Амеде Ашар

Королевская охота

ГЛАВА 1. ЛАЦЦАРОНИ

В начале сентября 1706 г. под полуденным осеннем небом двое господ благородной наружности, ведя мирную беседу, прогуливались вдоль расположения французских войск, густым кольцом окруживших итальянский город Турин. Привел их туда грозный герцог де Лафейяд.

Хотя город и был окружен со всех сторон, не похоже, что его население было сильно этим обеспокоено. Да и с чего беспокоиться? В стенах не видно ни одного пролома, а в городе — дымящихся развалин. Ничто не демонстрировало хоть малейшего желания его светлости герцога Савойского сдать город. Из бойниц грозно выглядывали разверзшиеся пасти пушек, штыки часовых не без самодовольства поблескивали из-за стен, а гарнизонные барабаны и трубы сами не дремали и, черт их побери, другим спать не давали. Когда же время от времени сверкала молния выстрела и гремел пушечный гром, рассеивались последние сомнения в том, что туринское войско и не думает сдавать позиции.

Правда, осаждающие вроде бы тоже не спали: едва до них долетало из города ядро, как они отвечали тем же. Заканчивалось все это тем, что кое-где вздымалась земля, а с нею валилась какая-либо часть крепостного вала. Глядишь, при этом на одной из сторон исчезали из виду один-два человека, и на том все кончалось.

Следовало бы однако признать, что расположившаяся вокруг Турина армия французов представляла собой довольно-таки странное зрелище. В пределах лагеря, к примеру, не наблюдалось никаких перемещений. Да никто и не знал, откуда и куда следовало продвигаться. Отдавались неверные приказы, которые ещё хуже исполнялись. Никто не в состоянии был предвидеть события и никто не умел избавиться от их отрицательных последствий. Все полагались на удачу. Батареи располагались как попало, а караульные посты — того хуже.

Лафейяд, ведший осаду до прибытия в армию герцога Орлеанского, изнурял свое войско бессмысленными атаками противника, открыто над ним насмехавшегося. В общем, все выглядело так, будто осадой руководил совершенно бездарный военачальник.

И вот, из-за всего этого удручающего беспорядка такой обязательный спутник храбрости и уверенности в себе, как веселье, покинул осаждавших. Среди них не было слышно песен, не видно было радостных и шумных забав. Все работы велись лениво, пушки заряжались без всякого усердия. Изредка лишь часовые молча провожали прыгающие у них на глазах пушечные ядра и также молча продолжали маршировать. Можно сказать, что армией овладел восточный фатализм.

Но вернемся к прогуливавшимся господам. Старшему из них было лет тридцать, младшему — двадцать пять. Оба обладали непринужденными манерами, свойственными лицам из высшего общества. Тот, что помоложе, смотрел по сторонам с видимым удивлением, точь в точь, как это делают вновь прибывшие на место. Старший же только улыбался. Его спокойный и даже несколько горделивый вид выдавал вельможу. Зато поведение младшего резко с ним контрастировало. Он, подобно раннему петушку, говорил с жаром и без всяких причин звенел шпорами.

— Проскакать вовсю тридцать лье по убийственным дорогам, — вещал он, — лишь затем, чтобы найти здесь все в таком жалком состоянии! Боже мой, да если бы я тащился на черепахе дядюшки Лафонтена, то и тогда приехал бы слишком рано! А ведь в Марли только и говорят, что о ваших подвигах. Но где же они, уничтоженные вами вражеские эскадроны, разгромленные полки, взорванные стены, разрушенные бастионы?..

— Все это только на бумаге, — отвечал первый.

— Позвольте при этом заметить, мой дорогой герцог, эти ваши депеши написаны превосходным стилем. Я видел их у первого министра. Да они делают честь знаменитостям из Академии! Какие эпитеты, какие цветы красноречия! Просто удивляешься, почему такие перлы не воспламенили самой бумаги. Из них можно сделать вывод, что Турин испепелен, а Пьемонт лежит в развалинах.

— Так вы находите, что и Пьемонт, и Турин слишком хорошо выглядят?

— Да ведь, по-моему, их сиятельство граф де Тон был бы чересчур взыскательным, если бы выразил недовольство вашими действиями.

Но не успел молодой человек закончить свою фразу, как два ядра в течение нескольких секунд упали невдалеке; первое повалило палатку на спящих солдат, второе разорвало пополам часового. Реакция солдат была спокойной: без жалоб и тем более без смеха подняли и поставили палатку, мертвеца же просто сбросили в воронку — и снова спать.

— Кажется, когда говорят о де Тоне, — продолжил молодой дворянин, — можно быть уверенным, что он позаботится прислать подобные известия. Когда я направлялся сюда, я боялся, что город уже взяли. Теперь же я боюсь, чтобы город не овладел нашим лагерем, а нас не изрубили бы в куски.

— Что ж, очень может быть, — последовал флегматичный ответ.

— Вы что же, всерьез в этом уверены? — живо воскликнул собеседник.

