Ирина АРБЕНИНА

ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ

* * *

Русский фотограф Локтев разложил перед ней содержимое заказанного ею портфолио…

Юлсу ахнула. Неужели это она?!

В таинственных черных глазах девушки на фотоснимках была такая манящая глубина…

Прекрасное лицо… Удивительное тело… А эти оголенные плечи принадлежали, пожалуй, самой соблазнительной красавице в мире, а вовсе не обиженной девочке, которую еще недавно наказывала миссис Дэвиде, учительница физкультуры школы в Милфилде.

— Вы засияете, как солнце, — очень серьезно сказал ей Локтев. — Можете поверить моему чутью.

Причем очень скоро.

Он сказал это без обычных льстивых улыбочек, подобающих фотографу, торгующему продуктом своего труда.

— Как солнце, — повторил он.

* * *

— Элизабет, погляди!

Черепаха выползла из воды и медленно, оставляя за собой борозду от многопудового туловища, двинулась к камням.

— Какая прелесть! Настоящая гигантская черепаха!

Майкл и Элизабет принялись разглядывать гостью.

Черепахи водились на этом острове, но никогда не появлялись в восточной его части, где обычно Стрэндлсеры останавливались перекусить.

— Ого, смотри, еще одна!

Ночью к привычному шуму прибоя, плеску и шороху набегающих на камни волн прибавились какие-то новые звуки, похожие на тяжелую возню.

Элизабет показалось во сне, что палатка вздрагивает, словно от порывов ветра или толчков волны.

Майклу ничего такого не казалось, потому что, в отличие от жены, он спал как убитый… Зато обычно просыпался первым…

Утром, когда Стрэнджер расстегнул палатку и высунул голову, его взору предстало фантастическое зрелище.

Все пространство между скалами, где супруги, как всегда, поставили палатку, было заполнено черепахами. Они давили, налезали друг на друга тяжелыми панцирями…

— Куча-мала! — пробормотал растерянный Майкл.

К полудню дело стало совсем плохо.

Солнце разогрело каменистый остров. Камни раскалились, и черепахи, которые уползли далеко от воды, уже не могли к ней вернуться, потому что путь преграждали тела их собратьев.

Черепахи высыхали и поджаривались прямо на глазах.

— Откуда они? Зачем лезут на берег?! — в недоумении восклицала Элизабет.

Майкл только пожал плечами.

Весь день, пока солнце не село, дав наконец спасительную возможность передохнуть от жестокого жара, Стрэнджеры носили воду в пластиковых бутылках из-под минеральной воды и поливали самых ослабевших животных.

Черепахи вытягивали головы из-под панцирей, жадно ловя спасительные капли. Морщинистая их кожа казалась потрескавшейся от солнца.

Считается, что пресмыкающиеся не ведают эмоций… Но тут Стрэнджерам почудилось, что в мучениях бессловесных тварей есть что-то от страданий разумного существа, против воли запрограммированного на какую-то неотвратимо мученическую миссию: существа, которые, предчувствуя заведомую гибель, тем не менее не могли отклониться от намеченного курса. Будто что-то их гнало на эту верную смерть, и они не могли не подчиниться… Ползли и ползли!

Стрэнджеры смотрели на гибель черепах и понимали, что они, помогая, лишь продлевают агонию несчастных.

К ночи Майкл и Элизабет Стрэнджер совсем сбились с ног… А черепахи все прибывали… Маленький островок, на котором Стрэнджеры обычно проводили свои уик-энды, напоминал уже место съемок фильма-катастрофы.

* * *

Посреди ночи в одной из обшарпанных серых пятиэтажек поселка Октябрьский-27 зажегся свет.

Глава семьи ворочался, стонал во сне, и женщина, проснувшись, включила ночник.

Очевидно, у мужчины был жар… Тело его извивалось в судорогах, лицо потемнело и блестело от пота.

— Да что же это ? Горе ты мое луковое, что же это такое ты сотворил с собой? В озере, что ли, перекупался спьяну ? Застудился ?

В соответствии с обычной простонародной манерой, первое чувство жалости и сострадания в таких семьях всегда принимает форму ругани.

— Ах, чтоб тебя! Ирод ты этакий!.. Без твоих болячек забот, что ли, у меня мало ?..

Разбуженная шумом, в дверь заглянула свекровь:

— Может, грибы были.., того? Плохие?.. Или рыба?

— Ай, отстаньте, мама!.. Грибы как грибы! Все их ели — и ничего.

Октябрьский-27, когда-то закрытый, режимный и хорошо снабжаемый населенный пункт, затерявшийся в дремучей глубине северного полуострова, последние годы был открыт всем ветрам перемен и жил, по существу, на подножном корме. Питался грибами, олениной, рыбой — словом, дарами природы.

— Ой, не знаю, прямо, как корежит его! Даже смотреть страшно! А вспотел-то как!

Женщина наклонилась к мужу и провела ладонью по влажному лбу.

И вдруг в ужасе закричала.

От этого страшного крика даже свекор в соседней комнате мигом выпрыгнул из теплой постели, откуда ему так не хотелось выбираться, несмотря на поднявшийся переполох, и тоже прибежал следом за женой.

— Даш, ты чего ?!

Женщина с искаженным от ужаса лицом протягивала перед собой ладонь.

— Ах ты, блин!..

У пожилого мужчины, взглянувшего на руку невестки, перехватило дыхание. А его жена схватилась за сердце.

Они оба были уже далеко не молодыми, но никогда раньше не знали, что «кровавый пот» — это не только слова. И не преувеличение….

Старики и не ведали, что они могут быть реальностью!

Пальцы невестки, которыми она только что погладила лоб больного, были красными от крови.

Глава 1

«Поражение блондинок» — таков был заголовок на первой странице таблоида.

«Маленькое солнце», «восходящая звезда» — иначе эту девушку папарацци и не называли… Черные глаза… Ослепительная брюнетка… Волосы, как ночь…

Суть новости заключалась в том, что начинающая модель — молодая девушка из России, почти девочка — затмила и Шиффер, и других признанных блондинок подиума… Ей пророчили сногсшибательную карьеру.

Конечно, вера в таблоид невелика: все, о чем пишется, следует поделить на сто.

Но девушка и впрямь была прелестна, чудо как хороша на фотографиях, сделанных папарацци.

Очевидно, он не отставал от нее ни на шаг. Вот моделька мило, по-детски улыбается в объектив. Вот она на улице. Вот на подиуме. А вот — с отцом, преуспевающим бизнесменом.

Жительница Амстердама, Марион Крам, долго разглядывала на газетном снимке девочку-красавицу, которая стояла, склонив голову на плечо улыбающемуся осанистому мужчине…

Марион, усмехнувшись, шариковой ручкой задумчиво разрисовала мужчине седые усы. Полюбовалась на свою работу и, бросив газету на журнальный стол, подошла к окну своего домика-баржи.

Достала, как обычно, крекер и принялась кормить уток.

Мимо проплывал обычный прогулочный кораблик. Тут же защелкали фотоаппараты. Марион Крам подняла голову и улыбнулась. Она всегда приветливо улыбалась фотографирующим ее туристам, проплывающим мимо по каналу…

Прогулочные кораблики проплывали мимо домабаржи много раз в день. Кому-то это могло и надоесть, но не Марион. Если Марион Крам, случалось, попадала в кадр, она все равно всегда улыбалась…

В этот момент — момент фотографирования — она как бы видела себя со стороны. Камеры и фотоаппараты незнакомых людей, любующихся ее домом и картиной ее жизни, как бы фиксировали ее счастье, делали его осязаемым.

Ведь пока человек не расскажет другим, как он хорошо живет, или пока — и это особенно важно! — другие не объяснят ему, как он замечательно живет — «Повезло же тебе!» — человек, существо вечно капризное и недовольное достигнутым, своего счастья не понимает.

Уточки опять в изобилии сплывались к ней под окно домика-баржи. Марион кормила их раскрошенным крекером и улыбалась…

Туристы особенно любили такие сентиментальные кадры. Из раскрытого окошка полуигрушечного домика-баржи белокурая славная фрау кормит милых маленьких уточек.

Щелкнул ли чей-то фотоаппарат и в тот момент, когда Марион Крам, улыбаясь и кроша крекер, обдумывала свои дальнейшие действия?

* * *

— Откуда столько ос?

Любимая свекровь Ани Светловой, Стелла Леонидовна Старикова, натягивала на окна свежую марлю и громко возмущалась:

— Просто ненормальное количество!

— Не «ненормальное», а аномальное! — уточнил Федор Андреевич, приятель Стеллы Леонидовны и дачный сосед Стариковых-Светловых.

Федор Андреевич появился на ведущей от калитки дорожке точно в назначенное время. Поскольку именно в это время Петя Стариков, Анин муж, уезжал на работу в Москву и частенько прихватывал его с собой. Подвозил вечно рвущегося «по делам» в душную летнюю столицу старого ученого Соколовского.

— Ну, ладно, пусть аномальное! — согласилась с поправкой Стелла Леонидовна. — Но просто, как перед концом света, эта осиная «аномалия»!

— Может быть, мы их вареньем привадили? — заметила Аня.

— Да нет, они всюду, эти осы. И в магазине, и на станции, и в лесу.

— А на высокотравье вы, Анечка, обратили внимание? — поинтересовался у Светловой Федор Андреевич.

— Как тут не обратишь!

Травы в это лето, действительно, были нечеловечески высоки. То есть выражение «трава по пояс» тут явно не подходило. Какой там пояс! Это был бы уже пояс не человека, а великана.

И это простая трава! А чертополох, а репейник?

Борщовники высились, словно деревья в гигантском доисторическом лесу, где вот-вот должны были появиться динозавры…

— Да что мы знаем, собственно, о земном шарике, на котором обретаемся? — заметил даже на пенсии склонный к научному анализу Федор Андреевич. — Знаем мы, по сути, не больше мошки, которая уселась на спину могучему зверю. Зверь этот гигантский только вздохнул во сне. Даже не рыкнул, не потянулся, не пошевелился, а только поглубже вздохнул — и уже целые города взлетают вместе с выдохом вулкана.

— Точно! Точно! — поддакнула Стелла Леонидовна.

— Чудненькая тема! — Анин супруг допил в беседке кофе, приложил к губам салфетку и встал из-за стола.

— Вкусно? — Аня и Стелла Леонидовна хором намекнули на блинчики.

— Очень!

— А чего молчишь?! Слова восхищения и признательности просто клещами из тебя приходится вытаскивать!

— Неблагодарный, невнимательный, невоспитанный… Каюсь, каюсь и припадаю в раскаянии к коленам…

— А еще говорят, например, что земное ядро продолжает расти. Растет себе да растет… — Федор Андреевич был не очень доволен, что все стремились отвлечься от столь важной темы. — Станет большим, и кожица — поверхность земли! — лопнет.

— И, если соберетесь варенье варить, обязательно абрикосового сварите! — попросил своих женщин Стариков.

Петя собирался на работу и был занят лишь тем, как бы не опоздать, а не какими-то там катаклизмами, появлением динозавров и ростом земного ядра.

— А вы, Петя, согласны с такой постановкой вопроса? — Федор Андреевич все же не мог не попытаться вовлечь в дискуссию и зятя.

— Извините, Федор Андреевич, но я как-то не люблю о катаклизмах.

— Фу, какой вы скучный!

— Гнев начальства, милый Федор Андреевич, — когда опаздываешь, — близок и осязаем… Реален!

А земная кора когда-то еще лопнет! Да и лопнет ли вообще?! Может быть, уже в отсутствие всех здесь присутствующих. Так вы едете, Федор Андреевич?

— Да, да, разумеется!

— Тогда по коням!

Старик засеменил вслед за Петей, на ходу приговаривая:

— Как же не ехать! У меня же сегодня консультации в фонде «Экологическая защита»! Уважают старика. Даже машину хотели прислать, да отказался я. Зачем? Если вы, Петя, все равно едете.

— В общем, все как всегда… — заметила Стелла Леонидовна, когда они удалились. — Мужчины ушли на охоту, женщины остались у очага. Впрочем, какой там очаг! Солнце жарит так, что лень пошевельнуться. И это еще только утро. Уж какое тут может быть абрикосовое варенье — даже страшно подумать.

Солнце, и вправду, жарило, как сумасшедшее.

«Да, сравнение „как сумасшедшее“, — подумала Светлова, — было бы здесь более чем уместно».

Последнее время все вокруг только и говорили, что о солнечной активности. Но активность — это слишком интеллигентное определение… Какая там активность! Солнце будто и правда сошло с ума. От него невозможно скрыться. Оно казалось настигающим, злым и опасным. Хотелось обзавестись, как в старину, зонтиком-парасолькой, таким маленьким, изящным, с рюшечками и кружевами, чтобы только пройти от калитки до крыльца…

— Ань, кто-то идет! — громко возвестила Стелла Леонидовна.

— К вам? Ко мне? К нам?

— Мне незнакома эта дама. Может, к тебе?

— Вряд ли.

— Встретишь?

— Встречу. — Аня вышла из беседки. Интересно, кто это отважился в такую жару?

— Здравствуй, Аня!

— Здравствуйте…

— Вы меня не узнаете? — поинтересовалась гостья.

— Нет, — честно призналась Светлова.

— Ну как же, Светлова! «Опять ловите норой на уроке?»

— Ох! — Аня всплеснула руками. — Инна Петровна!

Меньше всего Аня рассчитывала увидеть в разгар лета на даче свою давно и благополучно забытую учительницу Инну Петровну Гец.

Во времена Аниной учебы в школе Инна была у них самой молодой и продвинутой среди учителей.

В общем, что называется, не самый худший вариант. Но и только. Светлова никогда не любила школу и не страдала ностальгией по ней. И просветленных нежных чувств к своим педагогам тоже не испытывала. «Школа — тюрьма народов!» — в этом убеждении ее было не поколебать.

— А мне, Аня, рассказали, как вас найти, наши общие знакомые, — поспешила объяснить свое появление гостья.

— Но, ведь вы… Инна Петровна… — Аня достала минеральную воду и усадила Гец в тень. — Вы же как будто…

— Да именно так! Мы уехали в Германию восемь лет назад.

— Я помню! Вся школа это обсуждала…

— Даже так?

— И.., вы приехали проведать родину? — Аня ожидала, что услышит сейчас что-то вроде старой шутки: «Хотела побывать в России, испытывала ностальгию…» — «А почему обратно возвращаетесь?» — «Побывала. Хочу испытывать ностальгию!»

Но вместо этого Инна Гец очень ровным и спокойным голосом сказала:

— Нет, не проведать. Я приехала хоронить мужа.

Геннадий Олегович пожелал, чтобы его прах вернулся на родину.

— Мне очень жаль…

Наступила тягостная пауза.

— Я принимаю ваши соболезнования, Аня… Но к вам я, собственно, по делу.

— Вот как?

— Да.

— Я слушаю.

— Видите ли, смерть Геннадия была довольно странной.

У Светловой екнуло сердце. Неужели? Кажется, она снова попала в переплет. Неужели это уже накатанная колея? Когда колеса крутятся и вертятся сами собой и тянут тележку помимо воли сидящего в ней пассажира. Два расследованных преступления и некоторая сомнительная, связанная с этим известность, кажется, сделали свое дело.

— Неужели?

— Да, Аня, и я бы хотела просить вас о помощи…

— Но…

— Я хочу заказать вам расследование.

— Заказать?

— Почему нет?

— Да, действительно, почему…

Аня задумалась.

— Я могу продолжать? — поинтересовалась вежливо, но очень настойчиво Инна Гец.

— Пожалуйста, да… — так ни до чего и не додумавшись, кивнула Светлова.

— Вы только сначала меня выслушайте. Я могла бы, например, сделать вам приглашение в Германию. Но это долго и ни к чему. Ненужная морока. Я предлагаю другой вариант.

Вы берете тур в Германию — за мой счет, разумеется — и вылетаете с группой. Это быстро и, в общем, без проблем. А я приезжаю за вами в Берлин, и Через час мы с вами в нашем Линибурге. Вы посмотрите все на месте… — Инна Петровна неловко замолчала. — На месте преступления…. А потом я вас отвезу обратно. Вы присоединитесь к своей группе: посмотрите достопримечательности, попьете пива, съедите сосиску и вернетесь в Москву…. Никаких обязательств. Если вы скажете «нет», значит, нет.

Светлова отрицательно качала головой, а сама смотрела на зеленые листики, обвивающие беседку, и думала: как же она уже обалдела от этой дачи!

Стоит только появиться человеку, даже вот с таким сверхсомнительным предложением, и сердце ее забилось. Живешь и не понимаешь, насколько все скучно, когда сидишь без дела. И только когда отворяют дверцу клетки и говорят: ну давай, лети отсюда! — сердце екает. И нет никаких сил, чтобы удержаться и не воспользоваться предоставившейся возможностью свободы.

Только-только потянуло сладким воздухом Европы, перспективой побродить по ее городам, раствориться в безопасности, комфорте и прелестях высококультурной цивилизации, чуточку передохнуть от совковости, побывать в мире, который не держит тебя в вечной готовности к обороне, — и уже, пожалуйста. Конечно, если бы она захотела, она бы и сама могла собраться и поехать. Но у них с Петром не такие возможности, чтобы разъезжать то и дело. Весь их отдых и вылазки строго запланированы. И вроде бы их вполне достаточно, но Европы много не бывает. А тут еще на халяву…

А почему, собственно, на халяву?! Если она, Светлова, что-то и умеет, если всякий труд обязательно должен чего-то стоить.., иначе, в противном случае, начинается «дикий социализм»… То почему бы и нет?

И впервые в Анютиной душе проклюнулся профессионал.

А, действительно, почему бы и нет?

Взяться за это расследование. Скатать в Европу.

Заработать денег — собственных денег — в конце концов! Почему бы и нет?

— Я, Аня, хочу сказать о серьезности моих сомнений. Я, например, даже оставила все в комнате мужа как было, — продолжала между тем Инна Гец. — Ничего не трогала! Даже ни разу не разводила огонь в камине.., после…

— И в эту комнату никто не заходил?

— Последним, кто там побывал, был сам Геннадий.

— А полиция?

— Нет. Ведь его смерть признана несчастным случаем.

— Ну, вот видите!

— Но я уверена, что это не так.

— Почему же?

— Понимаете, обстоятельства стремительного заболевания мужа и столь же скоротечной смерти настолько странны, что… В общем, в таких сомнениях можно признаться только, что называется, в разговоре по душам. А отнюдь не говорить о них, заявляя в полицию или во время визита в официальную инстанцию.

— А что за несчастный случай?

— Да, в общем, случай редчайший. Понимаете, Аня, у нас жила чудная крыска… Белое ласковое и умнейшее существо, Микки. Знаете, сейчас многие держат таких вместо кошки или собаки.

— Крыс?!

— Ну да! Милые, симпатичные и ручные. Они, понимаете ли, очень умные.

— Понимаю. И что же?

— Так вот, врачи утверждают, что заболевание Геннадия было вызвано укусом грызуна.

— И вы в это не верите?

— Не верю.

— А.., может быть, так оно и есть? И вам просто не хочется в это верить?

— Если бы это было так, я бы к вам не обратилась за помощью… Понимаете, Микки в шутку покусывал, конечно. Да, он делал это и раньше. Меня, например, неоднократно…. Но ведь, видите, со мной ничего не случилось! Крыска была такая чистенькая, здоровенькая, умненькая и ласковая…

— А что, кстати, стало с Микки? — Аня, не дослушав, прервала поток дифирамбов. К тому же Светлова не очень верила, что крысы могут кусать «в шутку»…

— Ее пришлось после смерти Геннадия усыпить.

— Ну вот, видите.

— Вы хотите сказать, что я любила Микки больше, чем мужа?!

— Да нет…

Светлова попыталась возражать, но делала это как-то вяло и неубедительно.

Про себя же Анна подумала, что случаи, когда домашних питомцев любят больше, чем супругов, не так уж редки, как может на первый взгляд показаться. Ей, во всяком случае, такие известны. «Милейшее существо Микки. Души не чаю», «Рикки — славная собачка…», «На все готова… Пукки — чудесная кошечка…» И так далее, и тому подобное…

Разумеется, Светловой не хотелось ни в чем подозревать свою учительницу Инну Петровну. Хотя, ради справедливости, следовало признать: педагоги, особенно почему-то начальных классов, — не такой уж редкий персонаж в криминальных сводках. Как ни откроешь криминальную колонку в газете, так непременно какая-нибудь бытовуха с их участием… Одна замочила пару-тройку сотрапезников сковородкой. Другая бегала по улице с кухонным ножом… Ну и все в том же роде. Загадочная все-таки профессия! Что-то в ней есть такое, почему человек ищет возможности раскрыться, реализоваться таким вот нетрадиционным способом…

— Поверьте, Анечка, я не сумасшедшая…

Инна Гец вдруг наклонилась и закрыла лицо ладонями.

Когда Инна Петровна отняла их наконец от лица, на ресницах ее блестели слезы.

— Да-да, конечно! Помилуйте! Разве я ..

«Хотелось бы, чтобы это было так на самом деле…» — вздохнула про себя Светлова…

Последние две «истории», в которых Анне пришлось принимать участие, так или иначе были связаны именно с такими персонажами… И Светлова дала себе клятву, что больше никогда она и близко не подступится к чему-то подобному…

Но Инна Гец производила впечатление разумной, здравомыслящей и очень спокойной дамы, разве что только слишком грустной…

И это было главным, отчего Светлова согласилась.

Но согласилась только попробовать, не без цинизма, правда, подумав: никогда не следует забывать, что в случае смерти одного из супругов первым подозреваемым оказывается оставшийся в живых. Хотя, впрочем, следовало признать, что затея Инны Гец насчет собственного расследования никоим образом с таким подозрением не увязывалась…

Скорее всего, врачи правы и никакого преступления за смертью Геннадия Геца не скрывается…

Просто Инна Гец после смерти мужа, по-видимому, находилась в состоянии стресса и была не совсем адекватна…. И одно из проявлений этого состояния — подсознательное желание добиться «посмертного оправдания» милейшего и умнейшего Микки. Доказать, по мере возможности, непричастность любимца-крыски к гибели супруга.

Все-таки бедная женщина потеряла сразу двоих…

За собой же Светлова оставила право в любой момент отказаться от расследования этого дела.

* * *

Анины спутники и сотоварищи по туристической группе уехали, увозя с собой тот привычный гам, шум и бурное размахивание руками, которые всегда сопровождают российских туристов, если они собираются группой больше двух. Нет, даже одного.

И хотя кругом жил своей жизнью большой город, Ане показалось, что наступила блаженная тишина.

Светлова — наконец-то! — осталась одна.

Она нашла недалеко от Рейхстага кафе, в котором они договорились встретиться с Гец, и поскольку Инна Петровна еще не появилась, выбрала на улице столик поуютнее, уселась… С абсолютным ощущением счастья и покоя заказала свой любимый томатный суп.

Счастье — это плетеный стул, ветерок со Шпрее, плошечка с томатным супчиком и косая солнечная августовская полоса на столе, поперек салфетки и плетеной корзиночки с хлебом.

В Рейхстаг стояла очередь, не меньше той, что вереницей тянется в Мавзолей.

Светлова тоже была не прочь полюбоваться на архитектурное чудо… Новый отреставрированный Рейхстаг со стеклянным куполом освещался системой зеркал, которыми управляли компьютеры. Зеркала все время поворачивались, улавливая свет…

Но — некогда!

Аня уплела дивный густой ароматный супчик и блаженно вздохнула. Вдох получился глубоким!

Говорили, будто берлинцы последнее время больше испытывают тягу жить за городом. Им, помешанным на экологии, электронное табло в городе постоянно выдает показатели загрязненности воздуха, как москвичам показывает температуру градусник на Тверской. И берлинцы этими показателями недовольны! Но Ане показалось, что, в сравнении с летней Москвой, воздух здесь, в Берлине, как на курорте, несмотря на то, что это — тоже большой город и лето в нем тоже очень и очень жаркое.

«Просто таких чудовищных мегаполисов, как Москва, — подумала Светлова, — наверное, вообще мало на земле…» Во всяком случае, в Европе их не было точно. Все нормальные европейские города, разрастаясь до определенной черты, — а это шесть-семь миллионов жителей, — ставили себе предел и начинали интенсивно разгружаться. А Москва все росла и росла, достигая чудовищных, несообразных размеров.

Берлин был похож на огромную стройку, Светлову он поразил и покорил. Кажется, перестраивающийся город уже давным-давно перешагнул отметку миллениума — весь устремленный в будущее.

В нем были свои особая энергетика и движение, которые подпитывают вливание свежей крови. Возможно, ее роль тут играли большие деньги.

Современнейшие архитектурные чудеса, появившиеся за последнее время в столице Германии, заставляли голову Светловой кружиться и убеждали: нет ничего невозможного для человека.

— Привет! — послышалось вдруг почти рядом.

Из маленькой, похожей на игрушку автомашины, остановившейся неподалеку, Ане махала рукой Инна Гец.

* * *

— Так что вам все-таки не дает покоя, Инна Петровна? — спросила Аня, пока за окошком машины однообразно тянулись стенки-отбойники автобана, загораживая собой живописные пейзажи и давая возможность — не на что отвлечься! — сосредоточиться собственно на деле, ради которого Аня и приехала «погостить».

— Покоя?! — Инна саркастически хмыкнула. — Какой уж тут покой!

Вы вообще-то представляете, что такое своим трудом, без помощи денег, закрепиться здесь? — Гец кивнула на окно машины, скорее на то, что открывалось за ним. — Да еще не на пособии, не на чистке рыбы или уборке мусора, а на достойной ступени социальной лестницы?! Да еще русским!.. Какой это должен быть труд?

— Могу только попробовать представить.

— Попробуйте! Все равно не получится, пока на себе не испытаете! Вот именно так мы с Геной и работали — до изнеможения, до сверхусталости. Я все время давала уроки музыки. Гена — в клинике.

У него был безупречный немецкий, квалификация вне всяких сомнений, даже малейших… И вот, когда он уже почти достиг того, о чем мечтал… Когда уже занял в клинике настоящую должность и стал высокооплачиваемым — даже по здешним меркам! — специалистом…. Когда мы подумали — все, наконец-то мы выбрались из дерьма! Вот тогда-то все это и случилось.

— Что именно, Инна?

— По-моему, все началось с того, что его посетила эта женщина.

— Какая женщина, Инна?

— Понятия не имею!

— Ничего себе информация!

— Я, разумеется, тоже попыталась это выяснить.

«Кто это?» — спросила я Геннадия в тот день. Вполне естественный вопрос, когда видишь незнакомую женщину, выходящую из твоего дома, не так ли?

— Согласна.

— Но Гена только улыбнулся… Знаете, натянуто так… Словно хотел успокоить: ну, не волнуйся, мол.

— Неужели ничего не сказал?

— Сказал только: «Гостья из прошлого. Не о чем тревожиться. Мы ее больше не увидим».

К вечеру он почувствовал себя плохо.

Он умирал три дня. Первый еще был в сознании, но говорил уже с трудом. Обратите внимание, он почти сразу же, как заболел, отдал необходимые распоряжения насчет своих похорон. Чтобы я перевезла его на родину. Словно определенно знал, что не выздоровеет! Я тогда почему-то сразу подумала, что это как-то связано с тем давешним визитом.

— А… — Аня замялась. — С мужем об этой женщине вам еще удалось поговорить?

— Да. Ведь все-таки его смерть произошла… В общем, это случилось не мгновенно. Помню, я все выспрашивала его, повторяя как заведенная, в нервном шоке: «Она тебя отравила? Отравила?»

— И что же? Ваш муж что-нибудь ответил на это?

— Да. Он сказал мне: «Исключено. Я ни на секунду, пока она была в доме, не упускал ее из поля зрения…»

— Именно так и сказал?

— Да.

— И вы все равно думаете, что она его отравила?

— Да нет… Не думаю. Как бы она могла это сделать? Насколько я поняла, ее визит был очень кратким. Они не пили и не ели. Судя по всему, муж не предложил ей даже выпить. Не могла она его отравить! Ума не приложу, что случилось! Что она с ним сделала? Но что она с ним что-то сделала — в этом я уверена на сто процентов.

Пока Аня и Гец разговаривали, машина между тем съехала с автобана и покатила среди желтеющих полей, по столь же идеально ровной, без изъянов, как и автобан, проселочной дороге.

— Так что же все-таки с вашим первым предположением — насчет отравления? Его кто-нибудь проверял?

— Знаете, здесь полиция работает крайне тщательно… И вообще — знает свое дело. Не было зафиксировано никаких признаков отравления.

Но его болезнь! Аня, голубушка, это выглядело как библейское наказание… Температура, озноб, лихорадка…. На третий день отказали почки…

«Что она сделала с тобой?» — кричала я.

«Я не знаю, — сказал он. — Если только…»

Инна замолчала.

— Если только — что? — спросила Аня.

— Это были его последние слова, которые он смог произнести, пока был в сознании. Он не закончил фразы. Гене было всего сорок пять лет…

— Я сожалею, Инна…

— Диагноз — Микки!

— Да?.. Это удивительно.

— Еще бы! Мы ведь живем не в глухомани какой-нибудь, сами понимаете, а Микки — не заразный суслик… Это исключается. Линибург — стерильный город, а человек умирает.

— Непостижимо!

— В стерильной цивилизованной среде! Да, на ровном месте, ни с того ни с сего…

Инна остановила машину возле своего дома.

— Если не считать появления гостьи… — уточнила Светлова.

— Да…

— Вам удалось ее рассмотреть? — спросила Аня.

— В светлой.., почти белой куртке с капюшоном….

Довольно бесформенной… Словом, толком я ее и не видела… Только со спины, когда она уже вышла из наших дверей и уходила по улице… Вон туда…

И Инна Гец показала рукой вдоль тихой, нарядной, словно «пряничной», улицы Линибурга.

* * *

Аня раздвинула тяжелые шторы в домашнем кабинете врача Геннадия Геца и стала бродить по комнате, рассматривая книги, картины, бумаги на столе… Во всем здесь чувствовалась благоприобретенная немецкая точность и любовь к порядку, супераккуратность, что ли.

Светлова заглянула в темное нутро камина и поняла, почему Инна Петровна так настоятельно подчеркивала, что она ни разу со дня смерти мужа не разводила здесь огонь… Среди хлопьев пепла были различимы какие-то обгоревшие листки…

И Анна сделала все так, как советовал ей делать друг, капитан Дубовиков, обучивший ее когда-то из сострадания к юношескому дилетантизму нехитрым криминалистическим приемам.

Впрочем, особого искусства тут и не понадобилось. Конверт, который швырнули в камин, когда огонь уже, по всей видимости, погас, почти не обгорел.

Может быть, его бросили в пламя потом — вдогонку письму? Оно сгорело, а конверт не успел, не хватило огня…

Конверт был цел. Но пуст. И он был из Амстердама, помеченный датой — кануном смерти Геца.

Разумеется, Инна могла бы и сама извлечь его из камина. Но, очевидно, поначалу, когда на нее свалилось неожиданное горе и хлопоты о похоронах, ей было не до того.

А потом, отойдя от первого шока, она после долгих размышлений и сомнений все же решила заказать расследование.

Стало быть, все должно быть честь по чести… Как это обычно бывает: «Вы ничего не трогали на месте преступления?» — "Что вы, что вы! Мы в курсе…

Мы — ничего, все как было, так и осталось".

Кроме этого конверта и рассказа Инны Петровны о визите некоей странной дамы в белой куртке — больше ничего.

Дама в белом… Считай, женщина в белом! Просто Уилки Коллинз, да и только!

Так вот, кроме этого визита и конверта, собственно говоря, больше никаких зацепок.

Но конверт — с адресом. И, значит, есть куда двигаться. Возможно, адрес не имеет никакого отношения к смерти Геннадия Геца. А возможно…

В любом случае, не побывать в Амстердаме, имея шенгенскую визу, невозможно.

* * *

Аня вышла на ночную улицу Линибурга подышать.

Пряничный городок, как и полагается порядочному немцу, в одиннадцать вечера уже исправно спал. Аня прошла по безмолвной улице и, вдруг улыбнувшись, замедлила шаги. Из пряничного домика с опущенными ставнями, возле которого она остановилась, доносилось могучее бюргерское похрапывание…

Город Гаммельн, славный город Гаммельн… Ну в точности! Цветаевский!.. Крепкий сон, как признак чистой совести…. И такая вот тишина, что редкий прохожий слышит храп честного бюргера…

Тишина. Звездное небо…

Аня решила присесть за стол уютного ресторанчика рядом с отелем. Терраса ресторанчика была пустынна и темна. Но стоило Светловой пристроиться на уютной скамеечке, как в ту же секунду вспыхнули фонари, ярко и внезапно осветив припозднившуюся гостью, зажурчал фонтан.

Посмотрела на звездное небо, называется!

* * *

За завтраком Аня постаралась расспросить Инну по программе-максимум.

— Рассказать о муже? Ну что ж…

Инна Петровна вдруг застыла с половинкой грейпфрута над соковыжималкой.

— А ведь вы знаете, Аня.., пожалуй… Пожалуй, что я не так уж много о Геннадии и знаю.

— То есть? — удивилась Светлова.

— То есть я, конечно, знаю о нем очень много.

Можно даже сказать, что — все. Ведь мы жили душа в душу, ничего не скрывая друг от друга. Но, видите ли, все эти знания относятся к нашей совместной жизни последних лет. То есть я знаю о нем все, но только с того момента, как мы познакомились и поженились.

— Это был первый брак?

— Нет… Собственно, и познакомились мы с ним в такой момент, когда каждый из нас как бы зачеркнул то, что произошло с ним раньше, и готовился начать новую жизнь.

— Он что, развелся?

— Да, Геннадий был разведен… И собрался уезжать из России. Предложил мне выйти за него замуж и поехать в Германию.

— И вы сразу согласились?

— Мы оба уже были не молоденькими и оба понимали, чего хотим. Долгого периода ухаживаний не было. Но, понимаете, именно потому, что у него это был не первый брак и у меня тоже, у нас возникла некая джентльменская договоренность, что мы начинаем все с нуля. И, стало быть, о предыдущей жизни — ни слова, ни воспоминаний, ни вопросов. Как будто прежде ничего не было. Чтобы, знаете, не беспокоили тени прошлого, не бродили по ночам…

— Тем не менее получается, что они побеспокоили.

— Кто?

— Тени…

— Да, пожалуй. Эта женщина, когда я вспоминаю ее силуэт, удаляющийся по улице, больше всего похожа именно на такую тень, явившуюся словно из небытия. Да, этот странный, тающий в сумерках силуэт выглядел пугающе. Или это мне уже сейчас так кажется, после того, что случилось потом.

— Что же в нем было странного?

— Не знаю… — Гец задумалась.

— И все-таки?

— Да ничего… Вроде бы самый обычный… Ничего странного! А я все-таки почему-то подумала тогда: странный. Может быть…

— Да?

— Может быть, решительная походка, напоминающая мужскую… Так что даже можно ошибиться, женщина это или мужчина.

— Но вы все-таки сразу решили, что женщина…

— Да нет… Если вспомнить поточнее… Сначала я просто спросила Геннадия: кто она? А он ответил: гостья.

— Вы думаете, что это была какая-то его прежняя женщина? И она — если, разумеется, предположить, что действительно совершено преступление, — явилась, чтобы отомстить, разрушить его новую счастливую жизнь? Жизнь, в которой ей, так сказать, не было места?

— Э-э.., не думаю! — Инна Петровна решительно нажала половинкой грейпфрута на соковыжималку. — Видите ли, Геннадий Олегович был человеком, словно созданным для этой страны.

Инна Петровна кивнула за окно, на благополучный Линибург.

— Его первый брак мог оказаться неудачным…

Но не мог же он быть безумным.

— Вот как? Даже в юности? Неужели такое не случается?

— Да, представьте! У Геннадия, полагаю, не могло быть никакого романтического бреда. И такое предположение — ревнивая мстительная женщина.., этакая, знаете, мексиканская страсть.., как-то несовместима с характером моего мужа. А уж со здешним пейзажем и подавно. Представить, что сюда явится безумная ревнивица и начнет разыгрывать бразильские страсти… Он что же, с ней переписывался? Как она сюда попала? Ну, нет… Знаете, здесь стиль жизни совсем иной.

У меня одна приятельница вышла замуж за немца.., живет тут, неподалеку. Так вот представьте…

Она как-то раз раскапризничалась и решила повыяснять супружеские отношения. Ну, знаете, как это у нас принято… «Может быть, мы ошиблись, дорогой… Может быть, я напрасно вышла за тебя замуж… Может, мы поторопились и, может быть, нам следует расстаться?..» Вечное наше «может быть»…

Но она забыла, что он немец и что для него одно из двух: или может, или не может! Знаете, что он сделал?! На следующее утро после этого разговора отправился в официальные инстанции выяснять, каков порядок расторжения отношений. И что нужно сделать, чтобы расстаться. Дама струхнула. Она-то надеялась, что супруг станет разубеждать, уговаривать: «Как же так, дорогая? Ну что ты, разве так можно?» — и тому подобное…

Так вот, Геннадий очень подходил для этой жизни. Вокруг него не было никогда никаких недоговоренностей, неопределенности… Все очень четко.

Посмотрите, как расставлена эта посуда! Словно по пунктиру… Видите, как расположены эти коттеджи в городке? В идеальном порядке. Если вы открываете кран, из него льется вода. Всегда! Потому что это кран. И другого не дано. А если вода не полилась, значит, это не кран, а крючок для шляпы.

— Да, но эта женщина.., со своей мексиканской страстью.., она могла не знать.., и она сама, может быть, совсем иная…

— О, я думаю, что даже в юношеском пылком угаре он не выбрал бы ничего подобного! С определенного сорта людьми определенного сорта вещи просто никогда не могут случиться. Вся эта романтика и страсти происходят с другими.

— Вот как? Ну что ж… Нам только остается выяснить: относится ли все вышесказанное к той женщине, которая написала ему письмо из Амстердама? — Аня протянула собеседнице чуть обгоревший конверт. — И не есть ли это одно и то же лицо? Как, вы думаете, туда удобнее добраться?

— В Амстердам?

— Именно.

* * *

После страшной жары, как и полагается, разразилась гроза.

Анна и Инна Гец мчались в маленьком Иннином автомобильчике по автобану. А справа и впереди сверкали молнии. Кроме того, молниями же проносились, параллельно, справа, по железной дороге скоростные серебристые, как молния, поезда. Десять секунд — и вот он исчез из виду! Задерживаясь в поле зрения чуть дольше блеска молнии…

В сочетании с грозой — зрелище феерическое!

Разразившаяся по дороге из Берлина в Амстердам гроза заставила даже водителя большегрузного рефрижератора, всю дорогу ехавшего параллельно, спрятать высунутую из окна ногу в белоснежном — по-немецки! — носочке.

Видно было, что идеальные дороги вообще расслабили европейских дальнобойщиков донельзя.

Чего они только не делали! Разве что не спали и не читали за рулем. Самый забавный из них ехал, пока не начался дождь, вот так — высунув из окна машины ногу.

«Да, это тебе не родная сторона, — думала Светлова, — где, подпрыгивая и дребезжа на бетонке, надо все время сидеть, вцепившись в руль, и, не отрываясь, вглядываться в дорогу, ожидая какой-нибудь гадости-сюрприза… Или подвоха…»

«Ожидание подвоха — вообще отличительная сторона нашей жизни», — с грустью думала Аня. Ну, нельзя у нас двигаться по жизни вот так, безмятежно пошевеливая пальчиками в белоснежном носочке…

Впрочем, Гецы вот уехали… И оказалось, что и тут-, в Европе, расслабляться никак нельзя… Но, может быть, их просто что-то догнало? Смерть вдогонку? Или нет?

* * *

— У вас есть зонт? — волновалась Инна Гец.

— Увы… — Аня вздохнула, и не столько по причине зонта, сколько по поводу своих невеселых мыслей.

— Плохо! В Амстердаме всегда дождь. Сколько я там ни бывала, всегда.

* * *

Но как раз в Амстердаме на этот раз дождя не было. По дороге бушевала гроза, а над городом висела теплая нагретая дымка.

— У меня тут живет хороший приятель, — предупредила Гец. — Он нам поможет сориентироваться. Хорошо говорит по-русски. У него жена была из СНГ. Неудачный брак, но — ирония судьбы — без русских он с той поры не может… Чем-то мы его заразили.

И Аня быстро поняла чем.

В промежутках между краткими экскурсами в историю своего города и рассказа о достопримечательностях Иннин приятель, Карл, успел поведать о своей полной бурных событий жизни. Например, о каком-то крутом бизнесе, в котором ему довелось участвовать. Намекал на не менее крутые связи.

Фразы «мы с Володей Гусинским.., мы с Борей Березовским…» сыпались как из рога изобилия! «Но потом я решил уйти из бизнеса…»

Словом, вместо скромной голландской сдержанности Карл — как в том анекдоте — «растопыривал пальцы» и изображал из себя крутого бизнесмена, не хуже какого-нибудь подвыпившего москвича.

Все это очень противоречило образу «типичного голландца», который сам Карл обрисовал так:

— Знаете, мы, голландцы, живем в тисках своей религии. Протестанты! Это значит, что нужно много работать и мало тратить. Считается, купил «Мерседес» — дьявол уже близко!

— Карл, не отвлекайся! — прервала его словесный поток Инна. — У нас важное дело!

— О! — Карл мельком взглянул на адрес, списанный Светловой с обгоревшего конверта. — Это домбаржа. Очень изысканное место!

* * *

Домики-баржи, которыми были уставлены тесно, один к одному, каналы Амстердама, придавали городу удивительное очарование.

Баржу Марион Крам они отыскали быстро, ловко лавируя на крошечной Инниной машинке, идеально подходящей для тесноты амстердамских улиц.

Но им никто не открыл — скромный домик-баржа не подавал признаков жизни.

Зато на соседней кто-то упражнялся на саксофоне.

Они долго пытались привлечь к себе внимание.

Наконец этот «кто-то» недовольно прервал свои занятия. И, оказавшись при ближайшем рассмотрении довольно мрачным молодым человеком, хмуро ответил, что не интересуется жизнью своих соседей и потому полезным быть никак не может.

— Знаете, творческие люди, особенно музыканты, именно потому и выбирают баржи, чтобы им никто не мешал и они никому не мешали; выбирают такое жилье именно из-за уединенности… — извиняющимся тоном попытался объяснить свою нелюбезность саксофонист.

— Понимаю! — Аня кивнула. И вправду, мрачно-тоскливый его взгляд явно давал понять: «Уже и тут достали! С суши на воду перебрался — и тут покоя не дают!»

Саксофонист — понятно. Но почему такое место для жительства выбрала та, которую они намеревались проведать?

Вряд ли они узнают об этом, не повидав ее.

— Может быть, она уехала и скоро вернется?

— Может быть.

Но вечером, когда они, погуляв по городу, вернулись к дому-барже, им опять никто не открыл.

На следующий день повторилась та же история.

Кратко посовещавшись, они решили, что ждать далее не имеет смысла.

— Может быть, хозяйка в отпуске. Все-таки сейчас летнее время…

— Возможно.

— Я буду следить и, как только она появится дома, дам вам знать, — пообещал на прощание Карл.

И Аня с Инной Гец отправились обратно в Берлин.

* * *

Ночью город Амстердам освобождался от грязи.

А поскольку большую часть его площади занимали каналы, то очиститься для города — означало поменять в них воду… Лозунг «Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят!» не казался голландцам убедительным. Они предпочитали просто как следует убираться.

Город же предпочитал не следить за своими многочисленными вольнолюбивыми гостями и не омрачать их пребывание окриками «Не мусорить!», штрафами и контролем… Завсегдатаи его кафе-шопов вольны были делать все, что заблагорассудится, или почти все.

Но ночью городу нужно было привести себя в порядок перед новым днем.

И его многочисленные шлюзы работали изо всех сил, перегоняя воду каналов, замусоренную и застоявшуюся, в море, набирая вместо нее свежую, чистую, морскую.

Вода опускалась и поднималась, унося с собой следы дневных городских происшествий. В эту ночь темная, почти черная ее масса тащила за собой в открытое море тело моложавой светловолосой женщины.

Возраст неопределенный. На вид не старая. Но, как известно, моложавость — лишь маска молодости.

Впрочем, о ее лице судить было трудно: страшным, просто зверским ударом оно было превращено в кровавое месиво.

К тыльной стороне сжатой в кулак ладони прилипли остатки раскрошенного крекера.

От трупа, несмотря на пребывание в воде, исходил слабый, едва уловимый, но все-таки ощутимый запах миндаля. Женщина, судя по всему, следила за собой при жизни. Была ухоженная: на руках сохранился аккуратный маникюр.

* * *

Звонок Карла настиг Анну, едва она переступила порог своей московской квартиры.

— Есть новости! — сообщил он с места в карьер.

Оказывается, за то время, что Светлова добиралась из Амстердама в Берлин, а потом в Москву, голландская полиция выловила из воды тело Марион Крам.

Она была голландской подданной. Моложавой привлекательной женщиной сорока трех лет с признаками насильственной смерти.

Карл прочел об этом в газетной криминальной сводке и тут же позвонил Анне в Москву.

К сожалению, ничего сверх того, о чем было написано, он сообщить не мог: голландские полицейские не болтали направо и налево с кем попало об обстоятельствах столь тяжкого преступления.

Правда, из газеты милейший Карл также узнал, что амстердамская полиция разыскивает русскую — предположительно туристку, — посетившую Крам незадолго до того дня, как ее тело было выловлено из воды…

Близкие соседи — очевидно, другие, более словоохотливые, чем мрачный саксофонист, — сообщили репортеру криминальной хроники, что видели и слышали, как в своем маленьком садике на барже Крам разговаривала с кем-то по-русски — это был некий силуэт в белой куртке с низко опущенным капюшоном.

— Как соседи поняли, что это женщина? Почему так решили? — спросила Анна.

И далекий голос Карла, хмыкнув, пояснил в трубку:

— Когда гостья уходила, Крам будто бы пробормотала на голландском языке:

— Идиотка!

* * *

— Ну, как поездка? — поинтересовался у жены Петя Стариков.

— Замечательно! Германия — прекрасная страна. Мощная, красивая, все наилучшего качества, и населяют ее очень милые, воспитанные и славные немцы. Да, по-моему, нынешние европейцы — это просто хорошие люди.

— Хорошие — это какие?

— Хорошие — это не глупые, не завистливые и не хамоватые. Достаточно обладать перечисленными качествами, и получается хороший человек.

— Ну, я рад за европейцев.

— А вот Амстердам немножко замусорен, но это, видишь ли, философия города.

Петя с нескрываемым интересом взглянул на жену:

— А ты и в Амстердаме успела побывать?

— Нет! Мне рассказывали, — спохватилась Светлова. — Я только хотела туда попасть! Ну, там ведь рукой подать…

Аня малодушно опустила подлинные, не экскурсионные цели своей поездки.

Откуда все-таки в ней этот ужасный авантюризм и неприличный азарт? Анна даже пыталась как-то найти этому объяснение… Корни искала, как и полагается, в своем детстве. Некоторые эпизоды и впрямь тянули на объяснения. Особенно с игрушечным кроликом.

Однажды в одном из автоматов, перед сеансом в кино, она выиграла кролика. Никому из столпившихся вокруг, жарко дышащих и ревниво наблюдающих за происходящим дошколят микрорайона не удалось… А ей, Светловой, удалось. При этом было понятно, что это фантастическая, ничем не объяснимая «просто удача». Обыкновенное, так сказать, чудо. Кролик уже почти сорвался с крючка и полетел вниз, обратно, в кучу никому никогда не достающихся призов, но в последний момент каким-то невероятным образом изменил траекторию полета и попал точно в желоб, выкидывающий выигрыши наружу. А уж оттуда прямо в руки счастливице. Аудитория ахнула. Анна схватила кролика за уши, прижала к груди и почему-то побежала. Хотя была «домашней» девочкой, у которой никогда никто ничего не отнимал — ни одноклассники, ни дворовые недоброжелатели, ни уличные, специализирующиеся на карманных деньгах малолетние ровесники-рэкетиры.

Но тут она схватила и побежала. Наверное, таково инстинктивное отношение к удаче — уберечь ее.

Кролик был, в общем-то, никудышным: розовым, трехкопеечным, но Анна не расставалась с ним ни на минуту дня три. Потому что кролик — это и было материализовавшееся везение. Розовое трехкопеечное, но везение. И Анна просто еще не знала, что полагается делать, когда на тебя сваливается розовый нежданный, негаданный кролик, то бишь Госпожа Удача…

«Тебя ждет судьба героев Достоевского, — прокомментировала событие бабушка. — С этого все и начинается: азарт, игральные автоматы, сумасшедшая, ничем не заслуженная удача, желание повторить легкий успех, опасное представление, что в жизни можно достичь чего-то без труда…»

Бабушка была сторонницей строгих правил в жизни и воспитании и ни в каких рыбок, вытащенных из пруда без труда, тем более золотых, не верила.

Другие родственники, представлявшие более легкое, «метафизическое» отношение к жизни и считавшие, что не все поддается логическому объяснению, заметили по поводу кролика: "Может, ребенок одарен способностью выигрывать в лотерею?

Это ведь тоже природный дар…"

Позже, повзрослев, Анна поняла: это неплохо, когда каждый говорит свое… Хорошо, когда человек может услышать разные мнения.

Но бабушка, очевидно, была права насчет азарта…

Сейчас, разговаривая с мужем, Светлова поймала себя на укоренившемся в ней за последнее время двоедушии.

Очевидно, это можно было уже квалифицировать даже как сознательную — ну, ладно, пусть полусознательную! — коварную тактику. Она сообщала Петру о том, что ввязалась в расследование на той стадии, когда уже извлечь ее из «процесса» было практически невозможно.

К тому времени, когда она поставила мужа в известность, развитие событий дошло уже до необратимого состояния — до того «интересного» момента, когда Анна вынуждена была защищаться, убегать или нападать. То есть у нее уже не оставалось выбора, действовать или отойти в сторону.

Однако удивительно, что обычно бдительный Петр теперь вовсе не выказывал желания ловить жену на слове и вообще — вникать в подробности. Он больше помалкивал, помалкивал и выглядел опасно задумчивым.

Наконец этому нашлось объяснение.

— Вот, Аня. А я тоже собрался в дорогу…

— Это как?!

— Да, и скажу сразу и честно… Отказаться от предложения у меня не хватит духу. Я очень хочу поехать и очень хочу этой работы. А ехать нужно пока одному.

— Понятно! Если не секрет, куда?

Впрочем, что было спрашивать: на земном шаре была только одна страна, от поездки в которую Стариков не смог бы отказаться даже под угрозой развода.

Компания, в российском филиале которой Петя работал, наконец построила в Южной Африке свой автомобильный завод, и Старикову открылся шанс — участвовать в продвижении продукции на рынке, давно захваченном конкурентами компании.

Это было почти что дохлым номером в стране, традиционно ориентирующейся на «БМВ»… Ну да, чем трудней задача, тем почетнее!

Петя не мог отказаться от шанса. Эта страна притягивала его как магнит, несмотря на все сложности текущего политического момента и страдания белого населения. Ну, впрочем, это для тех, кто понимает.

Что делать, Стариков никогда не мог устоять перед красотой.

А от мужа Аня знала, что, например, в бурском языке «африкаанс» слов, предназначенных для описания красоты пейзажа, реки, неба, восхода, заката, океана, больше, чем даже в «великом и могучем» русском.

Так много, как в ни каком другом языке! Потому что и красоты эти южноафриканские пейзажи такой невероятной, какой больше нигде, наверное, нет на свете.

И Петя уезжал жить и работать среди этих пейзажей.

А Светлова оставалась.

Глава 2

Адвокаты инюрколлегии славились тем, что помогали родственникам представителей криминалитета без особых проблем добраться до счетов, которые погибшие в разборках бандиты оставляли в зарубежных банках. Адвокаты действовали умело и довольно быстро. Говорили, что для них почти не существует ничего невозможного. Об этом слагались легенды, что и подвигло Светлову на визит к господину Фонвизину.

Леонтий Фонвизин пристально, но вполне деликатно оглядел посетительницу:

— Вы что же, ее дочка?

— Нет.

— Внучка?

— Нет.

— Близкая родственница?

— Нет.

— Очень-очень дальняя родственница?

— Нет!

— Трудно доказываемая степень родства?

— Нет.

— А кто же?

— ?!

Леонтий лишь приподнял краешек брови, что свидетельствовало о высшей степени невозмутимого адвокатского удивления.

* * *

И Аня принялась объяснять свою необычную просьбу.

— Я ведь не претендую на наследство Марион Крам. Но, представляя меня как наследницу со спорными, не доказанными правами, вы могли бы раздобыть необходимые мне сведения об этой самой Марион Крам. Кто она? Откуда родом?

— Назовите хоть одну причину, которая могла бы подвигнуть меня взяться за это сомнительное поручение.

— Пожалуйста! Это гонорар. Назначенный вами гонорар, разумеется.

— Ну что ж…

Они расстались с Фонвизиным — пока! — обоюдно довольные друг другом.

Светлова хотела выяснить, каким образом была связана с Марион Крам «женщина в белом»? За что убила ее? Но для этого, как минимум, не мешало выяснить, кто была сама эта Марион Крам.

Получить сведения из Голландии иначе чем через адвоката инюрколлегии не представлялось возможным.

* * *

— Кофе? Чай?

— Кофе и чай. И что-нибудь поесть.

Молодой человек, которого Анне порекомендовал капитан Дубовиков, так стремительно проглотил изящные бутербродики с бужениной и карбонатом, что Светлова и мигнуть не успела.

«Отлично! — вздохнула Анна. — С такими сотрудниками я, пожалуй, разорюсь, а не заработаю».

— Может, вам и картошки пожарить? — на всякий случай поинтересовалась Анна.

— Можно, — с готовностью согласился протеже капитана Дубовикова.

— Но чуть позже, хорошо? — с надеждой спросила Аня. — Сначала поговорим?

— Валяйте! — Ее собеседник оказался покладистым.

* * *

Молодого человека звали Егор Ладушкин.

Обстоятельства, в результате которых сей субъект возник на пороге ее квартиры, были следующие.

За то время, пока Светлова вернулась в Москву, произошло не так уж и мало. Инна Гец, например, очень тщательно выполнила ее поручение.

Дело в том, что перед расставанием в Германии Аня попросила ее очень внимательно пересмотреть и разобрать все бумаги Геннадия Олеговича. И если вдруг случится так, что Инна наткнется на какие-то записи, которые поставят ее в тупик…

— То есть я не буду понимать, о чем идет речь, так? — уточнила Инна Петровна.

— Да.

— И что тогда?

— Тогда вы обязательно сообщите об этом мне.

— Значит, вы не отказываетесь от расследования, Аня? — обрадовалась Гец.

— Посмотрим, посмотрим! — уклонилась тогда от прямого ответа Светлова.

Даже если Инна ничего не найдет, это как-то отвлечет ее. Кропотливая работа и какая-то цель, в данном случае — самая оптимальная: «она помогает найти убийцу мужа». А сама Инна переживет период стресса. «Без длительного промежутка времени тут не обойтись, есть вещи, которые лечит только время» — так решила тогда Светлова.

И вот недавно Инна Гец позвонила Ане и продиктовала записи, которые ее «поставили в тупик».

— Я не могу понять, кто они, эти люди? Это не клиенты. Не пациенты. Не соседи, не друзья, не сотрудники, не знакомые… Я их не знаю…

По сути же, это было не что иное, как список из трех фамилий и трех адресов.

Этот список, возникший в поле зрения благодаря разысканиям Инны Гец, не оставлял сомнений: коли хочешь разобраться, все эти адреса придется объехать…

Если Светлова будет это делать одна — уйдет уйма времени!

Да к тому же там были обозначены такие медвежьи углы, в которые — Аня это понимала! — и добраться-то будет непросто. Не говоря уже о том, что список в основном состоял из мужских имен. А с мужчиной потолковать, в общем-то, кто может лучше всего? Конечно же, мужчина, а не какая-то там особа женского пола, возникшая внезапно на пороге.

Но главное — объем работы.

Конечно, Светлова займется этим, но нужны еще люди.

Ее телефонный разговор со старым приятелем, капитаном Дубовиковым, в общем-то, сводился к тому, что Аня попросила его поучаствовать в общем деле.

— Понимаете, товарищ капитан, нужны крепкие мужские плечи для исключительно оперативной, чисто сыскной работы.

Но капитан оказался страшно занятым.

— Вам что же, помощник нужен?

— Получается, что так. Помощник или сотрудник. Назовите, как хотите, но одной мне не справиться.

— Вот как?!

— И желательно, чтобы этот человек был с чисто ментовским взглядом на жизнь, — попросила Светлова. — Мне самой этого качества явно не хватает.

А иногда это бывает очень полезно для работы.

— «Чисто ментовский» — это, разрешите уточнить, что означает? — осторожно поинтересовался капитан Дубовиков. — А то я вдруг подумаю, что вы мне льстите.

— Ну, это когда у индивидуума такая перед глазами картина мира, что все, кто не в погонах, — потенциальные подследственные. А если кто-то еще не задержан, то это исключительно временное состояние.

— Ну-ну! Умеете вы, Анна Владимировна, сказать человеку приятное. Спасибо.

— Да не за что.

— То есть если Шекспир сказал, что «весь мир — театр», то милиционер Дубовиков, вы полагаете, должен выдать нечто вроде: «Весь мир — изолятор временного содержания…»?

— Умри, лучше не скажешь! И, заметьте, не я озвучила эту интересную мысль.

— Значит, в одиночку силенок не хватает?! Спасовала?! Кишка тонка?! — тут же отплатил ехидно капитан.

— Фу ! Какая еще «кишка»? О чем это вы? Оставьте эти свои народные прибаутки. Просто, увы, я не обладаю свойством без раздумий, на уровне инстинкта, вцепляться в загривок. Мешает свойственная нормальному человеку вера в презумпцию нсвиновности. Это не значит, что я не справлюсь с расследованием, — нахально блефуя, возразила Светлова. — Понимаете, как говорил один мой знакомый, интеллигентный человек может все, если обстоятельства потребуют. Построить дом, подоить козу… Он решит проблему с помощью интеллекта.

Может, он сделает все не так быстро, как тот, кто всю жизнь возится с пилой и рубанком и доит козу, но все-таки в итоге сделает.

— Ваш знакомый имел в виду Робинзона Крузо?

— Нет, он имел в виду себя.

* * *

Следствием этой словесной перепалки с капитаном Дубовиковым и стало появление в Анином доме Гоши Ладушкина, детектива агентства «Неверные супруги».

Капитан, как это уже не раз бывало, помог Светловой и прислал человека, которого — это можно было и не уточнять! — он явно считал подходящим и, разумеется, надежным.

Гоша явился на переговоры со Светловой и готов был с ней сотрудничать. Дело в том, что слежка за неверными супругами, как объяснил Гоша Анне, стала его порядком доставать: Егору хотелось, и это естественно, профессионального роста.

Однако от перспективы роста, которую предложила ему Светлова, детектив Ладушкин, несмотря на то что работа в агентстве приучила его ничему не удивляться, немного опешил.

— То есть… Если я правильно понял то, как вы описали ситуацию… Вы хотите сказать, что некая женщина в белом пришла, поговорила — очень недолго! — с мужем вашей клиентки и человек умер?!

— Да. Все было именно так.

— То есть можно даже считать — пришла, посмотрела — и клиент готов?

— Совершенно верно!

— Тогда… Тогда вопрос: как она это сделала?

— Вся загвоздка именно в этом вопросе.

— Но она должна была хоть что-то сделать.

— А она ничего не сделала.

— И Гец просто заболел и умер?!

— Ну да… Если не считать того обстоятельства, что она ничего и в самом деле не сделала.

— Но чудес не бывает. Дама случайно не угостила его отравленной конфеткой?

— Нет.

— Но она все-таки вошла в дом и…

— Ну и что?

— Куча вариантов!

— Ну, ну… Слушаем!

— Аэрозоль…

— Дама была — извините, что цепляюсь к мелочам! — не в противогазе. И находилась с Гецем в одной комнате.

— Может быть, она его просто заразила?

— Ну да! Какая-нибудь мстительная пациентка, умирающая от неизлечимой болезни.., своим тлетворным дыханием!

— Вот именно! Может, она его и вправду просто заразила. Не будем забывать, ведь Гец был по профессии врач.

— А может, какое-то кодирование? То есть, я хочу сказать, вываливайте все, что приходит в голову.

Но поскольку в голову ничего путного все равно не приходит…

— А что? Давайте, валяйте! Когда нет никаких версий, это бывает иногда продуктивно. Например, условные слова.

— И запускается какой-то процесс, ведущий к летальному исходу? — уточнила Светлова.

— Например, как это часто бывает в таких случаях, человек выпрыгивает из окна..

— У Гецев одноэтажный коттедж.

— Хм…

— Да, проблема… Человека кодируют на выпрыгивание из многоэтажки, а он переезжает в сельский домик…

— И тем, кто кодировал, надо на ходу перестраиваться.

— Все? — поинтересовалась Светлова.

— Что «все»?

— Я имею в виду вашу «кучу вариантов»?

— Ну, пожалуй, все.

— Н-да, кучей это вряд ли назовешь.

— Тогда, если нет никаких разумных объяснений случившемуся, ничего другого не остается…

Эту женщину надо найти!

— Отличная идея! Мне бы тоже хотелось. Ничего проще: найти и просто спросить: мадам, как вам это удалось? Остается пустяк: найти!

— Все-таки в этом ее посещении есть что-то в высшей степени странное.

— В «высшей»? В смысле, потустороннее? Женщина-зомби?

— Ой, ой, ой! — Ладушкин сморщился. — Ну, это уж слишком! Это уже даже не кодирование… Это вообще полная чушь!

— Не верите?

— Не верю.

— Ладно, Константин Сергеевич Станиславский.

Я вот не отмела с порога ваши безумные предположения. Насчет «мстительной пациентки», «тлетворного дыхания» и.., этих…. «условных слов»… Однако, если ваша роль будет сводиться только к критике и утверждению «не верю»…

— Увидите, я буду конструктивен.

