Светлана АЛЕШИНА

СЛАДКИЕ РАЗБОРКИ

Глава 1

Подходя к телецентру, я глянула через решетчатые чугунные ворота на наш крохотный, но очень ухоженный дворик, вздохнула устало и покорно: он стоял.

Он — это мой новый поклонник, огромного роста детина, неуклюжий, грузный, сутулый, по-настоящему медвежья фигура; пятнистая, военного образца куртка сидит на нем складками, точно не по росту. Под стать фигуре лицо: пухлое, с широкими складками на щеках, маленьким курносым носом и огромным, лягушачьим ртом. На левой щеке огромная бородавка багрово-красного цвета, из которой, точно иглы у дикобраза, торчат в разные стороны короткие белесые волоски. Когда он говорит или улыбается, шевеля при этом своими огромными, точно у орангутанга, челюстями, бородавка эта движется и кажется, будто ползет у него по щеке огромное и мерзкое насекомое. Прибавьте к этому низкий, покатый лоб, кожа на котором собрана гармошкой, и вам станет понятно, почему при взгляде на моего нового поклонника вспоминаются мне иллюстрации из школьного учебника биологии, изображающие реконструированные по черепу лица неандертальцев.

Нет, я не против поклонников, когда отношения с ними остаются платоническими, как, скажем, с Костей Шиловым, нашим водителем. И тем более не против высоких мужчин — мой Володька тоже под два метра. Но когда у человека лицо неандертальца, а фигура белого медведя — нет, увольте!

Я так и не знаю, как его зовут и сколько ему лет, по виду это никак не определишь. Знаю только, что работает он то ли в котельной, то ли в охране — мелкий обслуживающий персонал, одним словом, на который мы, творческие работники телевидения, обычно внимания не обращаем.

Вся история началась неделю назад, когда этот парень вдруг обнаружил, что влюблен в меня. И с тех пор изо дня в день, каждое утро повторяется одна и та же сцена. В девять часов он встречает меня у проходной, широкое мясистое лицо его расплывается в приторной улыбке, огромная бородавка, шевеля волосиками, ползет по щеке — меня мутит от одного ее вида, но я сдерживаюсь, делаю вид, что все нормально. Каждое утро, завидев меня, он произносит одни и те же фразы, слово в слово, своим сиплым, низким, но каким-то совершенно дебильным голосом:

— Здравствуйте, Ирина Анатольевна! Как ваше самочувствие? Как вам спалось? Как добрались? Все благополучно?

«Господи, какая пошлятина!» — не могу не подумать я.

А в это время Костя Шилов, наш водитель, мой давний и безнадежный поклонник, обязательно возится возле стоящей во дворе серой начальственной «Волги» и бросает в нашу сторону хмурые, недовольные взгляды. Однако я вынуждена с улыбкой кивать своему бородавчатому поклоннику, любезно благодарить за заботу, внимание и терпеть, пока он проводит меня через крохотный дворик к входу в здание телецентра. А зачем, собственно, обижать человека? Быть может, он искренне, от души все это делает. Быть может, он как в песне у Андрея Миронова — «На лицо ужасные, добрые внутри». И, только закрыв за собой входную дверь старинного, в помпезном сталинском стиле здания телецентра, я вздыхаю облегченно: уф! На сегодня общение с поклонниками закончено.

В то утро я немного удивилась, обнаружив в нашем рабочем кабинете одну только Леру Казаринову, мою помощницу по подготовке программы «Женское счастье», старшим редактором которой сама являюсь. Леpa сидела за столом, невозмутимо пережевывая урюк и запивая его теплой минеральной водой без газа.

— Ух, Ирина! — сказала Лера с набитым ртом, едва завидев меня на пороге кабинета. И тут же вскочила, сунула куда-то урюк и бутылку с минеральной водой. — Ирина, пошли к шефу! — сказала она, прожевывая остатки ягод. — Наши все уже там, ждут только тебя.

Я грустно вздохнула: день начинается явно не с самого приятного. От этого незапланированного совещания с раннего утра едва ли стоит ждать чего-то хорошего. Наверняка какая-нибудь срочная работа или срочное начальственное поручение — в девяти из десяти случаев это поручение оказывается крайне неприятным. И приветливый вид Евгения Васильевича, когда он поднялся мне навстречу, здороваясь, из-за своего рабочего стола, меня в моем предчувствии неприятностей не разубедил, а скорее наоборот. Если шеф с тобой приветлив, значит, ему что-то от тебя нужно, и, чем больше приветливы и вежливы с тобой, тем больше гадостей для тебя придумано. Так оно, собственно, и оказалось.

Едва мы с Лерой уселись за длинный стол заседаний в кабинете Евгения Васильевича Кошелева, зама главного редактора нашего областного ГТРК, нашего непосредственного начальника, — за этим столом уже сидели Галина Сергеевна, наш режиссер, и Павлик, наш оператор, — шеф принял серьезный, деловой вид.

— Значит, так! — сказал он. — Если не ошибаюсь, господа хорошие, сегодня вечером у нас прямой эфир. Верно?

— Верно, — подтвердила я за всех.

— И кто на этот прямой эфир приглашен, уже хорошо известно и обговорено. Не так ли?

— Конечно, — подтвердила я. — По плану у нас стоит Наталья Кудряшова — молодая актриса ТЮЗа. А что?

— А то, наша дорогая Ирочка! — Шеф широко, от уха до уха улыбнулся. — Я с Натальей Леонидовной уже говорил по телефону. От имени телевидения извинился, сказал, что, к сожалению, ей придется участвовать в нашей следующей программе через неделю — в следующую пятницу.

У меня челюсть так и отвисла: вот это да! Шеф вообще охамел, за меня с предполагаемыми участницами моей программы разговаривает, нагло отказывает им, — словом, распоряжается как хочет, не спросив даже ради приличия моего согласия. Впрочем, вслух я этого говорить не стала, а Кошелев, словно не замечая моего разочарованного вида, бодро продолжал:

— А сегодня — имейте в виду, Ирина Анатольевна, это моя личная к, вам просьба! — в вашей программе будет совершенно другая героиня.

Я беспомощно огляделась, словно ища поддержки. Хотелось крикнуть: «Да что же это делается, господа, грабеж средь бела дня!» Я просматриваю подшивки газет, расспрашиваю моих знакомых, бегаю по городу, выискиваю людей, достойных участия в нашей программе, а этот, с позволения сказать, шеф одним махом всю мою работу перечеркивает, найденным мною людям отказывает, каких-то своих мне навязывает, ставя таким образом меня в идиотское положение перед теми, которым я уже твердо обещала участие в программе. Впрочем, всех трех моих помощников вид был устало-покорный: они явно были уже в курсе и смирились, потому что знали, как, впрочем, и я сама, что, если наш шеф вбил себе что-то в голову, возмущаться и спорить было совершенно бесполезно.

— Ирочка, вы только не смотрите на меня как на душителя свободы слова! продолжал Кошелев невозмутимо. — Вы же еще не знаете, какую героиню я нашел для вашей программы. Женщина-предприниматель, исключительно своим трудом, своей энергией пробившаяся в наше смутное время, создала свое дело, теперь, между прочим, процветающее, занимается благотворительностью, помогает бедным, обездоленным…

С каждым словом физиономия шефа все более расплывалась в бодро-оптимистической ухмылке, а у меня на душе мрачнело, становилось бесконечно тоскливо и безрадостно. Наконец ему, видимо, надоел тон победных реляций, и он вдруг резко сменил тон, заговорил сухо, по-начальнически:

— Значит, так, Ирина Анатольевна! Должна же существовать и дисциплина, в конце концов! Телевидение существует вовсе не для вашего удовольствия.

— Да, да, Евгений Васильевич! — согласилась я грустно. — Конечно, я все понимаю.

— Вот и отлично! — Шеф удовлетворенно кивнул. — Зовут героиню вашей сегодняшней программы, — тут он глянул в какие-то свои записи, — Наташа Горелова. Бизнес ее где-то в сфере производства продуктов питания, я точно не знаю, вы ее сами расспросите. Я ей уже звонил, договорился об участии в программе, предупредил о том, что вы к ней сейчас приедете…

— Я? Приеду? Сейчас?

— Приедете! — заявил шеф безапелляционно. — Прямо сейчас туда и направитесь. Вот ее адрес.

Шеф подал мне листочек бумаги, и я уныло уставилась на совершенно незнакомое мне название улицы.

— Улица Городская! — воскликнула я удрученно. — Ну и где это?

— Говорят, где-то на СХИ. — Шеф пожал плечами. — Точно не знаю…

Еще лучше! СХИ — собственно, сельскохозяйственный институт — это же почти окраина города.

— А Костя Шилов, по крайней мере, отвезет меня туда?

Мне показалось, я имела право на эту маленькую поблажку, но шеф думал иначе.

— У Шилова командировка в район, в совхоз «Маяк», — проговорил он строго. —Повезет группу снимать репортаж про наших доблестных полеводов.

— А как же я?

— А вы, Ирочка, — шеф снова широко улыбнулся, — сейчас пройдете двести метров до Ильинской площади, сядете там на маршрутку, шуструю такую, проворную «Газель» с очень счастливым номером тринадцать, — шеф самодовольно рассмеялся, и я вежливо скривила губы, — покажете шоферу вот эту карточку с адресом, и он доставит вас к самым воротам нужного дома. Мне сказали, он у самой дороги. — Шеф вдруг посмотрел на меня так серьезно, что по спине побежали мурашки. — И еще, у меня к вам огромная личная просьба. С Наташей быть вежливой, внимательной и, если она вдруг начнет отказываться от участия в вашей программе — и такое может случиться! — пожалуйста, не сочтите за труд, уговорите ее. Она должна быть в сегодняшнем эфире! — отчеканил Кошелев. — Это мое категорическое требование, как начальника к подчиненному. Вам все понятно?

Мне было понятно все. Не первый год на телевидении работаю, насмотрелась всякого. И не впервой какие-нибудь солидные люди города изъявляют желание устроить на телеэкране свою протеже… Хоть и мерзко это, а делать приходится — все же мы люди. И что эта протеже, похоже, с претензиями и участвовать в эфире ее, похоже, придется уламывать — что ж, тем неприятнее вся эта история для меня, только и всего…

* * *

Маршрутка остановилась у ворот солидного особняка, контрастно высившегося среди окружавших его крохотных, в три окошка, деревенских домиков. За высоким забором из серой гофрированной стали виднелись два строения: одно (с претензией на непонятную архитектуру — сплошная эклектика!) своими узорчатыми украшениями, стрельчатыми окнами, башенками и шпилями на крыше было похоже на дворец, являясь скорее всего жилым домом; второе — простой куб из белого кирпича без оконных проемов, наверное, производственный цех. У меня было достаточно времени рассмотреть все это, пока, позвонив в электрический звонок калитки, изготовленной из такой же серой гофрированной стали, я ждала, когда мне откроют.

Наконец за забором хлопнула дверь, по бетонной дорожке застучали каблуки, с грохотом отодвинулся стальной засов калитки, и вот уже хозяйка особняка приветливо улыбается мне, приглашая войти.

Говоря по правде, совсем не такой представляла я себе протеже неведомого солидного человека нашего города. По моим понятиям, это должна была быть перезрелая красавица, всем своим видом заявляющая об уходящей бурно проведенной молодости, непременно ярко накрашенная, непременно блондинка, волосы убраны в какую-нибудь фантастическую, но безвкусную прическу — что-то в этом роде. Что ж, Наташа Горелова и впрямь оказалась блондинкой. Нежно-золотистые, мягко вьющиеся волосы обрамляли правильный овал ее лица. Столь же правильные и гармоничные черты, добрая улыбка, спокойно, светло глядящие глаза. На вид ей можно было дать лет тридцать пять, но появившиеся раньше времени морщины возле глаз и на скулах свидетельствовали о перенесенных печалях и заботах. Однако от всего ее облика исходила такая удивительная мягкость и сердечность, что я не могла не почувствовать к ней сразу же, с первого взгляда, огромной симпатии.

— Здравствуйте! — сказала Наташа. Нежный, ласковый голос гармонировал со всем ее обликом. — Я столько раз видела вас по телевизору и, знаете, рада, что в жизни вы такая же красивая, как на телеэкране!

Хотя комплиментами меня удивить трудно, я вдруг почувствовала себя очень польщенной этой нехитрой искренностью.

Наташа Горелова повела меня в дом.

Во дворе поражали удивительные чистота и порядок. Бетонная дорожка вела от калитки к двери дома, по обеим сторонам ее уже зеленел в эту раннюю, холодную весеннюю пору — стоял конец марта — газон. На посыпанном щебнем накате у ворот замерла фарами к дому зеленая «Газель» — полуфургон. Честно говоря, за воротами такого особняка ожидалось увидеть совсем другую машину, покруче, минимум иномарку.

— Это наша кормилица, — сказала Наташа, кивая на автомобиль. — Нам приходится очень много по районам ездить, закупать продукты для производства. Самый лучший жирный творог, масло, сливки, кое-какие наполнители. Без этой машины нам как без рук!

— А что вы, собственно, производите? — поинтересовалась я.

— Сейчас мы это вам покажем! — улыбнулась Наташа. — Прошу в дом!

Пройдя через прихожую, где, как и во дворе, чистота и порядок были образцовые, я оказалась в большой, просторной комнате, наверное служившей в этом доме гостиной. Весь облик ее, мягкая удобная мебель, диваны у стен, стулья, большой обеденный стол посредине, накрытый явно к чаю, наверное к моему приходу, занавески на окнах, обои, линолеум — все свидетельствовало не только о достатке, но и об определенном художественном вкусе хозяев, и одновременно об их скромности, нежелании излишне кичиться своими деньгами.

Едва я вошла, из-за стола поднялся и шагнул мне навстречу молодой, лет тридцати пяти, мужчина, среднего роста, худощавый и стройный, с черными прямыми волосами, аккуратно зачесанными на сторону, с несколько резкими чертами лица, крупным прямым носом, острым выступающим вперед подбородком. Лицо озаряла добрая, чуть смущенная улыбка.

— Вот, знакомьтесь! — сказала Наташа. — Мой муж Игорь.

Муж? У протеже солидного человека нашего города есть муж? Я изумилась третий раз за какие-то считанные минуты. Или на своем двадцать восьмом году я перестала вообще смыслить в жизни, или вся эта история с протеже была чистым бредом моей буйной головушки. Бредом, однако, основанным на странном и теперь казавшемся мне совершенно непонятным поведении шефа Кошелева, непременно желавшего видеть Наташу Горелову в нашей сегодняшней программе. Ну что ж, пути начальства, как говорится, неисповедимы, и иногда лучше вовсе не думать о них, если не хочешь впасть в меланхолию.

— Присаживайтесь, — сказал Игорь, придвигая мне стул, — сейчас чай пить будем.

Мы сели за накрытый стол, где, кроме исходящего паром фарфорового чайника с заваркой и чашками, стояли блюда со всевозможными сладостями.

— Вы сколько сахара предпочитаете? спросила Наташа, наливая мне густой чай с каким-то необычным, приятным ароматом. — Я советую класть не очень много, потому что все это, — она кивнула на блюда, — тоже очень сладкое.

Вообще-то я не любительница конфет, да и форму держать нужно: полные люди на телевидении выглядят отвратительно. Но разложенное на столе и налитый в чашки чай выглядели так аппетитно, что я махнула — Чай настоян на смородиновом и мятном листе, — пояснила Наташа. — А вот это, — она пододвинула ко мне блюдо, то, что мы производим!

На блюде горкой высились — наконец-то я догадалась, что это такое, — творожные сырки в шоколадной глазури.

— Вы это производите? — Я снова удивилась. — Но ведь я это иногда покупаю, и там на этикетке, отлично помню, какой-то московский адрес…

— Точнее, Московской области, — пояснила Наташа. — Но это юридический адрес. Оттуда нам только этикетки присылают. А все ингредиенты — очень качественный жирный творог, масло, сливки, сахар, наполнители, кокосовую стружку, например, — мы сами здесь приобретаем. Здесь же у нас и цех, где стоит станок, здесь же и холодильные камеры. Это та пристройка, что без окон, — видели, наверное…

Разумеется, я видела.

— Понимаете, — сказал Игорь, усмехаясь, — эти сырки хранятся при двух-четырех градусах тепла, перевозить их можно только в рефрижераторах. Если их из Подмосковья сюда доставлять, они позолоченные окажутся.

— Да вы угощайтесь, не стесняйтесь, — сказала Наташа, пододвигая мне блюдо. —И чай пейте.

Я последовала ее совету.

Пока я, мысленно наплевав на фигуру, диету, телевидение, свой внешний вид и все такое прочее, уплетала сырок за сырком, запивая их травяным чаем, на вкус еще более приятным, чем на вид, Наташа рассказывала мне свою историю:

— Бизнесом мы занялись лет пять назад. Тогда наш механический завод, где мы работали, окончательно обанкротился, и нас уволили по сокращению штатов. Куда мы только не обращались, где только не искали способа себе на жизнь заработать!.. Игорь тогда по многим объявлениям ходил, многое пытался освоить, но без особого успеха. И на это объявление по производству сырков мы случайно наткнулись. Ни он, ни я особенно не верили, что из этого выйдет что-то путное. Тем не менее он поехал в Москву, нашел там представительство. Надо сказать, там к нам очень хорошо отнеслись, бесплатно дали рецепты, поручились за нас в банке, чтобы нам кредит выдали закупить оборудование, снять помещение…

Сначала мы устроились в старом овощном магазине, выскоблили его, вымыли, вычистили, все своими руками. Это потом уже на его месте вот этот особняк и цех выстроили. А тогда ничего своего у нас не было, даже квартиры: прямо там, в этом цеху, мы и жили… Чиновники трепали нам нервы страшно: каких только комиссий к нам не приходило. Налоговая инспекция, электросеть, водоканал, пожарная инспекция, санэпидстанция — и всех ублажай, и всем плати! Очень трудно поначалу пришлось. Спали по три-четыре часа, не больше. То Игорь, то я ездили по районам, искали самые лучшие продукты, чтобы сырок качественный был, а потом прямо из-за руля или в цех, или шли подрабатывать где-нибудь по мелочи, чтобы оборотных средств побольше было. И как потом ни с того ни с сего санэпидстанция решила нас закрыть, сказали: не соответствуем санитарным нормам… Мы даже судились с ней, с санэпидстанцией… И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы Сергей Маркович не помог.

— Это адвокат наш, Сергей Маркович Пацевич, — пояснил Игорь. — Он выиграл процесс и гонорар согласился ждать, пока мы ему сможем его выплатить. Если бы не он, мы прогорели бы.

— Да, — подтвердила Наташа, — весь этот дом, вся эта роскошь — это буквально за последние полтора года появилось. А до этого было очень тяжело.

Я с сожалением заглянула в опустевшее блюдо, где когда-то лежали сырки. Теперь они лежали внутри меня, и мне было от этого хорошо.

— Скажите, а вы только сырки делаете? — поинтересовалась я, внимательно оглядывая стол. — Какие-нибудь торты, пирожные, конфеты — нет?

— Для всего этого другое оборудование нужно, — ответила Наташа, — и другие ингредиенты — мука, например.

— Да и зачем нам другое, — заметил Игорь. — Производство сырков вполне обеспечивает наши потребности, даже с лихвой.

Я кивнула, оглядев их шикарную гостиную.

— Послушайте, — сказала я, — я сейчас вспомнила: ведь эти сырки чуть ли не на каждом углу продаются. Это что, все ваша продукция?

Игорь усмехнулся.

— Нет, не вся наша, — сказал он. —В нашем городе, кроме нас, производит сырки еще один…

— Конкурент? — спросила я.

— Ну, можно сказать и так. — Игорь вновь усмехнулся. — Не примите за бахвальство, пожалуйста, ей-богу: Диме Сучкову пришлось куда легче, чем нам в свое время…

— Дима Сучков? — переспросила я удивленно. — Вашего конкурента зовут Дима Сучков?

— Ну да. — Наташа посмотрела на меня удивленно. — А что?

Признаться, я и сама не знала, что. Просто это имя, сам звук его кольнул меня куда-то в самое сердце. Будто оно уже звучало когда-то в моей жизни, совсем недолго, будто бы вторглось оно туда внезапно, грубо, резко, оставив рану — нет, так, небольшую царапину, которая, как видно, успела уже зажить: теперь я уже решительно не помнила, кто такой Дима Сучков и что у меня с ним были за отношения. Впрочем, решила я, еще не факт, что это тот самый Сучков. Фамилия эта далеко не редкая, и возможно, что это просто совпадение.

— А почему это Сучков в более выгодном положении, чем вы? — поинтересовалась я.

— Понимаете, — сказала Наташа, — у него есть богатый родственник, готовый постоянно помогать Диме деньгами… Нам-то все самим пришлось добывать… А он цех взял в аренду на кондитерской фабрике, у него, кстати сказать, и станок мощнее нашего, и кое-какие наемные рабочие имеются. Продукции получается процентов на двадцать больше чем у нас с Игорем.

— Только Дима нашей скрупулезностью не отличается! — усмехнулся Игорь. — Творог он закупает оптом, в Крытом рынке. А он там сами знаете какой.

Я знала. Дня три тому назад я попробовала испечь из этого творога торт, и дрянь, что получилась, отказалась есть даже бродячая кошка.

— Як нему зашел недавно в цех, — продолжал Игорь, — смотрю: окно на улицу открыто, воздух оттуда в цех задувает, пыль, мелкий сор — все летит внутрь. А прямо под окном — чан с творогом. Ну, я не стал ему ничего говорить…

Пыль? Мелкий сор? К горлу у меня стала подступать тошнота, вспомнились вдруг омерзительные истории о крысах, бегающих по колбасным цехам, о тараканах в хлебопекарнях.

— Боже мой, Игорь! — воскликнула Наташа. — Нашел что человеку рассказывать. Смотри, Игорь, Ирина Анатольевна даже побледнела. Вы не беспокойтесь, — сказала она мне, — у нас ничего подобного не бывает. Пойдемте, кстати, посмотрим наш цех.

По стерильно чистому, точно в хорошей больнице, коридору мы прошли в то самое кубическое, без окон здание, пристроенное к жилому дому, которое я видела, рассматривая особняк снаружи. Мы все трое надели белые халаты, тапочки, а на голову колпаки и стали совсем похожи на персонал больницы. В цеху было холодно, и я непременно начала бы дрожать, если бы не только что выпитый горячий чай и съеденные сырки. Открыв тяжелую стальную дверь, меня пригласили войти в святая святых — в то место, где стоял станок, делались сырки.

Прежде я думала, что так могут сверкать только хирургические операционные. Стены были выложены белоснежным кафелем, потолок и пол выкрашены белой водонепроницаемой краской, посреди огромной комнаты блестел хромированными деталями станок. Ничего не понимая в технике, я различала их, лишь догадываясь об их назначении: круглую бочку смесителя, ленту транспортера, какие-то трубочки, воронки. Рядом со станком стояли во множестве тазы, ведра, чаны с ингредиентами. Все это сверкало чистотой и аккуратностью. В противоположном от входной двери углу находился стол готовой продукции, черно-коричневые, уже в шоколадной глазури, сырки стопками лежали там на блестящих эмалированных подносах. А рядом — другие сырки, уже запечатанные в пеструю блестящую обертку. Листы этой обертки хранились в картонной коробке рядом со столом, а в углу стоял упаковочный станок. Как видно, все процессы были механизированы.

— Вот это наш цех, — сказал Игорь с гордостью, казалось, довольный произведенным на меня впечатлением. — Как видите, у нас везде чистота и порядок, потому что, сами понимаете, они в деле производства продуктов питания — залог здоровья покупателя. Малейшая грязь в кондитерском цехе, малейшее нарекание со стороны клиентов, заболит живот у покупателя — и прощай репутация. Замучают комиссиями, проверками — и прогореть недолго.

— Они у них и так болят, животы-то, улыбнулась Наташа. — Люди то и дело ими объедаются, нашими сырками. И тогда в первую очередь на нас жалобы: некачественный продукт. Однако я без ложной скромности скажу: вид нашего цеха на любую комиссию производит впечатление. Сколько их к нам сюда ходило, ни одна замечаний не сделала, писали в заключении: производство соответствует санитарным нормам.

— Ну да! — согласилась я. — Есть надо меньше, и живот болеть не будет.

Я глянула на часы и ахнула: уже третий час. Как быстро летит время в гостях у хороших людей!

— Значит, так, Наташа, — сказала я, переходя на деловой тон, — слушайте меня внимательно! Относительно участия в нашей сегодняшней программе вы предупреждены, и, как я понимаю, возражений нет. Верно?

Наташа смущенно улыбнулась и кивнула в ответ.

— Тогда так, — продолжала я, — то, что вы рассказали мне сейчас, очень важно. Скорее всего вам придется все это повторить перед камерами. Так что будьте готовы. Далее: вот список вопросов. — Я вытащила его из своей сумочки и подала Наташе. —Не хочу никого обижать, но мышление наших телезрителей достаточно стереотипно, и вопросы они задают примерно одни и те же. Вот их список. Просмотрите их, продумайте ответы, даже постарайтесь проговорить их вслух — вообразите, что вы уже на передаче. Знаете, потом, перед камерой, от этого чувствуешь себя легче и уверенней. Не придется подыскивать нужные слова. Поверьте мне: это старое правило каждого телеведущего.

Наташа углубилась было в чтение вопросов, но я остановила ее, осторожно тронув за руку:

— Еще одну минуту внимания. Эфир у нас в половине седьмого, но я вас жду в телецентре ровно в пять часов. Это понятно? Пожалуйста, не перепутайте время. Мы в студии с вами еще немного побеседуем, обсудим эти вопросы. Платье наденьте самое яркое, какое лучше всего смотрится. А вот с лицом ничего не делайте — для телевидения нужен совсем особый макияж, самой вам такого не сделать. У нас великолепный визажист, Елена Викторовна, она вас сделает еще красивее. Все запомнили? Ну вот и отлично, а мне пора бежать. Встречаемся в пять на телецентре, не забудьте! И я поспешила к выходу.

* * *

Я выскочила на улицу, и калитка гостеприимного особняка с грохотом захлопнулась за моей спиной. В этот момент маршрутка со счастливым номером тринадцать как раз отъезжала от остановки, и мне ничего не оставалось, как помахать ей вслед. Я грустно вздохнула: вечно мне не везет с этим транспортом! Какая-то серебристо-серая «девятка», скрипя колесами об асфальт, сорвалась с места и промчалась куда-то у меня перед носом. Я пожала плечами, глядя ей вслед: вот делать людям нечего, гоняют как полоумные…

Я вздохнула: эти маршрутки ходят крайне редко, следующую надо ждать минут двадцать. А тут, я знала, недалеко ходит трамвай в центр города. Поэтому, посетовав на судьбу, я покорно потащилась пешком к трамвайной остановке по неширокой тихой улочке без тротуара, зажатой между крохотными деревянными домиками с такими же крохотными участками-садиками вокруг них.

«Ну что ж, прогуляемся!» — решила я. Надо же хотя бы изредка вспоминать, например, что теперь весна на дворе, холодный и ветреный март месяц подходит к концу. День сегодня хоть и солнечный, но холодный, ветер налетает порывами, пронизывая насквозь. Низко над головой висят белые, точно из снега, облака, солнце то и дело скрывается за них. Но когда ветер стихает и солнышко, выглянув из-за облака, пригревает, ощущение весны полное. Под влиянием света и тепла пробуждается природа, мой нечуткий нос городского жителя и тот ощущает своеобразный, терпкий запах — внутри могучих стволов деревьев началось сокодвижение. И это так блаженно приятно — среди забот и нерешенных проблем текущей жизни вдруг найти островок тихой солнечной природы и ощутить, что, несмотря ни на что, на дворе весна.

От моих лирических размышлений меня отвлек шум приближающейся сзади машины. Мне посигналили, и, обернувшись, я увидела зеленую «Газель» — полуфургон и Игоря Горелова за рулем. Я махнула ему рукой, увидела, как он улыбнулся мне в ответ, но «Газель» быстро, не останавливаясь, промчалась мимо меня, обдав холодным, вперемежку с пылью и выхлопными газами воздухом.

Вот, подумала я, уже помчался куда-то по своим делам. Мог бы, между прочим, и остановиться и подбросить меня до трамвая. А, ну да бог с ним! Дойду и сама пешком, тут недалеко. Лишние десять минут на свежем воздухе никому не навредят. Тем более что на дворе весна, а весной — неважно, сколько тебе лет, — подступает к груди странное, непонятное чувство, нападает необычное, одновременно радостное и тоскливо-печальное настроение. Хочется послать куда-нибудь подальше все свои дела, выкинуть из головы заботы, проблемы, бесцельно бродить по залитым солнечным светом улицам и прислушиваться к рождающимся, точно всплывающим из подсознания неясным мыслям и образам, желаниям и стремлениям, часто совершенно невероятным и фантастическим.

Весной вдруг начинает казаться, что все твои будничные дела — чепуха и бред, никому не нужное пустое времяпрепровождение. Возникает непонятная, неясная тоска по чему-то несбывающемуся, но необыкновенно прекрасному, чего никогда не случится в твоей серой, тусклой, обыденной жизни. Хочется вдруг великой, всепоглощающей страсти, и становится грустно оттого, что знаешь: ничего такого никогда с тобой не произойдет. Или какой-нибудь страшной и опасной, но невероятно прекрасной авантюры… И с тоской вздыхаешь, потому что знаешь, что приключения и авантюры перешли теперь в виртуальный мир фильмов и романов, создаются фантазией их авторов, а в реальной жизни ничего подобного не имеет места. Все это весна, конечно, я знаю. Весна на всех людей действует подобным образом. И странные мысли в голову лезут, и чудные желания возникают. Ну и что теперь делать, если это весна? Ехать срочно в Австралию, где сейчас как раз осень, и все подобные мысли забыть до сентября месяца?

О весне я думала и сев в полупустой трамвай, который не спеша, но с невероятным грохотом катился по пыльным городским улицам. Держась за поручень, я изредка осторожно косилась по сторонам, замечая устремленные на меня взгляды мужчин. Вот это тоже весна — когда вторая половина на тебя так заглядывается…

Из задумчивости меня вывел страшный рев моторов нескольких легковых автомашин, стремительно приближавшихся к нам.

Прежде чем я успела удивиться, кто это среди бела дня так по-сумасшедшему гоняет по улицам, оглушительно заскрипели колеса об асфальт, и послышался странный, резкий, трескучий звук, словно взорвалась целая пачка петард — удивительно, что я в первую очередь подумала тогда о петардах: ведь звуки выстрелов, пусть и одиночных, пистолетных, уже приходилось мне слышать в своей жизни.

И вдруг откуда-то сверху посыпались осколки стекла. И раздался страшный, душераздирающий вопль всеобщего ужаса. И где-то сзади меня завопил мужчина:

— Ложись! Все — ложись! На пол!

Трамвай рывком остановился, и мы все рухнули прямо на усыпанный битым стеклом пол. Как я не поранилась тогда, при падении, ума не приложу. Какой-то мужчина навалился на меня сверху. В ужасе я попыталась выбраться из-под него, но он отчаянно хрипел:

— Лежите! Не вставайте! Иначе убьют! Это разборка…

И, оглянувшись, я увидела бледное усатое лицо с широко открытыми от ужаса глазами. А треск автоматных очередей снаружи продолжался, и осколки стекла сыпались на пол. Потом раздался страшный, будто пушечный выстрел, удар прикладом в жестяной борт трамвая снаружи. И нечеловеческой силы голос потребовал:

— А ну, двери открывай!

Двери тут же поехали в стороны. Машинально подняв голову, я увидела кричавшего. Высокий, под два метра детина, в зеленой, пятнистой, военного образца куртке, на голове черный женский чулок с прорезями для глаз и рта. Он стоял с автоматом в руках и смотрел прямо на меня. А мимо него по серому, пыльному, усеянному битым стеклом и автоматными гильзами асфальту медленно, торжественно, как на параде, двигался огромный черный автомобиль. Это была явно какая-то иномарка из самых крутейших, на каких ездят самые солидные люди в нашем городе. Вот показался передний капот, вот место водителя. За рулем сидел детина с таким же, как у стоящего на дороге, чулком на голове. Вот показалось заднее сиденье, и сердце мое замерло, а потом застучало часто-часто, как у загнанного, пойманного в ловушку зверя. Потому что на заднем сиденье, крепко, аж ногти побелели, сжимая в руках автомат, сидел Игорь Горелов, тот самый, с кем каких-то полчаса назад мы пили чай и кто двадцать минут назад проехал мимо меня на своей зеленой «Газели». Так вот куда он так спешил!

Лицо Игоря было бледно, губы растянуты в странную, обнажающую зубы улыбку, более похожую на звериный оскал. Его довольно бессмысленный взгляд широко раскрытых глаз встретился с моим, и оскал стал еще шире. Мне казалось, мы бесконечно долго смотрели в глаза друг другу, пока шикарный черный лимузин медленно проезжал мимо открытых настежь дверей трамвая.

Но вот он скрылся из виду. Дикие, хриплые возгласы. Хлопнула дверь, взревели моторы, заскрипели шины об асфальт. И слышно было, как рев моторов удаляется, возникшая вдруг тишина показалась гробовой.

Лежащие на полу трамвая люди зашевелились, стали подниматься на ноги, осторожно стряхивать с одежды осколки стекла. Затем выбираться из неподвижно стоящего посреди улицы вагона — ни одного целого стекла не осталось в его окнах. Затем послышались возгласы и плач снаружи. И, выбравшись из трамвая, я тоже тихо ахнула: на пыльной, усыпанной битым стеклом дороге, скрючившись, лежало то, что только что было живым человеческим телом. Теперь же оно было больше похоже на бесформенную кучу тряпья. Я, глянув мельком, увидела изодранные и окровавленные серый пиджак с брюками, уткнувшееся в асфальт лицо, черноволосую голову, белую, как лист бумаги, шею, обращенную к небу. И посреди этой шеи чернела запекшейся кровью крохотная дырочка, а на спине, на серой ткани пиджака, — другая. Все это я успела разглядеть, пробираясь в толпе людей по битому стеклу и автоматным гильзам на тротуар. Я заспешила прочь от этого страшного места, стараясь не думать об остававшемся на дороге мертвом теле, одиноко лежащем и никому не нужном посреди моря человеческого равнодушия…

* * *

Вернувшись в телецентр, я не застала там никого из своих. Пустая комната, на подоконнике бутылки минеральной воды, рядом пакетик с урюком — хозяйство Леры Казариновой… Ну да, у них же у всех обеденный перерыв, отдыхают и готовятся к вечернему эфиру. А Костя Шилов вместе со съемочной группой в совхозе «Маяк» — помогает снимать репортаж о наших доблестных полеводах. Даже моего бородавчатого поклонника нигде не видно — впрочем, его-то мне меньше всего и хотелось бы сейчас лицезреть. Вот так всегда — в трудную минуту никого из друзей нет поблизости.

Я без сил плюхнулась в свое кресло за столом, выплеснула в кружку и залпом выпила остатки Лериной минералки — совершенно фантастическая дрянь, но у меня в горле пересохло. Потом стала машинально жевать урюк. Я знала, что Лера взъярится, но в тот момент мне было на все наплевать. Так я просидела до половины пятого, когда начали прибывать наши.

Прибежала, стуча каблучками по паркету, Галина Сергеевна, пропела: «Ну, как дела, Ирочка? Все в порядке?» — И тут же, не дожидаясь ответа, упорхнула, наверное, к шефу. Потом пришел Павлик, ухмыльнулся, увидев пустую бутылку и пакет из-под урюка, но ничего не сказал и отправился готовить студию к эфиру. Потом мне позвонили с проходной, сказали, что меня спрашивают. И, вздохнув, я поднялась с кресла и потащилась вниз встретить Наташу и провести ее в телецентр.

Наташа, едва увидев меня, приветливо улыбнулась, и я невольно пристально взглянула ей в глаза. Она выглядела озабоченной, чуть усталой, но спокойной. Да, не так представляла я себе жену мафиози! Или что, она о бандитской стороне деятельности своего мужа ничего не знает? Это было бы странно: у них такие доверительные отношения… Или она все знает и ничего не имеет против?

Я решила не ломать голову над вопросом, до которого лично мне не было никакого дела, и повела Наташу наверх, в кабинет визажиста. На ходу она стала проговаривать ответы на вопросы с моего листа. Я слушала рассеянно и отвечала односложно. То же продолжалось и в кресле визажиста. Так что Елена Викторовна, пожилая, но очень опрятная дама с мягкими, добрыми руками, заметила мне:

— Вы что-то сегодня молчаливы, Ирочка!

Я не стала с ней спорить.

Эфир прошел нормально, я бы даже сказала — хорошо. Наташа уверенно и спокойно держалась перед телекамерами, отвечала на сыпавшиеся со всех сторон вопросы, выглядела при этом чрезвычайно обаятельной, умной, интеллигентной. А у меня в это время стояла перед глазами точно сфотографированная картина: лежащее на пыльном асфальте мертвое тело с двумя сочащимися кровью дырочками на шее и на спине, — и меня мороз пробирал по коже. Но я человек опытный, не первый год на телевидении, давно уже научилась скрывать свое душевное состояние. Я тоже была на высоте в тот вечер — так мне, во всяком случае, показалось, — опытной уверенной рукой направляла беседу в нужное русло, акцентируя умные вопросы и пресекая глупые или совсем неуместные. Но зато потом, когда все было кончено, почувствовала себя совершенно без сил, как выжатый лимон.

Провожая Наташу в кабинет визажиста — смыть всю эту красоту, чтобы люди на улице нас за выходцев с того света не приняли, — столкнулась в коридоре с Валерием Гурьевым, нашим криминальным репортером. Он стремительно шел, почти бежал по коридору, за ним по пятам следовал какой-то милицейский чин.

— Привет, Иришка! — крикнул он мне уже издали радостно и весело. — Слышала? У завода «Корпус» бандитская разборка, один труп…

Нашел чему радоваться! Однако я не удержалась и глянула на Наташу: та реагировала спокойно, с холодным, не без примеси страха сожалением, именно так, как обычно реагируют на чужое несчастье.

Когда мы обе выходили от визажиста, милицейский чин был как раз в эфире, на множестве стеной установленных телеэкранов в нашей студии мы с Наташей смотрели на его говорящую там милицейскую физиономию…

«УВД области сообщает, — голос у него был глухой, невыразительный, бесстрастный, как почти у всех чиновников нашего города, — что сегодня в четырнадцать часов сорок минут недалеко от проходной завода „Корпус“ произошла бандитская разборка, в результате которой погиб один человек. Личность погибшего установлена: это Сучков Дмитрий Геннадьевич, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, предприниматель, занимавшийся производством продуктов питания».

Мы в один голос ахнули. Снова это имя, сам звук его кольнул меня в самое сердце. Я оглянулась на Наташу и увидела ее смертельно побледневшее от ужаса и скорби лицо — искренней скорби, я готова была поклясться. Широко открыв глаза, она смотрела на телеэкран, где теперь возникла фотография Сучкова, разумеется, еще живого, взятая, очевидно, откуда-то из его документов.

— Димку Сучкова убили, боже мой! прошептала Наташа в полном смятении.

Я тоже посмотрела на телеэкран, снова почувствовала: совершенно точно, этот Дмитрий Сучков однажды пересекся с моей личной жизнью. Очень ненадолго, но глубоко затронув мое существование. Но где, когда — я, как ни старалась, не могла вспомнить.

Милицейский чин на экране между тем продолжал:

«Руководство УВД области обращается ко всем свидетелям этой разборки с просьбой: прийти в органы внутренних дел и дать свои показания, рассказать все, что вы видели. Поверьте, ваши показания могут оказать неоценимую помощь при раскрытии этого преступления».

Сзади меня кашлянули:

— Ирина Анатольевна!

Вздрогнув, я оглянулась: это был мой бородавчатый поклонник.

— Видите, — сказал он, улыбаясь, и бородавка поползла по его щеке, — ищут свидетелей разборки.

— Ну и что? — не поняла я.

— Да вот, я подумал: зачем вам откладывать визит в милицию на завтра? Следователь, который ведет дело, вон он. — Бородавчатый кивнул в сторону экрана. — Расскажите ему все, что увидели, прямо здесь и прямо сейчас. Ведь вы же были там, в этом трамвае, правда?

Я нервно вздохнула: так, этот тип уже все знает… Впрочем, какое мне до этого дело?

— Да ну, — сказала я, пожимая плечами, — много я там видела! Я там на полу в трамвае лежала, голову боялась поднять…

И вдруг почувствовала, как усталость с невероятной силой навалилась на меня, еще чуть-чуть — и я рухну без сил на пол. Поэтому я повернулась и, не слушая, что там дальше говорил бородавчатый, пошла прочь, оставив его вместе с Наташей стоять посреди коридора. Побежала вниз по лестнице вон из студии, вон из телецентра. Все! На сегодня я была сыта по горло предпринимателями и их конкурентами, бандитскими разборками и милицейскими сообщениями, бородавчатыми поклонниками и замершими от страха и горя женщинами! Пусть катятся ко всем чертям все телепрограммы, телеведущие, все милицейские расследования и их участники! На сегодня я иду наконец домой — к мужу, которого, между прочим, я уже не видела двенадцать часов. Имею, наконец, я право на личную жизнь или нет?

* * *

Прибежав домой, я рухнула на диван. Тупо уставилась на занавешенное окно, ощутила наконец всем телом долгожданную тишину и покой. Так я пролежала некоторое время, пока Володька не подошел ко мне и не сел рядом на диван.

— Ириша, а ты что, есть не хочешь? — спросил он, озабоченно заглядывая мне в глаза. — Ты выглядишь усталой — что, был очень трудный день?

Я молча кивнула. Есть мне и вправду не хотелось: сырки в обед, Лерин урюк вечером… Дрянь еда, если честно, недостаточно, чтобы дать человеку сил, только аппетит перебить. И потом еще эта разборка… Но чтобы поесть, надо вставать с дивана, а мне так приятно было на нем лежать и ни о чем не думать… Поэтому я взяла мужа за руки, чувствуя, как от этого прикосновения уходит усталость, светлее становится на душе. И мы на некоторое время замерли в молчании, держа друг друга за руки и глядя в глаза один другому.

Из счастливого забытья нас вывел телефонный звонок. Я вздрогнула, приподнялась на диване. Володя, вздохнув, встал и пошел к нему. Я слышала, как он говорит «да», потом, через некоторое время, «хорошо», потом — громче, обращаясь ко мне:

— Это тебя — Валера Гурьев…

Вздохнув, я поднялась с дивана и потащилась к телефону.

Голос Гурьева, обычно веселый, живой, звучал теперь серьезно и даже мрачно:

— Ирина, нам необходимо встретиться…

— Я очень устала сегодня…

— Мы к тебе подъедем домой…

— Мы?

— С Наташей Гореловой…

Я удивилась? Ничуть. Напротив, я вдруг поняла, что с самого начала ждала этого звонка, правда, не так скоро — быть может, завтра с утра…

— Жду, — коротко сказала я и положила трубку. — Сейчас Валера Гурьев приедет вместе с одной женщиной, — сказала я Володьке, — будем беседовать… — После чего снова повалилась на диван, еще хоть пять минут полежать до их прихода.

Едва завидев меня, Наташа с рыданиями бросилась мне на шею. Но я застыла неподвижно, точно изваяние, — а как еще я должна была вести себя с женой бандита? Кажется, Наташа почувствовала мою отстраненность, отодвинулась от меня и посмотрела удивленно.

— Присаживайтесь, — сказала я довольно сухо, пригласив гостей все на тот же диван. И мы уселись на него все четверо, Володька с нами за компанию.

Обычно живой, веселый, даже чуточку ехидный, Валера Гурьев теперь смотрел на нас необычно внимательно и серьезно.

— Ее мужа, — сказал он наконец, кивнув на Наташу, — Игоря Горелова, сегодня вечером арестовала милиция по подозрению в убийстве Дмитрия Сучкова.

Я нервно вздохнула. Ничуть не удивилась. Если чему и стоило удивляться, так это неожиданной оперативности нашей милиции: днем — преступление, вечером — преступник уже за решеткой.

Наташа Горелова тихо плакала, то и дело вытирая платочком и без того уже красные, воспаленные от слез глаза. Валера Гурьев смотрел на меня с недоумением, разочарованно, видно, поразившись моему спокойному, равнодушному виду.

— А ты что, правда там была и все видела? — спросил он наконец.

— Да, видела…

Мы замолчали, Наташа продолжала плакать.

— Ну что именно ты видела, — снова заговорил Гурьев, — ты расскажешь завтра адвокату. Завтра в восемь утра ты вместе с Наташей едешь к нему в офис на Советскую…

Подумалось: а на хрена мне это надо? Но вместо этого я спросила:

— А что, он уже в курсе?

Наташа кивнула, сквозь слезы сказав:

— Сергей Маркович уже звонил мне, назначил встречу на завтра. Игорь, наверное, разговаривал с ним сразу после ареста…

После этого опять последовал взрыв отчаяния.

— Володя, — тихо сказала я, — там в шкафу у нас капли Зеленина есть.

Володя отправился за каплями, принес их Наташе, накапал в стакан, налил воды, и та послушно выпила.

— Понимаете, — заговорила Наташа, я вернулась с передачи, а Игоря дома нет. Я удивилась, куда это он мог уйти на ночь глядя. Потом смотрю, на столе вот эта записка.

Она подала мне смятый, сложенный вчетверо листок бумаги, развернув который я прочла: «Наташа, меня забрали в милицию, Пацевичу я уже звонил, он с тобой свяжется. Что бы про меня ни говорили, не верь; знай, меня подставили. Игорь».

— Это его почерк? — спросила я.

— Конечно. — Наташа удивленно посмотрела на меня. Мы опять замолчали. Потом Наташа заговорила робко и неуверенно:

— Я вас хочу попросить об одном.., одолжении… Ведь мы почти все утро сидели вместе, и эта разборка произошла: буквально через полчаса после вашего ухода. Так вот: не могли бы вы завтра адвокату, а потом милиции заявить, что во время разборки мы все втроем сидели у нас дома и пили чай?

Так, очень интересно! Если я правильно поняла, от меня просят ни много ни мало, а лжесвидетельствования. А так как обвинение против Игоря очень серьезно — убийство, — то за лжесвидетельство в его пользу можно очень здорово получить по шапке.

— Ничего не выйдет! — сказала я сухо. — Есть человек, который во время этой разборки видел меня в этом трамвае. И этот человек уже всем все разболтал.

— Ах да! — воскликнул Валера. — Твой бородавчатый ухажер! Он сегодня весь вечер, как ты ушла, по студии ходил и всем подряд рассказывал, какая ты мужественная: днем попала в разборку, а вечером ведешь как ни в чем не бывало эфир.

