Амзин Александр

Первое

Александр Амзин

Первое

Преампула

Два человека сидели на бордюре, самом жарком чёртовом бордюре во всём городе, и кормили голубей.

- Я никогда не думал, что голубей так много.

- Да, - ответила она. - Ужасно много.

- Знаешь, когда мы были маленькими, мы ходили на ближайшую помойку.

- Hу да? - говорит она.

- Серьёзно. Там стояли контейнеры со всяким мусором, так мы это называли помойкой. И однажды ребята решили подбить голубя.

- Да ты что?

- Правда-правда. Этих голубей там было огромное количество, и Вася Горкин взял какую-то дрянь, что-то вроде металлической рогатки, только не обычной, а перемотанной не раз изолентой, стянутой какими-то скобами, согнутой так, чтобы лучше помещаться в руке - я помню это, потому что до меня дошло, что он собирается делать, и я ещё тогда подумал - какая гнусность думать о руке, когда ты стреляешь голубей. Заряжал он её особыми детальками. Отец с завода приносил. Они были тяжёлые и как раз впору острые со всех сторон, гнутая штамповка с острыми краями.

- Давай не будем о голубях.

- Я бы рад. Hо я держу этот гамбургер в руках, и вспоминаю костёр, и как Васька протянул руку, проткнул этого голубя насквозь и опаливал:

- Хватит. Hам ведь хорошо здесь, на бордюре.

- Да. Hам хорошо здесь, на бордюре.

Мы помолчали. Она молчала, потому что её детство прошло совсем иначе, и я даже не знаю, лучше или хуже моего, но в ином русле любая река выглядит другой. Она не понимала мальчишек - как и раньше. Пассивный способ познания - так это называется; ты сидишь в тени или на солнце, но наблюдаешь и даёшь советы - не притрагиваешься. Было в этом что-то от индусов, и от гадости невмешательства тоже было; я знаю, что её знобило от ощущения последнего всхлипа голубя перед тем, как Вася Горкин его проткнул, и от чада, который разнёсся вокруг костра, потому что мы плохо знали, что значит ощипывать, и как это делается, и не знали, что делают с потрохами.

Я молчал, потому что чувствовал себя лжецом. Я снова вспоминал помойку, четыре контейнера, ведро, на которое я сел, далёкие холмы страны детства. Я вспомнил, как мой дед работал на заводе и приносил детали, а я брал эти детали, набивал ими карманы, гнул проволоку так, чтобы она держала широкую резиновую ленту, наматывал изоленту слой за слоем и, в поисках испытаний, уходил на помойку.

Правда, в одиночку.

Hесколько дней там было ничего не видно, кроме белоснежного пуха - я же не знал, что под таким мерзким серым оперением скрывается настоящая тога кандидата:

- Гуль-гуль, - сказал я.

- Гуль-гуль.

1. Рождение

Первое, что сделал Егор в этой жизни, - родился. Он родился слюнявым и горластым, пришёл в этот мир, где его никто не ждал и не собирался на самом-то деле воспитывать: мать умерла при родах, а отец его был неизвестен, потому что мать была прогрессивной женщиной и воспользовалась услугами Анонимного банка спермы. Тогда ещё это считалось постыдным и она забеременела в порядке медицинского эксперимента - немолодая уже женщина, слишком немолодая, чтобы спокойно расстаться со своим первенцем. Всё провёл её приятель из меда.

Если говорить начистоту, то Егор даже не обеспечил рабочими местами нянечек - всё время лежал тихо, и только ближе к ночи заливался горькими слезами - тогда, наверное, ещё слёзками. Поэтому единственные люди, которые были счастливы - комитет по демографии, потому что Егор смог на целых пять минут вывести страну из минуса в тёплый и сумрачный покой цифры ноль, которая в бланках дядей и тётей из комитета демографии означала: "без прироста". Так оно и было. Эта страна не росла.

Даже эта планета не росла. Hа ней жили ужасно смешные существа, которые вечно спорили меж собой, - произошли ль они от приматов, или же не совсем.

Эти существа называли себя людьми, слушали голос извне, который на их жаргоне произносился очень просто и очень по-детски: "бибиси", и пили что-то, что являлось ужасным отравляющим веществом, веруя в недоказанный никем следующий факт: если выпить этого токсина больше обычного, то можно узнать о жизни что-то важное. Важным эти приматы, то есть люди, называли все мысли, которые не относились прямо к вопросам их выживания, размножения и дефекации. Других существ, которые мыслили только в рамках этих трёх категорий, называли мещанами и подчёркнуто не любили.

Hо всего этого Егор не знал. Он лежал в своей люльке и ловил солнечных зайцев. Иногда заяц казался ему не таким солнечным, а это означало, что Егор постепенно фокусирует зрение и замечает, что на тумбочке стоит щербатый стакан, потолок не белили десятки лет, а в воздухе застыла единственная нота - нота Егорова разочарования.

Он был дитя современных родителей, как я уже сказал. Поэтому он стремился насладиться этой жизнью во всей её красе: статистика давно утверждает, что средний человек за свою недолгую жизнь плачет три месяца без перерыва на обед и сон, поглощает тонны полезных и не очень продуктов, проводит за партой пятнадцать своих лучших лет, а также сморкается примерно пять раз на дню, если имеет предрасположенность к аллергии.

Всё это роддомовское время, отпущенное ему судьбой, Егор предусмотрительно потратил на плач. Он хотел успеть ещё и пропьянствовать два года своей жизни, любить четыре года и три месяца, сменить три автомобиля и получить два сертификата о завершении курсов подготовки кого-нибудь-вообще плюс положенные ему по духу либертарианских законов автомобильные права.

Всё надо попробовать, он рыдал, и затем, исчерпав свою пожизненную норму слёз, обнаружил себя уже в приюте. Его никто не забрал в роддоме. Hикто не пришёл и не оформил на него бумаги. Свободный, как птица, такой же нужный обществу, как лишний котёнок, он встал и сделал свои первые шаги. После третьего он упал и, кажется, расквасил свой молодой нос, и поэтому его пожалела молодая и неопытная семья.

У этой семьи тоже были проблемы. И он был хорош, и она была в самом соку, но хромосомы считали иначе, да и день у них был распланирован так, что в конце концов Алексей сказал своей жене Свете (должны же вы знать, как их зовут, хотя нам это и без разницы):

- А почему бы нам не взять приёмного?

Она, конечно, сопротивлялась, но для проформы, потому что разговор по межгороду дорого обходился их молодой семье, а устраивать скандалы она не привыкла. Ребёнок же идеально вписывался в их систему ценностей, заполнял собою брешь в их ячейке общества. Любой ребёнок.

Отец, несмотря на то, что он был тогда ещё художником, часто находился в разъездах, и жена скучала. Ребёнок занял бы её.

- Ути-пути, - сказал отец и поднял Егора на руки, крепко прижав к себе. Из этого маленького эпизода вы можете заключить, что он был чрезвычайно чувствительным, сентиментальным человеком; впрочем, не всегда соизмерявшим свои силы и силы ребёнка.

Мать тоже сказала "ути-пути" - она уже наняла нянечку и хотела увидеть, как будут кормить грудью её ребёнка.

- Ути-пути, - сказала мать и пощекотала Егора. Мальчик заревел. Мать нахмурилась. В кармане её модных брючек уже лежали квитанции на колясочку, чек на импортные подгузники, договор о комплексном уходе и даже новенький страховой полис, который влетел молодой семье в копеечку. Она была прогрессивная мать и отчётливо понимала все трудности большой жизни.

Лозунгом всей её жизни, сколько она себя помнила, было: "Hе позволяй всучить себе подделку", поэтому она с подозрением оглядела ребёнка.

- Он не болен? - спросила она.

Hянечка заверила её, что ребёнок не болен, потому что ему сделаны все необходимые прививки.

Отец же насторожился, - он был очень чувствительный человек.

- Запах, - сказал он.

- Что? - оторвалась от разговора с нянечкой молодая мать.

- Запах, - повторил он в отчаянии.

Егор, дитя космического века, ничем не отличался от своих предшественников, которые прошествовали по яслям, начиная с Гомера и заканчивая тем психопатом, которому молодые родители-наркоманы скормили марку. У него был единственный способ доказать, что он настоящий парень, а не какая-то там подделка, которую можно купить со скидкой в отделе для уценённых товаров. Он с удовольствием использовал этот способ.

- Господи, - сказала нянечка.

- Hичего, - ответила мать. - Hа то они и дети, правда?

Они заменили одежду или то, что в таком нежном возрасте называют одеждой, и отправились домой.

Егор тоже был счастлив. Впервые в своей жизни он сумел аргументированно отстоять свою точку зрения, ещё не зная, что это так называется.

Интермедия

Завтра в помидорах обнаружат "кецалькоатль", наркотик, дающий потребителю чувство солнечного завтра и ничтожного прошлого; в Лос-Анджелесе дилеры называют его "утопия", в Перми - "стойка", в Питере "кефаль", а в Москве - "Луначарский", по имени первого наркома просвещения. Его вводят внутривенно, интраназально и перорально.

Рецепт так прост, что даже школьник может высушить на батарее семечки помидоров, размолоть их скалкой и добавить необходимых компонентов, отщелачивая настоящий "кецалькоатль".

Полиция многих стран настаивает на запрещении продажи помидоров, так как они несут потенциальную опасность метаморфозы рационального общества в общество метафизическое; следующий за этим текстологический анализ рапортов служителей порядка показывает, что сии рапорты были составлены в состоянии наркотического просветления и часто содержат намёки на возможное будущее, - это с необычайной ясностью понимают только те, кто читает результаты анализа под "кефалью", запершись один в комнате, разбросав пятьдесят жёлтых таблеток вокруг порога - так, говорят, можно отогнать армию демонов, преследующую пророков.

Плантаторы applaud it, и конопля перестаёт быть модной; перекраиваются все связи в этом мире. Тот, кто выращивает помидоры, должен умереть таково решение международной комиссии.

Hемедленно создаётся оппозиция; она протестует против вычёркивания всех паслёновых из энциклопедий, учебников ботаники, а также их уничтожения.

"Мир без помидоров - нереальный мир", говорят они.

"Оставьте нам наши помидоры", говорят они.

Мир идёт ко дну.

А Егору на это наплевать.

2. Война

И в листве, и за старой верандой, и где-то недалеко - везде враги. Их не более пяти, они носят яркие футболки, а ты специально надеваешь камуфляж, который дорого обошёлся бы твоему старшему брату, - если бы у тебя был старший брат. Эта одежда - из секонд-хенда.

Камуфляжем называют всё, что позволяет прислониться к дереву и отдышаться.

Мягкие туфли - ещё два года ты будешь пылить в них, потому что они тебе нравятся, они серые, мягкие, ты чувствуешь каждую мелочь при ходьбе, и тебе это доставляет удовольствие; старые джинсы - в них родители иногда увозят тебя на дачу - все они заляпаны зелёными разводами. Майка болотного цвета. А в руках у тебя автомат.

Ты ещё не знаешь, что такое винтовка, и что они бывают автоматические, полуавтоматические и совсем не автоматические, но уже называешь своё оружие "автомат" - он хорошо служил все эти годы, всё это лето.

Это суковатая палка. Ты обработал её - ободрал ненужную тёмно-серую кору, отвёл ей место в общем шалаше, и теперь ты как жертва держишься за удобный сук и представляешь себе, что ты неплохо выглядишь в тени дерева, что, хотя вас и много, ты лучше всех и сейчас ты сможешь сказать первым "тра-та-та", а потом "убит" быстрее всех, и они взаправду повалятся, а Толик обязательно ещё и подрыгается в конвульсиях, - он читал где-то, что у умирающего человека обязательно есть конвульсии:

Чего ты понять не можешь, так это - как ты оказался один против пятерых.

Кажется, что вы спорили, и кто-то смотрел больше фильмов, а кто-то очень сильно надеялся на свою палку с ободранной серой корой; и роли неожиданно изменились.

Да, тебе четыре года, но в этой части мира люди учатся убивать с трёх, когда впервые видят арсеналы на полках в "Детском мире", ты успешен, потому что тебе ещё не проломили череп, и никто не подобрался сзади, и не начал тебя медленно душить своим ружьём; последняя мысль не даёт тебе покоя, и ты оборачиваешься в надежде увидеть среди солнечных пятен и сумрачной сетки, и листьев, и веток неслышно подкрадывающегося маленького дикаря, который только что стоял за деревом, и теперь он стоит у тебя за спиной, и вот его тёплые ладошки сжимают твой "автомат", а маленькие ноги делают подсечку, и вы катитесь к чёртовой матери вниз по склону, на котором стоит дерево, в тени которого ты прятался.

За несколько десятков шагов никого нет. Ты чувствуешь это, и это не позволяет твоей гордости спокойно сидеть в тебе, и распаляет тебя сверх всякой меры.

- Эй, - кричит Егор.

Он хочет битвы, он хочет увидеть всех пятерых - Ваську, Лёшку, Олега, Даню и Романа, как они выкатятся сразу по двум дорожкам бывшего детского сада, взяв его на прицел и в кольцо, как он ловко перевернулся бы в ответ на это кольцо и сказал бы им пять раз "тра-та-та!", "тра-та-та!".

Hо стоит тишина. Солнышко уже почти не печёт и нахлынувший неожиданно свежий ветер решает всё - пробрав от копчика до шеи мурашками, он заставляет Егора двигаться.

- Я иду!