— Примем все-таки версию зомбирования…

— Примем, — без особого энтузиазма согласился Ладушкин. — Кстати, если уж берем такие, с позволения сказать, версии, то нет ничего проще! Пришла дама-зомби, нехорошо поглядела на Геннадия Геца и таким образом навела на клиента порчу. Вынула душу. Забрала с собой. Ушла. И все. Готов! И нет проблем… Что тут нам с вами голову-то ломать?

— А что.., неплохое объяснение!

— Однако я лично не готов рыскать по следам неизвестно кого, то ли зомби, то ли привидения. Для такой работы вам нужен и сыщик-зомби. Оттуда, из потустороннего мира. А у нас в агентстве «Неверные супруги» все, знаете, очень реальны: натуральные бабы-потаскушки, натуральные мужики… — Ну, хорошо, хорошо, Георгий! Мы ни в коем случае не будем пренебрегать вашим ценным опытом, накопленным в этом замечательном агентстве, где все такое натуральное.

Аня поспешила успокоить детектива Ладушкина. В ее планы не входило, чтобы Ладушкин исчез, едва появившись.

— Давайте сделаем так. Давайте для начала пройдемся по списку. Навестим людей, повидаемся…

И уж на месте убедимся, кто там потусторонний, а кто нет.

— Давайте! — хмыкнул Ладушкин.

— Начнем по порядку. Так, как фамилии обозначены у Геннадия Олеговича в списке. Я поеду по первому адресу. А вы по второму.

— О'кей! Только чуть позже. Не сразу. Мне надо еще уладить кое-какие дела в «Неверных супругах».

Возьму там отпуск за свой счет.

И Ладушкин со значением посмотрел на Светлову, чтобы понимала… Если что детективу Ладушки ну будет не по нраву, вернется к своим «Неверным супругам». У него есть работа.

Глава 3

Первые несколько мгновений Анна не могла понять, где находится. Понятно было только одно: она попала в сердцсвину плотного непроглядного молочного облака.

Наконец Светлова вспомнила: пароход! Она плывет на пароходе, чтобы попасть в поволжский город Н… А уж из него — в деревню Ковда, к некоему Николаеву.

Еще какое-то время, значительно большее, понадобилось Светловой для того, чтобы понять, где находится сам пароход.

Молочное облако. Непроницаемая белизна начиналась прямо от подушки. В открытое окно не было видно даже перил палубы. Что уж говорить о береге…

Не было видно ни воды, ни берега. Может быть, пароход парил в воздухе, или выполз на сушу, или находится посредине безбрежной водной равнины?

С точностью можно было определить только одно — время. Светлова поднесла часы к глазам. Семь утра.

И еще стояла непривычная тишина. Потому что двигатели были выключены. Пароход не плыл.

Стоял, что называется, в чистом поле. Это выяснилось к девяти, когда туман стал рассеиваться.

И из него, из этого тумана, стали проступать берега. Они были, оказывается, совсем рядом. Река была здесь довольно узкой — только руку протяни, и тут же начинались невысокие прибрежные деревья, за ними поля.

Словом, когда растворились последние клочки тумана, оказалось, что мир вокруг по-прежнему прост, понятен и привычен. А вовсе не космичен, не таинственен и не опасен, как кажется, когда паришь в облаках вместе с пароходом и не понимаешь, где верх, а где низ.

Говорят, так погибают небольшие самолетики — они переворачиваются оттого, что в тумане пилоту трудно разобрать, где небо и где земля.

Итак, туман счастливо рассеялся, оставив о себе лишь воспоминания.

Но это было что-то вроде предупреждения о том, что, если путешествие и не будет сложным, оно как минимум окажется странным.

Из-за тумана пароход опоздал, но Светлова все же прибыла в пункт назначения, сойдя на дощатую пристань города Н, на три часа позже положенного по расписанию срока, когда катерок, отвозящий желающих на противоположный берег, свой рабочий день уже закончил.

В городе Н, мало что изменилось за бурные годы перестройки. Гостиница с двумя номерами! Для мужчин и для женщин. Правда, здесь брали количеством: номера были двенадцатиместными.

Либо, если не нравится, альтернатива — бодрствование на пристани.

В смысле сервиса все было как всегда. Светлова со вздохом оглядела коечку, на которой ей предложили скоротать ночь. На этой наволочке явно уже кто-то поспал. И она предпочла бодрствование на пристани.

Побродила по городу, а потом отправилась к этой самой пристани.

Уже стемнело. Двухэтажные толстостенные, дореволюционной постройки каменные строения на набережной ярко белели в лунном свете, оттеняя бархатную синеву ночи.

Приметы современного города таяли в этой немного театральной темноте. Зато заметней проступало прошлое здешних мест. С извозчиками, амбарными пудовыми замками, гудками паратовского, из «Бесприданницы», парохода «Ласточка» на Волге.

От пристани на другой берег пролегла плотная серебристая дорожка. Пожалуйста, переправляйся.

И не надо никакого парома… Вдобавок к этой сказочности из хлипкого деревянного строения на пристани доносился могучий храп.

Аня, усмехнувшись, вспомнила Линибург. Второй раз на протяжении двух недель она слышала такой богатырский храп. Этот храп был тоже честный, от души. Но на рабочем месте — вполне «по-нашему»…

И разумеется, с облачком сивушного перегара, которое, казалось, окутывало хлипкое деревянное строение и стояло над ним, как дым над трубой в морозный день.

В домике спал матрос.

Ровно в пять утра храп прекратился. На пороге домика появился взлохмаченный мужик. Изумленно оглядел Светлову и, буркнув «Как это я все проспал!», стал семафорить поворачивающему к пристани теплоходу «Максим Горький».

В пять утра, когда к пристани причалил огромный теплоход, возвращающийся в Москву, у Светловой появилось непреодолимое желание взойти на него, забраться в теплую каюту. А они на теплоходе, как выяснилось, были! И вернуться домой.

Но уже катерок, который должен был отвезти ее на левый берег, пыхтел и тужился, преодолевая волжские пространства… И Анна, спрятав от сырого речного холода нос в поднятый воротник куртки, решила переправляться.

Противоположный низкий берег расстилался впереди, за рекой, бесконечными лугами, над которыми еще клубился туман.

* * *

Из транспорта на том берегу была только лошадка, запряженная в обыкновенную телегу. Да и то возница уже собирался уезжать. Правда, как раз в Ковду, необходимую Светловой.

— Довезу! — пообещал возница, мужчина средних лет в рубашке с вышитым воротом. Выглядел он в ней так, будто его только что выпустили из витрины музея прикладного искусства и народных ремесел.

— А кого вам нужно в этой Ковде? — спросил возница Светлову, когда телега покатила по мягкой, прибитой колесами дороге среди желтых полей.

— Николаева.

— Какого именно?

— А что, их там много?

— Очень! — усмехнувшись, заверил Аню собеседник.

— Правда? — испугалась Аня.

— Вы даже не представляете сколько!

— Неужели так много?

— Вся деревня.

— И вы тоже Николаев?

— Нет, я Воробьев.

— Почему?

— Потому, что приезжий… Всего лет двадцать тут.

Учителем труда в школе работаю. Сельская, так сказать, интеллигенция!

— Понятно… А остальные? Они, что же, все родственники?

— Не обязательно. Просто, когда деревню крестили, священник дал всем свое имя. Чтобы не путаться… Нарек всех мужчин в деревне Николаями…

А уж их дети и потомки стали Николаевыми.

— Крестили? О, да когда это было?! Уж не в одиннадцатом же веке? При Владимире нашем Красном Солнышке?

— Не скажите! — Ее собеседник сурово блеснул глазами… — Из краткого исторического экскурса Светлова узнала, что маленький гордый поволжский народ, населяющий здешние деревни, оказывается, распростился с христианством никак не раньше семнадцатого века. А что такое три века для российской глубинки? Одно мгновение!

— А у нас тут, в глухих деревнях-то, язычники аж до века восемнадцатого существовали. Да что там до восемнадцатого, никогда и не переставали ими быть, по сути. И сейчас, и всегда.

— А как же райкомы партии такое дозволяли?

— Да тут у нас такие дремучие леса и такие глухие деревеньки. И потом, знаете, по-моему, они в райкомах этих партии и сами.., были того…

— Тоже язычниками, что ли?!

— Ну, а вы как думаете? От беды уберечься, удачу подманить. Если языческих богов не ублажить, как все это, скажите на милость, сделать?!

— Но ведь, считается, что и на окраинах империи, и на сибирских просторах везде был тотальный контроль. Негде было, так сказать, скрыться от всевидящего ока.

— Ну, на окраинах империи, может быть, на просторах, да. А тут у нас… Что-то вроде зазора во времени и пространстве. Наша Ковда, знаете, этакая дыра во времени.

Впрочем, это Аня знала и раньше: самые глухие, без электричества, будто застывшие в прошлом деревни сохранились именно в средней полосе, в общем-то, не так уж и далеко по расстоянию от столицы. Их сохранила неприкосновенными не удаленность и не естественные преграды, как, например, каньон в Европе сохранил когда-то самостоятельность Люксембургу. Их сохранила постоянная заброшенность. Они были так бедны, эти деревни. Сюда никогда не попадали ни деньги, ни энергия первопроходцев, ни внимание власти.

Зазор, одним словом.

Осваивали пустыни, просторы, дали, союзные республики. Появлялись великие стройки. А в пятистах километрах от Москвы в своих забытых нечерноземных деревеньках стояли тишь да глушь.

— И сейчас, говорите, язычники есть?!

— Ну… — уклончиво отмахнулся собеседник, — говорят, балуются. Рощи тут дубовые, заповедные для жертвоприношений… Так, знаете, балуются.

— А кого же в жертву приносят? Уж не пришельцев ли? Из города?

— Пошутил я. — Воробьев внезапно и решительно замолчал.

— Я тоже.

— Ну, вот и хватит.., на эту тему.., шутить.

— Я вас случайно ничем не обидела? — настороженно поинтересовалась Аня.

— Да нет вроде…

— Точно?

— Меня-то нет… — уклончиво ответил Воробьев.

И из еще одного его краткого исторического отступления Анна поняла, что она лично ничем пока собеседника не обидела. А вот те, кто насаждал здесь христианство огнем и мечом в семнадцатом веке, — вот те — да. Обидели крепко.

— Вот как оно, оказывается, все происходило-то…

Светлова была не на шутку потрясена своей исторической неосведомленностью. То есть она, конечно, слыхала о чем-то похожем. Но по своей малограмотности думала, что все это могло быть только в Америке после открытия оной Христофором Колумбом, когда испанцы учили местное население уму-разуму… А тут, оказывается, в бывшей автономной республике. От столицы — несколько часов на поезде. И что главное: никто не забыт, ничто не забыто.

Начав нехотя, учитель труда Воробьев разошелся не на шутку:

— Вы вот в городе, в нашем художественном музее, побывайте! Там висит картина.., во всю стену… нашего народного художника республики. Так там все это в натуральную величину показано, как они огнем и мечом нас покоряли!

Поглядывать Воробьев на Светлову начал искоса и враждебно.

— А мы ведь потомки Аттилы, потомки его воинов, осевших в здешних местах после великого переселения народов…

Что и говорить, учитель Воробьев потряс Анино воображение. Вот оно, оказывается, как! Чем малочисленной народ, тем значительнее у него, как выясняется, прошлое. И уж тем оно грандиозней, чем меньше представитель малочисленного народа. Малорослый Воробьев — хорошо еще, что не Орлов, это звучало бы насмешкой — вспоминал об Аттиле и, надо полагать, рос, по крайней мере, в собственных глазах.

* * *

Деревня Ковда полого спускалась к озеру. Белый песок, зеленая травка-муравка…

Большое количество Николаевых могло означать одно: быстро Светловой отсюда не уехать. И ночевать придется уж точно, и, может, не одну ночь.

— А где мне можно остановиться? — робко полюбопытствовала Анна. — Вы не посоветуете?

Она надеялась, что исторически подкованный собеседник пригласит ее в свой дом. Ну, существует же такой устойчивый миф, что сельские жители гостеприимны, приветливы, со всеми здороваются, рады накормить, приютить…

Ну, миф, он и есть миф. О приглашении возница даже и не заикнулся. Видно, его счет к колонизаторам, насаждавшим христианство огнем и мечом, был слишком велик. И хоть Светлова лично и не была колонизатором, терпеть ее присутствие в своем доме потомок Аттилы явно не собирался.

Воцарившееся молчание слишком затянулось, но в конце концов Воробьев сжалился, все-таки есть сердце у человека:

— Бабушка тут у нас одна одинокая есть. Отвезу вас к ней, может, примет.

* * *

Одинокая бабушка оказалась при знакомстве крепкой жилистой бабенкой в низко повязанном на лоб платке. Собственно, о «бабушке» только этот платок и напоминал.

У села иные представления о женском возрасте;

В Германии такая фрау называлась бы «женщина в расцвете сил», а тут уже «бабушка».

Вперив на несколько мгновений в Анну взгляд, который больше подошел бы полковнику ГРУ, а не простодушной сельской жительнице, Елизавета Пафнутьевна, так ее представил Анне возница, довольно мрачно предложила:

— Заходите!

Хозяйка дома сняла с себя передник, белый, вышитый народным орнаментом по краю, также, как рубашка у Воробьева, и помахала им, прежде чем Светлова переступила порог, перед самым Аниным носом.

— Заходите, заходите! — уже приветливее повторила «бабушка». — Присаживайтесь. Я только тесто досмотрю. Мигом вернусь!

— Чего это она? — тихо спросила Анна, имея в виду махание фартуком, когда хозяйка отчалила на кухню.

— Проверяла, — шепнул Воробьев.

— В каком смысле?

— Ну, может, вы.., того…

— Нечисть, что ли?

— Ну да! — неохотно согласился Воробьев.

— Ой! — испугалась Аня за свою репутацию.

— Или просто.., с дурным глазом.

— Ничего себе, «просто»! А как она проверила?

— Ну… — Воробьев развел руками. — У женщин свои секреты. И не только, когда речь идет о майонезе «Кальве».

— Впрочем… Ответа не надо, и так понятно! — Аня вздохнула.

Это и в самом деле был взгляд полковника разведки и резидента со стажем! Ее будущая хозяйка, Елизавета Пафнутьевна, явно не промах: с таким-то просвечивающим насквозь взглядом ей какую-нибудь ведьмочку или просто приезжую с дурным глазом «расколоть» — не проблема.

— А потом, — продолжал Воробьев, — все дело в ее вышитом фартуке. Вы в музее орнаменты наши видели?

«Что он привязался ко мне с этим музеем?!» — вздохнув, подумала Светлова, чувствуя уже, что непосещение музея было существенным промахом с ее стороны.

— Вы повнимательнее эти рисунки потом разглядите. Ведь, голубушка, это не просто крестики, «солнышки» и лабиринтики! Это все читается, как текст.

— Неужели?

— Да. Это все магические заклятия, и они действуют.

— И вы их можете прочесть?

— Я не могу.

— А кто-нибудь другой может?

— Да, в общем, пока никто. Ученые работают…

Но пока…, забыто все… Однако поколение за поколением, заметьте, сохраняет эти рисунки. Вышивают полотенца, фартуки, повязки головные и рубашки. Используют каждый рисунок, заметьте, именно в определенной ситуации. Строго по назначению.

Ни на йоту не отступая от канона, когда вышивают, Никаких фантазий. Потому что это не рисунок, а слова магические. Вот Елизавета Пафнутьевна фартуком своим помахала у вас перед носом. А он как раз таким рисунком магическим по краю расшит.

Стало быть, она хоть на глаз определила, сразу как мы вошли, что вы не… — Воробьев запнулся.

— Ну, понятно! Определила, что я не упырь, не русалка, на помеле по ночам не скачу.

— Да. А все-таки подстраховаться не помешает.

И она подстраховалась, фартучком помахала. Защита как-никак!

— А еще проверки будут? — осторожно поинтересовалась Аня.

Воробьев неопределенно пожал плечами.

И Светлова поняла: будут!

Ох, непростая деревня эта Ковда!

* * *

Оставив сумку с вещами в светлой комнатке, куда ее проводила Елизавета Пафнутьевна, Светлова решительно направилась к выходу.

— Пойду прогуляюсь, — объяснила она.

— Ай, не ходи, посиди! — неожиданно посоветовала хозяйка.

— Почему это?

— Я вот освобожусь от дел, прогуляемся. Сиди пока, где сидишь, не рыпайся! — приказала ей Елизавета.

— Но…

— Посиди, посиди! — повторила она. — Неча шастать одной. До поры до времени.

«Фу, какая грубиянка!»

В ожидании, пока Елизавета освободится, Аня сидела на серой, вымытой дождями и высушенной солнцем скамейке под окном. Солнце догорало за озером.

Даже его совсем уже косые, последние лучи жгли слишком горячо. Можно сказать, довольно зло припекали лицо и слепили глаза.

«Какое все-таки оно странное, это лето, — между тем думала Анна. — Ведь уже почти скоро ночь. И солнце, того и гляди, сейчас в воде потонет, а какое еще жгучее. Тяжелое лето!»

Наконец последний краешек сверкающей горбушки потонул в воде…

И сразу розовое и сиреневое заполонило небо, смешало его с водой озера. Лес на другом берегу озера как-то угрожающе потемнел. Резко и четко прорисовались верхушки черных вековых елей…

Вспомнилось, ель — тяжелое дерево… Говорят, энергию вытягивает. А здесь все сплошь, наверное, вот такие тяжкие темные еловые леса.

Удивительное смешение красок и прозрачности в природе…

Светлова сидела, смотрела, вздыхала.

Было очень красиво и очень скучно.

«А пойду-ка я все-таки пошастаю, — подумала Анна про себя уже словами своей хозяйки. — Что я ей, грубиянке этой, клятву давала сидеть тут как привязанная? Время-то идет…»

Тем более что народ, это было видно, потянулся куда-то принаряженный. Тянулся от околицы деревни Ковда в сторону леса.

И Аня, как и полагается интеллигенции, потянулась за народом.

Надо было хотя бы поглядеть на всех этих Николаевых, чтобы понять, какой именно Николаев ей нужен.

Тропинка, по которой тянулись принаряженные жители Ковды, уводила в лес, и скоро Аня оказалась на большой поляне, заполненной ими до отказа.

Люди на лесной поляне, взявшись за руки, двигались в хороводе, по кругу, распевая что-то вроде песни, но на песню не похожее:

Рябина, рябина,

Рябина кудрявая, еще кучерявая!

И на этой рябине четыре цветка, четыре лазоревые:

Как первый цветик-то — Иван Егорьевич,

Как второй цветик-то — Иван Петрович,

Третий цветик — Николай Егорыч,

Четвертый цветик-то — Николай Петрович!

Когда они называли имя, названный, пропетый кланялся в пояс.

И Аня как следует рассмотрела и Ивана Егорьевича, и Ивана Петровича, и Николая Егорыча тоже.

Беда была в том, что все они были молодыми.

Очень молодыми парнями. И непонятно, что могло связывать безусого, только-только подросшего на здешнем парном молоке паренька, совсем еще мальчика, с далеким Линибургом и безвременно усопшим Геннадием Олеговичем Гецем.

Как кто-то из этих Николаевых мог попасть в его список?

Что бы ни имел в виду Гец, внося в свои бумаги эту фамилию — «Николаев, деревня Ковда», — все-таки, наверное, он имел в виду человека, за плечами которого стояла какая-никакая биография. Так, чтобы хоть количество прожитых лет могло позволить данному Николаеву иметь отношение к какой бы то ни было тайне.

А эти мальчики, эти «цветики», так солидно поименованные — Иван Егорьевич, Иван Петрович, Николай Егорыч, при ближайшем рассмотрении оказались абсолютными юнцами. И едва ли когда-нибудь вообще покидали свою Ковду. Они, конечно же, просто не успели еще этого сделать.

Интересно, а еще «цветики» будут?

«Хорошо, что я все-таки решилась на эту прогулку», — подумала Светлова. Явившаяся ее очам народная фольклорная хороводная традиция была неплохой возможностью увидеть всех Николаевых или, во всяком случае, изрядное их количество сразу.

* * *

Аня побрела обратно в деревню по тихой пустынной лесной тропе. И вдруг услышала за спиной шаги. Светлову догнала высокая, статная, как говорят в таких случаях, ядреная девушка. На ее голове в довольно жидкую косу была вплетена некая тесемочка — ленточка. Разумеется, тоже вышитая!

— Из города? — поинтересовалась девушка.

— Из города. — Аня кивнула. — Какие у вас обычаи интересные.

— Интересные, — согласилась девушка.

— Вас как зовут?

— Да зовите меня Тимофеевна.

— Понятно. А я Аня. А это, что же, у вас тоже особый орнамент? — Аня кивнула на ее красивую ленту в голове.

— Это косицей называется. Лента такая вышитая… Ее каждой девушке порядочной иметь полагается. Мне вот от маменьки досталась. Она еще, когда в девушках была, тоже ее себе в косу вплетала.

Разговаривая и идя рядом с Аней, ядреная девка Тимофеевна медленно выплетала из косы вышитую бисером ленту, а потом вдруг, взмахнув сим предметом, как удавку, накинула косицу Светловой на шею.

Та едва успела подставить руки.

Но ядреная девка Тимофеевна потому и была ядреной, что обладала силою, и неимоверной, не девичьей вовсе. Косица медленно, но верно стягивалась у Ани на шее.

— Окстись! Окстись, дурында этакая! Отпусти ее, тебе говорят! — услышала вдруг уже задыхающаяся Светлова знакомый голос.

Спасение пришло в виде крепкой увесистой коряги, обрушившейся внезапно на голову девки Тимофеевны.

Обладательница коряги, милейшая женщина Елизавета Пафнутьевна Николаева, явившаяся чудесным образом невесть откуда, оттащила несопротивляющееся тело Тимофеевны чуть в сторону от тропинки.

«Замечательная, милейшая» — иные слова и в голову Ане сейчас не приходили… (Как она могла еще недавно считать эту чудесную свою спасительницу, Елизавету Пафнутьевну, грубой?) Между тем Анина хозяйка, взяв крепко за плечи уже несколько обмякшую Светлову, с силой ее встряхнула:

— Чтой-то ты маленько у меня сомлела, барышня!

Аня вдруг неожиданно и громко икнула от пережитого.

— Чтой-то… — передразнила Светлова Елизавету Пафнутьевну. — Сомлеешь тут у вас!

Анна осторожно дотронулась до шеи и с ненавистью поглядела на косицу в руках у Тимофеевны, ту самую, которая только что чуть не отправила ее на тот свет.

— Ну и обычаи у вас тут.., народные, елки-палки!

Анна отряхнула с себя бисеринки, осыпавшиеся с косицы-удавки.

— А я предупреждала, девка. Куда почапала без спросу?! Шальная вы, барышня, все-таки… У нас тут ходить по лесам-то надо умеючи…

— Она, что у вас, совсем того?!

Аня кивнула на медленно приходившую в себя и бормотавшую что-то себе под нос девку Тимофеевну.

— Ну, вроде того… Мания! — Елизавета Пафнутьевна употребила это ученое городское слово с уважением. — Баб городских она не любит. Страсть как не любит. У ей парень в город сбежал, так она с тех пор того.., сбрендила немного.

У нас тут москвичи двое, муж и жена, конску ферму завели… Лошадей напрокат хотели давать… Чтобы из города к ним приезжали отдыхать, на конях кататься. Так Тимофеевна бабу ту, фермершу, невзлюбила. Страсть как невзлюбила! И подумай! Такой наговор той фермерше сделала — от бабки-то Тимофеевна мно-ого чего знает! — та-акие слова сказала, что конь под той женщиной кувыркнулся.

Да так, что по косточкам ее едва собрали! В больнице потом пролежала чуть не год… А обратно уж к нам возвращаться — ни-ни. И правильно! Какая тут конска ферма в наших-то местах может быть?

Елизавета Пафнутьевна вздохнула и сама ответила решительно:

— Никакая.

* * *

Проснувшись на следующее утро в светлой деревенской-комнатке, Анна принялась составлять план действий.

«Куда мог такой Николаев из деревни Ковда отлучиться? — думала она. — По какой-такой надобности?! Даже если бы он вовсе не собирался разлучаться с родными местами и категорически не имел таких намерений, его бы все равно забрали в армию».

С помощью сельсовета Светлова нашла в деревне нескольких Николаевых, отслуживших в армии.

Но никто из них Геннадия Олеговича Геца на фотографии не признал, никогда такого имени не слышал и никоим образом с ним в жизни своей не пересекался.

Правда, оставался еще один Николаев, которого Светловой никак не удавалось повидать.

Ей объяснили, где он живет. Но и только. И при этом Анне показалось, что собеседники как-то странно на нее поглядывали.

* * *

Дом, вросший в землю, покосился. И был пустой, с запертой дверью. Аня прислонилась лбом к мутноватым стеклам окон, но ничего не увидела.

Было что-то крайне неприятное в этом пустом неухоженном доме, в этой звенящей тишине заброшенности. В жутковатом прикосновении паутины к лицу, когда Анна заглядывала в темноту раскрытого настежь сарая.

Там тоже никого не оказалось. Хотя совсем недавно еще явно водилась какая-то живность. Об этом говорили резкий запах и куриные перья, застрявшие в соломенной подстилке.

Она уже собралась было уходить, когда за спиной послышался шорох.

Светлова резко обернулась…

Но это был явно не Николаев.

Из раскрытого настежь пустого сарая, постукивая копытцами, вышел жилистый рябой поросенок расцветки далматинца.

«Надо же, а я, когда заглядывала, и не заметила его! Поросенок ты этакий! Притаился! Не поросенок, а партизан какой-то».

Свин остановился невдалеке и уставился на Светлову маленькими, злыми и, как показалось Анне, довольно умными глазами.

— Кис-кис… — позвала его Аня.

Светлова понятия не имела, какими словами следует подманивать свиней. Но тут, по-видимому, не угадала. Свин не шелохнулся. Он стоял, растопырив короткие крепкие ножки, твердо упершись ими в землю, и иронически — ну так, во всяком случае, Ане казалось — разглядывал незваную гостью.

Понятно было, что это свободолюбивое существо давно не признает над собой человеческой власти. И никакими подачками, лакомствами, приманками, а уж тем более наивным «кис-кис» человек его к себе не подманит. Так смотрят беглые каторжники или разбежавшиеся во время пожара рабы и «в бегах крепостные».

«Дудки…. Накоси — выкуси! — означал этот твердый взгляд. — Больше вы меня не заполучите…»

Вот как? Светлова задумчиво потерла виски, пристально разглядывая поросенка.

Что бы это могло означать? Свин явно привык к свободе, одичал. Для этого требуется время. Значит, хозяина в этом доме нет уже довольно давно?

Он ушел, исчез — или что там еще? — притом какое-то время назад.

На все Анины вопросы жители Ковды пожимали плечами и смотрели на нее по-прежнему, долгим и странным взглядом. Взглядом, в котором была заключена вековая тайна, связывающая их с этими дремучими сырыми лесами, глубокими озерами, топким непроходимым болотом. «Ну на нет — и суда нет. Спасибо, хоть больше не душат!» — благодарно думала Светлова, познакомившаяся с «косицей» ядреной девки Тимофеевны.

* * *

Как все горожане, крайне сентиментально относящиеся к животным, Светлова принесла свину поесть.

Но на хлеб хрюшка посмотрела равнодушно. Правда, явно оценила тягу Светловой к общению.

"Так… Что мы знаем об этих животных? — рассуждала Анна, задумчиво разжевывая хлебный ломтик, отвергнутый с такими высокомерием свином. — Говорят, например, что это очень близкое человеку существо. И не только по косвенным признакам.

То есть в том смысле, насколько много в самом человеке свинства! Но по вполне объективным. Например, самые подходящие — родственные! — органы для трансплантации — это органы свиньи…"

Животное неодобрительно хрюкнуло, словно прочитало Анины мысли — не понравившиеся ему! — о трансплантации.

Вот, мол, мало того, что веками использовали нас для эскалопов, так теперь еще додумались и для трансплантации тоже!

Свин хрюкнул — и отвернулся. И в гордой, с упитанным брюшком, свинской фигуре его сквозило такое неприкрытое торжество… Просто памятник на ВДНХа, в бронзе отлитый, — ни больше ни меньше… Мол, уж меня-то вы точно не заполучите! Ни для эскалопов, ни для чего-либо другого…

— А чего ты такой упитанный? — задумчиво поинтересовалась Аня. — Не боишься? Я имею в виду, не боишься выглядеть таким аппетитным? Слыхал ты, может быть, легенду о древних китайцах Хо-Ти и Бо-Бо? Великие древние китайцы! Они впервые в истории человечества приготовили блюдо под названием «жареный поросенок»! Как-нибудь я расскажу тебе эту легенду…

Свин презрительно хрюкнул и неожиданно двинулся со двора.

Это было похоже на приглашение.

И Светлова, будто загипнотизированная, потянулась за ним.

Упитанный и умный, он трусил чуть впереди, а Светлова шла неторопливо, но неотступно следом.

Раскраска далматинца и некоторая странная для свиньи отзывчивость и контактность удивительным образом роднили пятнистое существо с собакой.

Ну, да! Именно такая, почти телепатическая связь — когда понимают не только слова, а даже мысли, не произнесенные вслух! — бывает у человека с собакой…

«В общем, может быть, это просто случайность эволюции, что человек приручил и одомашнил волка, — рассуждала Светлова, — а не, скажем, кабана… Ручная домашняя свинья.., какая прелесть».

А ведь и шерсти в доме было бы меньше.

Но так или не так это… А то, что далматинец из николаевского свинарника явно не отвык от человека, было очевидным. Все его поведение говорило об этом.

Поросенок сначала спрятался в сарае… Замаскировался там, как снайпер на передовой. Затаился.

И правильно сделал! Ведь, как говорится, бдительность излишней не бывает. Кому же хочется стать эскалопом? К тому же, судя по куриным перышкам, тех, кто не предпринял соответствующих мер предосторожности, участь постигла довольно печальная.

А потом, когда Светлова, не заметив свина, собралась уходить, он вышел! Явил тельце, свинское, упитанное, яркому свету. Стало быть, тяга к общению была не только у Анны.

Да, пожалуй, что так. Он вел себя, как собака, хозяин которой исчез. А привычка и интерес к людям у свина сохранились.

* * *

Между тем, топоча копытцами по тропиночке, пробитой в высокой траве, краем безбрежного поля, свин привел Светлову — ну ни дать ни взять прогулка с песиком! — к лесочку.

Лес не лес, а точнее, роща. Собрание деревьев, стоящих купно и отдельно.

Над ними кружилась стая черных птиц.

Возможно, это были вороны. А возможно, и нет.

Ничего определенно Светлова знать не могла. Пребывание в Ковде прибавляло ей, разумеется — и очень споро! — знаний о природе. Но все-таки их было все еще по-прежнему недостаточно. К натуралистам же Анюта явно никогда не относилась.

По мере приближения к роще этой пары — лжедалматинца и Светловой — пернатые неохотно, но все-таки разлетались.

* * *

Наконец они вступили под, что называется, благодатную сень рощицы. А точнее, это была дубрава.

Да какая!

Неохватные деревья. Могучие кроны. Поблескивающая, посверкивающая и хрустящая от обилия желудей земля была попросту усыпана ими. Поверхность под деревьями казалась почти лакированной, так их было много.

— Свин тут же принялся за трапезу.

Вот и ответ, отчего ты такой упитанный. Спросила — объяснил! Молодец, хрюшка, соображаешь!

Схватываешь, можно сказать, на лету.

Понятно, почему хлебушек тебе мой был ни к чему. И правда, зачем скромные мои подношения?

Поросенок целеустремленно кормился, а Светлова оглядывалась по сторонам… Притоптанная, примятая трава, засохший веночек, зацепившийся за ветку…

Здесь явно бывали люди. Что они здесь делали?

Отдыхали? Выезжали на пикники, гулянья?..

Между тем птицы, потревоженные появлением Анны и разлетевшиеся было, потихоньку собирались и опять подтягивались к дубраве: что-то словно притягивало их туда, как магнитом.

Они кружили над дубами, явно недовольные тем, что их спугнули, в их стремлении вернуться сюда было что-то решительное и неприятное.

Аня задрала голову наверх, невольно все-таки прикрыв ее руками.

Только Хичкока тут и не хватало.

«Однажды в Кисловодском парке, — вспомнила Светлова, — такая же сумасшедшая ворона спикировала мне на голову».

Теперь она смотрела наверх, но понимала, что ее голова в данном случае стаю совершенно не интересовала: в этой роще у них были дела явно поважнее и поинтереснее.

Прямо над ее головой, на толстой ветке могучего дуба, под которым свин жевал свои питательные желуди, висел холщовый мешок солидного размера, солидного — значит такого, в котором запросто могла поместиться свиная туша.

Или человеческое тело…

Именно этот предмет и был объектом вожделения птичьей стаи!

Мешок был изрядно исклеван и…

Светлова чуть не поперхнулась.

Из него свешивалась человеческая нога.

В мужском ботинке.

* * *

А свин-то хорош! Ведь привел прямо к хозяину!

И сразу — без всяких признаков скорби — равнодушно принялся за еду. Жует себе! Впрочем, вполне согласуется с народной традицией пить и закусывать на кладбище.

Чистый лунный свет проникал в комнатенку. Светлова вертелась на кровати, отчаявшись заснуть.

Все мысли ее были о том, что она увидела в роще.

Почему она решила, что это способ казни?

Зачем же, как говорится, так, сразу?

Но, возможно, это вовсе и не казнь?

А возможно… Возможно…

Ну, не хочет ей никто в Ковде ничего объяснять!

И Елизавета уклоняется… Явно что-то знает — и уклоняется!

Тишина за окном стояла такая, что слышен малейший шорох ветки и скрип песка под подошвой ботинка.

Аня выглянула в окно. Низенькая, плотная, уже знакомая фигура учителя труда, «язычника» Воробьева шустро двигалась по пустынной, залитой лунным светом деревенской улице в направлении — и представить трудно — священной заповедной дубовой рощи. Той самой, где гражданин Николаев был подвешен на суку, судя по всему, тоже священного дуба…

Это было, разумеется, самой настоящей авантюрой. Ну что ж… Такова, видно, ее судьба! И Светлова, кляня свою явно аномальную любознательность, скоренько натянула джинсы и куртку. Осторожно, чтобы не скрипнуть, отперла дверь и тоже вышла на улицу.

Что ж такое? Уж не секта ли какая? Не сатанисты ли, часом?

Осторожно, вслед за Воробьевым, Анна приблизилась к заповедной роще.

Почти полная луна волшебным светом заливала все вокруг у подвешенного на могучем дубе трупа.

Спрятавшись за деревом, из своего укрытия Анна хорошо видела явно колдующего «язычника» Воробьева.

На свою обычную одежду он накинул какое-то подобие тоги. И, надо сказать, складки придавали его невзрачному силуэту некоторую внушительность и даже грозность!

— Я плачу долги. Насыщайтесь моей плотью! — взывал Воробьев. — Идите сюда, голодные демоны!

На этом пиру плоть моя превратится в самые лакомые яства для вас. Вот плодородные нивы, зеленые леса, цветущие сады, пища чистая и кровавая, вот одежды, целебные лекарства…Берите, вкушайте!

Это были, конечно, слова ритуальных заклинаний!

Воробьев вдруг дико закричал и порывисто протянул руку, будто и вправду увидел этих самых демонов.

Светловой, правда, не посчастливилось: сколько она ни вглядывалась в темноту, ничего из того, что так испугало Воробьева, увидеть ей не удалось!

Затем начался, очевидно, ритуальный танец. Каждое восклицание «я попираю ногами» Воробьев, действительно, сопровождал топтанием и ритуальными выкриками. Его вопли усиливались, становясь все оглушительнее.

Учитель труда был явно возбужден. Его взор блуждал между темными деревьями. Светлова опасалась, что он вот-вот заметит ее. И она подумала, что уйти, бросив человека в таком состоянии, было бы, наверное, совсем негуманно.

Но в то же время Аня хорошо понимала, что ничего, кроме этих танцев, она больше не увидит.

И Светлова побрела обратно в Ковду, думая об одном: почему она решила, когда увидела на дереве труп Николаева, что это все-таки способ казни?

Погорячилась?

Конечно, это скорее всего не способ казни.

Всего лишь, может быть, одна из разновидностей погребения?

За свою долгую разнообразную историю люди изобрели самые удивительные обряды захоронения.

Умерших, например, даже оставляли в жилище, закапывая где-нибудь вблизи домашнего очага… И что только с ними не делали на протяжении веков и тысячелетий!..

Отдать же тело покойного на растерзание птицам и зверям… Это был давно известный и распространенный обряд!

Но с такого рода ритуалом был близко ввязан и другой.

Вернувшись в свою комнатку, Светлова сразу отыскала на полке эту книгу, несколько необычную для домашней библиотеки деревенской жительницы.

Анна уже листала ее накануне.

«Интересная? — спросила она тогда у Пафнутьевны. — Откуда это у вас?» «Да Николай Семенович дал почитать… — отмахнулась Елизавета. — А мне все недосуг».

Сейчас Анна взяла ее в руки, это был дневник одной француженки, знаменитой путешественницы.

И Светлова стала читать:

* * *

"Мы жили в этой местности уже семь дней ..когда умер один из пастухов. Желание присутствовать на сельской погребальной церемонии заставило меня отложить отъезд.

Началось священнодействие с перерывами для принятия пищи. Монахи и миряне жадно набрасывались на угощение. Ели и пили рядом со смердящим трупом.

По прошествии восьми дней все обряды должным образом были закончены.

Труп отнесли на горную вершину и, расчленив на части, оставили добычу хищным птицам в качестве последней милостыни.

…С наступлением вечера я закуталась в свой зен (монашеская тога) и направилась к месту упокоения бренных останков с намерением провести там ночь в одиночестве, предаваясь медитации.

Я медленно взбиралась по крутой тропинке. Лунный свет заливал степь, раскинувшуюся от подошвы горы до далеких хребтов, выступающих аспидно-черными зубцами вершин на бескрайнем светлом небе. Ночные прогулки по этим местам исполнены очарования: так бы шла и шла всю ночь. Но цель моего путешествия на сей раз — место погребения — была меньше чем в часе ходьбы.

Я уже почти дошла, когда вдруг странный звук, хриплый и одновременно пронзительный, разорвал безмятежное безмолвие спящей пустыни. Звук повторялся снова и снова. Его сменил ритмичный звук тамбурина.

Этот язык был мне понятен: кто-то опередил меня и совершил возле растерзанного трупа обряд тшед.

Рельеф местности позволял незаметно подобраться поближе и притаиться во мраке. Из моего укрытия я хорошо видела колдующего монаха. На свою обычную одежду он накинул монашескую тогу, и складки ее придали высокому тонкому силуэту молодого человека необычайно внушительное достоинство.

Когда я приблизилась, он читал мантру:

— О мудрость, которая ушла, ушла, Ушла в неведомое и неведомое неведомого…

Затем — донг-донг — монотонный низкий звук тамбурина стал повторяться реже и незаметно затих.

Монах, казалось, погрузился в глубокое раздумье. Через мгновение он встал, плотнее закутался в складки зена и высоко поднял музыкальный инструмент в руке.

Канглинг — труба, сделанная из человеческой бедренной кости.

Тамбурин зазвенел воинственным стаккато, и монах встал, вызывающе выпрямившись, как бы давая отпор невидимому противнику:

— Я, не знающий страха, попираю ногами собственное "я" и демонов…

Затем начался ритуальный танец. Каждое восклицание «я попираю ногами» он сопровождал топтанием и ритуальными выкриками. Его вопли усиливались и стали оглушительными.

Худой высокий монах был возбужден. Его взор обращался то к расчлененному трупу, то к той части горизонта, где обманчивый свет лунного сияния видоизменял и делал расплывчатыми все очертания, превращая ландшафт в неверное тусклое марево..

Что было делать ? Вторая часть обряда должна была совершиться в палатке. Там я уже ничего не увидела: до меня лишь доносилось невнятное бормотание священных текстов, прерываемое звуками вроде жалобных стонов.

Стараясь не шуметь, я выбралась из своего убежища.

Вдруг раздалось глухое рычание, и мимо промелькнула тень какого-то зверя. Я потревожила волка. До сих пор его отпугивал поднятый монахом ритуальный шум. Но теперь, когда опять воцарилась привычная тишина, волк отважился подойти ближе к предназначенному для него и его собратьев угощению.

Я уже спускалась по горному склону, когда меня остановил донесшийся сюда вопль.

— Я плачу долги. Насыщайтесь моей плотью! — зазывал монах. — Идите сюда, голодные демоны! На этом пиру плоть моя превратится в самые лакомые яства для вас. Вот плодородные нивы, зеленые леса, цветущие сады, пища чистая и кровавая, вот одежды, целебные лекарства. Берите, вкушайте!

Это были слова ритуальных заклинаний. Монах дико закричал и вскочил на ноги так порывисто, что ударился головой о верх палатки, и она обрушилась на него.

Несколько мгновений он барахтался под полотном палатки, потом вынырнул из-под него с искаженным лицом, воя и корчась, будто весь во власти невыносимых страданий.

Теперь я поняла, что такое обряд тшед для тех, кто подпадает под гипноз ритуала. Не было ни малейшего сомнения, что несчастный действительно переживал все муки раздираемого на части и пожираемого заживо страшными чудовищами существа.

Дико озираясь, монах обращался к невидимым существам. Казалось, его обступила целая толпа пришельцев из иных миров и он созерцает странные нездешние видения.

Зрелище это не лишено интереса, но я была не в силах далее наблюдать его хладнокровно.

Несчастный убивал себя своим загробным «спортом».

Мне очень хотелось избавить юношу от раздиравшего его кошмара, но я колебалась, зная, что всякое вмешательство означает нарушение установленного правила: «Начавшие обряд тшед должны закончить его самостоятельно».

Пока я пребывала в нерешительности, до меня донеслось рычание волка. Зверь стоял над нами на вершине утеса и, застыв на месте, ощетинившись, вперил взгляд в неведомое, будто и он тоже видел что-то непостижимо страшное.

Молодой монах продолжал корчиться, словно бесноватый, и издавать вопли мученика на костре.

Я больше не могла выдержать и бросилась с нему.

Но едва я попала в поле его зрения, как он принялся зазывать меня неистовыми жестами:

— О, приди, алчущий! Пожирай мое тело, пей мою кровь!

Он принял меня за демона!

Как мне ни было его жаль, я чуть не расхохоталась.

— Успокойтесь, здесь нет никаких демонов. Перед вами преподобная женщина-лама. Вы меня знаете.

Но он, очевидно, ничего не слышал и продолжал предлагать себя на ужин.

Мне пришло в голову, что в лунном сиянии тога придает мне сходство с призраком. Сбросив ее с плеч на землю, я тихо заговорила:

— Посмотрите на меня. Теперь узнаете ?

Но это был глас вопиющего в пустыне. Несчастный продолжал бредить.

Он простирал руки к моей невинной тоге и взывал к ней, как запоздавшему на пир демону.

Не нужно было вмешиваться: я только еще больше разволновала этого несчастного.

Пока я размышляла, что делать, направлявшийся ко мне неверными шагами монах споткнулся, тяжело рухнул на землю и замер. Очевидно, он был в глубоком обмороке. Я следила за ним: не поднимется ли? Но подойти ближе не решалась, чтобы еще больше не напугать его. Наконец он зашевелился, и я сочла за лучшее удалиться".

* * *

Все, что Светлова только что видела в заповедной роще, явно напоминало обряд тшед, описанный в книге французской путешественницы.

Было очевидно, что Воробьев отважно решил вступить в единоборство с демонами, подумав, очевидно: пан или пропал.

Помогли Воробьев себе каким-то снадобьем?

И если помог, то каким именно? Да, впрочем, разве это так важно. Еще в палеолите, по словам археологов, народ пробавлялся мухоморами… Отличный галлюциноген!

Если не помрешь, то точно увидишь наяву райские кущи или вот, как Воробьев, демонов и упырей… Какие у него были причины? Хотел спасти Ковду от привозной напасти, не пощадившей Николаева?

Устроить свою личную жизнь?

Так или иначе, а учитель труда решился на то, на что отваживались немногие.

«Умер от страха» — самый распространенный диагноз для тех, кто совершал этот обряд.

А вдруг Воробьев там, в роще, умрет?! Правильно поступила ли Анна, оставив его заниматься «загробным спортом»?

Но из описания тшеда она знала теперь, что вмешательство в таких случаях бесполезно: ее появление только еще больше взвинтило бы и испугало находящегося в трансе человека.

* * *

— Елизавета Пафнутьевна!

Утром за завтраком Аня равнодушно смотрела на дары обитателей коровника.

Крыночка с топленым молоком. Кувшин холодный, в жирных плотных капельках. Сметана. Ложка, ясное дело, в ней стоит, а не лежит. Масло домашнее свежее, душистое, не имеющее ничего общего с магазинным, зазывно желтеет.

Ну, кисломолочная пища.., ладно, так и быть.

Что же касается, собственно, молока, то прав Брэгг: в природе — это пища исключительно для детенышей! И человеку взрослому употреблять ее совсем ни к чему.

— Елизавета Пафнутьевна! — повторила она настойчиво…

— Аушки-и!

— Что за обычай такой народный, деревья украшать?

— Это на Новый год, что ли?

— У нас что, сейчас Новый год?

— Да нет вроде. — Елизавета Пафнутьевна с притворной ленцой демонстративно зевнула.

— А вот чтобы — по другим праздникам? Не слыхали?

— Слыхали, не слыхали! Не твоего ума это дело-то. Сидела бы дома! Лучше было бы. Уж больно ты глазастая! Везде, видно, поспела. Не к добру такое проворство!

С улицы между тем донесся какой-то неясный шум.

Он становился все явственнее, превращаясь, по мере приближения, в недовольный ропот многих голосов.

— Эй, Лизавета!

Послышался звон разбитого стекла, и в окно влетел камень.

И попал очень метко на стол.

Глиняный кувшин раскололся. Черепки разлетелись в стороны. Молоко полилось со стола на пол.

Аня отскочила в угол. А Елизавета Пафнутьевна всплеснула руками:

— Ах, ироды, что творят! Ну, точно! Доигралась я, кажется, на старости лет. Ведь говорила! Говорила же я тебе: сиди не рыпайся! Нет, гулять она пошла! Шастать! — зло бормотала моя хозяйка, хватаясь за голову.

Аня осторожно по стенке подобралась к окну.

То, что она увидела, вряд ли могло их обеих обрадовать.

За плетнем, рядом с домом Елизаветы Пафнутьевны, шумела толпа сельчан. И вид их навевал Светловой мысли самые что ни на есть дурные. Мужики были с вилами — классика!

— Где твоя приезжая, Лизавета?! — кричал народ. — Выдавай нам ее сюда! — потребовал чей-то решительный женский голос в толпе.

«Уж не девка ли Тимофеевна такие неприемлемые требования выдвигает? — возмутилась Светлова. — Мало того, что уже однажды чуть не придушила ленточкой, так теперь еще с вилами заявилась!»

Впереди импровизированного «войска» Анна, кроме всего этого, разглядела и маленького Воробьева. В этой компании он явно чувствовал себя предводителем.

— Они, что, тоже не любят городских баб? — поинтересовалась шепотом Светлова у Елизаветы Пафнутьевны, памятуя — поистине незабываемую! — встречу с девкой Тимофеевной. — У них тоже мания? Любимые члены семьи в город подались? Сбежали с нехорошими городскими женщинами?

Елизавета Пафнутьевна только фыркнула, Анна же продолжала возмущаться:

— Крестьянское восстание Воробьева? Русский бунт, бессмысленный и беспощадный?

— Без смысла-то ничего не бывает! — вполне здраво возразила Пафнутьевна. — И тут причина, стало быть, есть. Недаром я тебя предупреждала! Да что уж теперь об этом. И некогда!

— Ну, нетрудно догадаться об этих ваших причинах. Человека загубили! И на дерево подвесили, как сало для синиц. А теперь хотят продолжить сокрытие трупа, свидетеля убрать. Меня то есть ликвидировать собираются!

— Много ты знаешь! — вздохнула Пафнутьевна.

— Да уж… Для того чтобы с жизнью расстаться — хватит!

— Вот что, бабонька! Давай-ка мало-помалу отседова выбираться.

— Я, собственно, с удовольствием. — Аня пожала плечами. — Не подскажете ли как?

— Это уж мое дело, — пообещала Елизавета Пафнутьевна. — Ты сумку свою, главное, хватай. И побегли отседова! Эвакуироваться будем.

Светлову не понадобилось долго уговаривать…

Она более чем шустро схватила свою небольшую сумку с вещами.

И еще раз, уже на бегу, взглянула в окно.

Ропщущая толпа граждан между тем, кажется, рассредоточилась. От нее понемногу отделялись отдельные индивидуумы… А рассредоточивались они, эти индивидуумы с вилами и кольями, натурально, вдоль плетня.

— Кажется, вы правы, Елизавета Пафнутьевна, — прокомментировала тактику врага Светлова. — Нас окружают.

— А то не права! — проворчала та.

В ответ на Анино предположение хозяйка ухватила Светлову за руку своей жесткой, твердой, как наждачная бумага, ладонью и потянула за собой на кухню.

"Командорское пожатие! — отметила про себя Анна. — А куда она, собственно говоря, меня тянет?

Если захочет сдать народу, вряд ли справлюсь! Ей-то что? Отдала — и отдыхай себе. Вот что значит воздух и молочные продукты. С такой «бабушкой» попробуй-ка потягаться, никакие приемы не помогут".

— У вас что там, подземный ход? Прямо в соседний лес прорыт? — не теряя присутствия духа, пробормотала Аня.

Но с кухоньки они шмыгнули не в подземный ход, а в сопредельное помещение, чем-то, особенно запахом, напоминающее хлев.

— Я сюда в морозы ягненка забираю, — объяснила Пафнутьевна.

Прямо из этого темного, без окон, закутка они выбрались в высокий бурьян, начинающийся сразу от его стены.

А уж из зарослей бурьяна — в покато спускающийся к берегу озера огород.

— Может, в баньке нам спрятаться? — пробормотала на бегу, пригибаясь, как боец под пулями, Пафнутьевна.

Но окружающие их по всем правилам военного искусства граждане были тоже не дураками: возле баньки наблюдалось какое-то оживление и заметное покачивание бурьяна.

— Ну, это вряд ли стоит.

Что-то Аня уже слышала о том, как ловко поджаривают в баньках тех, кто в них парится!

Елизавета Пафнутьевна резко потянула Анну в сторону.

Между подсолнухами, через дыру в плетне, они перебрались в чужой огород и опять по склону поползли к озеру.

— Судно захватывать будем! — шепотом пообещала Пафнутьевна.

— А у вас своей лодочки-то нету?

— Своя-то есть, — протянула «бабушка». — Дак у своей-то лодочки уже наверняка сторожат, говнюки!

«Вот это тактическое мышление! Вот это изощренный, подготовленный к военным действиям ум!» — восхитилась про себя Аня.

Жизнь в Ковде явно не давала ее хозяйке расслабиться и, на Анино счастье, поддерживала в Пафнутьевне необходимую боевую готовность.

Это была удача. На берегу озера, возле соседской лодки, никого не оказалось!

* * *

— Будем машину ждать попутную. Надо тебе до станции добраться, до людных мест. — Анина хозяйка набросала вкратце план действий, когда они залегли в высокой придорожной траве. — Только лежать надо тихо, не высовываться. Как машина появится, я погляжу, кто едет. Если не опасно, остановим — и отправишься.

— Хорошо, — кивнула Аня.

— Так кто там, на дереве-то, в роще висит, разрешите полюбопытствовать? — начала вкрадчиво Аня.

От былинок, тычинок и прочих пестиков щекотало в носу.

— Кто-кто… Дед…

— Да, да! Эту версию мы уже слышали: дед Пихто! И все-таки?

— Угадай с трех раз, — предложила Пафнутьевна.

— Николаев?

— Николаев! — довольно хмыкнула Елизавета, радуясь собственному остроумию.

— Это не ответ. У вас тут все Николаевы.

— Ну, извиняйте…

— Я хочу сказать: там висит тот самый Николаев?

— Какой тот самый?! — ухмыльнулась Елизавета.

— Тот самый, к которому я приехала.

— Ну…

Елизавета Пафнутьевна в великой задумчивости почесала репу, то бишь голову. Помолчала и, видно, решила сдаться.

— А к какому ты Николаеву приехала?

«Вопрос логичный…» — вздохнула еле слышно про себя Светлова. На самом деле ответа она на него дать не могла.

— Ну, скажем, — произнесла она вслух, — это тот единственный Николаев из всех Николаевых в вашей деревне, которого я не видела и с которым не разговаривала?

— Ладно! — вздохнула Елизавета Пафнутьевна. — Все равно ты уезжаешь и вряд ли вернешься.

«Это да! В этом предположении что-то есть!» — внутренне согласилась Аня, припоминая колья и вилы гостеприимных жителей Николаевки.

— Понимаешь, Анюта… Оська-то Николаев у нас вроде атеиста в Ковде был. Вся деревня верит в идолов, а Оська говорит: я этот.., как его.., материалист!

Вообще, когда Пафнутьевна решила быть искренней, она заговорила вполне грамотно и бегло, из чего стало понятно, что все ее «отседова» и «дак» не больше чем способ маскировки. Прием хитрой бабы, который она использовала, чтобы прикидываться темной неграмотной деревенщиной.

— Ему факты и аргументы приводят, а он ни в какую. Не верит — и все тут!

— Какие факты-то?

— Да вот, чем не факт. Вот у Николаевых из крайнего дома собака выла. Все ждали: кто помрет? А теща ихняя поросенка в рощу снесла. И все! Нет проблем! И не умер никто, и собака выть перестала…

— Сильная аргументация! — кивнула Светлова.

— Вот и мы о том же. А он все — нету и нет! Силы природы, говорит, стихия, случайности.

— А что, разве нет? — робко встала на защиту атеиста Николаева Аня.

— Вот тебе и случайности. Приезжает к нему этим летом баба из города. Жара, солнце палит. А она в капюшоне! На голову натянула — и не видно, кто.

Побыла недолго. В тот же день и уехала. А Оську как перекосило после этого.

— Как его конкретно перекосило-то? — попробовала уточнить Аня.

— Ну, сначала, вышел когда после ее отъезда, на улице я его тогда встретила. Взволнованный весь был, побледневший. А дня через два заболел! Да как! Сгорел за сутки. И врача из города, хоть он потребовал, позвать не успели.

— А вы позвали? — с сомнением в голосе поинтересовалась Аня…

— Дак не успели.

— Как не успели?!

— Дак…

— Лиза! — укоряюще заметила Светлова. — Может, хватит этих твоих «дак», говори нормально! Ну что ты заладила? Брось ты эти свои штучки! Не стесняйся: мы ведь с тобой после этих перебежек по огородам почти родными стали.

— Вот я и говорю! За сутки человек сгорел! Ты, Анюта, видела бы, что с ним было, не корила бы меня! Жар, потеет, а из пор вместо пота.., кровь! Я такой страсти и не видывала никогда раньше! Какой уж тут врач! У нас тут врачи неделю спустя, как человек помрет, приезжают.

Светлова передернула плечами.

— Ну, ясно дело! Мы все тогда и поняли сразу!

Ведьма приезжала! А ты когда после всего этого к нам пожаловала, мы, ясно дело, решили, что и ты… понятное дело.., из того же теста.

— И ты тоже так решила?

— Я — нет. Я-то вижу: ты живая.., не оборотень.

— Спасибо, — безо всякой иронии поблагодарила Светлова.

— А народ наш не разубедишь, ты уж извини.

— А на дереве все-таки почему он висит? Почему не похоронили по-человечески?

— Ну, ты не слушаешь, а я еще не все рассказала, не закончила. И не говорила бы ты тогда так обидно: «не по-человечески»!

— Ну скажи, скажи…

— Когда Оська понял, что конец ему, ну, он вроде как прозрел. И Николай Семенович настаивал…

— Какой Николай Семенович?

— Да Воробьев! Он у нас, знаешь, интеллигенция — все традиции возрождает. Это, говорит, древний обычай. Если не хочешь, чтобы демоны забрали в рабство.

— Какие демоны?

— Ну, те, которые после смерти похищают душу и вот мытарят ее, мучают….

— А, эти…

Лиза сообщила о демонах, как о чем-то само собой разумеющемся. И Светлова сделала вид, что тоже в курсе.

— Так чтобы избежать этого ужаса, надо последнюю милостыню отдать. Тогда не зарывают в землю, а относят на гору или на священное высокое дерево и оставляют зверям и птицам.

— И Осип Николаев согласился?

— А кому же хочется, чтобы в рабство к демонам?!

— Да, действительно, — согласилась Светлова.

— Ну вот. А та, в белом, что к нему приезжала…

Женщина, а может, и не женщина. Не видел ведь никто… Демон, может быть?

— Лиза… — осторожно, чтобы не обидеть искреннюю женщину, поинтересовалась Светлова. — И ты что, в это веришь?

— Ну… — Лиза пожала плечами. — Такая сейчас жизнь. Во что только не поверишь!

— Пожалуй, — согласилась Аня.

Тем не менее уезжала она все-таки не поколебленная в убеждении, что навестившая перед смертью Николаева женщина не была демоном.

Но тогда кем? Кем тогда была эта визитерша? Судя по всему, та же самая, что побывала в Амстердаме у Марион Крам и в Линибурге у Геннадия Олеговича Геца?..

И какая география! Что могло связывать столь разных людей? Крам, живущую в элегантном доме-барже на амстердамском канале, и жителя деревни Ковда, затерянной в глухих лесах? Деревни, так и не отказавшейся, несмотря на смену властей и режимов, от языческих обрядов.

Глава 4

— Они все вместе что-то натворили… — выдвинул предположение детектив Ладушкин. — В Амстердаме Марион Крам, в Линибурге Геннадий Олегович Гец… Плюс — житель деревни Ковда Осип Николаев.

— Что связывало столь разных людей?

Светлова повторила свой вопрос вслух. И Ладушкин незамедлительно на него ответил:

— Ну, допустим… Для этого им как минимум надо было где-то встретиться. Где?

— Вопрос!

— Поезжайте по второму адресу, к некоему Полоцухину, фамилию которого жена Геца тоже обнаружила в его бумагах, — сказала Аня. — Будем двигаться дальше. И, может быть, в этом движении обретем знание. Вы свободны сейчас от работы в агентстве «Неверные супруги»?

— Да..

— Ну, вот и поезжайте.

— Чем лучше — самолетом или поездом? — поинтересовался Ладушкин.

— Важное уточнение. Но клиент понимает, что время работает не на нас, и поэтому оплачивает самолет.

* * *

Адвокат Леонтий Фонвизин вернулся из Амстердама с новостями.

— Вам ничего, дорогая наследница! — Леонтий Фонвизин усмехнулся.

— Жаль… А кому «чего»?

— Это адвокатская тайна.

— Но ведь не от клиента же! А я ваш клиент…

— Видите ли, родственников у Марион Крам нет.

Одна как перст. Однако существует завещание. Все имущество предназначается одному-единственному наследнику.

— И кто же этот счастливчик?

— Мужчина.

— Вы меня заинтриговали. Голландец, русский?

— Русский.

— У него есть имя? — Аня устала от таинственности Фонвизина.

— Да.

— И вы мне его сообщите?

— Пожалуй… Некто Тегишев Игорь Багримович…

— Интересно, что могло их связывать?

— Ну, как показывает практика, все что угодно.

Да! Я ведь вам еще не сказал, Марион Крам — это она так себя назвала на немецкий лад, сократила для простоты. На самом деле ее звали Мария Крамарова.

— Интересно.

— Еще бы!

— Но если кому-то оставляют наследство, это значит, что к этому «кому-то» как минимум испытывают какие-то чувства? Родственные, дружеские…

— Знаете, когда речь заходит о завещателе, труп которого вылавливают темной ночью из амстердамского канала, можно предположить, хотя бы ради добросовестности и объективности, прямо противоположное.

— И что же это такое?

— Ну, скажем, одинокий человек не исключает возможности, что с ним может что-то случиться, и хочет, чтобы другой человек оказался, если завещатель покинет сей бренный мир при странных обстоятельствах, в поле зрения полиции. Как еще можно привлечь внимание к совершенно — в нашем случае — безвестному жителю города?

— Ну, написать какое-нибудь письмо и оставить его у нотариуса…

— Дли этого надо иметь веские основания подозревать, а если человек сам не уверен в собственных догадках? Если не хочу, мол, оскорблять тебя, дорогой, подозрениями, а так — на всякий случай! — про себя думай, подозреваю. А потом этот человек погибает… Ну, как бы мы еще иначе узнали об этом Игоре Багримовиче?!

— Пожалуй…

— Кстати, этот способ и элегантный, и коварный одновременно. Чисто женский, я бы так сказал. Такой, знаете, в стиле «вредная бабенка»… Вроде и последний привет, и… Как вы думаете, Анна, может быть, когда-то их связывали нежные отношения?

Была любовь, потом обида, разрыв. И вот такой последний привет. В память, так сказать, о прежней дружбе. А с другой стороны, это и конфетка с отравленной начинкой. Ведь к наследнику лица, погибшего насильственной смертью, сами понимаете, повышенное внимание.

— Леонтий, у вас ведь есть помощницы? Можно я поработаю вместо одной из них?

* * *

— Вы к кому? — мужчина, нечто среднее между консьержем и охранником, остановил Светлову даже не в подъезде элитного дома в Безбожном переулке, а еще на подступах к нему. Денек выдался не слишком хлопотный, и консьерж прогуливался возле дверей. (Парижский вариант: внимательная пожилая женщина в Москве модифицируется в усатого мужчину с крепкими плечами, ибо какая же пожилая женщина в состоянии преградить путь нежелательному гостю в столь крутые времена?) — Я к Тегишеву Игорю Багримовичу, — ответила Аня.

— Он вас ждет?

— Я очень на это надеюсь.

— Сейчас узнаем, оправдались ли ваши надежды.

Консьерж сам нажал кнопку домофона:

— Игорь Багримович!

— Да?

Аня услышала глубокий, настоящий мужской баритон, чрезвычайно волнующий и приятный.

— К вам из адвокатской конторы!

* * *

— Чем обязан?