— Во-первых, дорогой граф, все возможно, а чаще всего то, что кажется самым невозможным. В данном деле, как сказал бы прокурор, это вероятно… И даже, если бы мне захотелось позлословить по отношению к нашим начальникам, я бы добавил, что это неминуемо.

— Вы меня поражаете! — вскричал граф, глядя герцогу в лицо. — Вы говорите такое после того, как герцог Орлеанский принял командование. Неужели вы, мсье де Рипарфон, можете так говорить?

— Да, могу, — был ответ.

— Что же, — продолжил граф, — вот уже около двух месяцев, как вы оставили двор, а за такое время может случиться многое. Не кончилась ли ваша дружба с герцогом Орлеанским?

— Ни в коем случае.

— И, кажется, не слышно, чтобы его светлость сдал начальство над армией?

— Не слышно.

— Но раз он главнокомандующий, стало быть, он-то и отдает приказы?

— Разумеется.

— Тогда герцогу Орлеанскому следует приписать все эти очевидные ошибки и всю ответственность за глупости, которые совершает наша армия и которые она, похоже, будет делать и впредь!

— Вовсе нет.

Граф остановился, как вкопанный, и уставился на Рипарфона. С его губ готово было сорваться возражение, но герцог, положив руку на его плечо, предупредил неизбежную реакцию.

— Ваше суждение абсолютно логично, — сказал он.

— Вы с ним согласны?

— Конечно, но оно не отражает истины.

— А, тут есть ещё и «но»?

— Лучше скажите мне, в каком деле его не бывает.

— Что ж, посмотрим, в чем заключается это «но».

Но едва де Рипарфон собрался ответить, как на дороге, по которой шагали собеседники, показалось несколько всадников. Впереди ехали два военачальника в расшитых мундирах.

Ничто не выглядело столь контрастным, как эти люди, похоже, равные по праву, если не по чину.

Один из них, очень маленький и живой, постоянно вертелся, обращаясь к своему спутнику, слушавшему его со снисходительной улыбкой. Коротышка же постоянно то поднимался на стременах, то опускался, как бы стараясь выглядеть выше. Но это ему плохо удавалось: слишком уж мал был его рост, так что его голова едва была видна из-за ушей огромной лошади, на которой он сидел. Самое заметное, что было в его особе, сводилось к шляпе с белыми перьями, украшавшей голову, и двух тяжелых сапогах с большими шпорами, болтавшимися на его маленьких ножках.

Второй — высокий, хорошо сложенный, имевший величественный вид, — отличался таким умным и благородным лицом, что его чрезмерное безобразие было почти не заметно. Это был человек, который обвораживал прежде, чем начинал говорить, и которому стоило только открыть рот, как он уже увлекал своей речью остальных. Он изображал, будто очень внимательно слушает, что говорит собеседник, и постоянно наклонял голову в знак согласия.

При появлении этих всадников в лагере раздалась барабанная дробь, и солдаты взяли на караул, на что оба приветствовали их кивками.

— Вот видите, — говорил коротышка, — мы хорошо закрепились в траншеях и будем в них оставаться. Его светлость полагает, что принц Евгений перейдет Луару, но я в это не верю. А вы?

— Я верю всему, что вы говорите.

Коротышка поклонился с восхищенным видом.

— Вам следует лишь отдавать приказы, — говорил высокий, — а нам — лишь исполнять их. Не каждый раз имеешь счастье подчиняться военачальнику, подобному вам. То, что вы сделаете, будет превосходно.

Коротышка вновь поклонился своему огромному спутнику и радостно улыбнулся.

Герцог де Рипарфон и его друг посторонились, отдали честь двум военачальникам и продолжили путь.

Пройдя шагов тридцать, Рипарфон остановил спутника и, указывая глазами на медленно удалявшихся всадников, спросил:

— Так вы хотели бы знать смысл слова «но», опровергающего вашу логику?

— Точно.

— Что же, поставьте этот союз во множественном числе. Их два, и они оба только что проехали мимо нас верхом.

— Как! Его превосходительство маршал Маршень и его светлость герцог де Лафейяд?

— Вот именно.

— Но это невероятно! — вскричал граф.

— Однако же все проясняет: его светлость герцог Орлеанский является главнокомандующим, но не имеет права отдавать приказы.

— То есть его приказы не исполняются?

— Вот именно.

— Вот и верь после этого рапортам, — заметил граф, рассмеявшись.

— Это было бы смешно, если бы не было так грустно, — продолжил его собеседник. — Да, его величество король был бы, конечно, не в восторге, если бы из глубины покоев, в которые его завлекла мадам де Ментенон, мог видеть, в каком положении пребывает его войско. Вы обратили внимание, как этот огромный герцог, которого сам черт и мсье Шамийяр вместе произвели в генерал-лейтенанты, слушал того маленького маршала и подавал реплики? Слушать-то он слушает, но поступает по-своему.

— Стало быть, всем распоряжается здесь Лафейяд?