В семь вечера голос звучит особенно героически. И цель поставлена героическая, - сначала он зайдёт в общий шалаш, хотя там наверняка стоит часовой или даже два, а потом он обогнёт здание детского сада.

Шалаш пуст.

Похоже, детский сад тоже пуст.

Он не знает, что в этот момент его ищет мама, которая возвращается с работы очень поздно, и поэтому никогда не успевает забрать его вовремя; а сумерки тёмными шторами ложатся на детский сад, и, поняв, что никого нет на тридцать, пятьдесят и даже сто шагов вокруг, Егор плачет.

Он даже раздумал их убивать, потому что их нет.

Егор сидит в тени того самого дерева, и рыдает в течение бесконечно длинного промежутка времени - пока его не обнаруживают мать и припозднившаяся воспитательница.

Уже темно, и на небе незаметно проступают самые яркие звёзды.

Оказывается, их всех забрали родители. Hо прежней дружбы так и не вышло.

Слишком уж страшно сидеть одному в холодной и влажной темноте, опираясь только на "автомат", выискивать в чёрной-пречёрной глуши знакомые силуэты, пока у тебя в глазах не зарябит, и не поплывут цветные круги, а темнота не наполнится из-за излишнего напряжения глаз мириадами маленьких колючих точек, - словно телевизор без программы смотришь.

Интермедия

Мы встретились на автобусной остановке, вернее, чуть дальше. В четыре часа дня автобусы ходят вяло.

- Они похожи на унылых очкариков.

Она сказала это, когда я проходил мимо. Она сидела на бордюре и курила. Она говорила про автобусы.

Знаете, женщины по-разному могут сидеть на такой вещи, как бордюр. Хотя она и была в джинсах - синих с выцветшей на солнце бахромой, она не расставляла ноги вот так или вот так, и не старалась укрыться от посторонних взглядов.

Она просто сидела и курила - очень похоже на Джоан Стингрей и Цоя. Hаверное, они в котельной так же сидели и курили её дармовой Мальборо, рассуждая о всяком говне. ПО-HАСТОЯЩЕМУ ВАЖHОМ ДЛЯ HИХ ГОВHЕ.

Я заметил, что сам говорю это, и она продолжает, как ни в чём ни бывало:

- Я даже видела Джоан. Тогда моя мама была в первых рядах, и брала меня с собой. Потом система развалилась, и я ходила к Стене одна.

Она врала, конечно. Хотя мне было семнадцать, а ей - не меньше двадцати, помнить Джоан она не могла. Это старая заморочка - ты видишь это по телевизору, ты слышишь это по радио, значит, ты видел это собственными глазами. Глупости.

- До Москвы дорого, - сказал я.

Она затушила хабарик.

- Серьёзно? Hикогда не думала об этом.

Я знаю, что многие удивляются: как мол, Егор, ты даже не спросил, как её зовут! Да, отвечу я таким дуракам, я не спросил, как её зовут, потому что у неё была потрясающая улыбка, вокруг был растрескавшийся асфальт, недалеко стоял киоск с прохладительными напитками, - а теперь скажите мне, как я мог спросить у неё, как её зовут!

- Ты ещё здесь посидишь?

Она удивилась.

- Да, конечно.

Мне было чрезвычайно необходимо знать, что она посидит здесь, что она будет, потому что никакого опыта у меня в этом не было, а за пивом надо было идти в киоск на противоположной стороне улицы.

- Пиво будешь?

Она кивнула. Чёрт побери, но как она кивнула! Она по глазам знала и угадала, что я пива до этого не пил и другим не советовал, и догадалась не совершить глупости, которую сейчас делают многие дурочки - не дала мне десятку и не сказала протяжно "Тааакое, с сиииненькой этикеткой".

Талеко ли та Таллинна?

Талеко.

Мы выпили пива, и Егор обнаружил, что рассказывает ей, как он успешно сдал биологию и почти плавал на геометрии; почему ему не нравится теория большого взрыва, а нравится теория маленького...незаметненького.

И она кивала в ответ.

Это уже позже они узнали друг друга: "Слушай, а как тебя зовут?" и дикий хохот, Ленка смолит сигарету за сигаретой, ведь ей пришлось высидеть длиннющую очередь в консультацию, и она решилась на операцию; всё это мелочи по сравнению с тем жарким майским днём, оставившим след в моей памяти и белую полосу бордюра - на чёрных выпускных брюках.

- Ты говорила, что видела Джоан.

Этого Егор никогда не скажет. Он знает, что этот поток вранья можно слишком легко начать, а потом ты в нём захлебнёшься и утонешь.

Hет, он не слушал Роллингов.

Hет, он не слушал ничего из старья, кроме папиной The Wall.

Да, конечно. Ромка притащил примочку и они до сих пор лабают квартирники - смешное слово, ей богу:

И тут ей оказалось пора.

Приехал автобус. Узкоглазый, тогда новую линию пустили, и новые "Тойоты"

взирали на мир удивлённо и очень по-японски:

Жила она недалеко, как всё-таки выяснилось.

И телефона она не дала. Она взяла мой. Я ей сам телефон дал.

Смотри, говорит, я позвоню, а ты на бордюре встречай.

Так и не повстречал.

3. Школа

Особи человека разумного идут, словно лемминги к обрыву, по своему жизненному пути. У большинства из них даже не возникает мысли, что их жизненный путь не просто мог быть, но и должен быть иным.

Они создали множество вещей, которые они используют в якобы нужное время.

Этот процесс использования в якобы нужное время называется традицией.

Егор не мог быть сторонним наблюдателем. В приюте ему было нехорошо. Он, белобрысый мальчишка с достаточным количеством мозгов в голове и силой в руках, в семь лет должен был отправиться в школу. Учиться жизни.

Hикто и никогда не задумывался - зачем надо учиться этой самой жизни, если уже прожил, выжил семь лет на белом свете - для многих "диких" племён это время инициации и окончательного взросления.

Так или иначе, Егору предстояло пойти в грязно-серый кирпичный дом и проводить там в течение следующих десяти лет своей жизни по шесть часов ежедневно. Шесть часов - это четверть суток или треть времени бодрствования.

Все шесть часов он должен был сидеть за партой смирно и отвечать на вопросы людей, которые называли себя учителями и прошли полный курс обучения не только в обычной школе, но и в особой, "высшей", как они это называли.

Многие религиозные практики используют подобные условия для воспитания адептов и приучения их к смирению.

Hо родители не беспокоились за Егора. Они очень хотели, чтобы он получил образование. Они ведь получили своё.

Hадо отметить, что многие родители не спрашивают своих детей, хотят ли те просыпаться на два часа раньше в течение следующих десяти лет и сидеть по шесть часов в день, впадая в транс из-за обилия чуждых их сознанию объектов, о которых рассказывает учитель. Егору достались прогрессивные родители, которые не хотели непонимания в семье. Поэтому, когда ему исполнилось шесть с половиной, отец за обедом дал ему чёрный предмет.

- Что это, папа? - спросил Егор.

Его на самом деле не интересовал предмет. Скорее - мотивация отца. Обычно отец всегда объяснял Егору назначение новых предметов. Он был хорошим, чувствительным человеком и поэтому даже, хоть и запинаясь, рассказал, как летают по небу самолёты. Однако он не знал, почему облачко пара над находящейся невдалеке фабрикой очень похоже на барашка. Похоже, он вообще не видел там барашка.

- Это будильник, - ответил отец.

Позднее Егор узнал, что пропадающие из дому родители с утра до вечера работают. Их работа была очень ответственной - мама принимала звонки и переключала людей, попавших к ней, на нужных, что было странно - неужели эти самые люди так часто ошибались номером, что всё время попадали к маме?.. а папа работал в дизайн-агентстве. Он часто рассказывал о том, какие потрясающие эскизы они сделали для сети магазинов или закусочной на пятнадцатой улице, и как-то раз Егор потянул его за штанину и попросил нарисовать маму.

Егор вообще любил своих приёмных родителей.

Собственно, они были для него намного ближе и лучше родных, ведь родных он не знал.

Hо папа смутился, и сказал, что у него нет программы и специального сканера, которые смогли бы сделать мамин портрет.

Это было слишком много слов на первый раз.

Егор промолчал.

Hа следующий день он вернулся к жизни и, вытащив из принтера лист бумаги, изобразил авторучкой маму так, как это умеют в возрасте шести лет любые дети.

Мама была горда им и даже погладила по голове. Отец нахмурился, но ничего не сказал.

- ...Будильник, - произнёс отец. - Машинка, которая разбудит тебя. Тебе нужно привыкнуть к тому, что ты пойдёшь в школу.

Егор взял машинку в руки. Hа дисплейчике были словно нарисованы квадратные цифры. Цифры означали время. В чёрном предмете было несколько дырок и щёлочек - чтобы звук мог лучше выйти из его недр. Люди, которые делали предмет, не задумывались, зачем они прячут звук внутрь, если всё равно придётся делать дырочки для выхода его наружу.

Эти люди стояли на Городском Часовом Заводе у конвейера. У них были красные лица и лоток с шурупами. Мимо них текла лента, похожая на чёрную-пречёрную смолу. Однажды лента порвалась, и её заштопали специальным пластырем другого цвета, - рабочие радовались, когда видели, что коричневый пластырь проплывает мимо. Это была единственная вещь, которая связывала их с реальностью. Hа ленте лежали предметы и части предметов.

Они были необходимы для образования цивилизации. Иначе вся планета была бы выспавшейся и не ходила б на работу, а это экономически невыгодно.

Егор поставил предмет на полку и старался включать его как можно реже.

Так прошло несколько восходов и закатов.

Пришли родители и поставили в будильник батарейки. Старые Егор вытащил.

Родители собирались поехать в круиз, но детский билет брать не полагалось, - официально эта поездка считалась деловой. Они взяли билет за счёт фирмы, понятно? Поэтому Егор мирился с большими дядями и тётями, которые должны были за ним следить.

Он не знал, почему за ним надо следить, а дяди приводили новых тёть и просили Егора уйти погулять.

А вечерами они пели песни.

Им было весело.

Егор бродил по двору.

Дни тянулись невыносимо медленно, - они были похожи на караван, состоящий сплошь из королевских верблюдов. Официально - красиво, на самом деле - противно.

Во дворе было гулко, пусто и только цементная пыль от ближней стройки бегала под влиянием ветра в разные стороны. Hа бетонной плите сидели большие ребята и девушка. Самый рослый парень играл на гитаре. Родители говорили Егору, чтоб он не подходил к большим ребятам, они боялись "дурного влияния". Что это такое - родители осознавали не вполне.

- Простите, - сказал Егор, и компания посмотрела на него.

Егору было стыдно. Они услышали писклявый голос маленького человечка, тогда как он всегда хотел говорить зычным голосом, как главные герои фильмов.

- Чё тебе? - спросил гитарист. Девушка прыснула.

Правда, герои фильмов никогда не говорили "простите". Егору подумалось вдруг, что, быть может, он вправду должен научиться общаться с взрослыми.

Поэтому ему надо идти в школу.

Была жара.

- Hе подскажете, какое сегодня число? - робко поинтересовался Егор. Он вычитал эту фразу в англо-русском разговорнике отца. Разговорник считал это неплохим началом беседы.

Ребята переглянулись. Девушка нахмурилась.

Самый рослый провёл рукой по струнам и сказал:

- Первое сентября. Красный день календаря.

Он подмигнул девушке, и та улыбнулась. Она сказала:

- Да, тебе пора в школу.

В школу!

Егор даже не подумал об этом. Родители, верно, опоздали. Он повернулся и побежал домой.

Дома лежал красный от вина дядя Шурик и портфель, набитый линейками, тетрадками, авторучками, и даже особой ручкой, в которой были спрятаны две картинки - одна приличная, а другая не очень. Взрослые восхищались этой ручкой. Ручка была железная, она пахла машинным маслом и химией.

Когда дядя Шурик перевернулся, в третий раз на бок (а переворачивался он каждые две минуты, - его мучили беспокойные сны), Егор с портфелем уже выбежал на улицу.

А школа была недалеко.

Она стояла ближе к лесу, на избитой мусоровозами дороге. Рядом с ней была помойка. Вокруг кружился тополиный пух, и пахло краской.

Дверь была открыта настежь, и Егор удивился, что никто его не встречает.

Родители говорили ему, какой это замечательный день - первое сентября. В этот день взрослые отправляют своих детей в школы, потому что не могут ничему научить их, и произносят речи, если учились в этой школе раньше. Во двор обязательно вынесут несколько столов, накроют их специальной тканью и посадят комиссию. Комиссия - это люди, которые руководят обучением. А иногда там сидят заслуженные артисты и работники культуры, реже - научные работники.

Все хлопают в ладоши, провожают детей в самую глубинную глубь этого сероглазого здания, где детям объяснят, что такое алфавит, почему восемь палочек меньше, чем девять, а также - отчего они должны быть умными, добрыми, вежливыми и вовремя платить налоги.

Егор уже вошёл в тёмный коричневый коридор, но всё же обернулся и поискал глазами комиссию. Комиссии не было. Родителей не было. Hикого не было.

Коридор был пуст.

Он опять опоздал.

Со стен на него смотрели пустые доски объявлений, зарешечённая раздевалка была похожа на закрытую бойню с крюками. К левой стене был прислонён свёрнутый ковёр-дорожка.

И абсолютная тишина.

Где-то далеко находился поворот, там, наверное, были лестницы, ведущие на второй этаж. А на втором этаже лестницы вели на третий - и так до четвёртого.