Представительный, осанистый хозяин квартиры номер девять с интересом оглядывал Аню.

— Можно войти?

— Да, пожалуйста, проходите!

Игорь Багримович Тегишев, очевидно, остался доволен увиденным.

— Прошу! — повторил он довольно любезно. — Если не возражаете, то — на кухню, у меня там хлопоты в самом разгаре… Не могу отвлечься…

— Видите ли, — начала Аня, — дело в том, что мы занимаемся делами о наследстве иностранных граждан. И представляем интересы, в данном случае в России, гражданки Нидерландов Марион Крам.

Уж не знаю, готовы вы к такому повороту событий или нет, но Марион оставила свое имущество и состояние вам.

— Что за черт?! Вы шутите? Как я могу быть готовым к такому известию?!

Тегишев, опешив, смотрел на Аню.

— Да, вы явно не готовы. — Аня с интересом наблюдала за выражением искреннего изумления на лице Тегишева. — Но не волнуйтесь. Иногда в таких случаях, уж поверьте моему опыту, люди та-ак переживают…

— Да не волнуюсь я, но ведь чушь какая-то!

— Сейчас вы, наверное, удивитесь еще больше: в своем завещании Марион Крам назвала вас единственным своим наследником!

— Что за чудеса! Это и в самом деле не шутка?

— Нет… Я, конечно, не шучу! Все это совершенно серьезно.

— А может, вы… — Игорь Багримович замялся, — из какой-нибудь жульнической фирмы? Торговый представитель? И это, скажем, новый способ сбывать залежалый товар простодушным гражданам, которые ни на какие другие уловки уже не покупаются? И сейчас окажется, что некая Марион Крам завещала мне чайник и утюг «Мулинекс», и, если я вам заплачу сию минуту сотню-другую долларов, — ну, сущие пустяки, издержки фирмы и плата за доставку! — то стану счастливым обладателем этих столь необходимых в хозяйстве предметов?

— Но…

— Если все это так или что-то в этом же роде, то не имело смысла вам беспокоиться. Уверяю вас, с чайниками и утюгами у меня все в порядке!

— Но… — Светлова постаралась как можно мужественнее перенести обвинение в мошенничестве, — Понимаете, гражданка Нидерландов Марион Крам оказалась.., нашей бывшей соотечественницей…

— И что же?

— Но может быть.., может быть, вам что-то говорит другое ее имя — Мария Крамарова?

— Сейчас.., секунду… — Тегишев отвернулся. — Кстати, о бытовой технике, конкретно о кофеварках. У меня как раз готов кофе. Не желаете чашечку?

— Желаю.

И так уж получилось, что в тот существенно важный момент, когда Светлова произносила имя Марии Крамаровой, убиенной гражданки Нидерландов, Игорь Багримович отвернулся к щелкнувшей кофеварке и Светлова лишена была возможности увидеть выражение его лица.

Было это случайностью или уловкой?

Исказила ли его лицо гримаса, так сказать, ужаса? Промелькнула ли на лице Тегишева тень воспоминания? Раскаяния? Изумления? Или оно нисколько не изменилось, и ни один, как говорится, мускул на нем не дрогнул?

Сие осталось тайной за семью печатями.

Во всяком случае, когда Тегишев снова повернулся к Светловой, с чашкой кофе в руках, лицо его было по-прежнему благодушно, спокойно и улыбчиво.

— Как вы сказали? Мария Крамарова?

— Да.

— Нет, не имел чести быть знакомым с этой дамой.

— Жаль.

— Да я ведь, собственно, и ни на что не претендую. Если вы имеете в виду какие-то мои виды на наследство, не знаю, что вы так суетитесь, мне это совсем ни к чему. Если надо написать какую-то бумагу, что я отказываюсь… — Игорь Багримович откровенно зевнул, — ради бога!..

Понятно… Ради того, чтобы к нему не лезли, Игорь Багримович готов заранее, не глядя, отказаться от любого гипотетического наследства.

А вдруг оно не маленькое? А ведь он даже не поинтересовался.

Причина? Ему вовсе не нужны деньги! Другая причина — он очень осторожный человек. Третья — и то, и другое вместе, что случается иногда. Первое, правда, гораздо реже, чем второе.

— А вам, Игорь Багримович.., вам совсем не любопытно, что, собственно, случилось с этой самой неизвестной вам Марион Крам? — осторожно поинтересовалась Светлова.

— Ну, если вы занимаетесь ее завещанием, то нетрудно догадаться. Она, что же, умерла?

— Ну, в общем, вы догадались правильно. В некотором роде.

Аня замолчала, рассчитывая, что Тегишев продолжит расспросы. Но он только взял у нее пустую чашку и поставил в раковину.

— В общем.., конечно, примите соболезнования…

Но, что бы с ней ни случилось, ко мне это, действительно, не имеет никакого отношения.

— Ну что ж… Тогда и рассказывать мне это вам ни к чему.

* * *

Ничего не дал этот визит Светловой к господину Тегишеву. Никакой информации. Поэтому и прощалась Аня с великим сожалением и отчего-то все медлила застегивать пальто.

— Какое у вас интересное отчество.

Аня наконец нашла повод продлить свое пребывание в квартире Тегишева.

— Это верно! — тот, очевидно, был польщен и не устоял перед возможностью пораспространяться на явно приятную для него тему.

— Багрим — древнерусское имя. Произошло оно от тюркского — Байрам. Имя, надо заметить, знаменитое. Может быть, вы в курсе: поэт Державин вел свой род от мурзы Багрима, выходца из Золотой Орды. У него, знаете ли, даже стихи есть соответствующие. Не читали? Вот…

Забудется во мне последний род Багрима, Мой вросший в землю дом никто не посетит…

— Нет, я не в курсе и эти стихи Державина никогда не читала, — призналась Анна. — Впервые слышу, и стихи какие-то, между прочим, невеселые.

— Да? А мне кажется… — Тегишев не договорил.

Динь-дон! В дверь звонили, и, кажется, Светлова, не торопящаяся уходить, была вознаграждена за свои проволочки.

— Кого еще несет?

Тегишев пошел открывать.

А несло кого-то явно из своих — ни треньканья домофона, ни переговоров предварительных с охранником перед сигналом в дверь не было.

Да, Светлова и в самом деле получила возможность хоть чуточку приоткрыть завесу над личной жизнью Игоря Бафимовича.

— Это еще что такое?! — Светлова услышала, когда он открыл дверь, его расстроенный, растерявший вмиг свою вальяжность голос.

— Ничего. Просто соскучилась! Ну что тут такого?

Голос, ответивший Тегишеву, был слабым, почти детским.

Аня так надеялась, что про нее на короткое время забыли и она послушает диалог в коридоре еще немножко!

Но не таков был Игорь Багримович Тегишев.

— Ну, милая девушка, если вы наконец готовы, — деловито осведомился он у Светловой, — я к вашим услугам. В том смысле, что готов проводить!

«Выпроводить!» — уточнила про себя Светлова искусную формулировку Игоря Багримовича.

— А ты давай-давай к себе в комнату и в постель быстро, я сейчас позвоню Адольфу Сигизмундовичу.

В коридоре Аня увидела довольно исхудавшего тинейджера. Мальчика, девочку?.. Острые плечи.

Осунувшееся серое лицо. Гадкий утенок. Точней, гусенок; Шейка длинная, тоненькая.

— Здравствуйте!

Аня продемонстрировала предельную любезность, в надежде, что в ответ гусенка-утенка ей представят.

— Ну, здравствуйте! — гусенок равнодушно, тускло глянул на Анюту, явно не испытывая ни малейшего желания вступать в беседу.

— До свидания! — язвительно усмехнулся Игорь Багримович и подтолкнул слегка, едва уловимо, Светлову к дверям.

— Если возникнут вопросы, звоните. Вот вам мои координаты. — Светлова протянула «гостеприимному» хозяину карточку с телефонами конторы Фонвизина.

— Благодарю. — Тегишев рассеянно принял визитку. — Хотя вряд ли придется воспользоваться.

И он закрыл за Анной дверь.

Разумеется, Светлова не могла отказать себе в профессиональном праве сыщика задержаться возле этих, столь бесцеремонно захлопнувшихся за ней дверей. На несколько — разумеется, все в рамках приличий — минут.

— Пап, ну можно ему не звонить, твоему Сигизмундовичу? Дай мне отдохнуть от этого идиота.

— Нехорошо называть уважаемого пожилого человека идиотом, — устало, очевидно, с привычным автоматизмом начал поучать Игорь Багримович.

— Почему нехорошо? — с искренним недоумением поинтересовался гусенок.

Вместо ответа на этот, и в самом деле, интересный вопрос Светлова услышала тяжелые шаги и поняла, что осторожный Игорь Багримович вернулся к дверям поглядеть в «глазок». Имея в виду, что его гостья воспользуется своим правом потоптаться чуточку у дверей, прежде чем окончательно удалиться.

Так и не узнав, почему пожилого идиота нельзя называть идиотом, а молодого — пожалуйста, Аня вздохнула и направилась к лифту.

Очень осторожный человек Игорь Багримович, ничего не скажешь. Что, кстати, совсем не гармонирует с его имиджем барина, легко разбрасывающимся наследством из Голландии.

«Баре» должны быть вальяжны, несколько рассеянны и вполне равнодушны к происходящему вокруг. Это, по разумению Анны, была необходимая часть имиджа.

В переулке кружились, устилая асфальт, желтые листья.

— «Забудется во мне последний род Багрима…» — отчего-то повторила почти вслух Светлова ранее неизвестные ей строки Гавриила Державина.

Консьерж-охранник, продолжавший прогуливаться перед подъездом, к сожалению, на поэзию классика не откликнулся и посмотрел на нее крайне строго.

И Анна не торопясь двинулась по направлению к метро.

* * *

— Это Гоша, — доложил Ладушкин.

Голос его звучал четко и близко: как будто звонил Анин сотрудник не откуда-то с дальнего Севера, а был совсем рядом.

— Ну, как Полоцухин? — поинтересовалась Аня.

— Нормально.

— Что вы имеете в виду, Гоша? — уже зная оригинальные представления Ладушкина о том, что есть нормально, а что нет, все-таки решила уточнить Анна.

— Умер.

— А что же вы говорите «нормально»?

— Ну, это я в том смысле, что подтверждается наша версия.

— Ничего себе, нормально!

Аня подавленно замолчала.

— Точно умер? — словно еще надеясь на чудо и какую-то ошибку, автоматически повторила она.

— Точней не бывает.

— Это как же?

— Это значит: уже на кладбище.

— Понятно.

Гоша, как всегда, отвечал исчерпывающе.

— Ань… Тут дело такое… Полоцухин-то уже того… С ним не переговоришь, как говорится. А вот женщина тут есть одна — ну очень странная. Чувствуется что-то в ней такое… Ну, Кассиопея просто какая-то!

— Боже мой, Гоша, ну какая еще Кассиопея?

— Ну, которая говорит, а потом все сбывается…

— Может, Кассандра?

— Может, и Кассандра, — миролюбиво согласился Ладушкин. — Ее тут все вроде как юродивой считают.

— Интересно!

— Вот и я о том же. Вам бы послушать, что она говорит.

— А что она говорит?

— Ox! — Ладушкин только вздохнул.

И Светлова поняла, что это непередаваемо. Потому что вздыхал Ладушкин, хорошо знала Аня, крайне редко.

И еще это означало, что ехать придется все-таки ей самой.

— Я-то все больше по контактному общению специалист, а послушать, поговорить — это лучше бы вам.

— Понятно, просто поговорить с человеком — это уже, по-вашему, даже и контактом не назовешь.

И я, стало быть, я — по бесконтактному общению специалист.

«Контакт» на языке Ладушкина означал нечто, после чего человек — тот, с кем в этот контакт вступили — как минимум минут десять находится в отключке.

Это Анна для себя уже уяснила.

* * *

Но, прежде чем ехать в такую даль, Светловой очень хотелось кое-что выяснить в Москве.

Точнее, хоть что-то. Это «хоть что-то» она хотела бы узнать о Тегишеве, к которому не подступиться: он, очевидно, из новых бар и, как большинство из них, недоступен. Существовала ли брешь в его бастионе, вот в чем вопрос?

* * *

Кроме того, была и другая причина, по которой Анна не могла сразу рвануть на просторы бескрайнего Севера.

Петя прислал с оказией коробку розового вина, длинное письмо с рассказом о вайн-турах и просьбу передать оригинал приглашения одной даме, некой госпоже Козловой. Потому что факса для получения визы недостаточно, а волокита с оформлением и так изрядная.

Аня позвонила по сообщенному ей телефону, надеясь, что как только на том конце провода услышат о приглашении, тут же мигом и откликнутся с радостью, мол: «Мы к вам заедем!», «Где вас найти?»

И все такое.

Но не тут-то было. Светловой ответил голос, очевидно, только что проснувшейся женщины. Голос госпожи Козловой.

— Ах, да, да! Приглашение? Хорошо.

Пауза.

— Ну и?..

Все это означало, что дама вовсе не собиралась мчаться навстречу Светловой и уж в любом случае точно не собиралась сама заезжать за своим же добром.

— Понятно! — протянула она.

Аня глубоко вздохнула.

Все это означало еще, что Светловой предлагалось довести порученное дело до конца.

Но раз Петр попросил, значит, и его тоже попросили — и не довести дело до конца было невозможно.

— Где я могу вам передать документы?

Ей ответили.

И Светлова все поняла: адрес, по которому располагалась недвижимость госпожи Козловой, был изысканный. Не те люди, в самом деле, чтобы вскакивать, мчаться или хотя бы проявить элементарную любезность.

За последние несколько лет в Москве появился такой сорт граждан, которые были искренне уверены, что земля вращается ради них, а другие существуют исключительно для того, чтобы оказывать им услуги.

* * *

Аня ехала к госпоже Козловой, а мысли ее были очень далеко: она уносилась к своему Старикову, туда, где был прозрачный легкий воздух, прекрасные старинные здания фермерских домов и виноградники, виноградники, виноградники… Между которыми весело катил по дороге микроавтобус с веселой компанией и Петей Стариковым, путешествующим от одной винной фермы к другой, дегустирующим самые лучшие в мире южноафриканские вина и становящимся час от часу все веселее и веселее.

Реальность же была такова: Анна видела перед собой нескончаемый поток московских машин, толпы движущихся людей и непролазную московскую слякоть.

Она смотрела на всю эту мерзость и нехорошо думала о тех, ради кого она вынуждена была затеять путешествие за город. А это вам не что-нибудь, а Москва — город, из которого еще надо выбираться два часа.

Вот такие небезынтересные наблюдения и мысли. Бывает, что судьба настойчиво вынуждает тебя что-то совершить. Ты чертыхаешься и уворачиваешься, а потом оказывается, что в этой настойчивости что-то есть. Но иногда не стоит увиливать; надо просто сделать то, что тебе предлагается в сложившихся обстоятельствах. То есть как теперь.

* * *

У входа в коттедж госпожи Козловой была установлена телекамера, но Светлова совсем не была уверена, что ее кто-нибудь станет особенно рассматривать.

В доме, куда ее пригласили войти, царила такая суета, что присутствующим было явно не до телекамеры: казалось, туда набилось невероятное количество людей.

Правда, довольно быстро выяснилось, что уж их не так и много, как кажется. Просто все присутствующие почему-то хаотически перемещались, при этом громко друг с другом разговаривая.

В общем-то, и всего-то их было ничего. Домработница, дрессировщица, приехавшая тренировать пса, да садовник, постоянно возникающий на пороге с вопросами по поводу устройства «сиренария» — это место, где сирень растет. Слово очень понравилось Светловой, привлекало тем, что никак не смущало привыкшее к нему ухо садовода-профессионала.

Ну и собственно, плюс ко всем вышеперечисленным присутствующим, хозяйка дома, мадам Козлова, и ее дочка Настя.

Собственно, Аня, не испытывающая заранее никакой симпатии к тем, к кому ехала, собралась быстренько ретироваться. Но ее стали удерживать…

Главная же причина, из-за которой она все-таки задержалась, ее саму удивила: ее как-то сразу и невзначай затянула круговерть и суета этого огромного дома, где, как в сказке про репку, все возникали друг за дружкой — дрессировщица, собака, мама, Настя, домработница, садовник… И опять, уже в другом порядке… А весь этот гам и шум перекрывал возмущенный и удивленный возглас, почти крик души:

— Отчего при ежемесячном расходе на хозяйство нескольких тысяч долларов в доме никогда нет в нужный момент туалетной бумаги?

Дочка хозяйки дома, Настя, как быстро выяснилось, готовилась к отъезду. Но не в Южную Африку, куда Козловым прислали приглашение. Туда собиралась Настина мама, которой, собственно, и предназначалось приглашение, переданное Петром. Сама же Настя готовилась отбыть к месту постоянной дислокации — в Англию.

Настя училась в Милфилде, в модном английском учебном заведении, неожиданно ставшем в последние годы особенно популярным среди новой русской знати из-за того, что его «открыли» для страны, отдав обучаться туда своих детей самые первые лица этой страны.

В гардеробной, где Аня разделась, среди немыслимого количества разбросанных кроссовок, тапочек, сапожек и прочего валялись две толстенные тетради, на одной из которых было крупно старательным почти детским почерком выведено: «Business», на другой «Law».

Честно говоря, Светловой интересно было поближе взглянуть и на «новое поколение, выбравшее пепси».

Разница в семь-восемь лет, которая отделяла ее от нынешних шестнадцатилетних, при динамичной нынешней жизни казалась Ане весьма существенной и превращала этих новых маленьких русских в совсем загадочных и не слишком понятных ей существ.

— Это твои тетради? — поинтересовалась Анна у ребенка госпожи Козловой.

— Ага… Я выбрала такие предметы. Там у нас, в Милфилде, можно выбирать.

— Хороший выбор, — похвалила Светлова.

— Я тоже так думаю. Практичный. Без дела с такими знаниями не останешься.

— А у тебя, значит, каникулы заканчиваются?

— Угу! В Милфилде ведь занятия в октябре начинаются. Это вообще принцип: у них каникулы намного длиннее наших. С мая по октябрь… Но уж когда начинаешь учиться, пашешь на все сто. Никакого сачкования!

— Понятно. Ситуация максимально приближенная к реальной жизни. Если отдыхаешь — отдыхай, если работаешь — работай!

Слово за слово завязалась беседа. О жизни, диетах, о том и о сем.

Настя Козлова, жизнерадостный упитанный ребенок шестнадцати лет, как выяснилось, не прочь была бы погрустить и изобразить черную меланхолию, но природное здоровье, сангвинический темперамент и приятная полнота тела никак не позволяли ей этого делать.

Настиным идеалом, как поведала она Светловой, была тонкая высокая бритая наголо девушка в черном длинном пальто и высоких шнурованных, тоже, разумеется, черных, ботинках. С крысой — конечно же, черной! А какой же еще? — на плече. Такую девушку Настя видела однажды в одной европейской столице.

— Правда, здорово?

— Нет слов! — поддержала Аня.

— Да чего уж там! — Настина мама, услышав обрывки разговора, присоединилась к беседе. — Ну, вот есть же у тебя работа Дюрера, так там девушка на смерть похожа…

— Ну и что, что похожа? — перебив мать, Настя пожала плечами. — Главное, что она замечательная.

"И в самом-то деле, — подумала Светлова, — девчонку, которая делала уроки в майке с портретом Курта Кобейна, вряд ли могло отпугнуть такое сходство. Поколение детей, которое запивало апельсиновым соком фразу лидера «Нирваны» — подтвержденную делом! — «Я ненавижу себя и хочу умереть», по всей видимости, относится к смерти как-то иначе, чем их родители. Может быть, проще.

В общем, мамино замечание, что та девушка уж слишком похожа на смерть, такой, какой ее обычно изображали на средневековых гравюрах, нисколько не умаляло Настиного восторга.

Ничего более стильного, ничего более замечательного, чем та девушка с крысой, Настя в жизни своей пока еще не встречала.

Но, к сожалению, этот идеал был для нее абсолютно недостижим. Настиным же уделом оставались приятная, неистребимая полнота и привычка орать песни в ванной — просто так, от счастья и полноты жизни и тела, что часто связано напрямую.

Поэтому в добропорядочных швейцарских отелях через пару дней пребывания мать с дочерью обычно переселяли в какое-нибудь крыло, где концентрировались итальянцы.

Настина мама, воспитанная еще в пионерской организации, все-таки немного робела, Настя же — нисколько — и начинала орать свои песни, едва намылившись, а маму успокаивала: «Да не волнуйся ты, папа нас отмажет, в случае чего!»

Настин папа был настоящей шишкой. Поэтому им сначала приносили записку, чтобы телевизор сделали потише и чтобы Настя не пела в ванной, особенно по ночам. Потом устно предупреждали, а потом…

— А потом просто все наши вещи сами переносили. Все аккуратнейшим образом и сверхтщательно. Каждую булавку — на то же место в новом номере, на каком она лежала в прежнем.

— Зато, мам, помнишь, как они обалдели, когда сейф открыли? Столько пачек денег они сроду не видели!

— Пожалуй, — скромно согласилась Настина мама, воспитанная пионерской организацией.

— Что ж, им так уж не по вкусу пришлось твое пение? — поинтересовалась Светлова.

— Ну… — Настя скромно пожала плечами. — Видите ли… Мы когда в Милфилде на конкурсе песни выступаем, нас все приходят послушать! Что-то могут и пропустить, но наше выступление — никогда.

— Вы так хорошо поете?

— Да нет! В этом и весь смысл. Так плохо, что это невозможно пропустить. Своего рода событие культурной жизни.

— Интересно! — заметила Светлова, которой и в самом деле все это было очень любопытно.

— Вообще наша шестьсот тридцать девятая школа, в которой я раньше училась, чудо демократии по сравнению с этим Милфилдом. Кто бы в нашей шестьсот тридцать девятой стал терпеть такие издевательства?

— Интересно.., расскажи…

— Ну, вы только представьте! Джинсы носить — ни в коем случае. Только на занятиях спортом. Позанималась — сразу переоденься… Футболки большие навыпуск или свитера безразмерные — ни за что нельзя! Поясочки, ремешочки — и чтобы в юбку или брюки все было заправлено.

В самом Милфилде, это городок очень маленький, облавы по барам регулярные. Хорошо, официанты нас любят, предупреждают. Ну, правда, и у них тоже неприятности будут, если застукают, что учащимся спиртное отпускают.

— Да, действительно! И вправду, какие-то ты рассказываешь ужасы. Просто ужасы капитализма — не иначе! — поддакнула Светлова разгорячившемуся ребенку.

— Представьте! За то, что я надела туфли на платформе, миссис Дэвиде посадила меня за обедом отдельно — за отдельный стол… Притом я должна была быть во всем белом. Белая юбка, белая блузка, даже колготки белые, чтобы все видели, что я наказана.

Самое-то жесткое, что потом, куда бы ни решил пойти учиться, везде еще до того, как тебя увидят, нужны письменные предварительные оценки твоих успехов преподавателями. Как они тебя оценивают. И если испортил с ними отношения, то, сами понимаете… Все довольно жестко. У нас в школе можно выступать, и это, в общем, никак не перекрывает в дальнейшем жизни, а там… Вот вам и демократия!

— Да.., а что же, белые колготки — это и есть самое серьезное наказание?

— Самое серьезное отчисление.

— Ну, это, наверное, за наркотики или…

— Самое тяжелое преступление для них не наркотики… Да и наркотики-то в Милфилде редкость.

— Интересно, что же может быть хуже их?

— Анорексия! Вот если в этом заподозрят какую-нибудь девочку — все! Вылетает в два счета!

— И что, бывали случаи?

— А то! — Настя вздохнула. — Одну нашу чуть не отчислили за это. Но она вовремя поняла, что ее заподозрили и могут выгнать, и сама попросила отца ее забрать.

Светловой хотелось еще порасспрашивать общительного ребенка, но Настя уже побежала упаковываться.

* * *

Дорога в Москву была такой же нудной, как и из нее. Слякоть, пробки…

Светлова снова думала о Петиных вайн-турах.

И о том, что девочка Настя, наверное, уже на пути в Шереметьево и славный уютный Милфилд, жизнь в котором, хоть ее и наряжают там насильно в белые колготки, она уже не променяет ни на какую другую.

Невольно напрашивался вопрос: а почему, собственно, она, Анна, должна колесить по этой непроглядной осенней хляби?

Полностью сосредоточиться на этих завистливых мыслях Светловой мешала какая-то вишневая «девятка», прилепившаяся сзади.

Ну, в общем, мало ли кругом таких «девяток»?!

Правда, эта была приметная: с тонированными стеклами. Такие любят представители криминалитета и власти.

В общем, «непрозрачная» часть общества.

Наверное, не случайно любят.

Недаром, например, по словам Петра, который знал об автомобилях все, выходило: «Ягуары», которые всегда были символом респектабельности, вообще категорически возбранялось выпускать с такими стеклами. Чтобы не портить имидж автомобиля. Состоятельному, респектабельному и честному — а это входит в понятие «респектабельность» — человеку нечего скрываться от окружающих.

Аня размышляла о «Ягуарах», а «девятка» между тем все не отставала.

И она вдруг поняла, что не отстает она уже довольно давно.

Теперь разрозненные кусочки мозаики соединялись в картинку. И Анна ясно припомнила: когда она ехала к Козловым, эта самая «девятка» с темными стеклами тоже ехала за ней, как приклеенная!

Сомнений не было: это слежка.

У пересечения с проспектом Мира всегда пробки, и Светлова намеренно поехала по Сущевскому Валу.

Когда машины плотно встали, Аня решительно вышла из машины и, подойдя к вишневой «девятке», резко открыла дверь.

То, что она увидела, менее всего было похоже на то, что она ожидала. А ожидала она чего угодно, но, как говорится, только не этого!

Из салона на нее с любопытством смотрели три чем-то родственно похожих друг на друга существа: женщина с рыжими растрепанными локонами, такой же рыжий ребенок и не менее рыжая собака.

— Вы что-то хотите от меня? — поборов изумление, поинтересовалась Светлова.

— Почему вы так решили?! — сделав фальшиво изумленное лицо, вопросом на вопрос ответила женщина в машине.

— Ну, вы просто уже минут сорок висите у меня на хвосте.

— Вы ошибаетесь.

— Хотим! — завопил ребенок. — Мы от вас хотим!

— И что же, интересно узнать?

— Хотим знать, где наш папа!

— Папа?! — Светлова опешила.

— Да, папа! — прогнусавил ребенок…

— А кто ваш папа?

— Наш папа Гоша!

Это был нокаут!

Кажется, вместо помощи Анна получила одни проблемы и изрядную головную боль. Мало того, что у ее сотрудника Ладушкина был ненормальный аппетит. И даже все их профессиональные попытки выстроить версии — это были вечная готовка и кормление.

Он еще вдобавок и чадолюбив?!

Вся эта рыжекудрая орава, кажется, с сегодняшнего дня Анин крест, который ей нести и нести.

— Понимаете, Гоша стал скрытен в последнее время! У него какая-то новая работа! Он вдруг уехал, не объяснив куда! Я поняла, что это как-то связано с вами!

— Следили за ним, что ли?

— Ну, немножко!

Аня хмыкнула — жена детектива агентства «Неверные супруги» явно осведомлена была о том, что следует делать, когда поведение мужа вызывает подозрение. Девиз бдительных жен: «Лучше переусердствовать, чем недоусердствовать».

— Ну и чего вы хотите от меня? — вздохнула Светлова.

— Хотим, чтобы вы нам все рассказали! Когда Гоша вернется? Чем занимается?..

— Попробую.

Светлова размышляла, как бы поэлегантнее увернуться от ответа на все эти вопросы Гошиного семейства…

Между тем ребенок Ладушкина захотел пить, собака Ладушкина захотела пи-пи, Генриетта, жена Ладушкина, вообще, кажется, находилась в состоянии постоянной активности. Она производила впечатление женщины, которая все время что-то хочет, а главное — желает быть в курсе всего, что происходит на свете. И все это одновременно… В конце каждой произнесенной фразы у этой женщины стоял восклицательный знак.

После пятнадцати минут общения с «рыжими»

Светлова уже чувствовала, что безмерно устала, — кстати, получалось, что в этом рыжем семействе Ладушкин был единственным брюнетом!

В общем, Аня, кажется, начала понимать, почему Ладушкин с такой охотой уезжал к Полоцухину на Север, в «нашу Лапландию»…

Не пора ли и ей вслед за секретным агентом?

Интересно, что «рыжие» подтвердили некоторые Анины жизненные наблюдения…

У каждого сверхкрутого молодца — можно и к гадалке не ходить! — на его жизненной орбите всегда найдется кто-то, кого он банально побаивается.

И этот «кто-то», разумеется, женщина.

Ладушкин исключением не оказался.

Так в Анину жизнь вошла Генриетта.

Супруга Гоши Ладушкина, мать его детей, хранительница его очага и собаки. Огонь и вихрь, и вообще, малость сумасшедшая женщина.

* * *

— Леонтий, Тегишев утверждает, что он понятия не имеет ни о какой Крам, а также ни о какой Крамаровой! Так что моя надежда на самый легкий вариант — что он нам объяснит, в чем тут дело, не оправдалась.

Прежде чем отбыть вслед за Ладушкиным в «нашу Лапландию», чтобы побеседовать с таинственной Кассандрой, Ане все-таки удалось повидаться с адвокатом Фонвизиным, который был «вечно занят» и «вечно в отъезде». Что показало и начало их разговора: Леонтию явно было недосуг вникать в Анины «проблемы».

— Мне жаль, — только и сказал адвокат.

— Скажите, а сама Крам как-то объясняет свое решение оставить завещание Тегишеву?

— Ну, как известно, Марион Крам уже объяснить никому ничего не может…

— Ну, я имею в виду: как-то косвенно…

— Вы имеете в виду, нет ли каких-то пояснений в завещании или других ее бумагах? Вроде «моему дорогому», «другу», «помощнику», «соратнику» или «спасителю?» Так вот.., ничего такого. Никаких указаний на Тегишева в ее жизни, никаких его признаков.

— Или хотя бы портрета Тегишева над ее диваном?

— Портрета над диваном? А как бы я узнал, что это Тегишев? Ведь я, кстати, никогда его и в глаза не видел и понятия не имею, как он выглядит! Какие-то портреты у Крам в доме, разумеется, были.

— Пожалуйста… Вот наш наследник. Полюбуйтесь! — Аня протянула адвокату фотоснимки, которые сделал по ее просьбе незаметно подловивший Игоря Багримовича на улице ловкий Гоша Ладушкин, поднаторевший в этом искусстве в «Неверных супругах».

— Экий бравый усач! — Краешек брови у адвоката чуть приподнялся.

— У меня ощущение, что вы что-то вспомнили.

— Нет, ничего! — Глаза Фонвизина блеснули.

— Ну, пожалуйста…

— Ладно, так и быть! Но учтите! Это только благодаря моей исключительной наблюдательности.

— Господи, ну не томите же!

— Я, разумеется, побывал в жилище Марион Крам… И вот что любопытно… На журнальном столике, ну как это обычно бывает, лежала пачка газет.

Я их переворошил, и на одной из них, той, что почти сверху, раскрытой на развороте… Ну, догадайтесь?..

— Леонтий, вы мучитель!

— Фотография вашего Тегишева рядом с какими-то людьми.

— С какими?

— Вот тут и вопрос! Если вы думаете, что я знаю голландский, дудки — я его не знаю.

— Минуточку, ерунда какая-то! Да вы мне просто лапшу вешаете на уши. Как, не зная языка и не зная Тегишева в лицо, вы обратили внимание на эту газету, валявшуюся просто в ворохе других?

— То-то и оно! Потому, дорогая, обратил я внимание, что у господина на фото были, представьте, кем-то подрисованы усы… Знаете, как бывало в школьном учебнике литературы у Максима Горького… Мы когда-то так в школе на уроке время коротали, от скуки разрисовывали основоположников и классиков.

Как вы понимаете, все необычные детали в комнате погибшей женщины, естественно, запоминаются и бросаются в глаза. А тут спутать невозможно. Такой бравый усач.., один раз увидишь и не забудешь. Даже на газетной фотографии.

— Что ж получается: Тегишев ей приглянулся в газете? Она разрисовала ему усы — он стал еще краше, и она по этому признаку оставила ему завещание?

— А потом ее убили.

— Интересно, она ему сначала разрисовала усы, а потом оставила завещание или наоборот?

— Для того чтобы это выяснить, достаточно узнать даты выхода газеты и составления завещания.

— Вы узнаете?

— Постараюсь.

* * *

Замеченная адвокатом в доме у Крам газета с фотографией Тегишева — интересно, кто же там рядом с ним?! — и разрисованные усы Игоря Багримовича не выходили у Светловой из головы…

Что, Марион просто поиздевалась над человеком с газетного снимка? Или она сделала это автоматически? Просто привычка что-то разрисовывать, задумавшись? Вряд ли. Получается, что только эта фотография привлекла внимание Марион. Но в данном случае, судя по другим газетам в этом же ворохе, все-таки не увлекалась Марион Крам разрисовыванием газетных снимков. Нет!

Что это зацепка — это точно! Но что означают седые усы, перекрашенные в черные?

Марион пыталась представить себе этого человека молодым…

Глава 5

Осенью полуостров так красив, что, когда машина с иностранной делегацией, которую по долгу службы сопровождал Полоцухин — как переводчик, но были у него и еще кое-какие другие функции, — одолела подъем и открылся горизонт, все, кто находился в машине, ахнули.

Все, кроме самого Полоцухина.

Дело в том, что бормотание чокнутой тетки, которую он встретил накануне, в выходные, когда с семьей отдыхал на Кутозере, порядком испортило ему настроение. Да что там, просто вывело из равновесия, говоря без преувеличений. И, кажется, надолго!

Между тем открывшееся взгляду пространство за окном машины было заполнено цветами осеннего леса: густой зеленью хвои и нежно-салатовой ягеля. Охра, багрянец, темно-коричневый, светящийся желтый.

Ни заводской трубы, ни бетонной коробки дома! Лес и лес. Северное солнце подсвечивало эту палитру сияющим перламутром, делая обычно невзрачные здешние небеса прозрачнее, выше, светлее.

В машине все ахали от восхищения. Кроме него, Полоцухина. Он не любил этот полуостров. Ну, ненавидел — слишком сильно, слишком явно. Не любил. Не терпел его длинные, бесконечные ночи, низкорослые карликовые деревья. Ну разве таким должно быть дерево ? У настоящего крона покачивается в вышине, теряется где-то далеко над головой, там, где ветры.

А эти!.. Согнулись, скривились, приникли к земле… Тьфу!

Ну ничего человек не может выбрать. Даже такую малость, как место, где хочется жить: на севере или юге, среди высоких деревьев или среди низких…

Полоцухин попытался изобразить улыбку, чтобы с общим вздохом восхищения не диссонировать с настроением попутчиков. Улыбка получилась не самой искренней.

Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. За в общем-то неплохое бесплатное образование — курсантов во времена его молодости учили неплохо — пришлось расплачиваться назначением в этот край, который он так и не полюбил и к которому нисколько не привык. И неизвестно, удастся ли вообще отсюда когда-нибудь выбраться.

Конечно, Полоцухин простил бы полуострову его неказистые деревья, в конце концов — мелочь. Но уж таков человек — концентрирует раздражение на мелочах, на второстепенном, чтобы не думать о самом главном и самом тяжелом.

А главное выяснилось почти сразу после его переезда на полуостров, еще в молодости. Рядовой медосмотр и… Врачи не скрывали, что именно перемена места обитания для него, несеверянина, стала роковой. Останься он жить там, где вырос, может, все бы и обошлось. А так.., диабет.

Здоровый молодой человек, семья, маленький ребенок, карьера в активной фазе, планы, надежды — и какой-то диабет!

Он, разумеется, даже не знал тогда, что это такое.

Вообще, как стопроцентно здоровый человек, избегал разговоров о медицине, болезнях, недомоганиях. Одни только термины и названия вызывали отторжение и желание не развивать тему. И вот…

Пришлось выяснять, что это за диагноз такой.

То, что он узнал, повергло его в состояние ступора.

Следовало забыть о том, что такое активная карьера. Командировки, полноценный перегруженный напряженный рабочий день. Забыть о том, что ему надо содержать и вытягивать семью, растить ребенка.

Впрочем, всего этого можно было избежать при одном условии: организму периодически необходимо получать недостающую ему порцию лекарства. Инъекция инсулина — и работай, живи, как ни в чем не бывало. Всего несколько секунд — и ты здоров, активен, ты — не инвалид.

Стало быть, дело стало всего лишь за малым, и он принялся активно посещать врачей.

Возможности родной медицины, о которых он никогда раньше не задумывался, его поразили. Шел восемьдесят восьмой год двадцатого века, и это, как выяснилось, было дремучее средневековье. Допотопные иглы, шприцы, качество инсулина… Выходило, что он, как каторжник к галере, навеки будет прикован к этой процедуре. А грубые толстые иглы разорвут постоянными уколами вены в клочья.

Что там высокие деревья! Для него не оставалось выбора: быть инвалидом или не быть. Конечно, быть.

«Эта страна» — или, как сейчас настоятельно требуется говорить, «наша страна» — вообще плодила инвалидов со страшной скоростью. Идеальное место для того, чтобы стать инвалидом. Даже здоровые проникались психологией больных: дайте нам, дайте, мы слабые, беспомощные. И вроде грех кого-то винить.

Видно, что-то в воздухе витало. В окружающей среде.

Отсутствие важного стимула к активности и действию.

Надежда Мандельштам написала в «Воспоминаниях» об этой странной особенности страны, где люди очень много лежат: «Я и сама полжизни пролежала…» Лежат, потому что холодно в квартирах, потому что нет воли к жизни, нет желаний…

Полоцухин когда-то прочитал эти запрещенные самиздатовские «Воспоминания» в доме отдыха (как сотрудник определенного ведомства он имел возможность читать то, что запрещалось «населению»).

И это наблюдение Мандельштам запомнилось навсегда. Возможно, потому, что закрепилось, сразу подтвердилось иллюстрацией. Этот однодневный дом отдыха, в который вроде бы приехало в пятницу вечером на автобусах много-много людей, поражал своей пустынностью… Люди встречались только в столовой.

А так, кроме какого-то одиноко бегавшего трусцой человека, никого. Никого в коридорах, библиотеке, на стадионе. Он все думал, а где все? Однажды, отыскивая свой номер, перепутал дверь и нечаянно заглянул в чужой. Это был разгар дня, солнечно ясного отличного бодрого дня. А комната, которую он нечаянно увидел, напоминала больничную палату.

Когда же на него обрушился диагноз, он представил окружающий мир в виде такой вот палаты, где почти все уже лежат и где ему предлагалось занять свое «лежачее» место.

Но он к тому времени уже кое-что успел повидать.

Знал, что мир живет по-другому. Даже перебарщивал порой в своем стремлении никак не напомнить инвалиду о его неполноценности, — он убедился в этом, когда увидел слепого контролера в супермаркете, — а медицина, рванувшая в будущее, как и весь технологичный мир, на несколько порядков обогнавший его страну, обеспечивала это желание.

Только сам неизлечимо заболев, он понял наконец, что имела в виду знакомая старушка, отправляющаяся после семидесяти лет в эмиграцию. «Это только вопрос медицины, — объясняла она. — Мне там сделают операцию, и я еще поживу. А у нас таких делать не умеют».

В общем, Полоцухин трезво оценил все, что предлагало родное бесплатное медицинское обслуживание, и понял: призыв «излечи себя сам» относится непосредственно к нему.

Он понял, что врачи знают ненамного больше его самого. Плакать, просить, умолять о помощи, требовать, проклинать — бесполезно. Это значит согласиться с отсутствием выбора: он должен стать инвалидом. И не сможет вырастить дочь.

Скорее всего, очевидно, это очень мобилизующее для не слабого человека состояние: когда понимаешь, что совсем один. Совсем «один на один» со своей проблемой. Что хочешь, то и делай. А в воздухе витает — не делай вообще ничего, плюнь, ляг и лежи. Авось что-нибудь, помимо твоего неделания, свершится само собой. Плыви по течению. И пей водку, чтобы не видеть, как нищает и мучается твоя семья.

А полуостров этот треклятый, где, когда и здоров-то был, особо не удавалось расслабиться. Там, где поюжнее, хоть можно дотянуть до мая и солнца — и тогда в огород, на подножный корм. А здесь основную часть года мир сокращался до пространства плохо отапливаемой квартиры, в которой карликовый крошечный пудель Соня часами лежит в круге света от настольный лампы — так теплее. А у твоей способной, талантливой девочки, которая хорошо учится, и такая умница, и заслуживает хороших книг, и Интернета, и путешествий, у нее такие болезненные тени под глазами, что сердце сжимается. И столько нужно этих цитрусовых, и желтых лимонов, и витаминов. И так их катастрофически не хватает в этой непролазной дыре…

А летом, кровь из носа, нужно вывезти жену с дочкой к морю. Потому что, если этого не сделать, следующую зиму не продержаться в рабочем режиме — болезни замучают.

И вот он, отвечающий за свою семью и обожающий свою дочь, вместо того чтобы дать им все это, сам должен превратиться в иждивенца.

Главный грех людей в белых халатах, с которыми ему довелось общаться, заключался в том, что они всегда были «не в курсе». Они жили за пределами мирового информационного поля. Может быть, конечно, это местная, заполярная, оторванная от мира «специфика», и в Москве дело обстояло как-то иначе — он не стал выяснять. Географически ему была ближе цивилизация Скандинавии, а не Москвы.

И логически он предположил, что в первую очередь ему надлежит выяснить, как обстоят дела с этим самым диабетом не в их отдельно взятом социалистическом захолустье, а на мировом, так сказать, уровне.

Он благодарил бога за то, что знал английский, то есть за то, что не нем и не глух; а именно в таком состоянии — полуглухие и полунемые — пребывали, на его взгляд, в современном мире люди, не владеющие иностранными языками.

Он прочитал всю существующую в мире литературу о диабете. Не все, что смог достать, а что, действительно, на данный момент существовало. Статьи в специальных медицинских журналах, издающихся для просвещенного круга узких специалистов, монографии, доклады на симпозиумах.

Узнал, что есть тонюсенькие, почти невидимые иглы, не оставляющие следа, компактный удобный шприц, с которым можно путешествовать, пользоваться хоть на международной конференции, в самолете, поезде.

Он использовал все имеющиеся деньги на поездки за рубеж, на то, чтобы обеспечить себе режим работоспособности, уклад жизни, при котором он может не быть инвалидом. На инъекции, которые дают ему возможность жить, не сосредоточиваясь на своей болезни.

Несмотря на довольно скромные доходы, «anгрейт» компьютера стал для него делом первостепенным. Ибо ради своего здоровья ему следовало иметь постоянный доступ к новейшей медицинской информации.

И он победил! Сам себя спас! Остался работоспособным, сделал какую-никакую, а все-таки карьеру!

Что ни говори, а это преодоление инвалидности — предмет его постоянной тайной гордости. И сознание, что он сам себя спас, придает ему невиданные новые силы. Сейчас, например, Полоцухин знает, что справится со всем, с чем полагается справиться, чтобы жизнь считалась достойной. Больше того, он все-таки уверен, что доберется до высоких деревьев.

Выйдет в отставку, купит дом — уже знает где: тоже на Севере, но в другом месте — с высокими деревьями. Дочери сейчас двенадцать. Полоцухин хотел, чтобы она очень хорошо выучила несколько языков. Не вылезала бы из Интернета. И обязательно, прежде чем определиться во взглядах, в выборе, попутешествовала, поглядела мир…

Пока Полоцухин размышлял обо всем этом, солнце, скрытое серебристой чешуей тающего облака, освободилось от него, вынырнуло, как лосось из северного озера.

Иностранцы в машине опять заохали.

А и правда, красиво. Полоцухин рассеянно оглядел открывшуюся почти до Баренцева моря панораму.

В конце концов, плевать на эту чокнутую тетку, встретившуюся ему в прошлое воскресенье, и ее безумное бормотание. Да мало ли кто что наговорит ?

Нельзя быть таким мнительным. Надо выбросить эту чепуху из головы!

— О, Сашья, это есть чудесный край! — восторженно заметила его спутница.

— Чудесный, — согласился он, покривив душой и подумав про себя: «С чудесами ведь, и вправду, все в порядке».

— Сашъя, все о кей? — подозрительно, не поверив его кривоватой улыбке, снова поинтересовалась иностранка.

— О кей, о кей! — вздохнув, согласился он. — Не все, конечно. Но кое-что, несомненно.

И еще раз постарался улыбнуться.

Он еще не знал, что это была его последняя улыбка: ночью, дома, ему стало худо. Так худо, как не было еще никогда.

* * *

Ладушкину повезло. Такая фамилия в адресной книге города была только одна. Проживали Полоцухины по одному адресу.

Дверь открылась. Они встречали его все вместе, и Ладушкин понял, что это и есть семья Полоцухина. Вся.

Жена, дочь и маленький пуделек. Все в черном.

Дочка и Полоцухина-старшая — в черных свитерах.

Ну, собака, понятно, такой черной была и до траура.

Ладушкин даже чуточку опешил. Это было похоже на черно-белое зеркальное отражение его собственной семьи: тоже жена, дочь, собака. Только у него все были рыжие.

Грустная семья впустила Ладушкина, представившегося старым другом Полоцухина, в дом, угостила чаем.

— Вас не удивила его смерть?

— Вообще-то у него был диабет, — сказала жена — нет, не жена, а теперь уже вдова Полоцухина. — Поэтому мы все восприняли его смерть, хоть это и кощунственно звучит, как закономерность. А вообще смерть сейчас, если есть более или менее объяснимая причина, знаете ли, вовсе не повод для удивления.

Гоша Ладушкин, близко соприкасающийся с этой темой, только согласно кивнул.

— Но для нас с дочкой этот был удар. И внезапный. Что ж, что диабет? С этим, как известно, живут.

И он как-то приноровился к своей болезни, контролировал ее. И довольно успешно. И вдруг…

— А странного ничего в этой смерти не было?

— Нет, ничего.

— Мам, было же! — потянула Полоцухину-старшую за рукав свитера девочка.

— Что же такого было? Не припомню что-то.

— А эта женщина, когда мы на Кутозеро ездили?

— А-а, ерунда! — Полоцухина-старшая отмахнулась. — Не забивай голову такими вещами. Начитаешься всяких паранормальных книжек, а потом начинаешь. Это просто совпадение.

Выйдя от Полоцухиных из облезлого, несмотря на то, что это был самый центр города, здания, Ладушкин решил заняться своим излюбленным делом, а именно перекусить.

Однако сейчас у Ладушкина было такое ощущение, что он даром ест свою пиццу. Гора мышц… И какое им применение? Узнать, что человек, который всю жизнь болел диабетом, в конце концов умер?

Такое можно было выяснить и по телефону.

Никаких наездов, никакого экстремизма. Для Ладушкина, зарабатывавшего на жизнь последнее время в частном детективном агентстве, это было внове. Может, измена? Ревнивая жена? Львиную долю работы его агентства занимала именно слежка за неверными супругами. Дело довольно поганое, которое Ладушкину порядком наскучило. Казалось, мир только тем и занимается, что мечется по чужим постелям. Поэтому он и откликнулся на предложение капитана Дубовикова выполнить разовое детективное поручение.

Гоша Ладушкин был хорошо физически подготовленным, тренированным человеком. Он любил поесть и принимал мир, как и полагается человеку такого типа. Если пчела села на руку — ее следует прихлопнуть. Мгновенно, без рефлексии и размышлений о том, что она часть природы и имеет право на жизнь.

Мгновенная реакция — это Гошин конек. Гоша даже с первой женой из-за этого развелся. Она уронила чашку за его спиной, когда он ужинал, а он — мгновенный захват — чуть руку ей не сломал. Это была всего-навсего моментальная — выработанная на угрожающую ситуацию — реакция.

Но первая жена отказывалась это понимать. Она сказала: как это не имеет ко мне никакого отношения? Это моя рука, и ты мне ее чуть не вывернул!

Через окно пиццерии Ладушкин вдруг увидел, что дочка Полоцухина вышла из подъезда и побрела потихоньку с пакетом в руках к булочной.

Не как все девочки ее возраста вприпрыжку, а именно побрела.

Пицца осталась недоеденной, несмотря на неизменно завидный Гошин аппетит.

Когда Ладушкин догнал ее и пошел рядом, девочка, кажется, нисколько не удивилась его появлению.

— А, это опять вы! — только и сказала она, подняв на него глаза.

То ли она вообще была вялая, то ли ждала подобных расспросов.

— А что там произошло, в этом Кутозере? — спросил Ладушкин.

— Ну, мы туда на природу поехали. Рыбалка, грибы, ягоды. Идем по лесу, а навстречу женщина с корзиной. Знаете, она очень меня тогда напугала. Увидела нас и как вкопанная остановилась. Смотрит на папу и говорит: «Кровь капельками, кровь капельками». А потом еще: «Неделя, неделя.., и умрешь!»

— Капельками?! — почесал в затылке Ладушкин.

— Ну да! Папа так и умер.

— Но ведь это…

— Да, — девочка кивнула, — это, действительно, совсем непохоже на диабет. Я-то про диабет все знаю: папа болеет столько, сколько я на свете живу.

— А почему же мама согласилась с таким диагнозом?

— Да она, видите ли, она рада, что он умер. Они очень ссорились, развестись давно хотели, только не знали, как квартиру разменять. Очень маленькая у нас квартира. — Девочка вздохнула. — А теперь и менять не надо.

— А что врачи?

— Мама говорит, наши врачи не любят странные болезни — много хлопот. Им проще написать было, что диабет.

— А та женщина в Кутозеро? Она тоже туда приехала или живет там?

— Не знаю. Мы так испугались тогда, что поскорей ушли и не стали с ней больше говорить.

— А папа ничего тогда не говорил после этой встречи?

— Нет. Он только, уже когда заболел, сказал:

«А эта-то как в воду глядела». И все. Больше ничего не говорил… Или я больше ничего не знаю.

— Понятно! Ну, спасибо тебе!

Ладушкин с несвойственной для него жалостью смотрел на грустного, умного и такого уже взрослого ребенка, немножко похожего на его рыжую дочку Броню. Наверное, это трудно — быть таким взрослым, когда на самом деле ты еще совсем маленький.

В тот же день Ладушкин позвонил в Москву и рассказал Светловой о Кассандре. Сам же вскоре отправился в Кутозеро. Они договорились, что и Аня приедет прямо туда. Там они и встретятся.

Знали бы Светлова и Ладушкин тогда, при каких обстоятельствах это произойдет.

* * *

Здание гостиницы в поселке Кутозеро было стилизовано под чум. Нечто островерхое, напоминающее о близости вечной мерзлоты. Кроме того, о вечной этой мерзлоте напоминал еще и невероятный вечный холод в номере.

— А чего так холодно-то? — поинтересовался Ладушкин у женщины администратора.

— Север, однако! — хихикнула в ответ полная, с роскошными плечами дама-администратор.

«Да, такой даме холод, конечно, нипочем. С ее килограммами, наверное, почти жарко! — с некоторой завистью подумал и сам отнюдь не тщедушный Гоша Ладушкин. — А ведь с ней, поди, тоже не холодно. Просто не может быть с такой дамой холодно! Ну, это один из вариантов решения проблемы холода в условиях вечной мерзлоты».

Вообще же у Ладушкина было ощущение, что бетонный чум-гостиницу немного повело в сторону.

И ощущение это оказалось верным: со щелями и перекошенностью и был связан этот неизбывный холод в номерах.

Приятная дама-администратор охотно пояснила Ладушкину, в чем, собственно, состоит проблема.

Оказывается, вечная мерзлота — это не навеки застывшее состояние воды. Оказывается, она идет пятнами. Вот тут она есть, а рядом, в ста метрах, ее уже нет; а потом опять… И Кутозеро такое же место, где, прежде чем что-то начинать строить, желательно выяснить, где она, голубушка, мерзлота-то эта, где есть, а где ее и нет. Потому что, если рискнуть строить на вечной мерзлоте, происходит то, что и произошло с гостиницей-чумом, — ее маленько перекашивает.

— Интересно! — подивился Ладушкин таким сведениям. — А чего ж не выяснили-то?

— Ну, как вам сказать, — таинственно пожала роскошными плечами женщина-администратор. — Вопрос, конечно, интересный.

— Понятно! Пьяные, стало быть, были, когда выясняли.

Ладушкин вкратце описал своей новой приятельнице, администратору, ту, которую он хотел найти: женщину с корзиной, напророчившую с месяц назад смерть господину Полоцухину. Такой, какой ее запомнила и описала ему самому дочка Полоцухина.

Он думал, что предстоят сложные поиски. Но администратор нисколько не удивилась.

— Да это же наша Яна, — просто сказала она. — Ее смерч в детстве унес.

— То есть?

— Вот так! Покрутил и зашвырнул на лодку надувную посреди озера. Упала девчонка, как на подушку. Ну, девочка же, махонькая, легонькая. Приземлилась, как пушинка. И жива осталась. Это судьба.

— Судьба, — согласился Ладушкин.

— С той поры она, ну, как вам сказать…

— Маленько не в себе?

— Да нет, совсем нет. Хотя некоторые, возможно, так считают. Но вообще она женщина положительная, правильная, вот только…

— Ну, хорошо, разберемся. — Ладушкин устал ждать, когда его новая подружка подыщет наконец нужные слова: ему пора было действовать.

Он ожидал, что, несмотря на все заверения администратора, будто Яна Васильевна — женщина положительная и нормальная, его все-таки встретит некая особа с блуждающим взором и в ботинках на босу ногу, простирающая свои костлявые руки и, так сказать, указующие персты.

Где-нибудь в пещере.

Но Яна Васильевна работала, оказывается, не в пещере, а в бухгалтерии.

И, в самом деле, оказалась спокойной, с заурядной, так сказать, бухгалтерской внешностью дамой, одетой, как и полагается бухгалтеру, отнюдь не в лохмотья, а в ничем не привлекающий внимания костюм, коричневый и скучный.

Полоцухиных Яна Васильевна вспомнила сразу.

— Как же, как же! Конец-то лета был грибной.

И я в леске вдоль Кутозера в тот день грибы собирала. Посушить, пожарить. Выходной был. Мы ведь тут, знаете, в основном на собственных припасах.

— Ну и?

— Идут навстречу. Семья.., папа, мама и дочка…

Сразу видно.

— И что дальше?

— Видите ли… — Яна Васильевна явно стеснялась своих аномальных проявлений. — Это не от меня зависит. Это меня, как бы сказать, застигает.

На некоторых смотрю — ничего. А иногда… Вдруг будто что-то вроде транса у меня случается. Слова всякие произносить начинаю. И будто сами собой они произносятся. И даже когда я этого не хочу. Не знаю, откуда и берутся. Будто бы вижу я в это мгновение то, чего другие не видят, и рассказываю.

— А как же вы все-таки это делаете?

— Да никак! Вижу. Говорю. Не от меня это зависит. Я и сама не рада. Мне ведь от этого никакого прока. Одно беспокойство. Иной раз такое увидишь, что и сама испугаешься!

— А что вы на меня так смотрите? — вдруг забеспокоился Ладушкин.

— Да так, ничего! — Яна Васильевна отвела глаза. — Вы меня извините, у нас конец месяца — отчеты. Мне работать надо. Я больше никак с вами говорить сейчас не могу.

— Ну, хорошо. Я пойду пока пообедаю. А вы когда работать заканчиваете? Я бы еще побеседовал.

— Да в шесть. Приходите. Я вон в том пятиэтажном доме живу, квартира девять. Заходите.

"Да, — подумал Ладушкин, — наверное, все это не в жилу. Когда у человека никакой склонности к шарлатанству и нетрадиционным способам зарабатывания денег. И юродивой она быть не хочет, и салон белой магии ей ни к чему. Работает она простым бухгалтером. И вот, пожалуйста, все так некстати.

Ей балансовый отчет составлять, а тут приспичило дару ясновидения проявиться. И видения, хочешь не хочешь, возникают перед мысленным взором и проходят, так сказать, чередой".

* * *

У рядового жителя Кутозера могло не быть машины. Но у него не могло не быть лодки. Не было моторки, так хоть какая, но была. Поэтому протоки, отходящие от озера водные рукава-тупики, были уставлены самодельными эллингами, как московские дворы железными гаражами.

В назначенное ясновидящей время, в шесть часов, Ладушкин бессмысленно нажимал звонок квартиры номер девять. Ему никто не открывал.

— Пошла она к сараюшке за рыбкой да грибками, — пояснила, не выдержав его настойчивости, соседка Яны Васильевны, отворив соседнюю дверь ровно настолько, чтобы просунулась ее любопытная голова.

В этих «сараюшках», жестяных коробках, у кутозерчан хранились не только лодки, но и, как и в гаражах, ненужный квартирный скарб, иногда рыбка вяленая, бочки с припасами, грибки, ягодки.

Чтобы прожить в Кутозере зиму без зарплаты, а именно так тут почти все и жили, надо было запасти и бочку моченой брусники, и оленью тушу. Ну, и рыбки. Семги. Само собой, икры. Мало что не разрешается! Что значит в России «не разрешается»?

Смешные слова. Весь полуостров этим промышляет, торгует и питается. Потому что нельзя запретить человеку не голодать. А ценные сорта рыб, семга и икра — исконная еда жителей полуострова. И были ею во все времена, в том числе и тогда, когда эти сорта еще не именовались «ценными».

И когда нет возможности заработать деньги на расфасованное в разноцветные коробки французское куриное филе, приходится обращаться «к корням» — к корням вообще приникают истово, когда уже нет другого варианта.

Топтаться и ждать было не в правилах Ладушкина. По тропинке, указанной ему соседкой Яны Васильевны и начинавшейся прямо у пятиэтажки, Гоша спустился к озеру. Точнее, это было еще не озеро, а один из его рукавов.

Жестянку-сараюшку Яны Васильевны он нашел сразу. Поскольку двери были раскрыты настежь, а внутри царил беспорядок — настороживший бы любого сыщика беспорядок. Связка вяленой рыбы, нанизанная на бечеву, рассыпалась, как ожерелье, сорванное во время похищения.

У Гоши, как и полагается классическому сыщику, было несколько правил в жизни. Одно из них — он совсем не любил, когда исчезало то, что должно было бы быть на месте.

На подозрительное движение и шорох у него была выработана мгновенная реакция. Это второе.

Приверженность третьему обнаружилась, когда Ладушкин выскочил из растворенных дверей «сараюшки» и увидел, что от берега весьма шустро удаляется лодка с двумя пассажирами на борту…

Того, кто убегает, следует догонять. Это было его четвертым правилом.

И чем быстрее убегает желающий скрыться, тем незамедлительнее следует бросаться вдогонку.

Можно было бы, конечно, сказать, что эти правила одобрил бы и любой доберман-пинчер, но, что поделаешь, и сыщикам эти правила бывают крайне полезны. Сходство, может, обидное, но неизбежное.

Однако на объяснения явлений окружающего мира времени не оставалось.

Ладушкин по возможности бережно приподнял из лодки, снаряжавшейся в это время у одной из соседних «жестянок», ее хозяина и занял его место у руля. А через пару минут свежий северный ветер Кутозера, так сказать, уже обвевал его мужественное лицо.

* * *

Ехать на поезде Светлова решила потому, что до пункта назначения ей было ближе не от Мурманска, куда летали самолеты, а от станции под названием Оленегорск. Большинство пассажиров возвращалось через Москву с курортов.

Спальный вагон поезда Москва — Мурманск был заполнен под завязку, и Аня попыталась по обрывкам фраз и облику ради забавы выяснить, кто есть кто.

В основном все оказалось очень просто. Загадкой оказались лишь два лощеных холеных джентльмена.

Вынужденная командировка?

Оказывается, нет.

Хобби настоящих джентльменов — охота.

Джентльмены посвятили Светлову в местные реалии. Оказывается, свободным на полуострове может считаться только тот человек, у которого есть керосин.

Все остальные — по существу дела, рабы бескрайних просторов.

А что касается ближайшей перспективы — осенней распутицы, — то и вовсе можно оказаться заложником до той поры, пока не установятся зимники, дороги по снегу.

Другое дело керосин и вертолет. У кого есть они — тот без преувеличений король.

У джентльменов все было схвачено: их встречали — с вертолетом! — на станции с каким-то полярным названием.

С трудом отказавшись от настойчивых приглашений составить компанию, Аня все-таки призналась им на прощание, что едет она в Кутозеро.

— Мы к вам прилетим! — многообещающе посулили джентльмены.

"Всю жизнь мечтала, — пробормотала Светлова и, лицемерно улыбаясь, помахала им ручкой из окна удаляющегося в Мурманск поезда.

Ей тоже надо было выходить, не доезжая до самого Мурманска.

* * *

Увы, Ладушкин не родился мореходом. А Кутозеро казалось огромным, как море.

Однако, если Гоша сел на хвост, оторваться от него было невозможно, ни на суше, ни на воде.

Берега между тем давно скрылись из вида, но Ладушкину было не до того. Как ориентируются, когда ориентироваться не по чему? Главное — не отстать от лодки, а уж она, рано или поздно, куда-нибудь да причалит.

Ведь не Летучий же это Голландец, вечно бороздящий просторы Кутозера! Куда-нибудь да выведет, к какой-нибудь, да суше.

Расстояние между лодками то сокращалось, то опять увеличивалось.

Когда сокращалось до минимума, Ладушкину удавалось разглядеть тех, кого он преследовал.

У руля сидел здоровенный мужик в ватнике и ушанке, здешнем всесезонном головном уборе.

Как ему показалось, некоторые жители Кутозера не считали, что погода в их климате бывает когда-нибудь настолько благоприятной, что можно расстаться, хоть ненадолго, с этим замечательным головным убором.

Второй пассажир? Возможно, это и была столь необходимая Гоше ясновидящая Орефьева. Раз ее не оказалось в распахнутом настежь сарае, то где же ей еще, спрашивается, быть?

И к тому же, когда Гоша бросался в погоню, он ясно видел в удаляющейся лодке женщину. Но в данный момент на нее был надет мешок, и утверждать что-либо с полным основанием было затруднительно.