Я пожала плечами.

— Собственно говоря, понятно, почему милиция арестовала Игоря, — сказала я. —Ведь Сучков был его конкурентом. Удивительно другое: что они так быстро на него вышли.

Наташа посмотрела на меня глазами робкой лесной лани:

— Да неужели вы думаете, Игорь был способен на такое?!

— Ну а почему нет? — сказала я, в душе удивляясь собственной жестокости. — Ради денег люди готовы на что угодно. Куда он, собственно, поехал сразу, едва я ушла от вас? Он промчался мимо меня на своей «Газели» и чуть было не сшиб.

Наташа смотрела на меня растерянно, беспомощно. Валера, напротив, оживился.

— А он куда-то ездил? — спросил он Наташу. — Вы знаете, куда?

— Нет, не знаю, — прошептала та едва слышно, опуская глаза. — Он ничего не сказал мне. Кто-то позвонил ему, попросил срочно приехать, и он уехал. А вернулся как раз перед тем, как мне на передачу уходить. Бледный как смерть, лег на диван, лежит, ничего не говорит. Я сразу почувствовала недоброе, но расспрашивать времени не было. Я решила после передачи с ним поговорить. А после передачи вернулась — его нет. И вот эта записка…

У меня сжалось в груди от боли и сострадания, когда я дослушала до конца эту историю, но Валерий воспринял услышанное иначе.

— Но это еще не так плохо, — сказал он почти весело. — Там, куда Игорь поехал, он с кем-то встречался, верно? С кем, для чего — это все адвокат у него завтра спросит и найдет тех, с кем он встречался. И те подтвердят его алиби.

На лицах присутствующих затеплилась надежда, но в моей душе был мрак.

— А если они не подтвердят? — спросила я саркастически. — Или мы их не найдем? Или мы их найдем, а они заявят, что никакого Игоря Горелова не знают? Или Игорь сам откажется их нам назвать? Или те, кого он назовет, и окажутся теми самыми бандитами, которые убили Дмитрия Сучкова?

Все смотрели на меня удивленно, не понимая смысла сказанного мною.

— Подожди, Ирина! — сказал Володя, мой самый главный психолог, лучше всех понимавший меня. — Ты что-то знаешь? Ты что-то видела там во время разборки? Так говори! Говори, что ты видела!

Сегодня у меня был очень тяжелый день. Трагические впечатления, накладываясь одно на другое, тяжким бременем камнем навалились на душу. И только усилием воли — потому что надо — удерживала я себя от срыва. Вообще-то я не истеричка, но в тот момент меня словно прорвало, плечи мои затряслись, в груди что-то заклокотало, горло сдавило комом, а из глаз сами собой брызнули слезы. Я истерически разрыдалась и сквозь рыдания стала выкрикивать, словно выталкивать из сдавленного горла, слова:

— Все я видела!.. Все!.. И как стреляли!.. И как в трамвае стекла сыпались!.. И как люди на полу лежали и боялись подняться. И мертвого Сучкова видела, и вашего Игоря тоже видела, как он с автоматом в руках в машине сидел. А вокруг него эти ужасные бандиты в черных чулках на голове. Все я видела!..

Володя с Валерием засуетились вокруг меня, стали наливать все те же капли Зеленина, уговаривая меня выпить их. И я выпила — какой только дряни не пила я сегодня! — и зубы мои стучали о край стакана. Потом Володька сел рядом, обнял меня за плечи, взял за руки, и это подействовало удивительно: я почувствовала, что меня теперь трясет все меньше и меньше. И я даже слышала, как задумчиво, будто самому себе под нос, говорит Валера Гурьев:

— Да… Только этого еще не хватало… Придя в себя, я решилась взглянуть на Наташу, оставленную во время моей истерики без внимания. Она сидела неподвижно, точно оцепенев. Лицо ее было белым, словно бумага, а широко раскрытые глаза глядели в пустоту. Губы ее едва слышно что-то шептали, словно заклинание. Я не сразу поняла смысл:

— Он не мог сделать этого!.. Вы слышите?.. Он не мог…

И мы все трое, казалось, готовы были поверить ей. Я взяла ее за руки — они были холодны как лед — и говорила, что, конечно, не мог Игорь совершить всего этого. А что еще оставалось мне делать перед лицом такого человеческого горя? Потом мы долго молчали, беспомощно глядя друг на друга. И молчание это нарушил Валерий Гурьев, наверное, самый умный из нас.

— Ну что ж, — сказал он авторитетно, что ты видела там Игоря, еще не доказывает его участия в преступлении. Он мог быть простым свидетелем, как и ты, случайно оказавшимся на месте разборки. Заложником, наконец, в руках бандитов.

— А автомат в руках?

— Да автомат… — Валера потер лоб. — Ну автомат могли просто всунуть ему в руки, предварительно опустошив магазин, конечно.

— Ты думаешь, его все-таки подставили? Кстати, он же сам об этом пишет в своей записке, — заметил Валера. — И не верить ему.., знаешь, давай оставим милиции. Не беспокойся, версию о том, что он убил Сучкова, милиция раскрутит сама, без нашей помощи. Мы то должны попытаться вытащить его из тюрьмы, а для этого надо заняться расследованием дела.

— Расследованием? — возмутилась я. — Знаешь, последнее время я расследованиями сыта по горло. И от этого бы с радостью отказалась.

— Тем не менее нам придется им заняться, — сказал Валера спокойно. — Нельзя оставлять человека в беде.

— А если он виновен?

— Тише, Ирочка! — Это сказал уже Володя. — Валера прав: надо вытаскивать Игоря из тюрьмы.

— А кроме того, — продолжал Валера, ты не представляешь, какую тень бросает это происшествие на твою программу!

Нет, я не представляла! И с удивлением смотрела в лицо Валеры Гурьева. Неужели и впрямь бросает?

— Ты только представь, — продолжал он, — статью в какой-нибудь мелкой левой газетке, которых столько расплодилось в последнее время в городе. «В то время как предприниматель-мафиози в кровавых разборках устраняет своих конкурентов, его жена выступает в популярном ток-шоу Ирины Лебедевой». Ну, каково?

Да, сильно, ничего не скажешь. О таком повороте дела я, конечно, не подумала. И теперь у меня дух захватил от страха. Если такая статья и в самом деле появится, не то что мы новый проект — «Журналистские расследования Ирины Лебедевой», — прежнюю мою программу «Женское счастье» и ту закроют, а то и из телевидения вообще выгонят. Все начальство на меня взъярится: думать надо было, кого на передачу приглашать! А что оно само, это начальство в лице Кошелева Евгения Васильевича, Наташу Горелову мне навязало, про это все забудут.

И сам Кошелев в первую очередь. А я одна должна буду за всех отдуваться.

— Ты, Ирина, пока особенно не паникуй. — Валера словно прочитал мои мысли. — Пока что я держу ситуацию под контролем, и кто именно сидит в СИЗО как подозреваемый по делу об убийстве Сучкова — в прессу не просочится. Но это до поры до времени. Неделя, максимум две. За это время мы должны раскопать это дело, найти истинного убийцу. Тех, кто Игоря подставил, понимаешь?

Я кивнула. Да, Валера был, безусловно, прав.

— Самое скверное, — продолжал он, что ты его там действительно видела. И отрицать это не можешь. Понимаешь, как только в милиции про это узнают, можешь считать, что Игорь уже осужден пожизненно. Никакой адвокат его из-за решетки не вытащит.

— Ну а как же они об этом узнают, если я сама им об этом не скажу?

— Ты согласна врать?

— Ну почему врать? — Я пожала плечами. — Скажу — лежала на полу, ничего не видела.

Вот если Игоря кто-то еще там видел!.. Понимаешь, он там как на параде мимо этого трамвая на машине с автоматом в руках проехал.

— Да, это скверно, — согласился Валера, — Игоря мог видеть кто угодно. Твой бородавчатый, например.

— Да! Я пришла в ужас. Бородавчатый ведь там был и все видел. Он сам мне все это сказал.

— А разве бородавчатый знает Игоря? — Валера задумчиво потер лоб. — Ирина, вспомни, он тебе говорил что-нибудь об Игоре?

— Нет, — сказала я уверенно. — Он говорил только, что я должна пойти и все рассказать в милиции. Больше ничего.

— А он вообще Игоря знает? — спросил вдруг молчавший до сих пор Володя. —Может быть, он с Игорем незнаком. Тогда нам и бояться нечего.

Втроем мы уставились на Наташу Горелову, до сих пор совершенно безучастную, не вслушивающуюся в наш разговор.

— Наташа, — сказала я, ласково взяв ее за руки, — постарайтесь, пожалуйста, вспомнить, есть ли среди ваших знакомых такой человек.., с бородавкой на щеке, ростом под два метра. Неуклюжий, сутулый, как белый медведь.

— Или морж, — добавил Валера ехидно. — Только этот морж одет в пятнистую военную куртку, правда, слава богу, не имеет клыков.

Наташа с сомнением покачала головой.

— Едва ли, — сказала она, — у нас с Игорем знакомые все общие. У нас же один бизнес. Среди наших знакомых нет бородавчатых, в этом я уверена.

— Может быть, все-таки запамятовали? — предположил Володя. — Когда-то давно были знакомы, потом раззнакомились, забыли?

Подумав, Наташа опять покачала головой.

— Такую рожу разве забудешь, — сказал Валера. — Такую, раз увидев, до старости в кошмарах видеть будешь.

Слабая улыбка появилась на губах Наташи.

— Нет, — сказала она твердо, — нет у нас таких страшных знакомых, как вы говорите.

— Ну вот и отлично, — сказал Валера, — будем считать, что с этой стороны нам опасность не угрожает. Остается только одно чтобы наша Ира держала язык за зубами.

— А что, прежде я много болтала? сказала я, немного обидевшись.

— Нет, не много, — согласился Валера, — но ты уверена, что до сих пор не разболтала ничего ни Л ере, ни Галине Сергеевне, ни Павлику?

— Я с ними вообще после этого еще не разговаривала! — заявила я. — Была в шоке, а у них своих дел по горло, не до меня.

— Понятно! — Валера удовлетворенно кивнул. — Тогда на завтра план действий будет такой: вы вдвоем отправляетесь к адвокату и откровенно ему все рассказываете. Пусть он поговорит с Игорем. Пусть потом он вам все расскажет, поговорив с ним. Потребуйте с него это. И запомните: адвокат — это единственная наша связь с Игорем, возможность узнать, что там на самом деле произошло. Видите ли, — тут Валера смущенно улыбнулся, — когда речь идет о подследственном, тут даже я бессилен, ничего узнать нельзя. Менты сразу же запираются, едва начнешь их расспрашивать. Смотрят на тебя как египетские сфинксы и молчат. А адвокат по закону имеет право присутствовать на всех допросах, имеет доступ к материалам дела.

Я понимающе кивнула.

— А теперь, господа хорошие, давайте по домам! — С этими словами Валера поднялся с дивана. — Завтра вам с утра к адвокату, и до этого вам надо бы выспаться!

Я глянула на часы и ахнула: шел первый час ночи. Мы и не заметили, как стремительно пролетело время, пока мы все обсуждали.

Глава 2

— И вы на сто процентов уверены, что видели в том лимузине именно Игоря Горелова, а не кого-то похожего на него?

Спросивший это адвокат, член Тарасовской гильдии адвокатов Сергей Маркович Пацевич, пристально смотрел на меня, ожидая ответа.

— Насколько вообще можно быть уверенным в таких случаях. — Я пожала плечами. — Знаете, до сих пор у меня проблем с узнаванием людей не было. И память на лица у меня вполне приличная, и на зрение пока не жалуюсь.

Пацевич кивнул, задумчиво уставился в окно, а я в это время незаметно рассматривала его. Сергей Маркович был молодой еще человек, не старше тридцати пяти, но волосы на его голове уже заметно поредели, обнажив высокий крутой лоб; лицо было бледно, со складками возле носа и у глаз это изобличало сидячий образ жизни и нелюбовь к свежему воздуху.

Приемная и одновременно рабочий кабинет адвоката, где мы втроем вместе с Наталией Гореловой сейчас сидели, представлял собой казавшееся небольшим и очень тесным помещение, и ощущение этой тесноты увеличивали сплошные, во все стены, от пола до потолка, книжные полки, заставленные книгами — фолиантами с золотым тиснением на корешках, толстыми томами и простыми брошюрами. Я и прежде слышала, что литература по юриспруденции необъятна и вполне сравнима по количеству с художественной литературой, но, когда все это видишь своими глазами, собранным в одной не слишком просторной комнате, невольно становится не по себе: начинает ломить затылок, а в носу и горле появляется противное сипение и першение, будто ты вдохнул веками накопленную на этих фолиантах пыль прямо в легкие.

— Да, это очень важно, — сказал наконец Пацевич, отрывая взгляд от окна и переводя его на меня. — И совершенно меняет дело. И вас, Наталья Павловна, — он требовательно и пристально посмотрел на сидящую рядом со мной в напряженной позе Наташу, — я вынужден буду просить о полной и безоговорочной со мной откровенности. Понимаете? Полной! Мне нужно знать совершенно точно и определенно, участвовал ли Игорь в этой разборке или нет, является ли он организатором этого убийства, или это кто-то другой. Потому что если Игорь Горелов виновен и все это он сам затеял — это один способ защиты. Если же его, как вы утверждаете и как он сам написал в записке, подставили — совсем другой.

Возникла пауза, во время которой Пацевич, очевидно, ожидал ответа Наташи, но та, поникнув головой и молча глядя в пол, будто замерла. Признаться, мысленно ставя себя на ее место, я тоже чувствовала растерянность. Безумно трудно бесконечно утверждать, что муж твой невиновен, хотя все вокруг и, казалось бы, сами факты говорят об обратном. Поневоле начнешь сомневаться!

— Наталья Павловна! — вновь заговорил Пацевич торжественно, словно в зале суда. — Вам известно, куда ваш муж уезжал вчера, в начале третьего часа дня?

Наташа ответила наконец едва слышным, сдавленным голосом:

— Нет, он не сказал мне… — Тихий, нервный вздох.

— Но ведь он куда-то ездил, не так ли?

— Он не мог этого сделать! — заговорила она вдруг с жаром. — Он был слишком добр, понимаете? Он прикармливал всех окрестных бездомных кошек, они за ним бегали стаей… И когда мы дезинсекцию проводили, он всякий раз говорил мне: знаешь, так жалко насекомых губить, нельзя ли как-нибудь прогнать их, так чтобы без смертоубийства…

Адвокат одобрительно, но довольно бесстрастно кивнул.

— Да, да, — сказал он, — такие подробности важны, и на присяжных в суде они производят хорошее впечатление. Однако, как известно, жажда денег делает многих из нас безжалостными зверями. Вы же не станете отрицать, что Сучков был вашим конкурентом! Вы изготовляли один и тот же продукт, но покупатель едва ли различал, где ваши сырки, а где произведенные Сучковым. Отсюда налицо соперничество, борьба за покупателя, за рынки сбыта… Нет, как хотите, а это сильнейший мотив для убийства, от которого трудно откреститься!

— Но мы оба вполне уживались на рынке! — воскликнула Наташа с отчаянием. —Поймите, не было у нас никакой борьбы за покупателя! Наши сырки распродавались практически сразу, не залеживались в холодильниках. Мы даже хотели расширить производство, обсуждали это с Сучковым…

— Обсуждали с Сучковым? — удивленно воскликнул Пацевич, и для меня это тоже оказалось неожиданностью.

— Ну конечно! — робко улыбнулась Наташа. — А вы думали, мы с ним были на ножах?

— Я думал?.. — Адвокат смущенно потер виски. — Я ничего не думал. Пока что я только выясняю обстоятельства дела. Ну, если уж на то пошло, какие у вас были с Сучковым отношения?

— Дружеские. — Наташа снова робко улыбнулась. — Мы постоянно друг друга с праздниками поздравляли и домой друг к другу в гости ходили. Последний раз даже Новый год вместе встречали: у нас в особняке просторно, можно хоть всю ночь сидеть, никому не помешаем. А у Сучковых за стеной соседи-пенсионеры живут, при малейшем шуме жаловаться начинают — вот они на новогоднюю ночь к нам…

— И тем не менее Горелова видели на разборке, во время которой Сучков был убит. — Пацевич задумчиво снова отвернулся к окну. — Очень интересно!

— Ну конечно! — заговорила я горячо. — Я же вам говорю, что Игоря подставили, — он и сам про это написал! Я лично не могу поверить, что Игорь — бандит. Не похож он на бандита…

— Вы подождите, — сказал Пацевич с досадой. — Эмоции и впечатления давайте оставим в стороне. Меня интересуют только факты. Попробуем-ка еще раз все и сначала. Итак, вы с абсолютной уверенностью утверждаете, что видели в лимузине именно Игоря Горелова, так?

— Да, утверждаю, — сказала я довольно уныло, это признание слишком уж противоречило пафосу моей только что произнесенной речи.

— Так, это понятно, — продолжал Пацевич. — И вы видели, что он стрелял из автомата. Так?

Я озадаченно посмотрела на него.

— Стрелял?.. — переспросила я. — Нет, как он стрелял, я не видела, но автомат он держал в руках, это совершенно точно.

— Так, хорошо, — кивнул Пацевич. — Теперь скажите, лица других участников разборки вы видели? Можете их описать? Может быть, какие-нибудь характерные приметы?

— Лица? — Я задумалась, потом решительно замотала головой. — Так у них на голове у каждого черный чулок был надет, с прорезями для глаз. Ну, вы представляете! Поэтому никаких лиц я не видела.

— Так! — воскликнул Пацевич. — И что же вы об этом молчали? — Потом задумчиво:

— Значит, у всех на головах чулки, только у нашего Игоря лицо без маски: смотри, кто хочет…

— Вот именно! — согласилась я. — А еще один из бандитов потребовал двери трамвая открыть, и лимузин проехал мимо нас медленно-медленно, как на параде, словно чтобы все могли как следует все рассмотреть.

— Будто бы его продемонстрировали вам, свидетелям разборки, — вторил мне Пацевич. — Нате, мол, смотрите, люди добрые, вот он, преступник! — Адвокат вздохнул. — Да, все это выглядит именно так, будто его нарочно подставили…

Снова возникла пауза, во время которой адвокат рассеянно смотрел в окно.

— Ну да ладно! — сказал он, поворачиваясь к нам. — Обо всем этом я еще буду говорить с самим Игорем. Беседа у меня с ним в девять часов, а в десять — допрос со следователем уголовного розыска. Надо будет успеть до допроса у следователя рассказать Игорю обо всем, что мы узнали, а заодно и его самого порасспросить и предупредить, чтобы не ляпнул следователю чего-нибудь лишнего, иначе ему крышка… А мы можем сколько угодно долго и жалостливо рассказывать, как он бездомных кошек подкармливал да какие с убитым отношения были дружеские… Но эти два факта: во-первых, что Игорь Горелов и Сучков были конкуренты, а во-вторых, что вы его там видели, — лишат смысла и доказательной силы все эти трогательные истории в два счета. Как только в милиции получат протокол ваших показаний, где все это будет прописано черным по белому, то они и копать больше не будут, и улики собирать бросят, просто передадут дело в суд — и кончено. Так что тут самое главное, чтобы ни вы, ни Игорь ничего лишнего не сболтнули. Ну, насчет вас я могу быть спокоен, верно?

Я кивнула с не совсем чистой совестью. Ну да ладно, мой муж и Валера Гурьев вполне надежные люди, ни с милицией, ни с, бандитами никак не связанные, они его не выдадут.

— А Игорю я все объясню, — сказал адвокат.

Следователь уверял меня, что сразу после ареста никаких допросов не было.

— Игоря могли видеть другие пассажиры трамвая, — забеспокоилась я. — И они могут опознать его.

Но адвокат авторитетно возразил:

— Здесь опасность не столь велика. Практика показывает, что свидетели разборок очень редко опознают лица ее участников, детали помнят плохо, путаются в них. И не только потому, что боятся мести бандитов. Знаете, когда вокруг тебя стреляют, как-то не до точных наблюдений за происходящим. Больше думаешь, как бы в тебя не попали, как бы живым и невредимым выбраться.

— Не перестаю удивляться оперативности милиции, — сказала я. — Они так быстро арестовали Игоря, что невольно возникает мысль: может быть, им кто-то сообщил о нем?

— А вот это очень может быть. — Вид у Пацевича внезапно сделался озабоченным. — Но я все это выясню. По закону мне обязаны предоставлять такого рода информацию. — Пацевич нетерпеливо поглядел на часы. — На этом все? — спросил он, любезно улыбаясь. — Я боюсь опоздать на свидание с подследственным, с нашим Игорем…

— Нет, не все! — сказала я решительно. — Еще я вспомнила, откуда я знаю Сучкова!..

Это произошло сегодня утром. Проснувшись от звонка, а вернее сказать, писка электронного будильника, я, протянув руку, выключила его, но вставать после такого короткого сна — вчера ведь легла так поздно! — не хотелось до безумия. И я решила: полежу еще пяток минут просто с закрытыми глазами, ничего страшного не случится. Я закрыла глаза, мысли мои поплыли от предстоящего визита к адвокату — заснув, я рискую его пропустить — на предпринимателей, Наташу и Игоря Гореловых, а также их конкурента, убитого вчера Дмитрия Сучкова. И вдруг при этом имени меня словно пронзил электрический ток, и то, что вчера я тщетно пыталась вспомнить весь день, сегодня возникло в моем сознании мгновенно целиком и полностью, будто всегда было там и никуда оттуда не исчезало.

В студенческие мои годы была у меня подруга по имени Анжелка Юрченко. Дружили мы практически с первого курса, на лекциях сидели вместе, и, когда одной из нас надо было прогулять лекцию, так чтобы преподаватель ничего не узнал, другая на перекличке отвечала не только за себя, но и за подругу — старый этот студенческий трюк работал великолепно. Пока мы ходили в девушках, часто бывали вместе в кино, бегали друг к другу в гости… Я первая познакомилась со своим Володькой и отлично видела, что, узнав про это, Анжелка завидовала, злилась. И нашла себе парня где-то на дискотеке, долго не хотела меня с ним знакомить, однако приняла приглашение на нашу с Володькой свадьбу. Тогда-то я впервые и увидела Дмитрия Сучкова. Он оказался среднего роста, с лицом довольно полным и круглым, пухлыми щеками, с возрастом грозившими обрюзгнуть, на макушке его довольно крупной головы, несмотря на молодость, отчетливо проступали залысины. Словом, полная противоположность моему Володьке. Так что, если Анжелка боялась, что я вознамерюсь отбить у нее мужика, это было очень наивно с ее стороны.

Их свадьба последовала вскоре за нашей, и мы, разумеется, тоже были приглашены. Потом пробовали общаться семьями, но из этого ничего не вышло: мой Володька и ее Димка чувствовали друг к другу антипатию и дружить не захотели. Собственно, понятно, почему так получилось: Володька и Димка были не только внешне, но и по характеру, и по положению и воспитанию полнейшей противоположностью. Сучков был бизнесмен и мог, когда хотел, по-настоящему сорить деньгами — так, во всяком случае, Анжелка нас с Володькой уверяла. Володька преподавал в университете, совершенно не представляя, как можно заработать лишнюю копейку сверх положенного преподавательского оклада. Зато мой муж мог говорить о чем угодно так интересно, что слушателям оставалось только сидеть с открытыми ртами, глядя на Володьку во все глаза и позабыв обо всем на свете. Сучков же был весьма косноязычен, говорил, то и дело останавливаясь, мучительно подыскивая простейшие слова под откровенно ироническими взглядами моего языкастого супруга. Разумеется, они презирали друг друга. И после свадьбы наши встречи с Анжелкой становились все реже, а потом мы и вовсе позабыли друг про друга, захваченные водоворотом дел и новых знакомых…

И вот теперь я узнаю, что Дмитрий Сучков убит. Воображаю, каково теперь Анжелке!

Пацевич вежливо, но безразлично слушал мой рассказ, нервно барабаня пальцами по столу, а когда я закончила, сказал:

— Я полагаю, к делу это отношения не имеет…

— Не имеет? — Признаться, я немного растерялась. — Но это же такой повод пойти к жене Сучкова и расспросить ее о муже!

— А зачем вам это нужно — кого-то расспрашивать о Сучкове? — Голос его звучал иронически и раздраженно одновременно. Адвокат снова взглянул на часы.

— То есть как это зачем? — Я еще больше растерялась. — Если не ошибаюсь, всякое расследование убийства начинается с того, что выясняется, кому это убийство могло быть выгодно и были ли у убитого враги. А кто лучше собственной жены может знать о врагах и вообще о его взаимоотношениях с людьми? Если уж начинать расследование этого убийства, то, разумеется, с беседы с Анжеликой Сучковой.

— Послушайте! — Адвокат устало вздохнул. — Вы бы лучше не лезли в это дело. Расследование! — Он иронически скривил губы. — Да в своем ли вы уме?.. Единственное, что мы достоверно знаем о людях, все это совершивших, — это то, что они — бандиты. Понимаете ли вы это? Они уже убили Дмитрия Сучкова и очень ловко подстроили все так, чтобы за все это ответил Игорь Горелов. Неужели вы думаете, что они побоятся убить вас, едва вы окажетесь у них на пути? Поверьте мне, не побоятся! И никакая популярность вас не спасет!

— И что же теперь — сидеть сложа руки и глядеть, как гибнут люди и попадают в тюрьму невиновные?

— Заниматься расследованиями — дело милиции и отчасти мое, как адвоката. Но не ваше! Вам-то какое конкретно до всего этого дело? Или Игорь вам родственник? Или друг?

— Не родственник и не друг, — сказала я хладнокровно, — но это преступление затрагивает меня очень даже конкретно. Наташа Горелова принимала участие в нашей программе. Предполагается, что в программе принимают участие лучшие и достойнейшие люди города. И если выяснится, что муж Наташи связан с криминальным миром и обвинен в убийстве конкурента, позор для всего телевидения будет немалый! А меня, между прочим, могут совершенно конкретно с телевидения уволить. Так что резон копаться в этом деле у меня самый прямой. И я буду в нем копаться, что бы мне ни говорили! Вас же, Сергей Маркович, я очень прошу о содействии. Мне нужно совершенно точно знать все по этому делу, результаты следственных действий, экспертиз, то, что вам расскажет Игорь…

— Ну хорошо, хорошо! — Пацевич снова глянул на часы. — Оставьте мне ваш номер телефона, я позвоню вам сразу же, как вернусь из СИЗО. Только поймите — я опаздываю на встречу с ним, с Игорем Гореловым! Мне же отсюда ехать на улицу Кутякова, а там на Чапаева то и дело заторы…

Но я решила не уступать. Позвонит? Знаю я, чего стоит это обещание позвонить.

— Нет, Сергей Маркович, — сказала я твердо, — о таких вещах по телефону не разговаривают. Назначьте мне встречу сразу после возвращения из СИЗО.

— Ну хорошо, хорошо! — Пацевич окончательно сдался. — Приходите ко мне в два часа, в этот кабинет, думаю, к этому времени я вернусь. Расскажете мне, что узнали от Сучковой, а я вам — что узнал от Игоря. А сейчас, ей-богу, некогда! — Он уже надевал свое длиннополое черное пальто, одновременно собирая со стола бумаги в кожаную папку.

Я поняла, что пора уходить. И, бережно взяв за плечи Наташу, во время нашего разговора сидевшую неподвижно и безучастно, повлекла ее за собой, прочь из адвокатской конторы.

* * *

Оказавшись на улице, я с завистью посмотрела вслед Наташе, усаживающейся за руль своей зеленой «Газели» — полуфургона, чтобы ехать домой. Хрупкая женщина, усевшаяся за руль немаленькой машины! Впрочем, все это вздор: чтобы управлять «Газелью», физических сил нужно не больше, чем управлять «Окой», и у обоих Гореловых наверняка равные права пользоваться своей «кормилицей». И за продуктами для своих сырков приходится, наверное, ездить то ему, то ей самой. Так что нечего мне удивляться, глядя, как разъезжает Наташа на своей зеленой «Газели».

А мне, похоже, на роду написан общественный транспорт. Ездить на нем, одновременно узнавая, сколь велика моя популярность и сильна народная любовь. Если честно, не слишком велика и сильна. Мужчины на меня таращат глаза — ну так они всегда на красивую женщину глаза таращат. Изредка доводится слышать за спиной диалоги: «Она!» — «Да нет, вряд ли…» — «А я тебе говорю, она!» — «Нет, похожа просто. Ты что думаешь, та в автобусе ездит? У нее, наверное, „Мерседес“, и не один, не как у нас с тобой!» Слышишь такое и не знаешь, плакать или смеяться.

Сучковы, когда я с ними еще была знакома, жили на Второй Дачной. Есть в нашем городе такой район, где когда-то, до революции, и впрямь располагались дачи. И мимо них проложена была узкоколейка, и по ней ходил паровичок, остановки которого так и назывались: Первая Дачная, Вторая и так далее. Я слышала, называли и Десятую и Одиннадцатую Дачную.

Ну, на а Одиннадцатой и впрямь оставались дачи, а вот с Первой по Шестую места эти застроены многоэтажными домами, вместо паровичка ходит трамвай и проложен широкий проспект, мчатся по нему среди машин троллейбусы и автобусы, один из которых вез теперь меня.

Мне вдруг подумалось, что за столько прошедших лет Сучковы могли и переехать, сменить место жительства, и на самом-то деле надо бы было Анжелке позвонить перед тем, как ошарашить ее своим визитом. Но номера ее телефона у меня не было, выкинула вместе со старой, исписанной до дыр записной книжкой, в новую переписать не потрудилась. И он мог смениться, этот номер, — за последнее время столько новых АТС введено. Я грустно вздохнула: возможно, я напрасно еду на Вторую Дачную и там никого нет. Боже мой, какая же я дура: не спросила, где живут Сучковы, у Наташи Гореловой! Теперь, если по старому адресу их нет, придется узнавать новый у Наташи, может быть, снова ехать к ней домой на маршрутке с очень счастливым номером тринадцать.

Я решила не думать об этом и смотреть в окно автобуса на проплывавшие мимо дома. Была не была — может, она все еще живет там.

Анжелка, помнится, была довольно симпатичной девчонкой, с круглым, характерно русским лицом, постоянно улыбающаяся, веселая. Волосы всегда собирала в узел на затылке, оставляя, однако, челку, ниспадавшую на лоб, которая весьма романтично прикрывала ее глаза. Я лично терпеть не могу, когда перед глазами что-нибудь этакое болтается, но у Анжелки были иные понятия.

Она была из довольно обеспеченной семьи, родители работали в каком-то НИИ, сейчас я уже не могла вспомнить, в каком. НИИ разные бывают, не везде наши ученые, как говаривала моя деревенская прабабушка, «лапу сосут» — живут на ничтожную зарплату, едва сводя концы с концами. Есть НИИ, сотрудники которых имеют возможность заниматься бизнесом., живут вполне прилично, и Анжелины родители работали как раз в таком. Однажды они вдвоем куда-то уехали на две недели, оставив своей единственной дочери на пропитание десять тысяч рублей. Была инфляция в самом разгаре, стипендия в нашем университете исчислялась в пару сотен рублей, и десять тысяч в моем представлении были фантастической суммой.

В течение этих двух недель на перекличках перед лекциями мне большей частью приходилось отвечать за двоих — за себя и Анжелку. Нет, иногда она в учебном корпусе появлялась, рассказывала о своих похождениях, с кем гуляла и как долго, приносила свое очередное приобретение — какую-нибудь сумочку из псевдокрокодиловой кожи, новый купальник, колготки, юбки — после лекций мы отправлялись к ней домой все это дело подробно рассматривать и примерять. В конце этих двух недель Анжелочка заняла у меня сотню, объяснив, что хлеба не на что купить. А возвращая долг через пару дней после приезда родителей, сказала, что эти две недели, пока предков не было, только и пожила нормально, как ей хотелось. Да, деньгами сорить Анжелка невероятно любила, в этом я не раз убеждалась. И Димка Сучков, тоже сорить деньгами способный, был, пожалуй, самым подходящим мужем для нее.

К дому, где жили Сучковы, стандартной, в восьмидесятые годы построенной девятиэтажке, нужно было подниматься круто в гору. На этих Дачных улицах город упорно и нагло лез на окружающие его высокие и крутые холмы, поросшие лесом, и застройка здесь идет уступами, террасами, на каждой из них по стандартной пяти— или девятиэтажке. В гололед спуск с этих террас становится увлекательным приключением.

Мне вдруг вспомнилось, как один-единственный новогодний праздник, отмечаемый нами вместе, вчетвером, пришелся как раз на очень мягкую зиму: в новогоднюю ночь было два градуса тепла, обледенелые тротуары залиты водой и похожи на сплошной каток. После полуночи, еще раз выпив и поев, отправились мы прогуляться, и нам пришлось спускаться с террас по этой до безумия скользкой дороге. Сколько раз мы падали, то один, то другой, то Володька, то я, то кто-нибудь из Сучковых, то оба сразу, сцепившись для уверенности, скользили все и опрокидывались на мокрый, блестящий в свете новогодней иллюминации лед. И мы смеялись как полоумные, и были безумно счастливы, потому что были молоды и думали, что самое прекрасное в жизни еще впереди, еще только ждет нас. На деле же вышло, что та новогодняя ночь и оказалась пиком нашей с Сучковыми дружбы, после чего отношения наши стали стремительно охладевать, и, заходя иногда к Анжелке, одна, без Володьки, я замечала высокомерно-холодное отношение с ее стороны ко мне.

Но теперь-то этого не должно быть, раз нет больше Сучкова, ставшего когда-то нашим яблоком раздора! Сейчас Анжелка, как никогда, нуждается в дружеской помощи и поддержке. Я представила, как она сидит одна в пустой квартире рядом с фотографией убитого мужа, и у меня сердце сжалось от тоски и сострадания, так что я невольно прибавила шаг, взбираясь по узкой ржавой стальной лестнице, покрывающей часть подъема на террасу, где был расположен дом Сучковых.

И дом, и подъезд я нашла очень похожими на то, что сохранилось в моей памяти. На табличке у двери подъезда в списке жильцов фамилия Сучковых значилась против номера его квартиры, не была ни вычеркнутой, ни закрашенной, вместо нее не написано было другой. Что ж, значит, они так и жили там, думала я, поднимаясь на третий этаж по голой, обшарпанной бетонной лестнице, мимо безобразно исцарапанных приличными и не совсем надписями на стенах. Глянула направо, на обшарпанную, деревянную дверь, ведущую на общий для всего этажа балкон — когда-то эта дверь была крашеной и застекленной. Аккуратно выглядели только двери квартир, стальные, пуленепробиваемые, украшенные деревянной резьбой и ручкой, сделанной под бронзу. Такой была дверь и Сучковых, которая могла служить неплохой иллюстрацией повышения благосостояния семьи Сучковых.

Я позвонила в нее и очень удивилась тому, что мне открыли сразу же, будто ждали. В возникшей на пороге женщине я с трудом узнала Анжелу. Нет, она не постарела, уж во всяком случае не подурнела, прошедшие годы не сделали ее безобразной, не наложили отпечатка на лицо. Скорее напротив, прежде просто симпатичная девичья мордашка приобрела зрелость, расцвела, стала по-настоящему красивой, как отличаются первые теплые, вот-вот вновь готовые сорваться в непогоду весенние деньки от солнечных и знойных дней середины лета. Вместо прежней челки — новая, фантастическая прическа: всклокоченные, вздыбленные золотистые волосы — помнится, прежде они были русыми. А накрашена-то, господи! Я думала, что только на телевидении перед эфиром мы так ярко малюем щеки румянами, губы — фиолетовой с блеском помадой, глаза красим сине-зеленого, трупного цвета тушью… Оказалось, в реальной жизни так тоже красятся, это, конечно, дело вкуса…

— Ирина? — Анжелка посмотрела на меня очень удивленно и несколько разочарованно, будто, открывая дверь, ожидала увидеть кого-то другого. Вместе с тем чувствовалось, что мое лицо, мой вид не был для нее сюрпризом, не возникло проблемы гадать, кто же я такая. «Ах, ну да! — вдруг сообразила я. — Она же смотрит мою программу, и мое лицо ей хорошо знакомо по телеэкрану. Что ж, это еще одно, косвенное свидетельство моей популярности».

— Ну, проходи. — И Анжелка посторонилась, пропуская меня в квартиру.

Мы остановились в прихожей, Анжела закрыла входную дверь и посмотрела мне в глаза пристально и враждебно, будто спрашивая взглядом: «Ну и что тебе здесь надо?» Тут только я заметила, что Анжелка одета не по-домашнему, а как перед выходом на улицу, в шикарную — мне бы такую! куртку с десятком поблескивающих пуговиц, кнопок, застежек-"молний" на карманах и в полосатые, черно-белые — остро, обрезаться можно, — отутюженные брючки.

— Ты куда-то уходишь, да? — спросила я смущенно, чувствуя, что мой визит пришелся явно некстати.

— А-а, нет! — Анжелка небрежно пожала плечами. — Это я так, примеряла. Проходи, поболтаем. Спасибо, что зашла.

Я быстро сбросила туфли, сунула ноги в домашние тапочки, предложенные Анжел кой. Квартира была, несомненно, просторной, и площадь ее, выраженная в квадратных метрах, немалой. Но догадаться об этом можно было лишь с трудом: теснота вокруг была ужасающей. Вся квартира заставлена какими-то шкафами, этажерками, полочками, тумбочками, какими-то идиотскими журнальными столиками, не годными абсолютно ни для чего, кроме как для красоты. На этих полочках, тумбочках, этажерках располагались во множестве какие-то безделушки, статуэтки, сувениры и всякий такой, никому не нужный хлам, один вид которого в магазине вызывал у меня приступ тоски: ну зачем это все нужно! Однако Анжелка была явно из тех, кому этот хлам был нужен, кто его усиленно покупает, затрачивая при этом немалые деньги. Да, я видела, что моя подруга юности ничуть не изменилась за прошедшие годы, швыряя и соря деньгами точно так же, как и прежде.

Мы уселись на диван в большой комнате, той самой, где когда-то устроили новогоднее застолье. И стол был тот же самый, сложенный, он теперь стоял у стены, а на нем, в черной рамке, знакомая мне большая фотография Сучкова.

— Ты пришла по поводу его гибели? спросила Анжела, проследив мой взгляд.

Я молча кивнула.

— Ну что ж — очень мило с твоей стороны!

Возникла неловкая пауза, и я не могла отделаться от ощущения, что вся эта сцена фальшива от начала до конца. Глядя на Анжелку, я готова была поклясться, что она собирается куда-то уходить, но не одна, кого-то ждет. Этот костюмчик надела уж точно не для примерки: в нем явно уже не раз выходила на улицу — я отчетливо различила следы уличной пыли и на складках кожи куртки, и на брюках.

— И как ты теперь жить собираешься без него? — спросила я просто так, лишь бы только что-нибудь спросить.

В ответ Анжела беспечно пожала плечами:

— Да все так же — как и раньше жила. Мир не без добрых людей!

Хм.., довольно странная фраза из уст молодой вдовы. Что бы она могла означать?

— Однако ты не выглядишь убитой горем! — заметила я иронически.

— А что мне убиваться? — Анжела усмехнулась краешком губ. — Любить-то его я никогда не любила.

И замуж-то вышла главным образом из-за твоего Володьки, из зависти к тебе. Ну, мне сказали — предприниматель. Я думала, кучу денег будет зарабатывать, а он… — Анжелка скривила губы с досадой, посмотрела в сторону. — Ты глянь! — Она обвела комнату взглядом. —Разве так предприниматели живут?

Я подумала, что есть предприниматели, живущие и похуже, но из вежливости не стала возражать Анжелке.

— А куда же он деньги девал? — поинтересовалась я. — Может быть, у него свои тайные траты были?

— Ах, да какие траты? — Она презрительно скривила лицо. — У него их просто не было! Он их не умел зарабатывать вообще, вглухую, как и твой Лебедев. Только твой красивый, рослый, а мой, сама видишь, лысый коротышка…

Я внутренне содрогнулась: ничего себе, хороша эпитафия супруги после почти семи лет совместной жизни!

Я взглянула на фотографию Дмитрия: полное, круглое, с залысинами лицо смотрело, однако, умно и даже интеллигентно. Я вдруг вспомнила, как тогда, семь лет назад, смотрел он на свою жену по-собачьи преданным, готовым на все взглядом. И вот теперь — такие ее слова!

— Однако, — сказала я осторожно, ради тебя он мог бы постараться и побольше зарабатывать!

— Да ну. — Анжела презрительно махнула рукой. — Он был размазня, говорю тебе! Ни в жизни, ни в бизнесе ничего не смыслил, за себя постоять не умел, кто угодно мог его облапошить!

Я была немало удивлена услышанным.

— А в любви как он мне надоел, боже мой! — продолжала Анжелка все увлеченнее. — Представляешь, подойдет ко мне, сядет на диван, когда я лежу, отдыхаю, смотрит на меня пристально, в упор, глаз не сводит — это так неприятно! А то брался мне руки гладить и целовать — чего он в них нашел, не знаю! Я когда терпела, а когда не могла больше, отталкивала прочь, один раз так ему губу до крови расшибла!

Анжелка рассмеялась, а я смотрела на нее во все глаза, не зная, что и подумать!

— А в обществе, ну, когда солидные; обеспеченные люди собираются, он всегда таким дураком выглядел. Возьмется рассказывать анекдоты… Нормальный вроде бы анекдот — я ему массу их подбирала для таких случаев, — но он раз десять запнется, что-нибудь напутает, и в конце концов никому и не смешно. Ну да это ты сама знаешь, видела, помнишь, наверное.

Я помнила. Только не дело это вспоминать теперь, когда человека больше нет в живых.

— Однако ты не очень чтишь заветы древних римлян, — заметила я.

— Чего? — Анжела посмотрела на меня несколько ошарашенно.

— У древних римлян была поговорка: «О мертвых или хорошо, или ничего».

— Ах это! — Анжела визгливо засмеялась. — Если честно, эти древние были откровенно придурками. О мертвых хорошо или ничего — бред сивого мерина! Наоборот должно быть: о живых хорошо или ничего! О живом что-нибудь не так скажешь — до него дойдет, знаешь, как в нем дерьмо кипеть будет! А вот протянет ножки — тогда отведем душу, выскажем все, что о нем думаем!

И Анжелка снова визгливо расхохоталась, а я содрогнулась от ужаса. Боже мой, откуда в ней это все? Этот цинизм, эти приблатненные выражения — прежде я этого не замечала в ней. И родители Анжелы, и сам Дима Сучков были достаточно культурными, аккуратными в выборе слов людьми, откуда у нее берутся эти слова?

— Ты очень изменилась за прошедшие годы! — сказала я.

— Да! — согласилась Анжелка. — Только к лучшему! Лучше стала понимать людей и мир, в котором они живут. Но только в этом нет заслуги Димки Сучкова!

— Димка Сучков, — сказала я задумчиво, — который тебе теперь, надо понимать, совершенно безразличен.

— Абсолютно!

— И кто бы мог убить его, тебя тоже совершенно не интересует…

— О-о! — воскликнула Анжела иронически. — Да если я увижу этих людей, что его грохнули, так я даже спасибо им скажу, что избавили меня от этого придурка!

— Ты думаешь, — сказала я тихо, — у него было много врагов?

— Да сколько угодно! — Анжела презрительно фыркнула. — В его бизнесе у него полно конкурентов, любой из них мог его прикончить.

— Думаешь, это конкуренты?

— Да, конечно! Он же в бизнесе ничего не смыслил, со всеми ругался, всех критиковал.

— Ты слышала, кого конкретно?

— Да, много раз.

— А кого, можешь вспомнить?

— Нет, я никого из его коллег не знаю. — Анжела произнесла это быстро, не задумываясь. — Сучков со всеми был на ножах, друзей вообще не было среди коллег. Зачем я буду с ними общаться, знакомиться?

— И ты слышала, как они ругались?

— А, ну да — по телефону! — Анжела чуть смутилась. — А ты зачем все это спрашиваешь? Из милиции следователь приходил, тоже все выспрашивал, а теперь вот ты. Знаешь, мне это начинает надоедать! Объясни, зачем…

Она не договорила: раздавшийся во входную дверь звонок оборвал ее на полуслове, Анжела в смущении умолкла, робко посмотрела на меня, затем украдкой на часы.

— Опоздал? — спросила я иронически.

Анжела фальшиво, неестественно засмеялась.

— Это Миша, он пришел по поводу похорон Димы, — сказала она, поднимаясь с дивана и направляясь в прихожую. На пороге она остановилась, обернулась ко мне и добавила:

— Но если ты думаешь, что у меня с ним что-то есть!.. — И она расхохоталась откровенно, весело, от души.

А я ничего и не думала. Какое мне дело до Анжелкиного морального облика? Много хуже, что в своем расследовании я не продвинулась ничуть: о врагах Сучкова я ничего не узнала, Анжела, похоже, правда не в курсе, и помощи от нее всерьез ждать не приходится, потому что на Сучкова и его трагическую гибель ей плевать. А то, что вместо Димы у нее теперь Миша, к делу едва ли имеет отношение.

Я слышала, как в прихожей щелкнул замок, дверь со скрипом открылась и некто сказал низким, чуть гнусавым и сиплым голосом, показавшимся мне очень знакомым:

— Извините, Анжелика Николаевна, опоздал! На проспекте затор был…

Я вскочила с дивана, кинулась в прихожую и через мгновение стояла нос к носу с моим бородавчатым ухажером с телевидения. Как тесен, однако, мир! Я стала случайным свидетелем убийства, убитый оказался моим давнишним, хотя и хорошо забытым знакомым! Его жена — моя бывшая лучшая подруга, а отправившись к ней, я встречаю своего нового ухажера, который вот уже неделю буквально достает меня своими приставаниями!

Он был одет, как всегда, в обычную, военного образца пятнистую куртку, которая на нем сидела мешковато, словно была сшита не по росту. Я уж приготовилась было к тому, что его неандертальская физиономия осклабится, бородавка поползет по щеке и своим приторно-слащавым голосом произнесет он свою обычную присказку, но ничуть не бывало! Бородавчатый смотрел на меня пристально, недоумевающе и откровенно зло: казалось, он еще больше Анжелки раздосадован, увидев меня здесь. И как ни неприятны мне были его ухаживания, ей-богу, стало обидно: то встречал меня каждое утро у телецентра, делая вид, что любит, а теперь даже улыбнуться не хочет. Видимо, Анжелка нравилась ему больше, чем я: вот как капризны и ветрены эти мужчины!