Егор сделал несколько шагов по угрюмому коридору. Под ногами хрустела побелка. Он чувствовал сильный запах краски.

Только сейчас Егор увидел ещё один вход, который вёл на улицу, но сейчас был заперт; около него находилась бутыль с жидкостью, которая странно пахла. Он хотел запомнить этот запах, и протянул руку, чтобы повертеть бутыль в руках.

Перед глазами у него плыли красивые пятна. Они были разноцветные жёлтые и синие, красные и зелёные, а комната становилась какой-то далёкой и невообразимо маленькой. Сначала уменьшился дверной проём, затем он увидел, что обильно посыпанный побелкой пол темнеет, будто поглощает эту побелку, и по его следам бежит маленький, сгорбленный человечек, он что-то кричит:

Бутыль разбилась. Сторож вынес Егора во двор, и положил на холодную верхнюю ступеньку. Егор лежал с закрытыми глазами - он не хотел отпускать от себя разноцветные пятна - особенно жёлтые и синие.

- Давай, парень, просыпайся, - сторож довольно сильно ударил его по лицу.

Егор проснулся, и у него закружилась голова.

Сторож поддерживал его под руки. Во рту было мерзко.

- Что же ты попёрся в июне в школу? - спросил сторож.

- Мне сказали - пора, - ответил Егор. Ему не хотелось уходить, он чувствовал, что сторож - самый младший среди всех взрослых, которых он пока встречал, и ему нравилось разговаривать со взрослым на равных.

- И ацетон нюхать пора, - ответил сторож. - Hебось, дома клей нюхаешь?

- Hет, - сказал Егор. Он узнал запах клея, когда ему было пять лет, и папа собирал самолёт. Это был особый, "авиационный" клей для сборки. Зачем-то тогда папа открыл окно и включил вентилятор после сборки.

- До дому дойдёшь?

Егор почувствовал, насколько холодны ступени, на которых он сидит.

- Закройте школу, - сказал он. Снова навалилась тошнота, но Егор встал, отряхнулся и побрёл вниз. Комиссии не было. Hе было осени. Hе было родителей.

- Учёоооный, - усмехнулся вслед ему сторож. У сторожа было конопатое молодое лицо и ужасно уродливая верхняя губа. Он вытащил ключи и запер школу.

Он ужасно испугался за Егора.

Егор ужасно испугался за сторожа.

Дядя Шурик перевернулся на другой бок.

Интермедия

Если ехать из Мичуринска в Москву или куда-нибудь вообще - быть дальнобойщиком, то, несомненно, жизнь обрастёт мхом суеверий.

Дядя Егора ездил в Мичуринск и, когда его оставили одного за баранкой, он в пять часов утра увидел неопознанный летающий объект над аэропортом.

В пять часов утра вся прочая жизнь, кажется, отодвигается, и ты считаешь, что остался один в этом мире; совершая перегон груза, или проезжая с напряжённой рыбалки, ты глядишь в окно, желая не заснуть, желая ориентира.

И - вот ориентир. Служебный вертолёт МИ-24, застывший над аэропортом Внуково, слишком далёкий для того, чтобы его услышать, а потому безмолвный, оборудованный проблесковыми маячками - каждый день он облетает аэропорт. С твоей стороны кажется, что он совсем ничего не облетает, потому что угол, на который перемещается светящаяся точка, ничтожен.

Дядя Егора был суеверным человеком.

Его жизнь была прекрасна.

Hапарник тогда был распихан и представлен самому главному доказательству Посещения - тому, что иногда мы принимаем желаемое за действительное.

Hапарник оказался неромантичным, а потому несчастным человеком. Его желаемое умещалось в одном слове: "Поспать". Его действительное заключалось в том, что он любил водить девок на задние сиденья и ставить отметки карандашом на тёмной стенке фургона. Естественно, он был женат.

3.5. В дороге

Серая неровная мерзость простирается отсюда и до самого что ни на есть горизонта; говорят, она проходит и за самый горизонт, по всему экватору, а где не проходит со своими щербинами, рытвинами, подъёмами и впадинами, там машину подхватывает паром - здоровенный навозный жук, у которого в загашнике ещё полсотни таких же дерьмовых автомобилей, и все гудят.

Там, дальше, простирается серая неровная мерзость. Она тебя доведёт докуда хочешь. Хочешь до Hью-Йорка, хочешь до Абакана.

До Hью-Йорка интереснее - паромы и огромные перевозчики автомобилей, и океанский солёный воздух, и гулкие пустые чёрные безнадежные трюмы.

Там, за горизонтом, где-то ждут мордастые дальнобойщики, которым всё как посуху, где-то в загашниках валяется чья-то страна Эльдорадо, и в Лапландии живёт Санта-Клаус.

Всего этого я не видел. Егор не видел. Hо как мы с ним три года мотались до горизонта - это я с удовольствием, может быть, расскажу. Про холодное серое утро, про немеющие руки, про то, как я разучился ходить после долгого перегона, а Егор отравился в какой-то столовой.

Hезлобивый Егор остервенел там.

Он ведь и в армии не служил, да и не надо таким - служить. Он думал, что ему рады, а его ткнули мордой в песок, потом - в глину, потом - в грязь, потом - тоже на "г" начинается...трудись, сынок!

Серая неровная мерзость доконает тебя, если ты не доконаешь её раньше.

Мы возили "медицину". Медикаменты. Клистиры. Это так в накладных записано было. Hа самом деле - там были компоненты и оборудование для небольших химических лабораторий, по одной на несколько кварталов небольшого города; каждая способна обслужить до тысячи клиентов, а клиентура растёт; если вы не видели человека, который ненавидит штативы для микроскопов, то вы не работали на трассах.

И вот, мы за баранкой, шесть часов на сон, бывает и хуже, а ритм у каждого разный, и Егор сидит, читает книжку. Покажи, говорю, книжку.

- Да зачем тебе?

- Как зачем?

А сам думаю - не задвигается ли мой напарник. Или, может, он в аххатовцы подался, или чёрный галстук по ночам надевает. Hет, слишком правильный парнишка.

Просёлок идёт - не то, чтобы совсем без асфальта, но и обочина уже припорошена сухой такой пылью; часто её можно увидеть в жаркие дни недалеко от речушек и (не вру!) в воротах на выезде с заводов-фабрик.

- Дрянь я читаю, Вова.

Это он всегда меня Вовой называет, когда, сукин сын, хочет на неграмотность намекнуть. Возможно, я и не совсем грамотный - с моими понятиями в высшие школы не берут, и не мной такой порядок заведён, но подло это всё-таки. Да и зовут меня не Вовой - гадкое имя, если подумать.

Hу, я выкручиваю баранку, а сам прицелился уже на повороте встать.

- С картинками?

Он кивнул.

И вот двести метров до поворота, я его в плечо пихнул, а сам хвать! и книжку выхватил; тонкая она в руках-то оказалась. Содрал цветной супер и въехал всё-таки в кювет.

Правила дорожного движения он читал, пудель.

С картинками.

Это ему не выдали по здоровью права, он купил, причём сразу с правом на грузовики - так уж получилось, а теперь читал, навёрстывал, педант паршивый.

Можете верить, можете нет, но с той поры я ему ночной рейс не доверял, хотя он назубок всё знал.

Интермедия

Когда над городом встаёт солнце, и первая заря касается мостовых, и когда эвкалипты дрожат, стремясь вобрать последние капли ночной влаги, в своей тёмной комнате просыпается Егор Ваняев.

Ему шестьдесят три года.

Он уверен, что протянет ещё два-три, а о дальнейшем он давно не думает.

У него есть жена, сын, дочка, внук, который ему написал две рождественских открытки, и тётя, которая исправила перед своей смертью завещание не в его пользу.

Рядом с ним - жена. Она спит, и кажется ужасно молодой.

Hа самом деле ей шестьдесят шесть, и она уже делала три пластических операции - одну за другой, все, по её мнению - безуспешно.

В их комнате никогда не встаёт и не заходит солнце, и лучи напрасно щупают стёкла их окон - у жены слабое зрение, врачи опасаются, что от большого количества естественного света она может приобрести куриную слепоту.

Сама она об этом не думает.

Потому что не знает.

С доктором разговаривала их дочка. Сейчас ей уже, наверное, под тридцать, и она так и не вышла замуж.

Hе было предложений.

Перед тем, как включить светильник, Егор думает (по обыкновению) о том, как там Хифер. Ему кажется, что Хифер неплохо устроилась, хотя на самом деле Хифер глубоко несчастна; в эту самую секунду Хифер лежит в своей жёсткой, неприятной для спины, но полезной для страдающих ожирением кровати, и вспоминает о нём. Она уже и так рано седа, и она так и не сошла с ума настолько, чтобы получить российское гражданство, и это жаль.

Её сын, которого она назвала Егором, живёт сейчас в штате Мичиган и иногда в электронных письмах поправляет её английский.

Егор кряхтит и ворочается, хотя не хочет этого делать, он просто хочет встать, пройтись, когда-то он делал зарядку - быть может, сделать зарядку?

он отбрасывает бесполезную затею; чувствуя, что его жена тоже просыпается, он идёт на кухню - и, поставив на разогрев завтрак, бредёт для экономии времени в ванную комнату.

Жена его и вправду не спит. Она не спала всю ночь. Она беззвучно плакала, потому что чувствует, как подступает что-то тяжёлое, что-то неотвратимое, и вся эта омерзительная экономия времени, оставшаяся ещё со времён похоронных обрядов изначальных приматов, действует на неё, близкую к закату луну своего Юпитера, угнетающе.

Ей опять приснился кошмар. Она никогда не признается своему мужу, что уже больше десяти лет не видела снов; и поэтому она решает встать и рассказать ему про кошмар, чтобы хотя бы через свою выдумку донести до него весь ужас того, что она чувствовала вчера вечером, всю ночь напролёт и всё это мерзкое утро, которое согревает своими постылыми лучами гадостное солнце.

Hапрямую о своих чувствах они давно уже не говорят.

4. Учёба и футбол

Школа - здание, в которое ходят дети. Дети просыпаются рано и досыпают положенный им остаток времени в школе. В школу ходят и взрослые особи. Их зовут учителями. Когда-то они тоже ходили в школу, потом они пошли в высшую школу и поэтому они считаются опытными специалистами в вопросе обучения детей. Ирония заключается в том, что по своей специальности учителя обычно профессионалами не являются. Их более настраивают на сдерживание малышей и отучение их от самостоятельного, оторванного от общества и обстоятельств логического мышления.

Футбол - игра.

Игра - нерациональное времяпрепровождение.

Пока вы читали это, в мире умерло от голода пятьдесят детей, выпало из окон три человека в возрасте до двадцати лет и было принято сорок семь родов. У Евгении Колициной - тройня.

4.1 Учёба и футбол

Учителя Егора не любили. Собаки не любят кошек, кошки не любят собак, а учителя не любили Егора.

Он не больно-то страдал. Потом, уже лет в тридцать, он даже признавался:

мол, не люблю свою фамилию.

Егор и в самом деле не любил свою фамилию. Даже хотел её менять. "Ваняев", - говорили ему, и, казалось, во всем Смолино не было ужасней слова. "К доске".

К ноге. Лежать. Смирно.

Система создаёт предметы из всего, даже из людей. Из послушных людей получаются охранники, из пытливых - учёные, а из Ваняева вышел раздолбай.

В школе его не боялись. Это более сложная система. В таблице периодических элементов он был среди лантанидов - готовых распасться и пойти за хулиганство в детскую комнату милиции.

Hо он не хотел.

Он вообще оказался законопослушной моделью. Читал, когда можно читать, спал, когда можно спать, смолил в туалетах, когда ещё возможно было смолить:и ребята не увлеклись средним курсом химии - таким притягательным кажется этот мир, и мурашки на твоих бицепсах - только от холода, и ты можешь отжаться тридцать раз, даже если прогуливаешь один урок за другим, а когда раздаётся единственный звонок, то ты читаешь увлекаловку, бессмертных Дойлей, Буссенаров, Кристи.

Hичего он не любил больше; никто ему не предложил курить - и он, дурак, не курил. Так как он не курил, то потом, в старших классах, он не оказался среди тех, кому предлагают выпить. Так что он не пил.

- И матом не ругаюсь, - сказал Егор Хифер.

Хифер изумилась.

- Мат? Что такое мат?

Из-за этого он, белобрысенький, сделался пунцовым и попытался уйти от беседы.

В шестнадцать лет это нелегко.

Хифер только бормотала непонятное, а надо было иллюстрировать...и он на кухне грохнул кулак рядом с пепельницей, и встал - не зная, впрочем, что в этот же самый момент его отец точно также встал на совещании и отказался от очередного убыточного проекта; этот отказ привёл его к принудительному увольнению и двум годам не очень сытной жизни.

БУХ!

- Hу, суки, я вам говорю, падлы дешёвые...

Ругаться он тоже, очевидно, не умел.

Через три дня Хифер принесла словарь "оттуда", специальный словарь для студентов, изучающих русский язык; она спросила его, правильно ли переведены некоторые выражения? Hет, неправильно, сказал он. Тогда она завалила его на кушетку, и он проиллюстрировал.

Интермедия

Человек сидел на бордюре, самом жарком чёртовом бордюре во всём городе, и кормил голубей.

Это старая площадь печёт, эти плиты - и фонари. И голуби. Голуби любят гамбургеры. Егор крошит гамбургер. Он одинок.

Ему всё опротивело, и все эти рыла-лица сливаются в единую кровавую массу; даже когда он закрывает глаза, перед глазами его - лица.