Впрочем, кто бы ни сидел в лодке с мешком на голове — ясно, что его везли не на прогулку подышать воздухом, и, стало быть, цель у него была одна — догнать!

Свирепый студеный ветер — на берегу такого не бывает! — бескрайнего Кутозера хлопал капюшоном Гошиной куртки, как пиратским флагом, адреналин выбрасывался в кровь залпами.

Ладушкин нащупал и извлек на свет божий из-под своей куртки верного дружка «Макарова».

Вечный вековой инстинкт хомо сапиенс мужского пола — догнать и замочить.

Главное — догнать, а уж в прямом контакте равных Гоше Ладушкину немного.

И уж вряд ли к ним относится хмырь в ушанке, несмотря на его устрашающие габариты.

* * *

Как правы были «джентльмены с керосином и вертолетом», Аня поняла, только когда ее поезд Москва — Мурманск — стоянка в Оленегорске пять минут! — уехал, оставив ее на перроне.

В общем, это была уже настоящая Лапландия, хотя поверить поначалу в это было не так-то легко.

Тридцать шесть часов от Москвы на поезде, да еще и удобном, — это не бог весть какое расстояние.

И кажется, ничего не изменилось: разве деревья стали пониже. А так — просто озера, которые тянутся за окном по два часа кряду, просто горы Апатиты марсианского, безжизненного вида, покрытые вечным снегом, просто горы Хибины…

«Лапла» — это значит «далеко», поэтому — Лапландия. Но сначала кажется, что это никакая не «лапла»… Потому что близко. А это значит, все должно быть если не точно также, то, по крайней мере, похоже на ту жизнь, которую хорошо знаешь.

Подвох состоял в том, что выяснилось не сразу, насколько здесь живут по-другому; выяснилось постепенно.

В Оленегорске, поражающем воображение горожанина одним уже своим названием, а больше, впрочем, ничем не удивившем, стоял как бы наготове поданный к поезду рейсовый автобус.

Стоял как ни в чем не бывало — не надо ждать, нет давки, очереди, и Светлова наивно уселась в этот автобус.

И только когда автобус начал углубляться в глубь полуострова и открылся уходящий за горизонт дивно разноцветный осенний лес, она начала понимать: все здесь по-другому.

Во-первых, этот лес и не думает кончаться! Нет кругом ни одинокого домика, ни поселка, ни человека. А дорога, которая вьется впереди, — неплохая, в общем, асфальтовая дорога. Но какая-то странная — на ней ни одной машины! Час, полтора часа — и ни одной.

И когда Светлову высадили — «Конечная!» — из этого автобуса, и он, не дав опомниться, уехал, выяснилось ненароком основное отличие здешних мест от тех, в которых она бывала раньше: у нее как-то незаметно, невзначай отняли конституционное право на свободу передвижения! Потому что исчезающий вдали автобус был единственным движущимся транспортом на много километров в округе. И никто не знал, приедет ли он еще когда-нибудь сюда.

Говорят, что не приедет: нет бензина.

А до Кутозера еще километров тридцать. И в Оленегорск, где ходят поезда, вернуться не на чем — ни объявлений, ни объяснений.

— Как же вы передвигаетесь? Как на работу ездите? В другие города попадаете? — наивно поинтересовалась Светлова у попутчиков.

— А мы не ездим! — сказали ей местные жители. — И работы у нас нет. Как хочешь, так и живи.

Свобода!

Но ситуация понемногу прояснялась. Оказалось, что на полуострове подрастает поколение, которое вообще Не знает, что такое поезд. А может, так и не узнает никогда.

Ну, бог с ними, с поездами, — можно, наверное, и вообще никуда не ездить. Так они, кстати, и живут тут последние годы, не имея возможности передвигаться. Хотя, конечно, у старшего поколения еще свежи в памяти времена, когда поездка в Ленинград была делом самым будничным. Но и оно, это поколение, понемногу начинает об этом забывать.

Без эмоций, на уровне констатации факта, Светлова отметила про себя: у людей, которые дорываются до власти, никогда ничего нет: ни бензина, ни денег на зарплату, ни совести.

Впрочем, никакой катастрофы, объяснили Анне местные жители. «Время жить в России» — это когда надо только купить на зиму оленью тушу да замочить ведро морошки.

Так тут и живут. Летом на лодке по озерам, а зимой осуществить свое право на свободу передвижения вообще будет много проще: снежные дороги — зимники устанавливаются. И зимой у подъездов пятиэтажных домов, как только выпадает снег, стоят оленьи упряжки.

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Самым забавным на фоне открывшейся информационной картины Светловой показался губернатор полуострова, который выступал — это она хорошо запомнила — во время югославского кризиса с призывом снарядить корабли для устрашения НАТО. Губернатор полуострова, на котором не хватало горючего и для рейсовых автобусов, упорно мечтал об этих кораблях! Очевидно, чтобы они застряли где-нибудь посредине Средиземного моря и занимали потом у ненавистного НАТО горючее, дабы доплыть до берега.

За деньги, на которые можно было слетать самолетом в Москву и обратно, Светловой все-таки удалось найти машину до Кутозера.

* * *

Наконец среди лесных безжизненных пространств появилась деталь, внесшая некоторое разнообразие: труба котельной, откуда валил черный мазутный дым, и прямоугольники серых пятиэтажных домов, разбавленных немногими избушками.

Они проехали по центральной улице, украшением которой явно было огромное здание с колоннами, почти как у Большого театра, — к такой тут, очевидно, тяготели архитектуре: немножко колонн и много тундры вокруг.

— Это и есть Кутозеро, — объявил водитель.

Ускользающая от Ладушкина лодка похитителя с ясновидящей начала петлять между островами.

И Ладушкин с интересом обнаружил, что Кутозеро всего лишь одно из многих в цепочке нескольких озер.

Это была уже не бескрайняя водная гладь, на которой любое плавсредство видно издалека. Однако и тут заблудиться «здесь и сейчас» было парой пустяков.

И тогда Гоше предстояло бы вечное блуждание среди берегов с вечной мерзлотой, ноль бензина и голодная смерть. Человек с воображением мог бы себе живо представить, как начинают медленно кружиться, падая с неба, снежинки, как засыпают Гошу, а льды не выпускают утлую его лодчонку из своих железных объятий…

Север, однако.

Но у Ладушкина было плохо с воображением, зато хорошо — с обонянием. Поэтому он, как доберман, ловил в девственно чистом студеном воздухе запах бензина, старался углядеть радужную пленочку на воде…

И, наконец увидев среди деревьев, свешивающихся над озером, сломанную ветку со срезанной листвой, вздохнул с облегчением: это был след.

Обогнув очередной мини-остров, Ладушкин увидел и ее — лодка похитителя стояла причаленная к берегу и привязанная к дереву, но была уже пуста.

Плутать не пришлось, и Ладушкин шел по довольно заметной тропке, которая довольно скоро привела его к рубленому крепкому дому.

Все оказалось так просто…

Но именно в тот миг, когда Ладушкин подумал о том, что уж слишком все просто обнаружилось, как что-то лязгнуло, и тут же в ногу вцепилось нечто злобное, по силе хватки способное соперничать с десятком Натасканных бультерьеров.

* * *

Ладушкина нигде не было.

В единственной гостинице-чуме поселка Кутозеро Аня обнаружила вещи Егора в номере, где он, как выяснилось, не ночевал, и печальную даму-администратора, которая, как показалось Светловой, переживала отсутствие Ладушкина гораздо больше, нежели это полагалось, когда речь заходила о рядовом постояльце.

— Ушел поговорить с нашей Яной и как сквозь землю провалился!

Выяснив, что Аня не супруга Ладушкина, не невеста и не подруга, а всего лишь «товарищ по работе», дама почему-то сразу после этого успокоилась и снабдила Аню адресом ясновидящей Орефьевой.

Поселившись в том же чуме-гостинице, а попросту оставив сумку с вещами у себя в номере, Светлова отправилась на поиски. И уже через полчаса была в курсе последних событий: выяснилось, что Орефьева так же, как и Ладушкин, словно сквозь землю провалилась.

Правда, скорее уж они оба провалились не как сквозь землю, а как сквозь воду, поскольку следы обоих терялись на берегу Кутозера.

Именно здесь их видели в последний раз.

«Прелестное место это Кутозеро, — рассуждала Светлова, стоя на берегу дивной красоты водоема. — Все тут, оказывается, исчезают без следа».

— Покататься не желаете?

Мужик в ушанке, отталкиваясь шестом, как венецианский гондольер, подплыл, что называется, без единого всплеска. Вот что значит искусство управления лодкой, передающееся из поколения в поколение!

— Покататься? — Аня задумчиво смотрела на лодочника.

Вид у гондольера был диковатый, прямо сказать, далеко не венецианский.

Но «Макаров» был при ней.

«А что, если? — подумала Анна. — На ловца и зверь…»

Уж слишком приветлив! И это настораживает.

Жителям бескрайних и малонаселенных пространств все-таки более свойственно недоброжелательное отношение к чужакам. Настоящий абориген скорее умрет от голода и гордости, чем будет улыбаться приезжему. Это тебе не какой-то там услужливый капиталист в густонаселенной и тесной Европе. Это наш гордый и мрачный человек, и смотреть на чужака исподлобья и с подозрением — его исконное свойство.

«Ну и ладно, ну и ничего… Может, оно и к лучшему и стоит дать согласие на „покататься“. Как еще добраться до Ладушкина?» — подумала Светлова, вполне отдавая себе отчет, что ее просто-напросто заманивают.

Но, может быть, все намного проще? Аня вспомнила разговор с водителем машины, который подвозил ее до Кутозера.

После краткого экскурса в краеведение шофер, который вез Светлову сюда, сделав многозначительную паузу, помолчал и сообщил:

— Однако пьют тут у нас.

— Что, сильно?

— Зверски!

Да, возможно, что дело обстояло именно так, именно этим и объясняется радушие лодочника: желание выпить у гондольера — мотив посильнее, чем ксенофобия, то есть враждебность к чужакам.

И тогда все обойдется для Ани всего-навсего расходами на спиртное.

— А вы тут молодого человека, приезжего из Москвы, случайно не встречали? — поинтересовалась она у радушного гандольера.

— Человека? Молодого? — Лодочник почесал затылок, то есть репу.

Анне не приходилось еще видеть человека, которому бы так подходили эти слова. Не то чтобы его большая в ушанке голова напоминала этот славный овощ. А вот подходило — и все тут!

— Нет, не встречал.

Светловой, правда, показалось, что вид у лодочника был неубедительный какой-то.

— Ну, ладно. — Она незаметно пощупала в кармане куртки пистолет и подумала про себя:

«Поедем покатаемся…»

* * *

Все оказалось — глупее не придумаешь. Анна все ждала ловушки, нападения. Она так сосредоточилась на этом противнике, что совсем не приняла в расчет другого.

Кутозеро завораживало своей красотой. Но ветер!..

На озере дул такой ледяной ветер, что Анна минут за двадцать превратилась в настоящую ледышку.

— Все! Поворачиваем! — прокричала она хозяину лодки. — Тут уж не до красоты! — Анне было плевать даже на Ладушкина.

— Как скажете. — Лодочник послушно развернул лодку к берегу.

Уплыли они за двадцать минут недалеко, и Анна надеялась, что скоро уже снова покажутся крыши Кутозера, во всяком случае, раньше, чем она даст дуба. Он так замерзла, что казалось, она уже и слова больше сказать не сможет — так заледенели губы.

Крышка от термоса, наполненная горячим янтарным чаем, которую протянул ей лодочник, явилась соблазном, от которого невозможно было отказаться И Светлова благодарно приняла ее из его рук. Отхлебнула разок, другой.

Вкус показался каким-то странноватым, наверное… Но Светлова этого не распробовала. На таком ледяном ветру главным было то, что чай был обжигающе горячим.

Она жадно допила мгновенно остывающий на ветру чай, и через десять минут вся обмякла, словно тряпичная кукла. После ужасного холода засыпать было так тепло и уютно.

* * *

Придя в себя от болевого шока, Ладушкин понял, что угодил в капкан.

Если приветливо манит тропинка и двери избушки гостеприимно растворены настежь, надо быть начеку. Это закон.

Не следовало забывать, ну никак не следовало забывать, что все в здешних местах есть не только рыболовы, но и охотники.

Остров, на котором похититель, по всей видимости, считал себя хозяином, был, как минное поле, нашпигован капканами, капканчиками и всякого рода ловушками. Ни заборов, ни охраны.

Заходи, мил человек, гостем будешь!

Болевой шок — это болевой шок. Мало не покажется.

Несмотря на могучее природное здоровье, Егор Ладушкин, сыщик-профессионал, вырубился…

Потому что сыщик — это все-таки еще не медведь. А зверской силы капкан, предназначенный судя по всему, именно для медведя и чуть не отхвативший ему ногу, сделал свое дело.

Очнулся Ладушкин от холода, потому что ночью на островах Кутозера уже здорово подмораживало.

Есть сыщики, которые берут с собой пистолет и зубную щетку. Но работа в детективном агентстве приучила Ладушкина брать с собой значительно более расширенный по составу «джентльменский набор». В него входила ампула новокаина и сильное обезболивающее с антисептиком. Еще — отмычка-универсал.

Нога распухла.

Потом он долго возился с хитрым капканом.

И освободился. Но силы покинули даже могучего Ладушкина.

* * *

Очнулась Светлова, откушавшая странного чайку из термоса, в каком-то темном подвале.

Сверху пробивался свет. Рядом в пахнувшей плесенью темноте кто-то шевелился.

Приглядевшись, Светлова увидела немолодую тетеньку с бухгалтерско-канцелярским пучочком на голове. В очках и костюмчике.

— Здравствуйте, — сказала тетенька. — Давайте знакомиться. Меня зовут Яна Васильевна.

Так Светлова и оказалась рядом с той, которую она намеревалась повидать. Ради кого и отправилась в это путешествие. Желали, госпожа Светлова? Пожалуйста!

— Извините, Яна Васильевна, а вы случайно не в курсе.., кто же всех нас похитил?

— Да кто-кто. — Яна Васильевна пожала плечами. — Ясное дело кто. Васька Вершинин. Он у нас по чужим сетям работает. Рыбу у соседей тырит. Ну и испугался, что я обнародую. Расскажу об этом вашему товарищу. Жалко мне Ваську.

— Что?! И вам этого Ваську жалко?

— Жалко. То-то и оно. Да он бы, может, и рад не воровать. Не может! Одно слово — клептоман.

Вот, оказывается, что…

Клептомания — народное заболевание, эпидемия в национальных масштабах.

Ладно, простим.

Но где же Ладушкин? Неужто Вершинин его убил?.. Или держит в каком-то другом подвале?

Маловероятно.

Светловой трудно было представить своего сотрудника Ладушкина поверженным. Если только дикий Вершинин и в самом деле не отправил его на тот свет с помощью какой-нибудь рогатины, с которой ходит на медведя.

Но на такой случай и изобретено огнестрельное оружие, а именно — пистолет, которым Гоша Ладушкин владеет в совершенстве.

Светлова не верила, что возможны обстоятельства, при которых Гоша не сумел бы им воспользоваться.

* * *

Охотник и рыболов Вершинин находился в некотором замешательстве.

Количество персонажей, которые подлежали похищению, увеличивалось в геометрической прогрессии.

Ну ладно, эту светловолосую приезжую девушку, которая разыскивает мента и Яну, Вершинин пристроил — места в подвале пока хватает.

Ее хоть похищать было приятно.

Но что, если следом за этими двумя появится кто-то еще? А потом еще и еще? Старую истину о том, что более всего следует опасаться вещей, которые лучше не начинать, потому что дальше все развивается по принципу снежного кома, охотник и рыболов Вершинин вспомнил слишком поздно.

То, что Вершинин занимался браконьерством, было тьфу. Наплевать и забыть. В России закона не боятся. А вот чего следует опасаться, так это своего ближнего, который вершит свой собственный закон, по-своему разуму, прихоти и усмотрению.

И вот тут охотника и рыболова Вершинина могли поджидать крупные неприятности.

Не то беда, что приезжий мент — а именно в эту категорию зачислил, и не без оснований, охотник и рыболов Гошу Ладушкина — привлечет его к ответственности. А то, что при этом откроются его художества по ограблению и экспроприации содержимого сетей и капканов, принадлежащих родным кутозерчанам. И тогда самосуда Вершинину не избежать.

Был человек — и нету. Полуостров в этом смысле крайне удобен. Тут и живых-то людей порой не сыщешь, не то что мертвых…

Вон в Красной Щели — прелестное, кстати, название — самолеты уже сколько времени не летают.

Керосина нет. А ведь там люди живут. Живут в этой Щели Красной. Что с ними стало? Одичали, перемерли, приспособились к дикой природе, «мауглизировались»? Кто знает. Кого спрашивать? Все равно не получишь ответа. В этом смысле ничего, никаких новостей — с прошлого столетия.

А открыть вершининские художества приезжий мент мог запросто — с помощью Яны Васильевны.

Ей и в чашу с водой глядеть не надо — без нее все видит. Другое дело, что сама она помалкивает. Не дура. То есть про наводнение в Южной Америке — это она запросто расскажет, поделится с народом впечатлениями. А вот кто рыбу вынимает из чужих сетей, про это — молчок. Ясновидеть — это ведь тоже нужно с умом, избирательно.

Но приезжий мент ее, конечно, сначала расколет. Потом привлечет к ответственности Вершинина. Тот заплатит штраф и чуток посидит в кутузке.

А вот когда выйдет, осиновый кол ему в зад — это самая наименьшая неприятность, которая его ждет.

А выход какой? Выход один. Чтобы предотвратить все эти неприятности, Яну нужно похитить.

Припрятать на время. Ну, не убирать — нет! За это, как и за рыбу, можно схлопотать от своих же.

А припрятать на время — это мысль. Мент подождет-подождет да и уедет восвояси.

Вот такой у охотника и рыболова Вершинина был расчет.

* * *

Наступление утра можно было угадать по тонкой полоске серого цвета, забрезжившей сквозь крышку, закрывающую вход в подпол, — она была сколочена из толстых, тяжелых, грубых досок.

«Эх, Светлова, горе-детектив». — Аня безнадежно подергала толстые тяжелые доски.

Яна Васильевна, сидевшая дотоле тихо в уголке, встрепенулась вдруг, как птица, с которой сняли колпачок. Завертела нервно головой. И забормотала:

— Солнце, солнце…

— Какое там солнце! — Светлова хмуро смотрела на серые полоски света над головой.

— Солнце.

— Я бы все-таки этого не утверждала.

— Вижу, вижу! — повторяла Орефьева.

— А я ничего не вижу! — тяжело вздохнула Светлова.

— Вижу солнце.., много солнца.., оно больно их жжет.., гонит на камни.., воды им не хватает, воды.., умирают без воды…

— Да что это с вами, Яна Васильевна?

— Вяжу, вижу, все вижу.

— Ну, понятно. С вами все ясно, — опять вздохнула Анна. — Слышали, знаем. «Высоко сижу — далеко гляжу» — фольклор умалишенных.

— Ужасное солнце.., черное солнце.., жжет, жжет…

— Что вы все-таки видите-то, Яна Васильевна?

Поточнее нельзя ли? — поинтересовалась Светлова, больше от скуки, чем от действительного интереса.

— Солнце.., остров.., камни… Солнце жжет нестерпимо… Черепахи… Мужчина с женщиной спасают…

— Ну, этак и я — закрою глаза и что-нибудь увижу, представляя. Насочинять можно все, что угодно. А как проверить?

Но Яна Васильевна Аню будто и не замечала. Она впилась слепым невидящим взглядом в темноту и продолжила бормотать:

— Ужасное солнце.., черное солнце…

И Светлова вдруг пристыженно притихла.

Ведь предсказала Орефьева смерть Полоцухина!

И он действительно умер. И притом в точно назначенный ею срок.

Состояние, в котором находилась эта женщина, действительно можно было охарактеризовать как транс. Но что Яна видела в этом своем трансе?

Какой-то остров в каком-то океане. «Мимо острова Буяна в царство славного Салтана». Что там, на этом острове, все-таки происходит?

Аня попыталась представить. Связать разрозненные слова ясновидящей Яны в единую картинку.

Какой-то остров был заполнен огромными черепахами. Пресмыкающиеся давили друг друга, налезали друг на друга тяжелыми панцирями.

Солнце нагревало каменистый остров. Камни были раскалены, и черепахи, которые уползли далеко от воды, умирали. И уже не могли вернуться к воде — путь им преграждали другие.

Черепахи умирали и поджаривались на палящем ужасном солнце.

Аня поежилась… А вдруг все это правда? И все, о чем Яна бормочет, где-то в данный момент происходит? И Яна это на расстоянии видит?!

Ведь ее в детстве унес смерч. Унес и вернул. Если верить Рею Брэдбери (а хорошие писатели редко ошибаются: все, о чем они пишут, рано или поздно оказывается правдой), смерч — это разумное существо. Хитрое и дальновидное. Он поглощает интеллект своих жертв и умнеет.

Возможно, этим и объясняется, что болгарская прорицательница Ванга, которую тоже, когда она была маленькой девочкой, унес смерч, чудом оставшись в живых, стала обладать удивительным даром.

И вот Яна сидит рядом со Светловой, смотрит куда-то в одну ей видную даль и рассказывает-бормочет:

— Солнце.., остров.., камни… Солнце жжет нестерпимо…Черепахи… Мужчина с женщиной спасают…

В общем, Анна вполне верила в возможность существования таких способностей. Дело в том, что и на нее иногда такое находило. Вдруг ясно, будто краткий приснившийся сон, видишь очень четкую картинку. Правда, если это дар, то Светловой досталась от него всего лишь малая малость.

Неожиданно дощатый настил, закрывающий вход в подвал, с грохотом отодвинулся.

Это Вершинин принес еду и воду. И ему совсем не понравилось, что ясновидящая о чем-то бормочет. Вдруг о его художествах?

Почесав репу, Вершинин притащил крепкий джутовый мешок, бесцеремонно натянул его Орефьевой на голову и крепко замотал бечевкой.

И Яна примолкла. Вместо прорицаний теперь из мешка доносилось только слабое попискивание и неясный бубнеж.

На Светлову Васька Вершинин даже не взглянул.

Аня же в отсутствие изъятого у нее «Макарова» сочла за благо не обращать на себя внимания похитителя.

Она здраво рассудила, что, если Ладушкина нет с ними в подвале, значит, он, очевидно, на воле. — Ладушкин есть, его не может не быть!

Убивать Ладушкина Васька Вершинин, клептоман, рыболов и охотник — но все-таки ведь не мокрушник! — вряд ли стал бы.

И значит, нет смысла рыпаться. А надо немного подождать, как Гоша проявится.

* * *

А Гоша Ладушкин отлеживался, как раненый зверь…

С тою только разницей, что зверь просто отлеживается, а Гоша еще и планировал мысленно операцию по пленению коварного рыболова и охотника.

Изучив расположение избушки Вершинина, Ладушкин предвкушал тот дивный миг, когда в предрассветный час — ну, лучше в предрассветный, так как именно в это время люди спят особенно крепко, сладко и непробудно! — он возникнет на пороге этого домика. Отомкнет предварительно все, что полагается: крючочки, замочки — и, приставив стальное дуло пистолета к храпящей наглой физиономии, поквитается с ним.

Спросит его перво-наперво, на кого он ставил эти капканы. На медведя?

Гоша поморщился от боли в раненой ноге, которую не заглушил до конца даже обезболивающий укол.

Или на динозавра?

Второй вариант казался самому Гоше более вероятным.

Припомнит Ладушкин ему капкан этот медвежий-динозаврий, припомнит!

Ну а дальше вопросы этой наглой морде будут заданы, собственно говоря, по делу: где содержится столь необходимая для прояснения деталей расследования ясновидящая Орефьева? Куда ее спрятал?

И вообще, почему, такой-сякой, бухгалтершу похитил?

В случае сопротивления — короткий и эффективный удар стальной, как дуло пистолета, Гошиной ладонью в район шеи и предплечья. Удар краткий, эффективный и безусловно вырубающий…

Рисуя в воображении эти сладкие картины возмездия, Гоша, прихрамывая, добрался до избушки.

Из домика доносилось посапывание. Спит! Рыболов-охотник дрыхнет! Все складывалось как нельзя лучше.

Мысленно окрестив хозяина капкана рыболовомохотником, Гоша отчего-то опять ставил на первое место в этом словосочетании слово «рыболов»…

А надо бы наоборот, надо было «охотник». Потому что рыболовы спят крепко. А вот охотники… Сон охотника чуток и хрупок, привык в лесу ко всякому.

Чу! Всегда настороже, даже во сне. Ведь в лесу как в лесу… Чуть ветка хрустнет, а охотник уж должен быть начеку…

Гошу должно было насторожить, что в безмятежном посапывании, доносившемся из избушки, изменился ритм. По-видимому, охотник проснулся и, затаившись, прислушивался и уже только притворялся спящим.

Но увлеченно возясь с замком, Гоша этот момент пропустил. А заметил Ладушкин это обстоятельство, когда было уже поздно…

Бросив бесполезную борьбу с замком, Гоша могучим плечом высадил дверь. И с бешеным, предполагающим в таких случаях криком «На пол!» ворвался в тесное помещение.

Но все, что Ладушкин увидел, — это тело охотника, который, разбежавшись, почти грациозно, рыбкой, вылетел в окно, не слишком, в общем-то, даже и широкое — окно маленького домика…

Выпрыгнув вслед за ним в то же окно, Ладушкин успел все-таки увидеть, что хозяин капкана сначала катится кубарем от избушки, а потом, вскочив на ноги, быстро исчезает в низких зарослях карликовых сосенок, произрастающих на острове.

Все оказалось не так, как планировал Ладушкин.

Вместо короткой и жестокой схватки и столкновения один на один противоборство превратилось в бег с препятствиями.

Несмотря на грузность и тяжеловесность рыболова-охотника, он бегал прекрасно. Замечательно бегал!

Конечно, у Ладушкина тоже была великолепная физическая подготовка. Все-таки у них в агентстве «Неверные супруги» надо было быть готовым ко всяким неожиданностям.

Плюясь и матерясь, Гоша, несмотря на поврежденную ногу, старался не слишком отставать от рыболова, убегающего не менее стремительно, чем какой-нибудь неверный супруг, застигнутый на месте преступления, удирает от другого супруга, разъяренно гонящегося за ним со сковородкой в руках.

Отличие состояло только в том, что у Ладушкина в руках была не сковородка, а пистолет.

После того как приметная кривоватая, раздвоенная, как вилка для десерта, сосенка промелькнула мимо Гоши второй раз, он понял, что в столь стремительном преследовании, очевидно, не было большого смысла.

Все-таки они были на острове.

И бегали, собственно говоря, по кругу.

Просто они оба увлеклись и не сориентировались: охотник — спросонок, а Гоша — от невезения, злости, голода и действия обезболивающего лекарства.

Охотник первым сообразил, что марафон может оказаться бесконечным.

И в какой-то хорошо рассчитанный момент юркнул к воде. В том самом месте, где у него была причалена лодка!

А когда разгоряченный Гоша, задыхаясь от быстрого бега, выскочил вслед за ним на серый прибрежный песочек, мотор уже взревел, а лодка с негодяем-рыболовом, поднимая пенную струю в кильватере, удалялась от берега.

Чертыхнувшись, Ладушкин обессиленно рухнул на песок.

Удрал, негодяй, удрал.

Но удрал один! И это в какой-то степени утешало… Все-таки месть местью, а главный предмет Гошиных забот похищенная ясновидящая Орефьева оставалась на острове. Ее рыболов забрать с собой не успел.

И Ладушкин устремился на поиски и спасение…

Каково же было его изумление, когда он, услышав призывные крики, поднял крышку подпола в вершининской избушке и обнаружил, что Орефьева там не одна.

— Вы? — только и сумел вымолвить Ладушкин.

— Не ожидали? — Светлова только чуть улыбнулась своему сотруднику. — Не ждали, что на острове окажется так много народу?

— Пожалуй. На этом забытом клочке суши, торчащем посреди Кутозера, что-то становится многолюдно.

— Чудесно! Всего два сотрудника — и оба в одном и том же месте! Не хочется даже говорить в каком Но, в общем, не так и не тогда. Если мы когда-нибудь с вами, Гоша, учредим агентство, то называться оно будет явно не «Лунный свет», а что-нибудь вроде «Горе-сыщики». Или вот, у Блока был Рыцарь-Несчастье, а у нас «Сыщик-Несчастье».

— Это вы про меня?

— А ко мне разве не подходит?

— Подходит. — Гоша не воспользовался предоставленной ему возможностью проявить великодушие.

* * *

Извлеченная из мешка Яна Васильевна оказалась, между тем, свежа, как роза, нисколько не испугана и даже как будто не слишком взволнована случившимся.

Так, отряхнулась только и поправила прическу — свой жиденький бухгалтерско-канцелярский пучочек на голове.

«Что значит ясновидящая!» — с восхищением подумали Аня и Ладушкин одновременно.

На то она и «видящая», чтобы ее не смущали та кие пустяки, как джутовый мешок из-под картошки на голове.

Все равно же все видит. Что с мешком, что — без!

А видела ясновидящая Орефьева, очевидно, в своем мешке, что ничего сверхординарного с ней не происходит, что рано или поздно все спасутся — а, стало быть, чего зря суетиться?

* * *

Охотник-рыболов и клептоман Вершинин был побежден. И обращен в бегство. Женщины, ясновидящие и не очень, были освобождены и спасены.

Никогда еще Гоша Ладушкин не был так эффективен в бою. И несокрушим в прямом контакте с противником.

— Вы хоть бы мне спасибо сказали…

— Спасибо, — смиренно поблагодарила Аня. — Вы его просто загнали. Уморили своими спортивными упражнениями. — И с неподдельным интересом осведомилась у своего непобедимого и несокрушимого коллеги:

— И чего теперь ?

— Что значит — «и чего»?

По разочарованной физиономии Ладушкина было понятно, что он ожидал как минимум восхищенных взглядов и благодарных поцелуев.

— Я хочу спросить: и чего мы теперь будем делать?

— В каком смысле?

— В таком! В таком смысле, что клептоман и похититель Вершинин повержен и сбежал. Но сбежал на единственной лодке, которая была на этом острове.

— Вот оно что! — Гоша был ошеломлен открывшейся ему перспективой.

— Итак, вопрос: сдохнем мы тут от голода и холода или все-таки вернемся когда-нибудь к людям?

— Вопрос, — автоматически повторил Ладушкин.

— Да что мы в самом-то деле голову-то ломаем?

Когда у нас ясновидящая под боком!

Однако Яна Васильевна скромно, но твердо отклонила попытки Светловой вторгнуться в неизведанное.

— Не волнуйтесь! — только и ответила. — Все образуется.

— Как?! — хором закричали Аня и Ладушкин, затравленно озираясь на затерянном в бескрайних просторах озера островке.

Но Орефьева в ответ на эти неприличные вопли только надменно прикрыла глаза, как птица на плече у шарманщика. Намекая столь решительным отпором весьма недвусмысленно, что ясновидящая, причастная к тайнам мироздания, — это не справочное бюро!

Неожиданное уныние, воцарившееся на острове, нарушил шум вертолета.

Над островом клептомана Вершинина кружил вертолет!

Компания в составе детектива Ладушкина и Светловой орала, махала руками и палила из пистолета.

Все, кроме ясновидящей Орефьевой. Которая, очевидно, уже заглянула в будущее и не нашла там причин для столь бурного поведения.

* * *

Спасение чаще всего приходит с небес. Во всяком случае, народы мира всегда в своих мифах возлагали на них большие надежды. Что-то разверзнется — и спасительная длань протянется сверху. Впрочем, наказание тоже приходит с небес. Но это было спасение!

Вот как важно быть просто вежливой.

Очень кстати оказалось, что Анна была любезна с джентльменами из поезда.

И теперь над бескрайней, гибельной именно из-за этой своей бескрайности водной гладью кружил вертолет.

Спасение явилось в образе двух лысоватых господ, от которых попахивало хорошим коньяком.

Господ, крайне довольных жизнью, потому что есть на белом свете люди, которые всегда в хорошем настроении. Потому что они всегда вкусно едят, мягко спят и разнообразят свою жизнь всякого рода приятными развлечениями вроде охоты.

— Ну, милая девушка, мы вас обыскались. Зачем же забираться, спрашивается, в такие дебри?

— Видите ли… Я… — Ане не хотелось вдаваться в долгие объяснения. — Люблю, знаете, природу…

Дикую.

— Дикую?

— Дикую-дикую.

— Немного странный вкус для столь нежного создания. Впрочем, о вкусах не спорят.

Оказывается, поохотившись, господа решили навестить свою приятную попутчицу из поезда и прилетели на вертолете в Кутозеро. Когда есть керосин, это не проблема!

Далее все развивалось по известной схеме. В гостинице-чуме они узнали от дамы-администратора — уже несколько пообвыкнувшейся с тем, что ее постояльцы, как правило, оставив вещи в номере, не возвращаются, — что Светлова ушла к озеру.

На берегу озера господа узнали, что Анна поехала кататься и не вернулась.

— Разумеется, мы не могли смириться с пропажей столь прелестного создания и полетели вас искать. Вот, собственно, и все. Замечательно?

— Замечательно!

Анна на радостях расцеловала обоих.

Неприятным было только одно обстоятельство: на прощание ясновидящая Орефьева долгим взором вперилась в Гошу Ладушкина.

— Ну что? — Гоша поежился. — Что еще там?

— Маленькую береги.

— Все?! Детали, комментарии, уточнения будут? — возмутился краткостью речи Яны Гоша.

Яна только скромно опустила глазки.

* * *

— Ну вот, — Ладушкин вздохнул. — Теперь всю оставшуюся жизнь придется ломать голову, какую такую «маленькую». И почему мне ее надо беречь?

— Полагаю, стоит поломать голову над этим ее бормотанием, — заметила Светлова.

— Думаете, что-то в этом есть? — Ладушкин с опаской глянул на Анну.

— «Слово не воробей, вылетит, не поймаешь» — это явно придумали про Яну Васильевну.

* * *

Анна и Ладушкин вернулись в город, взяли билеты на самолет. И Светлова перед отъездом решила навестить Полоцухину.

Очень опасно выстраивать версию и подгонять под нее новые, открывающиеся обстоятельства. Они могут оказаться случайными, они вообще могут существовать сами по себе.

Полоцухина не хотела разменивать квартиру.

И, скажем, ее испортил квартирный вопрос. При такой-то жизни… И не нужно разгадывать особо сложные загадки, потому что отгадки самые простые: от людей порою избавляются из-за жилья, из-за тесноты. Одно слово — бытовуха! Полоцухина, воспользовавшись пророчеством, поспешила избавиться от мужа. Вот, возможно, и все объяснение смерти господина Полоцухина…

Поначалу вдова, как и в разговоре с Ладушкиным, не производила впечатление слишком откровенной. Но Светлова догадалась отправить девочку, которая неотступно стояла возле матери, в магазин за кока-колой. Есть вещи, которые никогда не скажешь в присутствии ребенка…

— Неужели вам совсем его не жаль? — в лоб спросила у вдовы Светлова.

Молчание было красноречивее слов.

— К тому же он мне изменял. — Мадам Полоцухина наконец подняла на Светлову опущенный долу взор, и ее глаза — весьма неожиданно для столь заурядного создания! — мрачно и грозно сверкнули.

— Часто?

— Всегда.

— Вот как!

— Но приводить в дом — это было уже слишком!

— А он приводил?

— Представьте! Женщина прошмыгнула перед самым моим носом! Какая-то бабенка… Натянула себе на физиономию капюшон, как… Ну, словом, смешно сказать, вроде как замаскировалась, словно преступник в телевизионном триллере. Очевидно, чтобы я не смогла ее рассмотреть. Очень мне надо было ее рассматривать! А он еще стал придумывать какие-то смешные объяснения.

— Какие именно?

— Зачем вам?

— Хочется понять, насколько они смешные.

— Ну, что это якобы связано не с тем, о чем я подумала. А самого аж перекосило — весь в лице изменился… Испугался, видно, что я их чуть не застукала.

— Вот как! — Аня задумчиво смотрела на Полоцухину. — Вы уверены, что ваш муж испугался именно этого?

— Уж не сомневайтесь! — с некоторой гордостью в голосе заверила Полоцухина. — Уж он-то знал, что бы случилось, попадись они мне под горячую руку.

И весь вид Полоцухиной вселял уверенность, что это заурядное, скромное на первый взгляд создание в гневе бывает страшно.

Но Ане почему-то не верилось. Ей казалось, что Полоцухина несколько преувеличивает свои возможности.

Мужья со стажем измен, а господин Полоцухин, судя по уверениям супруги, принадлежал именно к этой славной когорте донжуанов, менее стыдливы и уязвимы, чем кажутся их женам. И не спешат проваливаться сквозь землю, застигнутые на месте преступления.

Они могут сыграть в раскаяние.

Но, судя по уверениям Полоцухиной, ее муж был по-настоящему перепуган.

Полоцухина отнесла это на свой счет. Что ж, это ее дело. Но у Светловой появились сомнения: что-то другое испугало господина Полоцухина! Отнюдь не гипотетический гнев супруги. Вряд ли также, что он «играл», симулировал этот смертельный страх.

Так что же его испугало?

Вернее, чем его испугала визитерша?

И опять эта баба «в белом»!

Или все-таки — не баба?..

Не исключено, что это можно считать главным итогом их с Ладушкиным вояжа на полуостров.

Еще один был мертв. Неважно — диабет, не диабет. Он мертв, как и остальные двое. Как Николаев и Гец…

Причины, из-за которых они все погибли, — разные, но результат — практически одномоментно! — одинаков. А какие бы ни были причины, но если смерть случается в одно и то же время и при сходных обстоятельствах — после посещения дамы, — их что-то, да объединяет. Но что?

И Полоцухина тоже накануне смерти посетила какая-то женщина.

Она сообщила что-то ужасное?

Или…

Что же скрывалось там, под низко опущенным капюшоном?..

Никто из свидетелей посещения, ни Инна Гец, ни жена Полоцухина, — никто из тех, кто был в данный момент жив, не видел лица под капюшоном.

Почему же все они, не старые и не слабые мужчины, повидавшие в жизни всякое, были так напуганы?

Чем она их так потрясла?

Просто не женщина, а Медуза Горгона какая-то!

От одного взгляда стынет кровь.

Вот она у них всех и застыла. Увы, на той самой температурной отметке, на которой прекращается жизнедеятельность.

И люди превращаются в мертвецов.

* * *

Аля Фокина, не раскрывая штор, подошла к зеркалу. Подошла, зажмурившись.., и, наконец, решила взглянуть. Так, в полутьме, в сумерках, было не слишком страшно.

Долго стояла перед зеркалом, затаив дыхание.

Где же, где она, где справедливость ? Неужели никто не должен за это ответить?!

Потом, еле передвигая ноги, подошла к, телефону.

Набрала междугородный номер.

Трубку взяла девочка.

— Будьте любезны, попросите к телефону Полоцухина Александра Федоровича.

— Его нет, — ответил с некоторой заминкой детский голос.

— А когда он будет ?

— Никогда.

— Что, переехал ?

— Папа умер.

В трубке послышались гудки.

Она стояла с трубкой в руках. «Папа», то есть Полоцухин, умер.

Наконец она положила трубку на место.

Еще один.

Глава 6

В конце «Новостей» обычно были сообщения неполитические. Что-нибудь забавное и не слишком серьезное. Что-нибудь про львенка, которого выкармливают детскими смесями в африканском национальном зоопарке добрые смотрители.

На сей раз это был сюжет о черепахах. На каком-то острове в каком-то океане…

Анна смотрела и не верила своим глазам: это был видеоряд, иллюстрирующий слово в слово то, о чем бормотала Яна Васильевна, когда они сидели с ней в сторожке Вершинина на острове посреди озера.

Умирающие на раскаленных камнях и скалах гигантские черепахи вытягивали морщинистые шеи, пытаясь вырваться из-под панцирей своих сородичей, которые упорно все лезли и лезли на берег.

И два добрых человека в шортах, английская пара, метались среди этих панцирей, поливая водой из пластиковых бутылок вытянувшиеся из-под них в агонии черепашьи головы.

Загадка природы. Откуда они взялись там в таком количестве? Почему стремились выползти на берег? На верную смерть. Ну кто бы мог все это объяснить?

* * *

Анна задумчиво полистала записную книжку.

И наконец нашла то, что было нужно.

Трубку сразу сняли — по одному этому можно было представить себе пожилого человека, который один-одинешенек в ненастный день сидит безвылазно в квартире и рад любому звоночку, да просто человеческому голосу.

— Федор Андреевич!

— Анечка?! Я вас узнал!

— Спасибо.

— Чему обязан?

Чувствовалось, что старику хотелось поболтать, но он был реалистом и понимал, что если к нему вдруг проявили внимание, то это означает одно — что-нибудь от него да надо.

Общение просто так — ради самого общения — в Москве последние годы редкость.

— Знаете, о чем я хотела вас спросить? Как там земной шарик, Федор Андреевич? Подрастает?

— В каком смысле?

— Помните, вы говорили летом, что якобы он…

Ну, будто бы существует такая научная теория: земное ядро все время растет и…

— А-а, не забыли! — Федор Андреевич довольно хмыкнул: надо же, его слова запомнились! — Да уж, Анечка, с лета сколько времени-то прошло… Подрос, наверное, наш земной шарик. — Старик засмеялся. — Шучу.., земной шар не капуста. Если и растет, то не так быстро.

— Федор Андреевич, а правда, что вы консультируете в одном известном фонде?

— Ну, не скрою: интересуются мнением старика.

Востребован. Без ложной скромности скажу: и машину присылают, когда очень нужен.

— Вы вчера новости смотрели? Там такой сюжет показывали о черепахах!

— А, да, да… Я тоже обратил внимание. Любопытно. Да что там любопытно. Удивительно!

— Загадка природы, правда? Откуда они взялись в таком количестве?

— Ну…

— Почему выползали на берег? На верную смерть…

— Ну, что вам сказать… Не то чтобы совсем загадка… Но не изучен, однако, этот вопрос! Не изучен…

— А что-нибудь еще из этого ряда явлений вам известно? Подобные факты наука отмечала?

— Ну, если бы можно было как-то объяснить, кроме необъяснимого, поведение этих черепах, и самоубийства китов, и взрывы популяций, и бешеный рост травы в Подмосковье… Или невесть откуда взявшиеся сонмы ос и комаров, которых еще вчера почти не было. Неожиданно появляются и так же неожиданно идут на убыль.

— Да, в самом деле, то они есть, то нет.., то густо, то пусто.

— А какие загадочные толчки подвигают живые существа к размножению, оживлению жизнедеятельности? К сверхактивности? От самых огромных и сложных до самых крошечных и простых?

— Самые крошечные — это кто? Мышки?

— И не только. Есть и поменьше. Бактерии, вирусы.

— Да? А они тоже подвержены таким приливам и отливам?

— И никто, разумеется, не отказался бы выслушать объяснения, отчего это происходит, но никто их пока, увы, не в состоянии дать.

— Никто?

— Возможно, очень возможно, что все это связано как раз с поведением Солнца, — продолжал Федор Андреевич, дезавуируя свое предыдущее утверждение и намекая тем самым на то, что он-то как раз такие объяснения может дать.

— Солнца?

— Да. Видите ли, мощь Солнца невероятна. Жар его короны достигает полутора миллионов градусов по Цельсию. И вот представьте: на этой раскаленной гигантской сковородке появляется пятно…

— Отчего?

— Загадка.

— Какого происхождения?

— Неизвестно.

— А причины появления?

— Пока все это для нас тайна за семью печатями.

Самые маленькие из этих пятен имеют диаметр до тысячи километров. И живут они недолго — не более двух суток. Размеры больших — до ста тысяч километров в диаметре, и уж эти держатся подольше, иногда — до ста дней.

— И когда они появляются, что-то обязательно происходит?

— Совершенно верно.

— И что же?

— Случается то, что называют солнечным штормом. То есть происходит временный выброс огромного количества энергии.

— Происходит взрыв?

— Ну, по концентрации энергии — да. Скажем, возьмем взрыв атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму…

— Возьмем… — покорно согласилась Аня, смирившаяся с тем, что ей предстоит выслушать небольшую лекцию.

— Так вот представьте, что взорвалась она не одна, а сорок миллиардов таких бомб.

— Не представляю, — честно призналась Светлова. — Вряд ли это доступно человеческому воображению. , — Именно! Но, к счастью, мы далеко, и до нас долетают только отголоски этих штормов.

— Я рада!..

— Землю защищает магнитное поле. Но выброс энергии настолько силен, что и оно неизбежно деформируется.

— Надо же!

— Да. И поэтому каждого такого «плевка» Солнца в сторону Земли люди боятся, ибо за ними следуют всякий раз разрушения, эпидемии…

— А какие-то загадочные явления, связанные с поведением живых существ, могут объясняться действием Солнца?

— Надо полагать, да.

— Какие же именно?

— Например, очень интересно проследить воздействие солнечной активности на человеческие массы. Знаете, считается, что войны, революции… всевозможные обострения, конфликты на нашей планете тоже с этим связаны.

— То есть вы хотите сказать, что, когда у толпы начинает «ехать крыша», то это, возможно, тоже проливает свет на активность Солнца?

— Не слишком изящная и научная формулировка, но, в общем, по сути, именно так.

— И что, у черепах тоже поехала крыша?

— Не понял?

— Крыша, говорю!

— А! Вполне вероятно. Да и то сказать… Если уж на разумное существо поведение солнца воздействует, то что уж говорить о твари бессловесной и неразумной.

Аня не стала ничего рассказывать Федору Андреевичу про ясновидящую Орефьеву.

Она знала, что, когда старику сообщали что-нибудь «этакое», он начинал, по его собственному признанию, бешено хохотать — ведь как-никак бывший комсомолец и материалист! Ну, не верил, и все тут!

Однако для себя Аня решила, что это все же удивительное совпадение. Очевидно, появление черепах на безымянном острове было связано с каким-то важным для планеты происшествием, глобально охватывающим радиусом своего действия огромную территорию и множество людей. И тогда, не исключено, что люди с повышенной чувствительностью и способностью проникать в «мировой информационный банк», способны увидеть вещи и не имеющие, может быть, к ним прямого отношения, но происходящие в данный момент за сотни километров от них.

А может быть, все-таки имеющие?

Может быть, Орефьева, пока они бок о бок томились с ней в темном подвале, со свойственной ясновидящим сверхчувствительностью, уловила то, о чем напряженно и неотступно думала все последнее время сама Светлова? И из вороха мировых происшествий ее интуиция извлекла то, что напрямую связано с ответами на мучившие Анну вопросы?

Светлова долго дозванивалась на телевидение.

Наконец там ей ответили, что черепахи — это был далеко не свежий сюжет, пришедший некоторое время назад по каналам Рейтер. Просто раньше его никогда не пускали в эфир.

То есть отсюда следовало, что Орефьева видеть этот сюжет раньше никак не могла.

Но, может быть, она видела что-то похожее?

Ведь создается впечатление, что некоторые новости словно штампуют: еще один «львенок с соской», еще один ураган…

Однако совпадение таких деталей, как муж и жена.., англичане на острове.., и, главное, эти пластиковые бутылки из-под минералки, в которых мужчина с женщиной носят воду и из которых поливают умирающих черепах, — вряд ли возможно такое совпадение…

* * *

Что же тогда происходит?

Значит, Геннадий Гец знал о существовании Осипа Николаева и Александра Полоцухина? И о Марион Крам, Марии Крамаровой, тоже знал и был с ней как-то связан? Крам оставила завещание Игорю Багримовичу Тегишеву. А Игорь Багримович сказал, что он не знает никакой Марии Крамаровой.

Соврал, по-видимому: безусловно, между ними существовала какая-то связь.

А есть ли связь между Тегишевым и этими тремя умершими?

К сожалению, они на этот вопрос ответить уже не могут, и, может, это как раз и объясняет их преждевременный уход из жизни?

Но если они не могут ответить, значит, надо спросить об этом самого Тегишева, благо он еще жив.

И как бы он ни ответил… А он скорее всего соврет, как и в случае с Крам, но это уже будет все равно: какая-никакая, а информация будет получена.

И вот Светлова решила посетить Тегишева экспромтом, без предварительного звонка, потому что нет ничего проще, как отказать человеку по телефону.

И в один прекрасный день она просто появилась на пороге уже знакомого ей дома.

Консьерж довольно мирно отнесся к желанию гостьи поговорить по домофону. И стало очевидно, что никаких приказов от Игоря Багримовича — «а вот эту и близко на порог не пускайте!» — он не получал. Стало быть, прошлый Анин визит Игоря Багримовича не испугал и, вообще, судя по всему, настроение ему не испортил…

— А его нет дома, — ответил Анне уже знакомый, «почти детский» голос.

— Жаль… Я, видите ли, из адвокатской конторы…

Я у вас уже была как-то.

— Какой еще конторы?

— Ну, видите ли, речь идет о наследстве из Амстердама…

— Да? А папа мне ничего не говорил.

«Так низко пасть! — Светлова мысленно краснела от стыда. — Самое последнее дело — пытаться вытянуть информацию из детей!»

— Нам, что, досталось наследство, а папа не хочет его брать?

— Получается что-то в этом роде.

— Ничего себе, «что-то в этом роде»! Да это просто безобразие!

— И мне так показалось…

— Я вообще никогда еще не получала наследства. Должно быть, это очень приятно. Знаете что?..

Поднимайтесь к нам!

Аня оглянулась на консьержа — лицо его оставалось непроницаемым во все время бурного обсуждения перспектив получения голландского наследства.

Вот это профессионализм!

* * *

Девушка — скорее даже девочка — встретила Светлову в пижаме, с толстенной старой книгой в руках — палец заложен между страницами.

— Ну, так что за наследство?

— Извините, но это строго конфиденциально и касается — пока! — только вашего отца.

— Вот как? — Хозяйка квартиры была явно разочарована. — Ну что ж! Подождем папу.

— Подождем.

И они стали ждать папу.

— Чего читаешь? — поинтересовалась ради приличия Светлова.

— Книгу.

«Отличный ответ, — похвалила про себя Аня. — Главное — исчерпывающий».

Светловой вообще нравились эти совсем маленькие, только-только подросшие девочки. Их предельный лаконизм.

— Какую книгу? — решила все-таки уточнить Анна. — Ну, если не секрет, конечно.

— Не секрет.

Гусенок немного оживился, открыл книгу на том месте, где держал палец, и начал читать вслух:

— "Молодого гуся или утку узнают по лапкам.

Они должны быть желтыми и блестящими, а перепонки хрупкими. Клюв должен быть яркого цвета.

Покупая гуся или утку, нужно следить за тем, чтобы клюв был желтый, а никак не красным и не темным. Откормленный гусь покрыт большим количеством жира. Под ножками у него валики сала. Если стремятся вытопить побольше жира, выгоднее покупать небольшого гуся…

У молодой птицы лапки светлые и гладкие, по виду влажные, у молодого голубя — розовые. Перьев мало…"

— И откуда такое поэтическое описание? — Аня прервала это вдохновенное декламирование.

— Из книги о вкусной и здоровой пище. — Гусенок перевернул обложку. — Славной чешки Марты Гавелковой.

«Птицу нужно убивать быстро и таким образом, чтобы не причинить ей ненужной боли и чтобы из нее не вытекла вся кровь. Если вытечет вся кровь, то мясо будет темным. Голубю отрубают головку острой сечкой…»

— Б-рр!.. — не выдержала Анна.

— Это еще что!

— Что, есть и еще более художественные описания?

— Разумеется!

— Ну, например?

— Это мы еще не дошли до главы «Как убивать рыбу».

— А есть и такая глава?

— Обижаете! — Девочка пожала плечами. — Вот!

«Завернутую в полотенце рыбу кладут на доску спинкой вверх. На голову накидывают угол полотенца и оглушают деревянным молотком. После этого острым ножом разрезают хребет у самой головы…»

— Ну, просто стынет кровь!

— «Закалывать угря несколько труднее, так как он очень живуч, а поверхность его чрезвычайно скользкая… Угря оглушают, как и прочих, ударом молотка между глаз или, держа в мокром полотенце головой вниз, несколько раз ударяют его о каменный пол, а затем быстро разрезают позвонок…»

— Ужас! Как там сказано? «Как и прочих», ударом молотка между глаз?

— «Как и прочих рыб» — там сказано.

— Ну да, да! Все равно ужасно.

— Зато рыба хорошо усваивается человеческим организмом, как совершенно справедливо отмечает великий кулинар Марта Гавелкова. А уж она что-то в этом да понимала.

— Я так и подумала.

— Видите ли, ведь это старая книга. А раньше все приносили на кухню с базара и несли это все живым, свежим, парным. Так что кухарке нужно было знать и как, и какой позвонок разрезать. И все такое прочее.

— Впечатляет! — Анна с любопытством взглянула на девочку.

— Правда?

— Клянусь!

— А давайте что-нибудь приготовим!

— Приготовим? Чтобы скоротать время, пока дожидаемся твоего папу?

— Ну да… Вот, например…

Девочка принялась быстро перелистывать книгу.

— Паштет из гусиной печенки! У меня тут как раз глава «Птица»…

— Ну…

— Впрочем, где ж ее взять, эту гусиную печенку?

Надо сначала пойти купить гуся с желтым клювом!

— Да уж!.. Именно с желтым, а отнюдь не с красным.

— Давайте цыпленка?

— Ну, давайте.

Пока Аня с недоумением взирала на свою энергичную собеседницу, девочка открыла холодильник и извлекла оттуда запечатанного в целлофан цыпленка.

— Вот! — Она бегом вернулась к «священной» книге Марты Гавелковой. — В помидорном соусе!

— Вы уверены?

— Нет, вы правы: не уверена! Давайте лучше «цыпленка с шампиньонами».

— Жаль, что мы так и не узнаем никогда, какие у него были лапки: светлые и гладкие или еще какие-нибудь, — заметила Аня, скорбно глядя на обезглавленную и «обезлапленную» распотрошенную птичью тушку, запечатанную в целлофан.

— Будем надеяться, что светлые.

— Итак?

— "Цыпленка готовят либо сразу же после того, как он был заколот, либо на второй-третий день.

Мясо цыпленка должно созреть. Но не слишком, ибо в противном случае оно теряет свой аромат. В блюда из цыпленка нельзя класть слишком много специй, они уничтожают специфический вкус куриного мяса… Маленьких цыплят жарят. Больших запекают или тушат", — торжественно процитировала вслух свою священную книгу девочка-девушка.

— Я все поняла.

— Итак, цыпленок маленький и, стало быть, будет жареный. Правда, готовим мы его неизвестно на какой день после кончины. Но все остальное будем делать по правилам!

— О'кей! — согласилась Светлова.

— Нарезаем на порции и обтираем салфеткой… тушка ни в коем случае не должна быть мокрой… Далее обжариваем до румяной корочки… Затем добавляем мелко нарезанный лук. Затем обжариваем и только после этого солим… Потом заливаем несколькими ложками горячей воды и кладем шампиньоны или белые грибы.

Дочка Тегишева колдовала вдохновенно.

Наконец стол был накрыт.

Аня отрезала кусочек цыплячьего мяса.

— Ого!

— Вкусно? Правда, вкусно?

— Нет слов!

— Точно?

— Клянусь!

— Еще?

— Спасибо, мне достаточно.

— Ну, пожалуйста…

— Нет, нет, благодарю.

— Ну, еще кусочек…

— В самом деле, достаточно!

— Но…

— А вы сама?

— Я?

— Да. Вы сами ведь даже не попробовали.

— Нет, спасибо.., что-то не хочется.

— Даже попробовать?

— Знаете, когда готовишь, аппетит пропадает. Никогда нет желания есть то, что приготовила сама.

— Да, это так. Самый плохой аппетит и желудок, как известно, у поваров…

Аня с неподдельным интересом посмотрела на свою «кормилицу».

Что-то ее настораживало, но Анна и сама еще не понимала, что именно.

— А ты чем вообще-то занимаешься? — поинтересовалась Светлова между делом.

— А-а.., так! — «гусенок» махнул рукой.

— Учишься?

— Нет, школу я бросила.

— Так что же, значит, ничем, и в свободном полете? По принципу «больше всего я делаю, когда ничего не делаю»?

— Да нет. Почему же? — Анина собеседница недовольно нахмурилась. — Я не лентяйка. У меня есть занятие, даже, можно сказать, дело.

— И какое? — Аня кляла свою неприличную назойливость и стремление задавать вопросы тем, кто явно не горит желанием на них отвечать. Но ведь это было ее делом — тормошить, расспрашивать.

Но и «гусенок» был по-шпионски неболтлив. То ли осторожен — «в папу», — то ли просто эта тема была ей неинтересна.

— Так… — Девочка зевнула. — Дело как дело…

Ничего особенного.

* * *

Тегишева Анна так и не дождалась. Ушла, что называется, не солоно хлебавши. Если, конечно, имела право так сказать после столь вкусного обеда.

* * *

«Один неглупый англичанин в прошлом веке утверждал, что по пристрастию к той или иной пище можно судить о характере человека не хуже, чем по чертам лица», — рассуждала про себя несколько отяжелевшая после еды Светлова.

По сути, ей в одиночестве пришлось уплести целого цыпленка — но ведь так было вкусно! А девочка даже не дотронулась до еды.

И это удивительно.

Так вот, например, тот англичанин уверял, что инстинктивно избегает тех, кто любит рубленую телятину.

А его друг, поэт Кольридж, и вовсе был уверен, что, например, «человек с чистой душой неспособен отказаться от пончиков с яблоками»!

— Отличный шоколад!

Юлсу дотронулась губами до края чашки и сделала судорожный глоток…

Они долго бродили, не чуя ног, как и полагается влюбленным, пока ее Эмерику вдруг не захотелось шоколада.

Его аппетитный густой запах витал над столиком кафе «Ладо», смешиваясь с пьянящим запахом весеннего парижского воздуха и бензина.

«Милый, милый, милый… Милый человек!»

Ради Эмерика она бы согласилась даже на шестиразовое принудительное питание да еще плюс питательный коктейль в промежутках между приемами пищи… Именно такой прописали недавно одной ее знакомой девочке.

Отхлебнуть шоколад она, однако, заставить себя не смогла. Ее замутило от одного только запаха густого сладкого варева.

А Эмерик с удовольствием поглощал фруктовое мороженое.

— Ты не будешь?

— Нет.

— И напрасно.

Он принялся теперь и за ее пирожное.

— Ты совсем ничего не ешь… Так нельзя!

Вокруг переливались огни, и стоял тот удивительный гул веселых, довольных жизнью голосов — шум безмятежного веселья, легкости и счастья, который бывает только в Париже и только в двенадцать ночи, весной, на Елисейских Полях.

Рядом, за столиками соседнего кафе, послышались аплодисменты, громкие веселые крики.

Они с Эмериком оглянулись.

Компания девушек устроила представление: одна из них, одетая в подвенечное платье, с длинной фатой — и на лыжах! — громко стучала лыжными палками по асфальту.

Какой-то японец, смеясь, фотографировался рядом с «невестой», а все кругом тоже смеялись и аплодировали.

— Смешная! — заметил Эмерик.

Но она даже не улыбнулась: почему-то эта ряженая невеста вдруг неприятно ее поразила.

Шутка веселых девушек показалась не смешной.

Вдруг и она станет такой же «невестой» ? Смешной и нелепой?! Как эта девушка, в фате и на лыжах, когда вокруг нет ни одной снежинки ?

Какая участь ожидает ее, Юлсу?

Она испуганно взглянула на Эмерика, рассеянно наблюдающего за импровизированным представлением.

Глава 7

— Ладушкин, нам предстоит грандиозная слежка! — провозгласила Светлова, засучив рукава и, как это делают домохозяйки, объявляя великую стирку или тотальную суперуборку. — Будем следить.

— И долго?

— Долго.

— Как долго?

— До упора. Пока не обнаружим хоть что-то, хоть какой-то краешек, хоть пятнышко, хоть клочок чего-то — неизвестно пока чего! — за который можно зацепиться.

— О'кей! — кивнул Ладушкин с видом знатока. — В нашем агентстве «Неверные супруги» я это отлично освоил. Тоже все так и начинается… Посмотришь на какую-нибудь.., какой-нибудь объект слежки…

Ну, ангел! Чисто ангел непорочный!

— Не чисто ангел, а чистый ангел! — поправила своего сотрудника Светлова. — Так, во всяком случае, раньше произносили это словосочетание.

— Ну, неважно.., пусть чистый ангел. Как будто без единого изъяна женщина. Носки штопает, капусту солит, блины печет, пылинки с мужа сдувает Спросишь, «где была?» — расскажет весь свой день, как вахтенный матрос, по минутам. Словно в судовом журнале записи ведет: у маникюрши была во столько-то, потом солярий во столько-то… А как сядешь на хвост этой мадам непорочной, елы-палы1 В борделе отдыхают — по сравнению с этим-то «ангелом»!

— Гоша! — Аня укоризненно посмотрела на увлекшегося описанием изнанки жизни Ладушкина. — Оставьте вы эти свои.., темы. Это уводит нас в сторону.

— Ну, так уж и уводит! — буркнул недовольно Ладушкин, остановленный «на скаку».

— Да, уводит. Поскольку мы не собираемся изобличать Тегишева в супружеской неверности, поскольку у него вообще нет жены.

— А где же она?

— Ну, это мы еще выясним. А пока… Будем следить попеременно, по очереди.

* * *

Два дня ничего не дали.

На третий «на хвосте» сидела Светлова — Тегишев выехал из города.

К загородному особняку, очевидно ему и принадлежащему, они добрались уже затемно.

К недвижимости Тегишева примыкал кусок леса. И это сыщику оказалось на руку: темнота и деревья. Иначе в этой безлюдной дачной местности Светлова просто вынуждена была бы бросить слежку — уж слишком все на виду.

А так она, оставив машину в лесочке, пешком дошла до дачи Тегишева. И увидела, что Игорь Багримович, выйдя из машины, открыл ворота, возле которых его, подпрыгивая на холоде, поджидал какой-то молодой человек. Они оживленно начали о чем-то говорить. Точнее, оживлен был молодой человек, а Тегишев, как всегда, немногословен, величественен и непроницаем. Наконец он вошел в дом, а тот, кто его встречал, юркнул за ним.