— Знакомьтесь: Миша, Ирина, — произнесла вдруг Анжелка совершенно новым, сладким голосом. И пока я, изумленная переменой в поведении бородавчатого, смотрела на бывшую подругу, добавила:

— Ну, Ирочка, извини, у меня сейчас деловой разговор. Такое несчастье, Дима погиб, мне одной не управиться, и нужен серьезный помощник! — С этими словами она довольно темпераментно начала подталкивать меня к выходу. Впервые в жизни меня выпроваживали из квартиры! И ощущение, надо сказать, было не из самых приятных. Оказавшись в подъезде, я услышала, как дверь за мной с шумом захлопнулась и с грохотом задвинулась стальная задвижка. Да, не так я представляла себе визит к своей бывшей подруге. И совсем не такой ожидала ее найти.

Вдруг почему-то я ощутила потребность поправить свой макияж. Не то чтобы что-то там было не в порядке — нет. Просто это меня немного успокаивает, когда я гляжусь в крохотное зеркальце, поправляя недостатки своего внешнего вида. Я с сомнением оглядела голые, обшарпанные стены подъезда и, решив, что здесь устроиться негде, выбралась на крохотный, общий для всего этажа балкончик, также достаточно замусоренный и обшарпанный, однако на нем имелся широкий бетонный парапет, отгораживающий стоящих на балконе от разверзшейся перед ними бездной трех этажей. На этом парапете можно, по крайней мере, поставить сумочку, не опасаясь ее запачкать, конечно, не без необходимости ее потом отряхивать.

А на балконе светило солнце. Защищенные стеной дома от холодного ветра кирпичи в его лучах нагрелись, источали тепло, и было так хорошо стоять на голой и обшарпанной бетонной плите, купаясь в солнечных лучах. Прямо передо мной высились стены другой многоэтажки, солнечные лучи заливали светом и ее, а внизу, совсем рядом, находился вход в подъезд. И у входа стоял черный, блестящий, широкий и приземистый, мощный, быстрый, на зависть всем прочим «безлошадным» гражданам, лимузин. Вот, подумала я, наши солидные люди живут в таком доме! Или очень солидных друзей имеют, которые к ним на таких шикарных машинах в гости подкатывают. Не чета Игорю с Наташей Гореловым с их зеленой «Газелью»!

Я взглянула на часы: до двух оставалась еще уйма времени, и я подумала, что надо бы забежать на телевидение: ребята там, наверное, меня ждут не дождутся. Несмотря на то, что у меня и у них выходной, все одинаково встревожены происшедшим и наверняка обсуждают его между собой, спорят, строят версии, в то время как я тут стою и греюсь под солнышком на балконе чужого дома. Чужого. Да — теперь чужого: после того как Анжела меня так выпроводила, я должна насмерть обидеться и больше у нее не появляться. Я и обиделась и не хочу больше появляться! Жила я без нее семь лет — проживу и еще семь раз по столько, с тоски не помру.

Внутри, в подъезде, щелкнул замок, со скрипом открылась входная дверь — и вдруг я поняла, что это в квартиру Сучковых. Я инстинктивно отпрянула прочь от балконной двери — еще не хватало, чтобы меня тут увидели, подумали, что я шпионю за ними. Из гулкого подъезда звуки доносились отчетливо и ясно, было слышно, как закрывается снаружи входная дверь в квартиру, как спускаются вниз по лестнице две пары человеческих ног. Может быть, это вовсе не Анжела с бородавчатым? На этаже ведь еще четыре двери. Впрочем, сейчас я все увижу сама: вон он, выход из подъезда, прямо подо мной!

И я увидела. Увидела, как стремительно выскочила из подъезда Анжела, — кожаная куртка с брюками удивительно шли к ее хрупкой, стройной фигурке, — а за ней следом неуклюжей, медвежьей походкой переваливался бородавчатый, блеснув в солнечных лучах своей плешью. Как проковылял он к передней правой дверце лимузина, застывшего у двери подъезда, открыл дверцу ключом, распахнул настежь и, после того как Анжела проворно юркнула туда, ловко захлопнул за ней тяжелую дверь.

Вот бородавчатый обошел лимузин и уселся с другой стороны за руль. Мотор завелся, и машина поехала прочь от подъезда — задом, потому что впереди был тупик и заехать на площадку перед домом можно было только с одной стороны. Солнечные лучи упали на матово-блестящий черный корпус лимузина, и ослепительно блеснул на капоте фирменный знак — четыре сцепленных кольца. И белый с черными буквами и цифрами номерной знак переливался радугой в ярких солнечных лучах, а я отчетливо, будто это было в двух метрах, увидела изображенную на нем комбинацию букв и цифр. Как забавно: три разделенные цифрами буквы в номере, если их составить вместе, образуют «НТВ». НТВ… Эти три буквы, название телекомпании, совсем недавно были в центре общественного внимания и до сих пор в душе у многих людей отдаются болью. В моей, во всяком случае, — жалко растерзанную телекомпанию. Но теперь вроде начинается ее новая жизнь.

Шикарный лимузин между тем развернулся, номерной знак на переднем бампере скрылся из поля зрения, и он покатил вниз по склону, чтобы внизу выехать на широкий проспект. Притормозил, проезжая ухабы, на которые так щедры проулки между высокими домами, и номерной знак открылся моему взору во второй раз, на этот раз сзади. Да, НТВ, а между этими буквами цифры: 443. Когда-то в детстве мы с подругами увлекались тем, что смотрели на номера проезжавших машин, искали такие, где первые цифры совпадали. И первая увидевшая номер с совпадающими цифрами считалась счастливицей. Впрочем, увидеть номер с совпадающими двумя цифрами было не так уж трудно. Реже удавалось встретить номер с тремя одинаковыми цифрами, а уж чтобы совпали все четыре цифры сразу — об этом приходилось только мечтать. Да, когда в номерах было четыре цифры и три буквы, первые две из которых обозначали наш город, и только последняя, как и цифра, была порядковой. Теперь, как мне объяснил как-то Костя Шилов, порядковыми в номере были все три буквы, а наш город обозначал порядковый номер региона в правом углу номерного знака: вот он, 64 RUS. Блеснул он последний раз в солнечных лучах, и шикарный автомобиль скрылся, свернув за угол. Я же осталась одна, как дура, стоять на балконе; холодный ветерок завернул и сюда, на этот залитый солнцем балкон, и я вдруг почувствовала, что отчаянно замерзла стоять тут.

У меня было достаточно времени поразмыслить над случившимся. Я не спеша брела по залитым солнцем улицам, ветер, однако ж, налетал очень даже холодный, меня то и дело окатывало его холодными порывами. Я думала о неверности и ветрености мужчин: целую неделю этот бородавчатый ухаживал за мной и вот теперь нашел Анжелку — видимо, она ему больше пришлась по вкусу, — а на меня смотрит злобно и неприязненно, не хочет даже здороваться. Думала я и об Анжелке. Не укладывалось в голове, как можно на другой день после гибели мужа отправляться кататься на крутой иномарке с другим мужчиной. Да, небрезглива была Анжелка! Я бы ни за что не согласилась стать любовницей человека с такой физиономией, как бородавчатый, имей он в своей собственности хоть целый автосалон.

Вместе с тем я почувствовала легкий укол зависти, что бородавчатый владел такой крутой машиной. С его физиономией — и иномарка! А мой Володька, обаятельный, красивый, даже на подержанный «жигуль» не заработал. Воистину не родись красивым, а родись счастливым!

Тут у меня в груди будто кольнуло: я почувствовала, что здесь концы с концами не сходятся. Работая в охране на телевидении, откуда бородавчатый взял деньги на иномарку? С Другой стороны, если у него есть деньги на иномарку, зачем он работает в охране?

Внезапно мне вспомнилась фраза, которую сказал бородавчатый Анжелке: «Извините, Анжелика Николаевна, опоздал: на проспекте был затор». Ну да, теперь я отлично вспомнила: Анжелкиного папу звали Николай Аристархович. Вот так, торжественно и архаично, он был из семьи потомственных интеллигентов. Мысль, что мою подругу зовут Анжелика Николаевна, лично мне пришла в голову только теперь, и уверена, что Димка Сучков узнал, как зовут по имени-отчеству его даму сердца, только на церемонии бракосочетания.

Мне вспомнился тон, каким бородавчатый сказал эту фразу: угодливый, извиняющийся, без тени иронии или шутки. Хорошо, я могу допустить, что влюбленные ради прикола называют друг друга по имени-отчеству. Но, явившись к своей девушке прокатить ее на собственной иномарке, станет ли он говорить с ней таким тоном?.. Тоном лакея… А если бородавчатый и есть только лакей? Не собственник крутой иномарки, а только шофер ее, приехавший к Анжелке для того, чтобы доставить ее к своему хозяину?

Тут голова моя пошла кругом, я вынуждена была даже присесть на лавочку. Мне вдруг вспомнились последние произошедшие со мной события: ухаживания бородавчатого, внезапный, незапланированный эфир с Наташей Гореловой, разборка и убийство Сучкова, арест Игоря Горелова, теперь отъезд жены Сучкова к какому-то неведомому богатому господину с тем же бородавчатым в качестве шофера. Мне представилось, что все эти факты бесцельно, хаотически носятся в пространстве, подобно частям мира в представлении древних греков, и нужно усилие творящей воли бога, чтобы эти части соединились в одно гармоничное целое. На мгновение мне вдруг показалось, что стоит мне сделать усилие, и хаотические, носящиеся в моей голове все эти факты превратятся в стройную систему, и из нее станет вдруг ясно, кто убил Сучкова и за что. Но все это длилось одно лишь мгновение, в следующее видение исчезло, и в голове моей стало пусто, темно, я уже ничего не знала. И решила, что мне бы неплохо съесть что-нибудь, иначе совсем худо. И время обедать подошло, уже почти полдень. Оглядевшись по сторонам, я заметила продавщицу мороженого возле входа в небольшой продуктовый магазинчик, ее витрина с холодильной установкой была сбоку украшена наклеенными этикетками «Марс», «Спикере», «Дав» и тому подобными, намекая на то, что мороженое этих сортов имеется внутри холодильника-витрины и каждый желающий может его отведать. Мне вдруг вспомнилось вчерашнее чаепитие у Гореловых — и странным образом показалось, будто это событие происходило тысячу лет назад. А Игорь и Наташа будто людьми из другого мира. Впрочем, тогда, во время нашего чаепития, Дмитрий Сучков был еще жив, Игорь Горелов на свободе, и никто из нас еще не знал, какая страшная беда случится буквально в считанные минуты.

Однако мне не на шутку захотелось попробовать творожных сырков. Вкусная эта штука! Я знала, что обычно они продаются вот из таких холодильников-витрин вместе с мороженым. И действительно, я заметила мельком на витрине картонную коробку с этими сырками. Какая-то старушка-пенсионерка рассматривала их, поочередно доставая из коробки и с сомнением покачивая головой.

— Берите, хорошие сырки, — сказала продавщица в бело-голубом переднике, обращаясь к пенсионерке. — Свежие, только утром завезли.

— Это не те, — возразила пожилая женщина интеллигентно — наверное, бывшая школьная учительница. — Это не те сырки, у тех на этикетках написано «Росагроэкспорт». И вот здесь, — она указала на адрес юридического лица, — ООО «Оттавия». А здесь никакого «Экспорта» и ООО — «Ассоль». Мне не нужна «Ассоль»!

— А что, вам не все равно, «Ассоль» или «Оттавия»? — Продавщица пожала плечами. — Сырки-то одинаковые, по одному рецепту делаются.

— Нет, что вы, — возразила пенсионерка своим мягким, интеллигентным голосом. — Те, что на «Экспорт», намного вкуснее и приятнее, и весят они пятьдесят граммов, а эти, смотрите, сорок.

Я и в самом деле разглядела на этикетке надпись «сорок граммов». И вдруг вспомнила, что на этикетках, лежавших стопкой в цехе Гореловых, действительно крупно, наискось через весь лист было нарисовано «Росагроэкспорт». Здесь же на этикетках не было ничего подобного.

— «Оттавия» не завезла сегодня, — сказала продавщица, — неизвестно почему. Говорят, что-то случилось у них. Вы берите эти, они ничуть не хуже.

— Нет, эти мне не нужны, они нехорошие, — произнесла пенсионерка и, повернувшись, пошла прочь от витрины с мороженым.

До меня вдруг совершенно отчетливо дошло, что «Оттавия» — это и есть фирма Гореловых и по причине случившегося вчера несчастья они не смогли поставить свой товар на одну из торговых точек. И как знать, может быть, и вовсе никуда не поставили. Мне вспомнилось, какая подавленная горем была вчера Наташа: едва ли у нее хватило сил всю ночь проработать в цеху, изготовляя эти сырки. И даже если бы у нее был запас, что, по-моему, вряд ли: продукт скоропортящийся, изготовив его, они сразу же поставляют его на торговые точки… Но даже если у них был запас, Наташа все равно не смогла бы развезти его. Ведь сегодня все утро мы с ней сидели у адвоката. А раз так, то бессмысленно искать гореловские сырки по городу. Все, что я найду, будет производства фирмы-конкурента ООО «Ассоль». А их продукцию мне теперь, после рассказов Игоря про открытое окно, летящую в окно пыль и мелкий сор, не хотелось есть ни под каким видом. Раз так, то нечего мне делать возле этой витрины с мороженым. И я направилась прочь, глядя по сторонам улицы в поисках какого-либо кафе, где можно было перекусить.

За столиком кафе, которое я в конце концов нашла, я снова попыталась размышлять о происшедшем. Чувствуя, что факты, как тараканы, разбегаются прочь, едва пытаешься их собрать, выстроить в систему, я попробовала записывать: читала в детективах, что следователи часто строят схемы, чтобы лучше увидеть, проследить возможную связь между персонажами, нередко вычисляя таким образом подозреваемого. И я решила сделать что-то в этом роде. На странице своей записной книжки я нарисовала жирное "С" — это Сучков; в знак того, что он убит, поставила над буквой крохотный могильный крест. Игоря Горелова я обозначила буквой "Г" и нарисовала символическую решетку рядом с ним в знак того, что он сидит в тюрьме как главный подозреваемый… Наташу я обозначила буквой "Н", Анжелку — буквой "А", бородавчатого буквой "Б". Подумав, добавила рядом с "Б" большой вопросительный знак — это тот солидный господин, к кому Анжелка поехала вместе с бородавчатым. Потом стала проводить стрелки, соединяя ими тех, кто знаком друг с другом. От Игоря к Сучкову и обратно, от Наташи Сучковой и обратно, Игоря и Наташу между собой тоже соединила стрелками. Затем: Сучков и Анжелика, Анжелика и бородавчатый, бородавчатый и вопросительный знак. И Анжела и рядом вопросительный знак тоже — едва ли она поехала, толком не зная к кому. Себя я не стала включать в эту схему — я была знакома с каждым из перечисленных, кроме неизвестного, к которому поехала Анжелка. Но незнакомство с ним достаточно ясно обозначал вопросительный знак.

Ну и что дальше? Я бессмысленно уставилась на лист бумаги, исчерченный буквами и стрелками, совершенно не понимая, что теперь из этого должно следовать. Выделялись четко две группы персонажей, знакомые между собой внутри каждой группы, но, с другой стороны, группы, соединенные только через Сучкова. И разумеется, через меня. Ну а дальше-то что? Какой глубокомысленный вывод можно было сделать из этой схемы?

Внезапно мне стало казаться, что на схеме чего-то не хватает. Эти две группы персонажей не должны быть обособленны, они соединяются между собой еще кем-то, кроме Сучкова. Ведь Игорь и Наташа супруги, Анжела с Димкой тоже, странно, что Сучков знаком с супругами Гореловыми, а Анжелка ничего о них не знала: обычно супруги дружат семьями, как мы с Володькой пытались дружить с Сучковыми.

«Так они и дружили!» — едва ли не вслух воскликнула я. Наташа сама говорила, что последний Новый год они встречали вместе, в особняке Гореловых. Да неужели Дмитрий к ним один туда поперся? Я попыталась вспомнить, что именно говорила тогда, в приемной у адвоката Наташа, и у меня создалось впечатление, что говорила она об обоих Сучковых, не о нем одном. Почему же я тогда не нарисовала, что Анжелка тоже с ними знакома? «А потому что она сама мне так сказала!» — опять чуть ли не вслух воскликнула я. И мне показалось, будто кое-кто из сидящих в кафе посмотрел на меня с любопытством. Ну да, Анжелка мне заявила, что никого из конкурентов своего мужа не знает. А Наташа сказала, что они вместе встречали Новый год. Ну и кто же из них врет?

Мне вдруг вспомнилась Анжелка, какой я ее видела сегодня. Она сказала, что кожаную куртку только примеряла, а сама в ней вышла, чтобы ехать на машине. Она сказала, что никого не ждала, а к ней приехал бородавчатый и извинялся, что опоздал. Она сказала, что бородавчатый поможет ей с похоронами Сучкова… Но как же так? Если я что-то смыслю в жизни, то, пока длится следствие, тело Сучкова будет лежать в морге, хоронить его не будут, и торопиться с этим незачем. Потом похоронить сейчас не проблема, похоронных контор в городе сколько угодно, только заплати — и сделают все как надо, никакой особой мужской помощи не нужно. И даже если бородавчатый пришел по поводу похорон — куда же они теперь поехали, да еще на такой шикарной машине? Место для могилы выбирать, что ли?

В сильном возбуждении я вскочила из-за стола. Теперь у меня было такое ощущение, что бывшая когда-то моей лучшей подругой Анжелка дурачила меня сегодня все утро, наговорила мне кучу мерзостей и еще одну кучу — вранья. Зачем ей все это?

Лежащие на столе записную книжку и ручку я сунула обратно в сумочку и направилась к выходу из кафе. Схема, которую я начертила, вместо того чтобы дать ответ на какие-то вопросы, прибавила мне новые к уже имеющимся.

* * *

В два часа я стояла у двери адвоката. Пацевич выглядел усталым и озабоченным, и трудно было понять, связано это с судьбой Игоря Горелова или с собственными проблемами. Он вежливо, но довольно рассеянно, видимо думая о чем-то своем, слушал мой рассказ о встрече с Анжеликой Сучковой, о том, что та, по-видимому, ничего не знает и кто мог убить ее мужа — понятия не имеет. О том, что Анжелка мне наврала, я Пацевичу рассказывать не стала, как и о том, что столкнулась у нее нос к носу с бородавчатым. Во-первых, полагая, что отношения это к делу не имеет, а во-вторых, Анжелка когда-то была моей подругой, и позорить ее перед чужими людьми мне не хотелось.

Я уже закончила свой рассказ и умолкла, а Пацевич все смотрел в окно, будто не замечая этого.

— Ну да, — сказал он наконец со вздохом, поворачиваясь ко мне, — как и следовало ожидать: все глухо. Это заказное убийство, понимаете вы это? Специалисты его делали. Перед такими случаями опытные опера беспомощно руками разводят, а вы хотели раз — и все сами раскрыть…

Я обиженно закусила губу: вовсе не собиралась я за раз все раскрыть. Наоборот, хочу честно, долго и нудно копаться в этом деле, пока что-нибудь не прояснится. И если до сих пор из этого ничего не выходит, моя ли в том вина?

— Попробуйте еще переговорить с Наташей, — продолжал Пацевич устало и будто не замечая моего выражения лица, выделить круг знакомых Сучкова и с каждым переговорить. Так это обычно делается.

— Ну да, — согласилась я, — классическое правило следствия: поиск убийцы начинать с опроса ближайших родственников и знакомых…

— Верно, — подтвердил Пацевич.

— Кстати, насчет ближайших родственников, — сказала я. — Я вот сейчас вспомнила: Наташа мне рассказывала, что у Сучковых есть богатый покровитель, он постоянно им деньги дает…

— Ну, вряд ли он имеет отношение к этому делу…

— Но вы же сами говорите: надо выделить круг знакомых!

— Да, говорю. — Адвокат задумчиво уставился в окно.

— Но вы хоть знаете, кто он такой?

— Слышал, но точно сказать не могу. —Повернувшись, Пацевич грустно покачал головой. — Рассказывали, что он был заместителем прокурора области, что теперь он персональный пенсионер. По советским временам был очень даже обеспеченным человеком, имел машину, двухэтажную дачу. Потом все продал, а деньги отдал Сучкову. Он сам говорил: зачем мне все это, старику…

— Он очень любил Дмитрия?

— Ну, наверное — если отдал все деньги… —А имя, адрес?..

— Этого я не знаю, — сказал Пацевич. — Но в принципе могу выяснить, если хотите.

— Да, пожалуйста! А вдруг он даст какую-нибудь зацепку?..

— На это особенно не надейтесь, — заметил Пацевич скептически. — И вообще, мой вам совет: лучше бросьте все это! Уладьте ваш вопрос с начальником и забудьте про всех нас, и про Наташу, и про Игоря…

— Вы думаете, шансов вытащить Игоря из тюрьмы так мало? — спросила я уныло, в тон ему.

— Я вам скажу откровенно, — Пацевич вздохнул, — поскольку Наташи здесь нет: боюсь, что это так. Игорь прочно завяз, и нам с вами его не вытащить…

У меня внутри закипел протест.

— Но почему? Вы расскажите, что сам Игорь говорит. Кто его вызвал тогда, во время разборки, по телефону? Вы же сами говорили: это ниточка.

— К сожалению, эта ниточка оборвалась. Игорь утверждает, что ему звонил сам Сучков и просил срочно, бросив все, к нему приехать. При этом голос у него был настолько напуганный, что Игорь тут же помчался.

— Подождите! — сказала я.

— Приехать — куда приехать? К нему домой?

— Нет, на фабрику. На кондитерскую фабрику, — пояснил Пацевич, — там у Сучкова цех.

— Значит, перед смертью Сучков виделся с Игорем?

— Нет, не виделся, — возразил адвокат, — Игорь до фабрики не доехал. Там, на улице Технической, есть одно место — дорога круто заворачивает, петляет между гаражами, в одном месте там и вовсе каменный мешок.

— Каменный мешок? — изумилась я. —Что же это за улица такая?

— Да, понимаете, — сказал Пацевич, — строго говоря, в этом месте улица прерывается: там выстроен массив из многоэтажек, хорошее место, между прочим, тихое, спокойное и от центра не так далеко. И там есть узкий, зажатый между стенами гаражей проезд — я там был, смотрел, Игорь мне все про это рассказал.

— Так, и что? — сказала я, совершенно не понимая, к чему клонит адвокат.

— И вот в этом проезде, в этом каменном мешке, на Игоря напали какие-то типы, точно как вы рассказывали: в зеленых куртках военного образца, в черных чулках у каждого на голове и с автоматами. Они преградили Игорю дорогу, вынудили остановиться… Вытащили из «Газели», посадили в свой лимузин, тот самый, черный, что вы видели из трамвая.

Потом некоторое время ждали, пока им не позвонили по сотовому и не сказали только одно слово: «Едет».

— Кто едет? — не понимала я.

— Ирина Анатольевна, дорогая! — Пацевич был любезно ироничен. — Я боюсь, что ехали вы.

— Я? — У меня от изумления перехватило дыхание. — Вы думаете, весь этот спектакль был устроен для меня?

— Вне всякого сомнения! — Унылые глаза Пацевича чуть блеснули. — Если наша версия — Игоря подставили — верна, то все складывается как нельзя лучше. Им нужно было, чтобы кто-то увидел Игоря на месте преступления, и не просто какой-нибудь случайный прохожий, а человек, Игоря знающий лично, чтобы тот мог опознать его. И лучше вас кандидатуры не найти!

— Почему — лучше меня не найти? —Я вообще уже перестала что-либо понимать.

— Очень просто! — сказал Пацевич. —Потому что с Игорем у вас знакомство случайное, сиюминутное, особо близких отношений с Гореловым у вас ведь нет, поэтому скрывать от милиции факт его участия в разборке у вас не должно быть.

— Да? — Я сердито скривила губы. —Они думали, что я так и побегу в милицию, доносить на Игоря?

— Ну, если не побежите, — Пацевич пожал плечами, — то есть масса способов заставить вас это сделать в самое ближайшее время. Они, конечно, не могли предвидеть, что в столь короткий срок вы проникнетесь такой симпатией к Гореловым…

— И захочу распутать это дело! — добавила я.

— Ну, насчет распутывания, — Пацевич вздохнул, — времени у вас особо нет, в милицию вы должны идти в самое ближайшее время: во-первых, потому, что существует закон об уклонении от дачи показаний…

— Подождите! — довольно бесцеремонно перебила я адвоката, однако же от одного произнесения вслух этих юридических терминов у меня на душе сделалось холодно и неуютно. — Я вовсе не собираюсь, как вы говорите, уклоняться. Пожалуйста, пойду в милицию хоть сегодня. Но я могу сказать, что ничего не видела, лежала, уткнув нос в пол. Кто сможет уличить меня во лжи? Надеюсь, Игорь не разболтал, что меня там видел? Что он вообще рассказывает?

— Да, Игорь! — сказал адвокат, мыслями возвращаясь к прерванному рассказу о показаниях. — Разумеется, он вас видел, и, разумеется, он этого не сказал следователю. А вообще, он много что интересного рассказывал. Например, когда подъезжали на бешеной скорости к трамваю, тот, кто сидел рядом с водителем и, похоже, их главный, вновь набрал какой-то номер по сотовому и спросил: «А ты уверен, что она там?» Надо полагать, ответ был утвердительный, потому что следующей его реакцией было: «Отлично! Тогда пошел!»

Адвокат зачитал эти реплики по каким-то своим записям. Я спросила:

— «Она» — это, надо понимать, я?

— По всей вероятности. Дальше. Машин было две, кроме черного лимузина, который вы видели, и еще серая «девятка». Стреляли только два ствола, один из лимузина, это сам их шеф палил, а другой из «девятки». Но стреляли не друг в друга, а исключительно по трамваю, сначала по верху окон, а потом, когда внутри все легли, взяли и пониже. Игорю можно доверять в этом отношении, он служил в мотострелковых войсках, понимает кое-что в стрельбе. Потом, прекратив стрельбу, один из «девятки» вышел и, ударив прикладом в дверь, приказал ее открыть. — Пацевич снова читал какие-то свои записи. — Двери тут же открылись, и лимузин медленно, торжественно проехал рядом с трамваем. Через открытые двери видны были лежащие на полу люди. После этого из багажника лимузина выкинули тело Сучкова, затем обе машины умчались прочь.

Горелова бандиты высадили возле аэропорта, и до своей «Газели» он добирался пешком… Как видите, это совпадает с тем, что вы рассказали.

— А в милиции этому верят? — спросила я задумчиво.

— В милиции?.. — Пацевич грустно вздохнул. — В милиции десятки дел, которые нужно раскрывать, искать преступников. И для них убийство предпринимателя ничуть не важнее кражи банки помидоров из погреба бабки Мани. Да, вот есть заключение экспертов. — Пацевич снова стал читать, глядя в какую-то бумагу. — Все найденные на месте происшествия гильзы от патронов могли быть выпущены только из двух стволов, предположительно автомат Калашникова. Среди многочисленных осколков стекла нет ни одного, которые принадлежали бы иномарке или «ВАЗ-2109», все — от трамвая. Далее: тело. — Пацевич взял другую бумагу. — Смерть наступила вследствие пулевого ранения в шею и в спину, в область сердца. Оба выстрела производили из пистолета Макарова, понимаете, а вовсе не из автомата! Найденное на тротуаре количество крови не соответствует тому, что должно было вытечь при ранениях такого характера.

Напрашивается вывод, что Сучков был застрелен где-то в другом месте, а на место происшествия привезен уже мертвым.

Я понимающе кивнула. На душе кошки скребли от этих слов: «привезен уже мертвым». И этот мертвый — Димка Сучков, с которым мы когда-то вместе, молодые, веселые, опьянев на новогоднем застолье, спускались с крутого склона и поминутно падали на Второй Дачной. А теперь этот Димка Сучков, с двумя пулями, одна в спине, другая в шее, лежит замороженным в морге при областном УВД!

— Значит, — сказала я, — Дмитрий Сучков был сначала где-то застрелен, потом засунут в багажник собственной машины. Затем они поехали на разборку, устроили весь этот спектакль, после чего выкинули мертвое тело на асфальт и скрылись…

— Похоже на то, — согласился Пацевич. — Понимаете, противоречий в уликах достаточно, чтобы сомневаться в справедливости навязываемой милиции версии, будто все это устроил Игорь. Но милиции не хочется во всем этом копаться, тем более когда есть такой подозреваемый, с такими мотивами и с такими уликами против него!

— А почему они на него так быстро вышли? — спросила я. — Как хотите, а мне это кажется странным: днем убийство, вечером Игорь уже в тюрьме.

— Вот именно, — сказал Пацевич, — мне это тоже кажется странным. Но с другой стороны, сами подумайте: если кто решил подставить нашего Игоря, конечно; он позаботится сообщить в милицию все нужные факты.

— Но как? — удивилась я. — Как можно сообщить?

— Ах, да очень просто — с помощью телефона доверия. Я узнал это от следователя совершенно точно: был анонимный звонок вскоре после разборки, звонивший сообщил, что Сучкова убил Игорь Горелов, потому что они были конкуренты, сам звонивший видел, как Игорь в том лимузине сидел. И вас тоже там видел, вы в трамвае ехали.

— И меня?.. — Челюсть у меня так и отвисла.

— Да, да, и вас! — Пацевич усердно закивал. — В милиции знают, что вы там были, и ждут вашего визита.

Меня охватили полная безнадежность и отчаяние: боже мой, зачем тогда вся эта комедия с расследованием, если там, в милиции, все уже известно? Мне осталось только прийти, рассказать, как все было, и вся история будет кончена. Finita la comedia.

— Ну вы не отчаивайтесь, Ирина Анатольевна! — Голос Пацевича звучал почти отечески. — Положение серьезное, но не безнадежное. Понимаете, в милиции работают вовсе не злодеи и садисты, а совершенно нормальные, в большинстве своем честные и порядочные люди, вовсе не желающие во что бы то ни стало отправить Игоря за решетку. Но милиция перегружена работой, поэтому там поступают иногда как автоматы. Вот и сейчас они ждут только ваших показаний. Засвидетельствуй вы все официально, что видели Игоря в лимузине с автоматом в руках, — тогда автомат сработает, решетка за Игорем захлопнется, на этот раз навсегда. А пока нет ваших показаний, решетка открыта и есть шанс Игоря оттуда вытащить.

— Но они же все знают! — почти простонала я.

— Знать — этого мало! — горячо запротестовал Пацевич. — Нужно еще и доказать то, что знаешь. Заключения экспертизы являются доказательством, уликой, а вот анонимный телефонный звонок, к сожалению для бандитов и к счастью для Игоря, — нет. Ни один суд не засудит Игоря на основании этого звонка, да еще при таких косвенных уликах в его пользу. Так что как хотите, а ситуация прежняя: судьба Игоря в ваших руках, все зависит от того, что вы скажете в милиции.

— И что же я должна сказать? — спросила я в полной растерянности.

— Видите ли, принудить вас к заявлению, что вы Игоря там видели, никто не может. Вы совершенно правильно говорили: сказать в милиции, что лежали, уткнувшись носом в пол трамвая, и ничего не видели. Понимаете, следователь обязан вам поверить.

— Только и всего? — робко попыталась я улыбнуться такой простоте выхода из сложнейшей ситуации.

— И да и нет, — сказал Пацевич сурово. — Сказать, что вы ничего не видели, еще полдела. Вы должны быть очень осторожны, следить, чтобы в милиции вас не поймали на противоречиях в каких-нибудь деталях…

— Это так сложно? — спросила я легкомысленно.

— Это — самое страшное. — Пацевич усмехнулся. — Или вы представляете себе допрос в милиции как сплошной мордобой, пытки и тому подобные кровавые зверства? Поверьте мне, на самом деле это совсем не так. Существуют способы, и пальцем человека не тронув, вытянуть из него то, что он знает и не хочет сказать.

Я смотрела на него изумленно, во все глаза.

— Допрос, я вам скажу, — продолжал Пацевич, — по сути дела, интереснейшая интеллектуальная игра, все эти «Брейнринги», «Своя игра» — ей-богу, мне становится смешно, когда я их смотрю. Но и жестокая, конечно, — ставка ведь не какие-то там очки, а собственная свобода. Сколько раз я наблюдал, как людей до слез, до истерики или до бешенства доводили. Как прицепятся к одной какой-нибудь детали — человек сболтнул ее не думая, а они потянут за нее, начнут задавать вопросы и все, что им надо, вытянут. А человек в ужасе. Сколько раз я такое наблюдал, устраивали "это следователи с моими подзащитными, сидел рядом, смотрел, думал, а помочь ничем не мог — следователь ведь имеет право любые вопросы задавать…

Пацевич замолчал, угрюмо глядя перед собой на разложенные по столу какие-то бумаги. У меня от его рассказа защемило в груди.

— И с Игорем то же самое было? спросила я.

— Нет, с Игорем другой случай, — ответил Пацевич со вздохом. — Мы с Игорем решили вовсе не давать показаний. Только ведь, согласитесь, это еще труднее.

— Он отказывается давать показания? —Я изумилась.

— Ну конечно! Разве я не сказал вам об этом?

Все, что я рассказал вам сейчас, Игорь сообщил мне одному. Следователю он не сказал ничего. Поймите, если он все это расскажет, милиции и ваши показания окажутся не нужными, чтобы его засудить.

— А разве он имеет право молчать?

— Как подследственный — да. Только, — тут Пацевич снова вздохнул, — тяжело все это. Три часа, с десяти утра до полудня, следователь задавал ему вопросы. Не каждый такое выдержит…

Я содрогнулась: три часа допроса! Поэтому-то у адвоката был такой утомленный вид. А что же должен был чувствовать Игорь?

— Все это не берите в голову, здесь все нормально! — Пацевич попытался улыбнуться. — Игорь — мужик крепкий, он выдержит. Все зависит от вас — чтобы вы следователю чего не сболтнули.

— Но я ведь тоже не вчера на свет родилась! — сказала я самоуверенно.

— Ой, не будьте так самонадеянны. —Адвокат посмотрел на меня пристально и очень серьезно. — Мои советы вам: во-первых, старайтесь быть крайне лаконичной, ни одного лишнего слова, только «да» или «нет», имейте в виду, любое, самое незначительное ваше слово может стать для следователя зацепкой, чтобы вытянуть из вас все, что вы знаете. И во-вторых, возьмите себе за правило: перед каждой фразой, которую вы собираетесь сказать следователю, подумайте как следует, можно ли это говорить. Не бойтесь, если возникнут не совсем тактичные паузы, — это не светская беседа. Не стесняйтесь подолгу обдумывать каждое слово, которое вы скажете следователю. Учтите, ваша задача — убедить его в том, что вы и правда ничего не видели, но при этом не сболтнуть лишнего, чтобы у следователя не возникло желания покопаться в ваших показаниях…

У меня захватило дух от сложности задачи, поставленной мне адвокатом: убедить следователя — я чувствовала себя не в силах справиться с ней. Пацевич меж тем продолжал, снова по своей привычке отвернувшись и глядя в окно:

— Впрочем, майор Белоглазов — мужик порядочный… Это ваш следователь, — пояснил Пацевич, поворачиваясь ко мне. —И похоже, в невиновность Игоря готов поверить…

— Только мы должны расследовать за него это дело, найти истинного убийцу тогда он отпустит Игоря!

Пацевич кивнул:

— Вы вправе иронизировать, но боюсь, что это буквально так… Ну что ж, — сказал он, вставая, — тогда на этом мы нашу конференцию закончим. В милицию вы идите прямо сейчас, следователя я предупредил, он вас ждет. Да, еще вот что. — Пацевич вышел из-за стола и, подойдя ко мне, очень вежливо, доверительно прикоснулся к моей руке. — Я вас очень попрошу, сегодня вечером, не сочтите за труд, зайдите к Наташе Гореловой! Присутствовать на нашей беседе, я решил, ей ни к чему, это только ее расстроило бы, да и некогда ей, надо бизнес спасать. Но рассказать, как обстоит дело с Игорем, ей нужно, и по возможности потактичнее. Я думаю, у вас получится. Я кивнула.

— Хорошо, зайду, — пообещала я не совсем уверенно: уже теперь, в середине дня, я чувствовала себя измотанной что же будет вечером? — Если я узнаю что-нибудь новое, — сказала я, — как смогу с вами связаться?

— Ах да! — спохватился Пацевич. Он вытащил из кармана пиджака визитную карточку. — Вот номер моего мобильного телефона, звоните, не стесняйтесь, в любое время. Ну что ж, желаю удачи.

С этими словами я покинула кабинет адвоката Пацевича.

* * *

До милиции я добралась пешком: это было не так уж близко, но никакой общественный транспорт туда напрямую не ходил. На входе я сказала вахтеру, что мне нужно к майору Белоглазову, что я иду по поводу убийства Дмитрия Сучкова, и тот кивнул, сказав: «Тридцать седьмая комната, второй этаж». Я направилась по указанному адресу.

Майор Белоглазов оказался тем самым милицейским чином, что приходил к нам на телевидение вчера объявлять о разборке и просить у граждан, свидетелей происшествия, содействия. На его круглом, гладко выбритом и довольно бледном лице ни один мускул не дрогнул, когда он увидел меня входящей в кабинет. Но по тому, как он ответил на мое приветствие, я чувствовала, что моего визита он действительно ждал и лицо мое ему было хорошо знакомо, не только потому, что он случайно видел мою телепередачу.

— Ирина Анатольевна, спасибо, что нашли время зайти! — сказал он тем же сухим и официальным, словно немного заторможенным голосом, которым он говорил с телеэкрана. — Вы пришли по поводу разборки возле завода «Корпус», свидетелем которой вы случайно оказались, так?

Я решила, что этот вопрос совершенно невинный и не содержит никаких подвохов, поэтому ответила коротко: да.

— Очень хорошо! — сказал Белоглазов. Он порылся в столе, вытащил оттуда пару фотографий, затем из папки достал еще одну, выложил их передо мной на столе.

— Вот, посмотрите, из изображенных здесь людей вы кого-нибудь узнаете?

Фотография Игоря Горелова лежала крайней справа. Разумеется, его не следует выдавать, решила я, и открыла уже рот, чтобы сказать «нет», как вспомнила совет адвоката о том, что следует хорошо подумать перед каждым ответом. А что тут, собственно, думать, ситуация ясная, яснее некуда… Но вдруг меня осенило: ведь в милиции же все знают. Знают, что Наташа Горелова участвовала в моей программе, знают, что я была в гостях у них обоих. Знают, что я знакома с Игорем, и, скажи я сейчас: на фотографиях нет знакомых мне людей, без труда уличат меня во лжи. Внезапно мое лицо вспыхнуло огнем: вот она, ловушка, и я едва-едва не угодила в нее.

— Вот это — Игорь Горелов! — сказала я, показывая на крайнюю справа фотографию.

Казалось, мой ответ разочаровал следователя. Еще бы! Ведь я сорвала ему такой трюк!

— Когда вы последний раз виделись с Гореловым? — спросил он по-прежнему бесстрастно.

«Стоп! — сказала я самой себе. — Думать, прежде чем отвечать! На самом деле Игоря я видела дважды, нет, трижды: я пила с ним и его женой чай в их особняке, потом он промчался мимо меня на „Газели“, потом во время разборки. Но про последнее я не должна упоминать!»

— Собственно, я с ним только один раз встречалась — у него дома, когда готовила передачу с участием Наташи, его жены.

Потом я видела его мельком, он мимо меня куда-то на «Газели» проехал. И все!

— А куда он поехал?

Я вся напряглась: все-таки сболтнула лишнего. Вот дура!

— Ну откуда ж я могу знать? — сказала я как можно невиннее.

Следователь помолчал, покрутив шариковую ручку, постучал ею по костяшкам пальцев.

— Хорошо, теперь о разборке, — сказал он наконец. — Расскажите, где вы находились в тот момент, когда началась стрельба, и что вы видели.

Вот еще одна ловушка: только сболтни, что не надо, майор тут же прицепится, как репей, не стряхнешь.

— Я ехала в трамвае, — сказала я, — а когда началась стрельба и посыпались стекла, я упала на пол и ничего больше не видела! — закончила я не очень уверенно.

— И по сторонам не смотрели?

— Но… — я замялась, — в трамвае все упали на пол, и на мне мужчина какой-то лежал — в смысле, на полу — и все кричал: «Лежите, не вставайте, а то убьют…»

— И ничего не видели, да?

— Ничего! — подтвердила я. — Я лежала носом в пол.

— И кто стрелял, не захотелось посмотреть?

— Там же стекла сыпались!

— Как выглядели бандиты, вы не можете сказать? Нам бы это было важно, составили бы фоторобот, может быть, в нашей картотеке нашелся бы кто-нибудь из них…

Я чуть было не ляпнула: на каждом был черный чулок на голове! Но вовремя опомнилась. Вот она, уже третья по счету ловушка! Неплохо работает майор!

— Ну я же смотрела в пол! — сказала я обиженно. — Как я могла что-то видеть?

Следователь задумчиво постучал по костяшкам пальцев.

— Хорошо, я вас прямо спрошу, — сказал он сухо и четко. — У нас есть информация о том, что Игорь Горелов принимал участие в этой разборке, более того, сам является ее организатором и заказчиком. Можете ли вы эту информацию подтвердить или опровергнуть? Пожалуйста, хорошо подумайте, прежде чем отвечать! Учтите, что, если это правда, рано или поздно это все равно выяснится! Однако за дачу ложных показаний вам придется отвечать!

«А ты меня не пугай! — сказала я про себя. — Я пуганая! И Игоря Горелова просто так не выдам!»

— Я еще раз повторяю, — сказала я устало, — я ничего не видела, Игоря Горелова в том числе. Можете занести это в протокол!

Майор Белоглазов посмотрел на меня пристально, потом молча кивнул. Взяв ручку и пододвинув к себе лист бумаги, стал писать — полагаю, протокол моего допроса. Это все было не так уж быстро, и, пока он вырисовывал буковки на сером листе протокольного бланка, я должна была сидеть молча и на все это смотреть. Потом он подал мне протокол для подписи, но, прежде чем подписать, я не преминула внимательно прочесть текст, где в замысловатых, предписанных законом протокольных выражениях утверждалось, что я ничего не видела и ничего не знаю. Убедившись, что ничего сверх этого в протоколе не написано, я подписала его.

— Вы можете быть свободны, — сказал майор, — но если что-то вспомните, пожалуйста, вот мои телефоны, служебный и домашний, звоните в любое время…

Я сунула листочек с телефонами между страницами записной книжки, где уже лежала визитка Пацевича. После этого с огромным облегчением покинула кабинет следователя.

* * *

Глянув на часы, я ахнула: шел уже пятый час. Весь день промелькнул, а я так и не появилась на телевидении. А ведь ребята, наверное, ждут меня!

Так это и оказалось. В рабочем кабинете нашей программы я обнаружила всех, всю мою бригаду, да еще Валеру Гурьева и Костю Шилова в придачу.

— Ой, Иринка, наконец-то! — воскликнула Лера Казаринова, едва я появилась на пороге.

Костя Шилов поднялся со стула, направился мне навстречу.

— Ирина Анатольевна! — сказал он с упреком. — Мы уж подумали было, с вами опять что-то стряслось!

Я осторожно прикоснулась к огромной и тяжелой, точно из железа, Костиной руке.

— Да бог с вами, Костя! — сказала я ему, улыбнувшись. — Что со мной может случиться?

— Костя тут уже успел раз двадцать поклясться, что, если вы вернетесь живой и здоровой, больше он вас от себя не отпустит, будет сопровождать везде и всегда, сказала Галина Сергеевна ехидно.

Я посмотрела на смущенно стоявшего посреди комнаты Костю, и мне стало жалко его. Ну зачем она так потешается над человеком?..

— А вы что, ребята, — спросила я, — так с утра здесь и сидите? Меня дожидаетесь?

— Ну, почти, — усмехнулся Валера Гурьев, — собственно, нам было чем заняться. А теперь вот собрались вместе, обсуждаем вчерашние события.

— Ну давай, Иринка, не тяни! — сказала Лера. — Рассказывай, о чем вы разговаривали с адвокатом.

Я застыла с открытым ртом.

— Ну да, — снова усмехнулся Валера Гурьев, — благодаря твоему бородавчатому о вчерашних событиях всем на телевидении все известно.

— То есть как это все и всем? — спросила я ошалело.

— А вот так! И о том, что ты видела Игоря Горелова, тоже!

— Что, он так и сказал? — спросила я. —Слово в слово?

— Ну конечно! — воскликнул Валера. Воцарилась тишина.

Что-то не укладывалось у меня в голове, и я не могла понять — что. Бородавчатый знает меня, он знает Анжелу Сучкову, как я сегодня сама убедилась. Я вспомнила схему, которую чертила сегодня днем в кафе. Знал ли он самого Сучкова? Неизвестно. Знал ли он Игоря Горелова? Наташа утверждает, что нет. Если так, откуда он может знать, что во время разборки я видела именно Игоря Горелова? Откуда он вообще знает о его существовании?

— Ну, Иришка, ты не молчи! — прервал мои размышления Павлик самым бесцеремонным образом. — Давай рассказывай, что тебе говорил адвокат!

И я послушно стала рассказывать, главным образом о второй встрече с Пацевичем. Все присутствующие слушали меня внимательно, не перебивая, и, когда я умолкла, воцарилась тишина. Ее нарушила Лера Казаринова.

— Наш бородавчатый, наверное, и настучал на тебя в милицию, — сказала она.

— Не может быть, — сказал Валера Гурьев, — бородавчатый не знает Игоря. Наташа сама это сказала.

— То есть как это не знает? — возмутилась Галина Сергеевна. — Он же сам нам рассказывал, что видел Игоря и ты его видела!

— Точно, — сказал в изумлении Валера и посмотрел на меня.

Я кивнула.

— Ну да, — сказала я, — здесь что-то нечисто.

— Так притащи его сюда, пусть нам расскажет, откуда он все это знает, — предложил Костя.

Мы смущенно умолкли: решиться на откровенное насилие над человеком было не так-то просто.

— Про бородавчатого это еще не все, сказала я. И рассказала о том, как видела его у Анжелки. И опять по окончании рассказа последовала смущенная пауза.

— Итак, — сказал наконец Валера Гурьев, — мы можем сделать вывод, что наш бородавчатый подрабатывает извозом, возит солидных людей на их собственных машинах.., ты хоть номер ее записала?

— Номер? — удивилась я. — А зачем? —О, святая наивность! — воскликнул Валера. — По номеру в два счета можно выяснить ее владельца!

Я задумалась.