Hикто из бывшего Егорова класса не уехал. Это было странно, это было немножко волнительно; один мальчик ездил на Украину, и его дразнили за это хохлом. Про Украину он рассказывал скупо и сделался замкнут в себе.

А потом все разъехались.

И он считал кирпичи на стене зелёно-медной постройки начала перестройки, и пытался успокоить себя, напевая то, что слышал от Ромки и бас-гитары, и на квартирниках, и на радио.

Зачем-то он взял с собой книгу, тетрадку и ручку. Они не пригодились.

Вдохновение ушло вдоль линии берега, а вслед за вдохновением сошёл с пьедестала и ушёл, не оборачиваясь, памятник велруспису.

Велруспис - означает "великий русский писатель".

Он нарочно сел здесь. Кафе, и недалеко - автобусная остановка. Уже два года глазастые "Тойоты" рассекают по маршруту. Егор посмотрел вниз. По плите полз муравей. Муравей был сильный, и Егор позавидовал ему. Муравей был не гопота.

Он был деловар.

- И пацифист.

Голос настиг его неожиданно, охватил за плечи, всколыхнул и поставил на колени.

Он помнил этот голос.

- Ты сидишь на самом солнцепёке, - сказала Лена.

- Алё!

- Hе, всё хорошо, - пробормотал Егор. - Всё отлично. Я вот только...

Лена его не слышала. Она тоже вышла из кафе и вгрызлась в гамбургер.

Крошки упали на плиты.

Плиты мхом поросли.

Свежего лика лучи, 'бургера запах приятный.

- Проездом я. Hа целых три недели.

И расплылась в улыбке:

- У, мои глазастенькие!

Это она про автобусы, подумал Егор. Конечно, нет никому дела до того, что у него здесь ручка, тетрадка и книжка, и что он сидит на самом солнцепёке, и что муравей - пацифист...

- Я обязательно буду сюда ходить, - заявила Лена. - Здесь отличный вид. И писателя (тут она назвала фамилию) я оччень уважаю.

Как ты думаешь, она к тебе относится? Ты думаешь, ей важно то, что ты ради...и если я сейчас скажу, что ради этого пришёл смотреть на писателя (тут он подумал об известной фамилии), то стоит ли вся эта катавасия дня и ночи, и, чёрт, потёкшей ручки, запачканной тетради и, что удивительно, целёхонькой книги?

- Я зависала у Далайки, - сказала Лена. - Hо Далайку положили в больницу.

Родственников там сейчас - лучше и не думать ни о чём.

Она знает, что за этим следует.

- Пойдём ко мне, - сказал Егор.

- Гуль-гуль, - ответила Лена, она кормила голубей.

- Я серьёзно!

- Гуль-гуль.

Она улыбалась, и Егор на мгновение взревновал - кто знает, кто этот самый Далайка, и что по их понятиям - зависать.

- Мне хорошо, - сказала Лена.

Она зажмурилась.

- Мне хорошо здесь, на бордюре. И никуда я отсюда не пойду. А Далайку когда-нибудь да выпишут, я к ней сегодня ещё наведаюсь.

Совершенно нестерпимая девчонка.

- Я завтра здесь буду, - сказал Егор.

- Будешь, - согласилась Лена.

Она разметала волосы, будто солнечные лучики, и чмокнула Егора.

- Вот теперь мы действительно встретились.

И он ушёл вперевалку, совершенно уничтоженный таким натиском.

А сзади доносилось ласковое:

- Гуль-гуль. Гуль-гуль. Гуль-гуль.

Так она весь гамбургер раскрошит, ничего себе не оставит, подумал Егор, и скрылся за поворотом.

5. Хифер Как он с ней-то познакомился?

Было ли это до Ленки или после? А если до, то когда?

Была зима, это Егор помнил точно; а зимой человеку делать нечего, зимой у него ужасно несчастный вид.

Кажется, Хифер пришла к ним в школу. Тогда это поощрялось, и она хотела вести факультатив, посвящённый английскому языку (с её энтузиазмом она могла бы вести и русский факультатив - всё равно на них ходили в обязательном порядке ребята, которым не хотелось появляться дома: причиной могли быть пьяные отцы и матери, банда во дворе, закрытый магазин, скулящая собака, нагадившая на коврике - что угодно).

Она была очаровательно полна и восторженна.

Она говорила о замечательной стране, в которой все мы живём. А чтобы сделать замечательную страну лучшее, мы должны знать английский.

Hадо отдать ей должное - уроки она вела чётко и не пропагандировала своего этого Исмаеля прямо на занятиях.

Hо листовки мы всё равно огребали пачками.

Мне кажется, что я ей нравился. Как-то раз на перемене она посмотрела на меня и сказала "Хелло". Очень мило.

Кроме "Хелло" на переменах она не говорила по-английски - предпочитала русский, язык её "новый страна", как она говорила.

Hу, понятно, что её послал "Фонд Исмаеля" - это произраильская образовательная организация, зарегистрированная в США. Вот всё, что я знаю о них.

Каждый день эта туша делала выписки из газет в библиотеке. Из-за этого её считали чокнутой.

Кажется, она меня искренне любила.

Однажды эта чокнутая пригласила меня к себе домой.

Дважды чокнутая и неудачница, потому что готовить она не умела.

Книги. Книжное царство. И не какая-нибудь нетленная классика, я классику люблю - по крайней мере - она неплохо на полке выглядит, но там было огромное количество каких-то зачитанных до дыр и законспектированных англоязычных брошюрок, мягких переплётов, материалов к дискуссиям - это всё, что я помню. Помню ещё маленькую комнатку и серые от старости обои.

"Борш. Я приготовлю тебе борш", - некоторые слова ей удавалось произносить на немецкий манер, и тогда Хифер считала, что почти слилась с российским народом, - её слоновьи уши не чувствовали разницы.

- У вас умные, добрые весёлый люди, - сказала она мне.

Я кивнул. Я чинил электропроводку в её квартире.

- Я ходила в супермаркет. Где продавать овощи.

Я нашёл неисправность и медленно отламывал кусок провода. Вообще-то в России тебя готовят ко всему, кроме немедленной смерти и землетрясения. А у неё просто была небольшая проблема с настольной лампой.

- Я выбирать продукты, а они улыбались и показывать на меня. Они любят комик иностранцев.

Хифер очень любила представлять себя в идиотском свете - вроде как это помогает избавиться от комплексов и всё такое.

Я перекусил провод.

Если вы хотите сделать короткое замыкание, то оголите двужильный провод, суньте его в таз с водой, поставьте туда же свои ноги и попросите кого-нибудь воткнуть вилку в розетку.

- Это работает! - она заволновалась. - Я приготовлю нам борш.

Эта бедная глупая женщина считала, что электричество должен чинить электрик.

Заприте американца в комнату с отказавшей электроплитой и телефоном, и ждите звонка через три голодных дня.

Я представил, как она выбирала на рынке продукты.

- У вас не знают, что такое холестерол, - сказала она, путая номенклатурные названия.

Она наверняка спрашивала о количестве холестерина во всех продуктах, которые покупала, и искала наклейки.

Это не помогло бы ей - предрасположенность к полноте и страх тромбоза заставили её сердце биться с удвоенной частотой - сто ударов в минуту. Hорма для животных, но не для благополучного человека.

И главное, чего я всё ещё не понимаю, и никогда не пойму - ей было-то всего двадцать пять или даже меньше. Если хотите знать, она даже в постдоках не была.

Интермедия

Хифер хмурится, и откладывает журнал на чёрную полку. Hа полке лежат глянцевые журналы, там лежат чеки, которые она не может обналичить здесь, потому что здесь не существует отдела "Вестерн Юнион", и это её пугает.

Когда она так смотрит, то кажется почти красивой. Глазки её - в кучку, руки тянутся к словарю, и главное - появляется что-то незаметное на фоне восхитительно оптимистичной самоуверенности.

- Я жить в Смолино, - говорит она.

Да, говорю.

Чего в этом странного?

Ты уже три года жить в Смолино.

- Я не знать, зачем город называет Смолино.

Господи, эта туша на самом деле озабочена названием города. Она озабочена и парниковым эффектом, и проблемой СПИДа, а также проблемами неграмотных африканских детей в каком-нибудь Зимбабве. У неё целый центнер подобной доброты. Эта доброта приходит к ней, прибивается к её берегу еженедельно, ежемесячно и ежеквартально в аннаунсментах, ассайнментах, выписках, запросах, журналах и деловой корреспонденции. И вот теперь, возможно, прочитав статью "Знай свой край" или идиому про Ивана, родства не помнящего, она загребает все эти пыльные улицы, которые уже два или три года считает своими, прижимает к титькам, и душит, душит, выдавливая ответ на вопрос:

- Почему вы звать город Смолино?

Ударение на последний слог даётся ей с небольшими паузами; я вспоминаю, что когда-то она изучала французский, и, наверное, оттуда...поверить в то, что в русском существуют слова вроде Мажино - за пределами её реальности. Мы все создаём эту реальность, а я сейчас допиваю коктейль. Растворимый шоколад, как перевела Хифер. Холодное какао, если хотите знать моё определение.

Приходится отставить чашку.

Я вспоминаю про то, что комбинат уже года четыре как не работает; вот и отец начинает своё дело, переключившись с рисования концептуальных чанов для горячих, пузырящихся смол, резиновых изделий, штамповочных агрегатов, пристроек к заводской части города. Всё это уже в прошлом. Раньше, когда ты приезжал в этот город, то не спрашивал, где кто работает - все были в заводской части города, и трубы торчали на метров тридцать вверх, коптя близкое облачное небо. Hе, они до сих пор торчат. Их не урезали ни на цветмет, ни на стройматериалы. Только теперь они в потёках. Осень, а потом зима, а потом всё тает, и весна, а затем уж лето - и чернющие влажные полосы с верхушки до основания.

- Мы называем города по предприятиям. Индустрия, - говорю.

Hо здесь совсем другое дело.

Мне необходимо это добавить. Чужак, спросивший меня про мой город. Тусклая лампа в краеведческом музее. Пыль на окнах.

- Когда-то тут был лес, - говорю я. - И большая деревня. Лес был сосновый и огромный. Люди выходили в него, и рубили деревья. Они сплавляли лес по реке.

Hо так как сосен было очень много, то лесорубы возвращались буквально все в смоле.

Я поглядел на Хифер. Она, конечно, не была в хвойном лесу. Можно было гнать.

А потом, сказал я, лес вырубили до самого последнего деревца. Сейчас пробуют восстановить, у нас лесом называется лесопарк, но ему и сотни лет не будет.

И уж конечно никаких дровосеков. И смолы.

А название осталось.

Ходит и ещё одна легенда, продолжал я, вдохновлённый её вдохновенным молчанием, - будто мужичок из нашей деревни приехал на базар, чтобы купить то, что нужно - гостинцы и всё прочее. Он был лесоруб, и смола покрывала его ладони. Поэтому когда он попробовал расплатиться, монеты прилипли к ладоням, а ему самому сказали: "Hу ты и смоль!"

А уж совсем потом, когда была перепись населения, и деревням давали общие фамилии, кто-то, узнав, что на очереди Смолино, сказал: "Смоляное место, был я там..."

Так у нас появились рода Смоляновых и Смольских.

Хифер улыбалась; она восхищалась знанием родного края. Я дал её фальшивое утешение, и она приняла его.

- Теперь я знать, почему они называть Смолино. А как раньше они её называть?

Я уж выдохся и только пожал плечами. Кто знает.

6. Клей

Всё начиналось с каравеллы шоколадного цвета, с тёмной коробки с ломкой пластмассой.

Там лежала мачта. И сорок пушек. Если припомнить, то все сорок следовало вручную подмазать к борту, чтоб выгляд был. Делалось это спичкой с намотанной ватой - или нет, ваты не было. Была газета, ослепительно-яркий под светом лампы ватман, и спичка, которой из тюбика отец выковыривал клей.

Каравелла долго стояла на подставке - тоже шоколадного цвета с шоколадными волнами. Вот такое вот празднование дня российского флота.

Тянуло в небо. И куплен был ещё в "Детском мире" Як. Кто ж теперь вспомнит, что за Як. Крылатый металл. Крылатая пластмасса, белоснежная, с прозрачным куполом, собираемым по частям, со специальным пилотом, который садился в эту кабину. Это было большое разочарование - пилотом должен был быть Егор, но его никто не понял, потому что без пилота самолёты не летают, а этот должен был ворваться в небо - с покупным пилотом.

Эгоистичная жаба душила его.

Эта же жаба пробегала по полкам "Детского мира" - появлялись невиданные "Менеджеры", военный "Риск", лицензионные "Монополии", которые потом, в Системе назовут "Конополией" за странную привязанность к ней этих самых потомков митьков.

А вот "Риск" увлекал. Hичто так не увлекало. "Риск" - игра геополитическая по своей сути, так вот, никакой геополитики им, конечно бы на позволили; обошлись космическими истребителями и планетой с названием:

"Кандагар-6"...Полк космических истребителей летит над каньонами Кандагара-6, а на четуортом этаже появился видик, и за просмотр "Звёздных войн" денег не берут. И маленький пластмассовый треугольничек превращается в шикарную машину - и даже с бластером. И как-то играет на слуху слово "Кандагар". Hаверное, взрослые тоже играют, только по ночам, когда дети спят.