Светлова огляделась.

Собак на участке не было и забора как такового тоже. Ибо забором в России декоративное легкое ограждение, подчеркивающее красоту дома и символически обозначающее границу собственности, не считается. Несерьезно это все. Забор — это глухая, как минимум метра три в высоту непреодолимая преграда. Чтобы снаружи обитателей не видно было и не слышно.

Так же, как и затемненные стекла, эти забором были приметой нынешней России.

Любопытно, что у Игоря Багримовича такого забора не было. Вокруг его участка шло как раз именно декоративное легкое ограждение, подчеркивающее красоту дома и символически обозначающее границу собственности, однако не нарушающее общий архитектурный замысел.

* * *

Кроме луны, тегишевский дом освещал фонарь над крыльцом. Было прозрачно-холодно и звездно.

Такая погодка хороша тем, что не дает заснуть.

И все равно Светлова чуть не задремала прямо стоя, как лошадка, в темноте за деревьями.

Поэтому она вздрогнула от неожиданности, когда дверь дома с грохотом отворилась и на пороге, в прямоугольнике освещенного проема, возник мужской силуэт.

Человек пятился задом с поднятыми руками.

Это был тот самый, давешний, молодой человек, поджидавший Тегишева часом ранее у ворот.

— Прощелыга! Букашка! Гнус! — гремел с крыльца баритон хозяина.

Гость Тегишева попытался, продолжая пятиться задом, перешагнуть порог, но споткнулся.

И в это время раздался выстрел. Молодой человек с завыванием скатился с высоких ступеней в траву.

Прямо под ноги Светловой.

Однако вместо предсмертных хрипов перевернулся, словно игрушка «ванька-встанька», и довольно шустро встал на четвереньки.

Дверь дома с грохотом захлопнулась.

— Вам не больно? — поинтересовалась Аня.

— Больно! — захныкал пострадавший. — Мне больно, больно, больно!

— Сочувствую.

— Он меня убил, убил, убил!

— Вы уверены?

— Убил! Мне больно.

— Одно другое исключает. Не плачьте. До свадьбы все заживет.

— Да о чем вы говорите? Не будет никакой свадьбы! Вы что, не видите, куда он мне попал?

— И правда! — подивилась Светлова, глядя на простреленные штаны своего собеседника.

— Покалечил, покалечил, покалечил!

— Но мне кажется, что это… Это не огнестрельное ранение. Иначе вы выглядели бы сейчас гораздо хуже.

— Не огнестрельное, говорите? Да вы не представляете, какое у них, этих военных, может быть разработано сверхсекретное оружие! Может быть, я только сейчас, поначалу, так неплохо выгляжу, а потом умру в страшных мучениях…

— Да что вы!

— Они ведь, знаете, как умеют заметать следы?

Выстрелят сейчас, а человек прощается с жизнью через долгое время. Чтобы не возникло никаких подозрений!

— Долгое.., насколько? — уточнила Аня.

— Ну… Генералу Тегишеву виднее!

— Генералу? — Аню не на шутку заинтересовали слова собеседника.

— Разумеется.

— Игорь Багримович — генерал?

— А я вам о чем? Генерал, правда, в отставке, а ныне бизнесмен. Ушел из армии в бизнес, благо стартовый капитал для этого бизнеса генералу ЗГВ найти было несложно.

— Прощелыга! Букашка! Гнус! — снова вдруг загремел с крыльца баритон Тегишева.

Очевидно, выкинув гостя и выпив после этого еще, генерал решил, что еще не все высказал ему до конца…

— Я тебе покажу Гринпис! Я тебе такой «пис» покажу! Да тебе, прощелыга, весь мир, весь «пис» покажется не зеленым, а малиновым в крапинку!

Аня оглянулась.

Тегишев, не сходя с порога, картинно опирался на ружье; фоном ему служил освещенный дверной проем.

— Я тебе покажу, как меня преследовать! Да я тебя собакам скормлю на псарне!

— Орлов-Задунайский. Местное отделение Гринпис, — торопливо представился Ане пострадавший.

«Хорошо, что не Потемкин-Таврический, — хмыкнула про себя Светлова. — Интересно, почему у всех защитников окружающей среды фамилии почти как у фаворитов Екатерины Второй?»

— По-моему, нам нужно отсюда как можно скоре выбираться, — заторопился подстреленный представитель Гринпис. — Иначе этот зверь…

— Да, кажется, генерал немного подшофе.

— Немного? — не согласился Орлов-Задунайский. — Да это форменное пьяное чудовище, и к тому же у него оружие.

— Ну что ж, я вам, пожалуй, помогу, — согласилась Светлова. — Но в обмен на откровенную беседу.

— Видите ли, вся информация нашей организации сугубо конфиденциальна.

— Ну, тогда.., извините! — Аня повернулась, чтобы уйти.

— Нет, нет! Я согласен! — Увидев, что Светлова готова раствориться во тьме подмосковной ночи, защитник окружающей среды резко изменил свое мнение. — К тому же вы не можете меня бросить здесь одного.., раненого. — — Могу.

Видно было, что своим лаконичным ответом Светлова сильно разочаровала собеседника.

— И хватит вам! — Аня поморщилась. — Пищать!

— Да, я пищу! — гордо вскинул голову Орлов-Задунайский. — Да, я пищу, когда мне больно. Скажу больше: да, я боюсь! Боюсь! Но это не значит, что ради принципов нашей организации я не готов приковать себя к…

— К чему?

— К воротам усадьбы Тегишева!

— Учитывая приближение зимы, лучше приковаться где-нибудь поближе к камину. — Аня зябко повела плечами. — Потому что ждать покаяния от Игоря Багримовича вам придется ох как долго. Не такие генералы люди, чтобы каяться перед букашками!

— Я готов и к воротам! — героически не сдавался Анин собеседник.

— А что вы, собственно, от него хотите?

Глаза Орлова-Задунайского подернулись легким туманом. Такое лицо, знала Аня, бывает у людей, приготовившихся к вдохновенному вранью.

Светлова, кажется, уже поняла, кто перед ней. Вариант Репетилова. Хлестаковско-репетиловская разновидность российского мужчины, необычайно распространенная на бескрайних просторах родины.

— Видите ли, генерал, возможно, причастен к разработкам сверхсекретного оружия, создание которого нарушает гуманистические принципы…

— Откуда вы знаете? — поинтересовалась Светлова. — Ведь оно, как вы говорите, не просто секретное, а сверхсекретное? Как же вам-то стало это известно?

— Видите ли, с нашей организацией сотрудничают самые информированные и осведомленные люди… В том числе и такие, кто немало проработал в определенных ведомствах. — Орлов-Задунайский многозначительно посмотрел куда-то вверх. — Тегишев, безусловно, причастен к разработкам сверхсекретного оружия, создание которого нарушает гуманистические принципы…

— Уж не к тому ли самому оружию, которым он вас так безжалостно поразил?

— Не смешно, право.

— Понятно! — Аня вздохнула. — Значит, оружие!

Значит, именно таким образом генерал согрешил перед мировым сообществом. Пожалуй, для меня это слишком, ведь я все-таки не из международного трибунала в Гааге.

— А я Предлагаю вам сотрудничество. Сразу видно, что вы девушка смелая и решительная.

— А зачем вам смелая девушка? Вы так боитесь генерала?

— Генерала? Да, конечно. — Орлов-Задунайский вдруг задумался и отрешенно уставился куда-то в сторону. В темноту ночи. — И генерала тоже.

— И кого-то еще?

— Вы когда-нибудь слышали о зомби?

Анне показалось, что в эту минуту лживые глаза защитника стали огромными от страха, и этот страх на сей раз был действительно искренним.

— Вы это серьезно?!

— Да, в общем, так сразу все это и не объяснишь.

— Ну, объясните, пусть не сразу. Постепенно.

— Я, в общем-то, боюсь привидений.

— Привидений? А они тут водятся?

— Мне показалось, да. Я ведь тут, видите ли, уже давно кручусь. Присмотрелся к местности…

— В самом деле, привидения? Вы это опять — серьезно?

— Ну.., ха-ха! — весьма принужденно засмеялся Орлов-Задунайский. — Считайте, что я пошутил!

Так как насчет наших совместных действий? Сотрудничества?

— Сотрудничество — это в каком смысле? Вместе приковаться к воротам, что ли?

— А что? И прикуемся! Скажем Тегишеву, что позвонили предварительно в редакции всех влиятельных газет. Генерал испугается скандала, огласки и…

А деньги пополам.

— Какие деньги? — удивилась Светлова.

— Ну…

— Вы же что-то говорили про благородные цели и идеалы?

— Одно другому не помеха. Зря, что ли, мы тут мерзнем?

— Знаете, что… — Аня опять поморщилась. Почему-то чем дольше она общалась с этим защитником, тем чаще это делала.

Она, мягко говоря, недолюбливала подобных типов — трепачей, которые чем больше врут, тем более вдохновляются и распаляются и начинают при этом искренне верить в собственные вымыслы.

Только что он сказал, что генерал «возможно, причастен». Через две минуты и три фразы он уже утверждает, что генерал «безусловно причастен». Причем сам врун так возбужден, что не обращает внимания на подобные словесные тонкости. А по сути дела, разница, мягко говоря, немаловажная: «возможно» или «безусловно».

— Знаете, вы все время раздваиваетесь, прямо на глазах… Как ваша фамилия? То вы Орлов, то вы Задунайский… И каждый из вас двоих говорит разное.

«Хватит раздваиваться!» — хотела строго сказать «защитнику» Светлова, но не успела.

Опешив, Анна смотрела на образовавшуюся перед ней пустоту: Орлов-Задунайский исчез!

Способность раздваиваться была, очевидно, не единственным и, что важно, не главным его удивительным свойством.

Оказалось, что «прощелыга-букашка-гнус» еще умел и растворяться! Вот только что вроде был. Пищал, врал, стонал. И в следующее мгновение — уже нет! Исчез, дематериализовался. Как корова языком слизнула!

— Уф-ф! — Светлова даже перевела дыхание.

Совсем рядом послышался хруст веток, и Анне стала понятна причина столь стремительной пропажи представителя Гринпис: изрядно перебравшему Тегишеву все-таки удалось наконец спуститься с высокого крыльца, и теперь он с ружьем наперевес продирался сквозь зеленые насаждения, бормоча что-то себе под нос.

Что именно он бубнил, угадать можно было и не с трех раз, а сразу!

Ну, разумеется — «прощелыга.., букашка.., гнус…»

Светлова хотела последовать примеру славного защитника окружающей среды и тоже раствориться во тьме ночи.

Однако передумала.

* * *

Принимая это решение, Светлова верно рассчитала психологическую особенность момента.

Когда человек грозится напиться в одиночку, он рад любому, кто разделит с ним тяготы по опустошению бутылки шотландского виски.

— А, адвокатская контора!

Тегишев будто даже и не удивился, обнаружив за деревьями на собственном участке Светлову. Будто бы в том, что представитель адвокатской конторы является на его территорию посреди ночи, не было ничего странного.

Таково свойство крепких напитков, не разбавленных водой и льдом. Они каким-то непостижимым образом помогают находить объяснения самому необъяснимому. Человека, опорожнившего в одиночку половину бутылки виски, в общем, уже трудно чем-либо удивить.

— Ну, заходите в дом, гостьей будете! Чего уж тут по кустам сшиваться! — радушно пригласил генерал. — Знаете, у меня график жизни такой: раз в неделю уезжаю на дачу напиваться. То есть отдыхать., я хотел сказать.

— Понимаю.

* * *

И Светлова приглашение приняла.

* * *

В доме горел камин. И виски, которым генерал бодро принялся наполнять бокалы, тоже пришелся кстати.

— Надеюсь, вы не выкинете меня таким же образом, как вашего предыдущего гостя? — на всякий случай поинтересовалась Светлова.

— А, этот… Букашка! Гнус — Успокойтесь! — Аня уже была не рада, что напомнила генералу больную тему. Но его уже было не унять.

— Прощелыга! Гнус!

Тегишев грохотал, сотрясая воздух собственным, так сказать, авторским набором ругательств.

— Игорь Багримович! — Аня отпила минералки. — Ваша настоящая фамилия случайно не Троекуров?

— То есть?

— Ну, был такой помещик. Травил медведями, стрелял в гостей. И все у него были букашки. А вы просто какая-то адская смесь советского генерала и помещика Троекурова.

— Ну, кто-то же должен был продолжить линию! — хмыкнул Тегишев.

— Вы, между прочим, человека ранили, Игорь Багримович!

— Ох, так уж и ранил!

— Да. Он даже сказал, что каким-то секретным оружием спецслужб.

— Секретным оружием, говорите? — Тегишев расхохотался. — Да солью в него пальнул маленько! Вот держу дома.., на всякий случай.

— По-вашему, это нормально?

— Да что с ним будет-то, с вашим Гринписом?!

В тазу посидит маленько и как новенький станет!

Мой папаня таким секретным оружием по любителям чужих яблок шмалял. И ничего, все живы остались. Здоровое выросло поколение.

— Слышали, слышали! — закивала Светлова. — «Здоровое поколение» — с солью в заднице, привычкой воровать чужие яблоки, похмельным синдромом, при этом не готовое поступаться принципами.

Битое, поротое, спившееся, но здоро-вое!

— На идеологические темы собираетесь иронизировать?

В комнате вдруг появился какой-то странный запах. А Тегишев смотрел поверх Аниной головы, довольно ухмыляясь.

Странный, что-то напоминающий запах. Ах, да… детство.., зоопарк.., маленькая Анна стоит возле клетки…

Злорадная улыбочка Тегишева подсказала ей, что не стоит делать резких движений, может быть, даже вообще никаких движений… И в этот момент Аня осторожно оглянулась.

Посреди «зимнего сада» под пальмою стоял не шевелясь пятнистый зверь.

Желтые глаза смотрели не мигая на Светлову.

— Это Маша, — представил зверя генерал. — Маша кусается. — Он ухмыльнулся. — И кусается больно.

— Да, с медведями я не угадала, Игорь Багримович, — заметила, вздохнув, Светлова. — А во всем остальном, кажется, точно. Это кто же такой?

— Так.., рысь.

Анна улыбнулась.

— А чему вы радуетесь?!

— Просто недавно читала где-то, как ОМОН обыскивал усадьбу какого-то магната нашего нового.

Так не удержались ребята и у павлинов все хвосты повыдергивали. У вас есть павлины?

— Есть.

— Я так и думала. Бедные птички! Наш спецназ — сущие большие дети, простодушные и сильные, просто не в состоянии устоять перед красивыми птичьими перышками и хвостиками.

«Теперь понятно, почему Тегишеву не нужны высокие заборы и бегающие вокруг дома псы. Заведи себе такую Машу и спи спокойно, даже если и не заплатил налоги…»

Аня не знала, действует ли с дикими хищниками известное правило безопасности — не смотреть в глаза? Вот, например, собаки воспринимают взгляд в упор как вызов человека, а Светлова совсем не хотела бы эту Машу «вызывать». И решила, что лучше все-таки не смотреть.

Самое страшное у диких тварей — вот это безмолвие. Ни лая. Ни даже рычания. Лишь неслышное переступание лапами, неприятный отпугивающий запах.

Чтобы избавиться от Светловой навсегда, генералу, наверное, даже не надо и Машу на нее натравливать: достаточно просто зверю не мешать.

Пауза затягивалась, и Светлова, словно наяву, представляла свое растерзанное диким зверем тело.

— А нервы у вас крепкие! — похвалил генерал.

— Не обязательно было проверять. — Светлова перевела дыхание. — Могли бы просто спросить, а я бы ответила: да, крепкие.

Генерал взял Машу за ошейник и вывел из комнаты.

Машу. Желтоглазую, пятнистую.

— Кстати, привычка называть животных именами знакомых женщин свойственна не только вам, генерал, — заметила Светлова, когда хозяин вернулся.

— О чем это вы?

— Ну, товарищ генерал, отрицать, что вы знать не знаете женщину, которая оставила вам такое наследство, просто несерьезно с вашей стороны.

— Что, догадались?

— Представьте.

— Да, было дело. — Игорь Багримович вздохнул. — Но это была ошибка. Ошибка юности!

— Ну, и насколько вы тогда были юным?

— Да уж с тех пор лет двадцать прошло. Знаете, полагаю, вам трудно будет это понять.

— Я постараюсь.

— Вряд ли… Вряд ли у вас это все-таки получится. — Игорь Багримович усмехнулся. — Понимаете, глухое место. Вы таких, верно, никогда и не видели.

Скука, отдаленный гарнизон. Отношения с женщиной — одно из немногих развлечений, а иногда просто спасение. Это был недолгий роман. Он закончился вместе с моим переводом.

«И повышением, — додумала Аня. — Далеко не всегда хочется делить успех со второй половиной, особенно если она поднадоела, а новые возможности сулят и новую половину…»

— Вот и все! Я и понятия не имел, куда потом Крамарову жизнь забросит. Аж в Голландию! И, честно говоря, не понимаю, что означает сей ее жест — завещание. Я о Маше забыл. Был уверен, что и она забыла обо мне.

— И вы точно ей о себе не напоминали? — с сомнением поинтересовалась Светлова.

— Помилуйте! Зачем бы мне это могло понадобиться?! Какая-то интрижка двадцатилетней давности. Да кто же в состоянии удержать в голове такие подробности жизни?

«Маша, — решила Светлова. — Желтоглазая пятнистая рысь Маша своим именем опровергала уверения генерала в его забывчивости! Вряд ли эта холеная пятнистая, явно обожаемая хозяином дома хищница стала тезкой Маши Крамаровой случайно».

— Вы и на Орлова Машу натравливали? — поинтересовалась Анна.

— Не смешите!

— И не думала.

— Да покажи я этому хлысту мою Машу — прощай ковры! Он бы мне все тут обгадил от страха. Или бы дух испустил.

— Зачем вы так, Игорь Багримович?! У человека есть убеждения.., и он.., он им следует.

— А, бросьте! — Тегишев брезгливо махнул рукой. — Говорю вам, прощелыга. Повторяю, повторяю, а вы не слышите. Умная девушка, а как об стенку горох! Не понимаете…

— Чего же это я не понимаю?

— Ваш-то «с убеждениями».., деньги у меня выцыганивает. Баксы ему нужны, а не убеждения. Думает, если я военный, так у меня обязательно грешки какие-то есть. Отступных захотел! А вот ему! — Тегишев сложил фигу. — Не дождется! Много их таких! Много!

— Много?

— Да уж.., немало, — бормотал на глазах засыпающий генерал. — А у меня такое оружие есть…

Особое. Такое… И неслышно.., и убивает… Убивает точно, без сомнений. Ха-ха! Это вам не солью в задницу из ружья. Мне подарил один человек. Кто — не скажу. Вместо пуль циан. Храню как память. — Генеральская голова медленно клонилась набок.

Вечеринка явно подошла к концу.

Еще минута-другая, и Тегишев откровенно захрапел.

* * *

Светлова покидала столь гостеприимный дом…

«Интересно… Не иначе, он выпускает рысь Машу погулять возле дома, — подумала про себя Анна. — Значит, вот кого „защитник“ Орлов так боялся! Боялся больше, чем генерала. Хорошо, что хоть сейчас Маша заперта».

Кажется, происходящее в природе уже можно было назвать рассветом. Разведенный в воде мел, как образно выразился кто-то из поэтов.

Некая туманная муть.

Светлова постояла на крыльце, втягивая носом холодный мокрый воздух, прежде чем проститься с домом-зверинцем генерала Тегишева. Зевнула, потянулась.

И вдруг ее будто передернуло.

В этой утренней мгле, невдалеке от дома, между деревьями вырисовывался человеческий силуэт.

Но явно не Орлова-Задунайского. Белый капюшон, бесформенная куртка…

— Эй! — громко окликнула Светлова, более от страха, чем от смелости. Он ей показался позорным, этот ее неожиданный страх.

Силуэт исчез, растворился, словно потревоженный криком.

Страх ее был мерзкий, липкий, вполне натуральный. И в эту минуту Светлова вспомнила слова Орлова-Задунайского: это действительно было страшно.

Пострашнее генерала с ружьем, заряженным солью, и даже пострашнее его желтоглазой Маши.

Потому что генерал и зверь были реальные — из плоти и крови.

А это.., это было неизвестно что.

* * *

Правила поведения с привидениями у Светловой сформировались под влиянием чтения очерков одного литератора-англичанина, жившего еще в прошлом веке. Описывая свое детство, он с теплотой вспоминал некую тетушку Филд.

Тетушка Филд обычно ночевала одна в пустынном огромном доме. В доме, где ровно в полночь появлялись два младенца. Ну, разумеется, привидения.

И начинали летать вдоль лестницы, ведущей к спальне тетушке Филд. Летали они плавно, вверх-вниз. И проделывали эти полеты призрачные существа с полуночи почти до утра, при этом, как правило, ни одной ночи не пропускали. Словом, были очень точны. Но что важно: тетушку Филд это совершенно не беспокоило.

Она говорила своим родным, что малышки ей совершенно не мешают.

Тетя Филд спала спокойно с вечера и до утра — и прожила долго.

Ровное английское отношение тети Филд к летающим по ночам младенцам и было для Светловой эталоном поведения в паранормальных ситуациях.

Ну, летают, и пусть себе летают. Что ж теперь поделаешь?! Не спать, что ли, из-за этого?

Поэтому, когда странный силуэт растворился в рассветной дымке, Анна села в машину и отправилась домой спать.

По дороге, чтобы отвлечься от неприятных ощущений, вызванных загадочным появлением силуэта, Светлова думала о тетушке Филд и англичанине-литераторе. Все-таки он был очень хорошим писателем, а Светлова была неравнодушна к людям, по-настоящему обладающим этим довольно редким даром. Замечательным пером.

Например, Ане запомнилось описание огромного поместья тетушки Филд, где литератор, будучи еще ребенком, гулял в разбитых по старинке обширных садах. Где почти никогда не встретишь ни души, разве что попадется навстречу одинокий садовник. Где ему нравилось бродить посреди старых печальных тисовых деревьев и елей, или лежать в свежей траве посреди чудесных садовых запахов, или греться в оранжерее, где начинало чудиться, что и он сам понемногу созревает в благодатном тепле вместе с апельсинами и круглыми маленькими лимонами.

Вот так замечательно писал этот англичанин. Аня немножко, хоть и смертельно устала, почитала его перед сном, чтобы окончательно успокоиться.

После своих злоключений в доме Тегишева Светлова спала крепко и сладко, окончательно согревшись только во сне.

Ей снилось, что она, как и ее любимый англичанин, «круглый лимончик» в оранжерее, в благодатном тепле, созревает в обществе с апельсинами.

* * *

Проснулась она вся в сомнениях: а не погорячилась ли, поддавшись давлению реалиста Ладушкина, и, с ходу отбросив высмеянную им версию о том, что пришла дама-зомби, нехорошо поглядела на Геннадия Геца. И все! Готов! И нет проблем.

Да… А потом зомби в белом так же нехорошо поглядела на Осипа Николаева, приехав к нему в Ковду.

Не исключено, что теперь эта дама хочет взглянуть в глаза генералу Тегишеву. Недаром же она там рядом крутится. И не означает ли это, что сам подозреваемый Аней генерал — в опасности?

* * *

В отделении организации Гринпис Светлову встретили приветливо.

— Чудесно, чудесно! Сейчас мы все устроим.

Интеллигентного вида молодой человек разрывал стопы бумаг на своем столе и согласно, в такт Аниным словам — и очень радостно! — кивал:

— Верно, верно! Знаем такого, знаем. Орлов-Задунайский.., прощелыга, прощелыга…

— То есть? — Светлова была ошеломлена и отчего-то была уверена, что ее поднимут на смех с ее обвинениями и подозрениями и с позором выставят за дверь экологической организации, бросив гневно вслед:

«Да как вы смеете! Орлов-Задунайский, знаете ли, кристальной души человек!»

— Да, да, — продолжал между тем кивать гринписовец, — именно, что прощелыга! Проник, понимаете, в самое сердце нашего благородного движения… Замаскировался искусно под защитника…

Но потом мы стали обращать внимание, что он использует нашу информацию, как бы помягче выразиться.., в своих корыстных целях…

И даже, знаете, не столько информацию — она у нас, в общем-то, строго конфиденциальная, — сколько свой статус, служебное положение, так сказать, использует… Для морального рэкета. Называет себя нашим представителем, даже удостоверение себе сделал, и действует, знаете, по принципу: «Нет дыма без огня». Является к известному человеку и пугает: я вас ославлю, оболью грязью… Ну а что без оснований, так вам же отмываться — это ваши проблемы… Кто будет сейчас разбирать, правда это или нет? Главное прокукарекать.

Вот так фокус! И Аня чуть не засмеялась, вспомнив предложение Орлова-Задунайского.

Значит, трусоватый шантажист, действительно, хотел использовать «смелую и решительную девушку»

Светлову для выбивания бабок из генерала. И деньги Орлов, значит, предлагал ей всерьез.

Ах, какой был шанс подзаработать! Правда, наверняка бы обсчитал, прощелыга!

Так вот оно что!..

— А как же он выбирает жертву?

— А он, знаете ли, работает большим бреднем.

Ну, как рыбаки идут с большой сетью: авось кто-нибудь в невод и попадет! Так и Орлов. Делает пробные подходы ко многим людям. Ну, практически наугад. И смотрит, не даст ли кто-то из них слабину.

— Хитро!

— Нет слов!

— Так, значит, прощелыга действовал по собственному почину? И у вас никаких сведений, порочащих генерала, нет?

— Именно так! У нас таких сведений нет. Если уж вам так приспичило, обратитесь в Общество защиты животных. Насколько я знаю, у них серьезные претензии к генералу.

— Ого! Что же он там-то натворил?

— Видите ли, они считают содержание диких животных в домашних условиях антигуманным…

— Понимаю. Я лично с ними согласна!

«Бедная Маша! — Светлова поежилась при воспоминании о желтых глазах рыси. — А вот поди ж ты… Оказывается, Маша под надежной защитой любителей природы!»

Итак, Орлов-Задунайский — прощелыга, а Тегишев благородный генерал! И жертва шантажа.

Жертва шантажа.

Вот это, очевидно, самое главное! Раз это пришло в голову Орлову, значит, и еще кто-то мог соблазниться этой возможностью — пошантажировать богатого человека, бизнесмена и генерала в отставке.

Но кто?

Уж не тот ли, кто уже поплатился за это жизнью?

Марион Крам… Маша Крамарова…

Неужели она его шантажировала?

Но почему именно теперь?

* * *

Ведь, как оказалось, генерал и Марион Крам знакомы много лет, однако повод для шантажа возник, стало быть, только теперь?

Что-то случилось? Что же именно? Возникла некая критическая ситуация?

Или есть что-то, о чем Марион Крам давно знала, но теперь эта ситуация изменилась?

Или Крам просто вдруг понадобились деньги?

Кстати, ее дом-баржа довольно обшарпанная, и не так уж дорого баржа эта самая стоит. Но…

Но, возможно, дело не в деньгах, не в том, что их не хватало на ремонт. В Амстердаме самое ценное — место стоянки. Говорят, что это серьезная проблема: как, например, место сохранить, когда баржа уходит на покраску? Поэтому Марион ее и не ремонтировала, а вовсе не потому, что ей не хватало для этого денег.

В любом случае, кроме причины, которая могла бы толкнуть Марион Крам на шантаж, должен быть и возникший — очевидно, некоторое время назад — повод для этого шантажа.

Может, что-то все-таки существует, несмотря на всю сомнительность личности Задунайского, в его словах об оружии?

И не есть ли это секретное оружие — люди-зомби?

Зомбирование! Сколько, право, ходит слухов о секретных разработках спецслужб. Сколько написано и сказано на эту тему. Немало! Правда, толком так никто ничего и не знает. Выдумки? Или же нет дыма без огня?

А может, кто-то из жертв эксперимента вышел из-под контроля и начал действовать в свободном полете? Точнее, начала женщина-зомби?

* * *

Пришлось Светловой опять жарить Гоше картошку. Ибо все их «профессиональные совещания» превращались в кормежки обладающего фантастическим аппетитом коллеги Ладушкина.

— Гоша, надо заняться версией шантажа, — осторожно начала Светлова, когда картошка подрумянилась, а поджаренный лучок стал хрупким и золотистым.

Анна, в общем-то, не знала, как отнесется к ее идее сам Ладушкин.

— Это поручение?

— Точно.

— О'кей! Будем отрабатывать!

— Не хочешь спросить?

— Не хочу. У матросов нет вопросов.

Светлова только благодарно вздохнула.

Как хорошо, что она не одна. И не нужно разрываться на части.

Хлопоты с картошкой — ничто по сравнению с тем, что можно вот так не тратить времени на объяснения: «А как мы будем это делать? А зачем? А почему?» — и прочие слова. Можно просто положиться на своего прожорливого соратника, а самой сосредоточиться на другом.

Потому что надо двигаться дальше.

Ведь список, который ей дала Инна Гец, еще не исчерпан.

В нем еще остается «не охваченный» Петербург.

И люди из этого списка мрут как мухи! А их, в отличие от желтоглазой зверюги Маши, получается, никто и не думает защищать. Никакое «общество защиты».

В Петербург Светлова решила ехать сама.

Глава 8

По вагону ходили глухонемые и разносили прессу. Аня купила.

— Можно я у вас журнальчик попрошу? — обратилась к ней соседка, не желавшая тратиться на периодику, но любившая, очевидно, ее почитать.

— Пожалуйста.

Женщина тут же увлеченно открыла журнальный разворот с фотографиями красавиц и углубилась в чтение.

— Ведь это надо! Какая она, оказывается, страшная! А ведь так посмотришь, когда по подиуму ходит — и не подумаешь!

— О чем не подумаешь?

— Ну, что она такая страшная.

«А вы и не думайте…» — хотела сказать Аня, поскольку, на ее взгляд, малопривлекательной соседке более подошло бы подумать о собственной внешности.

— Нет, вы только поглядите!

Соседке явно не хотелось оставаться наедине со своей радостью.

И она протянула журнал Анне.

Но разница, и вправду, была впечатляющей… Вот топ-модель Кейт Мосс сфотографирована в больнице. Оказывается, она недолеченная алкоголичка.

А вот — Кейт Мосс на подиуме.

Красавица и дурнушка.

А вот топ-модель Наоми Кэмпбелл. На одном фотоснимке Наоми — наутро после вечеринки. На другом — Наоми в только что сделанном макияже. Как говорится, «две большие разницы».

— Значит, если бы меня так накрасить?.. — радостно заголосила Анина соседка. — Значит, я бы тоже была как модель?!

«Ну, ты-то вряд ли…» — подумала Светлова несправедливо и мстительно, поскольку общительная соседка не давала ей сосредоточиться.

А вообще-то, да. Макияж, особенно на расстоянии, делает чудеса. И недаром говорится, что нет несимпатичных женщин, а есть только женщины плохо оформленные.

Аня закрыла глаза и сделала вид, что дремлет, чтобы не разговаривать с попутчицей, а спокойно подумать. Но не тут-то было…

— А еще ее, эту Кейт Мосс, лечили от анорексии! — радостно провозгласила попутчица. И редко Светловой приходилось слышать столько радости в голосе.

— А я ей сочувствую… — скорбно заметила Аня, чтобы напомнить женщине, что речь идет все-таки о тяжелой болезни, а не о том, что Кейт Мосс получила наследство…

— Вот с жиру бесятся! — продолжала рассуждать женщина. — Даже болезни у них какие-то не наши.

Анорексия вот эта, например… Ну, жрать, стало быть, отказываются… Да если бы меня так кормили, как эту Мосс, я бы счастлива была! А тут.., килограмм колбасы почти сто рублей стоит!

"Да я… Да мне… — мысленно передразнила Аня попутчицу. — Да уж если бы накрасить тебя, как Кейт Мосс, и дать столько колбасы, сколько модель может купить на свои миллионы.., была бы ты, несомненно, самым счастливым человеком на свете.

А пока, даже в отсутствие колбасы, все-таки нельзя так радоваться — ведь речь идет о тяжелой болезни…"

Светлова чувствовала, что начинает помимо воли раздражаться. Это означало, что она не в состоянии абстрагироваться от темной энергии, которая исходила от этой дамы.

Анорексия, и вправду, в наших краях болезнь нечастая, но от этого тем, кто ею страдает, не легче.

Излишняя худоба. Невероятная энергия.

Желание готовить, кормить, говорить, думать о еде. И полное, абсолютное к ней отвращение. Таковы ее симптомы.

Болезнь последней четверти века, болезнь молодых, почти подростков.

На Западе анорексия только за последние двадцать лет унесла уже десятки жизней.

Невероятно трудно распознаваемое заболевание.

За что только анорексию не принимают! И за гастрит, и за язву желудка, и за мигрень, а больные ею умирают от пневмонии.

Говорят, погибает без принудительного лечения каждый пятый или шестой пациент.

Знаменитая Твигги пережила клиническую смерть на почве крайнего истощения организма.

Анорексией страдала Джейн Фонда. Да, и Кейт Мосс тоже.

Ну, да все это, конечно, любопытно, но не имеет к делу никакого отношения!

Кто-то недавно упоминал при ней эту самую анорексию, и Аня попыталась припомнить кто. Ах, да!..

Настя Козлова говорила о какой-то девочке в Милфилде…

Вообще ее расследования казались иногда Светловой похожими на вязание — петелька, крючок, петелька, крючок… И так без конца. Одна отложившаяся в памяти деталь вдруг соединяется с другим, внезапно возникшим обстоятельством.

Когда это должно было произойти, Светлова испытывала нечто вроде волнения. Предчувствия, что вот сейчас что-то откроется, прояснится, проявится… Нечто похожее испытываешь в фотолаборатории, когда на неясной белизне фотобумаги начинает проступать картинка. Такое волнение отчего-то было у Ани и сейчас.

Но, кажется, ничего не случилось. Крючок не подцепил петлю.

* * *

Мыслями Анна — если б еще не мешала словоохотливая соседка! — была уже в Петербурге.

Это был последний, третий адрес в списке Геннадия Олеговича Геца.

* * *

В Петербурге Аня была готова ко всему.

Но Семенова не умерла. И даже не заболела. Стоявшая в списке третьей Антонина Семенова была абсолютно живой.

— У вас в квартире остались невакцинированные? — строго спросила Светлова, когда дверь квартиры тридцать семь приоткрылась.

— Чего?!

— Я из поликлиники. Сейчас проводится повсеместная вакцинация населения.

Светлова не была уверена, что все эти слова — «повсеместная вакцинация» и им подобные — имеют право на существование в русском языке, но так звучало официальное. А чем официальное выглядит посетитель, тем меньше шансов, что у него спросят документы.

Полная женщина лет сорока пяти, без каких бы то ни было примет индивидуальности, вытирая руки о ситцевый халат в крупных цветах — обычная униформа для подобного сорта домохозяек, — враждебно оглядела Светлову. Эта недоброжелательность так же казалась Ане обычной частью портрета многих ее соотечественниц.

— Прививки, что ль? Так бы и сказали.

— Да, видите ли.., грипп на носу.

— Не знаю, у кого там что на носу, а нам и без вашей вакцинации хорошо. Как-нибудь обойдемся.

— Но ведь это совсем невредно: прививка защитит вас, сбережет рабочее время.

Женщина покачала головой.

— Что вы мне мозги-то пудрите? А то я про вашу вакцинацию, можно подумать, первый раз слышу.

— Но…

— Знаем и без вас! Осведомлены, что к чему. Обойдемся!

— Я только… — попыталась вставить слово Светлова.

— Вот и идите себе… У нас и так, говорю, без вашей вакцинации все здоровы.

— Неужели никаких заболеваний? — успела все-таки деловито осведомиться Светлова.

— Никаких.

— Точно, никто не болеет?

— Говорю же, все здоровы, и муж, и я.

— А остальные члены семьи? — наугад поинтересовалась Светлова.

— Остальные тоже.

И быстро добавила:

— Остальных сейчас нет.

— На работе?

— Ну, все вам так и расскажи! Идите себе. Все у нас хорошо!

— Извините за беспокойство.

Аня вздохнула.

— Прямо не знаю, что и делать… Все отказываются, а у нас план, разнарядка.

— Да кто будет просто так, задаром сейчас себе всякую дрянь колоть?! План у них… Чай, у нас теперь не плановая экономика.

За могучей спиной Семеновой, привлеченная звуком оживленной беседы, неожиданно возникла лохматая нечесаная голова. По-видимому, это и был супруг Семеновой, мужчина с особым лихорадочным выражением глаз, которое характерно для людей, озадаченных тем, как избавиться с утра пораньше от неприличного состояния трезвости.

— Вы бы.., типа.., как фирмы сейчас работают…

У них, скажем, плиту «Индезит» покупают, а они — подарочек! Так бы и вы! Мы укололись вашей вакциной, а вы нам чарочку с закусочкой…

— Ой! — Светлова мигом приняла этот разбитной развеселый тон. — Что ж вы сразу-то не сказали? Не посоветовали! Я бы мигом.

— Иди, иди, хрен старый! — Семенова решительно затолкала мужа в квартиру. — Таким, как ты, подносить — Минздрав по миру пойдет!

— А вот и не прав твой Минздрав, что не уважает простого человека…

Дверь захлопнулась перед носом Ани.

Она вышла из унылого поезда. И остановилась в раздумье.

Женщина, сидящая на скамейке у подъезда, очевидно, соседка Семеновых, с любопытством уставилась на Анну.

Внешне соседка была точной копией Семеновой. Клонируют их, наверное, все-таки! В таком же, несколько иной, правда, расцветки, халате, выглядывающем из-под пальто, такого же примерно веса и комплекции, с похожим выражением лица.

Было понятно, что соседка явно прослушала всю беседу Светловой с хозяйкой квартиры — второй этаж, двери подъезда настежь, — а Семенова разговаривала громко и темпераментно!

Эта женщина явно была в курсе всего. И явно не в силах хранить распиравшую ее информацию.

— Конечно, «все хорошо»! Хорошо у них все, видите ли! Люську из дома выставила, чего ж теперь не жить.

— Выставила? — без особого энтузиазма поинтересовалась Аня.

Она знала по опыту, что таких собеседниц не надо побуждать к разговору. Если уж они рот открыли — расскажут все, что знают.

— А то не выставила! Конечно! Как стало ясно, что Люська в подоле принесет, ее сразу и за порог.

Свекровь называется!

— А где же отец ребенка? Что, он не мог позаботиться?

— Да где ж ему быть? Там уж не позаботишься, где он сейчас! На том свете-то!

Женщина кивнула куда-то в неопределенном направлении, где, по ее мнению, и мог находиться тот свет.

— Какие там могут быть заботы? Застрелили ведь Женьку Семенова.

Характерно, что женщина указала все-таки не наверх, а куда-то в сторону. Очевидно, у нее были серьезные сомнения, что муж Люськи мог претендовать на место в раю.

Пространный рассказ, за который болтливая соседка с удовольствием принялась, полностью подтверждал это Анино предположение.

Обстоятельства гибели Женьки Семенова полгода назад почти полностью совпадали с текстом песни профессора Лебединского:

«Там вдали, у метро…»

Стандартная ситуация для Петербурга девяностых. Где еще мог сложить голову «боец молодой»?

Где мог найти применение своим юным, нерастраченным силам хулиган Семенов, с детских лет предававшийся всем стандартным порокам большого города и не пропустивший ни одного — алкоголь, токсикомания и все прочее. Женька Семенов — источник мучений для родных и соседей.

Не имело смысла выслушивать долгие разглагольствования болтливой соседки. Проще и полезнее было послушать профессора Лебединского, изложившего суть событий на редкость доходчиво и лаконично. Практически конспективно. Не упустив при этом ни одной существенной детали.

Женька Семенов, оказывается, сложил голову в стандартной бандитской разборке весной этого года. И тут уж «даму в белом» заподозрить было никак нельзя.

К тому же разборка случилась еще весной, когда и Геннадий Гец, и Осип Николаев, и Марион Крам были живы и здоровы, а женщина в белом еще не начала являться к ним с визитами.

"

— Ну, вот… А Люська у них, у Семеновых, не прописанная жила, — продолжала свое повествование Анина собеседница. — И не в браке! А уже беременная была, когда Женьку-то застрелили. Ну, как его похоронили, она еще у них пожила, у Семеновых. А вот как родила, да недоношенного, они ее и выставили за порог.

— Где же она сейчас?

— Кто?

— Да Люся.

— Где-где! Дом такой открыли у нас в Петербурге — для нагулявших.

— Далеко отсюда?

— Да тут он, рядом. И совсем даже недалеко. Называется приют «Юная мама»! Во как!

* * *

В приюте «Юная мама», где Аню, намекнувшую на некую спонсорскую помощь, встретили очень приветливо, только и разговоров было что о Люське…

«Люська молодец… Люська герой…»

Аня, честно говоря, не могла понять этих сверхвосторгов. Конечно, по сравнению с теми, кто бросает младенцев, Люся, может, и молодец, но все-таки это не героизм, это нормально — не оставить своего ребенка, не бросить.

* * *

— А вот и он! Наш Женечка!

Спальня была в голубых тонах.

«Мальчик! Женечка — мальчик, — догадалась Светлова. — И Женечка — в честь папы».

Ее подвели к кроватке.

Конечно, они — директор приюта, и мама Люся, и воспитатели — притерпелись к этому зрелищу…

Привыкли… То, что видишь ежечасно, заставляет привыкать к себе.

Но Светдова, несмотря на всю очевидную мерзость своего поведения, не могла не отшатнуться от детской кроватки.

Теперь ей была понятна цена восторгов. Почему Люся, не отказавшаяся от ребенка, такой герой.

Мало того, что ей всего шестнадцать лет. Что родители выгнали из дома. Что не в браке. Так еще и…

Из голубых одеял и пеленок на Светлову смотрел малютка Джекил. Не больше — не меньше, нет! Без всяких преувеличений.

Значит, вот что случилось с Семеновыми! Не смерть, не болезнь. Врожденное уродство младенца.

Просто совпадение?

Потому что… Ну, это-то как?!

Не колдунья же она, эта «женщина в белом», в конце-то концов?

* * *

Путь к сердцу Семеновой мог лежать, очевидно, только через ее мужа. А путь к сердцу мужа Семеновой мог лежать только через его желудок. И мог быть этот путь на редкость коротким и незамысловатым.

Предварительно Аня купила все, что полагается — выпить и закусить.

И затарившись всеми этими, столь необходимыми для задушевной беседы компонентами, очень скоро уже звонила в дверь семеновской квартиры.

Может быть, конечно, сама Семенова и устояла бы — что маловероятно, но шанс-таки оставался.

Но глава семейства Семеновых был еще дома.

И не такой это был человек, чтобы дать уйти просто неожиданному гонцу, явившемуся с водкой и закуской.

А какие, собственно, могут быть тайны у народа, когда есть возможность душевно посидеть за бутылкой водки?

— Присаживайтесь, присаживайтесь! Сейчас мы тут все устроим, сообразим, организуем! Семенова, ты капустку не забудь! Мечи ее на стол, нашу фирменную… Семеновскую! Ядреную, хрустящую…

Семенов, одетый в униформу бедных пятиэтажек-трущоб — майку, треники с пузырями на коленках и тапочки на босу ногу, — радостно потирал руки. Просто не веря в то, что вынужденный пост — «Верите ли… Уже три дня ни капли. Десяти рублей ни у кого до получки занять не могу! Обнищал народ при демократах!» — прервался столь неожиданным и чудесным образом.

Наконец сели за стол. И по первой — за вакцинацию!

За «вакцину» и производство фабрики «Кристалл», которая есть для русского человека наивернейшее и самое что ни на есть надежное средство защиты — и от гриппа, от всякой другой заразы.

И по второй — чтоб не болеть!

И по третьей.

Светлова, опасаясь, что не выдержит такого темпа, хотела поскорее произнести вслух одну из фамилий списка. Поглядеть, как будет реагировать Семенова.

Ей хотелось попробовать этот фокус, прежде чем расспрашивать Семенову в лоб.

Фамилия Осипа Николаева для этого явно не годилась. Их пруд пруди! Полуцухин? Пожалуй, да, годится.

А вот Гец.., верняк.

Редкая. Однажды услышав, не забудешь.

— И дерут же с меня.., по три шкуры за эти прививки… — жалобно начала Анна. — Главврач у нас…

Гец фамилия.., просто зверь, а не человек… Вынь да положь ему эту вакцинацию!

— Гец? — Муж Семеновой оживился. — Еврей, что ли?

— Да нет…

Аня не была готова к подобным исследованиям.

— А кто ж тогда?! — Муж Семеновой изумленно уставился на Светлову.

— Ну, не знаю… Догадайтесь сами!

Аня оставила алкоголика Семенова один на один с его непростыми размышлениями. И обратила свой взгляд на хозяйку…

— Правда, фамилия редкая?

Мадам Семенова сидела, словно проглотив кочергу.

Прямо застыв и даже, как показалось Светловой, несколько выпучив глаза.

— Тонь, у вас ведь тоже был вроде Гец? Ну, там, в Октябрьском.., помнишь? Гец тоже был? Разве он не еврей? Может, тот самый?

Семенова вдруг, схватив бутылку, налила себе стопочку и залпом опрокинула ее.

— Тонь, ты чего молчишь-то? Как воды в рот набрала! — наседал захмелевший Семенов.

— Зато ты у нас, козел старый, уж больно разговорчив! — выдохнула наконец Тоня. — Мелешь языком, как помелом.

— Чтой-то я козел-то?

— Не знаю я никакого Геца! — бросила хозяйка Светловой и, резко поднявшись, начала убирать со стола. — Хватит! Расселись!

— Тонь, да ты чего? — изумился Семенов. — С печки, что ли, свалилась?! Так хорошо сидим…

Во всем следует находить плюсы: бесцеремонно выставленная из «радушного» дома Семеновых Анна уже к одиннадцати вечера была дома, в Москве.

* * *

Звонок раздался поздно.

— Анна, вас разыскивают.

Это был адвокат Фонвизин.

— Интересно, кто же?

— Молодая красивая девушка.

— Вот как!

Светлова ни за что бы не догадалась, о ком идет речь, если бы Леонтий ее не назвал: это был гусенок, дочь Тегишева.

В адвокатской конторе Фонвизина засиживались допоздна. И гусенку просто повезло, что она застала Леонтия в такое время.

— Так я передаю ей трубку? — спросил Фонвизин. — Видите ли, она стоит рядом.

— Хорошо.

— Я сейчас за вами заеду… Вы мне нужны, — торопливо объявил Анне в трубку гусенок.

— А что, собственно… В чем дело? — Аня не скрывала удивления.

— У папы проблемы… Мне кажется, надо вмешаться.

— Именно сейчас?

— Потом будет поздно.

— Вмешаться следует именно мне?

— Да.

— Юля, извините, я, кажется, не слишком понимаю… Неужели я чем-то вам обязана?

— Ну, видите ли…

— Ах, да, ведь вы меня угощали обедом!

— Ну, если хотите, считайте, что так. Что, разве было невкусно?

— Ну, хорошо, допустим… Долг платежом красен?

— Угу! — довольно бесцеремонно промычал в трубку гусенок.

— Да, от скромности вы не умрете. Может быть, объясните, в чем все-таки дело?

— Нет, вы тогда со мной не поедете.

— А так, без объяснений, вы уверены, я поеду?

— А так — да.

— Интересно, почему вы так убеждены?

— Потому что у вас в характере есть склонность к авантюризму.

— Люблю искреннюю молодежь, которая говорит старшим, что думает!

— Собирайтесь. Я буду через три часа.

— Не раньше? Вы же торопились…

— Раньше не надо. Именно через три.

Гудки.

* * *

«А она довольно решительна.., для такого тщедушного создания», — подвела итог своим размышлениям Светлова.

Просто пробивающая стену кипучая энергия!

Аня припомнила Юлю Тегишеву, хлопочущую на кухне возле плиты.

Говорят, такие девочки даже уроки делают стоя.

Ни присесть, ни прилечь.

Симптомы…

Явное отвращение, которое испытывала к приему пища Юля, — это было «петелькой»… Недаром Аню еще в тот раз, когда она угощалась цыпленком, насторожило это.

А крючком… Крючком было слово, которое произнесла мимоходом в разговоре с Аней девочка Настя Козлова.

Анорексия.

Скорее всего, генерал «не в курсе»… Впрочем, так же, как этот Сигизмундович, врач, который ее лечит. Вряд ли они догадываются, что у Юлии анорексия.

Скорее всего, ее лечат от чего-то другого.

Но для Светловой симптомы были слишком очевидными!

Почему Анна сразу об этом не подумала?!

Потому что крючок цепляет петельку не сразу, а через некоторое время, когда все у Светловой в голове разложится по нужным местам.

Когда все впечатления, вся информация, услышанные фразы, которым поначалу не придаешь никакого значения, устаканятся…

Возможно, последним толчком было то, что ее попутчица в поезде Москва — Петербург заговорила о моделях.

И крючок подцепил петлю.

Но, собственно, что дает Светловой это открытие в смысле дальнейших перспектив расследования?

Ни-че-го!

Только вот… Кстати, как там говорил поэт Кольридж:

«Человек с чистой душой не способен отказаться от пончиков с яблоками»?

Любопытное утверждение.

* * *

Ночь была очень ясная. При такой прозрачности воздуха все становилось необычайно четким. Луна казалась ближе и крупнее… Таким огромным Светлова вообще раньше никогда ночное светило не видела. Как необычной величины надраенный медный таз для варенья.

Перистые, вытянутые, как стрелы и копья, облака, посеребренные, подсвеченные лунным сиянием, были грозно направлены куда-то, словно выпущенные из тетивы лука.

А с лугов и дальнего низкорослого леса, от теплой, еще не остывшей земли поднимался в холодный уже воздух туман… Он вырастал клубами, дымился длинными, устремленными вверх языками, и в этом движении было что-то колдовское.

Все вместе это было похоже на зловещие декорации, на фоне которых могло случиться все что угодно.

Такой красивой и странной ночи Аня в своей жизни раньше не видела.

Дорога свернула в лес.

— Это здесь! — объявил гусенок.

— Что здесь? Вы так и забыли это мне объяснить.

— Дуэль.

— Что? Вы не бредите?

— Нет! Папа вызвал Зворыкина на дуэль.

— Какого Зворыкина?

— Ой, вы счастливая, что не знаете Зворыкина.

— Я, и правда, не знаю.

— Это журналист с такой фамилией.

— И что, этим он и провинился?

— Нет, не только этим. Он все время пишет про папу.

— Ужасное прегрешение!

— Он все время пишет про папу всякие гадости…

— А в суд?

— Нельзя!

— Почему?

— Вы не знаете папу.

— Я «не знаю папу», я «не знаю Зворыкина»… Но как нужно вскакивать посреди ночи и ехать неизвестно куда, в темный лес, — это тем не менее я. Это все — ко мне!

— Вы не понимаете. Суд — это не для папы.

— Ах, ну да! «Букашки»! Все вокруг ничтожные букашки!

— Ну, в общем, да. — Юля опустила глаза. — Он все время кричит, что бумажная возня и препирательства с этими штафирками — не для него…

— Ну да… Для него — сразу из пушки! Чуть что не по генералу — сразу залп из всех орудий. Батарея, огонь!

Аня смотрела на девушку за рулем. Скорее, по виду, почти девочку, чем девушку. Бледненькая, в растянутом темном свитере. Такой чудненький бесформенный трикотаж и Елену Прекрасную может сделать похожей на посудомойку. А к дурнушкам он и вовсе безжалостен. Детская челка прилипла ко лбу. То ли девочка вспотела от волнения, то ли знобит ее, то ли у нее температура… Вид не самый цветущий, если быть точной. Что и подтверждает Анины догадки… В общем, как всегда, осунувшаяся.

Впрочем, что такое «как всегда»? Светлова видит ее, по сути, третий раз в жизни. А женщины имеют свойство выглядеть по-разному. Настолько по-разному…

— А кстати… Юлечка, откуда такое неуемное доверие к плохо знакомым людям? Ко мне то есть?

— Не знаю откуда! Если вы имеете в виду папу, то не знаю, почему он вам доверяет… Проникся! Непонятно почему! А если вы имеете в виду меня, то лично у меня никакого доверия к вам нет.

— Приятный ответ…

— Но, папа, повторяю, как-то к вам расположен.

— Откуда вы знаете? Он с вами делился своими мыслями на этот счет?

— Нет, разумеется. Но это заметно. И я надеюсь, что вы повлияете…

— На что же я должна повлиять?

— Сейчас увидите.

Машина остановилась на лесной дороге…

* * *

Щуплый седой человек с всклокоченной бородкой целеустремленно мерил шагами лесную, устланную опавшими листьями поляну.

— Это Медынский, — шепнула Ане девочка. — Алексей Петрович. Секундант.

— Чего?! — Аня изумленно взглянула на свою спутницу.

— Того! Секундант, говорю.

Увидев появившихся на поляне, человек изумленно остановился.

— А почему здесь дамы?

— Не волнуйтесь! Мы посидим в карете! — успокоила человека Светлова. Правило не перечить помешанным и уверять их, что «все в порядке» и земля вращается в соответствии с их указаниями, было ей хорошо известно.

— Он нормальный? — шепотом поинтересовалась Светлова у девочки.

— Нет. А что?

— Ну, так. Хочется быть в курсе необходимых подробностей.

— Он коллекционирует старинное оружие и пишет книгу «Дуэли в России». Главный труд его жизни.

— Он историк? Культуролог? Литератор?

— Нет. Офицер в отставке. Папин знакомый.

— И это… — Аня обвела взглядом поляну, — разумеется, идея Медынского?

— Разумеется! Он всем уже предлагал! Одному депутату, который выступает на митингах и говорит всякие мерзости. Какую гадость захочет, такую и скажет — и никто с ним ничего не может поделать. Медынский к нему подошел и говорит: «Я вас вызываю! По всем правилам». А депутат говорит: «Ты что, сдурел? Если так хочется, возьми ружье и застрелись…» Я, мол, могу тебе даже одолжить!

— А Медынский ждал чего-то другого?

— Не знаю. Он иногда воздевает руки к небесам и повторяет: «Низкие времена, низкие люди!»

— Ну, в общем… Где-то в чем-то он прав. — Аня вздохнула. — Слово вполне подходящее — низкие.

— Да. Время такое….

— А ты-то откуда знаешь? — Аня с интересом поглядела на Юлю.

— Хотите сказать: «Откуда может знать такая маленькая девочка? И к тому же выросшая в тепличных условиях?» Может, я и маленькая, но ведь я не дура и не слепая. Люди так себя ведут, что, если вызывать всех, кто заслужил, никто бы уже не избежал. Но никто еще, как известно, не стрелялся. Все Медынскому отказывают! А тут такой случай.., папа… Папа ведь тоже немного сумасшедший.

— Как Медынский?

— Увы! Он романтик. Вот Медынский и почувствовал слабину, он сказал папе: "Что ты терпишь?

Вызови Зворыкина на дуэль. Не согласится — хоть не будешь чувствовать себя оплеванным и будешь знать, что твой Зворыкин трус. А оскорбления, нанесенные трусом, не считаются оскорблениями!"

— Ну а Зворыкин?

— А Зворыкин возьми да и согласись. Все просто ахнули.

— И Зворыкин тоже?

— Что — тоже?

— Сошел с ума?

— Сейчас увидим. — Юля вздохнула. — Если и вправду приедет, значит, сошел.

Аня обвела взглядом поляну. Концентрация сумасшедших в этой местности превышала мыслимые пределы. И она, Светлова, кажется, не лучше, нездоровее рассудком. Согласиться принять участие в такой авантюре!

Ведь если все, что планировалось Медынским, состоится… Да их всех здесь же, на этой поляне, просто повяжут! Как свидетелей и соучастников!

Какая дуэль? Сейчас все, здесь находящиеся, попали под магию Медынского. А когда гипноз перестанет действовать и утренний туман рассеется?..

И на желтых листьях будет лежать труп или хотя бы истекающий кровью раненый человек — окажется, что это просто уголовное преступление.

* * *

А Зворыкина все не было. И присутствующие заметно поскучнели. Тогда Медынский, важно расхаживая по поляне, пустился в объяснения.

— Дуэль — предрассудок, но честный человек, который вынужден обращаться к ней, не предрассудок! — возвестил Медынский громко.

Присутствующие только кивали. Возразить было трудно. Умри, лучше не скажешь! Кому только придется на этой полянке умереть? Вот вопрос.

— Только пунктуальное следование установленному порядку отличает поединок от убийства. От тяжести нанесенного оскорбления зависит и характер дуэли. Начиная от формального обмена выстрелами до гибели одного или обоих участников.

— Чудненькая перспектива! — вздохнула Светлова.

— Если примирение невозможно, секунданты составляют письменные условия и тщательно следят за соблюдением процедуры. За образец можно взять самую известную в России дуэль. Вот условия, подписанные секундантами Пушкина и Дантеса. Подлинник, господа, по-французски! Я же ознакомлю вас с переводом.

Медынский вытащил из кармана листок и принялся торжественно зачитывать:

— "Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга и пяти шагов для каждого от барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.

Вооруженные пистолетами противники по данному знаку, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьеры, могут стрелять.

Сверх того, принимается, что после выстрела противникам не дозволяется менять место, для того чтобы выстреливший первым огню своего противника подвергся на том же расстоянии.

Когда обе стороны сделают по выстрелу, то в случае безрезультатности поединок возобновляется как бы в первый раз, противники становятся на том же расстоянии в двадцать шагов, сохраняются те же барьеры и те же правила.

Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя".

Медынский с удовольствием декламировал. Народ же немножко заскучал.

Зворыкин явно опаздывал, и были все основания объявить его неявившимся!

Заставлять себя ждать на месте поединка, как объяснил собравшимся Медынский, крайне невежливо.

— Явившийся вовремя обязан ждать своего противника не более четверти часа, — заявил Медынский. — По прошествии этого срока явившийся первым имеет право покинуть место поединка и его секунданты должны составить протокол, свидетельствующий о неприбытии противника.

Но генерал Тегишев явно не собирался покидать место поединка. Он не уходил.

И строго-настрого запретил секунданту, то бишь Медынскому, явно получающему от всей этой истории огромное удовольствие, составлять этот самый протокол, «свидетельствующий о неприбытии противника».

— «Я буду целиться тебе в лоб, где, как известно, всякая пуля, и менее горошинки и более вишни, производит одинаковое действие!» — бормотал Игорь Багримович, сердито повторяя одну и ту же фразу.

Очевидно, это была цитата из какого-то литературного произведения или чьих-то мемуаров.

Генерал упорно дожидался Зворыкина.

* * *

— Юля! — осторожно начала Светлова. — А что за «гадости», если не секрет, пишет о вашем отце Зворыкин?

— Какой уж тут секрет, если тираж у газеты, в которой работает Зворыкин, полмиллиона.

— Знаете, сейчас так много всего печатается. Я как-то пропустила… Не читала, каюсь.

— Не кайтесь. Вы мало что потеряли.

— А все-таки, что за «гадости»?

— Да всякая чушь.

— Ну, какая именно?

— Интересно?

— Слушайте, я все-таки имею право знать подробности, при том, что вы в четыре утра вытащили меня в этот лес?

— Ну, что отец якобы причастен к распродажам имущества ЗГВ. Он же, перед тем как уйти в отставку, служил в Германии. Когда оттуда выводили войска…

Ну, знаете, все эти обычные домыслы о растранжиривании и присвоении военного имущества.

— А-а! Слыхала, слыхала. Продал генерал с десяток вертолетов и удалился на покой. На заслуженный отдых.

— Ну, что-то в этом роде.

— И все это не правда?

Юлия пожала плечами:

— Вы что, не видите? — Она обвела нервным жестом поляну. — Не видите, что отец по-настоящему обиделся? А мог бы поплевывать с высокой колокольни. Как это делают все остальные.

* * *

Зворыкин так и не приехал.

В иные времена, в веке эдак девятнадцатом, это бы означало правоту генерала. Но что это означало теперь, в конце двадцатого века? «Означало ли это в „нашем случае“, — думала Светлова, — что генерал не торговал вертолетами? Или только то, что у Зворыкина с утра сильно болела голова с перепоя?»

При том, что дуэль для всех, кроме романтика Медынского, ушла в прошлое безвозвратно, и оскорбления более не полагалось искупать кровью.

Ответить на этот вопрос с достоверностью не представлялось возможным.

Однако, когда Медынский торжественно и театрально возвестил, что дуэль не состоится, Игорь Багримович вдруг пошатнулся и, схватившись за сердце, опустился на покрытую инеем траву.

Словно выстрел, не сделанный противником, все-таки достал его!

Юля ахнула и, побледнев более обычного, бросилась к отцу.

На поляне все засуетились.

— Сердце!

Девушка Юлия — аптечка все это время была у нее наготове под мышкой! — принялась отсчитывать шарики нитроглицерина.

Через несколько минут стало понятно, что приступ оказался несильным. Понемногу лицо генерала приобретало обычный цвет, он глубоко вздохнул.

И только теперь окружающим стало понятно, как генерал нервничал во время всего этого театрального, фарсового, на посторонний взгляд, действия.

Генералу помогли подняться.

— Я зверски голоден. Ничего не ел со вчерашнего дня! — пророкотал он. — И все из-за этого засранца Зворыкина!

— Что так? Еда в горло не полезла? Стресс?

Страх? — поинтересовалась Светлова.

— Дудки! Я и не думал нервничать, но это, знаете ли, старое мудрое правило перед поединком. «При несчастии пуля может скользнуть и вылететь насквозь, не повредив внутренностей, если они сохраняют свою упругость…»

— Ах, вот что!

— Именно так. Хочешь остаться жив при «несчастии», то есть когда пуля все-таки попадет в тебя, — не набивай пузо. Кроме того, натощак — это отмечали все бретеры! — и рука вернее!

* * *

Все-таки выходило, что эта затея с дуэлью была для генерала чем-то очень серьезным, более серьезным, чем могло показаться на первый взгляд.

Аня остановилась, с неподдельным интересом наблюдая, как Юлия складывает лекарства в аптечку.

Казалось бы.., у ее отца только что случился приступ.