— Понимаешь, — сказала я, — я очень хорошо разглядела этот номер: солнце падало на него. Только теперь я его забыла, в голове пустота какая-то.

— Ну хоть марку машины ты помнишь, можешь ее назвать?

— До откуда я знаю! Это же иномарка была! А я знаю только наши машины. «Жигули», «Москвич», «Волгу»…

— И горбатый «Запорожец»! — криво улыбнулся Валера. — У нее на радиаторе было что-нибудь?

— На радиаторе — это спереди, между фар? — спросила я наивно.

— Да, между глаз… Я задумалась.

— Постой, постой, Валера, было! — воскликнула я радостно. — Я теперь вспомнила. Они еще так ярко на солнце блеснули — сцепленные кольца, четыре или пять, только не в два ряда, как олимпийские, а в один…

Валера кивнул. Нарисовав на листе бумаги четыре сцепленных кольца, спросил:

—Так?

Глянув на рисунок, я кивнула:

— Да, именно так!

— Отлично, — сказал Валера. — Это —"Ауди", хорошая машина. Теперь номер. Если ты его хорошо разглядела, неважно, что ты его теперь не помнишь, все равно он запал тебе в подсознание, и есть шанс его оттуда вытащить. Прежде всего вспомни, это был наш номер или иностранный?

— Наш, конечно! — сказала я уверенно. — Там было RUS, на номере.

— А какая цифра над этим RUS стояла, ты не помнишь? Понимаешь, это номер региона, где зарегистрирован автомобиль, по нему можно сказать, местная машина или иногородняя.

— А какой у нас номер региона?

— У нас — 64.

— Точно! — сказала я убежденно. —Именно эти цифры там и стояли.

— Очень хорошо! Теперь самое трудное: три буквы и три цифры. Не было ли в комбинациях этих цифр что-нибудь необычного, запоминающегося?

Я задумалась.

— Было! — сказала я наконец. — Я точно помню: буквы складывались в название какой-то телекомпании, какой-то очень популярной, но я забыла какой…

— Нашей, российской телекомпании?

— Да, да, нашей.

— Ну тогда это или ОРТ или РТР, сказал Павлик. — Какие еще у нас популярные телекомпании?

— Нет, не то и не другое, — сказала я убежденно.

Тут на меня со всех сторон посыпался град подсказок, названий телеканалов. Господи, что только не называли — и НСТ, он же REN TV, и ТВЦ, и ИВК, и ТНТ, и СТС, и ACT, я, столько уже проработавшая на телевидении, даже не знала, что такие существуют. Однако это было все не то, на каждую новую называемую мне комбинацию из трех букв я качала головой.

— Может быть, это ТВ-6? — предложила Галина Сергеевна.

— ТВ-6 больше не вещает! — возразила Лера Казаринова.

— Ну и что? При чем здесь это?

— В ТВ-6 цифра, — сказал строго Валера Гурьев, — а нам нужны три буквы.

Мы в растерянности смотрели друг на друга.

— Послушайте, — вдруг сказал молчавший до сих пор Костя Шилов. — Может быть, это НТВ?

Я аж подскочила на месте.

— Конечно, НТВ, — сказала я. — Что вы мне голову морочили с вашим ТВ-6! Это НТВ, НТВ было в номере, сначала "Н", потом три цифры, потом «ТВ», отлично помню.

Все вздохнули облегченно, даже засмеялись, и я вместе со всеми.

— Так, отлично, молодец, Ирочка! воскликнул Валера. — Теперь три цифры. Ирочка, думай, может быть, в цифрах тоже что-нибудь было необычное, какая-нибудь интересная комбинация…

И я думала. Представила себя стоящей на балконе, а внизу огромная черная «Ауди» медленно пятилась назад, ее номерной знак на радиаторе переливался в лучах солнца, вот, развернувшись, она начинает спускаться вниз, и я снова вижу номер…

— Там две цифры были одинаковые, — вдруг сказала я убежденно. — Или две четверки, или две тройки.

— Или две пятерки, — добавил Павлик, я посмотрела на него с сомнением.

— А третья цифра? — спросил Валера.

Я снова задумалась. Представила себе снова пятящуюся назад «Ауди», номер на радиаторе переливается в лучах солнца, на этом номере есть и НТВ, и 64 RUS, только вместо трех цифр белое пятно.

— Знаешь, мне теперь кажется, что там были только тройки и четверки, — сказала я.

Валера кивнул.

— Хорошо, попробуем перебрать варианты, — сказал он. — Ирочка, теперь расслабься, ни о чем не думай. Представь, что ты собираешься уснуть, и закрой глаза.

Закрывая глаза, я успела заметить, что он намерен что-то чертить на листе бумаги.

— А теперь открой глаза. Ну, такой номер был у «Ауди»?

На листке было написано «н 334 тв 64 RUS». На душе моей стало уныло, тоскливо, и я с сомнением покачала головой.

— Все! — воскликнул Валера. — Больше не думай, не забивай ничем голову, снова расслабься и закрой глаза.

И с закрытыми глазами я слышала, как царапала, чертя, шариковая ручка по бумаге.

— Теперь смотри!

На листе стояло «н 443 тв 64 RUS». Я вдруг почувствовала прилив радости.

— Вот он! — воскликнула я. — Именно этот номер!

И все мы рассмеялись от радости и огромного облегчения, что нашли наконец искомый номер.

— А теперь, — сказал Валера, самодовольно ухмыляясь, — смотрите, что может Валера Гурьев!

И он стал набирать какой-то номер телефона. Мы напряженно ждали.

— Алло! Областное управление ГИБДД? А кто на дежурстве, Сашка, ты, что ли? Это Валера. Саш, по дружбе, посмотри тут один номер… — Вдруг он осекся, трубка в его руке зарычала, захрипела, стала будто раскаляться докрасна. — Как, какой Валера Гурьев? С телевидения, отдел криминальной хроники! Саш, ты брось выдуриваться, мне номер опознать нужно… — Вновь рык телефонной трубки, лицо у Валеры вытянулось. — Ну, извини, Саш… Извините, товарищ капитан!.. Да, но.., я вас уверяю! Но, товарищ капитан!.. — Внезапно Валера заканючил, как простой солдат срочной службы:

— Позарез нужно — человека из тюрьмы надо вытащить! Но говорю же!.. Я разве ж вас когда подводил?.. Но нужно, вы поймите, товарищ капитан, для дела расследуем, бандитская разборка, невинный человек попал в тюрьму… Да никто на вас ссылаться не будет, мало ли откуда мы номер узнали! — Вид у Валеры стал совершенно ошалелым, на лбу выступила испарина. Трубка продолжала рычать. — Хорошо, хорошо, про вас — ни слова! В случае чего скажу, сам в компьютер залез, ваш файл взломал! Да! —Рычание трубки стало чуть менее грозным, Валера выглядел уже увереннее. — Хорошо, называю! Машина: черная «Ауди». Одна из последних моделей. Номерной знак «н 443 тв 64 RUS»… Да, нашего города… Отлично, жду! — закончил Валера, оглядев пас торжествующим взглядом. Но пот на лбу еще не просох, и я бы сказала, он был бледнее обычного. — Алло! Да, слушаю… Записываю! — Он пододвинул лист бумаги. В трубке кто-то что-то диктовал, и по мере диктовки лицо Валеры вытягивалось, выражая разочарование, до того комичное, что, глядя на него, мы едва сдерживали смех.

Но Валера будто и не замечал нашего веселья. Он молча, даже не сказав спасибо гаишнику за оказанную услугу, положил трубку и оглядел всех нас беспомощным и растерянным взглядом.

— Машина зарегистрирована на имя Сучкова Дмитрия Геннадьевича!

— сказал он.

Мы так и ахнули.

Воцарилось молчание. Его нарушила я сама, сказав:

— Боже мой, какая же я дура! Как я не подумала, что у Сучковых тоже должна быть машина?

— И очень крутая, — вторила мне Л ера Казаринова. — Они же были предпринимателями!

— Но, понимаете, — принялась я оправдываться, — Анжела так долго жаловалась мне на безденежье, что мне и в голову не могло прийти, что у них есть машина, да еще такая!

— И из-за этого мы весь вечер гонялись за призраком! — добавил Валера Гурьев.

Машинально, не думая, я стала набирать номер мобильника Пацевича, чтобы рассказать ему о результатах наших поисков. Голос, сказавший мне в трубку «да», я поначалу не узнала: мне показалось, это был голос пожилого усталого человека. Но это был вполне узнаваемый Пацевич в этом он меня уверил, и через некоторое время я уловила знакомые интонации его голоса.

Так как у Пацевича на визитке было напечатано: «Берегите время абонента!» я старалась говорить быстро, ясно, четко излагая события. Услышав про черную «Ауди», Пацевич вдруг оживленно переспросил:

— Какой, вы говорите, номерной знак? Я повторила. Я так долго и мучительно вспоминала его, что в конце концов выучила наизусть.

— Да, это номер машины Сучкова, подтвердил адвокат. — Напрасно вы мне сразу не позвонили и не спросили…

— Но откуда ж я могла знать, что он вам известен? — возразила я виновато, точно школьница.

— Ну да, — согласился Пацевич.

Мне-то он стал известен чисто случайно. Мне этот номер сообщил Игорь Горелов.

— Сообщил? Зачем?

— Понимаете, эта сучковская «Ауди» — та самая машина, в которой его возили на разборку, именно ее вы видели, лежа на полу в трамвае.

Я так и ахнула и, позабыв о том, что у Пацевича на телефоне деньги капают, на мгновение замолчала, потеряв дар речи.

— Собственно, неудивительно, что бандиты взяли именно машину Сучкова, вновь заговорил Пацевич, так и не дождавшись моей ответной реплики. — Для подобных разборок машины обычно угоняются, и если уж угонять, то проще всего угнать как раз машину Сучкова: ее-то уж точно никто не хватится, раз сам хозяин мертв и лежит в багажнике…

— А вторая машина, которая участвовала в разборке? — спросила я, обретя наконец дар речи. — Вы говорили, там было две машины…

— Да, еще серебристо-серая «девятка», — подтвердил Пацевич. — Игорь запомнил ее номер, это все, что он мог сделать в данном случае.

— И вы узнали, чей это номер?

— Узнал… В сводке ГИБДД эта машина числится как угнанная, заявили об угоне уже после разборки, так что скорее всего хозяин машины ко всей этой истории не причастен.

— Думаете, бесполезно идти к нему спрашивать?

— Он вам скажет, что машину у него угнали и он знать ничего не знает. И это скорее всего будет правдой. Для того бандиты и угоняют машины, чтобы, во-первых, не жалко испортить было, а во-вторых, чтобы ниточка расследования никуда не вела.

— Так что теперь эта машина стоит тихо-мирно где-нибудь в тихом переулке…

— Более вероятно, что ее обгорелый остов валяется сейчас где-нибудь в лесу. После таких дел машины обычно сжигают, чтобы не оставить случайных улик.

Мне стало грустно и жалко до слез несчастного владельца «девятки», в одно мгновение оставшегося без машины.

— Да, вот еще что, Сергей Маркович, — вспомнила вдруг я. — Я еще хотела спросить: вы случайно имя и адрес дяди Сучкова не выяснили?

В трубке послышался тяжкий вздох.

— Извините меня, нет, — сказал он устало. — Замотался сегодня, не сумел, забыл. Завтра позвоню, честное слово!..

— Но завтра же воскресенье…

— Да это ничего — у сучковского адвоката мобильник, и по выходным он не имеет привычки напиваться до беспамятства…

— Кстати, может быть, мне стоит с ним поговорить? Может, он что-то знает?..

— Хорошо, я сам с ним поговорю, — заверил меня Пацевич. — Завтра пойду к нему домой по старой дружбе. Я вам перезвоню. Только опять же — шансов что-либо узнать очень немного… С Наташей попробуйте еще поговорить… Кстати, вы еще не заходили к ней?..

— Вечером зайду, — сказала я, — если не забуду…

— Не забудьте, пожалуйста! — повторил Пацевич. — А пока давайте кончим на сегодня…

Положив трубку, я объявила всем:

— Пацевич все знал про этот номер.

— Слышали, — отозвался Валера Гурьев. — А что он говорил там про вторую машину?

— Да ничего особенного, — ответила я. — Серебристо-серая «девятка», числится угнанной…

Валера Гурьев понимающе кивнул.

«И что же нам теперь делать?» — хотела я сказать, но не успела: дверь резко распахнулась, и в наш кабинет вошел Евгений Васильевич Кошелев, наш шеф.

— О! Отлично! Наконец-то вся команда в сборе! — воскликнул он с нескрываемым сарказмом. И повернулся ко мне:

— И вы, Ирина Анатольевна, здесь, я очень рад, наконец-то увиделись! Мечтаю об этом, можно сказать, с самого утра!

— Между прочим, у меня сегодня выходной, — сказала я невозмутимо.

— Между прочим, у меня тоже! — Шеф был на взводе, и мы все знали почему. — Да только какой же, к черту, выходной, когда такое творится!

— А что творится? — спросила я невинно.

— Вы, Ирочка, — шеф приблизил, насколько было можно ему, стоявшему в форме вопросительного знака, ко мне, преспокойно продолжавшей сидеть, свое лицо вплотную, — не прикидывайтесь, пожалуйста, наивной идиоткой, все знают, что это не так!

— Спасибо!

— Не за что! — Шеф выпрямился, став похожим на знак восклицательный. — Что вы учудили с вашей программой? Вы приглашаете туда кого хотите, я вам абсолютно ничего не навязывал. Так смотрите же, что за людей вы приглашаете! Вчера в вашей передаче участвовала эта бизнес-вумен могли бы и поинтересоваться, что за человек ее муж! Получается: мы готовили программу с ее участием, а муж в это время устраивает разборки, расправляется с конкурентами. Мы делаем передачу, его жена в эфире, а его самого в это время арестовывают, прямо во время нашей программы. Вы что, думаете, такое легко сойдет с рук приглашать на телевидение жен мафиози?

Полагаете, это позволительно — рекламировать личную жизнь бандитов? Вы же бросили тень на все телевидение, вы подставили под удар всех нас, начиная от генерального директора ГТРК и кончая… Ну да, кончая всей вашей бригадой! Или вы думаете, что после случившегося вам и дальше позволят транслировать вашу программу?

Шеф наконец умолк, утомленный криком, уселся на стул, вовремя подставленный ему Костей Шиловым. Я сидела, угрюмо глядя перед собой. Вот так они всегда поступают, эти начальники: сначала втянут тебя против воли в какую-нибудь историю, а как случится беда, первые же от тебя и отворачиваются, даже хотят все свалить на другого, сделать из него козла отпущения.

— Все это очень мило! — сказала я таким хриплым, сдавленным голосом, что сама испугалась, не ожидая, что у меня может быть такой. — Все прямо по Ницше падающего толкни! Когда все идет благополучно, вы все такие любезные, даже ласковые, прямо сама доброта. А стряслась неприятность — вы меня и знать не хотите. И нечего строить из себя оскорбленную гордость! — вдруг выпалила я, вскочив со стула. — Между прочим, это вы втянули меня в эту историю! У меня на вчерашний эфир была совсем другая заготовка, совсем другая предполагалась участница. А вы мне эту Наташу Горелову подсунули, да еще в последний момент, и отказаться было нельзя — в приказном порядке! Вы откуда ее откопали? Почему так срочно решили поменять план, включить туда Наташу? Почему? Она вам что, родственница? Откуда вы ее знаете?

В изнеможении я снова плюхнулась на стул, закрыла лицо руками. Слышала голос Леры Казариновой, сказавшей:

— Однако это интересный вопрос. В самом деле, почему?

И зашипевшего было Кошелева: «Что вы себе позволяете, девочка!» — никто не испугался. Напротив, по-прежнему спокойно, ледяным тоном, заговорил Валера Гурьев:

— Это не праздный вопрос, Евгений Васильевич!

Все эти события — разборка, арест Игоря Горелова — взаимосвязаны между собой и участием Наташи в телепередаче! И нам очень важно знать, что является причиной ее срочного участия в передаче, тем более внепланового, экстренного.

У меня дух захватило. А что, если Евгений Васильевич, наш шеф, замешан в этой грязной истории? От таких мыслей становилось страшно.

— Но… — вид у Кошелева был растерянный, — собственно говоря, это вы не мне, а Мише Завьялову должны спасибо сказать. Он мне эту кандидатуру подсунул.

— Кто такой Миша Завьялов? — спросила я.

— То есть как это кто такой? — удивился шеф. — Вы это у меня спрашиваете, кто такой? Ваш, Ирина, новый ухажер, вот кто! Ну, такой, неуклюжий, с бородавкой на щеке…

— Бородавчатый? — ахнули мы все вместе. — Опять бородавчатый? Куда ни сунься, везде в этом деле натыкаешься на него!

— Он меня сам попросил пригласить Наташу Горелову в нашей программе поучаствовать, — продолжал шеф. — И ведь такую трогательную историю рассказал, подлец. Будто бы он в большой нужде, был в сильном запое уже несколько дней, бродил в полном беспамятстве, вдрызг пьяный по городу, искал, где выпить. А дело было в январе, стояли морозы. И он от усталости, наверное, в конце концов упал в снег и лежал прямо возле тротуара, и мимо шли люди, делали вид, что его не видят. И вот Наташа с Игорем ехали мимо на своей «Газели» — остановились, подобрали его, отвезли к себе домой, в особняк. Там они его согрели, накормили, помогли выйти из запоя. А потом работу еще нашли, здесь, на телевидений. И вот теперь он хочет Наташу отблагодарить за доброту — участием в нашей программе. Ну, вы же понимаете, после такой истории я ему не мог отказать!

— И конечно, он совершенно точно знал, когда Наташа участвует в программе? — спросил Валера задумчиво.

— Разумеется! Он меня спрашивал, и я все ему сообщил. И что вы к Гореловым домой поехали, — Кошелев повернулся ко мне, — он тоже знал…

Очень хорошо! Похоже, бородавчатый знал вообще обо всем.

— Однако!

— Я озадаченно оглядела всех. — Наташа уверяла нас, что не помнит, не знала никого с бородавкой на лице! Неужели уже успела забыть?

— Быть такого не может! — возразил Валера Гурьев. — Собственные благодеяния всю жизнь потом помнятся!

— Что мы тут голову себе ломаем? воскликнула вдруг Галина Сергеевна.

— Притащить сюда этого вашего бородавчатого, и пусть сам все расскажет!

— Точно! — Костя Шилов направился к двери. — Подождите минуту, я сейчас…

Ждать пришлось долго. Евгений Васильевич нетерпеливо барабанил пальцами по столу, Валерий Гурьев ерзал на стуле. Лера от скуки стала жевать какие-то сухофрукты, предложила остальным — согласился только один Павлик.

Костя Шилов вернулся через четверть часа один, и по его унылому, разочарованному виду, в бездействии свисающим по бокам огромным, мускулистым рукам, ясно было, что он потерпел поражение.

— Бородавчатого нет, — сказал он глухо, — сгинул.

— Куда? — спросили мы в один голос.

— Никто не знает. Уволился, заявление подал еще вчера вечером, с тех пор никто его больше не видел…

— Конечно! — вдруг воскликнула я. —Он же Анжелку в рабочие часы на ее машине куда-то возил!

— Мы думали, что шоферить для него приработок, а оказывается, он перешел на другую работу, — подытожил Валера Гурьев.

— А домашний адрес? — спросил Евгений Васильевич. — Где он живет, не догадались спросить?

— Догадался, — ответил Костя Шилов, — в нашем общежитии он жил. И теперь, уволившись с работы, из общежития он тоже съехал. Куда — никто не знает.

Наше уныние нельзя было выразить никакими словами. Итак, и эта ниточка тоже обрывалась — пока во всяком случае. И оставалась только одна зацепка — Анжела; Сучкова. По крайней мере, где найти бородавчатого, она должна знать, если он у нее состоит на службе.

Мы решили, что нам пора расходиться по домам. Когда я спускалась по каменной лестнице со второго этажа к выходу из телецентра, за мной по пятам следовал Костя Шилов — он и впрямь теперь решил стать моим неотступным телохранителем. Впрочем, продолжала я думать, еще не факт, что Анжелка захочет мне все рассказать. Мне вспомнился ее неприветливый вид сегодня утром — и зачем она мне все время врала? Говорила, что не знает Гореловых, хотя отмечала с ними Новый год. А вот бородавчатый утверждал, наоборот, что он знает Гореловых, хотя Наташа уверяла, что не знает его. Или врут не они, а врет Наташа? Я почувствовала, что у меня словно почва уходит из-под ног, — так бывает всегда, когда начинаешь сомневаться во всех и каждом.

С Наташей надо бы поговорить, и как можно скорее, решила я. Но когда? Сегодня я уже устала… Может, завтра? Стоп! От неожиданности я и вправду остановилась, Костя Шилов едва не налетел на меня сзади. Я вдруг вспомнила, что обещала Пацевичу зайти сегодня вечером к Наташе, рассказать ей об Игоре, и чуть не забыла! Черт с ней, с усталостью, — этот разговор откладывать нельзя!

Внизу, во дворе, Костя Шилов спросил меня несколько робко и смущенно:

— Я доведу вас до дома, можно?

— Я еще не еду домой, — сказала я. — Мне нужно к Наташе Гореловой, поговорить о ее муже в тюрьме и пару вопросов задать. Надеюсь, маршрутка со счастливым номером тринадцать еще ходит в этот час…

— Да зачем вам маршрутка, Ирина Анатольевна? — воскликнул Костя. — Садитесь, я вас отвезу. Маршрутки в этот час ходят редко.

Это звучало слишком заманчиво, чтобы отказаться. Усевшись на переднее сиденье «Волги» рядом с Костей, я, однако ж, спросила, чтобы рассеять последние сомнения:

— А начальство не будет против?

— Не будет! — отвечал, усмехаясь, Костя. — Начальство против только тогда, когда ему надо ехать, а машины на месте нет. Вот это правда беда, тогда и с работы выкинут. А сейчас, в субботу вечером, кому ж машина может понадобиться? — И, помолчав, Костя добавил очень серьезно:

—И завтра, в воскресенье, если надо, машина будет в вашем распоряжении. Только скажите…

Я поблагодарила его. Костя — настоящий друг. Я хотела даже пожать ему руку, но в этот момент мы уже выезжали из ворот телецентра.

Пришлось долго ждать, прежде чем Наташа открыла нам: оказалось, она была в цеху, где работал станок. Вид у нее был очень утомленный: видно, одной, без Игоря, приходилось плохо.

— Завтра утром сестра приедет из Тамбова — сестра Игоря, — сказала Наташа, устало и грустно глядя на нас, — а пока все одной приходится делать. С ног валюсь от усталости…

Тем не менее она отправилась на кухню готовить для нас чай. Я было запротестовала: обойдемся без него, но Наташа энергично покачала головой, и все, что я могла сделать, — это пойти помочь ей.

За чаем я рассказывала об Игоре. Что в тюрьме с ним обращаются прилично, насколько это возможно, и на допросах он держится мужественно, молодцом, молчит, как партизан. Потому что в молчании его спасение — Наташа слабо улыбнулась в ответ на грустную шутку.

— А с нашим расследованием пока ничего не получается, — сказала я по возможности беспечным тоном. — Только уцепимся за какую-нибудь ниточку, начнем тянуть, а она — раз! — и тут же обрывается.

Наташа понимающе, но довольно рассеянно кивнула, слушая меня.

— Наташа, вы должны нам помочь! сказала я. — Нам не хватает зацепок, понимаете, круга подозреваемых. Кто мог желать смерти Сучкова?

— Да бог мой, кто же мог желать его смерти? — вздохнула Наташа. — Он был милейшим, добрейшим человеком, наш Димка, никому слова обидного не сказал, мы с ним никогда не ссорились… Это мой Игорь на него иногда наезжал, все критиковал, считал, что тот не правильно все делает! Ну тогда они, конечно, спорили, даже кричали иногда друг на друга.

— Да ведь вы хорошо Сучкова знали…

— Мы дружили, — сказала Наташа убежденно, — то и дело друг к другу ходили…

— И с Анжелой, женой Сучкова, тоже дружили?

— Конечно. — Наташа смотрела на меня удивленно.

— И праздник вместе встречали?

— Ну да, последний Новый год они даже к нам праздновать пришли. У них квартира маленькая, тесная, а у нас — видите, какие хоромы…

— Я сегодня разговаривала с Анжелой.

— Да? — улыбнулась Наташа. — Вы знакомы?

— Знакомы, — подтвердила я мрачно, но Анжелка утверждает, что ни Игоря, ни вас она не знала. Что с конкурентами Дмитрий один дела имел, без нее.

Наташа замерла, робкая, беспомощная полуулыбка блуждала на ее губах.

— Да как же это? — прошептала она. Потом вскочила, подбежала к шкафу, стала рыться там в ящиках. Наконец нашла, принесла мне. Это была открытка «С Новым годом!». На оборотной стороне нехитрый поздравительный текст, написанный от руки — я вдруг узнала характерный, с завитушками Анжелин почерк: «Поздравляем с Новым годом, желаем счастья, здоровья, удачи» — и далее все в таком же роде. Под текстом подписано: «Анжела и Дмитрий Сучковы».

— Они торт шикарный на застолье принесли и шампанское, — пояснила Наташа. — И вот эту открытку…

Я кивнула.

— Адвокату эту открытку покажите, сказала я, — может, окажется полезной для чего-нибудь. — Я вздохнула. — Но зачем же мне Анжелка врала?

— Вы знаете, — сказала Наташа, — вообще-то она любит врать. И иногда это делает просто так, шутки ради. Ну, будто разыгрывает! Так что вы на нее не обижайтесь…

Я кивнула. Хотя не очень-то верила, что Анжелка хотела разыграть меня сегодня утром.

— А какие у Сучковых вообще были отношения между собой? — спросила я.

Наташа помолчала.

— Он на нее молился, — произнесла наконец она.

— А Анжела?

Наташа молчала, и я начала догадываться, что это означает.

— Вам известно что-нибудь конкретное?

— Слухи разные ходили. — Она вздохнула. — Будто она и с каким-то спортсменом встречалась, и с хоккеистом, и с каким-то солидным чиновником из областного правительства. Говорили, будто она с ним и в Испанию ездила на неделю, с чиновником этим.

Я опешила.

— А Димка? Он что, здесь оставался?

— Да, оставался, — подтвердила Наташа. — Она сказала, что едет с подругой, он и поверил… Он ей во всем верил!

— А в последнее время? — спросила я. — В последнее время были у Анжелки любовники?

— Говорили, нашла себе очень солидного, обеспеченного человека…

— Тоже чиновника?

— Нет, бизнесмена, как мы, только покруче. Говорят, он где-то в автобизнесе, перепродает машины, и автосервисные центры у него по городу, и торговые точки. Денег у него очень много, а Анжелка ведь такая падкая на деньги, вы, наверное, знаете…

Еще бы!

— А имя этого бизнесмена?.. Наташа покачала головой.

— Игорь мне все это рассказывал, сказала она. — А откуда он узнал — надо у него спрашивать.

«Отлично, — подумала я. — Нашему адвокату будет работа — выспросить это у него. Или я последняя дура, или с Анжелкой что-то нечисто. В любом случае пока что она да еще таинственный сучковский дядя — единственные наши зацепки».

— А конкуренты? — продолжала спрашивать я. — Были у Сучкова, кроме вас, еще соперники в бизнесе?

— Нет, ни в коем случае! — сказала Наташа определенно. — Поймите, это же рынок! Мы просто обязаны совершенно точно знать, кто наши союзники, а кто враги, с кем мы сотрудничаем и у кого место под солнцем отнимаем.

— И вы, то есть ваша фирма и сучковская, вполне умещались под солнцем?

— Конечно! — Наташа выглядела совершенно искренней. — Говорю же, мы даже собирались производство увеличивать — и мы, и Сучков.

— А это могло кому-нибудь помешать? Наташа некоторое время напряженно и пристально смотрела на меня, потом отрицательно покачала головой.

— Насколько я знаю, нет, — сказала она. — Бизнес у нас мирный, спокойный, ну кому мы можем помешать…

— Значит, убийство Сучкова могло произойти только из личных причин! — подытожила я.

Наташа продолжала смотреть на меня напряженно и очень серьезно.

— А Анжелка? — спросила я. — Она хоть немного бизнесом своего мужа интересовалась? Или заставляла его вкалывать, а сама только деньги швыряла направо и налево?

— Да-да, — подтвердила Наташа, — вот это последнее ближе к истине. Она и «Ауди» заставила его купить. Он хотел фургон, как у нас, нанять шофера… А Анжелика говорит: нет, нам нужна нормальная, престижная машина, как у людей…

— И Сучков послушался?

— А куда ж ему было деваться? Он выполнял любой ее каприз.

Я рассказала о моем сегодняшнем приключении — как видела Анжелку, садящуюся в черную «Ауди», и думала, что это машина ее нового поклонника.

— Нет, — сказала Наташа грустно. —Это теперь ее машина.

— А мы сегодня часа три голову ломали, — сказала я. — Сначала номер вспоминала, потом определяли по нему ее хозяина. И выяснилось, что хозяин — тот же Сучков… Так обидно было, что столько усилий потратили зря. И что ниточка оборвалась… Наташа вежливо, но безразлично кивнула.

— Кстати, еще у вас хотела спросить, продолжала я, — вы говорили, что у Сучкова был богатый покровитель, который ему деньги на его бизнес давал. Вы не знаете, кто это и как его найти?

Наташа посмотрела на меня озадаченно.

— Богатый покровитель? — сказала она удивленно. — Ах, вы, наверное, имеете в виду его дядю?..

— Да, наверное, — сказала я. — Адвоката я уже расспрашивала, но он ничего не знает…

— Мы с Игорем тоже толком ничего не знаем, — ответила Наташа. — Нам Дмитрий ничего не рассказывал, мы все от других, по слухам знаем.

— Он вам не рассказывал? — спросила я удивленно. — Про родного дядю?

— У него с ним сложные были отношения, — пояснила Наташа. — Дядя же ему все свои сбережения отдал, чтобы тот свое дело открыл. А потом у Дмитрия начались проблемы, он просил денег еще и еще. И дядя давал и давал. А Димка отдавать не мог — нечем было… А потом инфляция началась, все дядины деньги вылетели в трубу.

Мы с Костей напряженно переглянулись.

— Однако, — сказала я, — это неплохой мотив для убийства — растрата денег…

Наташа вытаращила на меня глаза, некоторое время смотрела с ужасом, потом ее голова вдруг устало поникла. Я тщетно ждала, что она что-нибудь скажет, но Наташа сидела молча.

— Ирина, — тихо напомнил мне безмолвствовавший до сих пор Костя. — Про бородавчатого…

— Ах да! — спохватилась я. — Наташа, скажите, имя Михаил Завьялов вам что-нибудь говорит?

Та с сомнением покачала головой.

— Такой высокий, неуклюжий, — это мне помогал Костя, — с большой бородавкой на щеке?

— Вы меня уже спрашивали про него! сказала Наташа. — Говорю же, нет, я такого не знаю!

— Однако участием в нашей программе «Женское счастье» вы обязаны именно ему! — И я пересказала всю историю с начала. Наташа смотрела на меня, от удивления широко раскрыв глаза.

— Что за бред?!

— воскликнула она, когда я кончила. — Не случалось с нами ничего подобного! Пьяных на улице подбирать… Для этого же есть милиция!

— Значит, бородавчатый тоже все врет, — сказал Костя. — И зачем это ему?

— А зачем ему было рассказывать про разборку всем на телевидении? — спросила я.

— Про разборку? — спросила Наташа озадаченно. — А откуда он знает про нее?

— А вот это самый интересный вопрос, — сказала я. — Если он там был, почему я его не видела?

— Он стоял в толпе, — отвечал Костя Шилов, — и прятался.

— От кого прятался? От меня? Он же в меня влюблен! То целую неделю каждое утро ждет меня у проходной, чтобы поздороваться, а то прячется от меня в толпе?

— Почему он знает Игоря и Наташу, а они его нет? — продолжал Костя.

— И если он видел Игоря на разборке, пусть сам пойдет в милицию и расскажет там про это! — сказала я. — Почему он все время подталкивает к этому меня?

— Вот что! — сказал Костя решительно, в то время как Наташа испуганно, с любопытством смотрела на нас обоих. — Завтра мы отправимся к вашей Анжеле и душу из нее вынем, пока она не скажет, где этого бородавчатого можно найти. Вы, Ирина Анатольевна, не смотрите на меня с таким ужасом. Это — жизнь. Завтра в восемь утра я на машине жду вас возле вашего подъезда, хотите вы того или нет!

— Хорошо, замечательно! — Я видела, что спорить с Костей бесполезно. — Но мы возьмем с собой Володю. Мы тоже когда-то, как и вы, Наташа, семьями с Сучковыми дружили. Вот и будет хороший повод к Анжеле теперь нанести визит.

С этими словами мы решили, что пора прощаться. Время было уже позднее, Володька дома, наверное, с ума сходит, думая, что за чертовщина происходит: второй день подряд его жена уходит из дома рано утром и возвращается поздно вечером, будто подрядилась вкалывать сверхурочно.

Глава 3

В машине зазвонил телефон. Костя Шилов, не отрывая взгляда от дороги, точно натренированным движением снял трубку, сказал «да», потом через некоторое время «нет, вы не туда попали». Потом, еще через пару секунд, «нет, нет, это не магазин, это — другое…» — после чего так же уверенно, не глядя, положил трубку на рычаги, укрепленные где-то внизу около радиоприемника. В немом восхищении перед этим чудом техники — автомобильным радиотелефоном — глядели мы с Володькой на манипуляции Кости с заднего сиденья, мчась по ухабистым улицам города на Вторую Дачную, в гости к Анжеле Сучковой.

— Костя, — сказала я, — а в другой город по нему позвонить можно?

— Только в Покровск. — Костя на мгновение повернулся в мою сторону. — У него прием как у мобильника — собственно, это и есть мобильник.

Покровск — небольшой городок, прямо напротив Тарасова, на левом берегу Волги. Наш город — на правом. Между городами автомобильный мост, так что они были фактически одним целым.

— Когда пятнадцать лет назад, — продолжал Костя, — эту «Волгу» покупали, считалось большим шиком на ней радиотелефон установить. А сейчас он как бы и ни к чему. У каждого начальника свой мобильник.

Костя умолк, глядя на дорогу и ища способ обогнать в узком проулке едва ползущий автобус. А я посмотрела тем временем на сидящего рядом Володьку: казалось, он был доволен поездкой.

А между тем вытащить его на воскресную автомобильную прогулку стоило мне немалых усилий. Когда-то — теперь в это уже не верится! — он каждый выходной отправлялся, смотря по времени года, или на велосипеде, или на лыжах, или просто пешком в загородный лесопарк, а теперь даже из постели вылезать не хочет. Все бы ему туда, прямо в постель, и подали, и завтрак, и пульт телевизора.., а затем и обед!..

Утром я сказала ему:

— Володька, сейчас Костя Шилов приедет, поедем с тобой в гости.

— Это еще куда? — спросил он, зевая и сладко потягиваясь.

— На Вторую Дачную, — сказала я невинно. — К Анжелке Сучковой. Помнишь, мы как поженились, бывали у нее и ее мужа в гостях? Потом как-то раззнакомились… Это ее мужа, Димку Сучкова, позавчера, в пятницу, убили.

Володька аж подскочил в постели и уставился на меня во все глаза.

— Да ты что! — воскликнул он. — То-то я смотрю, Сучков — фамилия какая-то знакомая.

— Вспомнил, вот и отлично! — сказала я бодро. — А теперь вставай, умывайся, одевайся. Завтрак на столе. Сейчас Костя прибудет, поедем, засвидетельствуем Анжелке наши соболезнования в связи с трагической смертью ее мужа.

Но Володька даже не пошевелился в постели, продолжая смотреть на меня внимательно, сосредоточенно.

— Слушай, а может, ну ее на хрен, эту Анжелку? Она еще в те времена была стерва стервой, хотя и притворялась ангелочком.

А что теперь из нее получилось, можно себе представить.

Ну какой же он временами грубый, мой Володька!

— Слушай, Вовик, это надо сделать! он терпеть не может, когда его называют Вовиком, так что это верный способ его слегка позлить, в отместку за грубость по отношению к Анжелке. — Меня с работы попрут, если я Игоря Горелова из тюрьмы не вытащу. А чтобы его оттуда вытащить, нужно найти убийцу Сучкова.

А чтобы найти убийцу Сучкова, надо раскрутить на откровенность Анжелку Сучкову. Я вчера уже ломала над всем этим делом голову, до сих пор болит. Между прочим, наша Анжелка едва ли не единственная зацепка. Так что давай, Вовик, вставай и поехали к ней. Машина скоро будет.

— Во-первых, я не Вовик, а Владимир Николаевич. — При этих словах Володька блаженно потянулся в постели. — А во-вторых, езжай к ней одна. На фиг я тебе там нужен.

— Одна я у нее уже была, — сказала я, делая вид, что не слышу его грубости. —И теперь приличнее было бы нанести визит нам вдвоем. Я скажу, что ты, как узнал, ужасно, до слез расстроился и теперь непременно хочешь высказать ей свое человеческое участие.

— И тебе будет не стыдно так врать?

— Для дела я готова на все, — сказала я, меняя тон. — Если тебе так непременно хочется остаться дома, я прекрасно могу съездить туда вместе с Костей Шиловым. В отличие от тебя он предложил мне не только меня сопровождать, но даже повезет нас на своей «Волге». Так что после визита к Анжелке, думаю, мы еще немного покатаемся за городом. Это же так здорово — стремительно мчаться на машине по шоссе!

Володька уже давно, приподнявшись на постели на локте, смотрел на меня пристальным, недобрым взглядом.

— Шилов? — спросил он наконец. —Это такой длинный, что ли?

— Длинный, как и ты, — подтвердила я. — Только, в отличие от тебя, доходяги, его тело — одни мускулы.

— А ты это откуда знаешь, какое у него тело?

— Догадалась, — ответила я невозмутимо. — Между прочим, это уже по осанке видно. И потом, Костя такой добрый, такой внимательный. Я думаю, мы вдвоем хорошо проведем время сегодня.

— Я вам дам — вдвоем, — проворчал Володька, выбираясь из постели. — Что за жена у меня такая — чуть отвернешься, ужи с кем-то шашни.

Все это было сказано, впрочем, довольно добродушно. И вот мы уже сидим на заднем сиденье серой «Волги». Костя Шилов за рулем, и машина стремительно мчится по ухабистым улицам нашего города.

* * *

С широкого шумного проспекта 50-летия Октября Костя свернул в узкую боковую улочку, круто забирающуюся в гору, затем по моему указанию в проулок между домами на одну из террас, где находилась Анжелкина девятиэтажка. Припарковался в тупичке, где уже стояли три или четыре машины. Затем, выбравшись из «Волги», мы направились к Анжелкиному подъезду. Костя — следом, ему еще надо было запереть «Волгу».

На этот раз нам пришлось долго ждать, пока Анжелка откроет. Мы уже успели испугаться, подумав, что ее вовсе нет дома: или не ночевала, или ушла куда-то. Но нет, вот лязгнула задвижка, стальная дверь открылась, на пороге возникла Анжела, одетая как для выхода на улицу. Но не накрашенная, волосы растрепанные, на симпатичной мордашке сердитые гримасы, ставшие еще более сердитыми и раздраженными, едва она разглядела меня.

— Фу ты, блин, это опять ты! — сказала она в качестве приветствия. — Ну и чего ты заладила каждый день ко мне шастать? — Анжелка смотрела так неприветливо и с такой откровенной досадой, что я испугалась, что она захлопнет сейчас дверь прямо перед самым моим носом.

— Здравствуй, Анжела, — сказал за моей спиной Володя.

Выражение Анжелиного лица мгновенно изменилось, стало ласково-приветливым.

— Ой, какие люди, — пропела она сладким голосом, — а я-то в темноте и не разглядела, что ты не одна. Это же.., э…

— Володя, мой муж, — сказала я.

— Ах, ну конечно, я отлично помню, продолжала Анжелка. — Здравствуй, Володя, проходи. Ой, да там еще кто-то?

— Костя Шилов, наш друг.

— Ах, у тебя еще и друг есть. — Анжелка чуть ехидно засмеялась. — Ну ты даешь, Иринка, а я-то думала… Ну проходите же, не стойте на пороге!

Она протянула руки навстречу обоим мужчинам, приглашая их таким образом войти. Я тем временем оглядывалась в прихожей, изумляясь произошедшим там меньше чем за сутки переменам. Квартира выглядела опустошенной, словно разграбленная. Бесчисленные безделушки, вазочки!, статуэтки — все куда-то исчезло. Полки шкафов стояли пустые. Так же пусто выглядел и видневшийся в дверном проеме шкаф в соседней комнате. Зато на полу в прихожей стояло два огромных ящика из фанеры и досок. Похожие я видела, как-то попав за кулисы театра. В таких переносят театральные реквизиты.

— Да ты, Анжелка, никак переезжаешь? — спросила я, оглядываясь.

На мгновение враждебное, почти ненавистное выражение вновь появилось на лице моей бывшей подруги, но это только на мгновение — Анжелка по-прежнему улыбалась нам.

— Да, — сказала она, — часть вещей мы уже вывезли, часть мебели тоже. Но диван, — тут она посмотрела на нас лукаво, еще стоит. Так что присесть есть где. Вы проходите, не стесняйтесь.

Пока мы усаживались на диван, тот же самый, где я сидела вчера, Анжелка продолжала невинно щебетать о каких-то пустяках, и я решила, что надо бы взять разговор в собственные руки, если я хочу вообще что-то от нее узнать.

— Анжела, а ты куда, собственно, переезжаешь? — спросила я.

Та запнулась на полуслове.

— К родителям, — сказала она наконец, и прежнее враждебное выражение мелькнуло на ее лице. — Понимаешь, теперь, когда Димки больше нет, — она говорила запинаясь, подыскивая слова, — мне эта квартира не по средствам, вот я и хочу переехать к родителям. С ними вместе жить буду. А эту квартиру — ну, наверно, сдам кому-нибудь.

Я вспомнила студенческие годы, мои визиты к Анжеле домой. Неплохая трехкомнатная сталинка, где они жили, была буквально завалена книгами, которые Николай Аристархович, Анжелкин папа, собирал всю жизнь.

— И все эти безделушки, — я кивнула на ящики в коридоре, — ты к ним везешь? Как же вы там уместитесь все: Николай Аристархович со своими книгами, ты со своими вещами?.. Квартира у вас большая, конечно, но ведь не резиновая.

— Ничего, — Анжелка едва скрывала раздражение, — уместимся как-нибудь. Да какая тебе разница?

Последнее было сказано совсем уж неласково.

— А как же ты эти ящики в свою «Ауди» впихнешь? — продолжала я невинно. —Разве они туда в багажник помещаются.

— Я что, дура — их в «Ауди» впихивать? — Анжелка пожала плечами. — Их на фургоне повезут. А «Ауди» мы, наверно, продавать будем.

— Из-за крови в багажнике? — спросила я участливо.

Анжелка вытаращила глаза:

— Какой крови?

— Димки Сучкова, чьей же еще? — Я говорила как можно беззаботнее. — Его же как пристрелили, так в багажник собственной «Ауди» и засунули. Там полно кровищи должно быть.

Анжелка смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

— И он мне ничего не сказал! — проговорила наконец она.

— Твой новый кавалер? — спросила я небрежно. — Кстати, кто он вообще такой?

Анжела вздрогнула.

— Тебе какое дело? — бросила она резко. — Откуда ты вообще все это знаешь?

— От Игоря Горелова. Его же в этой «Ауди» мимо меня и везли. Как он мог машину своего друга не узнать. Кстати, как вышло, что ты с Гореловым незнакома?

— Кто тебе сказал, что я с ним незнакома?

— Ты сама, еще вчера. Ты сказала, что ни с кем из конкурентов Димки не знакома.

— Так это конкуренты, — Анжелка пожала плечами, — а с Гореловым мы дружили.

— И были конкурентами, — продолжала я упрямо. — Во всем городе только Гореловы и твой Сучков производили творожные сырки.

Анжелка смотрела на меня с искренним недоумением. Кажется, она и вправду совершенно не знала, чем занимался ее муж. Как он добывал средства для ее удовольствий.

— Слушай, Ирина, ты что, собственно, от меня хочешь? — Теперь в ее голосе послышалась нескрываемая угроза. — Ты для чего устраиваешь весь этот допрос?

— Мне нужно узнать, кто убил твоего мужа, чтобы вытащить из тюрьмы Игоря Горелова. Иначе меня выгонят с работы.

— Почему это выгонят? — Анжелка смотрела по-прежнему искренне недоумевающе.

— Потому что его жена, Наташа, участвовала в моей программе. Получается, что я взяла в свою программу жену бандита.

Анжелка смотрела на меня, иронически скривив губы.

— Ну так тебе и надо, — сказала она, усмехаясь, — надо смотреть, кого к себе приглашаешь.

Она замолчала, выражение лица стало хмурым, напряженно-задумчивым.

— Однако этот придурок не сказал мне, что весь этот фокус он устраивает именно с тобой, — проговорила она вполголоса.

— Кто, Анжелка? — спросила я настойчиво. — Кто этот придурок?

Та снова вздрогнула.

— Не твое дело! — Она почти вскрикнула, вскакивая с дивана. — Не лезь в мою личную жизнь.

Мне показалось, что еще немного, и она бросится, чтобы выцарапать мне глаза. Мне стало не по себе, но я постаралась пересилить страх. В конце концов, рядом Володя и Костя Шилов. Они защитят меня от когтей этой дикой кошки.

— Тогда скажи нам, где найти бородавчатого, — сказала я, также вставая.

— Кого? — Анжелка искренне удивилась.

— Ну, Михаила Завьялова, — сказала я, по счастью, вовремя вспомнив его фамилию. — Я видела его у тебя вчера. Он тебя куда-то повез на вашей «Ауди». С телевидения он уволился, где теперь живет не знаем. Скажи хоть, где он теперь работает? Он нам нужен, так как много знает обо всей этой истории. Мы хотим, чтобы он нам кое-что рассказал.

Анжелка смотрела на меня внимательно, с нескрываемым сарказмом.

— Иришка, хочешь хороший совет? спросила она, чуть улыбаясь. — Очень хороший, добрый совет? Мы ведь с тобой были подругами.., когда-то. — Она едко засмеялась. — Так вот, если хочешь остаться живой и невредимой, плюнь ты на этого Игоря. Он наивный идиот. Пойди в милицию, расскажи там, что видела во время разборки. Врать ничего не надо, расскажи только правду. И постарайся как-нибудь уладить свои дела с начальством. Хоть в постель к нему залезь — кстати, хорошее средство, рекомендую. Иначе, — тут она подошла ко мне вплотную и, понизив голос, заговорила тоном, от которого у меня мурашки по коже поползли, — Иринка, не обижайся, не говори потом, что тебя не предупреждали. Лучше уйди с нашей дороги, не то раздавим! Сомнем в лепешку твою симпатичную мордашку, только мокрое место останется!