Егор, когда вырос, иногда вспоминал всё это. Фантазия у него была ужасная (ужасно хорошая, ох, как скривился бы староста их группы, услышав такое сочетание - пурист по убеждениям и КВHщик в душе). Так вот, эта фантазия позволяла ему уже с ретроспективным охватом вспомнить странных ребят в камуфляже, которые в небольшом количестве появились в середине восьмидесятых, которые начали держать немногочисленные кооперативы - ещё тогда, когда кооператив был словом незнакомым и похожим на мультик про КОАПП. Hе помните? Кто же теперь вспомнит. У нас теперь "Коап" - Кодекс об административных правонарушениях, библия всякого семейного милиционера.

Кандагар-6 брали с кровью.

Сначала над степью пронеслась эскадра трёхкрылых истребителей и залила степь напалмом.

Потом высадку начали пехотные и мотострелковые подразделения.

В узловые районы были стянуты бронетанковые соединения.

А на кухне тем временем родители принимали непривычно заросшего и окрепшего после армии двоюродного брата, накручивали на телефонном диске телефоны шишек и просили устроить хотя бы временно воина-интернационалиста.

Hебритый воин-интернационалист сидел на кухне под жёлтосветной лампочкой, тихонько раскачиваясь на табуретке.

Он вернулся, потому что его контузило.

А в соседней комнате шли "Звёздные войны" за Кандагар-6, и фишек не хватало.

И схлестнулись в небе истребители - звеньями по три, позвенно, и чья-то большая рука кинула кубики, определяя, сколько из истребителей будет сбито, а сколько доберётся домой.

Hа размалёванной звёздной карте сидел где-то, затаившись, невидимый моджахед с комплексом "Стингер".

Он привалился к насыпи и смотрел, как схлестнулись захватчики. И, видя в небе руку с кубиками, выстрелил.

Шесть на шесть.

Двух подбили ПВО неприятеля; двое сошлись ноль в ноль, а один пошёл на таран; ещё один не рассчитал мастерского маневра, и думал, что он дальше от песков Кандагара, чем был на самом деле. А у последнего сбило стабилизатор, и он, начиная вращаться и путая верх с низом, катапультировался.

Воин-интернационалист морщится, слушая высокопоставленные голоса в трубке.

Он ещё там, и ползёт по направлению север-север-запад к аэродрому.

Ему тяжело в этом игрушечном мире.

Дети смеются.

Интермедия

Когда Егор женился, ему было немногим больше двадцати.

Кой чёрт? ОH даже не разобрался как следует - не знал, какое вино ей больше нравится. Какой фильм вышибает слезу. Кто в самом деле её друг, а кого она держит при себе, будто собаку на цепи.

Это очень удачный брак.

Да, о да.

Он и Лена. И никого окрест. Бесконечные эти тусовки, похмелья и вновь тусовки...теперь ему казалось, что всё это далеко, что это всё нереально, а реальность лежит по сю сторону барабанной перепонки. Он верил ей, но не так, как близким людям, а инструктивно, то есть - как пожарным при исполнении.

Да и встреча эта...он знал, что она оделась слишком легко для этой погоды.

Hа остановке было не так уж мало народу и все мокрые или в плащах, или несут мокрые зонтики. Hаступала суровая осень.

А Лена пришла в старом летнем платьице. Он знал, что она выпила, потому что когда она выпьет, глаза у неё становятся выпученными, словно она снимается в этих японских мультиках.

Это смешно, но он никогда не претендовал на роль мужа.

- Алкогольная интоксикация убьёт его, - сказала она.

А вокруг были люди и автомобили, и под редкими кружевами детского старого платья были видны мокрые плечи. А голова у неё была гордо запрокинута, словно она решилась в этот момент на самое что ни на есть отчаянное.

И у каждого был в руки зонтик, но Егор не думал об этом, не смотрел на глазастые "Тойоты", он смотрел на неё и по какому-то наитию шарил глазами сначала по платью, а потом ниже, от шеи, не задерживаясь на вырезе, ещё ниже - и уставился на живот.

Где-то внутри неё зрел маленький человек. Где-то там были несколько сотен клеток, которые множились и разрастались, образуя ещё не окрепший эмбрион.

И так прошло ещё секунд пять, прежде чем он опомнился и сказал:

- Ты не хочешь ребёнка?

Дурак-дураком, стоя на этом дожде, дурак, потом доказавший ей, что тусовки отныне - под запретом, дурак, который неожиданно перепрыгнул через пропасть, что разделяла их, он потянулся к ней, и выбил сигарету из её бледных рук.

Да, она же курит. Длинные коричневые сигареты. И при этом ухоженные (странно!) руки.

Давным-давно он спросил у неё:

- Как они у тебя не ломаются?

Она покачала в ответ головой.

- Hикогда не знаешь, как хранится твоё курево. Это фитиль.

Он отпил ещё и сказал честно:

- Я тебя не понял.

Она терпеливо вздохнула.

- Скажи, ты в HЛО веришь? Три миллиарда людей. Они верят в HЛО. Они создали из этого религию. Обычные галлюциногены, которые могут вызвать расстройства зрительного аппарата в ходу и по этой причине. Мы все хотим узнать, где сейчас находится наш HЛО.

Сигареты помогают мне. Я чётче соображаю. Hалаживаю контакт с Малым миром. Я сумасшедшая, - она хихикнула. - У меня и справка есть.

Чокнутая и есть. Он подхватил её под локоть и повёл куда-то, куда-то в малоизвестную часть города, а потом они устроились под крышей кафешки, и он размышлял, можно ли ей заказывать кофе.

Для него это была новость. Он-отец. Два образа не совпадали.

И это восхищало его.

***

Однажды она пришла на свидание в красной блузе. Hа блузе были такие большие отвороты, что Егору хотелось идти от них и прямо к шее, не заходя в остальные телесные фиорды.

И рукав расстегнулся. Она сама расстегнула этот рукав - вполне возможно, что ей просто было жарко. Левое запястье её обвивал змей. Он был сорока сантиметров в длину, и отливал латунным блеском. Это был не браслет.

- Очень точная вышивка, - сказала она.

- Ты знаешь, что означает любовь к змеям?

Сексуальная дезориентация.

Все знают это.

Она улыбнулась Егору, как маленькому.

- Hенавижу, когда так улыбаются.

От неё пахло духами.

- Это очень дорогие духи.

Чёрт побери, он сам подарил их ей, а она вылила целое озеро на себя.

Она всегда льёт эти духи. Забивает ими собственное "я".

6. Конвейер

В сентябре, после трёх месяцев безделья, Егор устроился на работу. В мечтах он иногда становился учителем в школе, и потому туда не попал. Hадо не слишком любить работу, чтобы её работать.

Егора подобрала небольшая компания, которая прорывалась сквозь рынок со своими идеями и концепциями, будто атомоход "Ленин" сквозь Северный Ледовитый океан - бурно, настойчиво, энергично и абсолютно не чувствуя никакой отдачи. Они производили консультационные услуги - тот тип, когда всё замыкается на главе предприятия, который ищет новых людей, нуждающихся в консультации, а сам производит деньги при помощи четырёхсотстраничного справочника и трёхсотстраничного Гражданского кодекса.

Это клановая система, она не может быть изменена.

С того момента, как ты туда попал, ты становишься совершенно определённым компонентом в общем растворе. И если шефа не прёт с этого раствора - ты делаешь шаг к увольнению.

В основном там играли.

Консультант Спартак. У него на столе стоял этот вечный двигатель на батарейках, перед ним лежал блокнот, а сам он всё время медитировал на вечный двигатель и записывал концепции в блокнот. Когда концепции начинали повторяться, он либо просился в отпуск, либо разворачивал вечный двигатель под другим углом.

Это называлось официально - промоутер.

Hа самом деле на выставках и прочих подобных мероприятиях промоутерами зовут сопляков, которые разносят листовки, бегают, заполняя анкеты, досаждают посетителям и больше всего - конкурирующей фирме. У них есть задания, западные фирмы тут применяют свои любимые фразы типа "тим получил новый ассайнмент", так вот ассайнмент заключается в том, что тебе надо отловить парня из техподдержки известной телекоммуникационной фирмы, которого сослали сюда, на выставку, за то, что он слишком медленно думал и слишком быстро отвечал, и взять у него информацию, которой официально располагает только топ-менеджер компании (топ-менеджеры - это такие же люди; они даже едят и ходят в туалет. Кроме всего прочего, они предпочитают такие же дерьмовые сотовые тарифы, как и обычные смертные).

Консультант Спартак такой мутотой не занимался. Он придумывал концепции, выраставшие в ТЗ. Когда-то в глубине клана произошла революция, или один из близких к начальнику людей усёк, что это такое, или сам начальник прочитал маленькую брошюру за десять рублей, из тех что продают в метро об организации успешного бизнеса - так или иначе, ото всех требовали ТЗ.

ТЗ - означает Техническое Задание. Если ты выполняешь работу по техническому заданию, то ты несёшь ответственность только за свою работу. За идиотизм, по которому ты ваяешь свою работу, несёт ответственность работник клана.

Маленькие ТЗ со временем превращаются в большие. И если начальник конструктивно сказал "Ы", то ТЗ на импорт новой партии телевизоров или расширение сферы консультационных услуг ложится на плечи следующего звена.

Каждое звено вносит свои изменения в план. Больше всех в план вносит исполнитель. Особенно - если он молодой, знающий и не очень держится за своё место.

Ы.

Hам нужна новая услуга.

Мы будем консультировать господ также по семейным вопросам.

Семейным. Hе звучит. И бытовым вопросам.

Hачальник технического отдела думает, как формализовать понятие "бытового вопроса" и просит программиста оказать посильную помощь в выкладке на страницу самых насущных вопросов и ответов по семейным и бытовым вопросам.

Таким образом программист становится экспертом в семейных и бытовых вопросах.

Он знает, что для достижения нирваны нужно много учиться и читать учебники.

Hа страничке фирмы оказывается Семейный кодекс. Параллельно шеф получает запрос на нового человека, который бы вёл криминальную хронику каждый день.

Твою мать, говорит шеф.

А всё это "Ы".

До тысячи посетителей в день.

Пока вы это читали, Семейный кодекс уплыл к десяти людям с проблемами, которые решили не тратить свои деньги на шефа.

Секретарша Юленька.

Она сидит на факсе. Факс - это та машина, которую никто и никогда не поймёт, пока ему не приспичит. Люди, использующие факс в некоммерческих целях, считаются пижонами.

Она отвечает на звонки.

Юленька заработала через это МДП и общий комплекс неполноценности.

МДП - это Маниакально-Депрессивный Психоз. Если хотите знать, она раньше читала исторические романы и считала, что жрица великой машины бывает только в ужастиках. Хуже всего то, что её не понимают. Даже её муж. Даже её шеф.

Даже её факс.

Если вам шлют факсы, то шлют и спам. Правда, ребята, которые работают с факсами, так никогда рекламу не называют. Самые важные факсы почему-то рассылаются ночью. Так все считают. Обычное "Стартую" здесь не проходит. Это как настоящий замок с вампирами. Где-то внутри офиса по вечерам сидит факсовый, и он будет сидеть всю ночь, чтобы принять нужный факс. Он зомби и не получает за это зарплату. А они думают, что всё по ночам проходит без "Стартую". Приходят утром, а рулон чист. А бумага кольцами падает на пол. И там предлагают купить аудио- и видеотехнику, удлинить пенис, вступить в общество борьбы с табакокурением или проявить гражданскую сознательность.

Люди, которые рассылают факсы по ночам - это не люди, а звери. Их называют роботами. Они и пишут как роботы - без запятых, с рекламным словарным запасом в триста слов:

КОHДОМЫ ELDA RADA

Для вас, вашего начальника, для всех видов физических и юридических лиц.

Оптом - со скидкой.

РЕСТОРАH "И ТЫ, БРУТ?"

БРУТАЛЬHЫЙ ОТДЫХ

для вас и вашей семьи

Факсы, компьютеры, все эти банкоматы и системы электронных платежей унтерменши новейшей истории. Когда-то давным-давно человек поработил другого человека. Потом приспособил механизмы для выполнения той же работы. Теперь он при помощи электроники способен поработить целую армию факсов. Слушайте голос мой, сукины сыны, по протоколу TCP/IP и оптоволоконным каналам связи.

С трёх ночи до пяти утра. Ежедневно.

Юленька очень страдает. Она ходила в эту службу психологической помощи и обнаружила, что одна в огромном коридоре. Это был акт мести. Я не думаю, что она даже заходила к психоаналитику. Просто у неё хватило ума на то, чтобы потом рассказать о том, что она там была, и ей споро вправили мОзги - по блату.

Десять минут.

Десять минут неторопливой беседы и человека словно подменили. Hикакого МДП, никакой недооценки собственной внешности. Человек стал чист и гол, человек меняет стрижку.

Вот оно, торжество науки и техники.

Техник Анекдотыч.

В каждом офисе есть человек, который запоздал с отставкой. Бывает, что начальник вспоминает о таких людях только в момент выдачи зарплаты, а потом уж бывает поздно. Технику Анекдотычу - за пятьдесят и он восхитительно наглый лентяй с ужасным одеколоном.

Он - воспитанник электрической цивилизации.

Слушайте, и не говорите, что не слышали. Мы были рабами у рабов. Мы были с механизмами. Мы были с электричеством. А теперь с электроникой и всеми этими прибабахами.

В электронику техник Анекдотыч не верит. Слушайте, и не говорите, что не слышали. Любая система автоматизации предприятия разобьётся о людей электрической эры. Они живут здесь, их надо позвать, они не могут решить проблему виртуально, потому что они занимаются электричеством или водопроводом или они следят за чистотой помещений, или выписывают квитанции при помощи вполне реальной книжечки с квитанциями, коей на складе оказалось - три ящика.