Дуэль, волнение, тревога… Словом, без преувеличения, сверхэкстремальная ситуация.

Но девушка Юлия, пока не положила строго все на свое место, не завинтила все флакончики, не закрыла все тюбики — не успокоилась.

— Ну, все, молодец. Пять с плюсом! Поехали.

Гусенок только кивнул.

И Светлова вдруг поняла, что это были для Юли привычные слова, привычная похвала.

Юля очень аккуратно вела машину.

— Кажется, ты все стараешься делать на пять с плюсом? — одобрила гусенка Светлова, когда они заехали в кафе перекусить и разместились за столом.

— А Юля по-другому ничего и не делает! — похвалился генерал.

— Да что вы! Отличница?

— Еще какая!

— Какая?

— Абсолютная!

— Что вы говорите?

— Представьте. За все время учебы в школе ни одной не то что тройки — ни одной четверки.

— Ну, это вы, наверное, хватили.

— Во всяком случае, четверки по пальцам можно было пересчитать.

— Даже так?

— Говорю вам, отличница. Круглая.

— Вот оно как!

Аня задумчиво рисовала на салфетке цифру пять.

«Синдром отличницы… Стремление все делать на пятерку.., привычка брать рекорды.., добиваться во всем совершенства!» — думала Анна, время от времени бросая взгляд на нетронутую пиццу на тарелке генеральской дочки.

Сам генерал ел за троих, и с грибами, и с ветчиной.., все как полагается… Светлова тоже не отставала. А Юля отстала, да еще как.

«Вот, например, милая девочка Настя, — думала про себя Светлова. — Как ни мечтала она быть похожей на ту замечательно худую, истощенную девушку с крысой на плече, которая запала ей в душу и стала ее идеалом, но любовь к пирожкам оказалась сильнее! А вот если бы у нее была болезнь под названием анорексия…»

— Игорь Багримович, а Юлечка в детстве, не обессудьте за любознательность, интересно, на кого мечтала быть похожей?

— На кого? Известно на кого… — Генерал хмыкнул. — Уж Юлька если мечтает, так мечтает!

— Так на кого же? Вы меня просто заинтриговали!

— На Линду Евангелисте!

— Да что вы!.. Даже школу бросила ради своей мечты…

— По-моему, нам пора двигаться! — Гусенку явно наскучило то, что ее обсуждают. Она посмотрела на часы и решительно встала из-за стола.

* * *

А может быть, дочке Тегишева не хотелось, чтобы отец чересчур откровенничал?

И отчего Юлия Тегишева бросила школу?

Девочка с такими потрясающими успехами в учебе взяла да и бросила школу?

Загадка!..

И интересно, какую школу она бросила?

Тегишев, действительно, был из новых бар и, как большинство из них, недоступен. Но Светлова уже сумела обнаружить брешь в его неприступности.

Жизнь этих людей, несмотря на максимум возможностей, открывающихся благодаря деньгам, в общем, однотипна. Они не только одинаково одеваются, но и довольно одинаково строят свою жизнь.

Очевидно, оттого, что все они вышли из одной коммуналки, и мечты у жителей этой всеобщей «совковой» коммуналки, когда они из нее «выходили», были одинаковые: одеться от Кензо и дочку отправить учиться в Англию.

Вероятно, именно так все и было? Возможно, например, что поэтому все они или, во всяком случае, многие и детей учат одинаково — в Милфилде.

* * *

Расставшись с семейством генерала и уже подъезжая к своему дому, уставшая и почти засыпающая — всю ночь на ногах! — Светлова набрала номер сотового телефона славной девочки Насти.

Все-таки Светлова умела располагать к себе людей, и неудивительно, что Настя на прощание оставила ей свой номер: "Звоните мне, Аня… Буду рада.

Там, в Англии, иногда бывает скучно…"

Возможно, в Англии как раз было скучно. Так ли, нет ли, но Настя Аниному звонку явно обрадовалась.

— А-а! Это вы!

— Настя, а ты случайно… — Светлова сделала паузу, — ты случайно не помнишь, как ту девочку зовут?

— Какую?

— Ну, помнишь, ты мне рассказывала? Ту, которую заподозрили и хотели отчислить из-за анорексии?

— А почему это мне не помнить-то? Помню, конечно!

— И как же?

— Юлька Тегишева.

Вот оно как!

А вдруг и Настя ошибается?! И никакой анорексии у Юли Тегишевой нет? Ведь ее только подозревали…

А если и есть, что тогда?

В общем, если это действительно анорексия, то…

То этот диагноз поможет Светловой восполнить белые пятна, узнать неизвестные ей тайные черты характера генеральской дочки.

Портрет болезни — это портрет пациента.

Да, но…

Зачем все это Светловой знать? Получается, вроде незачем…

Но!..

Это очень важное правило. Почти заповедь. О тех, кто попал в круг расследования, нужно знать все.

Просто так. На всякий случай. Если не все, то как можно больше.

И не надо раздумывать. Надо просто выполнить то, что полагается.

И потом, чем больше Аня будет знать о дочери генерала, тем больше она будет знать о нем самом — о подозреваемом, Игоре Багримовиче Тегишеве!

* * *

Этого врача Аня с трудом нашла через знакомых Такие специалисты в России пока были редкостью.

— Совершенно верно! Нервную анорексию, кстати говоря, так и называют: «синдромом отличниц». — Доктор сразу подтвердил Анины подозрения насчет характера дочки Тегишева.

— Все и начинается с того, что девочка с характером выбирает себе идеал: какую-нибудь красавицу на картинке. И ставит перед собой цель: стать похожей на нее. И добивается этого с немыслимым упорством!

— Впрочем, наверное, как и всего остального? уточнила Аня.

— Именно так! Круглые пятерки в школе, к которым она привыкла, не позволяют ей уже отставать и во всем остальном: в спорте, умении одеваться, внешности и увлечениях.

Она бросает есть, но при этом начинает тратить на еду очень много времени и энергии…

— А любимое чтение «Книга о вкусной и здоровой пище»? Так?

— Верно! Поваренная книга становится буквально настольной. Они, бедняги, вкусными картинками наслаждаются. Вообще, они обожают бродить по супермаркетам и рынкам. Тщательно и со вкусом выбирают продукты. Нюхают, трогают, ощупывают и покупают, покупают… Но не для себя. Для других — для домашних и знакомых.

— Любят готовить?

— У таких девочек открываются просто недюжинные кулинарные способности. Мало того, они буквально упиваются приготовлением деликатесов.

— И сами ничего даже не пробуют при этом?

— Верно! Но практически закармливают всех, кто оказывается рядом. У них просто патологическое желание готовить, кормить…

— Но неужели близкие ни о чем не догадываются?

— Это не так просто, даже когда родители и внимательны к своим детям. Дочки ведь, разумеется, всеми силами скрывают свою голодовку. Попробуй догадайся! На какие только хитрости не идут. Поначалу близкие слышат: «Не успеваю позавтракать — опаздываю!» Или: «Перекушу у подруги!» Или:

«Я уже поела в школе»… И тому подобное. Мамы дисциплинированно готовят обеды из трех блюд и, сопровождая записками, оставляют в холодильниках.

— А дочери?

— А дочери столь же дисциплинированно выбрасывают все это в унитаз, не забывая, однако, оставить на видном месте специально испачканную тарелку.

— Неужели даже так?

— Представьте! Сублимация аппетита — один из критических моментов развития болезни. И вот тут близкие должны насторожиться! Самый первый признак — это когда у совсем не толстого подростка появляется навязчивое желание похудеть.

— Навязчивое?

— Вот послушайте, что записывают они в своих дневниках: «Было трудно, но приятно побеждать голод и сознавать, что сегодня сумела ограничиться меньшим, чем вчера…» И худеют при этом за шесть месяцев на тридцать килограммов, стремительно приближаясь к смерти от истощения.

— Неужели даже может грозить смерть?

— Именно!

— А врачи?

— Подозревая неладное, родители, естественно, обращаются к врачам. Но все превращается в бесплодное хождение по мукам. Пациентки молчат, как партизаны на допросе, об истинных причинах истощения. А доктора обычно подозревают все, что угодно, но только не анорексию, которая, видите ли, обычно приходит под маской других недугов, поэтому помощь так часто запаздывает. Родители и врачи, не сумев вовремя распознать болезнь, оказываются бессильны.

— Ужасно!

— Выдумаете, это причуда, блажь, каприз девочки-подростка и достаточно ее отшлепать, припугнуть, заставить поесть, как все станет на свои места?

— А вы, доктор, думаете, что это все-таки мания?

— Ну, как вам сказать. Обычно страдающие анорексией и доводящие себя до голодной смерти девчонки слышат вокруг: «Ты что, с ума сошла?!», «Вот дура-то…»

И правда, их «мания» для нормального человека не поддается осмыслению с точки зрения здравого смысла.

Однако при этом надо отметить, у них очень высокий уровень умственного развития. Хотя, надо признаться, что анорексия — это и в самом деле мания.

— Настоящая мания?

— Мания голодания. Известная, кстати сказать, медицине уже довольно давно.

— Давно?

— Да. Представьте! Психиатр Ричард Мортон столкнулся с манией голодания, помнится, еще в 1689 году… У Мортона тогда лечился семнадцатилетний пациент. Ричард Мортон назвал эту болезнь «нервной чахоткой». И тогда же дал точное ее описание: резкая потеря веса и страх пополнеть, повышенная активность, категорический отказ от лечения, «глубокая печаль и озабоченность».

Голодающие ставят перед собой цель и идут к ней с маниакальным упорством. Потому что здоровый человек непременно вовремя остановится. Они же находят в себе силы продолжать голодовку.

— Мания и болезнь.

— Понимаете, один из главных признаков анорексии — это потеря адекватной самооценки. Заболевшие девочки, даже при полной дистрофии, не замечают своего истощения. Напротив, они находят, что их тело огромно и ужасающе. Когда врач предлагает такой девочке нарисовать свой портрет, глядя на себя в зеркало, на бумаге, представьте, появляется некто, раза в три превосходящий по объему оригинал.

При этом для таких больных характерна фантастическая физическая гиперактивность. Они занимаются физическими упражнениями несколько часов в день, могут полдня гулять с собакой. Даже уроки такие школьницы делают стоя, а утром вскакивают ни свет ни заря. И как вы думаете почему?

— Почему?

— Чтобы поменьше лежать в постели. Причем такое поведение типично для всех страдающих нервной анорексией. При этом даже врач не понимает, откуда у такой девочки берутся силы: она кажется поистине двужильной. И у нее всегда отличное настроение.

— Они чувствуют себя при этом сильными, не так ли? Способными достичь любой поставленной перед собой цели?

— Да! В общем, да. Они чувствуют себя очень сильными и душой, и телом. Уверены в себе и своей правоте. Они восхищаются собственной силой воли!

В них словно вставили мотор, и, поверьте, психотерапевту очень непросто одержать верх в этом поединке с пациенткой.

— Ну, так.., можно только мечтать о таком состоянии?

— Да, отличное настроение у девочек сохраняется постоянно. Пока не начинаются обмороки.

— Обмороки?

— Да, они неизбежны.

— Но существует ли вероятность выздоровления?

— В принципе да. Но, знаете, с такими больными необходимо буквально нянчиться. Тут и лекарства специальные, и психотерапия, и особый режим питания — минимум раз шесть в день. Так, чтобы желудок постепенно привыкал к приему пищи.

— Желудок у котенка меньше наперстка? — грустно усмехнулась Аня.

— Да, у них не меньше, конечно. Но забыл бедолага-желудок о том, что такое хорошая отбивная. Это точно! Плюс к этому шестиразовому питанию необходим особый питательный коктейль. Его нужно пить в промежутках между приемами пищи.

— То есть больную нужно просто как следует кормить?

— Самое сложное тут — добиться того, чтобы пища действительно была съедена. У нас в клиниках это контролируется. Ну, знаете, наша российская привычка — сажают на виду и следят, чтобы не прятали куриные ножки по карманам. Хотя, как вы понимаете, уследить, если человек категорически не хочет есть, необычайно трудно. А в клинике, где лечатся такие больные, у них существует взаимовыручка. Одна отвлекает надзирающего, а другая в это время жульничает с едой. Лишь бы не есть! Прячут еду, выбрасывают…

Западные специалисты при лечении придают особое значение совместным трапезам. Хитрость в том, чтобы за столом было уютно, весело, чтобы было приятное общение, чтобы хотелось и приятно было посидеть за столом… Это называется формировать у больных «привычку к кутежам».

— А что же эффективнее?

— Ну, в общем, подходы тут самые разные. Некоторые психиатры считают, что с такими больными нужно, например, как можно меньше говорить о еде. Упоминание о ней вызывает у иных настоящую агрессию: неприятная, так сказать, тема для разговора.

— В общем, хлопот с такими хватает?

— Еще сколько! Нужно, кроме всего прочего, избавиться, а попросту выбросить — а это, сами понимаете, непросто! — их узкую одежду, узкие юбки, джинсы, ради которых, собственно, пациентка и стремились сбросить лишние килограммы. Иначе возможен рецидив…

Нужно все время принимать лекарство, а кому-то из близких следить, чтобы еда попадала в рот, а не в специальные потайные пакетики, которые хитрюги носят при себе.

— Неужели таких больных много?

— Представьте, больше, чем может подумать человек, незнакомый с проблемой! Родителям надо быть начеку.

Среди патологий подросткового и юношеского возраста, по правде сказать, нервная анорексия на первом месте.

Сегодня от этой болезни гибнет не меньше людей, чем раньше уносила чахотка. Причем многие так никогда и не узнают, как называется эта болезнь, стоившая им жизни. Девять из десяти жертв анорексии — женщины.

В юности, знаете ли, многие недовольны своей внешностью… Но это заболевание — все-таки удел обидчивых, застенчивых, закомплексованных. Достаточно одного обидного слова, намека на то, что они неуклюжи, как уже начинает казаться, что они смешны, плохо сложены и окружающие только и заняты тем, что обсуждают их недостатки.

— Мне рассказывали, что в частных школах на Западе — это самое страшное прегрешение: если девочку заподозрят в склонности к анорексии, то все она пропала.

— Вы правы… Ведь это, кроме всего прочего, и заразная болезнь, в том смысле, что дурные примеры, как известно, заразительны… Анорексия в западных учебных заведениях, где учатся подростки, считается заразой похуже чумы. Самый восприимчивый к ней возраст — тринадцать-восемнадцать лет.

И такая «голодающая» девочка вполне может увлечь своим примером, втянуть в голодание пару-тройку закадычных подружек. Поэтому администрации школ неумолимы — тут же торопятся избавиться от них.

— Понятно! — вздохнула Аня.

* * *

"Интересно, — думала Светлова, покидая клинику и доктора, — а кто, кстати сказать, Юлин избранник? Можно держать пари, что это не какой-нибудь там скромняга из серии «просто человек» и «главное, чтобы человек был хороший».

Наверняка какая-нибудь заметная птица! И он тоже, скорее всего, «заманчивая цель», которой не прочь добиться многие.

Как это сказал доктор? «Круглые пятерки в школе, к которым она привыкла, не позволяют ей отставать и во всем остальном — в спорте, умении одеваться, внешности и увлечениях».

Именно так доктор и сказал : «и в увлечениях».

И еще он сказал… «Они чувствуют себя очень сильными. Они уверены в себе и своей правоте. Они восхищаются собственной силой воли!»

* * *

— Ладушкин! — Аня ахнула. — Неужели?

— Взял да и залез, — скромно признался Егор. — Прямо к нему в квартиру.

Неискоренимая привычка производить несанкционированные обыски, приобретенная Егором в частном агентстве по слежке за неверными супругами, произвела истинную революцию в Анином расследовании.

— Ладушкин, но как вы могли? Как посмели это сделать?

— Так и смог, — нахмурился Ладушкин. — На то в агентствах и требуются разные специалисты. Разве не такого рода вещи вы имели в виду, когда искали такого человека, как я?! Вы бы ведь наверняка туда не полезли?

— Я?

— Ну, вот и я также подумал: вы не полезете, санкции на обыск никто не даст, а как еще бы я это достал?

Да, что и говорить. В душе Светлова не могла не согласиться. Такие привычки Ладушкина существенно расширяли спектр возможностей их со Светловой новоиспеченного «агентства». Поэтому возмущаться было бы высшей степенью лицемерия А итог несанкционированного обыска, произведенного Ладушкиным, был великолепен: письмо к генералу, в котором его шантажировала Марион Крам!

— Ладушкин!.. Но почему, как ты думаешь, Тегишев его не уничтожил?

— Не знаю.

— Или хотя бы не спрятал как-то похитрее?

— Да, непонятно!

Хранить такую улику!

— Получается, что письмо лежало практически на виду?!

— Получается.

— Словно его кто-то специально так положил. Будто нарочно!

— Но кто?

— Кто-то, кто хотел генерала подставить… В таких случаях других вариантов нет.

— Но кто мог догадаться, что я полезу в его дом?

Даже вы этого не знали.

— Ты прав. К тому же генерал не подследственный и никто его ни в чем не обвиняет.

— Такое можно и подстроить, если кто-то намеренно рассчитывал на обыск.

— Пожалуй.

* * *

Письмо Марион Крам было написано в обтекаемых фразах. Столько тут было умолчаний, что смысл становился понятен только двоим, кто пишет и кому письмо адресовано. Речь идет о каком-то грехе молодости. Преступлении двадцатилетней давности — преступлении, о котором «генерал вряд ли захочет, чтобы узнали все…».

Что за грех? Что за преступление?

Может быть, опять какие-то ложные домыслы?

«Гадости», вроде тех, что пишет Зворыкин?

Домыслы «наугад» того же рода, что раскручивает Орлов-Задунайский?

И все это вызвано тем, что генерал Тегишев словно создан для того, чтобы его шантажировали, — яркая, заметная фигура, чье генеральское прошлое представляет большой простор для подобных домыслов, для того, чтобы каждый, кому не лень и охота подзаработать, мог обвинить его во всевозможных злоупотреблениях. Богатый человек, чье богатство вызывает немало вопросов. Впрочем, чье состояние на нынешнем историческом отрезке не вызывает их?

Возможно, все и так. И домыслы ложные, и гадости выдуманные, и шантаж ни на чем не основан.

Существует только одно «но»: Орлов-Задунайский и Зворыкин живы-здоровы, а Марион Крам мертва.

Марион Крам не просто мертва. Она убита.

Глава 9

Аня позвонила Инне Гец. Нужно было ее согласие на дальнейшие расходы. Молчание Тони Семеновой, ее нежелание встретиться, скорее всего, можно было бы сломить — так казалось Светловой! способом простым, незамысловатым и сильнодействующим: подкупом, деньгами, денежным подношением.

Аня прикинула, сколько может понадобиться.

Петербургская нуждающаяся семья. Но, правда, уже попробовавшая вкус больших денег: сын, бандит Женечка, прежде чем погибнуть, просветил.

И вот с этой высчитанной необходимой суммой Светлова и отправилась в дорогу.

Экспресс, уходивший по четвергам, — Светловой более всего нравился этот вариант попадания в Петербург! — отправился и прибыл точно по расписанию, минута в минуту.

Вообще-то Аня терпеть не могла спать в поездах Это переодевание-переобувание в тапочки в присутствии совершенно незнакомого человека, когда двое еще десять минут назад совершенно незнакомых людей стукаются лбами в тесном пространстве купе, казалось ей довольно дурацким. Поэтому всякие там «Красные стрелы» ее нисколько не прельщали: Светлова любила четверговый экспресс.

* * *

В Петербурге накрапывал мелкий дождь.

А Светлова предвкушала. Ей было понятно, что Тоня Семенова знает немало. И чем больше Анна вспоминала детали своего прошлого посещения четы Семеновых, тем более досадным ей казалось, что она в прошлый раз так и уехала от них, не добравшись до настоящей информации, способной пролить свет на эту историю.

И Светлова, уверенная в том, что денежное подношение подействует, готовилась к удивительным откровениям.

Но самым большим откровением для Светловой оказалось то, что деньги ей не понадобились.

Подкуп не состоялся.

* * *

Тоня Семенова, разумеется, «имела в виду» всех своих соседок… Осуждают они ее, видите ли! Посмотрели бы на себя.

А если бы им «в подоле» такого ребеночка принесли?

Всякими разговорами о жалости да совести пронять Тоню было трудно.

Ну, не могла она взваливать на себя такую обузу!

Сын Женька им с отцом ничего не оставил, хотя деньги имел немалые. Да все ушло сквозь пальцы: и самого нет, и они с отцом остались под старость голью перекатной.

Получается, что остался им в наследство от Женьки только этот урод, которого Люська родила. Тоже Женечка.

Маленький сморщенный гном.

Тоня представила уродливое тельце, покрытое язвочками, и поежилась. Обычно она старалась не вспоминать мальчика.

Неприятно Тоне было — плевать на соседок! — что сын Женька никогда ей не снился.

Сведущие люди говорили:

— Обиделся он на тебя. Не хочет приходить проведать.

* * *

Обычно Тоня успокаивала себя такими рассуждениями: как от ее Женечки мог родиться такой урод?

Не мог. Никак не мог!

А раз родился, значит, Люська шалава.

Но, несмотря на эти категорические рассуждения, у Тони Семеновой было и подозрение, и объяснение, как все-таки у ее сына мог уродиться такой страшный гномик…

Однако думать обо всем этом Тоне Семеновой было невыносимо тяжело. Потому что есть вещи, в которых никому нельзя признаться, — и особенно самому себе.

Когда-то в молодости, когда ее сын Женя еще лежал в колясочке, Тоня Семенова нарушила один запрет по обычной российской привычке плевать на всякие правила и запреты.

Всем известно, что, если на пляже, например, объявляют, что купаться нельзя, потому что в воде могут быть вредные бактерии, через пять минут все, кто загорает на пляже, — будьте уверены! — уже будут плескаться в воде. Это весьма загадочная черта русского характера, но на ней многое построено в нашей жизни. А сколько анекдотов родилось на подобную тему!

Конечно, Тоня знала о существовании запрета. И ей не надо было брать коляску с собой на работу. Это тоже категорически запрещалось!

Да и само место Тониной работы, «контора» эта — несколько комнат на третьем этаже серого здания! считалась в городке, где она в молодости жила, местом нехорошим. Никто толком не мог объяснить, что там происходит.

Но молва, как известно, на пустом месте не появляется.

И Тоня об этих сплетнях знала. Но такая работа, где и ребенок мог находиться при ней, — оставить сына дома Тоне было не с кем! — и зарплата неплохая идет, очень ей тогда была кстати.

И Тоня устроилась в эту контору уборщицей.

Приходила по вечерам, когда сотрудники уже покидали помещение. Мыла полы, вытирала пыль. Ничего, что нельзя было трогать, не трогала, как и требовала того инструкция.

Вот только коляску с сыном тайком от начальства Тоня брала с собой, ставила рядом, чтобы, если заплачет ребенок, сразу услышать.

Сын Женька спал, а Тоня спокойно убиралась.

* * *

Теперь, когда погибшего в разборке сына Женьки уже не было на свете, а ее внук, родившийся уродом, находился в приюте «Юная мама» вместе со своей матерью Люськой, Тоня Семенова с содроганием вспоминала, как брала тогда с собой на работу детскую коляску.

Тем более что погибший сын Женька не желал даже являться матери во сне. Презирал! Обиделся, видно, на свою мать сильно. Мало, мол, того, что внука в приют отправила, так даже и навестить его там не желает. Вот так бабушка!

И как ни было Тоне плевать на соседей и людскую молву, на своего сына наплевать она не могла.

Наконец Тоня решилась: накупила баночек с детским яблочным пюре, голубую пушистую фланелевую пеленку. Вытащила из своих запасов банку варенья — матери, для Люсъки-шалавы, — и отправилась.

Приют «Юная мама» был похож на обычный многоквартирный дом.

Но дверь «квартиры» Тоне Семеновой отворила не Люська, а какая-то женщина, как оказалось, воспитательница.

* * *

Тоня, собственно, и сама не знала, почему все-таки решила прийти, навестить Люську и внука. Наверное, все-таки хотела еще раз сказать Люське, что та шалава, еще раз предупредить, чтобы не лелеяла надежду вернуться когда-нибудь к ним, Семеновым, в дом…

Потому что срок, на который мамы, похожие на Люську, могли оставаться в приюте, был ограничен — не больше года. И год этот рано или поздно истечет.

Но, когда, поборов брезгливость, Тоня наклонилась над детской кроваткой, уродец ей улыбнулся.

Тоня не любила читать книжки и не знала, что подобное уже случалось не раз. Это описывали еще античные авторы: когда самые свирепые наемные убийцы приходили убить младенца, он улыбался им — и они не смогли исполнить приговора.

Всего этого Тоня, конечно, не знала.

Но что такое сила улыбки невинного существа, которое, не подозревая о злости человеческой и коварстве и о том, как его ненавидят, беспечно улыбается ненавидящим его, Тоня Семенова узнала. Испытала на себе.

И когда наконец она разогнулась над детской кроваткой, душа ее была смущена этой невинной улыбкой. Душа ее проснулась.

И хмуро глядя куда-то в сторону, Тоня сказала своей невестке Люське:

— Ладно! Перебирайся домой!

* * *

Ночью Тоне Семеновой приснился ее сын Женька.

* * *

Светлова сразу почувствовала неладное. У подъезда уже знакомого дома Семеновой толпились люди. Они были и на лестнице в подъезде, и на лестничной площадке перед дверью квартиры Семеновых. А сама дверь была распахнута настежь, и даже приставлена табуретка, чтобы не закрывалась.

Такое бывает только в одном случае… Когда в доме похороны.

Гроб был крошечный. Таких маленьких гробиков Аня в своей жизни никогда раньше не видела.

И закрытый.

Так хоронят тех, кого нельзя привести в божеский вид, чтобы продемонстрировать городу и миру.

Изуродованных во время страшных автокатастроф, потерявших надлежащий вид…

Уродливый младенец Женечка Семенов относился к их числу. Различие было только в том, что он таким в этот мир и явился.

Увидев девушку из поликлиники. Тоня Семенова, кажется, совсем не удивилась. В прошлый раз она выгнала ее, потому что понимала, что не из какой она не поликлиники, а «крутится» тут… Потому крутится, что что-то выведывает, вынюхивает.

Только такой охламон, как ее муж, позарившийся на дармовую выпивку, мог этого не понять.

Тоне, в общем, не было дела до того, что эта светловолосая девушка собиралась у них выведать.

Семенова боялась тогда только одного: что ненароком вылезет наружу то, в чем она и себе признаться не имела сил.

А именно в том, что у Люськи родился урод, виновата, очевидно, она. Тоня.

И это неизбежно бы «вылезло», начни Тоня Семенова вспоминать про свою жизнь в городке Октябрьский-27 и про Геннадия Николаевича Геца, фамилию которого якобы вскользь упомянула «девушка из поликлиники».

Но теперь все это не имело значения.

После того как Тоня забрала Люську и маленького Женечку из приюта, внук-уродец, к которому Тоня буквально с каждым днем привязывалась все сильнее, — всей душой! — прожил совсем недолго.

И, потрясенная смертью мальчика, Тоня рассказала Светловой и про детскую коляску, которую тогда брала с собой на работу… И про эту работу…

И про ту… — Тоня и не знала толком, как ее назвать! — которая навещала ее некоторое время назад, задолго до смерти маленького Женечки.

* * *

— И вы, конечно, понятия не имеете, как ее найти? — автоматически, без всякой надежды на положительный ответ, поинтересовалась совершенно ошеломленная рассказом Тони Светлова.

— Почему же не имею…

— Имеете?! — изумилась Светлова.

— Она же это.., адрес мне свой оставила.

— Адрес?! — Аня изумленно смотрела на Семенову.

— Ну да…

— У вас есть ее адрес?! — переспросила Светлова.

— Щас вот погляжу… Где-то был.

Семенова встала из-за стола, подошла к зеркалу и долго копалась в груде лежащей там всякой всячины — квитанций, каких-то ниток, коробочек, баночек. И наконец извлекла из этой груды листок.

— Вот. Все она тут и написала.

— Можно?

Аня, не веря происходящему, приняла из рук Семеновой как великую ценность листок из блокнота.

Светлова смотрела и не верила глазам своим: «Город П., улица Космонавтов, дом двадцать три…»

Точный адрес! Садись в поезд до города П. — и езжай!

Вот тебе и таинственная неуловимая женщина в белом!

Но Светловой было уже не до этого города П., чтоб ему!

Анна оперативно зашла в ближайшую аптеку, купила градусник и прямо в аптеке, не обращая внимания на оглядывающихся посетителей, померила себе температуру.

Градусник показывал тридцать шесть и шесть…

Все равно Светловой казалось, что ее бьет озноб.

Она посчитала себе пульс.

Пульс был нормальным. Но это ее мало успокоило. Душу ее наполнял настоящий ужас.

Прав был Оскар Уайльд, утверждая: у человека две трагедии — получить то, что он хочет, и не получить!

Анне так хотелось, чтобы ее муж оставил ее в покое и не мешал ввязываться в авантюрные расследования… И Петя Стариков так, в кои-то веки, и сделал: уехал, оставил и не мешал.

И что из этого?!

Как теперь Анна раскаивается в своем желании!

Если бы Петя был рядом, он бы непременно удержал ее от этой авантюры!

А теперь…

То, что рассказала ей Тоня Семенова, было ужасно.

Конечно, Семенова толком ничего не знала. Что вообще может знать уборщица? Но детали, о которых Тоня сообщила Светловой… Эта «контора», в которой Семенова двадцать лет назад мыла полы…

Какие-то пробирки! Опыты! Какая-то лаборатория!

И все, кто имел отношение к этой лаборатории, умирают один за другим… Гец, Николаев…

А Семенова уверена, что и внук ее родился таким уродом оттого, что она таскала с собой туда, в контору эту, своего сына Женьку, его отца.

И внук-младенец тоже умер.

Светлова еще раз, уже в поезде, по дороге в Москву, померила себе температуру. Удивительно: температура по-прежнему была нормальной!

Анна в ужасе смотрела на своих попутчиков. Мало того, что она во время своего расследования, возможно, подхватила какую-то дрянь, так не исключено, что и она сама является источником опасности! И ее надо теперь в карантин!..

Светлова скорбно вздохнула. Там она, очевидно, в скором времени тихо и быстро скончается!

Чуточку успокаивало Анну то, что все те, кто был в контакте с умершими, — Инна Гец, соседи Гецев в Линибурге, коллеги самого Геца… А также Семенова, ее муж, Люська-шалава… Семья умершего Полоцухина, кстати сказать! И другие персонажи… Все они были живы и здоровы! И, судя по всему, все — с нормальной температурой.

Здравствовала также и была полна жизни и энергии — даже сверх меры! — и деревня Ковда. Хотя находилась «в контакте» с Осипом Николаевым! Однако все другие Николаевы остались, по счастью, живы.

Но эти пробирки, о которых рассказала ей Семенова!

Какие там зомби, о которых Анна еще недавно гадала! Какие там зомби могут быть в пробирках?

В пробирках могут быть вирусы! Зараза всякая…

А зомби… Зомби — это прелесть что такое по сравнению с этой дрянью…

Да, Светлова сейчас променяла бы новую открывшуюся ей версию на десяток зомби! Милых, приятных женщин-зомби! С ними можно все-таки иметь дело. Они незаразные.

С вокзала Анна поехала не домой. Она отправилась, помчалась, понеслась прямо в Безбожный переулок. Ох, не надо было переименовывать этот переулок в Протопоповский! Генералу Тегишеву полагалось жить в переулке именно с тем, старым названием, — Безбожный!

Охранник уже привык к визитам Анны и беспрепятственно пропустил ее.

— Юли нет. — Аню встретил на пороге сам генерал и далее в квартиру не пустил.

— Не нужна мне ваша Юля на сей раз. — Светлова в упор смотрела на генерала.

— Я скоро умру?! — без обиняков спросила она.

— Ах, вот оно что! — Генерал ухмыльнулся. — Испугались, стало быть?

— Испугалась!

— И докопалась! Докопалась все-таки, любознательная вы моя?

— Докопалась!

— Спите спокойно, любознательная! Вам это не грозит! Вы слишком хорошенькая, чтобы я допустил такую ужасную развязку!

И генерал с треском захлопнул дверь перед самым носом у Светловой.

Очевидно, Игорь Багримович тут же позвонил консьержу, потому что могучий охранник, как только мог, крайне оперативно «помог» Ане покинуть подъезд.

— Грубиян! — обругала в сердцах Светлова охранника. — Грубиян и преступник!

Однако Светлова явно успокоилась и даже повеселела, а вернувшись домой, опять померила температуру — тридцать шесть и шесть.

Неужели это правда и она будет жить?!

Обнадеженная, Анна принялась названивать своему знакомому Федору Андреевичу Соколовскому.

— Федор Андреевич, миленький, а в том фонде знаменитом, где вы консультируете… Нет ли там специалистов по…

Светлова, как могла, объяснила, о чем именно она хотела бы потолковать со «специалистом», знающим человеком.

— Я позвоню кое-кому сейчас, узнаю, — откликнулся на ее просьбу, более похожую на мольбу, Федор Андреевич. — Однако какая экзотическая область знаний вас привлекла!

— Да уж привлекла.., экзотическая! Чтоб ей, этой области… — чертыхнулась про себя Светлова.

— Договориться о встрече с этим человеком? — предложил Соколовский.

— О, если это только возможно, Федор Андреевич, миленький! Я вам по гроб жизни буду благодарна! — залепетала благодарно Светлова и сама вдруг испугалась этой простой фразы «по гроб…».

— Полагаю, это возможно, — хмыкнул «Федор Андреевич миленький». — Без ложной скромности доложу вам: уважают старика и вряд ли откажут.

Я вам позвоню, как все разузнаю поподробнее.

Да, Анечка, забыл спросить… А вы на даче-то этим летом будете?

— Где? — Аня не сразу даже поняла вопрос: настолько она выпала из обычной колеи, где люди живут как ни в чем бывало, планируют будущее, строят планы.

— Да, да, конечно!.. На даче… Разумеется!

«Если доживу до этого лета…» — вздохнула Анна, положив телефонную трубку.

* * *

То, чего хотят боги, делается быстро. Так говорили древние.

Надо отдать должное: рассеянный и забывчивый, часто выглядящий смешным стариком, Федор Андреевич Соколовский весьма оперативно организовал для Светловой встречу со специалистом. И Анна, жаждущая информации о вирусах и военной биологии вообще, отправилась на эту встречу.

* * *

«Специалист» представляться не захотел, но постарался быть откровенным:

— Видите ли, Анна… Штаммы некоторых вирусов могут дремать в организме человека семь лет, а некоторые — и тридцать. И в тот день, когда вирус проснется и начнет свою работу, разве придет в голову несчастному носителю как-то связать свое внезапное заболевание с происшествием, случившимся тридцать лет назад? Скорее он воспримет это как удар судьбы.

— Так оно, полагаю, и вышло, — подтвердила Анна.

— Ну что ж. Если верить вашему рассказу, выходит, что приблизительно в одно и то же время Осип Николаев, господин Полоцухин и Геннадий Гец умерли от заболевания, симптомы которого напоминали геморрагическую лихорадку.

— Геморрагическую лихорадку?

— Да. Заболевание довольно редкое. Особенно для цивилизованных стран.

— В смерти Геца врачи обвинили белую крыску Микки.

— Да, представьте, так оно и есть. Подобная ошибка в диагнозе вполне вероятна. Укус крысы и некоторых грызунов вызывает симптомы геморрагической лихорадки. Отказывают почки — и смертельный исход.

— Но виновата была не крыса?

— Скорее всего, нет. Ее следует посмертно оправдать.

— А.., кровавый пот? Некоторые упоминали «кровавый пот»?

— Да. Кровь источается сквозь поры при тяжелом течении этого заболевания…

— Что же случилось?

— Возможно, все трое — Осип Николаев, Александр Полоцухин и Геннадий Гец когда-то пострадали от вируса, заразившись во время своего пребывания в Октябрьском-27, где велись соответствующие работы и исследования. Но, вполне вероятно, что они даже не знали об этом и не узнали бы никогда, благополучно скончавшись от старости, а не от поселившегося в них вируса.

— Тогда что произошло?

— По-видимому.., мы, конечно, только можем предположить, основываясь на аналогичных случаях. Скажем.., что-то произошло с солнцем! Его невиданная активность, вспышки… Вспышки, влияние которых на состояние земных дел до сих пор никак не изучено.

— Ну да, — понимающе кивнула Светлова, давая понять, что она уже посвящена в тему. — Иначе откуда вдруг берутся несметные полчища ос? Или почему черепахи выползают умирать на каменистый раскаленный остров?..

— Именно так! Воздействие солнечной активности на все живое на Земле непредсказуемо. И возможно, сверхактивное поведение солнца в один отнюдь не прекрасный день разбудило спавший в Николаеве, Полоцухине и Геце дремавший вирус. И этот день оказался для бывших жителей Октябрьского-27 по-настоящему черным!

А возможно, вирус просто «проспал» положенный ему цикл и пришла пора пробуждаться. Ведь даже сами создатели вирусов не могут прогнозировать с точностью его поведение. А может быть, сошлось и то, и другое вместе.

— Понятно… То есть возможно все?

— Именно так. Никто, например, из ученых не знает, отчего пробуждается чумной вибрион. Отчего и, главное, когда? Когда происходит очередная вспышка на солнце — через двадцать или пятьдесят лет после нее?

* * *

— Вы так спокойно говорите обо всем этом!

И можно подумать, что мой рассказ вас совсем не удивил, — заметила Анна.

— К сожалению, время от времени нечто подобное происходит. Разве вы, например, ничего не слышали о том, что стряслось не так давно в станице Обливской Ростовской области?

— Ах, это! Да, слышала.

— И просто чудо, что дело получило огласку: какой-то парень случайно вышел в Интернет!

— Но…

— Вы уверены, что в каждом маленьком поселке или городке, где может произойти подобное, есть человек, имеющий доступ в Интернет, и есть провайдер, у которого достанет мужества, чтобы противостоять давлению властей, поместив его информацию?

— Я слишком мало об этом знаю, чтобы судить.

— Ну а я знаю и поэтому утверждаю: я не уверен.

Не уверен, что, если где-то сейчас, в данный момент, проснется какой-то страшный вирус и вызовет мини-эпидемию, мы с вами об этом узнаем.

— Но в нашем случае… Что это может быть за вирус?

— История этих экспериментов долгая.

— Долгая? Насколько долгая?

— Первыми, кажется, попробовали японцы. Говорят, они даже проводили опыты над живыми людьми. Вообще обычно «бакоружие» — это аэрозоль.

Или сухая пыль. И во время войны японцы распыляли что-то подобное в Китае.

— Но это же бесчеловечно! Вопреки здравому смыслу. И наконец, смертельно опасно!

— Ну, разумеется! Однако, понимаете… Если оружие можно создать — его нужно создать. Такова логика военных. У представителей каждой профессии своя логика поведения. Они не были бы военными, если бы думали иначе. Это равносильно тому, чтобы требовать от балерины, которой грозит в перспективе профессиональный артрит, перестать танцевать. Балерина знает, что у нее в итоге все равно будут болеть ноги… И что из этого?

— Слушайте, но это ее ноги! И это ее, только ее, личное дело! А тут…

— Ну, танцовщице просто повезло, что у нее такая профессия. Не будем романтиками. Будем исходить из того, как реально устроен мир и наша жизнь, А реальность, это вы, несмотря, наверное, на свою молодость, успели заметить, достаточно жестока Такова, какова есть! И повторюсь: если оружие можно создать — его создают. Что касается вируса конкретно геморрагической лихорадки, то с ним.., с ним много работали! История этих экспериментов насчитывает не один десяток лет.

— Даже так?

— Геморрагическую лихорадку Мальбурга обнаружили когда-то в Африке. Немцы тогда сразу заинтересовались этим. Проводили опыты. Захоронили трупы зараженных. Наши после войны раскопали — не пропадать же добру! И вызвали на свет божий вирус. Где он? Томится запертый в лаборатории, дремлет в каком-то человеке-носителе? Или с ним происходит что-нибудь еще?

Дело в том, что для создания бактериологического оружия не потребуется мощного производства.

Все можно делать тихо, локально, незаметно. Так, ничего особенного — на посторонний взгляд. Трудится где-нибудь некая контора, «лавочка». Чем занимается? Иногда, увы, это становится известно десятилетия спустя.

— Ну точно как в нашем случае!

— К тому же, когда речь заходит о военной биологии, догадаться, докопаться до первопричины заболевания вообще необычайно сложно. Например, военные любят сочетание двух вирусов.

— Это как?

— Это когда один вирус компенсирует недостатки другого. Скажем, первый возбудитель болезни нестойкий, но зато эффективно заражает. Когда он гибнет, уже вовсю работает другой. В результате же человек заболевает от одного, а умирает от другого.

Собственно говоря, осуществить эту военную «операцию» — вызвать эпидемию, то есть достигнуть самой цели, ради которой и ведутся такие бактериологические эксперименты, — вряд ли возможно.

Потому что вызвать эпидемию, несмотря на кажущуюся простоту затеи, не так уж и просто. Тут большие проблемы с «вирулентностью», то есть с заражаемостью! Какова быстрота, скорость распространения. Она явно недостаточна. Обычно обнаружив очаг заражения, «противник», против которого осуществляется диверсия, тут же устанавливает карантин. Он может быстро провести санацию зараженной территории — и все! Эпидемия предотвращена.

Так что победить в войне с помощью такого оружия практически невозможно. Хотя, надо признаться, люди беззаботны! Например, агенты ФБР проводили такой эксперимент: распыляли в метро баллоны на глазах у пассажиров, провоцировали, так сказать, в научных целях! И представьте — никто даже не обратил внимания на людей с баллонами!

Больше того! Те же агенты запускали в кондиционеры Белого дома незаразные бактерии… И опять та же реакция полнейшей индифферентности!

Но и даже, несмотря на такую человеческую беспечность, суперкатострофы маловероятны. А вот побочные, не учитываемые последствия подобных экспериментов… Вот они-то и есть, на мой взгляд, самое большое зло!

Что случается по истечении нескольких десятилетий на обработанной, очищенной, санированной, но когда-то зараженной территории?

Откуда, скажем, произошла внезапная вспышка сибирской язвы в Свердловской области в 1992 году?

На этот вопрос мог бы ответить небезызвестный институт в славном городе Кольцове Новосибирской области. Так вот, поди ж, не отвечает.

То, что появилось, — уже есть. А то, что уже есть, — не исчезает. Никогда не исчезает до конца и бесследно. Обретает новую форму, переходит в другое состояние, но существует, живет. Ищет новые возможности выжить. Вот почему так опасно создавать монстров: от них потом трудно избавиться.

Знаете, вот Пастеровский институт в Париже, например, выделил штаммы, не поддающиеся антибиотикам.

И вообще… Микроорганизмы засыпают, видоизменяются, мимикрируют. Борьба с ними сейчас, в канун нового тысячелетия, при всех достижениях науки и медицины, не имеет конца. Побежденная оспа, скажем, находит возможность появиться вновь.

И вот еще что. Вирус умен! И вирус одновременно «подлый» микроорганизм: он проникает в клетку и заставляет ее работать на себя.

Кроме того, в науке известны случаи, когда вирус выходит из-под контроля во время экспериментов. И их немало. Скажем, один в соответствующей «конторе» отдел, занимающийся созданием биологического оружия, уже закончил работу, а другой — работающий над созданием вакцины и защиты! — запаздывает.

— И как же мы все от этого защищены?

— Да, в общем, если «гром грянет» — никак. Обычная защита от бактериологической атаки — противогаз. Герметичная спецодежда…

Но если вирус просыпается и начинает действовать и никто об этом еще не догадывается… Мы ведь не ходим по улице в герметичной одежде.

— Но что же это может быть за вирус? Вирус из Октябрьского-27?

— Вы спрашиваете, Аня, что это может быть за вирус? Ну.., предположительных вариантов — тьма!

Возможно, этот вирус — создание генной инженерии. Один из тех выращенных в лаборатории микроорганизмов, которые ранее никогда не существовали в природе. Вирус с заданными параметрами!

Военные это направление исследовательской работы считают, кстати, очень важным. Например, их очень волнует запрограммированность бактериологического оружия. Чтобы, скажем, заражались, попадали под влияние вируса только молодые мужчины в возрасте двадцати-тридцати лет.

— Вот как?! Понимаете, я по ходу следствия познакомилась с Антониной Семеновой, которая тоже работала в Октябрьском-27 на одном из объектов уборщицей. Так на нее вирус вообще не подействовал.

— Возможно…

— — Но! Семенова, вопреки всем инструкциям, брала с собой на работу маленького ребенка, ставила в лаборатории детскую коляску, а сама мыла полы.

— У Семеновой был сын?

— Да!

— Ну вот…

— И вирус нашел себе жертву!

— Получается, что нашел.

— Так! Но сын Семеновой тоже не ощутил на себе действие вируса, результатов его разрушительной работы. Такое в принципе возможно?

— Да, разумеется. Я же говорю.., штаммы некоторых вирусов могут дремать в организме довольно долго.

— Но сын Семеновой погиб от другой напасти…

— А что с ним случилось?

— Его убили не очень давно в обычной бандитской разборке. Евгений погиб смертью, заурядной для нашего времени. Можно даже сказать, учитывая современную криминальную обстановку, даже «естественной», а не смертью экзотической, от вируса, как Гец или Осипов… Но.., у его сына — Жени Семенова номер два — были врожденные аномалии!

— Что ж.., возможно, именно так вирус из Октябрьского-27 продолжил свою работу. И очевидно, это и объясняет врожденные аномалии младенца. Хотя существуют и другие объяснения.

— Какие же?

— Строго говоря, параметры-то вирусу его создателями заданы. Но вирус ведь может совершенствоваться. Он живой и, повторюсь, умный. Он не всегда может действовать в соответствии с программой, заданной для него его создателями.

Например, запрограммировано поражение вирусом молодых мужчин. Но как он подействует на их потомство? Каково будет его вмешательство в гены?..

— Никто наверняка этого толком не знает?

— В общем, да.

Глава 10

Анин путь теперь лежал в славный город П.

Что ожидало ее там?

Во всяком случае, Аня была уверена, одна загадка должна точно разрешиться.

Гец перед смертью составил список людей, которых, кроме него самого, мог погубить вирус. Так сказать, список гипотетических жертв.

Но все они теперь были уже жертвами не гипотетическими, а вполне реальными. Смерть их свершилась.

Все погибшие были мужчинами.

Как там ей сказали в фонде? Светлова припомнила эти слова:

"…Возможно, это создание генной инженерии.

Один из выращенных в лаборатории микроорганизмов, ранее не существовавших в природе… Вирус с заданными параметрами. Военные это направление работы считают важным. Избирательность бактериологического оружия. Чтобы попадали под влияние вируса только молодые мужчины в возрасте двадцати-тридцати лет…"

Возможно, при исследованиях в Октябрьском-27 задача была упрощена: своими жертвами вирус должен был выбирать только мужчин, неважно, какого возраста.

Александр Полоцухин, Геннадий Гец, Осип Николаев, младенец Женя Семенов…

Очевидно, Геннадий Гец внес в свой список Семенову, поскольку то самое «начальство», тайком от которого Тоня брала на работу коляску, разумеется, было все-таки «в курсе». При тех строгостях, которые существовали в подобных режимных конторах, иное вряд ли было возможно…

Начальство знало, но просто, возможно, закрывало глаза на то, что Семенова берет с собой на работу ребенка. Ведь найти уборщицу — это всегда проблема. Начальство, как и сама Тоня, надеялось на вечный русский «авось».

Потом, после посещения «женщины в белом», перепуганный Геннадий Гец, перебирая в уме возможных жертв вируса, включая и себя самого, вспомнил об этом ребенке. Вспомнил, что в детской коляске на особом объекте, пока Семенова мыла пол, мирно спал мальчик. Не девочка. Именно мальчик.

Итак, очевидно, что всеми пострадавшими от вируса были мужчины.

Почему же тогда Женщина в белом?

Почему не Мужчина в белом?

Как тогда объяснить, что Фокина женщина?

* * *

Соседка Алевтины Фокиной, любознательная, как многие другие жители этого города, из-за забора сообщила Светловой, что хозяйка дома обычно в это время гуляет в городском саду. "Идите и вы туда.

Это рядом. И найти легко… Потому что кто же еще средь бела дня, рабочего дня, там гуляет? Только такие, как она".

И Аня отправилась в городской сад, куда ее так любезно послали.

Женщина в белом…

Аня увидела ее силуэт в аллее сада. В разгар солнечного дня. В куртке с большим просторным капюшоном, почти целиком, если наклонить голову, закрывающим лицо.

Действительно, нелегко было понять — женщина ли это?

Как-то неприятно, неуютно становится на душе, когда не имеешь возможности увидеть — томительно долго! — лица человека. Человек упорно его прячет, не поворачивает головы. И возникает от этого ужасное предчувствие.

Аня, например, каждый раз, даже заранее зная развязку, вздрагивала, когда смотрела фильм про мистера Хайда. Она вспомнила тот напряженный момент финала, когда малютка Джекил, перестав играть, поворачивает наконец к зрителю свое ужасное лицо…

Что-то похожее Аня испытывала и теперь.

Наконец Светлова приблизилась к той, кого она искала так долго.

— Мне дала ваш адрес Тоня Семенова, — сказала ей в спину Светлова. — Я все знаю… Точнее, знаю почти все. Мне нужно с вами поговорить.

Фигура в капюшоне обернулась.

Аня постаралась не дрогнуть.

Но все-таки вздрогнула.

Хотя, в общем-то, ничего сверхъестественного она не увидела, если, конечно, не считать того, что вид человеческой болезни и мучений не может не вызвать сострадания даже у самых твердокаменных.

Это была очень сильная экзема.

Но теперь стало понятно, почему все, кого она посещала, были так перепуганы.

Аля Фокина предупредила о том, что вирус проснулся, и страшным доказательством тому было лицо, открывшееся из-под откинутого капюшона.

Однако самым удивительным было не это.

Теперь, когда Светлова наконец увидела эту «женщину», она, кажется, начинала понимать, в чем дело. Вот так разгадывалась загадка! Пострадать от вируса могли только мужчины или, изъясняясь современным языком, «лица мужского пола». Но тут… перед Светловой, несомненно, оказалось лицо мужчины! Скорее мужчины, чем женщины, тут же мысленно поправила она себя.

Вот почему видевшие Фокину затруднялись утверждать, что это была именно женщина!

— Удивлены?

Фокина опустила капюшон ниже — почти на глаза, Так она и продолжала говорить дальше — наклонив голову и глядя куда-то в землю.

— Знаете, в жизни еще не встретился никто, кто бы понял меня. Единственный, согласившийся с моей правотой и уверенностью в том, что я мужчина… Жестокий парадокс! Это был вирус! Ведь этот вирус, как вы уже, наверное, догадались, избирателен: его жертвами становятся только мужчины…

Аня с изумлением смотрела на свою собеседницу.., собеседника. Так вот в чем дело…

Первым, по жестокой иронии судьбы, от вируса из Октябрьского-27 пострадал транссексуал!

Женщина-мужчина Алевтина Фокина.

У нее было обезображено лицо.

* * *

… С самого детства девочка Аля всегда носила брюки. А когда кто-то случайно переделал ее имя Аля в шутливое Алик, ей странным образом это очень понравилось.

Маленькая Аля-Алик всегда играла с мальчиками, наивно и чистосердечно считая себя мальчиком.

Когда детский сад выехал летом на дачу и в первый раз детей повели в душ, Аля расплакалась. Оказывается, у нее все было как у девочек.

Сколько раз позже, повзрослев, шагая стремительным размашистым мужским шагом и дымя на ходу сигаретой, она слышала, как к ней обращались: «Молодой человек! Гражданин!» И всякий раз, когда ее, вот так, обознавшись, принимали за мужчину, когда к ней обращались как мужчине, на сердце у Али —Алика происходило невероятное…

Когда она чувствовала себя мужчиной, она чувствовала себя человеком.

Эта ее уверенность в том, что она мужчина, всегда делала транссексуала Алю Фокину в жизни изгоем.

Объектом насмешек и презрения. Вряд ли, рядом с ней был когда-нибудь хоть кто-то, кто бы ее понимал.

* * *

Аня печально, не проронив ни слова, слушала грустную исповедь Али-Алика.

И в самом деле: «жестокий парадокс!». Единственный, кто «согласился» с ее правотой и уверенностью в том, что она мужчина, был вирус.

Правда, избранные для подтверждения этой правоты аргументы были хоть и несокрушимы, но слишком жестоки. Болезнь.

Оказывается, вирус выбирал не только «настоящих мужчин».

Пострадали не только настоящие мужчины. Досталось и «ненастоящим».

Правда, поскольку все-таки Аля-Алик была некоего «среднего пола» — и действие вируса было половинчатым. Она не умерла, как другие. Но постоянно мучила сильно кровоточащая экзема.

— Ал… — Светлова запнулась. — Аля!

Все-таки Светлова была, очевидно, слишком консервативна, чтобы называть эту женщину Аликом.

У нее не получалось. Не настолько Анна оказалась продвинутой… Однако спросить Алю-Алика следовало о многом.

— Что вы делали возле дачи Тегишева? — задала она первый вопрос.

— Вы, очевидно, думаете, что я хотела его убить?!

Нет! Вовсе нет. Я совсем не собиралась ему мстить.

Я просто хотела посмотреть ему в глаза и порасспросить кое о чем. Не верите? Знаете, поскольку обычно я очень волнуюсь, когда говорю о чем-то, слишком для меня важном, то даже записала то, что хотела ему сказать. Вот…

Она протянула Ане листок бумаги.

Светлова взяла протянутый, слегка дрожащий в руках Фокиной листок и принялась читать…

"Я перебрала по песчинкам, по мгновениям свою жизнь, чтобы понять, за что ниспослано мне такое несчастье. За что я расплачиваюсь.

И я не нашла ничего, даже отдаленно напоминающего… Кроме… Кроме, может быть, своего недолгого пребывания в городе Октябрьский-27. Мне кажется, что город этот был окутан какой-то мрачной тайной. И я, не ведая, а возможно, лишь едва догадываясь, оказалась причастна к ней. Знающих эту тайну — немного. И среди них, конечно, господин Тегишев. Вы…

Я прошу вас потому, что дни мои сочтены и я не собираюсь раскрывать никому ваши секреты. Но вы знаете: волю умирающего исполнять принято. Объясните…

Я хочу понять. Что же случилось со мной?"

Монолог-шпаргалка, записанный Фокиной, был несколько, на Анин взгляд, высокопарен, но, наверное, это вполне объяснимо: иначе и не бывает, когда человек оказывается перед лицом болезни и близкой смерти. Ведь в смерти нет ничего прозаического.

— Вот и я тоже хочу найти объяснения случившемуся, — сказала Светлова. — И предлагаю вам попробовать сделать это вместе. Пока — без Тегишева.

— Хорошо, — кивнула голова под капюшоном.

— Начните с самого начала… Попробуйте вспомнить…

* * *

Але-Алику снилось, что ей примеривают чужое лицо.

Утром Аля-Алик подошла к зеркалу. Окна были еще зашторены, но даже в полумраке зеркальная поверхность отразила что-то странное.

И у нее уже ноги подкашивались от дурного предчувствия. Казалось, кожа на лице натянулась так, что готова была лопнуть.., натянулась и болела. Она отодвинула шторы. Взглянула в зеркало и отшатнулась, не узнав самой себя.

С зеркальной поверхности на нее смотрел урод.

Монстр. Чудовище.

Но что же это ? Что за болезнь ?

Врач в поликлинике сомневалась недолго: «Аллергия на ароматизированную сигарету…»

Потом Фокина, добыв — за подарок медсестре — свою карту, прочитала удивительный диагноз.

Начались бесконечные хождения по врачам. Но не помогали ни эскулапы, ни лекарства.

Фокина устала, измучилась, страдала и уже хотела только одного.

Пусть так.., пусть она изуродована… Но что с ней происходит? Что за болезнь? И главное — за что?!

* * *

Аня слушала Фокину и восстанавливала по мере сил картину случившегося.

Так вот в чем дело! Вот откуда взялась эта белая, странная, похожая на балахон, бесформенная куртка с капюшоном! Вот как появилась на свет Женщина в белом!

Всегда белый капюшон означал лишь то, что обезображенное лицо с незаживающими язвами требовало соблюдения максимальной чистоплотности.

А белое всегда означало чистоту.

* * *

Они вместе вернулись из городского сада в дом Фокиной.

— Проходите. — Фокина отворила перед Светловой дверь. — Я сейчас приготовлю чай. Разрешите вам помочь?

Фокина приняла из Аниных рук куртку.

Аня никак не могла уместить в своей бедной замороченной голове, что эта женщина на самом деле — мужчина. И знаки внимания, характерные для элементарного мужского воспитания, такие как «Пожалуйста, только после вас… Разрешите вам помочь…», буквально ставили Светлову в тупик.

— Аля, вы расскажете мне про Октябрьский-27?

— Ну, не так много я и знаю. Понимаете, все было, конечно, строго засекречено. И, в общем, весь процесс от начала до конца наверняка был понятен немногим. Возможно, в его тайну были посвящены только на уровне самого высокого начальства.

— Тегишев?

— Вряд ли. Он тогда имел не слишком-то высокий чин. Полагаю, и осведомлен был только о том, что происходило в той части работы, которую он курировал.

— А вы?

— Я тоже, как и остальные, была в курсе того, что касалось непосредственно моего участка: я была лаборанткой. Но не знала, понятия не имела, что этот вирус болезнетворный. А количество людей, с которыми имела рабочие контакты, было строго ограничено.

— А Гец?

— Геннадий Гец был моим непосредственным начальством. Он и давал мне задания.

— А Семенова?

— Семенова была уборщицей. Кроме того, я знала некоторых солдат, охранявших наше помещение.

— Осип Николаев был среди них?

— Да… Он как раз и заступил на пост в ту ночь.

— В какую ночь?

— Сейчас все расскажу.

— А Тегишев-то чем все-таки конкретно занимался, если задания давал Гец?

— Ну, он был более высоким начальством, чем Геннадий Николаевич. Но, разумеется, не самым высоким в те времена. Если Гец как представитель медицины занимался самим процессом, то Тегишев курировал.

— Осуществлял общее руководство?

— Вроде того. Ну, знаете, как это полагалось… идейное и политическое руководство, чтобы «был результат», работа с кадрами, присмотр… Соблюдение секретности.

— А в городке хоть догадывались, что происходило в ваших «помещениях»?

— Нет, конечно. Ведь те же Тоня Семенова и Осип Николаев, конечно, по долгу службы понятия не имели, что на самом деле творится в этих пробирках.

Уж если я этого не знала… Мы знали одно: всегда должны быть соблюдены герметичность, стерильность, секретность. Должны строго следовать инструкции.

— Значит, городок был не в курсе?

— Ну, очевидно, кто-то знал, что в наших помещениях лаборатории. Ну, а раз лаборатория, значит, спирт.

— Понятно.

— Сначала, когда все это случилось, Тегишев, конечно, решил, что это диверсия. Виноваты шпионы…

— А на самом деле — нет?

— Нет! Видите ли, как только я вошла в лабораторию… По сути дела, это была отдельная маленькая комната, в которой одна я и работала… И увидела, что там… Это было, понятное дело, утром, в начале рабочего дня… Так получилось, что ему первому, Тегишеву, я доложила о том, что там произошло.

— И что же произошло?

— Тегишев, в соответствии с инструкцией, сразу влез в спецодежду — и осматривать!

— У вас были специальные герметичные костюмы?

— Да… Но так все складывалось, что воспользоваться им, по-видимому, смог один Игорь Багримович. В общем, он вошел в мою лабораторию — и тут же в крик: «Диверсия!»

Потом осмотрелся повнимательнее: окно разбито, все перевернуто, опрокинуто, стеклянные пробирки — вдребезги, а пропала только бутыль со спиртом.

Ну тогда стало ясно. Какие уж там диверсанты?!

В любом городке, поселке всегда есть компания подростков, у которых так и бурлит активность и желание выплеснуть энергию, покуролесить. В Октябрьском, как и везде, такая компания была.

— Наверное, кого-то из них вызывали, допрашивали? А они от всего отказывались?

— Мне кажется, нет. Раздувать дело Тегишеву, очевидно, было нельзя, так что докапываться он не стал. Прежде всего секретность.

Конечно, помещение сразу обработали.

Но прежде чем провели дезактивацию, в нем побывало немало народу.

Поздно вечером зашла, как всегда с коляской, делать уборку Тоня. Заглянула, увидела разгром, беспорядок, поудивлялась — и ушла, никому не сказав ни слова. Да и кому ночью докладывать? Хотела на следующий день узнать, что случилось…

Ну, Осип Николаев, например, вошел в лабораторию вместе со мной. Ночью он, как следовало из его объяснений, не слышал, что там творилось. Не видел, чтобы кто-то спускался по трубе и убегал…

Может быть, он просто все проспал. А возможно, и отлучился со своего поста. Например, Тоня Семенова его не видела вечером, когда заходила. Знаете, все эти посты и бдения часовых в Октябрьском, поскольку никто не принимал опасности всерьез, были, по сути, сущей формальностью.

Конечно, Николаев не знал о содержимом наших пробирок. Но когда увидел, что творится в лаборатории, то испугался. Однако Тегишев его успокоил.

— Каким образом?

— Осипу ввели вакцину.

— Осип Николаев недавно умер.

— Да? Я не знала.

— Вскоре после вашего отъезда из деревни Ковда. Вы ведь были у него?

— Да, была.

— Кстати, вы переполошили своим визитом всю Ковду! Там теперь просто возрождается язычество!

Вера предков. Колдуны, маги — все это достигло наивысшего расцвета.

— Но Осипу тогда точно сделали инъекцию. Он мне сам рассказывал об этом, когда я приезжала к нему в Ковду. Рассказывал, что с ним тогда в Октябрьском-27 говорил Тегишев и уверял, что ничего страшного случиться не может.

— А Семенова?

— Семеновой, скорее всего, ничего не сказали, чтобы не разносила сплетни.

— Но почему?! Это же преступление! Ах, ну да!..