Я чувствовала, что коленки у меня уже трясутся. Еще немного, и застучат зубы. Не ожидала я, что Анжелка может быть такой злобной.

— А теперь вытряхивайся из моей квартиры, — сказала она, — и больше здесь не появляйся. И забудь вообще про меня, забудь, что когда-то знала. Поняла? Если хочешь жить, конечно.

Как мы все трое оказались за дверью Анжелкиной квартиры, я плохо помню.

* * *

В машине мы обрели дар речи.

— Вот это баба! — сказал Костя Шилов, непонятно, с иронией или страхом. — Видал я мегер, но такую!..

— Медуза Горгона, — подтвердил Володька. — Глянет — окаменеешь.

В другое время я бы удивилась, откуда мой Володька, химик по образованию, так просвещен в античной мифологии. Но теперь мне было не до этого, я была в шоке.

— Ребята, может быть, бросим все? сказала я робко. — В самом деле, какое нам дело до этих Гореловых? А начальство я уломаю как-нибудь. Я Евгения Васильевича знаю. Он только на словах такой грозный, а в случае чего защитит, в обиду не даст.

Костя молча барабанил пальцами по панели «Волги», Володька рассеянно смотрел в окно.

— Вы, Ирина Анатольевна, напрасно так испугались, — сказал наконец Костя, поворачиваясь и глядя мне в глаза. — Часто ведь преступления расследовать — как зуб сверлить. Пока сверлишь эмаль, вроде ничего, а как до мягкой пульпы дойдет — аи как больно. Так и здесь: до сих пор мы только сверху ковырялись — и все было нормально, хорошо и спокойно. А теперь мы до самого нерва добрались. До тех, кто это все устроил. Понятно, им не нравится, что мы их раскопали.

Я посмотрела на Костю, чувствуя робкие проблески надежды:

f— Вы думаете, все, что нам Анжелка говорила, пустые слова?

— Не совсем, конечно, пустые, — сказал Костя, — но и бояться, что нас вот-вот подстрелят или взорвут, тоже не стоит. Понимаете, людей убивать только на войне легко и просто. Там мертвые — не жертвы, не трагедия. Это статистика. А в мирное время вокруг каждого трупа начинают копаться, искать, кто, зачем и почему. Любой преступник, как бы жесток он ни был, двадцать раз подумает, прежде чем на убийство решиться.

— Значит, нам надо продолжать расследование.

— Я бы так сказал, — подтвердил Костя. — Я думаю, нам надо сейчас не паниковать по поводу угроз Анжелы, а подумать, какие выводы мы можем сделать из этого разговора.

— А выводы тут очень простые, — сказал вдруг молчавший до сих пор Володя. —Наша Анжелка — один из центров всей этой истории и знает если не все, то почти все. Это и ребенку ясно.

— Например, где найти бородавчатого. Или как зовут ее нового ухажера…

— Который скорее всего и является организатором и исполнителем всего этого преступления. Ты заметила, Ирина, — продолжал Володя, — Анжелка знает, что ты видела Игоря на разборке. Спрашиваете, откуда?

— Бородавчатый ей сказал, — ответила я. — Или ты думаешь…

Внезапно меня осенило. Все факты, до сих пор разрозненно плавающие в моем сознании, как крошки хлеба в молоке, вдруг выстроились в одну стройную, ясную как день, картину.

— Слушайте, ребята, — воскликнула я радостно, — ведь это может быть элементарно просто! Анжелка, жадная до денег, завела себе нового любовника. Очень солидного, обеспеченного, правда, бандита, но это ее не смущает. Вдвоем они решили избавиться от Димки Сучкова, который давно перестал удовлетворять ее потребности и к которому она относится презрительно. А чтобы скрыть следы преступления, они решили представить в качестве убийцы Игоря Горелова, выставив очень веский мотив преступления: конкуренция в бизнесе. А чтобы ни у кого не возникло сомнений в виновности Игоря, они устраивают эту мнимую разборку, в, которой якобы погибает Сучков, на самом деле убитый заранее, и в которой якобы принимает участие Игорь. На самом же деле он только сидит в машине. И разборку эту подгадывают аккуратно к тому моменту, когда я ехала в трамвае. И все делается так, чтобы я, будто бы случайно, а на самом деле вполне закономерно, оказалась свидетельницей этой разборки, увидела бы там Игоря и думала бы, что он и есть самый главный бандит. О чем я своевременно рассказала бы милиции, а затем и на суде. Ну, как версия? — спросила я, оглядывая ребят.

— Потрясающе, — сказал Володя, — у тебя не голова, а компьютер.

— Если вас, Ирина Анатольевна, — сказал Костя Шилов, — не дай бог, с телевидения все-таки выгонят, так мы все вместе детективное агентство откроем. Будем бешеные деньги зарабатывать. У вас голова просто фантастическая.

— Однако, — возразила я, польщенная, но и не теряя головы от сыплющихся на нее похвал, — мы забыли бородавчатого. Какова его роль во всей этой истории?

— Скорее всего прямого исполнителя, — предположил Костя.

— Он устроил эфир с Наташей Гореловой — это раз, — начала перечислять я. —Он выслеживал меня на телевидении — это два. Он подталкивал меня идти в милицию и все рассказать — это три.

Наверняка именно он звонил по телефону доверия в милицию. Насколько я знаю, при необходимости это можно доказать. Там же у них, в милиции, неплохая звукозаписывающая аппаратура стоит и эксперты по голосам работают.

— И наверное, он принимал непосредственное участие в разборке и убийстве Сучкова, — предположил Костя.

— Одним словом, этого бородавчатого надо хоть из-под земли достать, — сказал Володя. — Он все знает, он должен нам все рассказать.

— А где достать его, мы не знаем, — заметила я. — Я думала, через Анжелку получится, но я же не знала, что там так все повернется.

— Бородавчатый наверняка теперь на службе своего хозяина, нового ухажера Анжелки, — сказал Костя.

— Скорее всего, — согласилась я. —Только нам еще предстоит его вычислить. Завтра Пацевич будет в тюрьме разговаривать с Игорем. Если тот не знает нового ухажера Анжелы, то знает, от кого он все это слышал. Так по цепочке и доберемся до него.

— Но это все завтра, — сказал Костя Шилов. — А теперь куда едем? Домой?

Я задумалась.

— Нет, Костя, — сказала я наконец. —Давайте еще съездим на кондитерскую фабрику, посмотрим, с людьми поговорим.

— А зачем на кондитерскую? — не понял Володя.

— У Сучкова цех там, арендовано помещение, работают люди.

— Ну, в воскресенье там едва ли кто работает, — заметил Костя.

— Ну и что, — возразила я, — хотя бы посмотреть. Разве это очень трудно?

— Дa нет, нетрудно. — Костя пожал плечами.

— Понимаете, ребята, что я думаю. —Тут я стала высказывать мысли, бродившие у меня в голове с самого утра, едва только проснулась и открыла глаза:

— В пятницу днем, когда я уходила от Гореловых, я глянула на часы. Было начало третьего. Ну, скажем, четырнадцать десять. Затем минут пять шла по улице, когда мимо меня промчался Игорь на своей «Газели». Он сказал потом, что ему звонил Сучков, просил срочно приехать. И вот я думаю, пока открыть ворота, пока сесть за руль, пока выехать, пока доехать до меня, должно пройти минут пять-семь…

— Значит, звонили сразу после вашего ухода, — сказал Костя.

— Значит, в четырнадцать десять Сучков был еще жив, — констатировала я, и ребята со мной согласились.

— А разборка была в четырнадцать сорок, — сказал Костя, — и в это время Сучков был уже мертв.

Я задумалась.

— Нет, Костя, — сказала я, — Сучков был мертв гораздо раньше. Игорь рассказывал, что тело выкинули из багажника «Ауди» и тут же уехали. А как Сучкова убивали, он не видел. Иначе бы он это сказал.

— А он не сказал? — спросил Костя.

— Нет, он сказал, что ему перегородили дорогу, вытащили из машины, посадили в «Ауди», потом ждали, пока я сяду в трамвай и поеду. А как позвонили, что я уже еду в трамвае, то они двинулись на разборку.

Костя с сомнением покачал головой.

— Нет, так не пойдет, Ирина Анатольевна! — сказал он. — Надо совершенно точно знать, был ли во время похищения Игоря Горелова Сучков еще жив или уже мертв. Иначе всем нашим соображениям и расчетам грош цена.

— Ну, подходя строго научно, — промолвил Володя, мой ученый супруг, — со стопроцентной достоверностью мы установить это никак не сможем. Совершенно точно мы можем только сказать, видел ли Игорь Горелов, как убивают Сучкова, или нет.

— А это может спросить у него только адвокат Пацевич, — сказал Костя, — да и то только завтра, если у него запланирована с ним встреча на завтра.

— Вот что, ребята! — почувствовала я, что Володькины мудрствования заронили сомнения в мою душу. — Давайте-ка Пацевичу позвоним и все спросим! Может быть, то, о чем мы тут с вами гадаем, давно уже спрошено и занесено в протокол…

— Ну так какие проблемы? — сказал Костя вальяжно. — Вот телефон, пожалуйста, звоните! — И он со своего места протянул мне трубку автомобильного радиотелефона.

Голос Пацевича на этот раз я узнала сразу, однако опять была шокирована его звучанием: иллюзия, что разговариваешь с глубоким стариком, была совершеннейшая.

Выслушав мой вопрос, Пацевич сказал — в голосе его появились нотки раздражения:

— Послушайте, зачем вам это?

— Да так, — сказала я как можно невиннее, — пытаемся тут кое-что сообразить.

— Сообразить? — Пацевич коротко, нервно вздохнул. — Я же вам объяснял, к чему ведут такие соображения…

— А я уже объясняла вам, почему я не могу на это дело наплевать и забыть, как вы требуете! — возразила я заносчиво. — Ну Сергей Маркович, ну пожалуйста! — заканючила я, как маленькая девочка, не зная лучшего способа добиться своего. — Ну, ответьте, пожалуйста! Неужели вам трудно?

— Да нет, не трудно… — Пацевич на мгновение умолк, потом заговорил иным," деловым тоном:

— Что касается вашего вопроса: здесь картина совершенно ясная.

Игоря Горелова похитили, затем они все и он, и его похитители — сидели в машине, ждали вас. Затем поехали на разборку. Затем стрельба, затем Сучкова, уже мертвого, выкинули из багажника «Ауди»… Затем уехали.

— А может быть, в багажнике Сучков был еще жив? — спросила я. — А бандиты выкинули его на дорогу и пристрелили?..

— Исключено! — заявил Пацевич твердо. — Игорь Горелов видел собственными глазами, как его выбросили из багажника: никто в него не стрелял! И судмедэкспертиза утверждает, что Сучков был застрелен в другом месте, а в багажник засунут уже мертвым.

Я задумалась, пытаясь представить себе рассказанное Пацевичем, но голос в телефонной трубке прервал мои медитации:

— Еще вопросы есть?

— Да нет, — сказала я, — с этим все ясно…

— Тогда позвольте закончить разговор, у меня дела…

— Подождите! — воскликнула я, вдруг вспомнив нечто важное. — Я забыла спросить: вы имя и адрес дяди Сучкова случайно не узнали? Я вчера спрашивала это у Наташи, но она не знает…

Я услышала, как Пацевич глубоко вздохнул, возникла небольшая пауза.

— Простите, запамятовал! — сказал он наконец устало. — У меня даже по воскресеньям дел по горло, забываю о многом… Спрошу обязательно, сегодня же! Вы мне позвоните вечером, а еще лучше завтра утром. Хорошо?

Мы договорились на завтрашнее утро, после чего я положила трубку.

— Ну что, ребята? — спросила я, оглядывая моих спутников. — Пацевич утверждает со стопроцентной уверенностью: когда Игоря похищали, Сучков был уже мертв и лежал в багажнике «Ауди».

— Ну, тогда все ясно, — сказал Костя. —Значит, его застрелили за то время, пока он ехал от дома до того места, где его похитили. Где, кстати, это было?

— Где-то на улице Технической, — сказала я. — Адвокат мне объяснял, но я толком не поняла. Он говорил, улица эта прерывается, потому что там микрорайон девятиэтажек, и дальше она как-то петляет между гаражами. Не улица, а заяц какой-то.

— Петляет между гаражами? — переспросил Костя. — Ах, ну да, я знаю, где это. А Игорь Горелов где живет?

Я вытащила из блокнота листочек с адресом и, показав его Косте, добавила:

— Я туда на тринадцатой маршрутке ездила.

— А, вот это где, — сообразил Костя. — Слушай, а ведь это все рядом, и улица Техническая, и вот эта. Когда ж это они успели и Сучкова пристрелить, и Горелова захватить и в машину сунуть?..

— Ну, Сучкова они могли пристрелить сразу же, как он позвонил, — сказал молчавший до сих пор Володя. — Ведь он им больше был не нужен. Потом помчались на улицу Техническую навстречу Игорю.

— В любом случае, — сказала я, — это должно быть где-то близко от того места, где похитили самого Сучкова.

— А почему ты думаешь, что его тоже похитили? — удивился Володька.

— Ну а как же иначе? — ответил вместо меня Костя. — Или вы думаете, ему в его рабочем кабинете на фабрике пистолетом угрожали? А потом убивали, а окровавленное тело тащили по коридору, чтобы бросить в багажник «Ауди»? В это же время кто угодно мог вызвать милицию и все испортить.

— А похищали в любом случае с места работы, — заметил Володя. — Где же еще он мог быть в середине рабочего дня.

— Он мог быть где угодно, — заметила я. — Он же не токарь-станочник, а предприниматель. Но съездить на место работы, думаю, обязательно надо. Может быть, там кто-то что-то знает. Это все на кондитерской фабрике — Костя, ты случайно не знаешь, где она находится?

— Кондитерская фабрика? — Тот мгновение подумал. — Ах, ну конечно, знаю. Кстати сказать, она тоже на улице Технической.

— Да? — Я была искренне рада этому совпадению, подтверждавшему мое предположение. — Вот видите, ребята, я же говорю, это все происходило где-то рядом. Так что, Костя, не сочти за труд, поехали сейчас на кондитерскую фабрику. Если сегодня мы там никого не найдем, не страшно, приедем завтра.

Костя был согласен. Ему и самому не терпелось продолжить расследование. Совсем не хотелось откладывать это на завтра из-за того, что сегодня воскресенье и всеобщий выходной. Он повернулся, сел за руль прямо и даже завел мотор своей «Волги», но в следующий момент выяснилось, что ехать невозможно. Потому что как раз в этот момент, ныряя в ухабы, столь многочисленные в этом проулке, и деловито рокоча мотором, взобрался на террасу к Анжелиной девятиэтажке небольшой, но аккуратный желтый фургон. Заехал в узкий проезд рядом с подъездами, заняв его собой целиком, так что не только проехать, но и пройти-то с трудом можно было.

— Фу ты, блин! — воскликнул с досадой Костя. — Вечно такая ерунда. Заедет какой-нибудь придурок, встанет поперек дороги, а ты сиди тут теперь, загорай. Пойти, что ли, сказать, чтобы пропустил нас…

Костя расстегнул ремень безопасности, даже приоткрыл дверцу, намереваясь выбраться из «Волги». Но тут мы увидели, что желтый фургон остановился прямо у Анжелкиного подъезда и из него выбрался наш бородавчатый собственной персоной, а за ним еще один парень. Оба, хлопнув дверцами, направились в Анжелкин подъезд.

Я удержала нашего водителя, положив руку ему на плечо.

— Сидите, Костя, — сказала я властно. — Кажется, мы тут дождались самого интересного.

Сидеть пришлось недолго. Вскоре бородавчатый и его напарник появились вновь, таща огромный фанерный ящик, один из тех, что мы видели в прихожей Анжелкиной квартиры. Судя по напряженным лицам и вздувшимся мускулам на руках, ящик был отнюдь не легкий. Они задвинули его в кузов фургона, затем вернулись за вторым и третьим ящиком, затем вытащили из подъезда шкаф. Задвинув шкаф внутрь фургона, напарник бородавчатого забрался туда сам, и бородавчатый закрыл дверцу фургона снаружи.

После чего он направился вперед, к кабине водителя, но, прежде чем успел забраться туда, на крыльце подъезда появилась Анжелка, одетая на этот раз в темно-синий, почти черный вельветовый жакет, такой же берет и черные лосины — я не могла не отметить, как ладно выглядит стройная Анжелкина фигурка в этом со вкусом подобранном костюмчике. Анжелка, остановившись на мгновение на крыльце, огляделась вокруг подозрительным взглядом.

Не иначе как нас искала, подумала я. Но на серой «Волге», где мы сидели, ее взгляд не остановился — конечно, откуда ей знать, что мы на машине приехали. Оглядевшись и решив, что все чисто, подозрительных наблюдателей нет, Анжелка спустилась с крыльца и стала обходить фургон, чтобы сесть спереди, справа от водителя. Бородавчатый с медвежьей грацией следовал за ней, чтобы открыть ей дверцу.

— Или я последняя дура, — сказала я, наблюдая, как Анжелка садится в машину, — или наша Анжелка направляется сейчас прямиком к своему таинственному ухажеру.

— И мы будем последние придурки, — в тон мне сказал Володя, — если сейчас не поедем за ними следом. Это будет непростительная глупость — упустить такую возможность и не узнать хотя бы адрес таинственного кавалера.

— Не упустим, не беспокойтесь, — сказал Костя Шилов, — поедем за ними так аккуратно, что они и не заметят, кто их пасет. Да, Ирина, — добавил он, оборачиваясь ко мне. — Номерочек фургона запишите, пока он не уехал, — чтобы не напоминать потом.

Костя был, как всегда, прав. Если адрес нашего мистера Икс мы не узнаем, то по номеру этого фургона вполне вычислим. Этот фургон уж точно не зарегистрирован на имя Сучкова Дмитрия Геннадьевича.

Костя Шилов следовал за фургоном аккуратно и уверенно, так, будто всю жизнь только и занимался слежкой за машинами на улице. Он оказался прав, утверждая, что в фургоне нас даже не заметили, не делали попыток от нас оторваться. Но продолжали ехать своей дорогой, на оптимальной для движения скорости, так что под конец, когда мы выехали на довольно пустынную, тихую улицу, Косте ничего не стоило попросту пристроиться за фургоном, и со стороны это выглядело, будто желтый фургон и серая «Волга» чисто случайно едут некоторую часть пути вместе.

Мы ехали как раз по проспекту 50-летия Октября в сторону окраины города, где когда-то ходил паровичок, тянулись рельсы трамвая. Проехали Третью Дачную, огромную площадь Ленина, затем Четвертую, на Пятой Дачной, возле огромного, выстроенного в манере античного храма Дворца культуры «Мир» свернули влево, в узкий и извилистый переулок, круто поднимавшийся вверх. Там, у подножия окружающих город холмов, в последние годы понастроили крутейшие особняки. К воротам одного из них и подъехал наш фургон.

Костя провез нас чуть вперед, чтобы не вызывать подозрений, припарковался возле одного из немногих оставшихся там деревенских домиков.

— У нас сзади тонированное стекло, сказал Костя, — через него наблюдать будет проще.

Это была излишняя предосторожность, на нас никто не обратил внимания. Особняк этот был на редкость шикарным. Три этажа его были выстроены в манере готического замка, со шпилями и башенками, на стенах великое множество всевозможных украшений, карнизов, ниш, небольших выступов. Все это выглядело изощренно, но аляповато. На каждом окне в первом этаже стояли узорчатые решетки. Окна во втором и третьем ограничивали только кованным из чугуна узорчатым парапетом, высота которого доходила примерно до одной четверти окна. Такой же невысокий узорчатый, будто кружевной парапет окружал крышу, крытую оцинкованным железом, ярко блестевшую теперь на солнце, очень крутую, в готическом стиле, с многочисленными башенками и шпилями в каждом углу и дымовыми трубами каминов. Сам особняк окружала высокая кованая ограда, с такими же воротами. Сквозь них виднелся двор, посыпанный гравием, гараж, пристроенный вплотную к особняку. По двору бегала собака, встретившая фургон яростным лаем.

— Да, ни хрена себе домик, — удивился Володька. Откуда он только набрался таких выражений, интересно знать, от студентов, что ли.

Сквозь тонированное заднее стекло «Волги» мы видели, как бородавчатый вышел из машины, сам открыл ворота, игнорируя кидавшегося на него пса. Потом сел обратно за руль фургона и въехал во двор. В это время дверь особняка открылась и оттуда вышел мужчина. По виду было ясно, что хозяин. Маленького роста, лысый, только узенькая полоска волос на затылке. Бритое лицо, длинные, с резко выдающейся вперед нижней челюстью, четко очерченные скулы. Фигура при небольшом росте очень коренастая и мускулистая, как это бывает у профессиональных борцов или боксеров. Когда я пробовала представить себе колонию строгого режима, то казалось мне, охранники должны были выглядеть точно так же, как этот вышедший из особняка субъект. Одет он был весьма демократично, в серый свитер, джинсы, но из кармана джинсов свисала стальная цепочка часов. На среднем пальце левой руки светился золотом огромный перстень.

Субъект, сойдя с крыльца, цыкнул на бросившуюся ему под ноги собаку, направившись к фургону, открыл дверцу, где сидела Анжелка, и помог ей сойти на землю. Потом, галантно поцеловав ей руку, повел в особняк. Вся эта пантомима в сочетании с его демократичными джинсами и физиономией уголовника производила какое-то шутовское впечатление.

— Где-то я уже видел этого мужика, задумался Костя. — Но вот, интересно, где?

Мы еще немного понаблюдали, как Анжелка вместе с хозяином особняка, на ходу о чем-то беседуя, скрылась в доме, а бородавчатый с напарником стали разгружать фургон.

— Думаю, нам здесь делать больше нечего, — сказала я. — Номер фургона мы записали, адрес особняка, Костя, ты, наверное, сможешь узнать.

— Лучше спросить кого-нибудь, — сказал Костя. Но спрашивать было не у кого: улица была пустынной, только бородавчатый с напарником заносили в дом ящики.

— Ладно, — махнул рукой Костя, — это мы сообразим как-нибудь. А теперь едем на кондитерскую фабрику. Да, Ирина Анатольевна?

Я подтвердила, что именно туда и хочу теперь попасть.

Кондитерская фабрика была окружена толстым и высоким бетонным забором с колючей проволокой. Точно такой же забор находился с другой стороны улицы. За ним скрывался то ли еще какой-то завод, то ли склад. Впереди и позади нас высились жилые многоэтажки. Но, несмотря на обилие человеческого жилья, ощущение безлюдья, тишины и покоя было сильнейшим. И это ощущение усиливалось тем более оттого, что впереди, за бетонным забором кондитерской фабрики, из-за скопления новых девятиэтажек виднелся совершеннейший пустырь: какие-то деревья, кусты, перелески, деревья которых, голые, безлистные в раннюю весеннюю пору, казались безжизненными и потому унылыми. Зато за этим пустырем, на вершине холма, снова виднелись дома и небольшие домики частного сектора и многоквартирные девятиэтажки.

— Да, тихо здесь, — сказал Володя, глядя в окна «Волги». — Не то что у нас в центре.

— Улица Техническая вон там. — Костя показал в какой-то узкий проулок влево. —Там же и ворота, и проходная кондитерской фабрики. А дальше улица Техническая продолжается вон там. — И он показал вправо и вперед, на высившееся возле пустыря скопление девятиэтажек. — Там же и этот «каменный мешок», о котором говорил Игорь.

— Сейчас, Костя, — сказала я. — Ты объясни нам: там, впереди нас, что за пустырь? И там, на пригорке, что за дома? Я что-то в этой части города никак не сориентируюсь.

— Ну, на пригорке — это поселок Солнечный, он нас не касается, — сказал Костя, — а впереди — это вовсе не пустырь, а опытные экспериментальные поля сельскохозяйственного института.

— Ладно, ребята, понятно, — сказала я. — Поедемте лучше сначала посмотрим этот, как ты его называешь, Костя, «каменный мешок».

Костя выразился очень точно. Зажатый между двумя двухметровыми бетонными заборами узкий, ухабистый проулок и впрямь напоминал каменный мешок. Если уж делать засаду, то лучшего места не придумать! Мне так и представилось, как выворачивают внезапно из-за угла две машины, блокируют зеленую «Газель» Игоря, как выскакивают из машины огромные дядьки с автоматами в руках и черными чулками на голове, как они вытаскивают ошалевшего, перепуганного Игоря из его «Газели», как насильно волокут и впихивают в черную «Ауди», в которой он с ужасом узнает машину своего друга Сучкова. Потом они ждут, потом мчатся, презрев ухабы и колдобины на дороге, так что шины скрипят по асфальту и поддон узкой «Ауди» бьется об него. Представив себе все это, я стала вглядываться в пыльную ухабистую дорогу, ища там недавние следы от протекторов машин.

— Слушайте, ребята, — сказала я, — а давайте отсюда попробуем добраться до дома Гореловых. Не на сумасшедшей скорости, а на умеренной, какой, наверное, ехал и Игорь. Посмотрим, сколько времени это займет.

Костя кивнул, и мы поехали. Улица Техническая была раздолбана невероятно, словно по ней исключительно на танках и бронетранспортерах ездили. Когда мы наконец свернули к трамвайной линии, я узнала остановку, где ждала трамвай. Начиная с этого места, дорога пошла лучше. На весь путь до дома Горелова у нас ушло минут семь с небольшим.

— Так вот, ребята, — сказала я, когда мы остановились возле гореловского особняка. — Время смешное, за такое многое не успеешь. Значит, Сучкова застрелили где-то поблизости от «каменного мешка».

— Но ведь в машине этого сделать не могли, — сказал Володька. — Кровью бы все залили.

— Ну да, — согласился Костя, — впрочем, места здесь пустынные. Например, на полях сельхозинститута или где-нибудь в переулке.

Я не могла не признаться, что Костя, пожалуй, как всегда, оказался прав.

— Хорошо, — сказала я, — теперь на кондитерскую фабрику.

* * *

Возле нее, несмотря на выходной, ощутимо пахло ванилином. Наверное, этот удивительно вкусный аромат никогда не выветривается отсюда. Ворота фабрики были низкие, крашенные бледно-коричневой краской, цвета некрепкого какао. И когда мы подъехали, створки их были чуть приоткрыты, а возле них стоял охранник и щурился на солнце. Такой же кремово-желтый, но с черной мордой пес лежал в пыли у ног охранника и грелся на солнышке. Он поднял голову, затем вскочил нам навстречу, едва мы стали выбираться из своей «Волги».

— Вы не бойтесь, он не укусит! — крикнул охранник, заметив, что при приближении пса я поскорее спряталась обратно в машину. Выбравшийся, в свою очередь, Костя Шилов присвистнул псу, и тот перестал лаять, приветливо замотал хвостом. Тогда и мы с Володькой осмелели настолько, что тоже решили выйти из «Волги».

Стоящий у ворот охранник был одет в черный, необычного фасона китель с многочисленными большими, тускло поблескивающими пуговицами. Бритое лицо его, казалось, состояло из сплошных выпуклостей. Выпуклые, но не пухлые, не обрюзгшие щеки. Неширокий, с залысинами выпуклый лоб, выпуклый подбородок — все вместе это было настолько выпуклое, что даже нос охранника, по природе долженствующий выступать из человеческого лица, по причине небольших размеров и приплюснутости совершенно терялся между двумя выпуклостями щек. На вид ему было не больше сорока. Лицо его было ровного желтого цвета, и правильную выпуклость лба нарушал один-единственный чужеродный предмет: наклеенный крест-накрест пластырь. Но он, как я, приглядевшись, определила, прикрывал солидную шишку с кровоподтеком, тоже, в сущности, еще одну выпуклость.

— А вы что хотели, ребята? — спросил нас охранник, пока мы самым бессовестным образом его рассматривали. На вопрос, поставивший нас в тупик, нашлась что ответить одна я:

— А Дмитрия Сучкова увидеть можно?

— Так сегодня воскресенье, — сказал охранник, — на фабрике никого нет. И потом, вы разве не знаете, Сучкова убили.

Мне стало чуточку не по себе от этого, так запросто сообщаемого, хотя и известного факта.

Жутко это звучало: «Сучкова убили».

— А вы, собственно, кто? — вновь спросил охранник, с любопытством разглядывая мое лицо.

— Мы с телевидения, — ответила я, вытаскивая из сумочки журналистское удостоверение и подавая его охраннику. — Меня зовут Ирина Лебедева, я ведущая программы «Женское счастье». А это мои коллеги, Володя и Костя.

— Ирина Лебедева! — воскликнул охранник. — То-то я смотрю, где я вас мог уже видеть. Вашу программу у меня жена и теща прямо запоем смотрят, нравится очень. Ну и я тоже иногда. — Он вернул мне удостоверение. — Только сейчас на фабрике нет никого, выходной.

— А с вами можно побеседовать?

— Со мной пожалуйста.

— Выпуклое лицо охранника от улыбки стало еще более выпуклым. — Заходите в сторожку, посидим немного.

Сторожка оказалась весьма просторным, хотя и облезлым помещением. Возле запыленного окна стоял стол, на нем, кроме телефона, располагалась чайная посуда. В углу холодильник, в другом шкаф с разного рода чашками, блюдцами и чайниками. Несколько разномастных стульев дополняли интерьер.

— Меня зовут Саша, — представился наконец охранник. Мужчины пожали руки. — Ну что, господа телевизионщики, чай пить будем?

Мы стали вежливо отказываться, но не особенно активно: время было обеденное, мы уже успели проголодаться.

— Да вы подождите глупости говорить, товарищи дорогие, — сказал Саша, ухмыляясь. — Вы гляньте сначала сюда.

Он вытащил из холодильника огромное блюдо, доверху заполненное пирожными, и поставил на стол.

— Ну как? — спросил он, оглядывая нас торжествующе. — Мы, вообще, на кондитерской фабрике или где? Сидим рядом с деликатесами, понимаешь, и должны пустой чай хлебать, да?

Против такого искушения мы уже устоять не могли.

— Слушайте, ребята, — сказала я, чего мы, в самом деле, ломаемся. Человек от души предлагает…

— Правильно, — кивнул Саша, — так что не стесняйтесь. Садитесь и уплетайте за обе щеки. А покажется мало — склад готовой продукции вон он в окошке виднеется, я мигом сбегаю.

Удивительно, как теплеет на душе, когда тебя усаживают за накрытый стол. Особенно когда ты голоден. После этого пусть попробует меня кто-нибудь уверять, что не бытие определяет сознание.

Электрический чайник закипел, струя пара, вырываясь из носика, протяжно засвистела.

— Вам чай или кофе? — спросил Саша. — Кофе натуральный, не растворимый.

Я решилась на кофе, ребята на чай. Вскоре мы сидели за дымящимися горячими чашками, пирожные аппетитной грудой лежали перед нами на блюде, и мы принялись за еду.

— Однако, — заметил Володя с набитым ртом, — здесь нас принимают куда приветливее, чем у Анжелы Сучковой.

— А вы и с Анжелкой знакомы? — поинтересовался вежливо Саша. Он ни к чему не притронулся: видимо, за время своей службы продукция родного предприятия ему если и не приелась, то не вызывала такого вожделения, как у нас.

— Дружили даже, — ответила я, жуя пирожное, — когда-то давно. А теперь вот приехали к ней в гости, а она почти что выгнала нас. Теперь у нее другие друзья, посолиднее, с нами ей общаться уже неинтересно.

— Да, — подтвердил Саша, — она еще та стерва.

— Она что, бывала здесь?

— Ну, пару раз. — Охранник неопределенно хмыкнул. — Почти что нет, можно сказать. Не интересовалась она бизнесом. И как деньги зарабатываются, знать не хотела. Сучков сам тут крутился, добывал как мог, но, похоже, ей было все мало.

— А Сучков много работал?

— Словно вол. Крутился как белка в колесе. Бывало, в семь утра сюда приедет и только часов в восемь-девять вечера домой отправляется. Все звонил кому-то, договаривался, все эти продукты, сырье, из чего вот эти сырки делаются, их же где-то закупить надо, а поставщики, они еще те сволочи. Сначала хороший продукт отгрузят, а потом видят, что товар пошел, отгружают всякую дрянь. Тут глаз да глаз нужен.

— А сам он ездил закупать товар?

— Нет. — Саша покачал головой. — Сами за продуктами Гореловы разъезжают. У них и фургон свой собственный для этого. Но у них и производство намного меньше, чем у Сучкова. Где-то вполовину меньше.

— Ну теперь, — сказала я, — Гореловы сучковскую нишу захватят. Его цех купят и будут одни на всю область творожные сырки производить.

— Ну это вряд ли, — сказал Саша авторитетно. — Во-первых, у Гореловых денег не хватит цех выкупить, а во-вторых, я слышал, Игоря в убийстве Сучкова обвиняют. И теперь он в тюрьме сидит. Так что Гореловым тоже крышка. Наташа одна не вытянет это дело.

— И кто теперь будет вашим хозяином?

— Да по-разному говорят. — Саша равнодушно махнул рукой. — Одни утверждают, кондитерская фабрика цех Сучкова купит, другие — Чубатый теперь собственником будет.

— Кто? — Мы все трое замерли с открытыми ртами.

— Чубатый, — Саша усмехнулся, — то ли кличка, то ли фамилия. Из наших его никто не знает.

— Если фамилия, то странная, — сказала я. — Если кличка, то как уголовная.

— У него не только кличка, у него и рожа как у уголовника.

— А что, он приезжал сюда?

— А то как же, вчера! Я, правда, сам не видел, — Саша смущенно улыбнулся, — у меня вчера выходной был. А ребята рассказывали: низенький такой, коренастый, но плотный. И рожа — колония по таким плачет. Вместе с Анжелкой приезжал. И на сучковской «Ауди», представляете? Шофер такой мордатый, настоящий амбал.

Они вдвоем на заднем сиденье, как два голубка. А муж еще и не похоронен. В морге у ментов лежит.

Мы переглянулись.

— А зачем он, этот Чубатый, приезжал? — спросила я.

— А кто его знает? — Саша пожал плечами. — Смотреть, наверное.

— Раз так, значит, он теперь и будет собственником сучковского цеха.

— А когда у Наташи Гореловой бизнес прогорит да в долги она залезет, вот тогда он и ее цех выкупит. Понятно, как у нас дела делаются!

Мы молчали, поеживаясь от Сашиных прогнозов.

— Слушайте, — сказал вдруг Костя Шилов, — а этот Чубатый случайно не в автомобильном бизнесе машины покупает и продает, автосервисные мастерские, магазины запчастей?..

— Да, говорят, что так, — отвечал Саша.

— Тогда я его знаю, — сказал Костя. —Я же в его автоцентре каждый раз профилактику своей «Волге» делаю. Его мы видели и в особняке на Пятой Дачной.

— Да, точно, говорят, у него на Пятой Дачной особняк, — подтвердил Саша. —Здоровенный, точно дворец. И это в черте города.

Меня вдруг осенило.

— Отлично, Костя! — воскликнула я. — Теперь у нас есть имя нового Анжелкиного кавалера! И спрашивать больше никого не надо, и по номеру нечего искать.

Костя кивнул, но без особого энтузиазма сказал:

— Говорят, он бандюга бандюгой. И потом, по одному его особняку ясно, сколько у него денег.

Я поняла, куда Костя клонит. И это было грустно: он, только что так горячо уговаривавший меня продолжать расследование, теперь, похоже, собирается отказаться от него. Сделать то же самое, что мне советовал вчера Пацевич.

— Да, дядька он, говорят, солидный. —Саша криво усмехнулся. — Ваша Анжела нашла наконец, что хотела.

— Она изменяла Сучкову? — спросила я, надеясь услышать от охранника больше, чем от Наташи Гореловой.

— Еще как! Вы же сами понимаете, он же все время был здесь, пахал, для нее деньги зарабатывал. А ей одной-то скучно. —Саша ехидно рассмеялся, оглядывая нас. —Но он ей верил, — продолжал охранник. —Как дурак, прямо вам скажу, верил.

— Дмитрий был хороший человек? спросила я.

— Да, пожалуй, что так. — Саша кивнул.

— Проходит, бывало, через ворота, обязательно поздоровается, спросит, как дела. Не как все эти «новые русские», высокомерные, наглые…

— А последний раз когда вы его видели? — Я понимала, что вопрос сформулирован очень по-милицейски, но другого мне не приходило в голову. Впрочем, Саша ничего не заметил, отвечал охотно:

— Да позавчера, в пятницу, я его видел, как раз когда его похитили. У меня было дежурство в тот день.

— Позавчера? — переспросил озадаченно Костя. — Что, у вас сутки дежурство, сутки дома? Так, что ли? По-моему, это нарушение трудового законодательства.

— А нашему начальству плевать, нарушение это или нет, — сказал Саша. — Не хочешь работать — проваливай, другого возьмут. За деньги, которые тут платят, кто угодно согласится здесь сидеть, чай с пирожными пить.

— И по балде иногда получать? — Костя кивнул на пластырь, отметивший Сашин лоб.

— Бывает, — засмеялся тот. — От них, между прочим, по балде я и получил.

— От кого это — от них? — не поняла я.

— Ну, кто Сучкова похитил и убил, произнес преспокойно Саша.

Мы трое так и подскочили на месте.

— Так вы видели, как его похищали?

— Еще бы не видел, — сказал Саша. —Это же в мое дежурство случилось.

— А Сучков был в это время на фабрике?

— Конечно. Где ж ему быть? День же рабочий, пятница, — ответил Саша. — Он тогда вышел за ворота, смотрю, ходит из стороны в сторону, нервничает, видно, ждет кого-то. Я подошел, спросил: что, Дмитрий Геннадьевич, ждете кого-нибудь? Он говорит: да, Анжелка позвонила, говорит, сейчас приедет. Случилось у нее что-то.

— Анжелка! — ахнули мы все трое. Да, эта дамочка явно была по уши завязана во всей этой истории.

— Ну да, — сказал Саша, — его жена.

— И она приехала тогда? — спросила я. —Вы ее видели?

— Ни тогда, ни потом, — ответил Саша. — Вместо нее примчалась вдруг какая-то серая «девятка», выскочили оттуда три амбала с чулками на голове и с автоматами, схватили Сучкова, дали ему пару раз по морде, потом вытащили ключи от «Ауди», она тут рядом, у ворот, стояла, открыли ее, один сел за руль, другой запихнул Сучкова на заднее сиденье, а третий ко мне подошел. Говорит, сейчас стой здесь, не рыпайся. Учти, настучишь ментам, тебе крышка. И долбанул меня по лбу рукояткой пистолета.

— Пистолета, — переспросила я, — а не автомата?

— Нет, — ответил, ухмыляясь, Саша, у этого был пистолет. Паханам, как и офицерам Советской армии, пистолет по штату полагается. И он меня этим пистолетом так хорошо долбанул, что я на месте не устоял, так и сел. Как во сне все помню! Уселся этот, с пистолетом, в «Ауди» на переднее сиденье, и укатили прочь, только рев моторов и визг тормозов слышен был. Да еще «бух-бух» на полной скорости в ухабы залетали, днищем об асфальт бились.

Бедного Костю от этого описания аж всего передернуло.

— Ну да, — сказал он, — машина же не своя, а Сучкова, чего ее жалеть.

Мы немного помолчали. Я попыталась представить описанную Сашей картину. Что-то в ней было не то, и я поняла наконец — что.

— Так, а «девятка» что, вместе с «Ауди» укатила? — спросила я.

— Нет, — ответил, немного подумав, Саша. — «Девятка» умчалась сразу же, как из нее три амбала выскочили.

— И куда умчалась? — спросила я.

— Да все туда же, откуда приехала. — Он махнул куда-то неопределенно влево, в ту сторону, откуда приехали мы. — Потому что там, — он махнул в противоположную сторону, вправо, — там у нас тупик. Вернее, там дом строится и дорога так разбита, что только на грузовике проехать.

— Понятно, — сказала я, — а что было дальше?

— Дальше, — Саша вздохнул, — дальше я попытался встать. Мутило очень, голова кружилась. Профессионально меня долбанули, это ясно. И вот сквозь эту дурноту слышу, что где-то там в полях мотор «Ауди» ревет. Место у нас тихое, далеко слышно, сами понимаете. Потом два выстрела.

— Где, там же, в полях? — спросила я.

— Ну да, все там же.

Потом слышу, «Ауди» вновь заревела и помчалась куда-то, днищем об ухабы «бух-бух». Остановилась где-то там, где многоэтажки.

— Где «каменный мешок»? — спросила я.

— А, ну да, очень может быть. Потом долго ничего не было слышно. Я уж хотел в сторожку зайти, вдруг опять мотор «Ауди» заревел и другой «девятки» тоже. Они куда-то мчались, слышно уже плохо стало. А потом автоматные очереди. Ну про это вы, наверное, знаете, разборку у завода «Корпус» устроили. Об этом даже по телевизору сообщали.

Я кивнула: не только слышала, но и видела. Причем своими глазами.

— Вы милиции-то все рассказывали? спросила я.

— Это еще зачем? — возмутился Caша. — Мне один раз хорошо долбанули, больше не хочу. До сих пор головокружение еще не прошло.

— Что же вы в больницу не пойдете? — спросила я. — Может быть, у вас сотрясение мозга и лечиться надо.

— Может быть, и сотрясение. Только вот лечиться мне некогда, начальство наше справки не принимает. Хочешь работать работай, хочешь болеть — увольняйся и болей, сколько хочешь. А чтобы болеть и получать зарплату, такого у нас не бывает.

Мы немного помолчали, думая о жестокости нынешнего развитого капитализма, безжалостно эксплуатирующего рабочую силу, высасывающего все соки из трудового народа. Потом Костя Шилов задумчиво сказал:

— Как же это вам удалось от милиции отбрехаться? Все в один голос говорили ничего не знаем, ничего не видели?

— Зачем «ничего не видели»? — возразил Саша. — Я от милиции отбрехиваться не собираюсь. Приедет, будет спрашивать — расскажу все как есть. Не приедет извините, сам к ним не пойду.

— Так милиция к вам не приезжала? вдруг осенило всех троих сразу. И Володя, мой ученый супруг, вполголоса, но веско добавил:

— Ну, ни хрена себе! Во дают менты!

— А что, — сказал задумчиво Костя Шилов, — у них есть такой подозреваемый, такие улики, зачем им еще рыпаться, что-то искать?

Мы снова немного помолчали, и наконец я решила, что пора кончать с этими посиделками.

— Так, — сказала я, вставая, — а теперь, ребята, давайте съездим в поле. Может быть, найдем место, где застрелили Сучкова.

— Это лучше бы с собакой делать, — заметил Костя. — Собака это место в два счета найдет. А мы что там, в кустах, на карачках ползать будем?

— Ничего, — возразила я авторитетно, надо будет, и собаку найдем. А сейчас, тут я повернулась к Саше, — спасибо вам за гостеприимство. За ваш замечательный, вкусный кофе. Нам, пожалуй, пора идти.

— Да не за что, — сказал Саша, вставая, чтобы проводить нас. — Заходите еще. Всегда рад поболтать. Я тут по воскресеньям скучаю в одиночестве.

Кремовый, точно шоколадный, пес приветливо помахал нам хвостом, когда мы выходили за ворота.

* * *

Пыльный и ухабистый асфальт по мере приближения к полям выродился в тряскую, посыпанную щебнем грунтовку, а затем и вовсе в узкую, в две колеи, с полоской травы между ними, полевую дорогу. По ней наша «Волга» покатила мягко, плавно. Земля, влажная еще от талой снеговой воды, упруго проминалась под ее колесами. Издалека, проезжая между забором кондитерской фабрики и стеной длинной, точно крепость, девятиэтажки, услышали мы доносящийся откуда-то заунывный собачий вой, переходящий время от времени в визг и тявканье. С приближением к голым еще в эту раннюю весеннюю пору полям вой этот слышался все яснее и отчетливей.

— Так собаки по покойнику воют, — заметил сидящий за рулем Костя. Мы с Володей молчали, нам обоим было не по себе.

Мы остановились возле самой лесополосы. Темно-серые деревья стояли ровными тесными рядами. Между ними тянулись вверх к солнцу тонкие прутики молодой поросли — все это в окружении прелой листвы казалось мертвым и безжизненным. Посредине лесополосы между рядами деревьев тянулась узкая извилистая тропинка. Какая-то пожилая женщина в темно-фиолетовом пальто и темном берете стояла на этой тропинке между деревьями недалеко от дороги. Собачий вой доносился откуда-то из глубины лесополосы.

— Лада, Лада, — звала женщина, наверное, свою собаку. Голос у нее был мягкий и певучий, как и черты ее полного, круглого лица.

Мы выбрались из машины, и собачий вой тут же прекратился: из-за деревьев нам навстречу выбежала небольшая черная полненькая, на тонких кривых лапках, словно точная копия своей хозяйки, собака. Подбежала ко мне, приветливо виляя хвостом. Задрав морду, уставилась на меня умильно-просяще.

— Вы не бойтесь, это она семечек просит, — сказала женщина, обращаясь к нам. —Ко всем подбегает, пристает, попрошайничает.

— А что она выла? — спросил Костя за моей спиной.

— Да так, сдуру, — отвечала женщина, тихо смеясь. — Позавчера дяденьку в этом лесочке застрелили. Лужа крови на земле осталась. Вот она который день подряд в этот лесочек и бегает. Над этой кровью воет.

Почувствовав, как ноги мои сделались ватными, я не могла ступить и шагу. Костя Шилов слегка потеснил меня и выступил вперед.

— Так, где это? — спросил он чуть глухим голосом у женщины.

— Да там, в лесу, рядом с тропинкой.

Мы должны были пойти и посмотреть на эту кровь. Но я чувствовала, что не в состоянии двинуться с места: ужас сковал все мое тело.

— Ну что мы все трое туда попремся, сказал Костя Шилов, угадав мое состояние, — только следы затопчем. Вы стойте здесь, у машины, а я сейчас.

Он не спеша, твердым шагом направился в глубь лесополосы по тропинке. Я видела, как мелькает его атлетическая фигура между голыми черными стволами, потом она скрылась. И через некоторое время показалась вновь: Костя возвращался обратно. Лицо его было мрачным.

— Да, похоже на то, — сказал он глухим голосом, подходя к нам. — Прямо рядом с тропинкой, на слое прелой листвы, лужа засохшей крови. Красная, точно свежая, застыла, но потемнеть еще не успела.