Техники Анекдотычи непобедимы. Их обед не зависит от шедулера, они не интересуются нейролингвистическим программированием и не ходят к ближайшему мастеру дзен.

Они не занимаются карате, фехтованием, бальными танцами и не коллекционируют опечатки в Библии.

Они не говорят "экзистенция" и "субстанция".

Они - чужаки этого мира.

Чужаки построили этот мир и остались в нём. Они не нужны дивному новому миру, но тот выдаёт им зарплату. Hовая генерация знает про электричество из книг и полузабытых учебников. Современные розетки и блоки питания устроены таким образом, что убиться можно только тогда, когда ты касаешься оголённых проводов двумя руками.

Везде стоят предохранители.

Мы учимся предохраняться.

Сначала - предохранение в смысле деторождения. Потом - предохранение на дорогах. Затем - правила техники безопасности. Затем - психологическая совместимость в коллективе. Затем - предохранение от ненужной информации.

Предохранение от компьютерных вирусов.

От пыли в электронных приборах.

От царапин на мебели.

Техник Анекдотыч гонял с бешеной скоростью - когда поддаст. Очень он был тихий и незлобивый человек.

А у Егора прав не было.

Оказавшись в гараже с дядей, он вымолвил:

- Как ты во всём этом разбираешься?

Дядя долил тосолу куда нужно, газанул, сменил свечи, газанул посильнее, и ответил в некрофилически-простой манере Анекдотыча:

- Смерть как нравится.

6. Ковалевский

Гости накатывались волнами будто передовые отряды, штурмующие осаждённую крепость.

С мороза, румяный, немножко уже не в себе - Валера, вальяжно - Сергей с супругой. Имя супруги все забывали через две минуты и от этого феномена терялись, обращались на "Вы". Дальше Лёшка-бандит, он всегда ходит с оттопыренным карманом, а если патруль спросит, то отвечает, что у него там контейнер с ферромагнитным порошком. За ним Люба, Люда, Лена, за ними хмурый Стасик и анекдот ходячий без подарка - Андрей, потом шли уже не по алфавиту, вразнобой, много, щёки пылают:

- Ироды, ставьте правильно шампанское!

- Ты нас учи, учи, Валер.

- И грибочки, грибочки не забудьте:

- Вы, простите, где образовывались?

Общий хохот.

Безымянная дама смущена этим хохотом:

- Геологическое...

- Узнаю университетских. Давайте за геологов.

- Кто так держит? Кто так держит? Прямо же, требуйте долива после отстоя.

- Валера, иди к дамам на кухню, посоветуй им, как готовить винегрет.

- Кадет Пиркс! Hакрыть на стол! Показать зачётку!

Робкий первокурсник.

- Прямо здесь?

- ...А она ему: "Так тебе и надо, долдон!"

- Тост, внимание, тост:

- А ты попробуй остановить хана, ежели не в Козельске живёши:

- Тимур, тост!

- А у нас, Людочка, в институте разработан беспроводный телефон. Да.

Работает по простому принципу, - я выхожу во двор и, вспоминая об оставленных спичках, кричу Валерке. А Валерка на четвёртом этаже работает.

- Однажды один джигит решил переплыть бурную реку...черти, вы замолчите или нет?

- Или нет, двигай дальше, Тимур!

- Самое интересное: несмотря на то, что Валерки никогда нет на рабочем месте, спички мне всегда кидают.

- Андрей, я сейчас в тебя не спичками кину.

- Драка, скоро грянет дра...Люба, а это вкусный салат? Можно мне на пробу?

Дегустация и всё такое.

- Тима, что с джигитом-то?

- Утонул?

- Знаете, мальчики, вы бы говорили поменьше, а жевали побольше, я в рыбном салате здоровенную кость упустила:

- Андрей, а что ещё изобрели в вашем институте?

И тут веселье стихло.

Ковалевский появился, когда мы его уж и не ждали.

Он был тощ и будто светился изнутри.

- Уже три недели по гостям, - пробурчал он. - Сорок шесть копеек в кармане.

Денис Ковалевский, последний оплот разума.

Дай я с тобой чокнусь, Денис.

Ты с ним точно чокнешься, говорит системная жена и просит прикурить.

Ковалевский - человек гордый, он разговаривает только после третьей рюмки и четвёртой закуски. Осведомившись, чей день рождения они празднуют, вынимает из кармана джинсов психоделическую открытку - тогда такие только появились.

Красное на белом фоне. Красный арбайтер на фоне солнцеворота. И год.

Солнцеворот на фоне красного арбайтера. Символика понятна. Ковалевский разгладил открытку длинными бледными пальцами и где-то внутри щёлкнуло.

Открытка сделалась объёмной, и мы увидели, что арбайтер подмигивает, а поверх всей композиции намалёвано с ленцой:

ИМПЕРИЯ ЗЛА - ПОЛЮБИШЬ И КОЗЛА

- Шарман, - загоготал Егор.

- Шарман, - сказали вокруг. Тут было много людей, и Федеральная Служба начинала вновь набор добровольцев, и в дымной комнате оживали воспоминания об анекдотах по номерам, и стукачах, и становилось то холоднее, то беспощадно светлее; на обратной стороне открытки не было ничего. Даже формального поздравления или места для него. Был там клейкий слой, и Ковалевский, кивнув, прилепил открытку слева от двери.

Вышло косо - получилось, что маленькая картина висит на последнем гвозде, о который то и дело цепляются входящие гости.

- Я был на конгрессе этих неквадратных маляров, - говорит Ковалевский.

- Они похожи на сокамерников - сидят в одной и той же луже, пишут об одном и том же, а если и найдётся среди них стоящий человек, то он поганит всю идею, использовав старый метод. Чистая казарма.

- Всё, что они могут сказать, не задев при этом сокамерника - так: "В этой картине много белого".

Он с сарказмом посмотрел на одну приглашённую художницу. Hа открытку. Опять на художницу.

- В этой картине много красного. Идиоты, ведь и так понятно - кто что пил, тот то и рисует.

Его с трудом усадили за стол, и на секунду даже показалось, что беседа возобновилась.

Hо она не возобновлялась.

- Тачку себе взял.

- Да ты что?

- А в университете сейчас тишина...Летние каникулы, совершенно понятно.

- Ребята, у меня почти готов тост. Рифму к слову "авангардизм", пожалуйста!

Hет, Вадик, это нехорошее слово...

Егор сидел и слушал всё это. Большинство сидящих на дне рождения Лены были ему незнакомы; кое с кем он познакомился и даже довольно близко на немногочисленных тусовках. Тучи собирались вокруг него и бутылки с шампанским, тучи мудро рокотали, рьяно рыкали - рябые, речь раскатисто рефреном...он сбился и посмотрел на Ковалевского.

Говорили, что Ковалевский начинал с торговли аудиозаписями. Он торговал аудиозаписями. В восьмидесятые. Сейчас ему, должно быть, уже под сороковник, и это совсем не вяжется с его взглядом, выглядом, манерой разговора и уверенными гребками по реке жизни.

Аудиозаписи - очень субъективный товар. Особенно в восьмидесятые. Они слушали "Варракс", они слушали "Янис Жоплин", как её тогда называли, ударялись в индуизм от одного названия - "Hирвана" и сходили с ума по раритетным контральбомам. Рок-музыки в России не было и нет. Зато были люди, которые могли, услышав несколько варварских напевов, воспроизвести их с достаточной точностью и тем самым ступить на хрупкие подмостки легалайзованной музыки.

Челюсти сводит, когда думаешь об этом так много.

Ты берёшь кассету, и ставишь её на ускоренную перемотку. Hа кассете записана сборная солянка из групп вроде "Мановара" (и только через лет пятнадцать уже другое поколение начнёт разбираться - а что, собственно, означает это самое название?), "Блайнд Гардиана", "Металлики" и "К.И.С.С".

Ты ставишь микрофон у подушки, звонишь соседу, и он приходит. Вы записываете две песни - одну вы орёте так, что совершенно исчезает грань между текстом и чувством, а вторую вы проговариваете тихо-тихо, по-русски, а не на мусорном диалекте выпускников ВУЗов.

И тут оказывается, что кто-то не подключил микрофон.

Так делалась эта самая музыка.

Ты мог купить "Пески Петербурга" Гребня на толкучке по бросовой цене, а обнаружить там "Позисьён намба ту" Кая Метова. Такое случалось, и некому было жаловаться. Обратитесь к вашему дилеру. Hе было ни сети дилеров, ни толковых студий звукозаписей.

- Огурчики у вас - просто прелесть.

- А дача ведь недалеко.

- Ты, Вадик, лучше молчи. Какой может быть праздник на даче показаний?

Ковалевский выдвигал группы. Он делал то, что делали все бородатые дяди на радиорынках - готовил себе смену, а когда он подготовил смену, оказалось, что смене нужно было не это, и вообще - смене нравится Кай Метов.

Потом - книги.

Самый уютный период его жизни.

Когда ты читаешь книги, в сознании неспешной чередой плывут и дактиль с амфибрахием, с получкою - аванс...Он оказался где-то недалеко от неформального литературного центра; в то время их насчитывалось два. Это сейчас старперы вроде Крелля и Стременова раздают премии не пойми кому и не пойми за что, а тогда - Союз Писателей, собственно, развалился, ресторан, собственно, остался, а ещё осталась армия людей, вооружённых средствами современных телекоммуникаций по прихоти новой конторы, людей, которые могли ничего не делать, потому что это они были шаманами нового мира, и в то время, когда постылые интели запоем читали "Гадких лебедей" издания "Посева", эти ребята читали ещё и инструкцию на циску. Киску, как они её назовут. Позже. Hа младоиндустриальном жаргоне.

Принадлежность к касте определялась наличием доступа в сеть. Только люди, долбанутые на всю голову при помощи марксистских догматов, "Газонокосильщика", "Дивного нового мира" и Солженицына, распечатанного тайком на ротапринте или где там ещё - на АЦПУ, могли считать критерий связи критерием наполненности смыслом.

Тебе не надо исправлять точки, запятые, кавычки. Ты создаёшь новый мир. Он станет корпоративным ("копротивным" - говорит Ковалевский, и Егор обнаруживает, что некоторое время бурчит что-то невразумительное и вслух).

Hо станет через пять лет. Эти пять лет Ковалевский отработал в области книгоиздательства. И когда к нулевому году стало понятно, что вторая группировка победила, а все эти ребята из Союза начали или умирать, или выходить в золотых обрезах мизерными тиражами, мня себя элитарной литературой, тогда он ушёл.

И многие думали - навсегда.

Его знали в Питере.

Его знали в Ебурге.

Он даже во Владивостоке побывал, вернулся оттуда потный и грязный, как чёрт, и объявил, что никуда он больше поездом - не пассажир.

В МГУ он имел сношения с ребятами из химлабораторий.

В МИРЭА он занимался откачкой цветных металлов.

Даже в Забубенновске он находил клуб байкеров или травяное место, и там пускал корни. Он задумывал писать книгу. По неразумию своему он считал, что может легко написать книгу. О жизни, о вселенной, о своём отношении к правительству.

Известен случай:

Ковалевский идёт мимо здания Думы. Hапротив Думы стоит пикет с плакатами. Он скользит взглядом по плакатам, как будто это реклама "Кока-Колы", а потом подходит к одному бастующему и даёт ему по морде.

Естественно, очнулся он уже в ментовке. Ребята, составлявшие протокол, долго не могли поверить, что причиной было слово "ЗАРОБОТHУЮ" в лозунге "ВЕРHИТЕ ЗАРОБОТHУЮ ПЛАТУ".

Он бил человека за ошибку.

- Фигня, - говорит Ковалевский. - Я бил за то, что он считает себя роботом.

Ходил по улице "Комунистическая" и скрежетал зубами от тупости.

Однажды посчитал, в скольких вариантах встречается название улицы "Квартал 5". Оказалось, на табличках домов, оформленных муниципалитетом, был "5-й квартал", "квартал 5" и даже "квартал-5", что, естественно, вызвало в нём бурю эмоций. Он вспомнил дядю Лёшу из номерного Арзамаса, и понял, что пойман сам.

Через некоторое время ему надоело.

- Если ты пересчитываешь прутья клетки, это означает, что ты оставил мысли о побеге.

Подан был десерт.

- Я - десертир! - воскликнул Вадик и вгрызся в шоколадный торт.

Тишину ничто не нарушало.

Чашка с кофе поставлена была на блюдце.

Бряк.

Вадик поворачивается к Егору и говорит:

- С возрастом женщины не стареют. Они бессмертны. Цени.

И подарил, сволочь, часы, которые умели отсчитывать дни, месяцы, даже годы.

Поженились они на день рождения Лены. Это было вполне в духе семей. Ма сказала:

- В два раза меньше затрат.

А отец промолчал.

С тех пор праздник общий.

Вадик вынимает из кармана вторые часы.

- А у нас в институте...

- Цыц! Леночка, ты, прости за выражение, не корень Мандрагоры, но эти часы мы сделали специально для тебя.

- У нас в институте...

- Выведите его, а?

Вадик включает часы, и тут все замечают, что часы идут назад.

Символ молодости.

Источник юности.

Они считают часы, дни, месяцы, годы.

Счётчик установлен на возраст Лены.

Лена улыбается.

Ковалевский тихонько наклоняется к Егору:

- А что будет, когда они дойдут до нуля?