— Вот именно… Причину мы с вами уже знаем…

Я уже потом, когда это со мной произошло, — Фокина осторожно притронулась к своему лицу, — стала думать об этом… Подопытные животные в лабораториях, на которых испытывали вакцину, были все мужского пола. Это был, как мы с вами уже говорили, избирательный вирус и должен был «выбирать» только мужчин. А Семенову это не касалось. Так же, как, на взгляд Тегишева, и меня. Меня он ведь тоже не счел нужным просветить насчет того, насколько опасно то, что случилось. Собственно, именно поэтому мне и хотелось теперь посмотреть ему в глаза.

— А Гецу вы в глаза, насколько я знаю, посмотрели?

— Да…

— И Гец спохватился — конечно, слишком поздно! И внес в список Семенову — из-за ее сына! Очевидно, он составил список затем, чтобы принять какие-то меры, предупредить тех, кого тогда не предупредили, чтобы можно было еще помочь… Но не успел. Его собственное заболевание развивалось слишком стремительно.

— Да, наверное, все так и было.

— А при чем тут оказался Полоцухин?

— Ну, он же был из органов. Гэбэшник. Присматривал за всеми нами.

— А он-то как?

— Знаете, ведь вирусы всепроникающие. Думаю, и ему Тегишев ничего не сказал о том, что случи" лось. В противном случае Полоцухин поставил бы на Тегишеве и его карьере крест. И Игорь Багримович побоялся, скрыл. Скорее всего, в ту ночь, когда вирус выбрался из разбитой мальчишками-хулиганами пробирки, Полоцухин побывал где-то рядом с лабораторией. Ведь достаточно было просто пройти мимо…

— А Гец, предполагая такую возможность, поскольку знал о «специфике» работы Полоцухина и его обязанности рыскать всюду, где можно и нельзя, внес его в список?

— Возможно. Во всяком случае, когда я приехала и рассказала о том, что происходит со мной, Полоцухин страшно испугался. Для него это было как гром среди ясного неба. Он просто, что называется, вошел в состояние ступора. Он все время повторял:

«Проклятая ясновидящая… Значит, все правда!»

— Значит, Полоцухин все-таки побывал той ночью в помещении?

— Думаю, да. Они ведь все досматривали. Обыскивали регулярно… Эти бойцы невидимого фронта.

— Да, возможно, Полоцухин все это и проделал, как обычно, тайно ото всех… Поскольку такова специфика его работы. Он вам в чем-то признался?

— Нет. Я поняла это, когда позвонила позже, уже вернувшись домой, и узнала, что Полоцухин умер.

Смерть его — это и есть признание… Самое искреннее. Честней не бывает!

— Он стал еще одной жертвой.

— Да.

— Кто же еще?

— Собственно, и все. Больше никто доступа в наше помещение не имел.

— А что же те подростки, которые забрались за спиртом в лабораторию?

— Их так и не вычислили. Кто бы они ни были, но если они мужского пола, то тоже на данный момент носители вируса. И если они до сих пор живут в Октябрьском, то там сейчас…

— Но это при условии, если участниками компании были мальчишки.

— Скорее всего. Это сейчас девчонки не отстают в хулиганстве, а тогда такие буйные компании были в основном мальчишескими.

* * *

Аня ничего не сказала Фокиной про смерть младенца Женечки Семенова: к тому тяжелому чувству вины, которое она испытывала, Светловой не хотелось добавлять еще большего груза.

* * *

— Послушайте… Но если Тегишев вскоре после этого пошел на повышение, то, стало быть.., его непосредственное начальство вряд ли было в курсе того, что случилось?

— Мне тоже так кажется. Думаю, он поспешил все замять. Вставили новое стекло взамен разбитого. Кстати, на тех окнах даже решеток не было ,.

Навели порядок в помещении. И все. Тегишеву грозило крушение карьеры, а она у него оказалась блестящей.

— А каково было участие во всей этой истории Крамаровой?

— Тегишев и Маша Крамарова? Да, конечно, помню. Вряд ли их можно забыть. Они не афишировали свою связь, и если связь действительно была между ними, то, пожалуй, они были самой красивой парой, которую мне доводилось видеть в своей жизни. Женщина и мужчина, безусловно подходящие друг другу: по характеру, внешним данным, которыми природа и родители щедро наградили их.

«Равные», если пользоваться определением Марины Цветаевой. Но это был отнюдь не мезальянс, хотя она была всего лишь продавщицей в нашем магазине-распределителе, а он уже начальничек.

Но уже и тогда было понятно, что у нее, как говорится, все впереди. Есть, знаете ли, женщины, про которых так и хочется сказать: женщина на старте. Приготовилась, во всеоружии, хорошей форме — и только ждет, когда судьба даст призывный сигнал. И уж тогда она рванет, только пятки засверкают…

Таким сигналом для Маши стала перестройка.

Когда пришла свобода, ближе всего оказалась Норвегия.

Правда, там Маша не задержалась.

Ну а Тегишев, если прибегнуть к той же спортивной терминологии, — это был ее фальстарт. Но что-то там не сложилось. Он уехал на повышение. Уехал без нее. Что да как — не знаю. А Маша такую кипучую деятельность после его отъезда развернула! Если Тегишев действительно ее бросил, то можно сказать, что он здорово ее этим раззадорил. Знаете, иногда после развода люди только тем и занимаются всю оставшуюся жизнь, что доказывают бывшим партнерам, как они были не правы. Личные успехи, карьера, деньги в этом смысле являются лучшими доказательствами.

* * *

Аня слушала Фокину, пила чай. И почему-то никогда еще не испытывала такой благодарности судьбе за то, что родилась женщиной, стопроцентной женщиной — а, стало быть, вирус из Октябрьского ей не страшен!.. — и подводила про себя кое-какие итоги.

* * *

— Итак, Женщина в белом, Аля Фокина, никого не убивала. Убивал, по всей видимости, вирус Только, стремясь понять, что же с нею происходит, Фокина побывала у всех, в какой-то степени причастных к внештатной ситуации, к ЧП, случившемуся двадцать лет назад в городе Октябрьском-27.

Фокиной пришлось продать дом — наследство родителей, чтобы хватило средств на эти далекие путешествия. Через знакомых и адресное бюро долго отыскивала места, где они жили.

И в итоге посетила всех. Чем и навлекла на себя Анины подозрения. Тем более что каждый ее визит совпадал по времени с развязкой, финалом той разрушительной работы, которую вызывал в организме своих жертв проснувшийся вирус.

Причины смерти Геца, Николаева, Полоцухина и врожденные аномалии уродца Женечки Семенова объяснялись таким вот образом. Но то, что случилось с Марион Крам, все еще оставалось загадкой.

Ее-то убил не вирус… А человек. Но кто же? А что, если все-таки Женщина в белом? Отчаявшаяся, смертельно больная, решившая хоть кому-то отомстить?

Обреченные на смерть, больные люди нередко идут на преступления. Месть — их последнее утешение в этой жизни.

Факт остается фактом: некто, говорящий по-русски, в белой куртке побывал и у Марион Крам.

И убил ее.

* * *

— Аля, вы навестили Марион Крам в Амстердаме?

— Да, я уже говорила. Сначала написала ей письмо, но она мне не ответила.

— У вас был ее голландский адрес?

— Ну да. Марион Крам Крамаровой стала себя называть за границей и довольно часто писала письма знакомым в Октябрьский. Мне кажется, ей хотелось похвастаться достигнутыми успехами.

— Понятно. В общем, вы сумели узнать ее координаты.

— Да, но Крамарова на мое письмо не ответила, и тогда я решила поехать к ней сама.

— Когда вы были в Амстердаме?

— Это было… Это было уже в августе!

— В каких числах августа?

— Сейчас посмотрю. Я могу достать билеты. Кажется, я их еще не выкинула.

Светлова терпеливо дожидалась, пока Фокина отыщет в ящике письменного стола старые авиабилеты.

— Вот, пожалуйста. Одиннадцатого.

— Когда именно одиннадцатого вы посетили Марион Крам?

— Когда именно?

— Да. Сколько было времени? Который час? Когда именно вы побывали у нее? Вечером? Утром?

— Подождите. — Аля-Алик задумалась.

— Разумеется. Я жду.

— Погодите, погодите… — Фокина принялась лихорадочно тереть виски. — Днем. Я не помню, сколько именно было времени. Но это случилось днем!

* * *

Аля Фокина у Крам побывала.

Кое-что могло и проясниться, если получить точный ответ на вопрос: когда именно побывал у Марион Крам убийца?

* * *

Аня вышла на пустынную улицу города П.

Присела на скамейку возле покосившегося серого забора и набрала по сотовому телефону номер в Амстердаме.

— Карл, привет!

— Анюта!

Ее голландский знакомый явно обрадовался.

— Как дела?

— Могут стать лучше, если ты мне поможешь.

— Я попробую.

— Ты не потолкуешь с тем саксофонистом?

— Смотря о чем, дорогая Аня.

— Пусть он ответит только на один вопрос.

— Какой?

— Когда именно, во сколько, в котором часу Марион Крам накануне своей смерти разговаривала в своем садике на барже с посетительницей?

— Той самой, которой она сказала по-русски:

«Идиотка»? — уточнил голландец.

— Именно! С той самой, Карл!.. Ты отлично помнишь детали, молодец!

— С тобой научишься…

— Карл, только один-единственный вопрос:

«Когда?»

— Хорошо, Аня, я попробую. Как ты понимаешь, надо ведь еще, чтобы этот славный юноша захотел со мной разговаривать.

— Попробуй, Карл. Это очень важно.

— Хорошо. — Голландец явно считал, что они уже обо все договорились.

— Карл! — Анна постаралась, чтобы голос ее стал как можно нежнее и проникновеннее. — Хорошо будет, если ты попробуешь это сделать прямо сейчас.

— Ну, Анюта, это уж слишком!

— «Слишком» — покинуть на полчаса бар, в котором ты заседаешь? Это, ты говоришь, слишком?!

— Но саксофониста может не быть дома.

— А где ему быть, если он с утра до ночи играет на саксофоне?

— Пожалуй…

Карл нехотя согласился.

— Карл!

Анины экзерсисы с расследованиями убедили ее, что люди довольно легко поддаются уговорам, если только на них поднажать. Гораздо легче, чем это можно себе представить.

— Ты мне позвонишь, Карл?

— Позвоню.

Слышно было, как Карл что-то второпях прихлебывает.

— Вот достала ты меня!

— Ну, уж…

— Достала так достала!

Голландец с удовольствием повторил это выражающее суть явления русское слово — повторил очень неплохо, можно сказать, даже очень хорошо.

* * *

Шум бара, в котором сидел Карл, и вместе с ним вольный веселый воздух Амстердама растворились в трубке без следа. И снова подступила звенящая тишина малолюдного городка П., нарушаемая лишь шорохом падающих листьев.

Стайка гусей, переваливаясь, важно, как «группа товарищей», прошла мимо сидящей на скамейке Светловой.

Всюду жизнь…

* * *

Звонок из Амстердама раздался через час.

— Аня!

— Да, Карл, миленький, я тебя слушаю!

— Аня, он говорит, что это было вечером…

— Вечером?

— Да, вечером, часов в девять.

— Точно?

— С чего бы ему врать? А к посетителям кафе-шопов наш саксофонист не относится.

— Понятно. — В кафе-шопах Амстердама, как известно, подают не кофе, а марихуану.

— Хорошо, Карл, милый, большое тебе спасибо!

— Приезжай в гости!

— Ох! Во всяком случае, спасибо за приглашение!

* * *

Аня бегом, распугивая гусей, вернулась в дом Фокиной.

— Аля! Если можно… Я бы хотела взглянуть на ваши билеты.

— Вы мне не верите?

Фокина чуть брезгливо по отношению к ее недоверию — ну да ладно, сыщики все стерпят! — протянула билеты.

Аня с замиранием сердца взглянула на проставленные в них даты и время вылета…

Рейс обратный из Амстердама… В шесть вечера!

То есть когда некто, чрезвычайно похожий обличьем на Женщину в белом (и тоже в белом — куртка с капюшоном!), с кем Крам разговаривала по-русски, находился в садике на барже, Фокина уже сидела в самолете.

И не верить этому было нельзя. Доказательство тому — не слова, а документ. Билет! Использованный! И он подтверждал, что именно Аля в такое-то время, в таком-то часу уже находилась в воздухе, а отнюдь не в садике на барже!

Спасибо Карлу!

* * *

Итак, повторим пройденное, потому как известно, повторенье…

«Женщина в белом», Аля Фокина, анализирует, что случилось с нею, и в поисках истины, поскольку уже обречена, объезжает всех, кто кажется ей причастным к событиям в Октябрьском-27. В том числе Крам.

Еще раньше из ее письма Марион Крам узнает о том, что случилось. Вирус проснулся. Люди из Октябрьского-27 умирают от непонятной болезни.

Сама Марион в свое время избежала заражения вирусом, поскольку работала всего-навсего продавщицей в магазине, а не в лаборатории. Но она была любовницей Тегишева, тогда еще молодого, делающего карьеру военного… И, возможно, он был откровенен с нею в те времена. Возможно, поделился с нею своими огорчениями после того, как на объекте случилось ЧП.

И она больше других понимала, что же теперь происходит.

Итак, оказалось, что «женщина в белом» Аля Фокина всего лишь виделась с Марион Крам.

Но некто, говорящий по-русски и тоже в белой куртке с капюшоном, побывал у Марион Крам позже.

И все-таки убил ее. Кто это был — мужчина, женщина?..

Глава 11

«Вот чего не имеет право делать бывший возлюбленный — неверный возлюбленный! — так это появляться, пусть и много лет спустя, с такой сияющей, довольной улыбкой…» — Маша Крамарова, она же Марион Крам, хмуро рассматривала фотографию в газете.

То есть нет, конечно. Она нисколько не мстительна. Конечно, пусть неверный возлюбленный живет себе и дальше. Но выглядеть он обязан при этом значительно скромнее! Глаза должны быть опущены долу; грустное, желательно даже несчастное лицо. То есть чтобы было ясно: он прожил жизнь без нее, без Маши, и эта жизнь не удалась!

Бросил — да. И пусть! Предал, уехал, оставил. Со всем этим можно со временем свыкнуться и даже простить. Но узнать, что он нисколько об этом не пожалел ? И без нее неплохо прожил жизнь ? Ив общем-то, получается, оказался прав, что бросил, предал и уехал?

Узнать обо всем этом было, разумеется, выше всяких сил даже самой ангельски терпеливой и доброй женщине. А Маша Крамарова никогда к таким себя не относила.

Она не видела его много лет. Иногда ей казалось, что даже и не вспоминала.

Разумеется, это было не так.

Ибо все это время, все эти годы она тайно надеялась, что он пожалел о том, что сделал.

Она, Маша Крамарова, теперь Марион Крам — полноправная жительница Европы с обеспеченным будущим! А он? Кто он?! Затерянный где-то на просторах несчастной России, голодной и разворованной.

Ну, стоит ли говорить о том, что они поменялись местами? Иона в итоге одержала верх?

Иногда Маша даже это представляла: вот она едет в Россию раздавать гуманитарную помощь…

И вдруг в очереди протянувших за сгущенкой рук узнает его!

И!..

"Вот вам, Игорь Тегишев, тушенка, вот вам сгущенка! На черный день… Он ведь наступил, не правда ли? А не хотите ли взглянуть, как я живу в Амстердаме? Какой изысканный дом.., и как сама я замечательно сохранилась?..

Знаете, внешность женщины после сорока целиком зависит от степени ее обеспеченности. Тут у вас, в России, все тяготы жизни отпечатываются на лицах… И выражение его, и страдальческие глаза у женщины бывают такими, когда молодость проходит, будто она тащит невидимый миру тяжелый мешок или у нее все время что-то болит.

Не то что у нас, в Европе! До конца жизни порхаем с ясными моложавыми личиками…"

Такими вот тайными сладкими грезами Марион утешала себя на склоне лет.

Дело в том, что у Маши Крамаровой было не самое счастливое детство, а честно говоря, попросту несчастное.

И это постоянное ощущение собственной несчастности, как будто в глазах все время стоят слезы, и достаточно любого пустяка, чтобы они пролились, оставалось у нее потом довольно долго уже и в сознательной жизни.

Маша выросла в интернате.

И часто, уже будучи взрослой, будто и не было никакой дистанции в десятки лет, она ясно, до мелочей вспоминала себя в детстве, вспоминала день, когда ее ребенком привезли в интернат.

И тот ужас, когда у нее забрали домашнюю одежду и выдали такой же, как у всех, зеленый лыжный костюм.

Потом ужас постепенно проходил, ребенок привыкал, веселел, а повзрослев, начинал даже ценить какие-то положительные стороны интернатской цивилизации.

Скажем, привычку к чистоте. «Уборка — это когда вычищаются все углы и уголочки до единого!» — говорила Машина воспитательница. И золотое это правило осталось с Машей на всю жизнь.

За это она благодарна, конечно, интернату, а не семье. Не говоря уже о том, что дома, например, у нее не было отдельной постели — все дети спали вместе.

К тому же Маше повезло: интернат, в который она попала, был особым местом. Сюда даже присылали иногда детей из других подобных заведений, как бы на «лечение», потому что с ними чего только не делали в других похожих учреждениях и ничего поделать не могли. И эти дети удивлялись: интернат — и никому не делают темную, не бьют, и по ночам парни не забираются в девичьи спальни! Этих детей присылали не на перевоспитание, потому что их уж и воспитывали и перевоспитывали, а именно на «лечение»: интернат и поселок, в котором он находился, считались местом особым, светлым. Светлым в смысле приветливости и доброжелательности и отсутствия обычной человеческой агрессивности. Здесь почему-то, в отличие от других мест, не происходило никаких криминальных ужасов, может, потому, что здесь все люди издавна друг друга знали, все здоровались, а вокруг было очень красиво.

Что было бы с ней, попади она в другое место, где ей бы довелось испытать, что такое темная, Маша и до сих пор представить не может, потому даже в таком прекрасном и светлом интернате ей в детстве все равно было плохо.

И эта была причина, отчего Маша, ставшая в итоге Марион, так гордилась достигнутым в жизни. И отчего ей так сладко было одерживать верх в соревновании под названием «бег по социальной лестнице»: кто выше, кто богаче, кто удачливее ?" В соревновании, в частности, со своим бывшим неверным возлюбленным.

Марион была уверена, что верх одерживает она.

И вот конец этим тайным сладким грезам о реванше, которыми Марион тешила себя на склоне лет.

Ничего похожего! Реванш, похоже, не состоялся.

Марион рассматривала своего бывшего возлюбленного на газетном снимке.

И видела сытость на его лице, удовлетворенность от довольства, удачливости, полного преуспевания и счастья!

Маша бы, конечно, узнала его в любом возрасте, превратись он хоть в дряхлого согбенного старца. Но он вовсе не изменился! Так же статен, широкоплеч и уверен в себе. Только седой.

Ну, это дело поправимое…

Маша взяла ручку и, задумчиво мурлыча себе под нос «А ты такой холодный, как айсберг в океане…», любимую песню своей молодости, заштриховала его седые усы.

— Ну вот! — Она полюбовалась на свою работу.

Один к одному — Игорь Тегишев. Ее любовь, ее печаль, самое большое счастье и несчастье ее жизни.

Доволен собой и горд своей красивой дочкой! А раз дочь такая красивая, значит, и мать хороша собой.

Маша неожиданно скрипнула зубами, и в глазах ее промелькнул хищный желтоватый огонек.

Она вспомнила тот день, когда он уехал из Октябрьского-27. Уехал, чтобы уже не вернуться.

И последней дуре было понятно, что уехал он навсегда. Есть города, в которые не возвращаются! Ни при каких обстоятельствах!..

Но Маша все-таки надеялась. Надеялась: а вдруг он в последний момент соскочит с поезда? Ведь не может же быть, чтобы сердце у него не разрывалось в тот день от горя, также, как и у нее самой? Или он все-таки доедет до Москвы, но тут же возьмет обратный билет?

Или, протосковав в этой Москве неделю-другую, все-таки вернется ?..

И вот сейчас — через какие-то пять минут, ну десять, в крайнем случае, — и у дверей ее квартиры раздастся звонок. И это будет он, ее Игорь.

Но в дверь все не звонили.

Прошел и день, и два, и неделя, и другая.

А Маша от природы была здоровой, полнокровной, молодой и активной женщиной, чтоб слишком долго грустить и чего-то — неизвестно чего! — ждать без толку.

Надо было принять все, как есть, а не обманывать себя. Но трудно было смириться с тем, что самая большая удача ее жизни обернулась самым большим ее поражением. И надо было это принять!

А как волшебно, как замечательно все начиналось…

Знакомые сказали, что «новенький», недавно появившийся в городке молодой интересный военный будто бы «толстых не любит». Но любит, чтобы у женщины «были формы»!

То есть чтобы, как он якобы выразился, и изящной была, но при этом, чтоб и грудь, и бедра присутствовали — и не на словах, а на деле…

У продавца магазина-распределителя Маши Крамаровой все это было именно не на словах, а на деле.

Когда она, будучи в отпуске, проходила, покачиваясь на каблуках, по набережной в Сочи, народ неизбежно оглядывался. Ибо все, что надо, при этом тоже покачивалось вместе с Машей и призывно двигалось.

Жаль, что Машина взрослая жизнь начиналась не в Сочи, а в городе с климатом, где десять месяцев в году приходится ходить закутанной, как капуста. Южный же отпуск — лишь краткий эпизод.

То есть товар лицом Маша могла продемонстрировать только в тесном кругу и только в теплом обогреваемом помещении.

Специфика работы в магазине, который посещало все население городка Октябрьский-27, разумеется, расширяла возможности. Недаром Маша такую и выбрала. Кроме всего прочего, ее должность давала возможность прилично одеваться: магазин-распределитель и в советские времена знал, что такое импортные товары — зонтики, куртки, кримплен. Все это имелось в изобилии.

Но не было в городке такого мужчины, который был бы нужен Маше.

А ведь Маше многого и не надо было. Ей надо было одного. Но такого, чтобы получить от него все!

Встретить этакого «единственного», который может дать все, — это вообще достойная женщины задача. Выполнишь ее — и можешь спокойно собой гордиться всю оставшуюся жизнь.

Иногда Маша в своих ожиданиях порой и до смешного доходила. Вот, скажем, выходит она как-то утром из дома, идет на работу. Идет бодро, в тишине и одиночестве, только снежок под ногами поскрипывает. И вдруг за спиной — горячее дыхание…

У нее сердце замерло…

Оглядывается, с приготовленной кокетливой улыбкой чуть ли не садится в сугроб. Олень!

Видно, отвязался и ушел погулять. Зимой олень в тех краях — дело обычное: транспортное средство.

Чего-чего, а этого добра в городке навалом — у каждого подъезда зимой припаркованы.

Дышит, смотрит. Только что не разговаривает.

Вот тебе, Маша, и кавалер — дождалась своего счастья!

Женихов нет, зато оленей навалом.

* * *

И вот однажды случилось в Машиной жизни то, чего она так ждала: вдруг появился он. Кажется, ей наконец повезло!

* * *

Увы, счастье с Игорем Тегишевым было недолгим.

Оставшись одна, Маша всерьез решила заняться своей судьбой. Благо, что перемены, происходящие вокруг, открывали для этого массу возможностей, причем нестандартных!

Так, например, все «малые народности» с приходом перестройки стали решительно выдвигать идею собственной самобытности и активно общаться со своими братьями по крови. Особенно если эти братья и сестры жили на территории развитых капиталистических стран.

Так и у них в городке появилась общественная организация по возрождению «народности саами». Поскольку работа в ней была связана с поездками, гуманитарной помощью и прочими благами, Маша активно в нее включилась.

Разница между тундрой и тундрой была огромной: норвежская тундра была с горячей водой и Интернетом, анаша… Все понимали разницу.

Словом, Маша была готова стать женщиной-саами, но только в тундре норвежской.

Как в анекдоте про попугая, пересекающего границу: хоть тушкой, хоть чучелом, только выпустите.

Тем более что Маше очень шел народный костюм саами — норковая парка, круглая, как шлем, шапочка, меховые крошечные варежки и сапожки и такие же, норковые, простите за подробность, штаны.

Ну не женщина, а прелестный зверек ценной породы.

Так и сказал ей немолодой, практически, можно сказать, пожилой саами из Норвегии Бьерн Трольстен.

Бьерн был, что называется, «активистом» движения за возрождение саами и стоматологом. Их норвежская гуманитарная миссия пыталась по мере сил осуществлять в отдельных поселках постсоветского полуострова переход от пещерной «гестаповской» стоматологии к нормальной, человеческой.

* * *

Трольстен частенько бывал в открывшемся ветрам перестройки и более не режимном Октябрьском.

И особенно часто заглядывал в Машин магазин. И «зверек» был не прочь, чтобы его приручили.

Кроме Машиной красоты, Трольстена, безусловно, подкупало ее неравнодушное отношение к «делу возрождения малой народности саами».

Собственно, Маша Крамарова не имела к народности саами никакого отношения, но, как говорится, подходила по параметрам: светловолосая, с косой и голубыми глазами.

Оказалось, что финские племена, населявшие когда-то земли от Московии до полуострова, от которых и происходили саами, именно такой тип внешности — по недоразумению принимаемый нынче за славянский! — и имели.

Маше пришлось углубиться в тонкости исторические и этнические. А как известно, один из главных способов завоевать мужчину — это говорить с ним о том, что ему интересно.

Хотя для большинства людей все, кто живет в тундре, понятное дело — чукчи, но саами — это все-таки саами. Хоть и живут тоже в тундре. Древний угрофинский народ — представители «уральской расы», чьи предки двигались вслед за отступающим ледником, заселяя земли будущей Московии, Тверского княжества и дальше — до Баренцева моря. Их глиняные разбитые горшки с гребенчатым орнаментом — «керамику» — археологи раскапывают и под Ростовом Великим, и на Кольском полуострове, а ближайшие родственники живут на севере Норвегии, Финляндии, Швеции. Саами — светловолосы и светлоглазы. Кому хочется посмотреть на настоящую русскую красавицу, достаточно взглянуть на девушку-саами: золотая толстая коса, голубые глаза.

Помогло Маше «войти в тему» и то, что она была знакома с жизнью саами не только по срочно — к разговору с Трольстеном! — прочитанным книжкам.

В интернате, где росла Маша, детей-саами было больше половины.

Саами живут в местах, может быть, самых красивых на свете. Для ребенка-саами, который уезжает из интерната на каникулы, нет слова счастливее, красивее и слаще, чем «тундра». Самая вкусная еда — это только что выловленная и зажаренная рыба. И икра из бочки, и ягоды, и домашнего посола семга. Самое преданное, человечное и дружеское животное — олень, домашний ручной олень. Бывает, плохой саами бросит упряжку с оленем и уйдет куда-нибудь, а олень все вокруг объест и лучше с голоду умрет, чем с места двинется: будет ждать. Для человека из других краев, которого судьба заносит на полуостров, чаще всего поневоле, как военных, например, Север может оказаться нелюбимым, некрасивым и опасным. Так и есть: такие пространства — не дай бог, сломается машина или вертолет — все, конец!

Но для тех, кому Север родной, нет ничего красивее: и в северную ночь, и в золотую осень, и летом.

В красоте ли этой, спасающей дело, но саами в тундре — другие. В тундре они не пьют, это все знают, они даже разговаривают там по-другому: красиво, плавно, уверенно.

И когда уже «малая цивилизация» ничего не может для саами сделать — ни вылечить от болезней, ни спасти от алкоголизма, — его отправляют обратно в тундру, и он там спасается. Вот так случилось с мальчиком-саами, Мишиным одноклассником, который из наркологической лечебницы вернулся обратно в интернат. Вернулся. И так, вернувшись, клея нанюхался, что чуть и не умер. И тогда «малая цивилизация» в лице единственного на многокилометровые пространства врача-нарколога решила: пусть уж лучше домой в тундру едет. Хоть и без образования останется, зато живой.

В общем, если Маше в интернате было порой худо, то для детей-саами эта жизнь превращалась вообще в мучение.

Маша очень хорошо запомнила один случай.

Однажды в третьем классе им, детям, учительница дала задание на уроке рисования: «Нарисуйте страну Вообразилию».

Стране Вообразилии полагалось уместиться на одной стороне листа — детей попросили сделать один рисунок. Все так и сделали: дисциплинированно втиснули свои мечты о горах шоколада, тропическом рае, синем море и кремлевских башнях в положенные пределы. Все, кроме Машиной соседки по парте, девочки-саами.

Эта девочка жила в интернате всего месяц, и ее Вообразилия нарушала границы: понадобились обе стороны листа. На одной она нарисовала то, с чем познакомилась месяц назад, когда ее привезли из тундры:

«малую цивилизацию» — нарисовала большого таракана (раньше она их в тундре никогда не видела)…

Насекомое, вероятно, здорово поразило воображение Машиной соседки, потому что занимало существенную часть листа и по размерам соперничало с изображением школы, скромно притулившейся где-то в уголке рисунка.

Кроме того, саами нарисовала некое серое всклокоченное существо — тревожное, сердитое, малоприятное. Очевидно, это был типичный представитель «малой цивилизации»… Чтобы не ошибиться, рядом стояла надпись: «человек».

Вкратце, в столбик, таким же серым фломастером были перечислены-нарисованы «плюсы» малой цивилизации: «апельсин», «яблоко», довольно противная на вид закорючка — «банан» — все эти лакомства явно проигрывали, на взгляд ребенка, с ягодой морошкой, за которой дома-то, в тундре, протянул руку, зачерпнул ладонью, сдунул листики и — полон рот.

Центральную же и главную часть листа занимала «Птица Белый глаз». Раскинув редкой красоты бело-синие в звездах крылья, птица пролетала над серым человеком и его «плюсами». Ее путь лежал на другую сторону листа, совершенно отдельную от первой. Там, в этой отдельно взятой Вообразилии, по синему — от края до края листа — озеру под малиновыми небесами (самый яркий фломастер из тех, что были в распоряжении) плавали птицы-лебеди, поскольку летом в тундре, если уж озеро, то непременно лебединое. Это еще из «Удивительного путешествия Нильса» известно, куда стремятся стаи водоплавающих…

Этой птицей и была сама девочка-саами. Она рассказала Маше, что когда-то в тундре она нашла раненую птицу, выходила ее, назвала Птица Белый глаз…

И теперь, тоскуя в интернате, девочка-саами вообразила себя ею, чтобы выбраться домой, на волю. Но птица ведь не девочка: взяла да и полетела!

Эту историю Маша рассказала своему жениху Бьерну Трольстену, и он был очень растроган.

Вообще Маша с большим знанием дела обсуждала с Бьерном проблемы саами.

Например, главная для судьбы каждого ребенка-саами закавыка была в образовании. Образование полагается дать. Нельзя не дать — без альтернативы.

Ради этого самолеты десятки лет подряд увозили детей-саами из тундры.

И они думали, что отдельная постель в интернатской спальне и всеобщее среднее образование — это и есть апофеоз счастья. Еще чуть-чуть, и вовсе наступит коммунизм.

А потом наступила перестройка, все стали ездить за границу, и оказалось, что для саами коммунизм уже наступил. Но только в Норвегии.

И не только, например, в норвежских саамских городах, таких, как Тромсе (местожительство Машиного ухажера Бьерна Трольстена), где колледж и все такое, а прямо в тундре и наступил.

Вот стоит в тундре одинокий дом, а в нем коммунизм: с сотовой связью, Интернетом, горячей водой, и не надо отрывать плачущего ребенка от матери и грузить в самолет с целью дать ему счастье и образование — прямо в тундре все и есть: и счастье, и образование.

Говорят, когда Финляндская губерния обретала независимость, мнение местного населения очень даже учитывалось. Например, приходили к какой-нибудь бабушке и спрашивали: ты где хочешь жить — на этом берегу реки или на том? И бабушка порой отвечала: да чего это я буду на тот берег перебираться, хлопотно больно, я здесь останусь.

А потом по реке прошла граница, и потомки ленивой старушки, оказавшиеся не в Финляндии, до сих пор эту ленивую бабушку вспоминают.

* * *

Информация — ценность самостоятельная. И если что и дала саами перестройка, так это именно информацию, потому что, выяснив, что такое коммунизм, саами лишились социализма — народной советский север обрушились перестроенные беды. Господдержка иссякла: и многое из того, что ездило, летало, работало, функционировало, остановилось, закрылось, разорилось, разрушилось. Жизнь сократилась до прожиточного минимума.

Вялые соображения масс о том, что воровать и продвигать реформы одновременно, по всей видимости, очень сложно, если не сказать правду — невозможно, никак не влияло на тех, кто из двух осуществляемых одновременно действий явно предпочитал первое.

После романтических ожиданий десятилетней давности: вот-вот и у нас будет, как в Норвегии, после десятка лет гаснущих и возрождающихся надежд — все яснее становился диагноз: впереди десятки лет стагнации, перебивания с хлеба на воду — «вялотекущая экономическая шизофрения».

И значит, нормальная жизнь недостижима, ускользая, как Птица Белый глаз.

Маша была женщиной неглупой и наблюдательной.

Возвращаясь из-за границы, она думала: технический прогресс сделал мир маленьким, людям не надо больше бросать естественную и благоприятную для них среду обитания, свою малую родину, и отправляться «за цивилизацией», преодолевая расстояния и скапливаясь в городах. Наоборот, цивилизация со своими достижениями, удобствами жизни, единым информационным пространством приближается к ним. Везде.

Только не в Октябрьском-27.

Поэтому русская красавица Маша Крамарова, вполне тянувшая на красавицу саами, решила вопрос однозначно.

Она вышла замуж за Трольстена и уехала с ним в Норвегию. А когда он умер, она унаследовала его счет и решила сменить наконец климат.

Возрождение народной самобытности саами, на которое положил столько сил Тролъстен, резко перестало вдруг волновать Машу. А выбрать климат помягче, ну, очень хотелось. Даже несмотря на все блага цивилизации. Север все-таки оставался севером и в Норвегии. А ей хотелось побольше лета. Туманов, лугов, дождей. И кипения жизни людского веселого муравейника. Таким городом она посчитала Амстердам.

Где Игорь Тегишев и явился ее очам на развороте популярного таблоида в сердце Европы — счастливый радостный отец красивой преуспевающей дочери!

Вот этого уже оставить без последствий было никак нельзя! Один раз она его уже простила. Хватит!

Хорошенького понемножку.

Жизнь так устроена, что человек пропадает на годы — и ни звука о нем, ни напоминания. А потом он вдруг густо, полосой, одну за другой начинает подавать о себе весточки. Он сам — или о нем.

Маша достала письмо, которое она получила некоторое время назад, но оставила тогда без внимания, поскольку чужие проблемы ее мало интересовали.

Но теперь она извлекла это письмо из кипы бумаг.

Оно было связано с ее молодостью и Игорем Тегишевым.

И Маша его отыскала.

Писала какая-то чокнутая… Писала из России.

Что-то случилось у них в этой стране, где все время что-нибудь да случается. Ну не могут жить спокойно, как все люди!

И сейчас стоило подумать над тем, что же все-таки такое там стряслось.

Если постарательнее вспоминать молодость и жизнь в Октябрьском, то можно, при большом желании, ответить на вопросы, которые задавала в своем письме эта несчастная.

Впрочем, ей-то Маша отвечать вовсе не собиралась. Машу интересовал он! И только он!

Поскольку это был, кажется, отличный шанс взять напроказившего, столь самоуверенного и довольного собой предателя за шкирку и потыкать, как котенка, в сделанную им когда-то лужу!

Марион хотела отпраздновать свою победу над Тегишевым, купив на его же деньги, полученные путем шантажа, билет на сверхзвуковой самолет!

Самолет, с борта которого избранные будут наблюдать затмение, не опасаясь туч и не завися от случайностей и погоды. Это великое затмение ученые обещали у же давно.

На самолете избранные приблизятся к Солнцу — станут к нему несколько ближе, чем остальные смертные! — и смогут увидеть, как оно, всемогущее, посылающее на Землю то благодать, то несчастье, станет на мгновения бессильным, потеряет свою способность вечно сиять — и превратится в черный круг… В черное солнце.

Это не было блажью и транжириванием денег. Марион теперь знала, что генерал Тегишев в состоянии оплатить ей такое развлечение.

Вариант, что ему это не понравится, Крам не исключила, хотя ей казалось маловероятным, что он предпримет какие-то опасные для нее действия.

И на всякий случай Марион поэтому составила завещание.

Но каким он окажется, этот случай, в результате которого она отправится на тот свет, Марион предугадать не могла, несмотря на всю свою хитрость и проницательность.

* * *

Приблизительно вот такая история жизни и смерти Марион Крам вырисовалась для Ани из того, что ей удалось узнать об этой женщине.

После разговора с Фокиной Аня постоянно пыталась оживить в своем воображении эту Крам. Представить, что Марион чувствовала, чем руководствовалась в своих поступках.

А поступки Крам были таковы.

Одна из жертв вируса, Аля Фокина, приезжает к ней в Амстердам, чтобы узнать правду. Поскольку Фокина знала о близких отношениях Марион Крам с генералом Тегишевым во времена своей молодости. "Любовницы всегда «в курсе», — рассуждает Фокина.

Так Марион узнает, что вирус начал свою работу.

Разговор с Фокиной, судя по всему, произвел на Машу-Марион сильное впечатление. Но откровенничать со своей неожиданной посетительницей Марион Крам не стала. По сути дела, она ничего Фокиной не объяснила, не рассказала, мотивируя это тем, что знать ничего не знает.

Она даже посмеялась над Фокиной, над ее наивной надеждой на откровенность со стороны Марион. «Идиотка!» — бросила она вслед несчастной.

Мол, если что и произошло двадцать лет назад в Октябрьском-27, то ей-то, простой продавщице из магазина, откуда об этом знать?

На самом же деле, Николаев, Полоцухин, Гец, Семенова, Фокина.., все, что с ними случилось, выводило на Октябрьский-27. Это единственное место, где «пересекались» судьбы жертвы.

И Маша Крамарова именно там познакомилась с Тегишевым, недолгий срок была его любовницей.

Оттуда они и разлетелись, разбрелись, разъехались по всему свету.

И оттуда родом был вирус, убивший их всех.

* * *

Марион не мучила совесть. С какой стати? Она работала продавщицей в магазине-распределителе и уж никоим боком не была причастна к работе объекта в Октябрьском.

Это обстоятельство перечеркивает и версии о том, что Крамарова тоже была заражена вирусом.

Вероятность, что в момент ЧП Маша могла оказаться на объекте, чрезвычайно мала, однако не исключена. Оказался там и невинный младенец «Женечка Семенов номер один». А кто бы мог такое подумать?

Точно так же и Маша Крамарова могла к кому-нибудь именно тогда зайти попить чаю.

Чаю в лаборатории?!

Да, а что такого?! Достаточно заглянуть в любой НИИ или больницу. Люди запросто едят вареную картошку на операционном столе. Пьют кофе рядом с гинекологическим креслом. Аппетитно режут колбасу среди пробирок, колб и препаратов. Всюду жизнь. И эта жизнь берет свое. Люди едят там, где работают. А уж где они работают — это как кому повезет.

К счастью, Маша Крамарова не пила чай двадцать лет назад в секретной лаборатории.

* * *

Но, очевидно, что про вирус, когда к ней приехала Фокина, Крам сразу все поняла. Знала она немало. С молодой красивой женщиной Тегишев, курировавший в Октябрьском-27 секретные исследования по вирусам, был откровенен.

* * *

Ясновидящая из Кутозера, Яна Орефьева, впервые натолкнула Светлову на мысль, что причина смерти всех этих людей — не какой-то отдельный человек, преступник, а стихия.

Странные совпадения: бормотания юродивой, «попадающей» благодаря своему дару в «мировой информационный банк» и описывающей некие открывающиеся ей картины (островок с черепахами-самоубийцами и Стрэнджеров!) и затем увиденные по телевизору кадры, переданные мировыми агентствами, — казались Светловой удивительными.

И заставляли поверить в то, что видения Яны — это не мистика.

Смерть Крам и нежелание Тегишева иметь к ее наследству хоть какое-то отношение, намеренная отстраненность — кому угодно могли показаться подозрительными. Показалось это подозрительным и детективу Светловой.

Две линии: поездки к жертвам Октябрьского-27 и Анино общение с генералом Тегишевым — неизбежно пересекались в одной точке.

И все погибшие вместе с Тегишевым имели единую точку соприкосновения — все они были как-то связаны с той лабораторией.

Тоня Семенова открыла ей, что причина смерти в каждом отдельном случае — вирусы, и они могли появиться только в Октябрьском.

* * *

Позже с помощью Федора Андреевича и «специалиста», им рекомендованного, Анна получит данные, которые позволят утверждать, что первоначально эта стихия была рукотворной: вирусы из Октябрьского-27 созданы людьми.

Но Крам могла обо всем этом догадаться и без ясновидящей.

Старая любовь, как известно, не ржавеет.

«Он у меня попляшет!» — пробормотала тогда фру Марион в присутствии Фокиной.

Отсюда само собой напрашивалась версия о шантаже. А кто более всего подходил для роли шантажиста? Кто «много знал»? Конечно же, бывшая любовница. Да еще какая любовница! Из Октябрьского-27!

И это подтверждение того, что шантаж действительно имел место.

Возможно, дело было не столько в деньгах…

И точнее, не только в них. Без этих денег, скажем так, Крам бы обошлась, прожила… Но обида брошенной женщины — мотив из самых сильных. Какой бы бурной ни была ее жизнь после Октябрьского, а Тегишева Маша Крамарова забыть, наверное, так и не смогла.

Не в тот ли момент, когда Марион, мурлыкая, перекрашивала усы генерала Тегишева в черный цвет — такими они были во времена их совместной жизни, а не, как нынче, седые! — она и обдумала свою нехитрую затею? Взять да и потребовать с Игоря Багримовича деньги за свое молчание. За то, что никому не рассказывает то, что знает. Никаким журналистам!

Марион до мельчайших подробностей припомнилась тогда сцена из прошлого — ее разговор с молодым еще военным Тегишевым. «Возможно, мы только через двадцать-тридцать лет узнаем, во что выльется этот опыт. Если доживем…» — сказал тогда своей возлюбленной будущий генерал.

Генерал дожил.

А Крам увидела отличный повод для шантажа.

После визита Фокиной, взволнованная открывшейся возможностью, Марион написала письмо Геннадию Гецу. Ей хотелось выудить побольше информации, подробностей о той давнишней истории. Она-то из откровенных разговоров с Тегишевым во времена их молодости знала расстановку сил и понимала, что, если кто и «в курсе», так это Гец.

Но она не успела ничего узнать.

Вирус всех опередил. Гец скоротечно скончался.

Его жена Инна повезла его хоронить в Россию.

А Светловой достался обгоревший в камине конверт с адресом Марион Крам.

Сама же Марион была убита.

* * *

Все это Светлова и собиралась изложить генералу.

Все-таки теперь Тегишеву придется с ней побеседовать! Больше он дверь перед носом у Светловой не захлопнет!

Может, вообще ему назначить встречу на улице, чтобы вообще не было никакой двери?.. Никакой двери, которую можно нагло захлопнуть перед носом?

Если надо… В крайнем случае, если генерал так любит дуэли…

И Анна со спокойным сердцем — такое редкое состояние, и никто не объяснит почему, но точно знаешь, что делать и как быть — присела боком к столу и, примостив узкий лист бумаги рядом с чашкой кофе, принялась писать:

Надо бы начать с чего-то, вроде «Милостивый государь!».

Как там, в старину, ее назначали? Как там было у Дантеса и Александра Сергеевича? «На углу Невского и Мойки… У кондитерской Вольфа и Беранже…»

"Но я хотела бы знать… Не откажите во встрече .

В семь часов вечера…" И все написать по-французски! Если же у генерала возникнут трудности с переводом, его унижение со словарем доставит Анне маленькое — пти плезир — удовольствие!

Правда, Светлова обошлась без высокопарностей. Никаких кондитерских, никакого Вольфа и Беранже… Тем более что они были не в Петербурге.

Она банально назначила Тегишеву встречу возле его дома в Безбожном. Впрочем, без особой надежды, что он явится.

Глава 12

Сердце у Светловой замерло. Тегишев действительно явился и уже стоял на углу, в ярко освещенном круге света. Он пришел. Но лицо его было отрешенно. И в то же время — сдержанно и гневно Очевидно, ему все-таки пришлось повозиться со словарем.

— Вы хоть понимаете, как это глупо? — наконец спросил он.

— Да, — честно призналась Светлова. — А как бы я еще могла добиться встречи с вами? Мне нужно было поговорить.

— Нет, вы только подумайте! — он постучал себя по лбу. — Вы что, влюблены в меня, что назначаете свидания?

— Нет. — Ответ Светловой был тверд, как гранит набережной, по которому гуляли дуэлянты. И приврала-то она при этом совсем чуть-чуть: после всего, что Аня узнала, быть влюбленной в генерала было бы просто неприлично.

— Тогда, если можно, объясняйтесь!

— Сейчас. — Аня набрала в легкие воздуху. — Я все знаю.

— Вот как? — Тегишев иронично склонил голову. — Вы не преувеличиваете?

— Напрасно вы так. — Аня опять глубоко вздохнула. — Вам лучше больше не притворяться.

— Вы все время торопитесь, — сказал Тегишев с прежней насмешкой в голосе. — Суетитесь. Считайте хоть, как ребенок, до ста, когда вам опять придет в голову принимать опрометчивое решение.

— Попробую.

— Кстати, вы не поделитесь секретом? — Генерал не изменился лицом, просто перестал улыбаться. — Вы этим увлекаетесь из любви к занятию или из чувства долга?

Аня отчего-то покраснела.

— Что же вы молчите? — усмехнулся он.

— Считаю до ста, — ответила Светлова. — Вы же сами мне только что посоветовали…

— Как вы стали послушны. — В его голосе снова послышалась насмешка. — Вот это правильно — вам давно пора пойти на уступки. Не опасаетесь, что пострадаете от излишней любознательности?

Нет, не опасаюсь. Расскажу вам одну историю.

Начинается она с того, что активность, вспышка на солнце активизирует некий вирус. Этот вирус избирательно действует только на мужчин.

Но пострадал и транссексуал, женщина-мужчина Алевтина Фокина. У нее обезображено лицо.

«Женщина в белом» Аля Фокина пробует анализировать то, что случилось. И в поисках истины, поскольку ей кажется, что она уже обречена, объезжает всех, кто кажется ей причастным к событиям в Октябрьском-27.

— С детства не переношу страшных сказок… Одна кошмарная история — и уже не сплю всю ночь. — Голос Тегишева стал глуховатым.

— В том числе Фокина добирается до Амстердама и посещает Марион Крам. То есть таким образом и Марион Крам узнает о том, что случилось.

Она-то сама избежала в свое время заражения вирусом, поскольку работала всего-навсего в магазине. А не в лабораториях. Но она была любовницей тогда еще молодого, делающего карьеру военного.

— Перестаньте меня преследовать! — Игорь Багримович строго, по-учительски взглянул на Аню. — Я не собираюсь… Подчеркиваю: не собираюсь перед вами оправдываться! Если каждый, кто в чем-то когда-то участвовал в нашей державе, начнет каяться.., жизнь остановится. Все только и будут заниматься покаянием. Да и, знаете ли, не перед кем…

Не та аудитория. Только надумаешь перед кем-нибудь покаяться.., ан, оказывается, ему самому давно уже пора это сделать.

— Между тем носители вируса, так или иначе, умирают, — продолжала Светлова. — Врач Гец, работавший в немецкой клинике. Полоцухин… Бывший солдат Осип Николаев. Маленький, недавно родившийся Женя Семенов — сын Семенова…

— Черт меня угораздил впустить вас тогда в свой дом! — Тегишев посмотрел на Анну, и в глазах его появился странный печальный блеск. — Как вы все разузнали-то? Впрочем, неважно. Поднимемся ко мне в квартиру, что ли, Анна.., как вас там?

— Анна Владимировна, если не возражаете.

— Да. Анна Владимировна. А то здесь довольно холодно. Или, может… Вы ведь все равно, как я понимаю, не торопитесь? Едемте за город? Разговор предстоит долгий.

— Это еще зачем, за город?

— У меня там замечательный дом. Вы ведь его в прошлый раз толком так и не видели. Посетить еще не желаете?

— Ну, если это будет способствовать откровенности и добросердечному признанию…

Светлова проверила, на месте ли ее добрый друг «Макаров», и, нежно улыбнувшись генералу, согласилась.

* * *

В самом деле, оказалось, что основной-то красоты Светлова в прошлый раз так и не разглядела.

На этот раз генерал остановил свой выбор на голубой гостиной.

— Самая красивая комната в доме, если не возражаете.

Аня присела. Прямо над ней светилось, нежно голубея, предутреннее небо с бледными звездами.

— Это я «содрал» у князя Юсупова. У него была татарская родословная, и плафон самой изящной его гостиной был расписан, как шатер юрты. В нарисованное отверстие вытекает нарисованный дым, и сияют звезды.

Тегишев молча и долго смотрел на Анну.

— Вещи, среди которых мы живем, в основном уродливы, — промолвил он наконец. — И глаза быстро ко всему этому привыкают. Уродство так обычно, что, когда появляется красота, мы как бы и не замечаемое, увы…

Глаза, видите ли, давно не упражнялись, разучились отличать… Им все равно.

Такие островки красоты еще спасают… Вот эта гостиная… Она обладает странным свойством: если женщина, которая появилась в ней, действительно красива, поражаешься, как раньше этого не замечал. Я, собственно, нарочно вас сюда привез… Проверить.

Аня покраснела, как самая последняя дура.

— А ведь вы, Анна Владимировна, кажется, совершенно не похожи на человека, которому доставляет удовольствие лезть не в свое дело? — спросил он вдруг.

— Ну, в общем, да, — соврала Аня. — Это просто.., так получилось. Мы просто не вовремя с вами пересеклись.

— Пожалуй, — он кивнул. — Хотя сегодня и в хорошем месте. Если бы вы знали, как я люблю этот дом! Я бы и умирать согласился тут. Знаете, я бы с удовольствием умер в моей «мавританской» гостиной… Ранней весной, когда двери впервые открыты в сад, деревья в бледной дымке зелени, а на драгоценном полу из мозаики серый след зимней пыли и сухой прошлогодний лист…

— Да вы, оказывается, поэт!

— А вы, очевидно, предполагаете, — он посмотрел на Светлову снисходительно, — что я злодей?

Ваше воображение испорчено газетными штампами. Этот мир обречен. И началось это задолго до моего появления на свет. Не вчера началось и не сегодня закончится. Ну, да бог с ним. Теперь я должен вам объяснить, к какой тайне вы — по чистой, нелепой, невозможной случайности! — прикоснулись.

Вот уж никогда не думал, что судьба явится мне когда-нибудь в лице милой девушки.

Он подошел к каминной полке, где стояла небольшая мраморная копия Психеи.

— Знаете, как я ее называю? «Молчащая». Видите, она крадется на цыпочках и прижала к губам палец.

Чуть похожа на вас. Давайте так ее, назовем: «Молчащая Анна». А я вам обещаю, что ваши опасения не сбудутся.

— Но…

— Вы убедитесь в этом скоро.., и абсолютно. Хорошо? Или вы любопытны и болтливы? Самое неприятное сочетание: сначала любопытство, потом болтливость.

— Нет. Я не болтлива.

— Тогда пожалуйте ручку, мадам.

Он легко, чуть небрежно притронулся к Аниным пальцам и легким шагом человека, сбросившего с себя наконец после длительного перехода тяжелую поклажу, пересек голубую гостиную и сел напротив Светловой.

Таким Аня генерала еще не видела.

Потом она надолго запомнит выражение его глаз.

Горячие огромные глаза, чуть выпуклые веки, удлиненное лицо с большим красивым ртом. Аки трепещущий конь, учуявший в лесу, за деревьями, опасность. И при этом лицо человека, невыразимо уставшего. «Досчитай до ста.., потом отдохнешь». Он уже, наверное, добрался до девяносто девяти.

— Итак?

— Тогда ведь все было не так, как сейчас. Все иначе. Я молодой военный… Я был военным, понимаете? И я делал то, что полагалось мне по долгу службы. Не очень, кстати сказать, задумываясь над тем, что мы вообще там делали. К тому же, знаете ли, эпоха глобального противостояния… В свете реальной угрозы ядерной войны — пара-тройка новых вирусов… Право же, все это казалось пустяками. Ну, ничего зазорного мы тогда в этом не видели! К тому же военные во всем мире одинаковы, их профессия — война и.., мы создали его. Что вы теперь от меня хотите?..

— Ничего себе, «что я хочу»?! Я хочу не подвергаться опасности заражения! И другие люди тоже, думаю, рассчитывают на такой-то пустяк. Такую «любезность» с вашей стороны.

— Этот вирус не может стать источником эпидемии. Он не передается от человека к человеку. Ну, извините, с чиханием или кровью…

— Ни «едва соприкоснувшись рукавами»?

— Никак! Этот вирус создавался как оружие одноразового применения. Для спецагентов, разведки… Ну, в общем, для всех заинтересованных. Для определенного контингента сотрудников. Укол — и жертва умирает от болезни с симптомами лихорадки.

— Но ведь Гец и другие заразились!

— Да, заразились. В результате внештатной ситуации и ЧП. От вируса из разбитой пробирки, а не от другого человека! В чем вы меня обвиняете?

* * *

Анна уже готова была согласиться. Возможно, действительно, вирус не передается от человека к человеку. Ни в деревне Ковде, ни в Линибурге не было случаев заражения. Получалось, что вирус, в самом деле, погибал вместе со своими носителями.

* * *

— Игорь Багримович… А что за инъекции были сделаны Осипу Николаеву?

Тегишев отвернулся к окну.

— Дело прошлое.

— А все-таки?! Умер-то Осип в настоящее время.

— Я не хочу об этом говорить.

— Почему он умер?

— Какое это теперь имеет значение, если он все равно умер?

— Но ведь он должен был спастись?

— Это…

Обычно уверенный в себе генерал говорил теперь с некоторым затруднением.

— Это то, в чем я, действительно, виноват. Я сказал им всем, что вакцина готова. Я ввел их в заблуждение.

— Как вы могли?

— Не было тогда еще полноценной вакцины, и я не мог ничем помочь. Но все же вроде обошлось.

Кто мог подумать, что так случится? И спустя столько времени… Двадцать лет!

— Но как вам удалось все скрыть?

— Понимаете, схема организации была такова, что работа нескольких отделов замыкалась на мне.

Между собой сотрудники этих отделов и лабораторий не взаимодействовали. Это было категорически запрещено. Все давали подписку о неразглашении. Поэтому они не могли проверить мои слова.

— Я еще могу поверить, что вы в состоянии заставить молчать солдата из деревни Ковда. Но как вы договорились с Гецем?

— Видите ли, он страстно мечтал уйти из армии.

У него было блестящее медицинское образование.

Но как выпускник Военно-медицинской академии он должен был отслужить свое. Я обещал ему и, в общем, помог в итоге уйти на гражданку. Успокоил его тем, что вакцина нейтрализует вирус и просил Забыть об остальном.

— Но вспомнить ему все-таки пришлось, правда, двадцать лет спустя!

— А вакцина… Знаете, это обычная вещь при социалистическом планировании. Вариантов, когда вирус выходит из-под контроля, немало. Один отдел, занимающийся созданием биологического оружия, уже закончил работу, а другой, работающий над созданием вакцины и защиты, — запаздывает.

Работа над этой противовирусной вакциной еще не была окончательно завершена. Но Николаеву сделали укол…

— Так же, как Гецу?

— Да. Но вакцина, очевидно, не уничтожила вирус, а только, может быть, подавила его на время.

— И все эти годы он продолжал существовать в организме Геца и Николаева?

— Возможно.

— А потом что-то случилось?

— Возможно.

«Солнце.., солнце оказалось черным!» — подумала про себя Светлова.

— А Марион Крам вас шантажировала? — вдруг спросила она.

— Да, представьте! Она прислала мне глупое письмо с угрозами и немыслимыми требованиями. Но что из того? Я и не думал относиться к этому всерьез. Мне, знаете ли, это было совсем не страшно.

— Генерал, вы никогда не спрашивали о смерти Марион Крам. Хотите знать, как это случилось?

— Она была больна?

— По заключению экспертов, она была практически идеально здорова — для своего возраста. Все внутренние органы в идеальном порядке. Она погибла от циана.

— Может быть, это самоубийство?

— А потом, отравившись, она расшибла сама себе голову?!

— Ну, не знаю…

— А я знаю… Ее убили. А уже потом, мертвой, ей размозжили голову каким-то тяжелым предметом.

Аня заметила, как генерал побледнел.

— Искали орудие преступления. В том числе и на дне амстердамского канала. Но ничего не нашли.

— Ну, чем же я-то могу помочь?

Было заметно, что Тегишеву с трудом удается сохранять безразличный вид.

— Почему вы не уничтожили письмо Марион Крам?

— Почему? — Генерал усмехнулся. — А почему любят стерв? Именно потому, что они стервы. Милые добрые покладистые женщины — пресны. Скучны.

Такой была Юлина мама. Самый решительный поступок, который она совершила, — это умерла.

А так — ни рыба ни мясо — сплошное собачье заглядывание в глаза, материнская забота и «чего изволите?».

Я, конечно, отыскал бы после того, как мы расстались, Машку — не выдержал. Но она упорхнула куда-то за границу. Вышла замуж. Ну а бегать за ней по миру мне уж было не с руки. Да и вряд ли она уже променяла бы эту их цивилизованную жизнь на мои условия. Пусть даже и генеральские.

Но это я потом затосковал, много позже…

А тогда, в Октябрьском-27, когда мне предложили повышение, я понимал, что если женюсь и увезу ее с собой, то пропал. Эта замечательная хищница разорвет меня в клочья: на тряпочки, колготки, шубки, брильянтики. Это ведь ее жизненное предназначение — поедать мужчин. С этим свойством такие, как она, знаете ли, рождаются. Перенять это, научиться — невозможно. Иногда обычные женщины пытаются им подражать. Начинают стервозничать, требовать и удивляются, когда их посылают — далеко и с легкостью. Не срабатывает.

Таких женщин, как Маша, узнаешь с первого взгляда. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что к чему. Стоило взглянуть на нее…

Конечно, для мужчин это сладкая погибель. Но я был молод, амбициозен, и мне хотелось еще «пожить»: сделать карьеру, иметь детей — наследников, семью, дом.

Для всего этого замечательная Маша с ее дикими голубыми глазищами не годилась. И я ее бросил.

Тут, знаете, даже есть момент утверждения превосходства: мне хотелось доказать себе — я сильней и могу это сделать. Могу, если захочу, избежать капкана, хоть Маше и казалось, что он уже захлопнулся.

К тому же с помощью моей покойной ныне жены, вернее, с помощью ее отца, я быстро сделал карьеру, многого добился. Как видите, генерал.

Почему я не уничтожил письмо Крамаровой? Да я бы не расстался с ним ни за какие деньги! Почему целуют коготки, которые норовят тебя оцарапать?

Если хотите, мне было даже приятно. Потому что это означало, что, несмотря на прошедшие годы и на эту ее Голландию, она меня не забыла. То есть я тоже не давал ей покоя. Уверен и сейчас, что дело было не в деньгах — дело было в этой ее чертовой досаде: она не могла забыть, что ей не удалось удержать меня.

Для таких женщин, как она, это равно профессиональному поражению. И простить мне, что я ускользнул, она, конечно, не могла. Я уверен, что бы ни происходило потом в ее жизни, она меня всегда помнила. А потому достать меня, помучить, напомнить о себе…

— А Юлсу?

— Что — Юлсу?

— Она не могла догадываться о таком вашем отношении к Марион?

Генерал пожал плечами.

— Я, разумеется, никогда ей ни о чем не говорил.

Но есть чувства, о которых невозможно не догадаться. А она…

Он замолчал.

— Да, а она, — вздохнула Светлова, — очень умная девочка.

— Не могу не согласиться: умная.

— И готовит отлично… Кстати, тот цыпленок, которым Юля меня угощала в ваше отсутствие, был замечательный! — похвалила Светлова. — Я, как говорится, с большим чувством и отменным аппетитом…

— Ну и на здоровье!

— А вот дочка ваша что-то даже и не попробовала.., столь замечательную стряпню.

— Да, с аппетитом у Юли какие-то проблемы, — нехотя согласился генерал.

— Бедная девочка! — Аня сокрушенно покачала головой. — Такая худенькая!

— Бедная? — Игоря Багримовича словно пришпорили.

Светлова довольно хмыкнула: «Ах, так, вы — неразговорчивый? Ну, что ж, посмотрим, посмотрим…»

Прием был безотказным. Достаточно посокрушаться на предмет вашего дитяти — и любой родитель, нарушив обет молчания, тут же ринется в словесный бой и приведет вам множество фактов и аргументов, неоспоримо доказывающих, что его замечательный ребенок обладает целым сонмом достоинств.

Генерал Тегишев не стал исключением из этого правила., Есть много крючков, заставляющих неразговорчивого и намеренно молчащего собеседника включиться в беседу. Самый безотказный — заговорить о том, что для него дорого, бесконечно дорого.

— Да вы… Что вы понимаете? — искренне возмутился генерал.

— А что… Может, я действительно чего-то не понимаю?

— Да, а что бы вы сказали, если бы на той же самой кухне вам зажарила цыпленка Линда Евангелисте или Наоми Кэмпбелл?

— Я бы сохранила косточки и определила их в домашний музей.

— Ну и где? Где эти косточки?. Вот и глупо, что вы их не сохранили!

И генерал величественно удалился.

Вернулся он со стопкой иллюстрированных заграничных журналов.

Он раскрыл их перед Светловой, и челюсть у нее тихо отпала.

* * *

«Черное Солнце»! Так именовали ослепительную брюнетку в этих изданиях.

Тот нечесаный заморыш, что жарила цыпленка?

То долговязое несчастное существо в растянувшемся трикотажном свитере-пижамке? Даром, что «пижамка» из дорогого бутика, а похожа на китайское нижнее белье эпохи «большого коммунистического рывка и великого кормчего».

И эта красавица?! Эта звезда подиума и Юля — в одна и та же девочка?!