— Хотя уже больше двух суток прошло.

— Такое возможно, — авторитетно объяснил Костя. — Все это время погода стояла сухая и холодная, так что кровь как в холодильнике сохранилась.

— Лада, Лада! — Не обращая на нас внимания, хозяйка звала свою собаку. — Лада, пойдем домой. Хватит, нагулялась уже на сегодня.

Я обернулась к женщине.

— Нет, вам нельзя уходить, — сказала я ей. — Милиция должна записать ваши показания и зафиксировать отпечатки ваших ног, чтобы не было путаницы. Ведь вы же были на месте преступления.

Женщина посмотрела на нас с удивлением и тревогой.

— Да что вы, мои хорошие, — сказала она так же мягко и певуче. — Зачем я нужна милиции? Я и не видела толком ничего.

— Вы, пожалуйста, не создавайте милиции лишних проблем. Потом вас разыскивать, — сказал Костя тихо и бесстрастно. —Оставайтесь здесь, не беспокойтесь, с вами ничего не случится. А вы, Ирина Анатольевна, не стойте как столб. Звоните вашему майору, пусть приезжает и посмотрит, что мы здесь нашли.

И я послушно, как школьница, полезла в «Волгу» к радиотелефону.

* * *

Впрочем, я позвонила не только майору Белоглазову, но и Пацевичу тоже. Адвокат выслушал меня спокойно и уже заявил: «Еду», расспросив поподробнее о дороге. С майором Белоглазовым мороки вышло больше. Поначалу он решительно отказался принимать всерьез мои слова, предполагая, что я что-то напутала, что вовсе не человеческую кровь нашли мы в лесочке возле кондитерской фабрики. Потом заинтересовался, с какой стати я потащилась на кондитерскую фабрику и что там делала. Мне пришлось отвечать ему на эти вопросы, хотя я и чувствовала, что за последнее время ответы на них набили оскомину на моем языке. В конце концов майор обещал немедленно приехать вместе с группой экспертов-криминалистов.

Однако Пацевич все равно приехал первым.

— Узнал я, где найти вам дядю Сучкова. — Это было первое, что он сказал мне, выбравшись из машины.

Я вздохнула облегченно: ну, слава богу! Хотя теперь плохо представляла, зачем он нам нужен. Если раньше я всерьез подозревала таинственного сучковского родственника в совершении или, по крайней мере, организации этого преступления, то теперь эта версия выглядела мало убедительной: слишком многое говорило в пользу версии с Анжелой и ее криминальным любовником. Тем не менее я взяла протянутый мне Пацевичем листок с адресом.

— Его зовут Сучков Николай Васильевич, — пояснил Пацевич, — это дядя по отцовской линии. Адрес: проспект Строителей, дом 37"а", рядом с ДК завода «Техстекло». Знаете, где это?

Я не знала, но решила, что всегда найду у кого спросить.

— Я уже звонил ему, — продолжал Пацевич, — разговаривал с Николаем Васильевичем. Он ждет вас завтра весь день, приходите в любое время. Они оба, Николай Васильевич с женой, уже очень дряхлые, никуда не ходят и вашему визиту будут рады.

Сказав это, он отправился беседовать с хозяйкой собаки.

На место преступления Костя Шилов адвоката не пустил. Мне пришлось клясться, что Костя — человек очень серьезный, и раз он сказал, что кровь там есть, значит, это так. Я успела рассказать Пацевичу и о своем визите к Анжеле сегодня утром, и о слежке за желтым фургоном, в котором она ехала, и про огромный особняк, ее новый дом, и про беседу с охранником кондитерской фабрики, рассказавшим нам столько интересного и назвавшим в числе прочего и фамилию хозяина особняка. Пацевич слушал меня молча, внимательно, не перебивая. Время от времени кивал в знак того, что слышит. Я даже льщу себя надеждой, что в его глазах, выражении лица чувствовался не только профессиональный интерес к тому, что я излагала, но и уважение, и даже восхищение, что нам удалось так много раскопать за сегодняшнее воскресенье. Я, во всяком случае, чувствовала гордость, пересказывая Пацевичу эти факты. Когда я назвала фамилию Чубатого, адвокат едва заметно вздрогнул, повернулся и посмотрел на меня пристально, но, ничего не сказав, стал слушать дальше.

Пацевич, выслушав меня, уже собрался было съездить до проходной кондитерской фабрики, чтобы поговорить там с охранником Сашей, как показался милицейский микроавтобус, в котором ехали майор и группа экспертов. Следователь и адвокат пожали друг другу руки, как хорошие знакомые. После чего Пацевич все-таки отправился на кондитерскую фабрику, а майор Белоглазов занялся нами, и мне пришлось опять рассказывать ему обо всех приключениях минувшего дня. И на этот раз мне было немного жутко говорить с ним. А вдруг опять прицепится со своим пристрастным допросом? Но майор слушал молча, без комментариев, затем сел писать протокол. Потом отправился вслед за адвокатом на кондитерскую фабрику. Думаю, охраннику Саше в это воскресенье будет нескучно и не так одиноко.

Уже начало смеркаться, когда они оба вернулись, и адвокат и майор. С заходом солнца стало заметно холоднее. Мой нос чуть-чуть пощипывало, как при легких заморозках. Майор наконец объявил, что мы свободны. И мы все четверо — Пацевич вместе с нами — спрятались от холода в салоне Костиной «Волги».

Я стала рассказывать адвокату собственную версию преступления, включая туда и свои выкладки с момента совершения его, роль Анжелки и бородавчатого в этом деле и, разумеется, мою собственную, навязанную мне роль. Выслушав меня, Пацевич сказал:

— Все это хорошо и выглядит убедительно. И как я сейчас вспоминаю факты, возразить против этой версии я не в состоянии. Только задумывались ли вы над одним очень простым вопросом: как мы все это будем доказывать?

Нет, не задумывалась! Все молчали в растерянности и недоумении, а Пацевич продолжал:

— Это ведь у Агаты Кристи да в американских фильмах все просто. Изложил преступнику свою версию, тот услышал, что все знают, как на самом деле было, испугался и во всем сознался. В том, что Чубатый нас с вами сильно испугается и сознается, я лично сомневаюсь.

Пацевич умолк, а я, набравшись храбрости, спросила:

— А кто такой этот Чубатый, вы случайно не знаете?

Пацевич оглядел нас, сидящих в «Волге», взглядом, выражавшим безнадежную печаль и сожаление.

— Сказать, что он очень солидный, один из самых солидных людей в нашем городе, — значит ничего не сказать. Разумеется, в теневой его части. В криминальном мире. Но имейте в виду, Чубатый — это как раз та часть криминалитета, с которой милиция предпочитает не связываться. Завтра у меня трудный день, — сказал адвокат со вздохом. — Судебный процесс в десять часов. И потом еще вот это. — Он кивнул из окна «Волги» на работающих при свете фар криминалистов. — Придется присутствовать при допросе Игоря Горелова. Но все равно завтра я встречусь с коллегами в суде, поспрашиваю их и завтра буду знать о Чубатом что-нибудь более определенное, только едва ли это что-нибудь изменит. К Чубатому надо подъезжать с более серьезными уликами, свидетелями, неопровержимыми доказательствами.

Он снова умолк, и молчание это навеяло на нас бесконечную тоску и безнадежность. — Знаете, я вас, конечно, должен поблагодарить за старания, — Пацевич перешел на более оптимистический тон, — спасибо за труды, это все действительно очень продвинуло дело — то, что нашли этого охранника и место убийство Сучкова. Завтра будут известны результаты экспертизы, он кивнул в сторону работающих криминалистов, — давайте завтра и поговорим. Приходите ко мне в офис, — Пацевич задумался, — часам к пяти вечера. Нет, даже чуть попозже, в половине шестого. Извините, раньше не могу, весь день забит. Тогда и обсудим все. Хорошо?

Мы согласились. Пацевич выбрался из нашей «Волги» и отправился к своей машине. А мы решили, что пора наконец отправляться по домам. Небо над нами приобретало темно-фиолетовый оттенок, и с каждой минутой разгорался ярче узенький серпик месяца. Пока Костя Шилов осторожно при свете фар пробирался по узкой полевой дороге к твердому асфальтовому покрытию улицы, я оглянулась и бросила последний взгляд на лесополосу, где при свете фар продолжали работать криминалисты. Там позавчера оборвалась человеческая жизнь.

Глава 4

В понедельник, подходя к телецентру, я по привычке стала высматривать через решетчатый забор, не стоит ли кто там. Но в следующее мгновение опомнилась: бородавчатый-то уволился, больше мне в стенах родного телецентра ничего не угрожает. И действительно, дворик возле ворот был пуст, только серая Костина «Волга» замерла в углу. Самого его тоже не было видно. Странное дело, казалось, я должна быть рада, что комедия с этим идиотским ухажером наконец-то кончена, но вместо этого я ощущала разочарование и обиду: кому же понравится узнать, что ухаживание, даже такого малосимпатичного субъекта, было блефом и делалось с самой что ни на есть зловещей, преступной целью? Я не могла отделаться от мысли, что, может быть, я начала стареть, что теперь если и будут за мной ухаживать, только с какой-нибудь гнусной, омерзительной целью вроде этой.

В нашем рабочем кабинете я застала Костю Шилова, который, надо сказать, к нашей съемочной группе вовсе не принадлежал. Но они все ждали меня. И Костя Шилов рассказывал Гурьеву о результате наших вчерашних поездок — когда я вошла, он как раз говорил о женщине с собакой. Как эта, последняя, выла и скулила по покойнику в лесополосе. Из чего я сделала вывод, что Костя уже у самого финала своего рассказа и ждут они меня уже достаточно долго.

Я махнула было Шилову, чтобы он сидел и продолжал говорить, но нет, он поднялся мне навстречу во весь свой двухметровый, богатырский рост.

— Понимаете, Ирина Анатольевна, тут такое дело, — начал он извиняющимся тоном. Я уже догадывалась, что это за дело. —Меня начальство сегодня опять в район посылает. Так что извините, сопровождать вас сегодня не смогу. Но вот Валерий, он в курсе всего и обещал вам помочь.

Он смущенно умолк, а Валера, сегодня веселый и беспечный, как обычно, сказал:

— Да конечно, все будет нормально, ты не беспокойся.

Я присела на подоконник, а Костя, стоя посреди комнаты, продолжал все таким же смущенным, извиняющимся тоном:

— Я, конечно, уезжаю, но, Ирина Анатольевна, не стесняйтесь, если что случится, звоните прямо в машину, и я приеду. Вот номер нашего радиотелефона.

Он протянул мне карточку с номером, я посмотрела на нее, потом на Костю, неловко стоящего посреди комнаты. И ведь правда примчится, подумала я, бросит на произвол судьбы свою съемочную группу и примчится. Я сунула карточку с телефоном серой «Волги» между страницами своей записной книжки, однако твердо решив при этом не звонить Косте ни за что, что бы ни случилось.

— Итак, — начал Валера Гурьев, после того как Костя вышел и, наверное, отправился к своей «Волге», готовить ее к дороге, — какие, Ирина, у нас на сегодня с тобой планы? Что ты собираешься делать?

— Понятия не имею, — ответила я, пожав плечами.

— Пацевич назначил нам встречу на половину шестого вечера, а до этого — не знаю. Я за вчерашний день намоталась достаточно, раскопала, разыскала все, что могла. Версию составила, адвокат говорит, вполне правдоподобную. Что еще остается делать?..

— Теперь остается такой пустяк, как эту версию доказать, — сказал Валера Гурьев. —Ты к этому.., как его.., к Чубатому в гости съездить не хочешь?

— Зачем? — не поняла я.

— Посмотреть на него, — сказал Валерий невозмутимо. — Может, откопаем что-нибудь. А потом навестить и бородавчатого.

— И что мы будем у них спрашивать?

— Не знаю, — сказал Валера. — Сообразим что-нибудь по ходу дела. Нам нужны доказательства, что Чубатый заварил всю эту кашу, и, я так понимаю, искать эти доказательства надо начиная с визита к нему.

Я вдруг почувствовала страшное, до тошноты утомление от всей этой истории. Искать, кого-то расспрашивать, кого-то раскручивать на треп, часто против воли расспрашиваемого — этим я усиленно занималась вчера. И сегодня всем этим была сыта по горло. Хотелось отдохнуть немного.

— Слушай, — сказала я, — а милиция за нас с тобой не лучше это дело сделает? Я же ей такие карты в руки дала!

Последнее звучало так самонадеянно, что ехидный Валера Гурьев не мог не ухмыльнуться.

— Косвенные главным образом, — сказал он. — Косвенные улики ты им в руки дала. От этих улик такой человек, как Чубатый, с легкостью открестится. А прямых, чтобы как гвоздями к стене его приколотить, таких как не было, так и нет.

Я почувствовала вдруг во всем этом дикую безнадежность. Это что же значит? Вся эта беготня и нервотрепка вчера зря, что ли, была?

— Ну, Ирочка, ты не расстраивайся, усмехаясь, обнадежил меня Валера. — Все еще не так плохо. Вчера ты хорошо поработала — и головой, и ногами.

— Вернее, колесами, — поправила я хмуро. — Колесами Костиной «Волги».

— Ладно, допустим, колесами. — Валере понравилась моя невеселая шутка. — Теперь надо продолжать расследование дальше. Поэтому я предлагаю так: пункт первый — Чубатый, пункт второй — бородавчатый.

— Чубатый, — вздохнула я, — ты хоть знаешь, где его искать?

— А, да это Костя объяснил, — беспечно сказал Валера. — У него на Московском шоссе самый крупный автосервисный центр, там же и автостоянка, там же и офис у него.

— Ну и как мы туда доберемся?

— На пятьдесят третьем автобусе, — ответил Валера невозмутимо. — Так-то оно так, Ирочка. — Он ехидно, впрочем, добродушно засмеялся. — Праздник кончился, Костя со своей «Волгой» тю-тю, придется нам общественным транспортом пользоваться.

Я сказала заскочившей в этот момент в кабинет Лере Казариновой, что меня весь сегодняшний день не будет, что все текущие проблемы пусть они решают как-нибудь сами, а мы с Валерием отправляемся прочь из телецентра, на поиски новых доказательств вины некоего господина Чубатого, причастного к убийству нашего друга Сучкова.

* * *

Вопреки ожиданиям, поездка на автобусе оказалась вполне приятной и комфортабельной. Автобус был немецкий, длинный, с обилием мягких сидений внутри и почти без тряски катился по разбитым улицам города. Здорово было ехать в нем. Совсем не здорово оказалось другое: от автобусной остановки до автосервисного центра Чубатого нужно было еще минут пятнадцать тащиться пешком по каким-то весьма подозрительным местам. Ни за что не согласилась бы я пойти здесь одна поздним вечером! Поначалу это было еще нормально, мы шли по тротуару какой-то довольно широкой улицы, но затем нырнули в лабиринт гаражей, вышли на железнодорожные пути.

Я нервно оглядывалась по сторонам, ожидая, что вот-вот появится мчащийся на бешеной скорости поезд. Как при этом не сломала каблук на крупнокалиберной, устилающей насыпь голубой щебенке — понятия не имею. Потом нам пришлось, согнувшись в три погибели, лезть под толстой, закутанной в теплоизоляцию трубой теплотрассы, и тогда только мы вышли на другую, очень шумное, полное мчащихся машин Московское шоссе, где и находился автосервис Чубатого.

Не знаю, как на Валеру — он, как всегда, был веселый и беспечный, — а на меня этот сервис произвел впечатление. Широкая парковочная площадка перед входом и воротами в автоцентр была сплошь заставлена автомашинами, и наших отечественных «Жигулей» и «Волг» среди них было немного. Все больше крутые иномарки, на некоторых из них знакомые мне четыре сцепленных кольца «Ауди». Внутри самого автоцентра, за высоким бетонным забором, который сверху венчала колючая проволока, царила деловитая суета и теснота.

Все это мы видели с крыльца небольшого двухэтажного, из белого кирпича здания. Несмотря на простоту и внешнюю неказистость его, именно здесь помещался офис Чубатого. Мы прошли внутрь в поисках начальственного кабинета. Странным образом никто не остановил нас и не спросил, куда мы отправляемся и что нам нужно. Только стоящий у входа охранник, настоящая горилла, вытаращил на нас, вернее, на одну меня глаза, но тоже ничего не сказал. Непонятно было, обязана ли я этим вниманием своей популярности как телеведущей или тут что-то другое. Я старалась не думать, что любой из попадающихся нам по пути людей может по совместительству с основной работой быть причастен к бандитским разборкам своего шефа, но от этой мысли трудно было отделаться.

Мы поднялись на второй этаж, вошли в холл, где перед кабинетом Чубатого сидела секретарша за своим столом с телефонами, компьютером. Все, как положено в нормальном офисе. Выглядела она точно так, как я и представляла себе секретарш подобных людей: вызывающе эффектная, но какая-то неряшливая, с вульгарной внешностью. Всклокоченная нелепая прическа, густо накрашенные губы, веки, щеки. При всем том она, не стесняясь, курила на своем рабочем месте. От зажатой между двумя вытянутыми пальцами правой руки сигареты вился к потолку столь ненавистный мне сизый табачный дымок.

Мы подошли близко к ее столу, и, поздоровавшись, я спросила, можно ли поговорить с господином Чубатым. Секретарша, не отвечая, некоторое время в недоумении приоткрыв рот, рассматривала нас, потом вдруг воскликнула:

— Ой! Да ведь вы Ирина Лебедева? С телевидения?

Я подтвердила, что она самая и есть.

— Здорово! — сказала секретарша. Голос у нее был низкий, грудной и от курения чуть сиплый. — А Петра Мироновича сейчас нет, — добавила она, продолжая нас рассматривать, — он в мастерских. Вы присаживайтесь, подождите, он через полчаса подойдет.

Мы уселись на ближайшие к столу секретарши стулья, и я принялась мучительно соображать, пытаясь придумать вопрос, с которого было бы уместно начать разговор с этим человеком, но табачный дым ужасно мешал мне, от него першило в горле и путались мысли. Секретарша, видимо заметив, что от дыма я морщусь, сунула сигарету в пепельницу, где та и погасла. Но воздух от этого в холле чище не стал.

— Ничего, сейчас здесь проветрится, — успокоила секретарша, глядя на нас по-прежнему с нескрываемым любопытством. —А вы нас снимать собираетесь, а? — спросила она наконец.

— Да, собираемся! — честно соврала я. А что еще я должна была сказать? Что пришли разнюхать, как лучше посадить в тюрьму ее начальника?

— Здорово! — сказала секретарша. —Нашего пахана, да?

При слове «пахан» я вздрогнула, но постаралась не показать своего удивления.

— Ну, мы еще только подыскиваем кандидатуру для нашей программы. — Это Валера Гурьев бросился мне на помощь. Тут и мне в голову начали приходить кое-какие идеи.

— Мы хотим сделать программу с участием секретарши, — продолжала я бодро и весело врать. — Хотим, чтобы она рассказала нам про свой повседневный труд, про особенности своих взаимоотношений с начальником…

— Особенности? — Секретарша ухмыльнулась. — Вы что, не знаете, какие бывают особенности в отношениях начальника с секретаршей?

— А что, у вас есть эти особенности в отношениях? — спросил Гурьев.

— Были! — И секретарша не без горького сарказма рассмеялась. — Сейчас нет, никаких особенностей…

— Поссорились? — участливо спросила я.

— Да бог с вами! — Она криво усмехнулась. — Разве ж я могу с ним поссориться? Я человек подневольный… Новый роман у него: он у нас как поэт — то и дело влюбляется…

Она скорчила гримасу горечи и досады, потянулась было за новой сигаретой, но, вспомнив, что я не курю, сунула пачку обратно.

— А вы ее видели? — спросила я.

— Его новую-то? Появлялась здесь… —Секретарша криво усмехнулась. — Такая мымра, и чего он только в ней нашел?..

— Любовь, наверное, — предположил Валера.

— Да, любовь! — Секретарша захохотала. — Про любовь он, между прочим, всем своим бабам говорил, и мне тоже… Но вы знаете, — тут она доверительно понизила голос, — похоже, на этот раз его серьезно зацепило. Он даже жениться собирается!

И женщина захохотала, в восторге запрокидывая голову назад, а я вежливо улыбнулась в ответ на ее смех, хотя на душе у меня было как-то жутко.

— Говорят, он даже ради нее на мокрое дело пошел, представляете? — продолжала она с таинственным видом. — Мужа этой дамочки прикончил, теперь сам на ней жениться собирается. Будто попросту развестись нельзя! — Она снова рассмеялась, обнажив крупные, желтые от табака зубы. Потом вдруг осеклась, посмотрела на нас с тревогой:

— Ой, ребята, вы только не болтайте никому про это, ладно? А то пахан узнает, что я тут растрепалась, он меня уроет! Вы хоть не из милиции сюда пришли?

«Мы еще хуже, чем милиция», — хотелось мне сказать, но я промолчала и вместо этого спросила:

— А Чубатый — это настоящая фамилия или кличка вашего шефа?

Секретарша рассмеялась.

— Похоже, что фамилия, — сказала она. — Паспорт его я своими глазами видела. Да какой он, к черту, чубатый? Он лысый, как Ленин… И такой же злой!

— Он злой?

— Ну, не то чтобы патологический садист, — пояснила она, — просто человеческую жизнь ни во что не ставит. Не свою жизнь, конечно, — чужую… За свою шкуру он ой как трясется!

— Бережет себя?

— Как зеницу ока! — Секретарша криво усмехнулась. — Но других ради своих планов жалеть не станет.

Чуть кто против него — сразу в расход!

— И много он человеческих душ загубил? — спросила я как можно беспечнее, хотя у меня голова шла кругом от этой болтовни секретарши.

— Достаточно! — Та усмехнулась. — Последнее время он присмирел, конечно, последнее время с этим построже стало. Сейчас и прокуратура, и менты зашевелились немного, слава богу… А раньше — чуть ли не каждые полгода. То и дело братва собиралась — вон в том кабинете. — И она кивнула на дверь за своей спиной. — Обсуждали, как очередного убирать будут.

— И вы присутствовали?

— Ну, они ж то пива, то кофе попросят. Зайдешь, выйдешь — я у них своя считаюсь, они меня не стесняются.

— А банда большая?

— Пятеро, — ответила секретарша. —Вместе с паханом. Они все тут же, в мастерских, работают. Кроме Бородавки — этот у него в особняке привратником…

Я ни одного мгновения не сомневалась, кто такой Бородавка.

— Раньше им проще было, — сказала секретарша задумчиво, точно вспоминала что-то очень задушевное. Она все-таки вытащила сигарету и закурила ее, в горле у меня запершило, но я и виду не подала. — Раньше они все по-быстрому решали: ты стоишь здесь, ты там подъезжаешь сзади… Все ясно. Назавтра слышишь по радио: новое заказное убийство, заказчики, исполнители неизвестны… Да, теперь им труднее стало. В этот раз они два месяца сидели, головы ломали, как им лучше этого мужа новой его любовницы грохнуть. Поначалу она сама с ними тоже сидела, мозговала…

— Анжелка? — в изумлении воскликнула я. — Неужели это она все придумала!

Секретарша уставилась на меня подозрительно.

— Вы что, знакомы? — спросила она настороженно.

— Ну да… Собственно, это она мне к вам зайти посоветовала, — нашлась наконец я. — Мы с ней давние подруги, еще по университету.

— А, понятно. — Секретарша удовлетворенно кивнула. — Она вообще-то баба умная, изобретательная. Знаете, что она на этот раз придумала? — И, понизив голос, глядя на нас плутовскими глазами, открыла тайну:

— Они в этот раз Бородавку к вам на телевидение устроили, внедрили, как они выразились, представляете? Только чтобы это дело провернуть. Тоже мне разведчики хреновы!

Она захохотала, табачный дым потек у нее из ноздрей и рта мелкими частыми порциями, как из трубы паровоза на полном ходу. «Как она не закашляется при этом?» думала я, с любопытством и почти уважительно глядя на секретаршу.

— Вы его, кстати, там не встречали? — поинтересовалась она, просмеявшись.

— Он крупный такой, мешковатый, на щеке слева, вот здесь, мерзкая такая бородавка…

Более чем знакомое описание! Я была в полной растерянности, что отвечать, могло ли нам чем-то повредить то, что я честно отвечу: да, встречали, он даже за мной ухаживал. Мне было очень грустно, несмотря ни на что, услышать вот так, из чужих уст, что все это ухаживание было чистым блефом с одной-единственной целью — убить человека. И я видела, что секретарша Чубатого — кстати, так и не сказавшая нам своего имени, — осведомлена об этой истории достаточно хорошо. Однако, к счастью для нас, зачем был внедрен бородавчатый на телевидение, не знает — иначе бы она не стала нам все это рассказывать… Так что лучше промолчать обо всем этом и честно соврать, что никакого бородавчатого мы там не встречали…

Впрочем, второй раз врать секретарше Чубатого мне не пришлось, потому что внезапно она тихо ойкнула, вдавила голову в плечи и шепотом заявила:

— Атас, ребята, он идет! Ни гугу про то, что я тут говорила, иначе мне крышка!

Каким по счету, седьмым, восьмым, девятым ли чувством уловила секретарша приближение Чубатого, ей-богу не знаю. Мы оглянулись на вход в холл, но ничего не увидели и не услышали. Однако в следующее мгновение на пороге его и впрямь возник Чубатый, его уже знакомая нам складная, невысокая, но коренастая фигура, с совершенно лысой, с покатым лбом головой и огромными, акульими челюстями, которые придавали удивительно отталкивающее, злобное выражение всему его лицу. Одет он был на этот раз в униформу «нового русского»: черные штаны и длиннополый пиджак зеленого цвета. Однако на шее — никаких признаков галстука, и рубашка выглядела поношенной и плохо выглаженной.

При его появлении секретарша вскочила и серьезным, достойным губернаторской приемной тоном объявила:

— Петр Миронович, к вам посетители с телевидения…

Она кивнула на нас, тоже поднявшихся с мест. И только тогда Чубатый обратил к нам свой, как он, наверное, думал, царственный, а на самом деле акулий взор. Глаза у него и впрямь были какого-то водянистого, бледно-коричневого цвета, холодные, рыбьи, а не человечьи глаза.

Увидев меня, Чубатый на мгновение остолбенел, даже чуть приоткрыл рот: внутри оказались исключительно желтые, одни от табака, другие — из золота, зубы.

— Вы ко мне? — спросил он, забыв откашляться, поэтому голос у него получился хриплый, неуверенный. — Проходите.

Мы зашли в кабинет. Он был устроен в новом европейском, довольно аскетическом стиле: простые, из черного пластика шкафы и столы, из хромированной стали и кожи стулья, голые, ровные белые стены, матово блестящие потолок и пол.

Огромное, почти во всю стену, окно пропускало достаточно света, чтобы в кабинете было очень светло, однако этот свет не слепил глаза. Потом Валера Гурьев объяснил мне, что при всем своем внешнем аскетизме мебель в этом кабинете была офисная, выписанная из Германии и стоившая немалых денег; стены имели специальный звуконепроницаемый слой, отчего в кабинет не доносился ни один звук из внешнего мира, а штукатурка имела свойство особым образом мягко отражать падающие на нее солнечные лучи, так что они не утомляли глаз. Таким образом, выглядевший аскетично и просто кабинет Чубатого на самом деле был одним из самых крутых кабинетов в городе.

— Итак? — сказал Чубатый, когда мы уселись — он за стол, мы на стулья рядом. —Как я понимаю, вы пришли насчет телепередачи, так?

На этот раз он откашлялся и голос его звучал нормально: низкий, но какой-то вымученный, нарочито-неестественный. Наверное, считал, что говорить басом очень солидно, даже если у тебя на самом деле более высокий голос.

— Не совсем, — сказала я. — Одну передачу с вашей подачи мы уже сделали, больше нам пока не хочется.

Чубатый расхохотался, самодовольно откидываясь на спинку офисного кресла.

— С моей подачи? — весело переспросил он. — Бог знает, что вы такое говорите!.. Я к средствам массовой информации никакого отношения не имею, мой бизнес автомобили. А телепередачи готовить, как вы выразились, с моей подачи — нет, этим я не занимаюсь!

— Врете, дяденька! — сказала я упрямо, и Чубатый снова расхохотался, поглядывая на меня при этом весело, с любопытством.

— Ну, если вы пришли не по поводу телепередачи, — сказал он, — тогда чем могу быть полезен? Как вас, кстати сказать, прикажете называть?

— Как меня зовут, — сказала я сухо, это вы знаете так же хорошо, как и я сама. —Меня коробила слащавая любезность Чубатого. Вежливые из позапрошлого столетия фразы казались жутко карикатурными, вылетев из уст бандита с акульими челюстями.

— Да? — Чубатый усмехнулся. — А вы ничего не путаете?

— Нет, не путаю! — У меня вдруг возникло непреодолимое желание высказать в лицо этому преступнику все, что я о нем знаю. — И лицо мое вы хорошо знаете, видели много раз по телевизору. И не только по телевизору: во время устроенной вами разборки вы видели меня в трамвае, как я лежала там на полу. И вы мне Игоря Горелова показывали сидящим в машине с автоматом в руках, чтобы я на него в милицию донесла.

Чубатый продолжал посмеиваться, глядя на меня, но смех его стал искусственным, а бесцветные, рыбьи глаза сделались злыми, смотрели пристально и напряженно.

— Вы, наверное, бульварных детективов начитались! — сказал он наконец. — И у вас разыгралась фантазия. Вот и потеряли чувство реальности.

Но я пропустила его слова мимо ушей.

— А сделали вы это только для того, чтобы убить Сучкова! — продолжала я. —Его самого убить, дело его прибрать к рукам, а на Анжелке, его жене, жениться самому. А за убийство в тюрьме сидеть должен был ни в чем не повинный Игорь Горелов — ведь он же с Сучковым конкурент был, значит, для милиции мотив налицо, очень даже удобно его подставить, а Сучков на самом деле во время разборки уже полчаса как мертв был, в багажнике собственной «Ауди» скрюченный лежал. Вы его с кондитерской фабрики похитили.

Анжелка по уговору с вами ему позвонила, попросила его за ворота выйти, он и выскочил как дурак! Он же своей Анжелке верил во всем! И едва он вышел, как вы на него набросились, затолкали в машину, отвезли в ближайший лесок. Там приставили ему дуло к затылку, заставили позвонить Горелову, попросить его приехать на кондитерскую фабрику. После этого вы пристрелили Сучкова, засунули его в багажник собственной машины и поехали на встречу с Игорем. Остановили его машину в каменном мешке на улице Технической, вытащили его из машины, посадили в «Ауди» Сучкова… Затем ждали, пока я сяду в трамвай и поеду. Потом устроили эту фиктивную разборку. Стреляли-то вы исключительно по трамваю, чтобы людей напугать. А потом заставили даже дверь трамвая открыть, и один из ваших вышел из машины, чтобы убедиться, вижу ли я, как едет Игорь Горелов в сучковской машине. Нужно вам так было: чтобы я его там увидела и думала, что он один из бандитов. И рассказала об этом в милиции. И сел Игорь Горелов в тюрьму за убийство, которого он не совершал…

Я умолкла, чувствуя, как всю меня трясет. Еще немного, и начнется истерика, и я снова буду рыдать как полоумная. Чубатый смотрел на меня внешне спокойно, только лицо его стало чуть бледнее, и рыбьи глаза выражали откровенную злобу и ненависть.

— Ах ты, маленькая!.. — сказал он наконец. И голос его зазвучал теперь хрипло, высоко, настоящий голос уголовника. — У тебя есть доказательства всего этого, что ты мне тут наговорила?

— Есть! — Удивительно, как я научилась легко и спокойно врать перед этими людьми.

— Врешь, детка! — сказал Чубатый и цинично засмеялся. — Нет у тебя доказательств! Будь они у тебя, ты побежала бы к ментам, а не ко мне. Потому что из этой истории тебе самой выпутываться надо! У тебя у самой рыльце-то в пуху. — Он снова рассмеялся, откидываясь на спинку офисного стула. — Вот это самое рыльце — в пуху!

Он протянул руку к моему лицу, наверное, чтобы потрепать за щечку. Меня охватило несказанное омерзение, когда я увидела, как приближаются ко мне его толстые, как сардельки, безобразные пальцы какого-то коричневого цвета — может быть, пропитанные за годы работы шофером машинным маслом и бензином. Но мне казалось, что на них кровь.

Хотелось оттолкнуть эту тянущуюся ко мне безобразную руку. Но вместо этого я своей рукой резко сдавила Чубатому запястье, и его рука с грохотом ударилась о стол, по лицу его пробежала гримаса боли.

— Так, кусаемся! — зло рассмеялся он, убирая руку. — Дружить не хотим! Жалко: мне вы как раз такой очень нравитесь.

Чубатый был явно из тех, кто уважает только тех, кто сумел набить ему морду.

— И сказки хорошие рассказываете, продолжал он. — Захватывающие, как детектив. Жалко только, с действительностью ничего общего не имеющие… Вы примите мой совет: займитесь сочинением детективов, у вас получится. И снимайте их на своем телевидении, будет превосходный сериал. А про историю, что вы мне тут рассказали, лучше забудьте: она не реалистична. Слишком надуманна, для нормального детектива чересчур сложна и запутанна.

Чубатый снова рассмеялся, откидываясь на спинку стула, а у меня опять мороз пошел по коже.

— И про меня тоже забудьте, — продолжал Чубатый. — И про Анжелку. Мой вам совет: если хотите, чтобы с вами или с вашими близкими не случилось какой беды, — он сделал многозначительную паузу, и у меня тоскливо сжалось в груди, — то пойдите в милицию и скажите там, что на разборке видели Игоря Горелова. Между прочим, это будет правдой, так что угрызений совести у вас быть не должно. А теперь, — и тут Чубатый поднялся и вышел из-за стола, — не смею вас больше задерживать. К сожалению, у меня дела.

Он сделал приглашающий жест к двери. Мы с Валерой подскочили и через мгновение очутились с обратной ее стороны только там я обнаружила, что колени мои дрожат, а Валера тщетно силится улыбнуться. Мы пропустили мимо ушей вопрос секретарши — что, ничего не вышло с телепередачей? — и направились было прочь из холла, но так быстро уйти нам было не суждено, потому что на пороге мы столкнулись нос к носу с Анжелкой Сучковой, за спиной которой маячила фигура майора Белоглазова.

— О, ты уже здесь! — не сказала, а прошипела она, едва завидев меня. В таком состоянии едва сдерживаемой ярости никогда прежде я ее ни разу не видела. — И у тебя новый спутник! — продолжила она, заметив Валеру. — Ну, те, с кем ты была вчера, намного круче! — Она криво усмехнулась, оглядывая Валеру, и впрямь худощавого и небольшого роста, с ног до головы. Будто ее Чубатый был с пожарную каланчу!

Они прошли в холл, майор поздоровался со мной, а Валере Гурьеву пожал руку.

— Ого! — воскликнула Анжелка, видя это. — Так ты у ментов свой человек! Значит, это я тебе должна сказать спасибо за то, что сегодня ко мне мент припрется вопросами меня донимать?!

Анжелка была в совершеннейшей ярости, еще немного, и она бросится на меня, чтобы выцарапать глаза. Я с тревогой смотрела на ее длинные, крашенные кроваво-красным лаком ногти.

— Успокойтесь, гражданка Сучкова! сказал Белоглазов бесстрастно. — Пожалуйста, проходите в кабинет.

— Заткнись ты-то еще! — взвилась Анжелка. — Я тебя предупредила, ты, дятел: если не оставишь меня в покое, тебя из органов выпрут. Ты понял?..

В это время на пороге кабинета возник Чубатый.

— Ты слышал? — грубо, как базарная баба, крикнула ему Анжелка, ничуть не стесняясь нашего присутствия. — Этот хрен, ментовская морда, приперся к нам сегодня в особняк, стал вынюхивать, какие у нас с тобой отношения! Спрашивается, кто им про это наболтал?

На этот раз голос Чубатого прозвучал не громко, но властно.

— Ладно, хорош орать! — сказал он спокойно. — Заходи сюда, поговорим…

И они, все трое, скрылись за дверью чубатовского кабинета. А мы с Валерой поспешили вниз, на улицу; мне катастрофически не хватало воздуха.

* * *

— Мне кажется, ты тоже мог бы хоть пару реплик вставить, — заметила я Валере злым, обиженным тоном, когда мы выбрались наконец на улицу. —Не все же мне одной ему правду в глаза…

Валера выглядел смущенным и не таким ехидным, как обычно.

— Да все нормально, Ирина! — сказал он наконец. — Ты его и без помощников прекрасно раскрутила, лучше быть не может.

— Да, ты так считаешь? — Похвала Валеры в тот момент показалась мне едкой насмешкой. — Ты доволен результатами нашего расследования?

Валера пожал плечами.

— А что, собственно, ты ожидала? спросил он. — Что он расплачется и попросит у нас прощения?

— Идиоты мы оба, вот что! — сказала я с горечью. — Наивные, как дети, и такие же беспомощные! Поперлись к самому главному бандиту, думали напугать его тем, что правду о нем знаем… Да он теперь нас самих в расход пустит, как Сучкова, вот и все!

— Ну, это вряд ли, — сказал Валера преспокойно. — Наша гибель только навлечет на них лишние подозрения, ни одной проблемы не решив. Все, что мы о них знаем, все, что вредит им, знает и милиция. А то, что им на пользу, ты милиции так и не сказала. И пока ты этого не скажешь, можешь считать себя в полной безопасности, как у Христа за пазухой: никто тебя не тронет.

И вновь, как всегда, слова Валеры вселили в меня уверенность и спокойствие, однако я не хотела так просто поддаться его утешениям.

— Ну и что же нам теперь делать, ты, умник? — сказала я с горечью. — Это ты, может быть, тоже знаешь?

— Поехать в гости к бородавчатому, — отвечал Валера. — Как ты уже слышала сегодня, он работает привратником в особняке у Чубатого.

Опять Валерий с этим бородавчатым! Не догадывается, что ли, как неприятно мне лишний раз видеть его дебильную физиономию? Он уже, наверное, думает, что я не только должна поговорить, но и немного пококетничать с ним, чтобы выудить нужные сведения. Кстати сказать, какие?

— А что, собственно говоря, ты собираешься узнать у бородавчатого? — спросила я.

— Что-нибудь. — Валера пожал плечами. — Я понятия не имею, что может нам тут быть полезным…

— Но спрашивать-то что я должна? — спросила я с некоторой досадой: что за нелепую роль он мне придумал: пойди туда, не знаю куда, узнай то, не знаю что.

— Да спроси что хочешь! — сказал Валера. — Спроси, как дела, спроси, почему с телевидения ушел. Главное — втянуть его в разговор, чтобы он потрепался о чем-нибудь, а там, глядишь, скажет что-нибудь интересное, какую-нибудь зацепку назовет. Да что я это тебе объясняю? Ты это лучше меня знаешь, вон как Чубатого зацепила…

— Ну а толку-то от этого? — сказала я с горечью. — Много мы таким образом узнали?

Валера не ответил, и мне не хотелось далее продолжать бесполезный разговор. За бодрым, веселым тоном Гурьева чувствовались скрытое уныние и безнадежность. Потому что фактически мы были в тупике, хотя уже много чего раскопали, знаем даже, как все было и кто преступник. Но доказательств у нас никаких, и где их взять, мы не знаем. А пока у нас нет доказательств, будет Чубатый гулять на свободе, а Игорь Горелов сидеть вместо него в тюрьме. И по напряженному, сумрачному молчанию идущего рядом со мной Валерия я поняла, что и он не очень-то верит в успех визита к бородавчатому, не надеется, что мы узнаем от него что-то важное.

Той же тернистой тропинкой, нырнув под трубы теплотрассы и пройдя по железнодорожной насыпи, вернулись мы на проспект 50-летия Октября, чтобы сесть там в трамвай. Он довез нас до Пятой Дачной, где, сойдя с трамвая, мы пешком стали подниматься по узкой извилистой улочке, с тоской вспоминая — я, во всяком случае, — как здорово было проехаться по ней на Костиной «Волге».

Чубатовский особняк стоял на прежнем месте, столь же величественный и безобразный. Мы подошли к полупрозрачному решетчатому забору, и тут же огромная овчарка, бросившись нам навстречу, стала яростно лаять, так что колени у меня сделались ватными: между нами и страшной собачьей пастью был только узорчатый забор, и, к ужасу своему, я обнаружила, что собака вовсе не на цепи и при желании легко перепрыгнет через невысокую преграду. Мы позвонили, нажав кнопку электрического звонка на калитке.

Бородавчатый показался тут же, выглянул из-за двери особняка, сквозь оглушительный собачий лай мы едва расслышали его слова:

— Хозяев никого нет дома. Уходите! —И он собрался закрыть дверь.

Но тут Валера Гурьев не растерялся и громко, перекрывая собачий лай, крикнул:

— Эй, Бородавка! Выйди сюда, поговорить надо!

Вопреки моему ожиданию, тот послушался. Бородавка на его щеке на этот раз сидела неподвижно, даже не шевеля волосками, и, впервые заглянув ему в глаза, я вдруг обнаружила, что они были такие же бесцветные, водянистые, как и у его хозяина: только более глупые и бессмысленные.

— Ну, чего надо? — Бородавчатый недовольно и хмуро смотрел на нас.

— Ну, ты убери собаку-то! — так же властно сказал Валера. — В таком шуме как разговаривать…

Бородавчатый, не церемонясь, дал псу хорошего пинка, попал, видимо, в живот, так что тот жалобно заскулил, пополз прочь от нас, робко поджав хвост, точно какая-нибудь дворняга. Мне вдруг стало жалко этого верного и честного стража таких жестоких хозяев.

— Ну? — снова спросил бородавчатый. Я почувствовала, как Валера осторожно толкает меня в бок: давай, мол, начинай разговор. И я начала, правда, не без некоторого замешательства: надо же было вспомнить, как бородавчатого зовут по имени.

— Миша, вы так внезапно исчезли с работы, — начала я, — что-нибудь случилось?

Бородавчатый тупо смотрел на меня.

— Нет, — ответил он хмуро, — ничего со мной не случилось.

— А почему же вы уволились?

— Так было надо.

— Кому надо?

Бородавчатый смотрел на меня откровенно враждебно.

— Я… — пробормотал он, — я нашел лучшую работу, более высокооплачиваемую…

Возникла пауза, во время которой я лихорадочно думала, о чем бы еще его спросить. Впрочем, тут Гурьев пришел мне на помощь.

— Слушай, Бородавка, — довольно развязно сказал он, — про тебя комендант общежития спрашивает. Ты там что-то за комнату задолжал, говорит, рублей сорок-пятьдесят. Просил зайти, как время будет.

Я восхитилась феноменальной способностью Валерия придумывать на ходу, когда надо.

— Нет, я не могу! — пробурчал бородавчатый. — Я все время должен быть здесь, у ворот. — Он посмотрел на нас недоверчиво и злобно, потом вдруг полез во внутренний карман. — Нате, вот! — сказал он, подавая нам сторублевую купюру. — Возьмите, отдайте в общаге. Скажите, что сам я никак не могу прийти…

Валера в растерянности взял купюру, и мы, совершенно обалдевшие от такого развития событий, снова умолкли, понимая, что теперь нам ничего не остается, как только убраться восвояси, и вдруг у меня возникла идея.

— Да, Миша, я чуть не забыла, — сказала я.

— Майор Белоглазов, следователь по делу об убийстве Сучкова, просил тебя зайти в ближайшее время. Ты ему очень нужен!

— Я?.. — Бородавчатый заметно побледнел, его рот в испуге приоткрылся, бородавка в панике зашевелила волосиками. — Но я.., зачем я ему нужен?

— По поводу разборки у завода «Корпус», — сказала я невинно. — Ты ведь же был ее свидетелем, правда?

— Я? — Бородавчатый испугался еще больше. — Вовсе я не был ее свидетелем!

«Правильно! — подумала я зло. — Ты не был свидетелем, ты был ее участником!» Но вслух так же невинно продолжала:

— Как? Разве ты не был поблизости, когда там начали стрелять?

— Не был! — отвечал убежденно Бородавка.

— А откуда же ты тогда знаешь, что я там была? — спросила я, разыгрывая наивное удивление. — Ведь ты даже уговаривал меня в милицию пойти, рассказать, что я там видела. И у нас на телевидении ты всем это рассказывал!

— Нет, ничего такого я не рассказывал!

— Да врешь ты, Бородавка! — воскликнул, смеясь, Валерий Гурьев. — Ты нам тогда все уши прожужжал, что Ирина попала в разборку и видела там Игоря Горелова!

— И по телефону доверия тоже ведь ты звонил, правда? — сказала я. — Говорят, голос низкий, чуть гнусавый, ну совсем как у тебя! И про Игоря Горелова ты им в милиции рассказал!

— Ничего я не рассказывал! — воскликнул бородавчатый. — И никуда не звонил! И никакого Игоря не знаю!

— Однако Кошелеву ты говорил, что Гореловы тебя на улице подобрали, до беспамятства пьяного. Накормили, вымыли, вывели из запоя. Ведь это ты подбросил нашему шефу идею пригласить Наташу Горелову на ток-шоу «Женское счастье»?

— Ничего я не подбрасывал! — Вид у бородавчатого был откровенно затравленный. — Что вы оба хотите от меня?

— Чтобы ты нам рассказал, зачем ты все это устроил, — преспокойно сказал Валера Гурьев.

Бородавчатый некоторое время смотрел на нас тупо и злобно, потом вдруг резко и грубо бросил:

— Вы бы лучше катились отсюда! — При этих его словах мне стало не по себе. —Пока пахан не вернулся. Если он узнает, что вы все разнюхали, вам крышка. Так что валите отсюда, пока целы! А то собаку спущу.

Пес, словно ожидая этих слов, выскочил откуда-то из-под стены дома и бросился на нас с яростным лаем. Напрасно я пожалела его нелегкую собачью долю — добрее от этого он не стал.

— Лучше уходите! — повторил бородавчатый, не повышая голоса, и из-за собачьего лая мы едва слышали его. — Учтите, пес запросто ограду перескакивает, тогда вам точно худо будет!

Бородавчатый повернулся и не спеша пошел к дому, и нам ничего не оставалось, как тоже отправиться восвояси. Мы возвращались той же узкой извилистой улочкой, спускающейся вниз, и собачий лай еще долго звучал нам вслед.

* * *

— Ну как, на этот раз ты доволен сбором доказательств? — спросила я Валерия, когда мы наконец дошли до трамвайной остановки и ждали означенное транспортное средство.

— Ох, Ирка, замолчи! — отозвался он, вздохнув. — И без тебя на душе погано.