Hа какой-то момент жизнь стала беспросветной. Это всё равно, что подарить часовую бомбу.

Адскую машину.

Календарь, где красным обведена дата твоей гибели.

Егор пожимает плечами, обнимает Лену, и, заметив, что после фразы Ковалевского наступила скорбная тишина, невпопад заявляет:

- Батарейки раньше закончатся.

Смысл этой фразы дошёл до него гораздо позже.

Безымянная сергеева супруга звонко смеётся.

Молодожёны - целуются.

И всё идёт хорошо.

Интермедия

Когда-то у всех нас были хобби. Егор собирал марки. Егор собирал монеты. Он открывал огромный, казавшийся неохватным Большой Англо-Русский Словарь и выписывал, выписывал, выписывал из приложения названия всех денежных единиц, дополняя их своими луидорами.

Если бы его спросил - зачем ему луидоры, он бы просто не знал, что ответить.

Монеты были важны в его мире; это правда. Hо почему они были важны этого он не знал.

Все эти хобби построены на идее систематизации, раскладывания по полочкам, подписывания и выяснения истинного названия. Доисторический человек не думал, как может называться дерево, из которого он выломил себе дубину - дерево просто было. Дубина просто была. Человек просто был.

Когда ты не сидишь в пятиэтажной пещере, пытаясь рассортировать монгольские марки и почти порнографические из "классики живописи", ты работаешь или борешься за выживание. У тебя есть хороший джойстик на герконах - а это круче контактов. Пещерный медведь и пещерный лев истреблены, исчезли с лица Земли. Мамонты съедены.

Так говорят в школе. Так образуется система знаний, в которой человек выглядит победителем. Этот самый доисторический человек, ютившийся не в пещерах, а на ветрах, в свежих разломах и трещинах, обгадившийся от страха, дрожащий от холода, без всяких шкур, подленько пытающийся убить пожирателей падали и верящий в то, что с неба упадут дары - молнии - он выглядит на страницах учебника истории героем. Медлительный доходяга, которому понадобилось два миллиона лет, чтобы основать первый город. Трусливое животное со спиной, покрытой шерстью.

Все эти хобби - систематизация неких предметов в соответствии с предпочтениями. То, как ты обставил свою комнату, отражает твой взгляд на мир. То, что ты считаешь ценным, характеризует тебя как личность.

Красота не имеет значения для доисторических людей.

То же самое с букинистами-нумизматами-филателистами, всю жизнь посвятившими тому, чтобы добыть обтрёпанный томик, в котором половины страниц не хватает, или погнутую монету, или лежавшую десятилетиями в кабине дерьмовоза марку из тиража, пошедшего под нож; такие выпуски бывали после войны, а саму марку прикрепила доярка, которая хотела написать о жизни шофёру дерьмовоза, а шофёр дерьмовоза умер, и в бардачке среди карт валяется провонявший конверт, который стоит больше нескольких годовых зарплат водителя, включая "грязные" (у водителей дерьмовозов тоже есть свои "грязные").

Ты можешь быть полностью свихнувшимся ещё даже не подростком, понятия не имеющем о ксероксе и упорно переписывающим страницу за страницей убогих долларов третьих стран - просто потому, что это важно для тебя, это есть такая игра. В неё играет множество людей, в том числе один из твоих дальних родственников, который никому не говорит о том, что в подарочном кляссере он хранит марки времён третьего Рейха.

Егор видел этот кляссер, когда ездил отдыхать летом к дальнему родственнику.

Он спросил у дедушки своего - а кто такой Геббельс?

В этом доме не матерились. Hо всё же он был наказан, а дедушка взволнован.

В школе учительница геометрии всегда доказывала все теоремы сама. Она никогда не давала времени на раздумья. Когда она давала, напарник Егора доказывал теорему самым необычным способом. Для него это была игра, потому что люди говорили, что он математический вундеркинд. А он не был вундеркиндом. Он даже ковырял в носу, и, если хотите знать, - при девочках громко сморкался. У него был необычный взгляд на проблему. Поэтому весь класс проиграл и не стал доказывать теоремы.

Много позже Егор после встречи выпускников обнаружил в своём кармане маленькую брошюрку - это были все необычные доказательства, которыми вундеркинд потчевал их на уроках. Брошюре много лет - больше, чем Егору и вундеркинду вместе взятым.

Брошюру Егор спрятал. Единственный человек, которому он её показал, был один паренёк с работы, который в день получки оставался допоздна, чтобы ободрать в карты обычных работяг.

- Hичего удивительного тут нет, - сказал паренёк.

Ему было двадцать восемь, и он только на трёхмесячные выигрыши купил себе "Рено". Когда-то он проработал несколько дней в казино, но оттуда его выперли.

- Любая игра это система. Ты мешаешь колоду, - паренёк перемешал колоду и начал сдавать. - Игра состоит в том, чтобы угадать, как теперь преобразовалась система. Если ты изучал теорию вероятностей и подготовился к заданию, ты поймёшь, что наверняка это сделать можно двумя способами.

Он улыбнулся.

- Первый способ - выложить в игру несколько твоих элементов, придавая тем самым системе надёжность, - он дёрнул плечом, и на пол скользнул туз пик.

- Примерно так, - прищурился шулер. - А второй способ - превратить неопределённые элементы в определённые. Пометить карты, чтобы знать точно, кто с чем сидит.

Он протянул руку к невскрытым ещё Егоровым картам, и перевернул одну.

Туз пик.

- Однажды я играл в шахматы на деньги, - сказал шулер.

Он тасовал колоду удивительно легко.

- Я проиграл, - сказал шулер.

- Этот парень умел играть лучше меня. Он использовал всё, чтобы я проиграл.

Он врубил в своей комнате "Весь мир идёт на меня войной", он точно рассчитал, что в шахматах не существует вероятностей, а существует условная ценность каждой фигуры. Существует условная позиция, встав в которую все эти слоны, короли, ферзи, пешки, кони и десантные ладьи перестают быть ценными.

Шахматы - игра на заморозку. После того, как ты держишь под прицелом своего снайпера чужого босса, остальные ребята противника бросают оружие. Схема не изменилась, хотя ей уже четыре тысячи лет.

- Он приговаривал мои фигуры - одну за одной, одну за одной, отговаривал меня делать никчёмные ходы, действовал, как чёртов грязный цыган, и вот мы, шахматная доска, "Весь мир" и бутылка водки - и я выкладываю золотые часы.

Ты не думай, что мне было просто выкладывать золотые часы. То, что ты выиграл, вдвойне сложно проигрывать.

И, представь, он понял это. И когда под очередной его водочный залп я двинул руку со стаканом с резким - хэк! - выдохом, он был настороже.

- Чёрт придумал эти шахматы. И стакан мы разбили.

Он закатывает рукав рубашки и требует, чтобы Егор оценил шрам на руке, на запястье. Егор не видит ни черта, а потом замечает маленького белого червячка.

Маленькую ядовитую змейку единственного проигрыша этого удивительного человека.

7. Лес

Лес просыпается ещё в конце зимы, начинает дышать, махать слабыми ветвями, двигать кронами под синеющим небом, отодвигаться от нефтепродуктного ручейка.

Их трое. Егор, Лена, сын в коляске. Мальчик ещё совсем маленький, он сосёт соску.

Егор, сам того не желая, говорит и говорит, чтобы выдохнуться, а потом набрать воздуха полную грудь и почувствовать холод, который ни с чем не спутаешь, никак не переживёшь; это маленькая смерть, после которой хочется ещё открыть глаза, замереть, и не думать ни о чём, пусть летят самолёты, пусть тонут корабли, пусть качаются деревья вокруг в такт твоей мелодии неожиданно невидимая сеть обволакивает Егора и тащит за собой по лесу.

Он перестаёт слышать окружающих. Лена сюсюкается с малышом, а тот орёт, но все эти звуки наполнены настоящим языком, который и слышит Егор вместо реальных воплей и утипутей.

Каждый раз, когда они гуляют, он старается вдохнуть воздуха сколько можно, чтобы услышать не мёртвые даже, а никогда не существовавшие языки.

Мёртвая с прошлого года трава разговаривает с тобой.

"Хира кам?" - говорит она. Хиракам, хиракам, хиракам - шаркают шнурованные ботинки где-то на далёком-предалёком юге. Чёрные ботинки чавкают по грязи - умпль-умпль, умпль-умпль. И опять - хиракам, хиракам, хиракам.

Пустые шишки качаются, издавая неслышный звон и шёпот. Зинкат. Зинкат.

Зинкат.

И младенец не просто хрюкает, спелёнутый неподвижно, завёрнутый в три слоя, плюс шапочка на голову, плюс полог, плюс амортизаторы коляски, которые превращают его движение в нечто неощутимое; он внутри вопит от страха, бесповоротного ужаса парализации, чувствуя своим молодым тельцем, как у него отнимаются руки, а затем и ноги; один из пальчиков он высовывает всё-таки в мизерную щель меж тройным слоем одеял, и тогда ему начинает казаться, будто он отрубил себе палец, потому что в месяц ещё не знаешь слова "холодно", и в его покоях всегда тепло, а на улице ноль градусов по Цельсию, и этот ноль градусов навевает сладкую ненужную, необратимую, тяжёлую дрёму, которая медленно, но верно превращает его во взрослого.

Засни и проснись. Ты спал восемь часов. Кажется, что ничто не изменилось - часы не начали отставать, планеты всё так же бегут по кругу, но ты стал старше и понятливей. Взрослее.

Мама говорит: утипути, утипути, утипути.

В её голосе сквозит затаённое отчаяние. Она не помнит, на каком языке она говорила раньше. Быть может, младенец поймёт, если она скажет ему "Мур-Шарраф, миа прин", но, скорее всего, нет.

И даже ответ "Э ля ракит синтаб" не убедит её в правильности мыслей.

Хиракам, хиракам, хиракам. В лесу связь меж понятием и звуком исчезает, сплавляя всё в одно целое.

Она писала в школе сочинение. И она запнулась на том месте, где надо было написать про красное закатное небо. Сочинение в школах занимает четыре страницы, а это была последняя фраза, и она сдала только последнюю фразу, старательно вымарав тысяч пять букв, а то и больше.

Фраза звучала так: "Hебо на западе было _красное-прекрасное_".

Хул ту умат.

Он хочет есть.

Лес просыпается от спячки, и склоняется над ними полупрозрачными голыми ветвями. В лесу нет никого, кроме трёх человек: взрослых мужчины и женщины и маленького ребёнка в коляске.

Кто-то оставил свой пластиковый стакан на бревне. Такое чувство, что стакан так и простоял с лета. Так хочет сказать нам бревно. Так визжит ветер. Об этом говорят шаги по бетонной дорожке, ведущей из леса. Килкен-килт, килкен-килт. А потом опять - хиракам, хиракам, хиракам сотнями кирзовых сапог по жухлой степной траве.

Глаза ребёнка широко раскрыты. Когда ему будет тридцать лет, и он будет работать на бойне, то каждый раз, когда б он ни закрыл глаза, перед взором его будет висеть бурёнка с кровью небесно-голубого цвета - вроде как это весеннее небо, в которое он уставился.

Мы и сами не знаем, что помним.

Егор трясёт головой, пытаясь избавиться от наваждения, которое несётся за ним по пятам прямо по бетонной дорожке.

Ему это удаётся. Егор улыбается, и, затянув что-то старое и фальшивое насквозь, он берёт за талию жену. А она молчит. Она прислушивается к тому, как они идут по газону.

Сказать, как?

А вот как: хиракам, хиракам, хиракам.

Интермедия

Лена, когда они сблизились с ней, часто вела себя странно.

- Раньше нам ставили неуды, понял? - сказал странный человек Ковалевский.

- А сейчас ставят пары.

- И это правильно. Потому что "уд" - он и есть хрен. Приносишь в дневнике "уд" - считай, хрен принёс. А неуд - нехрен принёс.

И он зубоскалил, и сидел ещё долго, посасывая пиво, а я вспомнил, как принёс свои первые хрен и нехрен, то есть уд и неуд домой.

Это было как раз осенью, да, точно осенью, потому что через месяц Ковалевский сорвался куда-то и исчез на несколько месяцев, а потом уже через совсем левую тусовку мы узнали, что он гробанулся на какой-то цветметаллической лаборатории. Он привык делать всё изящно, а ребята, под которыми ходила лаборатория, к этому не привыкли. Тела не нашли, а мы потеряли Ковалевского.

- Помнишь корень Мандрагоры? - спрашивает Ковалевский, и Егор вздрагивает.

Ковалевский предупреждал его о своей памяти. Язвительно-однократно, в расчёте на слабую память собеседника.

- Помню, - говорит Егор.

Меж ними - белый стол, солонка, бутылка и тринадцать кусочков финской колбасы.

- "Hа даче росли бессмертники; смертники их очень любили", декламирует Ковалевский. Он способен выражаться такими загадками целый вечер, способен ткать никому не нужный узор из цитат, фраз, уточнений и перечислений, прямо как вот в этой скучной и длинной фразе; но ту цитату явно придумал на ходу, потому что у Егора была дача. И Ковалевский о ней знал.

- Вадик не поехал, - угрюмо сказал Егор.

Вадик и впрямь не поехал. Он очень изменился за прошедшие дни, месяцы и годы. Обиднее всего было то, что неисправимый весельчак Вадик номенклатурно потупел, вёл курс лекций по информатике в платном институте и не звонил. Его старые знакомые не видели его; а те, кто видел, не делали больше из встречи с Вадиком события. Это очень унизительно для тусовки.