— Юлсу! Черное Солнце… Так ее именуют папарацци.

— Я могу ее увидеть?

— Вряд ли. Юля теперь редко бывает в России.

Собственно, за последние полтора года всего-то каких-нибудь пару раз. Ее трудно застать дома. Вы, кстати, совершенно случайно с ней пересеклись.

Это, в общем, редкость.

— Но все-таки она бывает здесь?

— Только, когда ей… — Генерал не договорил.

— ..когда ей становится плохо? — закончила за него Анна.

— Да. Приезжает полечиться, отдохнуть. Не хочет этого делать там. Папарацци сразу разнюхают, что она… Она не слишком здорова. За свою карьеру волнуется.

— Вы думаете, она боится именно папарацци?

— Ну да!

— То есть Юлсу волнует общественное мнение?

— Ну да. Ее волнует мнение этих лягушатников. — Генерал нахмурился. — А зря! Я бы на ее месте плевал на них с высокой колокольни… В конце концов.., мы великая держава…

— Но сами «лягушатники» вряд ли так думают.

И вы не на ее месте, генерал.

— Ой, забыли немцы, французы, поляки, чехи одна тысяча восемьсот двенадцатый год! Европа эта ваша… Прав был Жуков, когда уже на исходе войны сказал: а не пройти ли нам прямо до самого Ла-Манша? Если бы его послушали, где бы сейчас была ваша Европа?

— Пожалуй, вы правы.

Аня задумчиво смотрела на генерала. Она мысленно составляла для себя портрет Тегишева, дополняя его в процессе разговора все новыми и новыми качествами.

Типично имперский человек — «Все наше лучше, потому что наше».

Он так высокомерен, что и не подумал бы чего-то там в своей жизни стесняться. Он, генерал, своей жизни не стыдится.

Марион Крам слишком долго прожила в Голландии, и расчет ее оказался не верен. Она-то рассчитывала на степень влияния общественного мнения.

Но не существует для Тегишева ни мнения, ни влияния.

Игорь Багримович смотрел на все именно с высокой колокольни. Почти на все. А уж на Европу — тем более. На все «их» мнения и точки зрения, и что бы они там о нем ни думали.

Как он там сказал? «Знаете, как бы вам это объяснить… Я бы никогда не стал сводить счеты с женщиной, с которой был близок».

Это верно; он может бросить, забыть, выгнать.

Но ехать в Амстердам? Искать, беспокоиться, хлопотать, стрелять?

И все это ради чего? Ради того, чтобы какой-нибудь «поганый журнальчик» не написал о нем пару-тройку неприятных строчек? И где?! В Европе какой-то, которую другой военачальник, маршал, хотел поиметь до самого Ла-Манша!

Нет, Игорь Багримович Тегишев — типично имперский человек.

Что-то тут не сходилось…

Разумеется, у Тегишева был мотив и прямой повод убить Крам.

Но что-то тут не сходилось.

Дело в том, что у Тегишева явно был своеобразный кодекс чести.

Ну, не может человек, собирающийся по-настоящему рисковать жизнью на дуэли, вероломно проломить череп женщине! Не может!

Если он убил Крам… Если Тегишев мог убить ее, то почему не расправился с нею, Анной Светловой?

А ведь ему даже и убивать самому Анну не надо было. Просто не дать себе труда в прошлое их свидание спасти ее. На то у него и существует желтоглазая хищница Маша, пасется в вольере. Просто оставил бы погибать.

Получается, что Игорь Багримович — честный, порядочный человек. А честный, порядочный человек преступление совершить не может.

И тем не менее точно известно, что одно преступление, давшее повод Крам его шантажировать, он все-таки совершил.

А такое преступление разве мог совершить человек, для которого существует кодекс чести, твердые нравственные правила, принципы и так далее?

Имперский человек Игорь Багримович мог сделать это только в единственном случае: если другая этика оказалась сильнее его личной. А именно — этика государства!

Игорь Багримович — человек, для которого интересы государства всегда были превыше собственных. Вот в таком случае — когда речь идет о пользе государства, он и выбирать бы не стал! Не стал бы сомневаться и рассуждать: хорошо это или плохо! Он просто выполнил бы то, что ему полагалось выполнить по долгу службы.

Как генерал, однако, разволновался, когда речь зашла о его якобы «личной нечестности», личном преступлении! Имуществом он военным якобы торговал. Да, такого обвинения он снести не может!

Еще бы, Игорь Тегишев — и вор! Тут и до дуэли дело дошло бы!

Другое дело, когда идешь на преступление ради интересов государства. Для поколения Тегишева такое преступление — и не преступление вовсе, а выполнение долга. И при таком взгляде на вещи создание любого вида оружия не преступно, а почетно, Но убийство Маши Крамаровой, его бывшей и, кажется, по сути, единственной настоящей возлюбленной — у Светловой не было никаких оснований не верить его словам, — это случай совсем иной, — Какая редкая вещь! — восхитилась Светлова; и прежде чем попрощаться с генералом, она подошла к этому «чуду».

Он стоял в углу гостиной — маленький пузатый комодик.

— Инкрустация костью, — сдержанно похвалился генерал.

Анна восхищенно покачала головой.

— Прелесть!

— Это очень дорогой антиквариат. Пользуется невероятным успехом. Как только где-нибудь на аукционе появляется что-либо подобное, все ценители сходят с ума.

— А вот это?

Светлову, которая, как говорится, «ни уха ни рыла» не смыслила в такого рода ценностях, по правде сказать, больше интересовал стоявший на комодике подсвечник.

— Тоже на аукционе приобрели?

— Нет. Это Юля недавно купила где-то в антикварном магазине в Европе. Вот, привезла домой.

— У девочки и вкус отличный!

— И тут вы правы, — согласился генерал Аня попробовала приподнять бронзового Меркурия.

— Ну и тяжесть!

— Да! Орехи колоть вполне подойдет.

Светлова понимающе кивнула: с некоторых пор ее интересовали все тяжелые предметы.

* * *

Дело в том, что уголовное дело по убийству Марион Крам, заведенное в Голландии, зашло в тупик. По горячим следам раскрыть его не удалось.

По «не горячим» тоже не получалось.

И постепенно конфиденциальная информация, которую следователи держали в тайне, стала просачиваться наружу.

Тем более что Марион Крам была русской. И это не могло не интересовать газеты.

И Карл регулярно делал для Светловой отчеты о прочитанном.

Самое таинственное заключалось в способе умертвления, необычности способа, с помощью которого Марион отправили на тот свет.

«Явной причиной смерти послужил сильный удар, нанесенный каким-то тяжелым предметом, которым ей размозжили лицо, просто снесли переносицу. Сплошное месиво! И это посчитали, разумеется, очевидной причиной гибели, — подвел итог Карл. — Трудно было не обратить внимание».

— А этот предмет удалось найти? — поинтересовалась Анна.

— Нет.

— Получается, что убийца принес его с собой, воспользовался им — и унес?

— Возможно… Выкинуть не мог! Такую тяжелую вещь вода не унесет, и водолазы, обследовавшие дно канала, конечно, этот предмет нашли бы.

— Может, что-нибудь пропало в доме у Крам?

— По свидетельству ее знакомых, только подсвечник. Его не оказалось в доме.

— Не оказалось?!

— Но загвоздка не в этом. Представьте, что вы наносите удар…

— Не хотелось бы этого представлять…

— Но надо. Для того чтобы смоделировать ситуацию. Представьте, что рядом с вами в комнате человек, которого вы собираетесь ударить. Вы ударите его по голове?

— Возможно…

— А Марион размозжили лицо. И удар нанесен так, как это можно сделать, если человек лежит…

— А она, может быть, и лежала?

— Да, возможно, она просто лежала или спала, отдыхая, на диване, закрыв глаза, и кто-то подкрался. Но в нашем случае есть другое объяснение. Марион лежала потому, что уже была мертва.

В кровавой «каше», в которую убийца превратил ее лицо, были найдены кусочки ткани от скатерти.

Кстати, в эту самую скатерть и был завернут труп.

— Значит, мало того, что Марион лежала во время нанесения ударов, так ей еще и предварительно накрыли лицо? А потом уже ударили?

— Вот именно!

— Да, пожалуй, спать ей надо было очень крепко, чтобы не почувствовать таких приготовлений.

Очень-очень крепко!

— Думаете, снотворное?

— Да нет. Она не спала… Точнее спала, но самым крепким сном, который можно только представить.

Мертвым!

— Вы хотите сказать…

— Когда ей наносили удар, Марион уже была мертва.. Причем смерть ее была самой верной из всех известных — смерть от циана.

— Ее отравили?

— Да, в некотором роде…

— Заставили выпить?

— Нет…

— Она сама? Все-таки она покончила с собой?

А кто-то потом в ярости совершил казнь уже над мертвой?..

— Марион не глотала отравы, и в ее желудке вообще не обнаружено циана.

— То есть?

— Он проник через кожу.

— Как это?

— Тут-то и кроется самое сенсационное, отчего за это преступление так ухватились журналисты.

Пистолет, убивающий цианом, — редкое оружие, которым пользовались в свое время некоторые спецслужбы.

— Вот те раз! Но зачем человеку, имеющему такое профессиональное изощренное оружие… Зачем ему понадобилось еще и заворачивать труп в скатерть и молотить по физиономии тяжелым предметом, словно во время ссоры на коммунальной кухне?

— То-то и оно! Марион Крам убивали дважды.

И второй раз уже мертвую…

— Дважды?!

— И это разные убийства. Одно профессиональное, другое дилетантское.

— Это были два разных человека?

— А вот этого уже, наверное, никто никогда не узнает.

* * *

Аня с головой погрузилась в Интернет. Она изучила прессу за последние несколько месяцев. Ну, конечно, не всю, а лишь те издания, которые специализировались на жизни звезд и, в силу их специфики, могли волновать восхождение Черного Солнца.

Именно так Анна узнала то, что не торопился сообщать ей Игорь Багримович. А именно, что у Юлсу есть жених. Да какой!

Он был настолько известен, что из тех же газет можно было узнать не только его биографию, но даже марку нижнего белья, которое он предпочитает, и что из еды он изволил предпочесть в прошлый вторник на обед.

Эмерик Монтлор. Молод, красив, знаменит.

И что любопытно, строгих, почти старомодных правил. Не курит, не пьет, обожает свою маму.

Так, в одном интервью Эмерик, в частности, заявил, что женится только на девушке, к которой с одобрением отнесется его семья. Потому что у молодого человека из старинного рода, насчитывающего не одно поколение, безусловно, должны быть перед этим родом обязательства. Столько предков заботились о чести представителей генеологического древа, что ему, Эмерику, уже просто не остается выбора — заботиться или не заботиться.

Разумеется, ответ однозначен!

«И он, надо полагать… — Светлова хмыкнула, — конечно же, заботится».

* * *

Эмерик Монтлор, один из самых преуспевающих менеджеров модельного бизнеса, возглавляющий жюри отборочного конкурса, которое раз в году устраивало знаменитое парижское агентство, судил строго и беспристрастно. Он не должен был подсуживать, чтобы заполучить очередную красавицу. Эмерик сам был молод и красив. Даже если бы он и «засудил» кого-то, начинающая модель все бы простила ему, а выбывшие, по его вине, из конкурса девушки готовы были пойти за ним, как юные крысы за волшебной дудочкой…

Эмерик был очень молод для своего высокого положения и очень красив. Это волновало конкурсанток и привносило изюминку в проведение конкурса. Судьба юной красавицы на сей раз зависела не от решения какой-то «старой жабы», которой надо во что бы то ни стало понравиться — а потом просто потерпеть холодные руки и старческое брюзжание — ради карьеры. На сей раз судьба юных красавиц, что не так уж часто случается, зависела от «принца».

Это придавало атмосфере конкурса дополнительный ажиотаж. Красавиц не надо было уговаривать стараться. Объяснять им, как важно, чтобы от них исходило столь важное в модельном бизнесе «сияние». Они и так сияли, поскольку им хотелось не просто понравиться менеджеру.

Им хотелось понравиться именно Эмерику. И они излучали — каждая по-своему — тот особый шарм, который придает девушке чувство влюбленности, который нельзя сыграть, изобразить. Можно притвориться влюбленной, но сияние влюбленности сыграть невозможно.

Никогда еще не было на подиуме столько звезд одновременно, ибо девушки выходили на подиум влюбленными!

К тому же Эмерик был, что называется, хорошего происхождения. И придерживался старомодных правил, которые привили ему семья и воспитание. Главное, он обладал чувством ответственности, к которому обязывало происхождение. Правда, не всегда продолжатели старинного рода в наши дни обладали столь славными достоинствами.

Говорили, что в своих связях Эмерик крайне разборчив. Что уж говорить о женитьбе! О том, как он будет взыскателен, когда дело дойдет до брака. До того момента, когда он станет выбирать не просто подружку, а мать своих будущих детей.

То есть девушкам скорее следовало бы ориентироваться на пример Шиффер с ее немецкой добропорядочностью и привычкой слушать папины-мамины советы, Шиффер, самым главным грехом которой — и пороком! — была любовь к шоколаду. Чем на Наоми Кэмпбелл, любительницу напиваться и принимать участие черт знает в каких вечеринках. Не говоря уж о пристрастившейся к наркотикам Кейт Мосс.

* * *

Эмерик выбрал Юлсу. И не только — как глава жюри — в финал конкурса модельного агентства. Он выбрал ее как юноша выбирает девушку, как выбирают суженую.

Роман развивался быстро, как и все, что имеет хоть малейшее отношение к модельному бизнесу.

Очень скоро Юлсу познакомила жениха с отцом, Эмерику понравился ее отец.

Русский генерал. Почтенный, седоусый. О таких писал Бунин. Эмерик был образован и знал о лауреате Нобелевской премии Иване Бунине, которому Франция стала когда-то убежищем.

Юлсу была рада, несказанно рада. Ее мать, еще будучи живой, любила повторять, что особенно удачные и прочные браки бывают, когда друг другу нравятся не только избранник или избранница, но и родители. Тогда исключаются столкновения родственных кланов, потому что неприязнь к клану родственников, так или иначе, рано или поздно переносится и на их представителя. Того самого избранника, для которого было сделано исключение. Недаром говорят, что семья — это сшибка кланов.

Но Эмерику понравился отец Юлсу.

— Можно я буду называть вас «мон женералъ» ?

Мой генерал, — улыбнувшись, сказал он ее отцу.

И генерал улыбнулся в ответ.

С первой же минуты между отцом и женихом установились открытые и сердечные отношения.

Юлсу таяла от счастья.

Кстати, имя Юлсу придумал отец. Так он называл ее в шутку еще ребенком.

Потом, когда ей пришлось, недоучившисъ, уйти из школы в Милфилде и она попробовала карьеру модели (удивительные фотографии, сделанные фотографом Локтевым, не оставили равнодушным менеджера знаменитого парижского агентства!), понадобилось сценическое имя. Менеджеры решили, что «Юлия» — слишком банально. «Тем более, — говорили они, — вы жгучая брюнетка — редкость среди моделей-блондинок, традиционно преобладающих на подиуме. И неплохо бы подчеркнуть восточный аспект…»

Тогда Тегишева и вспомнила о своем детском прозвище.

Так на свет появилась Юлсу.

Век модели недолог. Время в этой профессии спрессовано, словно в другом измерении. За полгода тут достигают вершин, на одоление которых в других профессиях требуются годы. Красота скоротечна. Это продукт скоропортящийся — и надо торопиться.

Почти по мановению волшебной палочки — так быстро все произошло! — она превратилась из обычной девочки, которая боялась, что ее с позором, уличив в анорексии, выгонят из школы в Милфилде, в звездочку.

Превратилась в красавицу, уверенную в себе.

Юлсу разительно преображалась на подиуме. Сцена действовала на нее волшебно. Там, под взглядами множества людей, она становилась красавицей и победительницей.

Те, кто знал Юлсу, не переставали удивляться этому свойству девушки.

Вот только что сидела, ссутулившись, за чашкой кофе — спутанная челка на глаза, потухший взгляд — пройдешь рядом, не заметишь! «Серая Шейка»…

Но вот вспыхнули фотообъективы папарацци — и спина девушки гордо распрямилась, взгляд засиял. Принцесса!

На подиуме, на съемках — при блеске софитов, при вспышках фотокамер она преображалась. Скромная девочка становилась Юлсу — Черным Солнцем подиума.

Опытные люди в модельных агентствах говорили, что это свойство настоящего дара. Признак таланта истинной топ-модели, которая достигнет всех мыслимых вершин своей профессии! Что у нее еще так много всего впереди!..

* * *

И вдруг ее карьера оказалась на краю катастрофы.

Все началось с письма, неожиданно полученного из Амстердама ее отцом.

Генерал пробежал его глазами — и лицо Тегишева потемнело. Несколько минут он сидел в немом оцепенении. Потом поднялся, пошел в спальню, к столу, где у него всегда стояли наготове лекарства от сердца.

Зачем Юлсу это сделала — зачем тогда взяла в руки это письмо ? Ведь она была всегда хорошей девочкой. И просто невозможно было раньше представить, что она способна на такое. Никогда бы прежде ей и в голову не пришло прочитать чужое письмо. Папино письмо!

Наверное, все дело было в том, что она испугалась.

Она никогда еще не видела раньше, чтобы ее отец так нервничал. У него было лицо человека, получившего наихудшую из вестей. В соседней комнате звякнул бокал, повеяло запахом корвалола.

Юлсу протянула руку и, быстро схватив, поднесла к глазам оставленное отцом на столе послание.

Сначала она ничего не поняла.

Но все запомнила, у нее всегда была превосходная память. Она будто считывала все, как компьютер…

И ту т вобрала в себя скупую информацию, содержавшуюся в этом маленьком листочке, пришедшем из Амстердама, еще не расшифровав ее. Просто — «перекачала в свою память».

Теперь вся ее жизнь только и состояла из того, что она постоянно расшифровывала намеки Марион Крам, содержащиеся в ее письме к отцу.

А то, что она угрожала обнародовать в прессе, если генерал не откупится от ее шантажа астрономической суммой, было и в самом деле серьезной угрозой репутации генерала.

Отец же, видела Юлсу, быстро успокоился и, казалось, совсем забыл о том письме.

Это вообще вошло в привычку русского человека, как в тех пословицах: «Собака лает, а караван идет…», «Кругом столько грязи…», «Все замараны» и т, д. Не стыдно… Словом, обойдется.

Чего нельзя было сказать о Юлсу. Существенная часть ее жизни прошла за границей. Там она стала взрослой, выросла, сформировалась под влиянием тамошних правил и представлений о жизни. А здесь, в России, иначе относились к проблеме «замаранности».

Сама бы она скорее всего пережила это, как отец.

Но в ее жизни уже появился Эмерик.

И было даже страшно представить, что произойдет, если он узнает о чем-то, хоть отдаленно напоминающем то, что было написано в этом страшном письме. Если подобные подозрения хоть в малой степени коснутся «мон женералъ». Ее безупречного папы.

«Бунинского» седоусого генерала…

Обхватив руками голову, Юлсу раскачивалась, сидя на постели. Неумытая. Неприбранная. Отчаянно ломавшая голову над тем, как все уладить. Неужели нет способа спастись от всего, что свалилось на нее?!

Да ей просто не по силам выдержать все это! Столь страшный груз все-таки должен сваливаться на человека избирательно, по крайней мере после того, когда его плечи хоть немного окрепнут!

А ведь она еще, по сути, маленькая.., маленькая девочка!

Ей страшно и тяжело. И она один на один с этой бедой. Может, все-таки следует поговорить с отцом?.. Нет. Известно заранее, что он скажет:

"Не бери в голову! И хрен с ним, с этим твоим Эмериком… Подумаешь, красавец… Я тебе другого жениха найду… Своего! Еще красивее… Будем мы еще перед ними оправдываться… Перед этой заграницей…

Они для нас, а не мы для них… Подумаешь, богатый…

У нас и своих денег хватает!"

Но ей не пережить, если она потеряет Эмерика, если он отвернется от нее.

В этом все дело.

* * *

Юлсу не боялась ни статей русского журналиста Зворыкина, ни шантажа Орлова-Задунайского. Все, в чем они обвиняли генерала, все это было не правдой.

Но она потеряла голову, когда прочитала письмо Крам. Бактериологическое оружие было реальностью.

Еще девочкой Юлсу знала об этом из разговоров в отцовском кабинете. Под дверью этого кабинета она простаивала когда-то, в детстве, тайком, столько часов.

* * *

Это были главные впечатления ее детства. Освещенный кабинет, запах табака, коньяка, нарезанного лимона.

Отец и его гости, их разговоры.

И ее заледеневшие босые ноги, когда она маленьким привидением, в длинной ночной рубашке, стояла под дверью отцовского кабинета.

Она обожала эти подслушивания!

Отцовская жизнь, подробностями которой он, конечно же, не собирался делиться с маленькой девочкой, казалась Юлсу маняще таинственной, значительной и удивительной, как кино.

И она покорно укладывалась в девять часов вечера в свою постель с расчесанными, расплетенными на ночь длинными волосами, выпивала молоко, обнимала плюшевого мишку, закрывала — искусно! — глаза…

И даже дышала, как и полагается по-настоящему спящему человеку, когда отец приоткрывал дверь детской, чтобы проверить, заснула ли она.

А потом, когда приходили гости, выскальзывала из постели, темным коридором пробиралась к отцовскому кабинету и замирала маленьким привидением под дверью.

Один из таких подслушанных под дверью отцовского кабинета разговоров Юлсу и вспомнила теперь, прочитав письмо этой шантажистки Марион Крам.

Вспомнила так ясно, будто слышала его вчера. Когда что-то позарез нужно, наша память способна извлечь из своих глубин на поверхность такие удивительные, казалось бы, напрочь забытые сведения!..

" — Ты знаешь, бесшумного оружия не бывает… Ну, раньше, во всяком случае, не было… Звук можно было приглушить.., но профессионал этот звук все равно ни с чем не спутает.

— А как же тогда ?

— Да все-таки находили выход. Вот, полюбуйся!"

Она видела в щелку, как отец подошел к застекленному шкафу, открыл его ключом и достал пистолет.

" — На первый взгляд, кажется, ничего особенного, верно?

— В общем, да…

— Но это, знаешь ли, знаменитое оружие. Легендарное в какой-то степени! Самая громкая ликвидация в тридцатые годы произошла с помощью именно этого оружия. К нему нет пуль.

— Тогда что, газ?

— Хм.., не смеши! Стал бы я хвалиться каким-то банальным газовым пистолетом!

— Пожалуй, не стал бы. Тогда в чем подвох?

— Циан!

— Ого! Так, значит, то знаменитое устранение резидента ? Но это же.., классика!

— Именно! Такие штуки изобретали в тридцатые годы — спецслужбы тогда славно поработали! Чего только не наизобретали. Устранять «объекты» приходилось от Мексики до Берлина. И нужно было оружие. Особое! Которое неслышно и эффективно… Устраняет… Убивает точно, без промаха.

Мне подарил один человек… Кто — не скажу".

У Юлсу тогда закоченели ноги, но она все еще стояла под дверью и слушала, почти не дыша.

Как оказалось теперь, спустя много лет, не зря, не впустую.

Детей в соответствии с укоренившимися предрассудками принято считать несмышленышами. То есть глупыми. Но ведь ум — врожденное свойство: или он есть, или его нет. Отсутствовать или приобретаться может только опыт. А дети все разные: попадаются, действительно, глупые, но ведь есть и очень даже умные.

Поэтому постоянная ошибка взрослых заключается в том, что они самонадеянно это не учитывают.

Ум — это то, с чем рождаются.

Дурак может приобрести опыт, но не ум. А умный ребенок может многое.

Кроме того, дети много времени проводят в одиночестве. Они исследуют свою квартиру пытливо и последовательно. Они изобретательны — и для них не существует преград.

«Классические» банки с вареньем, которыми лакомились шалуны из прошлого и которые пустели несмотря на то, что бабушка закрывала буфет на замок, — это пустяки по сравнению с тем, на что способны нынешние отпрыски.

Для детей, как и для мошенников высшего класса, не существует закрытых дверей.

Стоит ли говорить, что Юлсу давным-давно, с той поры, когда еще играла в куклы, научилась открывать тот шкаф, в котором генерал хранил свой знаменитый пистолет.

И позже, когда опасное оружие перекочевало в генеральский сейф с секретным кодом, она тоже отлично умела до него добираться.

* * *

— Алло! Что?! Вы снова хотите меня видеть?

Генерал нахмурился.

— Ну, хорошо. Надеюсь, что это встреча будет последней?..

Тегишеву было непонятно, по какому праву эта Светлова вошла в его жизнь, все в ней перевернула — и вот теперь снова звонит и требует новых объяснений.

Генерал разговаривал по телефону со Светловой и хмуро рассматривал подсвечник с бронзовым Меркурием.

Сейчас он вдруг вспомнил, что это случилось в августе. Вспомнил, как Юлсу поставила подсвечник — этого бронзового Меркурия на каминную полку. Она тогда вдруг неожиданно прикатила к нему на дачу — запорхнула из своей Европы.

Генерал залюбовался тогда подсвечником: бронзовый мальчик с крылышками и изящные бронзовые щиколотки в отсветах огня. Кубическое основание, поддерживающее витой столбик-колонну…

— Нравится? — спросила дочь.

— Очень! Это тебе подарили?

— Купила. В антикварном магазине.

— Это мне? Спасибо.

— Правда, красивый?

— Очень.

* * *

Именно сейчас генерал вспомнил и весь тот разговор с дочерью, и едва заметную, странную улыбку Юлсу, когда она посмотрела на поблескивающего бронзой изящного Меркурия.

Вспомнил именно сейчас, когда его опять собиралась посетить эта настырная молодая женщина, Анна Светлова.

* * *

— Вам — да, согласна, были не страшны угрозы Марион Крам, — сказала Светлова генералу. — Вам не страшны, а другим?

— Это кому же, интересно?

— Ну, тому, кто мог воспользоваться вашим особенным оружием. Пистолетом, распыляющим циан?

Знаете, этакое экзотическое доступное спецслужбам оружие…

— Ну, допустим, оно у меня есть. И что из того?

— Вы же не давали его поиграть кому-то из знакомых, правда? И хранили его в сейфе? Очевидно, немного людей на свете, которые вообще осведомлены о нем. Ведь так?

— Ну, допустим, что так.

— Раз, два — и обчелся, да?

— Ну…

— Давайте считать. Один — это вы.

— Раз — это я, — о чем-то вдруг задумавшись, автоматически повторил Тегишев.

— А два?

— Два… — Тегишев устало потер виски. — Вы имеете в виду того, кто знал, что этот пистолет лежит у меня в сейфе?

— Да.

— И знал бы код?

— Да.

— Да вы с ума сошли! — Тегишев тяжело опустился в кресло. — Как вы смеете?

— Известно, что накануне смерти Марион Крам посетила некая особа женского пола… Русская.

— Замолчите немедленно! Или я…

— Или — что вы?..

— Или я не знаю, что с вами сделаю!

— Мне кажется, вы вообще не знаете, что вам делать, Игорь Багримович. И не только со мной.

Светлова не успела договорить: вдруг затренькал сотовый телефон Игоря Багримовича Тегишева.

— Слушаю.

Аня смотрела на лицо генерала и видела, как оно становится напряженным, тревожным. Но не просто тревога охватила генерала. Страшная тревога… смертельная. Он побледнел.

— Я немедленно выезжаю! — бросил Тегишев в трубку.

— Что-то случилось? — спросила Анна.

— Прошу, мадам, на выход! И всего наилучшего.

Надеюсь, больше никогда вас не увижу. — И генерал бесцеремонно выставил Анну за дверь своей квартиры.

Ничего не оставалось, как повторить уже знакомый трюк.

Светлова сделала вид, что оскорбление удаляется, а потом тут же на цыпочках вернулась и замерла перед дверью.

Генерал же делал то, что делает любой торопящийся человек: он одевался в прихожей и одновременно говорил по телефону:

— Да, да, вылетаю! Первым же рейсом! — услышала Светлова его командирский, по-военному четкий голос.

— Да, да! Уже вечером я буду в Париже. Да.., на улице Эдинбург.

* * *

После первого своего визита в Линибург Инна Гец и Аня занялись важным делом — они «соображали», как побыстрее для Светловой и Ладушкина раздобыть мульти-Шенгенские визы…

Но, как говорится, шутки в сторону. Было понятно, что дело принимало прямо-таки «международный характер».

Только теперь Светлова убедилась, как они с Инной были правы и предусмотрительны.

Но, подумав и посовещавшись с Ладушкиным, решили, что в Париж вслед за генералом полетит все-таки Гоша.

Потому что у него, в силу опыта работы в агентстве «Неверные супруги», накопилось больше умения незаметно «висеть на хвосте». И он неплохо, оказывается, знал Париж и очень неплохо — французский.

— Откуда, Ладушкин?

— Откуда.., откуда? — обиделся Ладушкин. — Да я три года телохранителем был у одного бизнесмена, который во Франции свои дела вел. Мы из Парижа не вылезали. Хочешь не хочешь — язык выучишь. Это уж я потом, когда он разорился, подался к «Неверным супругам».

И Ладушкин улетел вслед за генералом, с обещанием сразу же, по приезде, как только что-то узнает, позвонить.

* * *

— Ну что?! — просто «впилась на расстоянии» в Ладушкина Анна, когда в трубке раздался наконец его голос.

— Генерал сразу из аэропорта поехал в больницу.

— А кто там у него в больнице?

— Кто? Его дочь.

— Юля?

— Ну, можно сказать и так. Здесь ее называют, как на подиуме.., сценическим именем — Юлсу.

— А что она там делает, в больнице?

— Ну, что делают люди в больнице? Болеет она.

— Отличный ответ, исчерпывающий. Браво, Ладушкин! А что-нибудь еще стало известно?

— Как только мне что-нибудь еще станет известно, — раздраженно отрезал Ладушкин, который терпеть не мог, когда на него наезжают, — я тут же позвоню!

Глава 13

Светловой снилось французское число «тридцать» — trente. Красное. Как будто ехал игрушечный поезд, нарисованный в школьной тетрадке по арифметике, и в нем много — тридцать — маленьких красных окон, и детский голос бубнил, как в считалке, — трант-трант-трант. Тридцать, стало быть.

Это заменяло маленькому поезду стук колес.

Странный сон. Пожалуй, не стоит спать во второй половине дня, даже если очень хочется.

День меркнул, когда Аня проснулась. На стене лежали тени. В этих коротких зимних днях, когда они переваливают свой сияющий морозный пик, сразу появляется что-то смутное, печальное, умирающее. Пока не разгорится вечер — волшебный, с темной синевой и огнями.

Комната, как выяснилось, сильно выстыла. Еще с прошлого вечера отключили отопление: опять какая-то авария! Трубы где-то лопнули, поэтому за сутки дом окончательно выстудился.

И теперь Светлова лежала под двумя толстыми одеялами, не смея даже и подумать о том, чтобы согнуть коленки или пошевелиться, — ей казалось, что под одеяло тотчас проберется холод.

Так она и застыла, вытянувшись, неподвижно.

Точно перед отпеванием. Такой же покой поселился у Светловой отчего-то и в душе — как перед отходом в лучший из миров. А в том, что тот мир «лучший» — после того, что Светлова узнала за последнее время, — сомнений у нее не было.

«А ну их всех, — думала она, — надоели! Ужасы всякие! Взять бы да и бросить все это! Генерал… Инна Гец… Фокина… Октябрьский-27… Взять бы да забыть!»

За окном стояла непривычная тишина. И тишина эта казалась особенно холодной. В другое время ворона, живущая спокон веку на дереве напротив, суетилась, шумела. После минус пятнадцати она, как обычно, будто умирала. Впадала в анабиоз. Засыпала, как медведь. Видно, именно столько теперь за окном — никак не меньше минус пятнадцати — и было… Очевидно, и авария случилась неспроста — грянули настоящие морозы.

Наконец рука Светловой решилась выскользнуть из-под одеяла и дотянуться до халата, словно созданного специально для таких вот экстремальных — с авариями! — зимовок. Целый рыжий плед пошел, наверное, на шитье этого халата. Он и лежал теперь в кресле, как маленький верблюжонок, подняв рыжий шерстяной горб. А ее рука, схватившая его, белела в сумерках неосвещенной выстывшей комнаты, будто уже превратилась в ледяную.

Теперь уже — в этом халате! — жизнь продолжалась. Не прервались и мысли.

Бесполезно было тешить себя надеждой, что она еще может все бросить. Хотя ни у кого до сих пор не было права спрашивать с нее ответа, отчета. Ни у кого на этом свете. А теперь…

Не надо было разговаривать с Инной, читать письмо Крам, брать деньги и тратить их на билеты… И летать и ездить никуда было не надо.

Хуже всего, что никак нельзя пойти на попятный.

Если бы речь шла только о договоре с Инной Гец, Светлова бы, наверное, все-таки на этот «попятный» пошла.

Но у мертвых всегда больше прав, чем у живых.

И Светлова уже знала, что сделает все, чтобы выполнить просьбу Инны. Знала, что она не принадлежала больше себе одной, а только — делу, которое ей поручила Инна. И проклинала это дурацкое чувство ответственности, от которого, уж если оно укоренилось в ней, невозможно было отделаться.

Словно для того, чтобы проверить, насколько сомнительно это утверждение, зазвонил телефон.

Это была Генриетта, рыжая жена Ладушкина. Сначала она долго плакала в трубку и ничего не говорила. Поэтому Аня подумала: что-то случилось с Гошей! Наконец сквозь слезы Генриетта с трудом произнесла:

Ее нет!..

— Кого?

— Дочки…

— Кого?! , — Моей дочки!

— То есть?! Что значит, нет?

— Броня моя, девочка моя, она пропала…

— Как это так?

— Ее украли.., мою детку украли!

После некоторой паузы и шока Светлова услышала наконец свой голос: он был, как ни странно, совсем спокоен.

— Где?

— На работе.

— На какой работе?

— Прямо у меня на работе.

— Вы что, взяли ее с собой на работу?

— Я же говорю… — Генриетта всхлипнула.

Аня знала, что Генриетта работает в каком-то скучном учреждении, чудом сохранившемся НИИ какой-то промышленности.

— У Брони был насморк, и я решила не отводить ее в детский сад. Взяла с собой на работу. Думала, до обеда побудем, а потом я отпрошусь. У нас все так делают. Работы все равно никакой нет. Ни зарплаты, ни работы. Только сидим…

— Это я поняла.., догадалась… Дальше, Генриетта!

— Ну вот, она играла… А я пошла наливать чайник…

— Где она играла? — поинтересовалась Светлова. — В кабинете начальника, в гардеробе, в вашей комнате?

— Нет. — Генриетта осторожно высморкалась. — В коридоре. Там она играла. Анечка, у меня письмо.., от него, — она замолчала.

— От кого?

— От похитителя…

— Вы сообщили в милицию?

— Нет.

— Почему?

— Я не могу его выдавать.

— Вы с ума сошли! Откуда у вас это письмо?

— Нет, не сошла! — Генриетта снова зарыдала. — Он передал мне письмо сегодня, как раз перед тем… как это случилось. Он позвонил мне на работу и спросил, почему Броня не в детском саду… Я сказала, что у нее насморк и что я взяла ее с собой на работу…

— Да кто он-то?

— Мой.., мой бывший муж… Бронин отец.

— Отец?! А Ладушкин, значит, не… А-а! Понятно! Ну, дальше!

— В общем.., я говорю ему: мы сейчас на работе.

«Вот как?» — сказал он. А потом зашел к нам в институт и передал этот конверт. «Не будь болтливой и преждевременно любопытной, — сказал он. — Прочтешь, только когда я уйду». И я пошла наливать чайник… А Броня в это время исчезла.

— Ну, налила?

— Что налила?!

— Чайник.

— Да!

Аня вздохнула. «Жизнерадостная идиотка» — слова, которые всегда ей отчего-то приходили на ум, когда она видела Генриетту, вполне оправдались.

Интересно, почему-то со словом «идиотка» органичнее всего другого сочетается именно это определение — «жизнерадостная»? «Грустный идиот», «печальный идиот» — эти словосочетания как-то не звучат и воспринимаются с сомнением. Но теперь Генриетта с немалой убедительностью проиллюстрировала именно второй случай!

Аня опять тяжко вздохнула.

— Сейчас я приеду.

— Нет, Анечка, не приезжайте, — всхлипнула Генриетта. — Не нужно, не приезжайте.

— Почему? Вы что, уходите?

— Нет… Но… Все равно, Анечка, не приезжайте… Анечка, мне страшно… Вы не ко мне приезжайте, вы за Броней поезжайте…

— Вот как? Всего-навсего?!

— Я сама не могу в этом участвовать… Я ведь всего лишь женщина…

— А я не женщина, что ли?

— То есть я хотела другое сказать. Мне страшно, и я не знаю, что он со мной сделает! А вы.., вы можете помочь. А я боюсь, боюсь! — опять завсхлипывала Генриетта.

— Все-таки не сходите с ума, — строго сказала Аня. — Это еще не конец. Броня жива и здорова, а это самое главное. Понимаете? Ее всего лишь увез отец — это не смертельно. Чем он у вас занимается-то?

— Он?

— Ну да, он! А кто ж еще?!

— Да он.., это… Как бы это сказать…

— Так и скажите.

— Ну, он это… В общем… Наркотики перевозит.

— Мило!..

— Ну, что поделаешь…

— В самом деле.., ничего не поделаешь!

— Вот и я говорю…

— Это, что же, прямо профессия у него такая?

— Да нет… Вообще-то он танцор.

— Самба, румба?

— Да… Профессиональный… Но с возрастом он решил…

— Понятно… Решил сменить профессию!

— Аня! — забеспокоилась вдруг Генриетта. — Вас это случайно не отпугнуло?

— Ну что вы! В самый раз! Общение с наркокурьерами — мой конек и излюбленное занятие! — поспешила уверить я.

— Я вам сейчас по телефону прочту это письмо.

Он ведь не скрывается — тут и адрес есть! Правда, он из Москвы Броню увез.

— Час от часу не легче!

— И он только пишет, что, если я попробую ее вернуть, никому не поздоровится.

— Не представляете, как вы меня успокоили!

Светлова подняла глаза и прямо над собой увидела обведенную красной передвигающейся рамочкой в настенном календаре дату «30». ВТОРНИК — написано было под ней. Тридцать… «Трант-трант-трант», — застучал тревожно колесиками поезд, приснившийся ей давеча. Ну вот и приехали! Сон в руку!

* * *

Значит, ребенка Генриетты украл родной отец.

Вот как получается. Когда в жизни возникает какой-то новый человек, вместе с ним возникает и новая дополнительная ответственность.

Ладушкина не было в Москве по вине Светловой.

Это Анна отправила его в Париж, вслед за генералом.

И в это время ребенка, Гошину падчерицу, четырехлетнюю Броню, похитили. Будь могучий Гоша дома, возможно, этого бы не случилось. Похититель бы не решился.

Значит, виновата Анна. Значит, теперь Светловой и полагалось выручать, возвращать девочку.

Генриетта рыдала.

— Только не плакать! — Аня поморщилась.

Ай да ясновидящая Орефьева! Вот чего она тогда так «пронзительно» на Гошу Ладушкина глядела!

Нет, Светловой определенно все больше не нравилась эта способность заглядывать в будущее. При том, что там ничего нельзя было изменить!

Что там Яна бормотала?! «А-а-а!.. Береги маленькую!..»

Не сберегли!

Глава 14

— Алло!

Ладушкин звонил из Парижа.

— Ну что, Юлсу поправляется? — поинтересовалась Аня.

Светлова решила не объяснять Ладушкину по телефону про Броню и чем они тут занимались последние три дня, пока он дежурил у парижской больницы, где лежала Юлсу.

Тем более что у них все закончилось благополучно: девочку удалось быстро найти и вернуть растяпе Генриетте.

— Если бы поправлялась! — вздохнул Ладушкин. — Говорят, ее дела совсем плохи! Все гораздо хуже, чем можно было сначала предположить. В общем, по-моему, если вы хотите с ней поговорить, вам надо вылетать сюда. И побыстрее!

* * *

"Юлсу Тегишева… — не выходило из головы Светловой, пока летела в самолете. — Черное Солнце…

Если генералы свирепы в силу принадлежности к элите военных кадров, то значит ли это, что их дочки так же свирепы.., и не боятся крови? Это еще, вопрос.

Все связано в жизни невидимыми нитями. Таинственное темное пятно на Солнце, солнечная буря — и судьба красивой шестнадцатилетней девочки неожиданно оказалась сломанной.

Солнечный удар…

Таблоид публикует материал о «новой звезде модельного бизнеса» и ее отце.

Марион Крам в один прекрасный день читает заметочку в газете и задумчиво заштриховывает седые усы генерала".

* * *

Возможно, с этого самого дня и началась трагедия Черного Солнца модельного бизнеса, юной шестнадцатилетней Юлсу Тегишевой.

Жених Юлсу требователен к репутации будущей невесты, и девочка не может этой репутацией рисковать.

Что там с генеральскими генами передалось — неизвестно. Но принципы любой войны девочка усвоила, очевидно, неплохо.

Сам генерал был не слишком взволнован шантажом. Тем более и доказать ничего точно нельзя.

«Собака лает — караван идет… Брань на вороту не виснет…» Обычное поведение постсоветского чиновника, которому не страшен позор, компромат, огласка… Ему на все это плевать. Ему так хочется хорошо пожить, что стыд — ничто по сравнению с этим желанием. А потом, ведь все вокруг тоже в грязи. Так что тем более не стыдно: чиновники уверены, что это «не смертельно».

Но дочь Юлсу в панике. У нее жених за пределами России, а там другие нравы. Она приготовилась вписаться в респектабельную Европу. Карьере модели скандал, может быть, и не помешает, но уж ее браку — точно!

Итак… Подведем итоги.

Крам видит отличный повод для шантажа. Жизнь в Амстердаме требует много денег. Надо содержать свой дом-баржу. Кроме того, она жаждет отомстить.

И она пишет письмо Тегишеву. Тегишеву, который занимался в Октябрьском-27 секретными исследованиями и курировал их.

Тегишеву, имя которого мелькало теперь на страницах зарубежных газет рядом с именем ставшей знаменитой дочерью Юлсу.

Между тем носители вируса, так или иначе, уходили в другой мир. В немецкой клинике умирает врач Геннадий Гец. Инна Гец заказывает Ане расследование.

В Линибурге в комнате Геца Аня находит сожженное письмо из Амстердама. И конверт с адресом Крам.

Анна едет к Марион Крам. Но Крам уже убита.

С помощью адвоката Леонтия Фонвизина узнает о наследстве, оставленном Тегишеву.

Итак…

Кто убрал шантажистку? Ее жертва, Игорь Багримович?

Но он в Амстердам не приезжал.

Там была женщина.

Светловой надо найти Женщину в белом. По случайному стечению обстоятельств она находит Алю Фокину последней из всех, кто пострадал от вируса.

От нее Светлова узнает, что та никого не убивала. У Фокиной — абсолютное алиби: билеты на самолет. И Аня получает подтверждение, что убийца — вирус.

Откуда возникла эта версия о том совпадении, что все жертвы погибали сразу после посещения Фокиной?

Во-первых, не сразу… Гец умер через три дня. Осип Николаев и вовсе через неделю после того, как Фокина побывала в Ковде. Это только суеверным жителям деревни со страху позже стало казаться, что «приехала ведьма — и Осип сразу помер».

Между визитом Али Фокиной к Полоцухину и его смертью тоже прошло несколько дней.

Важно другое: все три смерти произошли в один временной отрезок — сорок-пятьдесят дней.

Именно столько времени прошло с момента сверхмощной вспышки активности Солнца, зафиксированной в начале текущего лета… По всей видимости, именно этот мощный выброс энергии Солнца и дал толчок пробуждению вируса. Вероятно это или нет?

Во всяком случае, никто не сможет доказать обратное. Ибо причины пробуждения вирусов досконально не исследованы. И неизвестны! Никто пока не знает, отчего они неожиданно просыпаются. Но активность Солнца — объяснение, к которому склоняются многие ученые.

Incubo по латыни означает «покоюсь». Вирус, заразивший Николаева, Геца, Фокину и Полоцухина, «покоился» в их организме много лет. Это вполне вероятный вариант поведения некоторых вирусов.

Потом его разбудила солнечная активность.

И тогда настигнутая странной болезнью Аля Фокина продает доставшийся ей в наследство родительский дом и на вырученные деньги отправляется в свое печальное «турне», чтобы навестить — возможных! — товарищей по несчастью.

Incubo — покоюсь… А инкубационный период — это скрытый период работы вируса — до того момента, когда проявляются первые явные признаки заболевания. Возможно, у этого вируса из Октябрьского-27 он составлял именно сорок-пятьдесят дней.

Именно столько времени понадобилось проснувшемуся от солнечного удара вирусу, чтобы убить свои жертвы с разницей в неделю-другую. С учетом индивидуальной реакции организма на заболевание: один сопротивлялся дольше, другой меньше.

Итак… Вирус просыпался, начинал свою «работу» — и заканчивал ее в положенный ему срок. Но не превышающий двух месяцев. А то, что именно в это время Фокина навестила всех погибших, — это всего лишь случайность.

Вирус убил всех.., кроме Марион Крам.

Итак, Аля Фокина не убивала Крам. Но ее убила, по свидетельствам очевидцев, все-таки женщина.

Еще одна пострадавшая от вируса жертва?

Но вирус избирателен: его жертвами становятся мужчины. Кроме того, список возможных жертв вируса исчерпан: больше нет никого, кто имел тогда в Октябрьском-27 доступ к лаборатории.

Тогда какой у преступницы был мотив? Непонятно.

Но зато мотив, и очевидный, есть у Тегишева.

Так же, как у него, есть этот мотив и у его дочери Юлсу.

* * *

Как же получилось, что Аня все-таки добралась до «версии Юлсу»? Сначала от жизнерадостной Насти Козловой она случайно узнает о девочке, отчисленной из Милфилда за склонность к анорексии.

Но нужно было поистине озарение, чтобы догадаться, что именно эта девочка сделала почти мгновенную и блестящую карьеру в модельном бизнесе!

И что тощий «гусенок», Юля, дочь Тегишева, и блистательная Юлсу, звезда подиума, — это один и тот же человек.

Генерал сам открыл это Ане: не удержался, похвалился дочерью.

По неведению?

Теперь Юлсу Тегишева тихо угасает в парижской больнице от анорексии.

Почему, кстати, генерал, который пылинки сдувал с дочери, ничего не замечал? И он, и московский эскулап? Ведь все-таки ее наблюдал врач.

Очевидно, слишком разительны были различия в реалиях ее двойной жизни.

Русские дети, выросшие на Западе, как бы попадают в зазор между тамошним образом жизни и здешним.

В Милфилде любая наставница-воспитательница с первого взгляда различит малейшие признаки анорексии: как цербер, она постоянно начеку. Потому что сытое западное общество знает, как опасна эта болезнь.

А в России, где многие десятилетия существовала только одна проблема, как вдоволь поесть, такое вряд ли в голову кому придет.

Столько поколений были счастливы ухватить батон колбасы, умирая от голода! И дикой показалась бы идея добровольного отказа от пищи.

Взрослые будут подозревать подростка в чем угодно — в употреблении наркотиков, токсикомании, потому что так принято. Быть бдительным, следить и подозревать в этих грехах — сколько угодно, но только не в анорексии.

Другое дело Запад.

Вот, скажем, что писала «Дэйли мэйл»: стоило солистке «Спайс герл» Виктории Адаме потерять несколько килограммов, как ее тут же переименовали в Скелет Спайс вместо Пош Спайс (Шикарная)!

И обвинили в том, что Виктория дурно влияет на молодежь, внушая мысль, что иметь на теле немного жирка — это чуть ли не преступление.

Обвинение нешуточное! Это понятно, хотя тут же Виктория стала публично оправдываться, утверждая, что у нее нормальный вес. Она даже обнародовала свое меню!

На завтрак — две чашки каши. Ленч — два окорочка с овощами, и на ужин — фирменное мамино блюдо.

Потому что там с такими вещами не шутят. Если какой-нибудь девчонке взбредет в голову, что она должна, как милашка Виктория, худеть, а потом все это кончится болезнью, а не дай бог, и смертью, на репутации звезды это пятно.

А наши звезды объясняют всем, как нужно худеть, и публично гордятся сброшенными килограммами.

Что ж, другая жизнь!

* * *

В больничной палате, перебивая запах лекарств, пахло розами. Тяжелые, роскошные, темно-красные — они стояли прямо на полу в огромной вазе.

«От генерала, наверное…» — подумала Светлова, Юлсу лежала, закрыв глаза и вытянув руки поверх одеяла. Похожая на ребенка сейчас более, чем обычно. Бедного, страдающего ребенка.

Когда Анна вошла, у нее чуть затрепетали веки.

А как же девочка вздрогнула, когда Анна впервые упомянула при ней о Марион Крам и ее наследстве!

Светлова-то думала тогда, что это «доверчивый ребенок», из которого она, мучаясь совестью, пыталась беззастенчиво вытянуть информацию.

В то время как все было наоборот — ребенок вытягивал информацию из нее!

Словно прочитав Анины мысли, Юлсу открыла глаза:

— Нет! Я вас не боялась. Да и не боюсь. Я вообще теперь очень спокойна.

— Да?

— Да! Я решила еще тогда, в Амстердаме, в доме у Крам, что я буду очень спокойная… Потому что должна была сделать все, чтобы не потерять Эмерика. Если даже для этого надо будет убить…

* * *

Приехав в Амстердам, чтобы поговорить с этой ужасной шантажисткой, Юлсу увидела, как в дом к Марион Крам заходит какая-то женщина… В белой куртке с капюшоном. Запоминающаяся деталь? Незабываемый наряд — для случайного очевидца!

И Юлсу поступила просто: подобрала в магазине похожую. И когда отправилась к Крам для разговора, надела эту куртку.

Теперь, если кто-то и заметил ее, возникала бы неизбежная путаница. Кто это ?Да та, что была у Крам в гостях накануне. И вернулась снова?..

Конечно, Юлсу не отрицает, что намеренно взяла с собой пистолет из отцовского кабинета. Но это вовсе не значит, что она сразу решила убить эту женщину. Нет!

Сначала девушка хотела с ней только поговорить.

Попросить, даже, может быть, умолить оставить в покое ее отца.

Марион показалась ей вначале очень даже милой: она как раз кормила уточек, когда Юлсу позвонила в дверь.

Отряхивая с ладоней крошки, Крам гостеприимно пригласила ее в дом.

Но это первое впечатление оказалось обманчивым.

И Юлсу допустила ошибку: она тут же дала понять этой Крам, что все происходящее с ее отцом для нее, Юлсу, очень важно — просто на грани жизни и смерти!

А такие люди, как Марион, поняла девушка, не знают удержу, когда чувствуют, что человек оказывается в их власти.

И она начала издеваться над Юлсу.

— Что, испугалась, что жених твои сбежит ? — спросила она. — И карьера твоя звездная накроется медным тазом ?Да уж… Лично тебе, девочка, я не завидую. Они тут в Европе все такие слабонервные.

В грозу без зонтика — хоть несколько капелек всего упало с неба — не выйдут: вдруг дождик кислотный или что еще?! А тут такое! Да услышав одно только слово «вирус» или «бакоружие», отшатнутся, как от чумы, все знакомые! Не говоря уже о твоем Эмерике…

Дочь преступника, милая моя, вот ты кто, а не звезда!

Зачем Марион так измывалась над ней ? Ведь она видела Юлсу всего первый раз в жизни, и Юлсу ничего плохого ей не сделала.

Эта женщина говорила, что ее обидел отец Юлсу и что она ненавидит его.

Но ведь ее обидел отец, а не она, Юлсу. Она ничего-ничего никому не сделала дурного!

И Юлсу была просто потрясена тем, как чужая обида вдруг настигла ее.

Разве это справедливо? Получается, что расплачиваться за все придется ей одной?

Она потеряет все, и главное — любовь Эмерика.

Возможно, от ее услуг откажутся знаменитые агентства и ей придется перейти в третьесортные.

Эта женщина, эта Марион Крам не знает пощады. Юлсу все яснее понимала, что ее не уговорить, не умолить.

Это конец! Это крах!

И когда Юлсу окончательно поняла, что ее не пощадят, она вдруг мгновенно успокоилась.

Из маленькой девочки превратилась во взрослую женщину.

Значит, вот она какая, эта жизнь! Суть человеческих отношений открылась ей вдруг — и так беспощадно. Все в мире очень жестоко. И не надо, не стоит ждать справедливости. Надо действовать и защищать себя. Потому что, если ты этого не сделаешь сама, уничтожат тебя. И тебя, и твою любовь. Все, что позволишь уничтожить, — все будет уничтожено!

Но Юлсу не позволит.

На Юлсу работало ее спокойствие. Она не сделала ни одного судорожного, нервного, вызывающего подозрение движения.

Подумала: нужно обыденным жестом, небрежно так раскрыть сумочку и опустить туда руку, сделав вид, что достаешь платок, пудреницу или сигареты…

А Марион Крам тоже была спокойна, но так увлеклась идеей будущей мести генералу, живописуя, как разошлет во все газеты свои откровения, что не обратила внимания на жест Юлсу, когда та уже раскрыла изящную модную сумочку.

У Крам только открылись от удивления глаза, когда Юлсу спокойно, словно носовой платок, вытащила из нее пистолет.

Это было похоже на то, как делают в поликлиниках инъекции-прививки от гриппа.

Юлсу быстро вытянула руку, приставила дуло к Марион и нажала на спуск.

Выстрела не прозвучало.

Это было то самое уникальное оружие, подаренное когда-то генералу Тегишеву знаменитым разведчиком.

Под давлением легкая крошечная капелька циана вырвалась из пистолетного дула.

Но Юлсу этого не увидела.

Не увидела и Марион Крам. Она только схватилась рукой за горло, словно у нее перехватило дыхание, и медленно осела на пол.

Но у Юлсу не было уверенности, что циан подействовал. Она ведь раньше никогда такими вещами не занималась. И не игрушка ли этот пистолет? Может быть, Крам только потеряла сознание?

И когда эта женщина очнется и увидит Юлсу…

Как убивают, Юлсу знала только по книге Марты Гавелковой.

Юлсу накрыла лицо Марион краем скатерти. И ударила. Ударила, как верткого, выскальзывающего из рук угря… Тяжелым подсвечником.

Этот подсвечник был довольно красив. Бронзовое кубическое основание, на нем витой столбик-колонна, а сверху него — бронзовый мальчик — Меркурий в крылатых сандалиях на изящных бронзовых щиколотках…

Еще разговаривая с Крам, Юлсу почему-то обратила на него внимание, невольно подумала: наверное, тяжелый!

Подсвечник стоял рядом на столе. Почти под рукой.

Если взять его с того конца, где бронзовая фигурка, то тяжелое массивное основание-постамент превратится в страшное оружие. Орудие смерти! Обыкновенный подсвечник превратится в неумолимо обрушивающийся на голову виноватого молот.

А бить надо между глаз, так советовала Марта Гавелкова. Бить, как омерзительного скользкого угря!

Тем более что эта вкусная рыба так удивительно похожа на червяка.

Именно такой и была эта женщина, которая хотела разрушить Юлсу всю жизнь.

Мерзким скользким червем.

Потом Юлсу подволокла Крам к краю баржи и перевалила вниз, в темную воду… Наступило время, когда уже начинали работать шлюзы.

Она надеялась, что через два часа тело Крам уже унесет в море — вместе с остальным мусором и прочей дрянью, скопившейся за день в каналах Амстердама.

* * *

Она села в машину и уехала.

В Париже ее ждал Эмерик. И работа в модельном агентстве.

Юлсу не боялась, что ее, по какой-либо случайности, остановит полиция.

Даже если бы это случилось… Из зеркала заднего вида на нее глядело такое невинное детское лицо.

Самое ужасное преступление, в котором такую девочку можно было заподозрить, — это то, что она ест слишком много конфет. А вовсе не в том, что она бьет женщин бальзаковского возраста подсвечником по голове.

Но, как известно, нет ничего обманчивее поверхностных впечатлений и устойчивых заблуждений.

Ангелочек по виду, Юлсу как раз никогда не ела конфет — одно только упоминание о сладостях вызывало у нее приступ тошноты. Она вообще уже давно почти ничего не ела. Неизлечимая анорексия была ее тайной, ее секретом. Теперь к этому секрету прибавился и еще…

Бронзового Меркурия Юлсу увезла с собой.

Это было, конечно, рискованно. Но риск оправдывал себя. На риск в данном случае следовало пойти. Ведь такую вещь не выбросишь незаметно.

А вот увезти туда, где подсвечник никому не придет в голову искать — за тридевять земель в тридевятое царство, в Россию.

Ведь, как правило, орудие преступления ищут на месте преступления.

* * *

— А вкусно я вас тогда накормила, правда? — слабо улыбнулась Юлсу.

— Правда. — Аня взяла ее руку с длиннющими тонкими пальцами и чуть пожала.

— Спасибо, что вы меня не преследуете. Спасибо!

— Не за что.

«Эх ты! — Анна вздохнула — Гусенок… Гусенок ты, гусенок!»

Бедный запутавшийся ребенок! Круглая отличница!

Все хотела делать на пять с плюсом… Идеальный вес, идеальный жених, идеально зажаренный цыпленок, идеальная карьера…

А папа подкачал…

Папа со своим темным прошлым не сообразил, что с такими родственниками дочкина биография не то что на пять — на двойку не тянет…

Можно вообразить, какой бы подняли шум те же таблоиды, которые прежде описывали блистательный восход Черного Солнца. Девочки Юлсу.

Дочь преступника… И не какого-нибудь банального жулика, клептомана, пойманного на обыкновенной игре с банковскими счетами. А создателя бактериологического оружия! Оружия, от одного упоминания о котором у обывателя возникают ассоциации со всякими Освенцимами и Нюрнбергскими процессами.

* * *

— Ее нельзя спасти. — Врач рассеянно перелистывал лежащие у него на столе бумаги.

— Почему?

— Почему?! — Он только пожал плечами. — По одной-единственной причине. Она этого не хочет сама.

— Но…

— Я не буду вас понапрасну обнадеживать. Бывает принудительная смерть… Принудительной жизни не бывает.

Аня вышла от врача в холл, где у окна стоял генерал Тегишев. Печально подумала: "Чтоб вас.., уроды этакие! И вот, знай, суетятся. Торопятся всю жизнь делать дерьмо. Дерьмо! Хоть сказано: «спешите делать добро». Нет, все наоборот!.. И думают при этом, наивные: "А детей я в Англию отправлю учиться!

Вот мои грехи их там и не догонят… Я тут погожу, а уж они там потом заживут".

Вот уж поистине: до чего глупы бывают иногда умные люди!

— Хоть бы Библию, что ли, перечитали, Игорь Багримович. Сказано же.., до седьмого колена детям расплачиваться за грехи отцов.

— Не будет никакого седьмого колена.

Генерал отвернулся к окну.

— Юля последняя. У меня даже племянников нет.

Нет больше Тегишевых и не будет. Знаете, я ведь ей часто повторял: «Я самый либеральный отец. Но у меня одно категорическое требование: внука Багримом назови!» И не предполагал, дурак, что державинская строчка окажется такой пророческой.

* * *

Уходя по больничной аллее, Аня еще раз оглянулась на согбенную фигуру генерала.

Именно так, наверное, и полагается выглядеть человеку, у которого не осталось наследников.

«Забудется во мне последний род Багрима…» — прошептала Светлова себе под нос.

Да… А поэт-то Державин.., как в воду глядел!

* * *

В открытое окно врывалась шумная, напоенная бензином и выхлопными газами московская весна.

Аня схватилась за голову:

— Боже, кто-нибудь закроет наконец это окно?

Ладушкин, увлеченный изучением конструкции ПСС — чуда, возникшего на исходе тысячелетия! — первого по-настоящему бесшумного пистолета, только промычал в ответ что-то невразумительное.

Генриетта летала по комнате в попытках поймать порхающие и ускользающие от сквозняка листки.

На этих листках был, ни много ни мало, отчет о проделанной работе, который они сочиняли для Инны Гец.

И «пылающий эльф», в огненных кудряшках, отдавалась, как ей и было положено, всей душой тому делу, которым она в данный момент своей жизни занималась. Летала и ловила!

Новоиспеченное агентство рассчитывало на гонорар. Все-таки они посмертно оправдали Микки.

Гонорар, правда, кажется, не обещал быть слишком значительным: Инна оказалась прижимистой.

В точности, как один римский император, который заявлял своим согражданам: «Да не будет впредь римлянина, который считал бы малым надел, достаточный для пропитания!»

Но начинающие детективы не горевали.

И вот в этот, без преувеличения, сверхнапряженный момент жизни-агентства «Анна Светлова» дверь отворилась и на пороге возник долгожданный и одновременно неожиданный Петя Стариков.

Уставший с дороги, радостный от предвкушения свидания с супругой и обремененный многочисленным количеством чемоданов и сумок.

Эффект был практически театральный.

Те же и муж.

Сотрудники агентства застыли, как в игре «Замри!».

— Это что, штаб по взятию Зимнего?

Петя изумленно стоял на пороге.

— Да мы тут.., это…

— Понятно! Как всегда, чуточку увлеклись. И сущие пустяки: пара-тройка убийств… Не больше!

Плюс сожженный самолет. Или уже есть и утопленные подводные лодки?

— Нет! — Светлова решила защищаться. — Не преувеличивай, пожалуйста, чтобы все становилось смешным.

— Да, не преувеличивайте, — скромно, но твердо согласились за ее спиной Ладушкин и Генриетта.

— А группу поддержки вообще никто не спрашивал!

— Никакая это не группа поддержки.., это сотрудники.

— А сотрудников на фиг! — закончил спор Стариков, заключая супругу в объятия. — Я соскучился.

— Я тоже.

— Приключений на ближайшее время не предвидится?

— Нет.

— Точно?

— Клянусь.

Стариков с сомнением покачал головой:

— Как сказала у подножия одного вулкана русскоязычный гид Наташа, неизменно забавляющая туристов своим русским языком: «Сейсмологи предсказали две недели непредсказуемости».

Content

Ирина АРБЕНИНА
ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ

* * *

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14