— Однако ты не очень любезен с дамой!

— Извини! Но тут — сама понимаешь… Я понимала.

— Чем ехидствовать, — сказал Валера, — давай лучше подумаем, какой вывод можно сделать из состоявшейся беседы…

— Да какие тут могут быть выводы? — пожала я плечами. — Это бородавчатый будет делать выводы, что мы все о нем знаем. А мы…

— Ты его неплохо зацепила с этим его враньем.

— Может быть, — согласилась я. — Да что толку? На что мы надеялись, собственно, с ним? Бородавчатый такой же бандит, как его хозяин, и испугать его можно с таким же успехом. Наверняка, если бы на моем месте оказался майор Белоглазов, результат беседы был бы иной.

— Но захочет ли майор с ним разговаривать — большой вопрос, — заметил Гурьев. — У него против Бородавки ничего нет, и мы не можем сообщить ничего нового ему, не навлекая подозрений на Игоря Горелова.

— Он же уже был здесь, этот майор! вдруг вспомнила я наш утренний визит к Чубатому. — И разговаривал здесь с Анжелкой. А потом вместе с ней поехал разговаривать с Чубатым.

— А с Бородавкой он не говорил, — сказал Валера, — поэтому он так нагло себя и ведет.

Показался трамвай. При виде его я вдруг вспомнила, что нам надо еще зайти к дяде Сучкова — зря, что ли, я так долго выпрашивала у Пацевича его фамилию и адрес!

— Слушай, Валера, — сказала я. — Отсюда проспект Строителей далеко?

— Если напрямик, то близко. Но понимаешь, туда напрямик ни один транспорт не идет, туда лучше пешком. А какой дом?

— Где-то возле ДК «Техстекло». — Я протянула Валере бумажку с адресом. Глянув на него, он кивнул и стал подталкивать меня к двери подъехавшего как раз и остановившегося трамвая.

— Отлично, это недалеко, — сказал он при этом. — Я знаю, как туда пройти. Только на трамвае пару остановок проедем. —И, уже оказавшись в вагоне, добавил:

—Только опять придется пересекать железную дорогу.

Я вздохнула: вечно Валера съехидничает. В другое время я бы на него обиделась за то, что он издевается над моими страданиями, но сегодня, после этих кошмарных встреч с Чубатым, Анжелкой и бородавчатым, чувствовала себя совершенно разбитой и расстроенной.

— Ладно! — сказала я покорно. — Через железную так через железную.

— Сейчас выходим! — сказал Валера. —Дальше пешком. Скажи, а это имеет какое-то отношение к нашему делу?

— Прямое: там живет дядя убитого Сучкова, — пояснила я. — Я договорилась, что сегодня приду к нему с визитом.

— Ты думаешь, он что-то знает?

— Честно говоря, я раньше думала, что он мог все это устроить. У него и мотив для этого был шикарный: Сучков растратил на свое дело все его сбережения, а возвращать не собирался. Однако теперь думаю, чушь это все.

— Тогда зачем он нам нужен? — пожал плечами Валера.

— Но ты же сам говоришь, что мы должны искать зацепку где только можно! — возразила я. — Вот и пойдем искать зацепку у дяди Сучкова. А вдруг он что-то знает?

Валера с сомнением покачал головой, хотел что-то возразить, но не успел: трамвай подошел к остановке, и нам нужно было выходить.

Железная дорога, которую я преодолевала нынешним утром, оказалась пустячком в сравнении с тем, что предстояло пересечь теперь. Для начала мы прошли между высокими стенами каких-то заводских корпусов в проулок, имевший такой вид, что порядочные люди сюда, наверное, не заглядывали и после захода солнца девушкам здесь путь заказан. Но Валера Гурьев шел спокойно, будто все так и надо, только подходя к железнодорожному мосту, вдруг тихо присвистнул.

— Ого! Вот это да! — воскликнул он. —Давненько же я тут не ходил, не ездил! За это время мост успели сломать.

На мосту и в самом деле часть ступенек была разобрана и висела табличка: «Проход воспрещен». Так что нам пришлось тащиться через железнодорожное полотно, которое в этом месте было высоким, и нам пришлось взбираться на щебенчатую насыпь, потом спускаться с нее. На этот раз я боялась сломать уже не каблук, а шею и о вероятности появления поезда даже и не думала. И правильно делала, потому что поезд все равно не появился, все было тихо, спокойно и безлюдно. Валера Гурьев, как мог, помогал мне справиться с препятствиями, приговаривая при этом виноватым голосом:

— Извини, Ирина! Не знал, что мост закрыли на ремонт, иначе бы не повел тебя здесь…

Потом мы шли по каким-то узким проулкам между высотными домами; Валерий и в самом деле знал тут все подворотни. Потом мы выбрались на проспект Строителей, широкий, шумный, полный машин и людей, и стали спрашивать у прохожих, где находится дом, который мы ищем. Уныние и усталость, которые чувствовали мы оба во время этих поисков, сменились напряженным ожиданием, когда мы оказались наконец перед дверью в квартиру Сучкова.

Нам открыла дверь небольшого роста сутулая старушка с растрепанными седыми волосами, обрамляющими ее морщинистое лицо. На меня она посмотрела пристально: узнала, должно быть, — я почувствовала это — известную в городе телеведущую — и пригласила войти, едва ответив на наше приветствие и даже не улыбнувшись.

Я оказалась в главной и единственной жилой комнате однокомнатной квартиры. Вид у нее был самый заурядный: две кровати, диван, кресла. У окна — стол и телевизор, который был теперь выключен, но, как я поняла, с его помощью коротали старики отпущенное им время на жизнь.

В углу на диване сидел сам Николай Васильевич. Это был довольно упитанный старик, и я без труда могла, несмотря на его сидячую позу, увидеть его круглый, плотный животик. Лицо у Сучкова было широкое, скуластое, щеки обрюзгшие, как у бульдога, совершенно лысая голова, только по бокам ее торчали лохматые седые космы. По бледному, желтоватому цвету лица нетрудно было заключить, что он редко выходит на улицу.

— Садитесь, не стойте как неприкаянные, — сказал он высоким, дребезжащим, типично старческим голосом. — В ногах, как говорится, правды нет. — И он указал нам рукой на противоположный край дивана, где сидел сам; мы уселись и украдкой продолжали разглядывать старика. Не могла не подивиться про себя мысли: какой же я была дурой, если могла всерьез считать его убийцей собственного племянника!

— Если не ошибаюсь, — вновь заговорил старик своим высоким, дребезжащим голосом, — вы пришли ко мне по поводу моего непутевого племянника, не так ли?

Голос его дрогнул, и старик задумчиво уставился куда-то перед собой, мне показалось, что в глазах его блеснули слезы. Я проследила за его взглядом и увидела то, что при беглом взгляде на комнату ускользнуло от моего внимания: большой портрет Дмитрия Сучкова в траурной рамке на полке книжного шкафа. Только это был не тот, что я уже видела у Анжелки, — портрет тридцатилетнего Сучкова. Николай Васильевич увеличил и вставил в рамку портрет совсем еще юного племянника, может быть, восемнадцатилетнего, с нежным пушком над верхней губой и пышной копной аккуратно причесанных волос на голове. Разглядывая эту фотографию, я вдруг обнаружила, что Дима Сучков был очень даже симпатичным юношей.

Сутулая старушка, открывшая нам дверь, вошла в комнату и села на стул напротив нас. Как мы догадались, это была супруга Николая Васильевича.

— Ну-с? — вновь заговорил старик. —Чем могу быть полезен?

Я решила, что с Николаем Васильевичем надо разговаривать в прямой и доверительной манере.

— Мы ищем способ доказать вину убийц Сучкова, — начала я.

— Доказать вину убийц моего Димки? переспросил старик. Каждое слово выговаривал он медленно, с трудом. — Однако мне рассказывали, будто милиция уже арестовала какого-то Димкиного конкурента и доказательств его вины у них предостаточно.

— Конкурент — Игорь Горелов, но он не убивал, — сказала я. — Его подставили. А вот тех, кто подставил и на самом деле убил Дмитрия, мы хотим вывести на чистую воду.

— И вы знаете, кто это на самом деле сделал?

— Знаем, — сказала я. — А вот доказательств у нас нет. Вернее, у нас масса улик, но они все косвенные, и милиция особого значения им не придает. Им нужны настоящие, веские доказательства, а где их взять, мы не знаем.

— Ну-ка, ну-ка! — В поблекших глазах старого прокурора внезапно возник интерес. — Ну-ка, расскажите мне об этих уликах. И откуда они. Посмотрим, что можно из этого извлечь.

И я стала рассказывать. Все, не скрывая ничего и никого не жалея: и про Анжелку, и про бородавчатого, и про Чубатого, все то, что я сегодня утром выплеснула в лицо Чубатому, и свою версию преступления — все это я рассказала старому прокурору, родному дяде убитого. Тот слушал молча, внимательно и, казалось, бесстрастно. Только когда я говорила, как Сучкова застрелили в лесу и как потом везли в багажнике «Ауди», выбросили его безжизненное тело на асфальт, пухлые, обрюзгшие щеки старого прокурора задрожали, и он быстро отвернулся к окну, но я успела заметить блеснувшие в его глазах слезы. К концу моего рассказа он уже вполне овладел собой и, дослушав, пристально и сосредоточенно поглядел на меня в упор.

Когда я наконец умолкла, ненадолго воцарилось молчание, которое вскоре прервал старик.

— Вот, значит, как! — сказал он со вздохом. — Получается, из-за его жены его и убили.

Мы с Валерой вежливо молчали, ожидая, пока Сучков заговорит опять.

— Знал я это, знал! — Его тихий, с надрывом голос выражал невыносимую душевную боль. — С самого начала я ее терпеть не мог, будто предчувствовал, что она доведет Димку до беды… Но что так получится, что его убьют из-за нее — нет, такого я и по, — мыслить не мог.

Голова старика бессильно поникла, плечи едва заметно вздрагивали. Я понимала, что мне бы лучше помолчать, но не смогла: меня терзал один вопрос.

— А почему, Николай Васильевич? спросила я старика. — Почему вы были уверены, что их отношения кончатся бедой?

Старик медленно поднял голову.

— И вы еще спрашиваете, почему? — проговорил он. — Вы же говорите, вы в юности дружили с Анжелой. Значит, знали, как она деньгами любила швырять. А вот как их зарабатывать, ей было неинтересно.

— Но ведь из-за этого не убивают!

— Ну да, — согласился старик. — Я тоже так думал. Полагал, что Анжела попросту разорит Димку, по ветру его деньги пустит. А потом, как увидит, что их больше нет, взять с него больше нечего, бросит его и пойдет разорять другого. А оно видите, как обернулось!

Мы снова помолчали.

— У вас из-за Анжелы отношения с Дмитрием испортились? — спросила я.

— Да, да. — Старик часто закивал. —Из-за нее, стервы. Это она его подзуживала: иди, мол, возьми у дядьки денег, они ему все равно не нужны, а мы живем как нищие. Сам Димка на такое никогда бы не решился.., последние сбережения у меня отнять. Всю жизнь я мечтал заиметь небольшой участок земли, вырастить на нем сад-огород и кончить свои дни там, в саду, среди цветов, а не в этой душной городской квартире! И все я сделал: и сад вырастил, и дом выстроил, большой, двухэтажный. И продал все! И деньги ему отдал… Да только ей этого было все мало, только на один зуб.

— И из-за этого вы поссорились?

— Да не ссорились мы! — воскликнул старик сердито. — Кто вам наплел такую чушь? Просто когда Димка с женой меня обобрали, то перестали приходить ко мне, вот и все! А зачем я им теперь, старый хрыч, был нужен? Денег у меня больше нет…

Признаюсь, мне стало не по себе от всей этой истории, и я почувствовала, как у самой наворачиваются на глаза слезы сострадания к старику. Знала я всегда, что Анжелка красивая и, в сущности, бессердечная кукла, но что она до такой степени может причинять кому-нибудь зло…

— Что же нам теперь делать? — спросила я немного растерянно. — Николай Васильевич, поймите! За убийство вашего племянника сидит в тюрьме невинный человек!..

— Ему теперь крышка! — сказал старый прокурор убежденно. — При тех уликах, которыми располагает прокурор, его ни один адвокат из-за решетки не вытянет. И в сущности, все равно, дадите вы свои показания или нет.

— Но адвокат мне сказал, что есть шанс!.. — воскликнула я в растерянности.

— Очень незначительный! — заявил старый прокурор безапелляционно. — Судя по всему, ваш Игорь будет осужден, и это только вопрос времени. Полгода в СИЗО кого угодно сломают…

— Полгода? Почему полгода?

— Установленный законом срок.

— И вы думаете, он все расскажет, как им надо?

— Уломают! Будьте уверены! — сказал Сучков. — И он расскажет все, что милиции нужно, и даже больше…

— Что же нам-то теперь делать? — спросила я в полной растерянности.

— Ну, что… — Прокурор тяжело вздохнул. — Время, к сожалению, работает не на нас. Этот ваш Чубатый… Самое умное, что он может теперь сделать, — это затаиться, лечь на дно и не высовываться, никак не напоминая о себе. Любая новая его выходка может ему только навредить.

— Конечно, — сказал до сих пор молчавший Валера Гурьев. — Но его на эту выходку можно спровоцировать! Представляете, начать действовать ему на нервы, чтобы он психанул и натворил каких-нибудь глупостей?

— Верно, молодой человек! — сказал старый прокурор строго. — Только имейте в виду, что результатом этой вашей провокации может стать новое убийство!

Мы замерли, не ожидая такого мрачного вывода. Старик Сучков вновь задумчиво уставился в окно, — видно, какая-то работа мысли все время происходила в его голове.

— Вообще-то это хорошая идея — нервы ему потрепать, бандиту этому, — сказал наконец старый прокурор. — И сделать это не так уж трудно. Просто пойти и рассказать этому Чубатому в лицо все, что вы о нем знаете. Если после этого он не психанет, значит, нервы у него точно из стали.

— Это мы уже сделали, — объявила я не без гордости и рассказала о результатах наших визитов к Чубатому в офис и в его особняк.

— А вы умница, — сказал старый прокурор, выслушав меня до конца. — С вашей головой вам бы у нас в прокуратуре работать!

Признаюсь, у меня даже дух захватило от этой похвалы старого юриста. Одно дело, когда твои успехи в расследовании отмечает Костя Шилов, простой шофер, пусть и с героическим боевым прошлым. Другое дело, когда тебя называет умницей старый, повидавший виды юрист, всю жизнь проработавший в прокуратуре.

— Ну что ж. — Николай Васильевич поглядел на нас своими немного водянистыми старческими глазами. — Раз вы так хорошо поработали, теперь мой черед внести свою лепту в расследование этого дела. Довольно я пожил на этом свете! Теперь уж мне точно жить больше незачем…

Он поднялся с дивана, шаркающими семенящими шагами направился к шкафу у противоположной стены, где рядом, на невысоком журнальном столике, стоял телефон.

— Номер вашего Чубатого вы случайно не знаете? — спросил он, усаживаясь на стул возле аппарата.

Нет, мы не знали его номера!..

— Ладно, — сказал старик, снимая трубку, — номер я и так вычислю!..

И он его вычислил в два счета, к нашему удивлению позвонив куда-то в прокуратуру области — старого прокурора, хоть он и был давно на пенсии, еще кое-кто знал, помнил, сохранив с ним связь.

Затем он набрал номер телефона Чубатого.

— Чубатого можно? — спросил он в трубку. — Кто его спрашивает? Моя фамилия Сучков, я дядя того Сучкова, которого убили три дня назад. Так что будь добра, девочка, соедини меня с твоим начальником, если не хочешь, чтобы я к вам собственной персоной явился.

К нашему удивлению, голос Николая Васильевича заметно окреп и уже не дребезжал, как недавно, производя достаточно грозное впечатление, как, собственно, и должно быть у прокурора.

— Алло! — заговорил в трубку старик Сучков. — Это вы, Чубатый? Да, я его дядя. Зачем звоню? Чтобы сказать, что вы бандит и убийца. За что вы лишили жизни моего племянника? Объясните!.. Нет, это мое дело!.. Нет, это меня касается!.. Да, доказательств у меня нет, но я знаю, что это сделали вы!.. Учтите: я старый прокурор с большим стажем. У меня друзья и в областной прокуратуре, и в Москве есть. Я их всех на ноги подниму, это я вам обещаю. И они вас выведут на чистую воду!.. А не выведут, клянусь, я сам до вас доберусь!.. Своими руками вас задушу.., и вас, и эту продажную суку!.. Мне больше терять нечего!..

Во время этого разговора бледно-желтое лицо прокурора все более багровело, на лбу вздулись вены. Внезапно старик закашлялся, тут же смертельно побледнел, уронил телефонную трубку и закачался на стуле. Его супруга, во время телефонного разговора неотрывно следившая за ним, тут же бросилась к мужу, чтобы поддержать его, выпавшую из рук телефонную трубку положила обратно на рычаг. Мы тоже следом за нею устремились к теряющему сознание Сучкову.

Грудь его тяжело вздымалась. Дыхание со свистом вырывалось из горла, открытый рот жадно ловил воздух. Глаза его были широко открыты, но бессмысленны.

Мы бережно подняли сотрясающееся в судорогах тело старика и отнесли его на диван, устроив его там по возможности удобно. Супруга старика между тем, сунув ему в приоткрытый рот какую-то таблетку, поспешила к телефону вызвать неотложку. Та приехала не так уж неотложно, но мы никуда не уходили, ждали ее.

Старик пришел в себя вскоре после того, как врачи начали свои манипуляции над ним. По его прояснившемуся взгляду и по странному, непонятному жесту слабой руки я поняла, что он хочет нам что-то сказать.

— Уходите! — вполголоса пояснила нам жест старика его супруга. — Он хочет сказать, чтобы вы уходили! Нечего вам тут на старость да болезнь смотреть. А он все, что мог, для вас уже сделал.

Повинуясь, мы покинули квартиру старого прокурора Сучкова.

* * *

— Куда теперь? — спросила я Валеру Гурьева после того, как мы оказались на улице.

— На телецентр, наверное. — Тот пожал плечами. — До твоего визита к адвокату время еще остается, да и поесть чего-нибудь надо.

При этих словах я тоже почувствовала пустоту и холод в желудке.

* * *

На телецентре мы застали Галину Сергеевну и Леру Казаринову. Обе дамы, как выяснилось, обсуждали новую кандидатуру на предстоящий в пятницу эфир. Мое появление они встретили возгласами: «Ну, как успехи?» Но, увидев наши с Валерой унылые физиономии, все поняли без объяснений. Потом Валера куда-то исчез: видно, по делам.

А я устало плюхнулась в кресло и довольно рассеянно слушала болтовню обеих своих подчиненных. Приглашать ли Наталью Кудряшову, актрису ТЮЗа, кандидата на предыдущую пятницу, так внезапно замененную Наташей Гореловой, или лучше поискать кого-нибудь еще? Потому что актриса ТЮЗа, ясное дело, теперь обиделась, ведь ее так обставили, и теперь вряд ли захочет выходить в эфир. Лера сказала: «Да ну ее на фиг, без нее обойдемся». Но Галина Сергеевна, пользуясь преимуществом старшей, набрала номер телефона актрисы ТЮЗа, трубку, однако же, протянула мне, чтобы я претворяла ее решения в жизнь. Конечно, Кудряшова была раздосадована и считала себя вправе свое раздражение высказать. Мне пришлось выслушать целую речь, поток слов и выражений, в числе которых главным было: «Порядочные люди так не поступают». В другое время я бы бросила трубку: не хочет — как хочет, мы здесь никого не обязаны уговаривать участвовать в нашей программе. Но сегодня мне было не все равно, и я покорно, довольно вяло и уныло возражала ей, говоря: «Нет, нет, ничего подобного больше не повторится». Думала, откажешься, дело твое. Мне все равно. Но Кудряшова, конечно же, не хотела отказываться, а просто желала покобениться и, накобенившись вволю, милостиво согласилась прибыть к нам на эфир в пятницу. После чего я положила трубку и снова без сил уселась в кресло. Ни думать, ни двигаться не хотелось.

После пяти вечера снова появился Валерий, и мы отправились к Пацевичу. Костя Шилов, как нам объяснили, задерживается в своей поездке по району. Приедет позже. И нам снова пришлось оседлать общественный транспорт.

Пацевич снова выглядел утомленно, еще более, чем позавчера, в субботу. Усталым жестом он указал нам на стул и, пока мы усаживались, глядел, отвернувшись, в окно.

— Итак, — начал он, поворачиваясь к нам, — я снова должен поблагодарить вас, Ирина Анатольевна, за содействие, оказанное следствию. Ваша помощь и в самом деле оказалась неоценимой. Она помогла нам действительно сдвинуться с мертвой точки. Найдены десятки важных улик, можно сказать, решающих в этом деле…

Адвокат внезапно умолк и опять уставился в окно. А я, в свою очередь, напряженно смотрела на него, пытаясь угадать, что скрывается за этими его казенно-канцелярскими словами. Их официально-протокольный тон выглядел странно в нашей частной беседе, а их торжественный смысл никак не вязался с унылым, безнадежным лицом адвоката.

— Сергей Маркович, — сказала я осторожно, — может, объясните по-нормальному, что там случилось?

Адвокат повернулся к нам и вздохнул.

— Случилось? — Он покачал головой. —Нет, ничего чрезвычайного, неожиданного, непредсказуемого не случилось. Понимаете, Ирина Анатольевна, вы действительно сунули в руки милиции кучу важных улик. И майор оживился, начал хлопотать, побежал к Анжелке Сучковой. Благо ее новый адрес вы ему заблаговременно сообщили. Но Анжелка потащила его к Чубатому, сказала, что без него говорить ни о чем не будет.

— Я знаю, — сказала я, — мы их там сегодня видели.

— Вы? — изумился адвокат. — Вы были у Чубатова?

— Ну да, — сказала я не совсем уверенно, ожидая упреков, что своим визитом к Чубатому мы только все испортили. Но Пацевич некоторое время смотрел то на меня, то на сидящего рядом Валерия. Потом пожал плечами, как бы говоря: какое это имеет значение.

— Ну ладно, — сказал адвокат, — собственно, это неважно.

— А что было дальше?

— А дальше Чубатый крепко, по-русски, послал майора к хреновой матери, вместе со всеми его подозрениями, обвинениями и вопросами. Он заявил, что ничего подобного не было, что в бандитских разборках он никогда не участвовал. И никакого Игоря Горелова не знает. Заявил, что в пятницу, с двух до трех пополудни, сидел в своем кабинете, и секретарша это подтвердила.

— Секретарша, — ахнула я, — а нам она заявила, что у Чубатого банда из пяти человек, включая его самого. Что трое работают в мастерских, а четвертый привратник в его особняке.

— Она прямо так и сказала? — переспросил Пацевич задумчиво. — Ну, значит, она дура набитая и рано или поздно Чубатый пустит ее в расход. В любом случае ни следователю, ни на суде сказанного вам она не повторит, так что толку от этого никакого.

— И у Чубатого железное алиби.

— Точно, — подтвердил Пацевич.

И не только благодаря секретарше. Он дал Белоглазову адрес и телефон одного своего приятеля. И тот подтвердил, что с четырнадцати до пятнадцати в пятницу тот вместе с Чубатым сидел в его кабинете. И они разговаривали о делах. А Анжелка Сучкова заявила, что действительно звонила мужу в пятницу, просила его выйти к проходной. У нее были проблемы, и ей действительно нужно было его видеть.

— Однако она так и не приехала.

— Это она объяснила тем, что застряла на проспекте в заторе.

— А затор правда был?

— Не знаю. — Пацевич пожал плечами. — Майор не стал проверять. Что же касается сучковской «Ауди», в багажнике и правда нашли кровь, предположительно Сучкова. Но что машина эта оказалась на автостоянке Чубатого, неудивительно: она и прежде там стояла. И там же, в автосервисе у Чубатого, проходила профилактику.

— Наверное, во время одной из профилактик и познакомилась Анжелка с Чубатым.

— Очень может быть, — согласился адвокат. — На месте убийства Сучкова найдена куча всего. Две пистолетные гильзы в том числе. Но где находится сам пистолет, неизвестно. И, таким образом, эти улики повисают в воздухе. Результат — масса косвенных улик и ни одной прямой.

Мы растерянно молчали. Наконец я решилась спросить:

— А вам самому что-нибудь узнать удалось?

— Да, — ответил Пацевич, — разговаривал я сегодня с коллегами, выяснил кое-что, но тоже очень общее. Адвокат Чубатого, Николай Михайлович Шнайдер, — это самый крутой и дорогой адвокат в городе. Он мне по секрету рассказал, что Чубатый стопроцентный бандюга. По крайней мере четыре заказных убийства в городе ведут к нему. Стало быть, наше дело Сучкова — это пятое. Разумеется, свидетелей никаких нет, доказательств никаких, все, как и положено в таких случаях.

— Что ж, — спросил Валера Гурьев, никто так и не пытался засадить его за решетку?

Пацевич грустно улыбнулся, точно ожидал этот вопрос.

— Пытался, — сказал он. — Пару лет назад появился у нас в областной прокуратуре один честолюбивый следователь. Действительно талантливый, умел дела раскрывать. Наверное, хотел в Москву попасть, в Генеральную прокуратуру, следователем по особо важным делам. Словом, взялся он под этого Чубатого копать. Но не прошел и месяц, как этот следователь погиб в автомобильной катастрофе при весьма странных обстоятельствах. Нашли у него огромную концентрацию алкоголя в крови, а он был непьющий. С тех пор против Чубатого больше никто не пробовал воевать.

Мы с Валерой переглянулись, и я заметила, что вид у Гурьева был довольно бледный. Подозреваю, что я видела точно так же. Мы оба были шокированы этой историей.

— А «крыша» у Чубатого в Москве, продолжал Пацевич невозмутимо, — где-то в Министерстве экономики.

— Крыша? — не поняла я.

— Защитник и благодетель, — пояснил, криво усмехаясь, Валерий. — Это раньше бандиты по лесам сидели, с дубьем на большую дорогу выходили проезжий люд грабить. А теперь они сидят в удобных кабинетах, делают вид, что они бизнесмены. Даже налоги платят — иногда. А случится прореха — менты на хвост сядут. Для этого есть «крыша» в правительстве, чтобы защитить от ментов. Сейчас без «крыши» даже ни один бизнесмен не работает, а уж о криминальных структурах и говорить нечего.

— И у Чубатого, значит, «крыша» в Министерстве экономики? — сказала я задумчиво. Мне вдруг вспомнился министр экономического развития, умный, интеллигентный, культурный человек.

Подумать только, что среди его подчиненных, быть может, среди тех, с кем он общается каждый день, обсуждает государственные дела, здоровается за руку, есть один, кто прикрывает бандита и убийцу Чубатого.

— А что же вы хотели, Ирина? — спросил, пожимая плечами, Пацевич. — Люди могут быть связаны между собой самым разнообразным и самым неожиданным образом.

— И самые разнообразные люди, — добавил Валерий Гурьев.

— Да, еще вот что я выяснил, — сказал Пацевич. — Наследником собственности Сучкова является, разумеется, его жена. Но это еще не все. Дело в том, что Сучков был застрахован на крупную сумму: ни много ни мало, в полмиллиона рублей.

— Ого! — воскликнули мы в один голос.

— Эти полмиллиона теперь получит Анжелка Сучкова, поскольку факт насильственной гибели считается неоспоримым. Так, собственно, оно и есть на самом деле.

— Значит, — сказала я задумчиво, — у Чубатого были не только личные, но и материальные причины для этого убийства?

— Да, именно так, — подтвердил Пацевич. — Все очень ловко сходится, и любовь и деньги.

— Но ведь это тоже мотив! — воскликнула я. — Страховка имущества Сучкова, стремление получить все это — такой же мотив для убийства, ничуть не менее важный, чем конкуренция Сучкова и Горелова. Неужели майор этого не видит и не понимает?

— Видит и понимает. Понимал, во всяком случае, — Пацевич усмехнулся, — до того, как получил по мозгам.

— Получил по мозгам — от кого?

— От своего начальства, я думаю. — Пацевич пожал плечами.

— Я же говорю, «крыша» сработала. Его покровитель в Москве позвонил какому-то своему другу в МВД. А тот областному милицейскому начальству. А оно нашему майору. Указание одно: Чубатого оставить в покое. Иначе выговор по службе и все такое.

— Вы в этом уверены?

— Так я при этом присутствовал, — усмехнулся Пацевич. — Мы как раз вдвоем сидели у него в кабинете, как зазвонил телефон. Трубка рычала, не дай бог как, мне самому страшно стало, и Белоглазов побледнел, стал как мел. Аж вскочил, слушая разнос начальства, будто его при этом мог кто-то видеть.

Пацевич умолк, горькая кривая усмешка застыла на его губах.

— И что теперь? — спросили мы с Валерой в один голос.

— А ничего, — Пацевич пожал плечами, — до этого звонка Белоглазов меня уверял, что улик достаточно, что под Чубатого будет копать до последнего. Обещал завтра же пойти в прокуратуру области и требовать санкцию на обыск у Чубатого везде — в мастерских, в офисе, дома. А теперь, как ему позвонили, он про это обещание, думаю, навсегда забудет. Учитывая, как бесцеремонно он меня сразу выпроводил, как положил трубку.

Пацевич снова умолк, по своей привычке отвернувшись и уставившись в окно. И некоторое время мы подавленно молчали. Потом я все-таки решилась на вопрос:

— И что же нам теперь делать?

— Вам ничего, — отвечал Пацевич, поворачиваясь. — Отправляйтесь домой по своим делам, а про все это забудьте. Вы и так достаточно поволновались, побегали из-за всего этого.

— Но что теперь будет с Игорем? Как вы теперь собираетесь вытаскивать его из тюрьмы?

— Я? — Пацевич тяжело вздохнул. Лично я во второй половине дня пойду сам в прокуратуру, буду просить санкцию на обыск у Чубатого. Шансов, что получу, немного, но они есть. Столь же немного, но все-таки есть шансы, что у Чубатого можно что-нибудь найти. Они же не дураки, эти бандюги. И оружие наверняка как следует припрятали. А потом, — Пацевич вздохнул, — остается процесс. На суде все косвенные улики могут произвести впечатление на присяжных, и они решат, что факт преступления Игоря Горелова не доказан. Отправим дело на доследование.

— И сколько все это будет длиться суд, доследование?

— Долго. — Пацевич вздохнул. — По закону только полгода можно ждать до суда.

— И все это время Игорь будет сидеть в тюрьме?

— Будет, — подтвердил Пацевич. — Но и над Чубатым будет висеть меч. В конце концов все будут знать, что он это сделал. Только бы Игорь не раскололся, не оговорил себя. Тогда ему крышка. А Чубатый снова выйдет сухим из воды.

— А в милиции могут на Игоря надавить?

— В моем присутствии — нет, — твердо сказал Пацевич. — И требовать давать показания тоже не могут. Он по закону имеет право не свидетельствовать по собственному делу. А если они без меня выбьют из него это признание, без моей подписи на протоколе допроса оно все равно недействительно. И я тоже направлю жалобу в прокуратуру. Буду требовать медицинского освидетельствования. Да нет, — Пацевич решительно отмахнулся от всего этого. — Белоглазов будет пытаться что-то найти, но в рамках дозволенного. Для него было бы все очень просто, если бы вы сыграли роль, которую для вас придумал Чубатый. Но вы стали во всем копаться, накопали столько подробностей, что теперь это дело над Чубатым зависло. Он тоже теперь должен очень нервничать, не меньше Игоря Горелова. С той только разницей, что Игорь сидит в тюрьме, а Чубатый на свободе. Как говорят в Одессе, две большие разницы.

Старая добрая шутка эта, как ни мрачно было у всех на душе, заставила нас улыбнуться.

— Ого, уже половина седьмого. — Пацевич поглядел на часы. — Быстро же с вами время летит.

Мы поняли, что пора расходиться. Да и мне самой хотелось домой. Который день подряд мотаюсь по делам и возвращаюсь поздно вечером. Усталость от этого в конце концов накапливается нечеловеческая.

— Я подвезу вас, хотите? — спросил Пацевич. — Вы далеко живете?

— Нет, здесь рядом, но напрямую туда транспорт не ходит, — ответила я, — так что я пешком хожу.

Между прочим, у Пацевича оказалась тоже серая «Волга», почему-то я только сейчас это разглядела. Но, в отличие от Костиной, она была новая, последней, самой крутой модели. Я уселась на переднее сиденье. Валера Гурьев, хотя его никто не приглашал, как само собой разумеющееся забрался на заднее. Ехали мы едва ли пять минут. Я и впрямь живу близко, если не идти пешком. Пацевич высадил меня на перекрестке, до дома оставалось каких-то метров сто пешком. Зайти в проулок, миновать скопление частных домов, странным образом сохранившихся здесь, в центре города, вокруг высившихся девятиэтажек, островок прошлого. А Пацевич с Валерием поехали дальше. Как мне было известно, Гурьев живет где-то далеко. Я же шла привычной дорогой, задумчиво и рассеянно. Страхи и переживания прошедшего дня, словно застыв, слегка саднили в моей груди, не слишком больно, почти приятно. И, подходя к дому, я не знала, не предполагала, какой страшный удар ждет меня там. Мечтая об отдыхе, я не могла и представить, что отдохнуть в тот вечер мне так и не удастся.

Глава 5

У подъезда я увидела толпу соседей. Люди стояли группами, что-то горячо обсуждая. «Что-то случилось», — подумала я, и сердце у меня в груди екнуло. Но всерьез еще я не забеспокоилась — мало ли что могло случиться в огромном девятиэтажном четырехсотквартирном доме!

Кода я подошла ближе, соседи заметили меня и вдруг умолкли, глазея теперь в упор, не стесняясь, будто никогда меня прежде не видели. В возникшей тишине послышался чей-то возглас: «Вот она». И все, и ничего больше, только взгляды. «Это что еще за чертовщина? — подумала я с досадой. —Что они так на меня таращатся?» Но я ничего не стала спрашивать, поспешила поскорее проскочить мимо них в подъезд. Ничего, сейчас у Володьки спрошу, что здесь случилось, решила я.

Дверь своей квартиры я нашла приоткрытой и подумала с досадой: «С каких это пор мой супруг перестал закрывать ее за собой». Войдя, я крикнула в глубину квартиры:

— Володька, ты что дверь за собой не закрыл?

Но ответом мне была тишина. И тогда сердце у меня екнуло второй раз, намного сильней.

Не закрыв дверь, я кинулась в квартиру, пробежала из комнаты в комнату: везде пусто, ни души! Какие-то вещи валялись брошенными на пол, среди прочего я вдруг узнала дорогую, с золотым пером Володькину чернильную ручку, одну из его любимых, и химический журнал, который он обычно читал по вечерам. Смутное предчувствие того, что здесь произошло, начало складываться у меня в сознании, и в груди похолодело.

Внезапно входная дверь чуть скрипнула, послышались шаги. Кто-то вошел в квартиру, смущенно кашлянул, но это был не Володин кашель. Я ринулась в прихожую и там обнаружила соседа из квартиры напротив, пенсионера дядю Мишу. Из-за его спины высовывались любопытные физиономии соседских старушек.

— Дядя Миша, что здесь произошло? спросила я в невыразимой тревоге. — Почему дверь открыта, где Володька?

Дядя Миша смущенно помялся, потоптался на месте, откашлялся, потом сказал:

— Тут такое дело, Ирина, ты лучше сядь.

— Что же случилось, наконец?! — воскликнула я. — Где Володька?

Мне показалось, что дядя Миша сведет меня с ума своими ужимками.

— Понимаешь, Ирина, — вновь заговорил он, — похитили твоего Володьку.

— Как похитили?

— пробормотала я растерянно и вдруг, видя, что дядя Миша опять мнется, истерически завопила:

— Как похитили?!

Тут наперебой заговорили соседки-пенсионерки:

— Трое бандитов приехали, в пятнистых куртках, с черными чулками на головах. На оранжевых «Жигулях» прямо к подъезду подскочили. Поднялись сюда, Володька им открыл, даже не спросил кто, как дурачок. Они ворвались, руки ему скрутили, на пол бросили, били, наверно, грохот стоял в квартире, крики, стоны. Потом вытащили его на улицу, люди видели, у него все лицо в крови было, посадили в машину и уехали. Никто не знает, куда…

Все вокруг вдруг закружилось, и я упала. Но дядя Миша схватил меня, отнес в комнату, положил на диван. Старушки принялись хлопотать около меня, как сквозь туман я слышала и видела, как они переговаривались между собой: «Принеси воды, а может, у нее капли есть. Посмотри там в шкафу». Потом мне дали стакан с каплями, потом я пила, и зубы мои стучали о стеклянный край стакана. Слышала, как дядя Миша подошел к телефону, набрал две цифры:

— Алло, милиция?..

Да, он вызвал милицию. Рассказал, что здесь произошло. Я сидела безучастно на диване. Голова кружилась, но грудь вдруг сковала страшная боль, и мне казалось, что стоит мне лишь пошевелиться, как эта боль разорвет мою грудь, захлестнет меня. Поэтому я старалась не шевелиться, сидела, словно окаменев.

Потом старушки спустились вниз встречать наряд милиции. А дядя Миша, взяв из моих рук стакан, понес его на кухню; я слышала, как он открыл там кран, ополаскивая его от лекарства. И в это время зазвонил телефон.

— Я подойду, Ирина! — крикнул из кухни дядя Миша. Но я была уже на ногах.

— Алло?

— Ирина Анатольевна?

Этот грубый, вымученный, сиплый бас мог принадлежать только одному моему знакомому.

— Чубатый?

— У вас чудесный музыкальный слух, это восхитительно!

— Это вы украли Володьку?

— Хм… вы потрясающе, удивительно догадливы. Такие догадливые, как вы, редко живут долго на белом свете.

— Что вы хотите от нас?

— Пустячок! — Чубатый на другом конце провода засмеялся. — Немедленно, сейчас вы пойдете к майору Белоглазову и заявите ему, что на разборке в пятницу вы видели Игоря Горелова с автоматом в руках.

Вот и все. Как только вы это заявите, ваш супруг окажется на свободе. — А если я не пойду?

— Тогда мы через час после нашего с вами разговора пришлем вам его пальчик. Еще через час — другой. Потом — всю кисть. Затем — руку. Так мы и будем присылать вам его по частям, пока вы не образумитесь и не сделаете то, что от вас так смиренно просят.

У меня снова закружилась голова, я держалась изо всех сил, стараясь не грохнуться в обморок.

— Но… — сказала я, — сейчас же вечер. Где я буду искать этого майора?

— Где искать? — Чубатый снова засмеялся, но в его смехе чувствовалось смущение. — Ну хорошо, сегодня у вас и впрямь ничего не выйдет. Ну, тогда — завтра. Счетчик включим в девять часов утра. Но имейте в виду: никакой милиции, никаких попыток найти вашего супруга. Если, конечно, хотите еще хоть раз увидеть его живым…

После этого в трубке послышались короткие гудки. Я тоже положила трубку. А в это время в коридоре уже слышался топот множества ног: прибыл наряд милиции.

Все заняло немалое время: милиционеры расспрашивали соседей, меня — я отвечала, что не знаю ничего, понятия не имею, кто бы мог похитить мужа. Рассказывать про Чубатого я не стала, памятуя об угрозах. Зато соседи сообщили номер оранжевых «Жигулей». Однако звонок в ГИБДД прояснил, что машина эта только что была заявлена как угнанная, и вряд ли кто-нибудь видел столб черного дыма где-нибудь в лесочке за городом: наверное, она уже сгорела. Потом милиционеры стали обследовать пол, пытались обнаружить отпечатки пальцев — совершенно безуспешно: бандиты сработали чисто. Составив десятки протоколов, исписав целую пачку бумаги, милиционеры наконец убрались, и я осталась одна в пустой квартире. Отчаяние с новой силой охватило меня, я почувствовала, что не могу просидеть в ней всю ночь — или покончу с собой, или сойду с ума от душевной боли. И я стала звонить всем подряд, всем, чьи номера телефонов смогла найти в своей записной книжке.

Сначала — Валере Гурьеву. Внимательно выслушав меня, он тут же сказал: «Ирина, не отчаивайся, я еду». Затем адвокату Пацевичу — тот также обещал немедленно прибыть, и ему пришлось долго объяснять, где я живу. Наконец решилась и позвонила Косте Шилову — набрала номер телефона его серой «Волги». Шел уже девятый час, но, к моему удивлению, Костя сразу же ответил: как оказалось, его «Волга» во время сегодняшнего рейса сломалась, из-за этого он вернулся поздно и получил строгое начальственное указание остаться сверхурочно, чтобы до завтрашнего утра машину починить. Но, услышав меня, Костя все бросил и прибежал первым, потому что телецентр находится совсем рядом с нашим домом. Впрочем, двое других тоже вскоре прибыли, и теперь мы вчетвером — Пацевич, Валера Гурьев, Костя и я — сидели в опустевшей квартире, полные растерянности и подавленные таким развитием событий.

— Да, это он сделал ход конем, наш Чубатый! — вздохнул Пацевич.

— Теперь вам ничего не остается, как идти в милицию и рассказать там все, что вы знаете, что бандитам нужно, — заметил Костя Шилов.

— Может быть, зря ты милицию вызывала? — засомневался Валера Гурьев.

— Пользы от нее никакой, а бандиты теперь будут нервничать, не дай бог, и правда что с Володькой сделают…

Я содрогнулась от такого предположения, посмотрев на мужчин в ужасе.

— Ты бы лучше помолчал! — презрительно сказал Костя Шилов, даже не глянув на Валеру. — Чего ты зря пугаешь человека? И потом, тебе же сказали: милицию вызвала не Ирина, туда позвонили соседи.

— Да неужели же на них нет управы?! — воскликнула я вдруг в полном отчаянии. — Столько людей в этой милиции работает, прокуратура, ФСБ, все они существуют на наши с вами денежки. А случись беда — руками разводят: ничего не можем сделать.

— Так оно и есть, — подтвердил устало Пацевич.

— Может быть, все-таки позвонить Белоглазову? — засомневалась я.

— Пусть приедет, посмотрит, я ему расскажу про этот звонок. Чубатый и не скрывает, что это его рук дело.

— Это он перед вами не скрывает, — усмехнулся Пацевич. — А Белоглазова, если тот к нему припрется, пошлет куда подальше, скажет: знать ничего не знаю, ведать не ведаю.

— Не говоря уже о последствиях, к чему может привести такой визит для вашего мужа… — заметил Костя.

— У нас ведь не Чечня, — возмутился Гурьев, — чтобы спецоперации проводить. ОМОН с автоматами против Чубатого ведь не пошлешь, правильно?

— Конечно, — согласился Пацевич. —А на обыск нужна санкция прокурора. Получить ее можно только завтра, да и то вряд ли. Так что Чубатый чувствует себя в полной безопасности, он наглеет все больше и признаваться, что это дело его рук, не собирается, смело диктуя нам свои условия.

Мы помолчали, подавленные этой непререкаемой, как математическая формула, логикой — логикой безнадежности.

— Эх, знать хотя бы, где они Володьку прячут! — с досадой сказал Костя Шилов.

— Неслабое желание, — заметил Гурьев ехидно. — Главное — скромное: почти как луну с неба.

— Ну а знали бы, где он сейчас, — предположил Пацевич, — дальше-то что? Не штурмом же мы это место брать будем?.. Верный способ Володю совсем угробить…

Мы опять умолкли, беспомощно и растерянно глядя друг на друга.

— Да он где угодно его может спрятать, — сказала я несмело. — В каком-нибудь старом гараже или где-нибудь в лесу, в яме…

Но Костя с сомнением покачал головой.

— В лесу — едва ли, — сказал он. — Мало ли кто по лесу шатается, грибники, спортсмены всякие — каждый может увидеть, рассказать… Да и в гараже вряд ли: откуда у такого, как Чубатый, старый заброшенный гараж?

— В гаражных кооперативах тоже полно народу шляется, — сказал Валера, — там неудобно человека прятать.

— Тогда в мастерских, — предположила я. — В каком-нибудь удаленном складе запчастей…

— И какой-нибудь техник туда поперся и его там нашел! — докончил мою мысль Валера Гурьев. — Как мы знаем, в банде у Чубатого только пять человек, а не весь персонал автосервисного центра.

— Да нет, чушь все это, — вторил ему адвокат Пацевич. — Мастерские — неподходящее место, чтобы прятать там человека.

— Ну почему же чушь? — не согласилась я. — Может быть, это какой-нибудь заброшенный склад, куда никто не заглядывает? Ведь у Чубатого несколько автосервисных центров, мало ли, где можно устроить тайник!

— В сервисном центре есть охрана, сказал Костя. — В ней не один, как на кондитерской фабрике, а двое или трое. Вы представьте, Ирина: приехали три амбала с чулками на голове, вытащили из машины человека и потащили его куда-то прятать как охране объяснить все это?

— Охрана тоже может быть посвященной!

— Едва ли, — возразил Валера. — Любой бандит знает, что, чем меньше народу знает о его планах, тем жить спокойнее.

— Понимаете, Ирина, — сказал Пацевич, — место, где прячут вашего супруга, должно быть абсолютно надежным. Чтобы посторонний не мог туда зайти случайно и увидеть и чтобы убежать Володя не смог.

— Чтобы крики его никто не услышал, — развивал его мысль Валера.

И чтобы поближе к дому Чубатого, чтобы держать ситуацию под контролем.

Я содрогнулась от перечисления примет застенка, где должен содержаться мой муж, но одновременно в моей душе словно поселился дьявол иронии.

— Отлично! — сказала я саркастически. — Тогда я знаю как раз такое место!

— Ну?

— Великолепное, идеально соответствующее вашему описанию.

— Ну же, ну?

— Его собственный, Чубатого, особняк! — ответила я, оглядывая своих друзей. — А что? — продолжала я в полемическом задоре. — Место абсолютно надежное, никто посторонний туда не зайдет. Убежать оттуда трудно — вон какие решетки на окнах. И криков оттуда никто не услышит, особняк-то огромный. И близко от Чубатого, ближе некуда…

Я остановилась, ожидая услышать смех и полагая, что ребята скажут, что я совсем сошла с ума, делая такие предположения, но, к моему удивлению, их лица были серьезны, все трое смотрели на меня, будто взвешивая каждое мое слово.

— А что, ведь это идея! — сказал наконец Костя Шилов. — В этом особняке наверняка огромный подвал, где не то что одного человека — целый взвод спрятать можно.

— Конечно!

— согласился Валера.

— И не зайдет, и не узнает никто: частный дом, ничего не поделаешь.