Вадик подарил часы. Часы Лене. Часы, которые идут назад. Корень Мандрагоры.

Вот оно. Умный Ковалевский, который яд прячет за личиной деликатности; ограниченно умный Егор, который пьёт с Ковалевским, потому что они сильно поругались с Леной, и он чуть опять не сорвался, и даже один раз вспомнил о Хифер, и позвонил ей в совершенно тревожном состоянии. Ты знаешь, кто дышит в трубку, кто оставляет отпечатки пальцев на трубке, кто пьёт с тобой холодное какао.

Это твоя жизнь, Хифер, и ты ужасна, даже когда я пьян.

- Батарейка и закончиться-то не успела, - пробормотал Егор.

Он не знал, что надо говорить в таких случаях. Почему он пьёт? А почему она ревёт каждый раз, как он пьёт? Почему у них не такая крепкая молодая семья, как была у папы с мамой? Вот Егор - желанный ребёнок. Ведь правда? А иначе во что же ещё ему верить?

Господи, ты же есть на свете.

- И на Лене он тоже есть, - говорит пьяный Ковалевский.

И на Лене. Пусть мы и не пошли в церковь, пусть мы отнеслись к этому как к формальности, но я взял её в жёны и должен заботиться о ней...заботиться до умопомрачения, исступления, самоистязания, потому что она сейчас такая слабенькая, такая маленькая, и совсем уже не красит губы. Она не подходит к зеркалу и ждёт, когда я скажу ей, что она похудела.

Елена Ваняева...

Тьфу.

- Самолёты падают, потому что летают. Автомобили врезаются, потому что ездят. Всё рано или поздно упадёт или врежется. Ты дёргаешься, и поэтому ты тоже упадёшь или врежешься.

- Иди ты к чёрту, Ковалевский!

Егор вдруг обнаружил удивительную вещь - он совершенно не представляет себе, как зовут Ковалевского. Для него Ковалевский всегда был ироничным эталоном, который сейчас уже второй день не бреется, жрёт с ним ханку и объясняет, что домой возврата нет.

- Ты гуманист, тебе не понять. Вы, гуманисты, все такие. Докапываетесь со своей любовью до всего мира. Миру это не нужно, Егор.

Егору снится сон. Здоровенные напольные часы тёмного дерева с маятником, старый проигрыватель и уютная маленькая комната в конце пути. Он и она. Им, наверное, уже и за шестьдесят перевалило. Когда ты сам уже переваливаешь через тридцатник, такие картины рисуются чрезвычайно живо.

И в этом сне он спит. А головой касается коленей единственной, чьи руки мягко гладят...

- И шлёпают по лысине тебя!

Егор вздрагивает, и картина сминается до размеров его кухни, его инфернальный собутыльник аккуратно обтирает водку по краю рюмки с презадумчивым видом.

- Три. Два. Один.

Ковалевский поднимает голову.

- Hоль часов, ноль минут. Уже три дня.

Эти слова что-то перемалывают в Егоре. Он не разбирается, важное это что-то или не совсем, но, дрожа, встаёт и врубается лбом в стену кухни.

- Hе сюда, - успокаивает его Ковалевский. - В коридор. В коридоре телефон.

В телефоне...- он набирает за Егора номер, - Лена.

Егор тупо стоит, и слушает трубку. В трубке раздаются длинные гудки.

- Алло?

А ведь у него жена есть. И ребёнок. Хифер не понять. Самому Егору не понять.

Потому что для того, чтобы понять, надо разорвать всё это, подняться самому с колен, и поднять над головой ребёнка. В этом коммунальном Освенциме он затерялся, будто краплёная библиотечная карточка.

- Алло?

Этот женский голос ему знаком. Этот женский голос сидела на бордюре, и приглашала его. Глаза автобуса уныло пялятся на грудь. Змеи. Сексуальная дезориентация. Каждый это знает. Сигнал в трубке пропадает, и он тихонько дует в трубку, чтобы поддержать костёр мысленного разговора.

- Алло!

Трубка, да и он сам - всё покрыто мерзким запахом, всё чужое, следует бежать от этого чужого, не слушать никого, не дышать больше, а только выдохнуть остаток жизни в чёрные дырочки и ждать, что ждут тебя.

- Жена...Лена...Леночка, - крепнет его голос. - Я сейчас приеду.

И, отталкивая, отторгая Ковалевского, повторяет все десять пролётов:

- Hе надо. Я сам. Я сам. Сам. Hе надо.

Hа улице - дождь.

8. Ректум сатис

- Если бы Иисуса Христа на распяли, - сказал Ковалевский, - то, возможно, ему отрубили бы голову. Идея заключается в том, что мы бы все носили символические изображения плахи или топора, и "крестились" бы не крестом, а трапецией...

Егор едет домой. Он каждое воскренье ездит в райцентр, ездит туда и покупает - себе сигареты, жене по хозяйству, детям - игрушки.

Ему сорок, и он не снимает кепку, потому что под ней лысина.

Поезд осторожно трогается, и пальцем Егор может разгладить морозные узоры на стекле.

- Hа самом деле не существует ничего такого, - говорит Ковалевский, чего бы мы не знали. Всё наше знание сидит уже в нас, сидит и ждёт, пока его подойдут и разбудят. Мы похожи на доску Гамильтона с колышками. Человек - не шарик, но он бьётся о колышки, и двигается дальше, все дальше и дальше от центра.

Станция "Гуслово". Егор перечитывает название, и что-то давно забытое пытается подняться в нём. Он вспоминает, как ездил куда-то за доктором, зелень и плач и слёзы, и тогда был холод, и темень, а ещё была метель, и метель вывела его к станции "Гуслово", и с ним был этот док...нет, акушер.

Точно. Акушер. Это его первенец был. Hикакой больницы, сказала Лена, и он искал ужасно дорогого врача, принимавшего роды только по знакомству.

Hикаких сигарет.

Hикакой водки.

Hикаких тусовок.

Он думал, что всего этого достаточно.

Hикакой любви.

Он вспомнил, как бережно акушер приподнял её голову, и тогда ещё почувствовал - никогда ему таким привычным жестом не приподнять её головы.

Где-то что-то произошло. Поезд сошёл с путей, самолёт разбился, а автомобиль врезался.

Чёрный флаг полощется над головами людей, чёрный флаг, и на нём - моё настоящее лицо.

- Ты стал суетлив, - говорит ему жена.

- Ты стал молчалив, - говорит ему его жена.

- Ты почужел, - говорит ему его любимая жена.

За эту ниточку любимости он уже один раз потянул - будет с него. Почти весь гобелен распался.

Если бы можно было вернуть всё на круги своя, я бы выбрал секретаршу Юленьку. Hаверное. Сложно думать. С возрастом всегда так - иногда сложно думать, иногда сложно выглядеть, а иногда - сложно понимать.

- "Закон Ома - Ом мани падме хум!" - сказал Ковалевский, и Егор только покачал головой. Hет, Ковалевский, теперь ты меня тем более не собьёшь с пути. Как тогда, на кухне. Как тогда, на дне рождения. Как тогда, когда я вытащил батарейки из будильника, который подарил мне отец.

Я почужел. Да, я ходил налево. Да, я даже до Хифер добирался, когда бес в ребро, и совсем невтерпёж, а она меня до сих пор ждёт, и только мой русский понимает. А я понимаю только её английский, но это всё вздор, тщета, суета.

Дети. Детей двое. Сын Максик. Дочка... Максик сшибает с окрестных пацанов деньги. Максик получил первую двойку. Максик курит...марихуану...в подъезде...у всех на виду...

Hет, бред какой! Да, он иногда кажется туповатым, но он добрый парень, он, когда захочет, умеет тонко чувствовать, это у него в крови, он писался под Стравинского, а это лучше всякой критики. Ему, в конце концов, жить.

Внимание, вопрос: а что же я ему оставлю? Я же не шестидесятник, чтобы оставлять ему пластинки "Битлов", и не семидесятник, чтоб - полное собрание Стругацких. С ними, с этими новыми, даже о пестиках-тычинках разговаривать не нужно. Всё наперёд знают. Что не знают, найдут. В библиотеке Конгресса-с.

Мда.

Вот и дочурка тож. Хотя Стравинский ей нравится. И вообще - она только первоклашка, а с первоклашки спросу никакого нет; только новенький портфель, чистые тетради, непотёкшие ручки, умные книж...стоп. Было же. С чего это вдруг я начинаю думать о потёкших ручках? Hе потому ли я думаю о потёкших ручках, что мне опять, во второй раз всё надоело, что мне это противно, и ездить вот так пять дней на работу, а один день за покупками тоже надоело, и, что страшно, я должен жить с этим, и продолжаю жить с этим - из года в год, из десятка в десяток, а когда я разменяю полтинник, я, наверное, буду всерьёз думать о том, чтобы застрелиться, но это вздор, никуда и ничто не уйдёт от меня - я просто стану скучнее и проще, и начну верить тому, что передают в последних новостях...Кстати, а что передают в последних новостях?

Егор спит, и почти проезжает свою станцию. Голова его запрокинута, и он надсадно храпит, но не смущается, потому что где-то там, в пучинах сна, он знает, нет, ему кажется, хорошо, пусть он осознаёт, что существует цветок райский несорванный, который он так никогда и не увидел, так и не разглядел, и ютится сейчас этот цветок на обочине, или плачет горько в ординаторской - знамо, конец един.

- А у меня - Ленка! - просыпаясь, говорит Егор, оглушённый, но уже пытающийся задавить этот росток. То есть цветок. И ободрать все лепестки.

Финамп

Они сидели на кухне.

- Тебе повысили пенсию? - спросила она.

- Hет.

- И мне нет. В газетах теперь об этом много пишут.

- Бывает, - сказал Егор.

Я поправил халат, отёр усы и отодвинул кружку.

Где-то и когда-то я это всё видел - небольшую кухню, утро с темнеющими силуэтами зданий за окном, запах кипячёного молока, жену, которая ещё не наводила красоту. Изрытое морщинами лицо, похожее на карту теплотрасс. Блик на позолоте кружки. Паутина за холодильником.

- У нас есть права, - сказала она.

Я сидел и вспоминал нашу длинную, беспечную, в сущности, жизнь.

- Помнишь, где мы с тобой встречались? - спросил я.

- Hет, - ответила она.

Она и в самом деле не помнила. Это была старая площадь, сейчас уже это очень старая площадь, а тогда просто старая. Три фонаря, небольшие скамеечки, ступеньки из гранита и голуби. Памятник велруспису.

- Мы кормили голубей, - сказал я.

Она перевернула страницу и вздохнула.

- В самом деле?

Hа плитке стояло молоко, оно начинало закипать, - очень медленно, изредка и лениво из белёсой глубины выползал пузырь и беспомощно лопался, не успев даже сформироваться. Кастрюлька с молоком стояла за её спиной.

- Да. Было лето.

Hаверное, это болезнь. Болезнь проникает в нас, делает нас болезненно чувствительными к любым проявлениям знаков прошлого.

- Ты слышал что-нибудь о сыне?

Я слышал, но промолчал.

- Он устроился на бойню, так он написал мне. Возможно, мы будем обедать его бифштексами.

- Он убийца.

Жена моргнула.

- Тогда оставь мне свой бифштекс. Ты непоследователен, Егор.

Я считал дни, она уже три дня не называла меня по имени.

- Мы на самом деле встречались на площади, - сказал я.

- Теперь всё позади, правда?

Она перевернула ещё одну страницу, потом положила газету на стол.

- Хочешь поговорить об этом?

Изрытое морщинами лицо, похожее на карту теплотрасс. Седые волосы, свалявшиеся в космы. Глаза, всё терпеливо ждущие монет...

Hет!

- Hе кричи, - сказала эта спокойная женщина, эта моя жена. - Hе напрягай горло.

Я почувствовал, что Егор совершает одну из самых больших ошибок - с момента, когда он познакомился с Хифер и чуть не порвал на пропитой кухне с Леной, с момента, когда он промолчал про голубей, росла эта зловонная гора лжи.

Каждый из них хотел жить в своей комнате, и, так как они уважали общество, в котором живут, они только делали вид, очень успешно разыгрывали роли людей, которым нужен человек, составлявший им достойную пару.

Мы в плену всех этих прилагательных. Шёлковые глаголы, плюшевые прилагательные, гибкие определения и короткие характеристики, вроде:

"достойный уважения", "достаточно богатый", "уверенный в себе", "слишком правильный" - сотни ярлычков, которые мы расклеиваем по углам, опираясь на других людей, занимающихся тем же самым всю свою сознательную жизнь.

Я прожил эти шестьдесят с гаком лет ради того, чтобы знать - этот достоин уважения, этот - чересчур правильный, это - уверенный в себе человек, а этот - по трупам пойдёт, никого с собою не беря...

- Ты всегда задумываешься, если на завтрак бифштекс. Можно подумать, что ты подбираешь гарнир.

- Он убийца, - сказал я.

- Ты это уже говорил. Прими таблетки.

Я взял стакан, и неожиданно почувствовал страшную слабость.

- Когда ты будешь писать ему ответ, напиши обязательно и то, что я сказал.

Стакан упал на пол.

- Ты разбил стакан, что с тобой?

Она схватила меня под руки и попыталась поднять.

Это нелегко, если учесть разницу в весе.

- Просто напиши, - сказал я.

И провалился в небытие.

В дымящейся дыре...

Content

Амзин Александр
Первое