— И вокруг все свои, — сказал Пацевич. — В особняке, кроме Чубатого, Анжела Сучкова и привратник, Бородавка. Все посвященные. Лучше и не придумаешь ничего.

— Отлично, Ирина! — восхитился Валерий. — С твоей головой надо в ФСБ работать, а не на телевидении.

Но от этих похвал мне стало только хуже: хотелось смеяться и плакать над наивностью моих лучших друзей.

— Да боже мой, ребята! — воскликнула я в отчаянии. — Неужели вы не видите, какой это абсурд?

Какая-то чудовищная нелепость! Украсть человека, потом держать его в подвале собственного дома. А если нагрянет милиция с обыском? Ведь они же в первую очередь к нему домой сунутся.

— В том-то и дело, что нет, Ирина, возразил Пацевич. — Ни домой к нему с обыском, ни в мастерские они не сунутся без санкции прокурора. А ее можно получить только завтра, и то если вообще можно.

— Нет, Ирина Анатольевна, вы не правы, — сказал Костя. — Все же особняк самое удобное и надежное место. И чем больше я над этим думаю, тем больше уверен, что ваш муж находится в особняке Чубатого, в подвале.

— Ну так давайте съездим туда, посмотрим, — неожиданно предложила я. — Костя, твоя машина как, совсем не на ходу?

— Нет. — Костя грустно покачал головой. — Она в разобранном виде, и потом, запчасти нужны. Может быть, трамваи еще ходят?

— Машина на ходу у меня, — сказал Пацевич, — и вся в вашем распоряжении. А съездить туда, думаю, будет не лишним. Вся ночь впереди, делать нечего.

В машине Костя поместился на переднем сиденье, рядом с Пацевичем. Мы с Валерой устроились сзади. Шел, между прочим, уже двенадцатый час ночи. Позади тяжелый, полный беготни и нервотрепки день, а сна у меня ни в одном глазу. Вся усталость вдруг превратилась в неприятную, изматывающую головную боль, то и дело напоминающую о себе. Прав был Пацевич, говоря, что до утра все равно делать нечего, в таком состоянии я бы все равно не уснула. С другой стороны, что мы сейчас будем делать возле чубатовского особняка? Я ведь в шутку предложила съездить туда. Ребята же восприняли это всерьез.

И вот мы уже мчимся по ночным, освещенным призрачным светом фонарей улицам города. И странное дело — в этот поздний час я ожидала найти их значительно более пустынными. Но нет — то здесь, то там виднеются идущие в обнимку парочки. Ах да, нынче ведь весна на дворе, и вечер был такой ясный, слегка морозный, но тихий. Странно, что даже и в двадцать семь лет начинаешь забывать, что такое весна…

Особняк Чубатого высился на прежнем месте так же самоуверенно и нагло за прозрачным, решетчатым забором; в свете горевшей возле ворот лампочки бегала по двору собака, занервничавшая, увидев остановившуюся невдалеке нашу машину, но не залаявшая до того момента, пока кто-то из нас не вышел из нее наружу. Большая часть особняка была погружена во мрак, только возле двери справа, на первом этаже, светилось окно. И на втором еще два.

— Окно на первом этаже наверняка в комнате бородавчатого, — сказал Валера. —А то, что на втором, Чубатого и Анжелки. Больше в доме, похоже, никого нет.

— Надо бы еще сзади заехать посмотреть, — сказал Костя, — может быть, там есть освещенные окна.

— Да как тут заедешь, — Пацевич пожал плечами, — там дороги нет, пустырь.

— А это что? — вдруг спросила я, посмотрев вперед.

Впереди нас виднелся склон холма, поросший лесом. От того места, где мы остановились, до леса вела узкая ухабистая улочка, большие особняки и крохотные деревянные домики располагались по обеим сторонам ее. Ночь была ясная, небо темное, усыпанное звездами. И на том же месте, где и вчера, светился серебряным светом крохотный серпик месяца. На фоне черного звездного неба наше внимание привлек тянущийся к небу столб белесого дыма. Он начинался где-то на склоне холма среди деревьев и терялся в бездонной бесконечности неба.

— Это что такое? — повторила я свой вопрос, не отрывая взгляда от этого столба.

— Поехали посмотрим, — ответил Пацевич, заводя машину.

Разбитый асфальт улочки превратился в щебенчатую грунтовку как раз возле строящегося особняка. В свете фар «Волги» виднелись стены первого этажа. За проволочным забором возле ворот стоял вагончик сторожа, в крохотном окошке его горел свет. Мы проехали мимо, не останавливаясь. Дорога, из щебенчатой превратившись в лесную, стала круто взбираться наверх. Попав в колею недавно проехавшей здесь машины, «Волга» начала буксовать, отчаянно завывая мотором, и Пацевич за рулем морщился.

— Еще застрянешь здесь на хрен, процедил он сквозь зубы.

— Ничего, — успокоил его Костя. —Вытащим, нас трое. Потом, здесь под углом.

В лесу среди деревьев еще белел снег. В лесопарке на вершине холма он лежал очень долго, иногда до апреля. Заснеженной вскоре оказалась и узкая лесная дорога. Внезапно за поворотом мы увидели то место, от которого поднимался столб дыма. В свете фар был различим обуглившийся остов автомобиля, несомненно, угнанных «Жигулей». Тлеющая, испускающая зловонный дым обшивка даже при свете фар светилась красными огоньками, так что остов автомобиля, казалось, был усеян светлячками.

— Готов поклясться, что эта машина была оранжевого цвета, — сказал Валера Гурьев.

— Ой, ребята, смотрите, вон еще одна! — воскликнула я, указывая вперед. Там среди деревьев виднелся остов еще одного автомобиля, похоже, что «девятки». Также сожженный, он был еще опрокинут и перевернут: лежал на своей крыше, с ободами, устремленными к небу и оставшимися без резины колес.

— Готов поклясться, — снова заговорил Валера, — что та машина прежде была серебристо-серой «девяткой».

С ним никто не спорил.

— Смотрите-ка, — сказал Пацевич, —"девятку" они перевернули, прежде чем поджечь. А эту так подпалили.

— Они застряли здесь, — сказал Костя. И тут мы все увидели, что заднее колесо «жигуля», продолжавшее интенсивно дымиться, глубоко ушло в снег, покрывавший дорожку в этом месте.

— Ладно, поехали отсюда, — сказал Валера. — Нечего тут больше смотреть.

Зловонный дым от горящей резины пробивался даже сквозь наглухо закрытые окна «Волги». В самом деле, не на что тут было больше смотреть.

Обернувшись назад, Пацевич стал осторожно, задом спускаться по крутой лесной дороге. Потом, найдя развилку, ухитрился развернуться, не застряв в колее. Дальше мы поехали нормально, лицом вперед. Вновь показался недостроенный особняк. Однако на этот раз у его ворот в компании двух огромных овчарок стоял сторож. Пацевич притормозил.

— Я смотрю, чужие тут ездят, — услышали мы его добродушный, веселый голос.

Костя Шилов опустил стекло, выглянул наружу.

— Не знаете, — спросил он у сторожа, что там, в лесу, горит?

Тот в ответ засмеялся.

— Да Мишка Бородавка опять машину спалил, — ответил сторож. — Привратник вон того, в самом низу, особняка. Представляете, за четыре дня вторую машину сжигает. Хозяин-то его в автобизнесе. Не нужны они ему, значит, лишние, вот и жжет. Я ему уж говорил: ты бы мне одну оставил покататься. Чего их в расход-то пускать…

Сторож, казалось, был рад поболтать. Так бывает со многими людьми, подолгу сидящими в одиночестве. Однако «Волга» сама не спеша покатилась под уклон.

— Ну, ребята, — спросил Костя Шилов, — у кого-нибудь еще остались сомнения, что муж нашей Иринки сидит в этом особняке?

Сомнений, судя по всему, ни у кого не осталось.

Мы опять остановились возле неприступной виллы Чубатого.

— Ну, — спросил Пацевич, — что теперь?

— Может быть, все-таки позвоним Белоглазову? — предложила я. — Пусть он приедет, поговорит со сторожем, посмотрит на машины.

— Так ему сторож все и расскажет, — усмехнулся Валера. — Он Чубатого больше боится, чем ФСБ, МВД и прокуратуру, вместе взятых.

— Нет, и Белоглазов не приедет, — печально, но однозначно констатировал Пацевич. — Сначала он попросит объяснить, в чем дело, а потом, узнав, что вы хотите проникнуть в особняк Чубатого, откажется наотрез.

— Но почему? — удивилась я. — Разве у милиции нет прав заходить в любую квартиру, разговаривать, задавать вопросы кому угодно?

— Заходить с обыском можно только по санкции прокурора. А на все вопросы Чубатый ответит, что знать ничего не знает. Потребует присутствия своего адвоката. В подвал Белоглазова впустить откажется. Так что в любом случае из этого ничего не выйдет. Дом, — Пацевич кивнул на высившийся перед нами особняк, — все равно что крепость. Не то что нам с вами — милиции туда не проникнуть.

«Но должен же быть способ!» — хотелось крикнуть мне, но я смолчала, почувствовав вдруг огромную навалившуюся усталость. Разве не идиотская это ситуация знать, что твой муж похищен бандитами, знать, что он лежит, может быть, связанный, быть может, на холодном бетонном полу, в десяти метрах от тебя в подвале шикарного, принадлежащего бандиту особняка, и тем не менее ничего не в состоянии предпринять. Должен же существовать какой-то способ проникнуть в этот особняк!

Я постаралась успокоиться, немного подумать. Иногда это лучше сделать вслух, когда есть кому тебя слушать.

— Итак, — сказала я, — милицию вызывать бесполезно.

— Конечно, — согласился Пацевич, они ей попросту не откроют. Чубатый выйдет к воротам и будет говорить через ворота.

— He откроют, — кивнула я. — А кому, собственно, могут открыть? Друзьям, например, своим откроют?

— Где мы найдем этих друзей Чубатого? — спросил Валера. — Знаешь, Ирина, тебе лучше немного поспать.

— А если «Скорая помощь» придет? не унималась я. — Если у них заболел кто-нибудь.

— Но у них все здоровы, — возразил он спокойно. — И врачам «Скорой помощи» они скажут, что не вызывали ее. А в диспетчерской «Скорой помощи» есть определитель номера, и за ложный вызов полагается штраф.

Мы снова умолкли. Я заметила, что и Пацевичу и Косте давно уже не терпится покурить. Наконец адвокат не выдержал, достал сигареты и зажигалку.

— Я окно открою, — сказал он извиняющимся тоном. — И вы, Ирина, откройте у себя тоже. В машине довольно душно.

Я опустила стекло двери «Волги», высунулась было наружу, чтобы подышать свежим ночным воздухом, но едва не задохнулась: ветер тянул со склона холма запах тлеющей резины.

— Гарью тянет? — участливо спросил Костя. — Да теперь всю ночь машины так потихоньку и будут тлеть.

— Я всегда думала, что автомобили горят ярко, — сказала я.

— Они и горели поначалу ярко. Наверняка полыхнули так, что всему району было видно. Удивительно, как это никто пожарных не вызвал.

— Пожарных? — спросила я недоумевающе.

— Ну да, пожарных, на всякий случай. По идее, от горящей машины и лес может начать полыхать. Погода-то стоит сухая.

— Пожарных, Костя! — воскликнула я радостно.

— Что — пожарных?

— Давайте вызовем Чубатому пожарных!

— За ложный вызов также полагается штраф, — сказал Валера. — И они также приедут и увидят, что ничего не горит, развернутся и уедут.

— А мы сделаем так, что будет что-то гореть.

— Ирина Анатольевна, — сказал адвокат с упреком в голосе, — за это полагается от трех до пятнадцати лет, в зависимости от суммы материального ущерба.

— А кто узнает, что это мы подожгли? с азартом сказала я. Моя идея все больше нравилась мне. — Мы пожарных вызовем, скажем, вот горит, но мы здесь ни при чем.

— Да послушайте, — нетерпеливо воскликнул Пацевич, — как вы собираетесь поджигать?

Бензином из моей «Волги»?

И самое главное, что поджигать? Собачью конуру? Все остальное тут из камня.

— Но, собственно, почему именно поджигать, — заметила я. — Нам ведь ни к чему, чтобы именно горело. Нам главное, чтобы дым шел. Если от дома будет валить дым, как от той тлеющей в лесу машины, пожарные приедут?

— Еще как, — сказал Валера. — Они и просто на запах дыма примчатся.

— А если приедут и увидят дым, потребуют, чтобы их пустили в дом?

— Разумеется, а если Чубатый откажется, имеют право проникнуть в дом без согласия хозяина. Это здорово, Ирина! — воскликнул, оживившись, Гурьев. — Пожарные — как раз такая служба, которая имеет право проникать куда угодно, где горит. Проблема только в том, как нам поджечь Чубатого, чтобы самим не загреметь под фанфары.

— А зачем нам Чубатого поджигать? возразила я. — Нам нужно только, чтобы шел дым. Вот мы и подложим ему то, что хорошо горит, ту же резину например.

— Или дымовую шашку, — сказал Валера.

— Да, — согласилась я, вспомнив читанные в детстве книги про морские сражения. Там корабли часто, чтобы уйти из-под обстрела, оставляли дымовые завесы при помощи дымовых шашек. Это хорошая идея! Значительно безопаснее, чем резина, и эффективнее. Только где ее, эту дымовую шашку, взять?

— Ну, достать ее, положим, не проблема, — заметил Костя. — У меня друзья в армии остались, в поселке Сокол. Там на складах и дымовые шашки, и фейерверки разные есть, и петарды.

— И фейерверки? — задумалась я. — Вот и отлично. А что, если разложить дымовые шашки прямо на крыше особняка? И фейерверки там же? Начнет дымить, взрываться. Там же не разберешь, на крыше это или на чердаке. Пожарные решат: в особняке фейерверк загорелся — и захотят проникнуть в дом. Ну и мы потихоньку вместе с ними. Как такой план?

— Неплохо, — одобрил Пацевич, — при случае дело можно выставить как розыгрыш. И даже штраф за ложный вызов пожарных платить не придется. Вопрос в том, как доставить все это на крышу. Три этажа все-таки, и потолки у Чубатого не как в хрущевской пятиэтажке.

— Костя, а ты не смог бы забраться туда? — пришла в голову шальная мысль.

— Смог бы. — Костя Шилов пожал плечами. — Вон там сколько карнизов, уступов, решеток на окнах. А если альпинистскую кошку раздобыть, так и вовсе нет проблем.

— А собака? — спросила я.

— Собаке кусок мяса кинем, — предложил Валера. — Она хвостиком и завиляет.

— Не получится, — возразил Костя. —Гавкать будет, пока весь дом не переполошит.

— Собаке брызнуть чем-нибудь в морду, — сказал Пацевич. Он полез в карман и вытащил оттуда небольшой баллончик с пластиковым клапаном и ручкой. — Это нервно-паралитический газ, — пояснил Пацевич. — Им пользуются констебли в Англии. Купил себе на всякий случай и вожу с собой. Один раз даже пригодился. Теперь вот будет второй.

— Отлично! — сказала я. — Теперь осталось раздобыть дымовые шашки, фейерверк и кошку.

— За этим надо в поселок Сокол ехать, сказал Костя.

— Съездим, — заверил его Пацевич.

— Туда надо бы позвонить сначала.

— Держите, звоните. — Пацевич протянул ему свой мобильный телефон. — Нажимайте смело через восьмерку. Поселок Сокол он еще берет.

И Шилов набрал по мобильнику шестизначный номер.

Вскоре мы уже ехали по опустевшим улицам города к поселку Сокол. Как потом объяснил нам Костя, поселок этот на самом деле был военным городком. Небольшая его часть принадлежала частному сектору, но в основном поселок был застроен городского типа пятиэтажками, в которых жили с семьями офицеры находящихся рядом воинских частей. Их казармы тянулись за бетонным забором вдоль дороги. От самого поселка в этот час мы увидели немного. Но, свернув, по указанию Кости, к воротам какой-то обнесенной еще одним забором территории, остановились возле них. Дежурный офицер, вышедший нам навстречу, кивнул, как хорошему знакомому, сидящему впереди Косте и после этого, не церемонясь, открыл нам ворота. Мы въехали внутрь, как оказалось, в расположение одного из складов артиллерийского училища.

Начальник караула, офицер, который встретил нас, пригласил зайти в караульное помещение. Там он сбросил полушубок, в котором выходил нас встречать, и мы обнаружили, что на погонах у него четыре звездочки. Капитан, стало быть.

— Николай, — представил нам своего друга Костя. — Можно просто Коля. — Затем по очереди представил нас.

Караульное помещение, где мы находились, вплотную примыкало к одному из бараков складов. Напротив входной двери в этой комнате была еще одна, простая деревянная, наверняка за ней находились собственно складские помещения.

— Слушай, если не секрет, зачем тебе это все? — спросил, улыбаясь, капитан Коля, после того как Костя Шилов изложил ему свою просьбу.

— Нужно, Колян, поверь, — сказал Костя. — Позарез нужно!

— Да. — Капитан смущенно рассмеялся. — Отметить, что ли, что-то хотите?

— День рождения мужа вот этой дамы, — объяснил Валера Гурьев.

— Ах, день рождения. — Капитан смущенно потер бровь. — Ну, фейерверк — это понятно, а дымовые шашки-то зачем? От кого вы собираетесь прятаться?

— Мы хотим устроить ему большой сюрприз, — нашлась я. — Послушайте, Коля! —Я постаралась заглянуть капитану в глаза. —Нам все это правда очень нужно!

— Что, прямо посреди ночи?

— Да, прямо сейчас! Пожалуйста! Коля смущенно усмехнулся, потом кивнул в знак того, что понял.

— Ладно! — сказал он. — Сейчас принесу. Вам шашки с каким дымом, черным или белым?

— Белый дым на фоне ночного неба будет заметнее? — спросила я Костю, тот кивнул, а я ответила капитану:

— Тогда, пожалуйста, с белым дымом.

Тот скрылся за дверью, ведущей на склад. Через пару минут вернулся с картонной коробкой в руках, поставил ее на стол, и на ее крышке мы увидели этикетку "Дымовые шашки «Туман».

— Две штуки нам хватит. — Костя вытащил из коробки два небольших брикета. —Спасибо, Колян, ты настоящий друг.

— Сейчас еще фейерверки принесу, сказал нам капитан. — Как я понял, вам нужно понемногу, но разных.

— Нам нужно… — Я задумалась.

А есть такие фейерверки, которые загораются через десять минут после того, как их подожгут?

— С бикфордовым шнуром? — переспросил Костю капитан. — Есть сколько угодно, таких принести?

— Да, пожалуйста.

Николай снова скрылся за дверью, ведущей на склад, и в это время Валера Гурьев сказал:

— А ты гений, Ирина. Как это мы, три олуха, не подумали, что Костя должен сначала спуститься с крыши, прежде чем фейерверк начнет рваться?!

Капитан притащил со склада несколько картонных коробочек.

— Вот, глядите, — сказал он, выкладывая все это добро на стол. — Я набрал, как в Писании сказано, — каждой твари по паре. Вот ракеты, красные, зеленые и желтые, вот воздушные змеи, вот спирали.

— И все они с бикфордовыми шнурами? — поинтересовалась я.

— Конечно, вот он, — сказал он, вытягивая кончик темно-серого, почти черного шнура сбоку одной из коробочек. — Вот здесь поджигаешь, и через четверть часа эта штука загорается.

— Отлично, Колян, — не сдержал восхищения Костя Шилов.

— Спасибо вам огромное, — сказала я капитану. — Мы как-нибудь к вам приедем, репортаж о вас снимем. О вашем житье-бытье.

— Ну, снимать тут, положим, особо нечего, — ответил капитан, однако, чрезвычайно польщенный. — Да я и не знаю, командование разрешит ли, все-таки у нас секретный объект. Кстати, во что вы все это положите? — деловито поинтересовался он. — Сумка, мешок какой-нибудь у вас есть?

Мы растерянно посмотрели друг на друга: кроме собственных карманов, сунуть все это техническое сокровище было некуда.

— Ладно, — усмехнулся Николай.

Сейчас я что-нибудь найду подходящее.

— Рюкзак, если можно, — сказал Костя, — небольшой.

— Ну, трехведерный, — засмеялся капитан, доставая из шкафа синий рюкзак. Глядя, как Костя начал укладывать в этот рюкзак коробки, добавил:

— Болтаться будет немного, но ничего.

Мы еще раз поблагодарили капитана и собирались уже уходить, как вдруг Костя хлопнул себя по лбу.

— Да, — воскликнул он, — чуть не забыл! Колян, у тебя альпинистская кошка есть?

— С котятами. — Капитан лукаво подмигнул мне.

— Не дури, небольшая ручная альпинистская кошка.

— Альпинистская? — захохотал Николай. Сначала подавай ему дымовые шашки, потом рюкзак, теперь кошку альпинистскую! Слушайте, ребята, да что вы задумали? Загремите вы под фанфары, и я вместе с вами.

Мы стали горячо уверять его, что ничего дурного делать не собираемся, и ведь, в конце-то концов, это была правда. Капитан слушал нас посмеиваясь, одновременно роясь в ящиках шкафа, позвякивая там какими-то тяжелыми стальными предметами, и наконец вытащил кошку — небольшой, изящный, блестящий хромированной сталью предмет, ощетинившийся четырьмя когтями, и моток веревки. Положил все это на стол.

— Вот, держите, — сказал он, посмеиваясь. — Ну, теперь все? Или что-нибудь еще нужно для осуществления вашего дьявольски хитроумного плана?

Поглядев друг на друга и как следует подумав, мы решили, что теперь все.

— Ну, удачи вам. — Капитан Коля проводил нас до выхода. — Расскажете потом, что у вас получилось. И кошку вернуть не забудьте: время от времени она нам самим надобится.

Он собственноручно открыл ворота, и мы выехали из них, пятясь задом и разворачиваясь. Потом увидели, как капитан весело помахал нам вслед. Опустив стекло у своей двери, я тоже махнула ему рукой на прощание.

Всю дорогу обратно к особняку Чубатого Костя Шилов вязал узлы. Во-первых, нужно было привязать один конец веревки к кошке, к кольцу на противоположной, некогтистой ее стороне. Затем он стал завязывать узлы по всей длине веревки на расстоянии сантиметров сорок друг от друга.

— По таким узлам лезть удобно, — пояснил Костя.

Когда мы подъехали к особняку, свет в окнах уже не горел. Оно и понятно: шел уже второй час ночи. Мы снова остановились поодаль от хором Чубатого. Но так, чтобы особняк, особенно левая, обитаемая его часть была нам хорошо видна. Снова забегала, заметалась при виде нашей машины по двору собака и опять не гавкнула, потому что из машины никто не вышел. Вокруг было тихо, безлюдно и довольно темно. Единственный фонарь светился у ворот особняка.

— Ну что, ребята, — сказала я, — место тихое, час глухой, все спят, может, начнем? — Подождать лучше немного, — сказал Валера Гурьев. — У них там, в особняке, сейчас самый разгар страсти. Вот часам к трем, когда закемарят, тогда и двинемся.

Это было разумно и справедливо, но мне казалось, не только разумными соображениями вызвано было желание Валеры немного помедлить, но и страхом затевать такое опасное, подсудное, в сущности, дело — устраивать пожар в особняке и пытаться туда проникнуть вместе с пожарными. Только несправедливо было бы приписывать этот страх одному Валере. Я тоже теперь, в самую решительную минуту, чувствовала ужас перед тем, что мы затеваем. Уверена, что то же самое чувствовал и адвокат Пацевич, молчаливо сидевший за рулем машины и открывший окно, чтобы выкурить сигарету. Что же должен был чувствовать Костя Шилов, которому предстояло выполнить самое трудное, самое ответственное? Он, казалось, был совершенно спокоен, но по тому, как поминутно менял положение рук, клал их то себе на колени, то начинал нервно барабанить по панели машины, то подпирал ими голову, будто не знал, куда деть, чувствовала я, что Косте тоже не по себе.

Мы сидели молча, и, несмотря на поздний час, никому не хотелось спать. Поворачиваясь время от времени к Валере Гурьеву, я встречала взгляд его лихорадочно блестевших глаз. Адвокат Пацевич выкурил одну сигарету и тут же потянулся за другой. Потом, видимо почувствовав дурной привкус во рту от курения, закрыл окно, включил радиоприемник. Нашел какую-то радиостанцию, крутившую попсовые песни вперемежку с пошловатыми, претендующими на остроумие комментариями диджея, которые я и в нормальном-то состоянии терпеть не могу, а теперь и вовсе показавшиеся невыносимыми. Я попросила Пацевича выключить радиоприемник, что тот без лишних слов и сделал. Мы снова погрузились в тишину.

— Вот что, ребята, — сказал вдруг Костя Шилов решительно. — Мы с вами тут с ума сойдем от ожидания. До трех еще больше часа, а мы все уже на пределе. Так что давайте я пойду потихоньку. Теперь уже достаточно глухой час, глуше не бывает.

Мы все невольно замерли, восхищаясь каждый про себя, с какой простотой и естественностью решается Костя на этот опасный поступок. Меж тем он вытащил рюкзак с фейерверками и дымовыми шашками, стал надевать его на спину — в тесном салоне «Волги» это было не так-то просто. Потом Пацевич протянул ему баллончик с газом, и Костя зажал его в кулаке правой руки. В левой он держал кошку вместе со смотанной узловатой веревкой.

— Ну, я готов.

— Удачи, Костя. — Это пожелание наперебой, тихо прозвучало из наших уст. И, тяжело вздохнув, словно собираясь прыгнуть в воду, Шилов стал выбираться из машины.

Сторожевой пес за забором чубатовского особняка, казалось, только и ждал этого. Едва Костя захлопнул дверцу «Волги», пес выскочил откуда-то из-под дома и залился яростным лаем. От ужаса я похолодела: в ночной тишине этот лай показался мне оглушительным, способным и мертвого поднять из могилы. Костя стремительным броском переместился к забору — пес приготовился выпрыгнуть из-за ограды. Но не успел — из кулака Кости возникло прозрачное облачко, и свет уличного фонаря радугой отразился в нем. Мы услышали краткое шиканье, затем собачий лай перешел в визг, скулеж, потом и это смолкло. Мы увидели, как пес, закружившись, рухнул на землю. И мне опять стало жаль этого верного и преданного сторожа, невинно страдающего за своих хозяев.

В окно машины мы видели, как Костя присел, спрятался за широким кирпичным столбом ограды, ожидая, не выглянет ли привратник. Сердце у меня бешено стучало, мне казалось, что после такого оглушительного собачьего лая должна переполошиться вся округа. Но все пока было тихо, окна в особняке были темными, в дверях никто не показывался. Тогда Костя решил шевельнуться. Выглянув из-за столба и увидев, что пес неподвижно лежит на земле и никого вокруг нет, он легко, в одно мгновение, перемахнул через забор. И направился к левой стороне фасада особняка, по нашему предположению, нежилой. В тусклом, призрачном свете отдаленного фонаря у ворот было видно, как он раскручивал конец веревки с укрепленной на ней кошкой, чтобы забросить его наверх и зацепить там за что-нибудь. И вот полетела кверху, сверкнув звездочкой, блестящая стальная кошка. Вот зацепилась за решетку окна на втором этаже, раздался тихий металлический лязг. Но я вздрогнула от этого звука — настолько он показался мне оглушительным. Однако вокруг по-прежнему было тихо, не зажигался свет в окнах, в дверях не появилось ни одной заспанной физиономии. А Костя уже лез наверх по узловатой веревке. Вот он уже на уровне окна второго этажа; каким-то непостижимым образом зацепился за карниз, держась одной рукой за решетку. И снова блеснула, крутанувшись в воздухе, стальная кошка. И снова звездочкой взлетела наверх, на крышу, зацепилась за узорчатую, обрамляющую крышу ограду. И вот Костя уже лезет на крышу мимо окна третьего этажа, все выше и выше.

— Только бы выдержала проклятая решетка! Только бы не обломилась! Только бы Костя не упал оттуда, — шепчу я как заклинание, как молитву.

И решетка выдержала. И вот Костя уже на крыше — с грохотом прогибается под тяжестью его тела оцинкованная жесть. Я снова, вся содрогаясь, жду, что вот-вот из окрестных домов повыскакивают люди. Но нет, все спокойно, все спят. Снизу, из окон «Волги», хорошо видно, как Костя раскрыл рюкзак, как достал оттуда брикеты дымовых шашек и фейерверки, как загорелся огонек спички. Он поджигал один за другим бикфордовы шнуры фейерверков и в последнюю очередь дымовые шашки. Белый, хорошо видный на фоне темного неба, тут же повалил клубами дым.

А Костя уже спускался по узловатой веревке вниз. Вот он на земле, вот дергает свисающую с крыши веревку, и кошка, отцепившись от решетки, звездочкой падает вниз, Костя подбирает ее. Вот он перемахнул через забор, вот бежит к нашей «Волге», открывает дверцу, вваливается внутрь, на переднее сиденье, и швыряет себе под ноги кошку, веревку и пустой рюкзак. Обернувшись к нам решительным, торопливым движением, спрашивает:

— Ну что, вы уже вызвали пожарных?

И мы, смущенно переглянувшись, засмеялись — самое главное чуть не забыли! И я в благодарность пожимаю Косте его огромную мужественную руку.

Пожарных вызвал Пацевич по своему мобильному. Сказал, что из особняка валят клубы дыма, нет, он не местный, адреса не знает, а сюда на машине приехал. Находится он на Пятой Дачной, за ДК «Мир», ближе к лесу. Особняк трехэтажный, тот, что самый крутой.

Потом мы ждем. Опустив стекло, вслушиваемся в ночную тишину города, не раздастся ли где-нибудь вой сирен пожарных машин. Наше разочарование огромно — сирены не слышны. В пустынном, спящем ночном городе они не нужны. Мы слышим только приближающийся рев моторов нескольких грузовиков, потом видим в отдалении огни синих мигалок. И вот пожарные машины, ослепляя светом фар и надрывно завывая моторами, показываются в узком проулке, ведущем к особняку Чубатого.

— Ну, мне пора, — говорит Пацевич, выбираясь из машины и выходя пожарным навстречу. Его сутулая фигура в черном длиннополом пальто выглядит солидно, такой на шутника и телефонного террориста не похож.

Передняя машина — а всего их примчалось три — останавливается около Пацевича, и тот рукой показывает на валящие из особняка клубы дыма — они хорошо видны на фоне черного звездного неба. Пожарные тут же выскакивают из машин, начинают звонить в калитку. Потом колотить в нее, трясти оглушительно грохочущую стальную решетку ворот. Свет в комнате привратника загорается не сразу — не без внутреннего злорадства я отмечаю: Костя Шилов так чисто все сделал, что Бородавка до последнего спал сном младенца и только грохот железной двери разбудил его.

В пижаме, в накинутом поверх нее полушубке он вышел наконец из особняка, протопал к воротам. Вид у него заспанный, растерянный, ничего не соображающий. Сидя внутри «Волги», слышим, как он объясняет пожарному:

— Нет! Нет у нас никакого пожара! Уезжайте!

— Да ты глаза разуй, парень! — нетерпеливо восклицает тот, указывая наверх. Бородавка смотрит туда и, хотя, стоя у самой стены, крышу видит плохо, замечает вьющиеся над ней клубы белого дыма.

Я нетерпеливо гляжу на часы: пятнадцать минут прошло с тех пор, как Костя поджег фейерверки — где же они? «А вдруг попались с дефектом и не сработают?» возникает в голове у меня, я чувствую, что меня всю начинает трясти от нервного возбуждения, и я шепчу как заклинание: «Ну где же, где эти фейерверки?»

А внизу, у ворот особняка, Бородавка продолжает препираться с пожарными.

— Давай, парень, не дури, открой нам! Посмотреть надо, что горит…

— Нельзя! Не могу! Не имею права открыть!

— Да почему? Ты что, дебильный, что ли? Бородавка открывает было рот, чтобы ответить, но не успевает сказать и слова. На крыше особняка раздается страшный треск, ослепительное пламя вспыхивает там, точно взрывается канистра с бензином. И из этого пламени вдруг начинают вылетать одна за другой разноцветные ракеты, синие, красные, желтые, зеленые… Одни разлетаются в разные стороны, другие взмывают вверх, подобно снопу ослепительного света, и взрываются там, рассыпаясь мириадами искр. Третьи взлетают подобно комете, оставляя за собой светящийся хвост, закручивая в черном ночном небе фантастические фигуры, круги, змейки, спирали. Вся округа вдруг озаряется вспыхивающим разноцветьем, которое отражается на окружающих предметах. На мгновение кажется, что начался какой-то ослепительно прекрасный праздник, в восторге я начинаю хохотать, чувствуя, что не в силах более сдерживаться. Гурьев трясет меня за плечо, пытается напомнить, что теперь наступает самый ответственный момент и не время предаваться эмоциям.

Едва раздается первый взрыв, пожарные бесцеремонно отпихивают Бородавку в сторону и, открыв калитку, врываются в дом. А привратник стоит как громом пораженный, глядя туда, где рвется, горит, играет разноцветными огнями фейерверк. И вид у него при этом отчаянно глупый и беспомощный.

— Теперь пора! — восклицает Костя Шилов, и мы все трое выскакиваем из машины.

Один из пожарных останавливает было нас:

— Стойте. Вы куда?

— Спокойно, пресса! — кричит в страшном грохоте Валерий Гурьев, и я вторю ему:

— Пропустите нас, мы с телевидения! Пожарный смотрит изумленно и непонимающе.

А уж как изумленно и непонимающе смотрит на нас Бородавка, когда мы все трое возникаем перед ним из всеобщей суеты и толкотни. Он в ужасе таращит глаза, полагая, наверное, что мы призраки с того света, возникшие перед ним нежданно-негаданно, чтобы покарать его за его злодейства. Не церемонясь, Шилов хватает Бородавку за горло.

— Где Володя? — кричит он в ярости Бородавке прямо в лицо. — Где Лебедев?

Тот в ужасе таращит глаза, но молчит. И тогда Костя, прислонив его спиной к широкому кирпичному столбу ворот, наносит ему страшный удар кулаком в живот. Бородавка сгибается пополам. Но Костя безжалостно распрямляет его, железными пальцами сдавливает горло, кричит что есть мочи ему в лицо:

— Где Лебедев? Где, говори!

Я в ужасе от Костиной жестокости. Пожарные, стоящие рядом, хотят вмешаться, но Пацевич с Гурьевым останавливают их, объясняя, что так надо.

Я не слышу в адском шуме рвущегося фейерверка, но читаю по губам Бородавки, когда тот наконец произносит:

— Там, в подвале, — и кивает в сторону особняка.

Тогда Костя Шилов буквально берет привратника за шиворот и тащит к особняку. Бородавка выше на полголовы Кости, но его медвежье тело, обмякшее, словно без костей, безропотно подчиняется. Мы устремляемся следом, попадаем внутрь особняка. И хотя я нахожусь в совершеннейшем шоке от происходящего, успеваю заметить роскошь внутреннего убранства и вдруг понимаю, почему Чубатый — «новый русский», а Наташа и Игорь Гореловы — только средний класс… По бетонным, выстланным резиновым ковриком ступенькам спускаемся вниз. Влажный воздух подвала греет нам нос — воздух, пропитанный ароматом дорогой косметики, шампуня и мыла. Тут у Чубатого, оказывается, бассейн и сауна. Кругом все выложено сиреневого цвета кафелем, а на полу резиновые маты, мягко проминающиеся под ногами.

— Где? — Костя изо всех сил встряхивает двухметровую тушу Бородавки. И тот без слов кивает на одну из дверей кабинета сауны. Дверь подперта тяжелой тумбочкой, наверное из гаража. Для тяжести на нее наложены еще и кирпичи.

Не церемонясь, Костя отшвыривает Бородавку прочь, и тот беспомощно валится на пол. Костя подскакивает к двери, рывком отодвигает в сторону неподъемную тумбочку, и дверь открывается. За ней оказывается темное, сырое, холодное помещение. Но на пороге стоит Володька, бледный, небритый, с запавшими глазами, с ссадинами и синяками на лице, в домашней рубашке и брюках.

— Володька! — кричу я, бросаясь ему на шею.

Несказанное блаженство — вновь ощутить так близко его глаза, губы, руки, обнимающие меня. Дыхание, сливающееся с моим. Щеки, небритые, колючие его щеки. Как приятно покалывает щетина на лице любимого человека! Его тело дрожит мелкой дрожью от холода, сырости, страха навсегда остаться в этом промозглом, холодном мешке. Я ощущаю своими губами шрамы и ссадины на его лице. Мерзавцы! Что они с ним сделали?! Они ответят за все!

— Внимание, — раздается за моей спиной голос Пацевича. — Ирина Анатольевна, одну минуту!

Нет, даже ни на секунду не могу я отпустить дорогого мне человека. И, продолжая обнимать друг друга, мы оборачиваемся к стоящим. Как сквозь туман я вижу лица смущенно улыбающихся пожарных, Гурьева, Кости.

— Внимание, — повторяет Пацевич тем же властным, как в зале суда, голосом. —Посмотрите сюда и засвидетельствуйте. Вот это, — он указывает на Володьку, — Лебедев Владимир Николаевич, похищенный сегодня вечером неизвестными из собственной квартиры. Милиция этот факт зарегистрировала.

И тут какое-то движение пробегает по толпе пожарных, будто кто-то прорывается сквозь толпу.

— А ну-ка, пропустите, — раздается хорошо знакомый мне, неестественный, точно вымученный бас. — Это мой дом, что все это значит?

И Чубатый врывается в подвал. Свирепо оглядывает окружающих, раскрывает рот, чтобы рявкнуть на всех нас. Но тут его взгляд встречается с моим. И его рот так и остается открытым, при этом ни единого звука не вылетает из него. Чубатый заметно бледнеет, становится все меньше ростом, сгорбливается. Он понимает все.

Нам так и не пришлось заснуть в ту ночь. Пацевич вызвал по телефону дежурный наряд милиции, затем позвонил Белоглазову, затем адвокату Чубатого, Шнайдеру. Они начали задавать нам вопросы, писать протоколы, скрупулезно опрашивая каждого свидетеля, каждого понятого — в последних недостатка не было: целая пожарная команда. Составив протоколы и записав показания, каждого заставляли подписать их. Мы с Володькой все это время сидели держась за руки, словно молодожены, от счастья едва осознавая происходящее. Оперативники, адвокат и следователь посматривали в нашу сторону со смущенной, но в общем доброй усмешкой, радуясь и, быть может, чуть завидуя нам. Чубатый тоже сидел неподвижно в углу, скорчившись, словно от боли в животе. Им Белоглазов занялся в самую последнюю очередь.

Нехорошо это, наверно, но, признаюсь, я чувствовала некоторое злорадство и недоброе удовлетворение, когда увидела, как Чубатый оказался в когтях у майора Белоглазова. Как этот последний затеял с ним ту же самую игру в кошки-мышки, которую прежде устраивал со мной. Как тем же спокойным, холодным тоном задавал Чубатому коварные вопросы, вопросы-ловушки. Как раз за разом попадался Чубатый в эти ловушки. Понимал это слишком поздно, бесился, пытался выкручиваться, но увязал все глубже и глубже. В ярости он страшно ругался, кричал, на своего адвоката Шнайдера, пожилого, интеллигентного вида мужчину с седеющей бородкой. «Ну что ты сидишь, как пень? Вытаскивай меня отсюда, избавь от этих ментов!» Но адвокат только хладнокровно пожимал плечами, будто говоря: «Сидел бы уж, не рыпался, на этот раз тебя хорошо зацепило».

Чубатый сознался во всем. Прямо в своем собственном особняке, у нас на глазах сознался в убийстве Сучкова, и в попытке посадить вместо себя в тюрьму Игоря Горелова, и в похищении моего мужа. Словом, вся картина хитроумно задуманного преступления раскрылась перед нами в признаниях Чубатого. Все это было услышано, занесено в протоколы, заверено понятыми.

Анжелка все это время не показывалась. Сидела, наверное, где-то в спальне на втором этаже. Мы бы так и не увидели ее вовсе, но Белоглазов счел необходимым допросить и ее. Она появилась перед нами в шикарном бархатном халате. Лицо от плача было красным и помятым, а волосы растрепаны. В неуемной ярости своей моя бывшая подруга была похожа на ведьму, страшную колдунью из детской сказки.

Войдя в комнату, она сразу увидела меня, во всяком случае, именно ко мне были обращены ее полные злобы и ненависти слова.

— Ну что, довольна? — не сказала — прошипела Анжелка, гордо закидывая голову. — Ты хорошо поработала, на совесть! Все, что хотела, разузнала. Но учти, я тебе это припомню.

Я внутренне содрогнулась от ее угроз и, несмотря на то что знала, какое злое дело затевала она с Чубатым, почувствовала к ней жалость, которая, впрочем, вскоре угасла, сменившись ужасом и отвращением: так омерзительно грубо ругалась Анжелка, отвечая на вопросы следователя, будто все были перед ней виноваты. Но ей теперь уже нечего было терять. А когда Белоглазов буквально прижал ее к стене своими вопросами, она разъярилась окончательно и крикнула скорчившемуся в углу Чубатому:

— Ну что ты сидишь как последний дурак? Выручай меня! Ты же обещал меня на руках носить. И каждую пылинку сдувать. А пришли менты, так ты сидишь, словно воды в рот набрал!

— Да заткнись ты, дура! — вскакивая, крикнул Чубатый. — Из-за твоей бабьей трепотни все дело провалилось. На хрена ты этой дуре с телевидения все разболтала?

— Не трепись ты, козел лысый! Это ты сам все испортил. Почему именно эту бабу выбрал для своего дела? Как раз ту, которая и меня и Сучкова знает? Других, что ли, там не было?

— Как же я мог догадаться, что она тебя знает?

— Надо же было спрашивать!

Они так продолжали ругаться, не стесняясь ни нас, ни оперативников, как две базарные бабы. Я содрогалась от ужаса при этом омерзительном потоке грубых слов, а милиционеры переглядывались иронически: наверное, их, видавших виды, вся эта сцена немало позабавила.

Потом настал момент выяснять роль Бородавки в этом деле. Тот при каждом вопросе Белоглазова оглядывался на своего хозяина. Но, видя, что тот безучастно замер в углу, в конце концов стал отвечать сам разумеется, невпопад. Майору ничего не стоило заставить его рассказать все, что он знал и делал. А когда под конец выбил все и Бородавка уже подписывал протокол допроса, привратник оглянулся на сидящего в углу Чубатого, спросил своим высоким гнусавым голосом, глядя по-собачьи преданными глазами:

— Что, хозяин, я лишнего разболтал, да? Извини.

— Да пошел ты, — безразлично ответил тот и устало замолчал.

Было уже позднее утро, когда Белоглазов наконец объявил нам, что мы — я, Володя, Костя, Валера и адвокат Пацевич — можем чувствовать себя свободными. Несмотря на переполнявшие нас чувства, мы ощущали невыносимую усталость и головную боль. Однако домой не поехали, а, вернувшись в центр города, припарковались возле здания областного УВД: сидели в «Волге» Пацевича и ждали, пока не подъехала зеленая «Газель» — полуфургон, и Наташа Горелова, неловко выбравшись из нее, торопливо стуча каблучками, скрылась внутри главной милицейской конторы нашей области. Через полчаса она вышла обратно. Но не одна, а вдвоем в обнимку со своим мужем. После четырех дней в СИЗО Игорь выглядел усталым, измученным, но теперь небритое и осунувшееся лицо его светилось счастьем. Они уселись в свою «Газель», и мы смотрели, как она отъехала от тротуара, смешалась с потоком машин на оживленной улице, свернула за угол.

На другой день вечером мы приехали к Гореловым в гости, в их особняк, и были в полном составе. Кроме меня и Володи, Костя Шилов и Валерий Гурьев, и даже наш адвокат, многоумный Сергей Маркович Пацевич сидел с нами за столом. На столе дымился ароматный, настоянный на травах чай, а грудой на двух огромных блюдах лежали — ну конечно же! — гореловские творожные сырки в шоколадной глазури. Не стесняясь, мы все налегли на них.

— Бизнесу сильный ущерб нанесен? между двумя сырками поинтересовался Валера Гурьев.

— Да, немалый, но… — Отвечая на вопрос, Игорь усмехнулся. — Выстояли мы. Ни рынка сбыта, ни поставщиков не потеряли. Значит, все нормально. Могло быть и хуже.

За прошедшие сутки после освобождения из тюрьмы Игорь заметно пришел в себя, отдохнул, выглядел неплохо, только щеки и глазницы казались еще слишком впалыми.

— Меня удивляет, — в раздумье сказал Пацевич, — когда я вспоминаю это дело, то, что мы из него вообще выпутались. Удивительно тонко, хитроумно все было задумано!

— Чубатый сам виноват, — сказал Костя Шилов. — Этим нелепым похищением он все себе испортил.

— Получилось так, что испортил, — заметил Валера Гурьев. — А вообще в девяноста девяти процентах подобных случаев это средство срабатывает безошибочно — неплохой прием для шантажа.

— Но Ирина все вычислила, — смеясь, сказал мой муж Володя. — У нее голова работает лучше, чем у генерального прокурора.

— Да, но и случай нам помог, конечно, — заметил адвокат Пацевич. — В первую очередь то, что Ирина оказалась знакома с Анжелкой и Дмитрием Сучковыми.

— Разумеется, это заметно сократило и упростило поиски, — сказала я. — Но неужели вы думаете, что, если бы я не была знакома с Сучковыми, я отказалась бы от расследования этого дела?

— Нет, я знаю, что нет, — сказал Володя. — Когда ты что-то заберешь себе в голову, то прешь напролом, как танк, никакая сила тебя не остановит.

Все засмеялись, и я вместе с всеми. Хотя мне очень не понравилось сравнение с танком и вообще очень хотелось обидеться, но я не смогла.

— А меня вот что удивляет во всем этом, — сказал Валера Гурьев. — Бандиты, придумав такое хитроумное преступление, упустили важную деталь: то, что Ирина знакома с Анжелой. Неужели им не приходило в голову, что это может все дело погубить? Или они про это не знали?

— Может быть, и не знали, — сказала я, — может быть, не подумали, всего ведь не предусмотришь.

— Но ведь могли бы и спросить. Что же они с Анжелой не посоветовались?

— Значит, не посоветовались, — заключила я. — Вообще, вся эта история — хороший урок мужьям: надо почаще советоваться со своими женами. Большого вреда от этого не будет. Правда, Наташа?..

И мы, две пары, сидящие за столом, счастливо посмотрели друг на друга.

Content

Светлана АЛЕШИНА
СЛАДКИЕ РАЗБОРКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5