— Вот именно, он, и поверьте, дорогой граф, дела ведет превосходно. Мы уморили тысячу лошадей, преследуя герцога Савойского, носящегося по полям, истомили армию бесполезными бросками в наступление, и сто раз провозглашали победу в пустых стычках, нисколько не стоящих понесенных нами людских потерь.

— А что делает герцог Орлеанский, куда он смотрит?

— Он видит зло, противится ему, но не в состоянии выйти победителем. Лафейяд — зять и любимец первого министра, а маршал Маршень — неплохой военачальник, но порядочный лицемер и боится первого министра. Теперь вам понятно?

— Довольно хорошо. При всем том у нас на руках Турин, а на шее принц Евгений.

— Другими словами, с одной стороны, укрепление, созданное Вобаном, и лучший военачальник империи — с другой. В два раза больше, чем нужно.

И оба, продолжая беседу, свернули по извилистой тропинке, ведшей в сторону от французских постов в поле. Узкая и каменистая, она была единственным сухим местом в полях, размокших от дождей. Кое-где на неё ложилась тень от деревьев, и там её покрывала трава, тонкая и гладкая, как бархат.

Приятели направлялись по ней к холмику, заросшему липами и осинами, с которого видно было далеко вокруг. Но в сотне шагов от холма, за поворотом, они заметили под кустом человека, лежащего поперек тропинки. Похоже, это был спящий солдат, голова которого покоилась в тени куста, а ноги на солнце.

Подушкой солдату служила земляная кочка, под ногами же была нежная травка. Огромный плащ из зеленого сукна так плотно укрывал его, что нельзя было определить по мундиру, к какому полку он принадлежит. Зато виден был кончик шпаги, торчащий из-под плаща, а также тяжелый и крепкий эфес, стиснутый жилистой рукой, как будто солдат готовился к бою даже во сне.

Его шляпа, украшенная красным пером, скатилась на тропинку. На открытом лице солдата выделялись маленькие черные усики, украшавшие верхнюю губу. И хотя закрытые глаза не освещали лица тем отблеском души, который придает его чертам жизненное тепло и выразительность, оно даже сонное обвораживало прелестью молодости, храбрости и достоинства.

Спящему на вид было двадцать три — двадцать четыре года, хотя усталость и сильный загар мешали определить его возраст точнее. Изорванный во многих местах плащ поношенного вида, старые сапоги и линялая шляпа с пером приводили к выводу о довольно жалком состоянии этого полкового «лаццарони», — то есть бродяги. Но его крепкий сон недвусмысленно указывал, что солдату снились его будущие богатства.

Как бы то ни было, благодаря расположению его тела тропинка была полностью преграждена. И чтобы пройти по ней, следовало либо перепрыгнуть через наискосок лежащего человека, либо сойти рядом в грязь. Но с этим последним решением не могло смириться достоинство ни герцога де Рипарфона, ни его друга графа.

А посему младший из них двоих для начала ткнул спящего бывшим у него в руках хлыстиком. Далее, видя, что тот не просыпается, он пощекотал этим хлыстиком спящего по усикам.

Солдат на этот раз потер нос, решив, что то была муха, затем все же открыл глаза, уставился на двух мужчин и остался недвижим. Бревно не могло быть более неподвижным.

— Эй, любезный! — вскричал владелец хлыстика, — сойди-ка с дороги, да поживей!

Тут лаццарони приподнялся и, подперев голову рукой, локоть которой опирался на землю, с явным любопытством взглянул на говорившего.

— Ты что, негодяй, не слышишь? — продолжил граф.

— Отчего же, прекрасно слышу, — ответил солдат, с нагловатым видом покручивая усики.

— Так вставай же поскорей!

— Вы что, ко мне обращаетесь?

— По-моему, прости Господи, этот негодяй становится дерзким, — обратился граф к Рипарфону. — Вот что, убирайся прочь, или я тебя проучу.

— Ей-Богу, это со мной случится впервые в жизни.

— И не в последний…

— Вы так думаете?

— Уверен. Дорогой герцог, вашу трость. Несколько ударов научат вежливости этого лентяя.

Кровь бросилась в лицо солдата.

— Вот какие пошли речи! — вскричал он. — Заговорили про удары палкой? Отведайте же, любезный господин, удары шпагой!

— Да он, в самом деле, презабавный, — произнес обидчик солдата, громко рассмеявшись.

Но тут солдат проворно, как тигр, вскочил на ноги и, отбросив плащ назад, без шляпы, держа руку на эфесе длинной шпаги, с гордым лицом и сверкающим взглядом, отвесил поклон, какой сделал бы и версальскому вельможе.

— Господа, — произнес он звучным и твердым голосом, — я имею честь именоваться Эктором-Дьедонне де Шавайе, маркизом де Шавайе.

ГЛАВА 2. ШПАГИ НАГОЛО

Услышав это имя, герцог де Рипарфон, до сих пор вмешивавшийся, выступил вперед.

— Вы сказали, если не ошибаюсь, что вы — Эктор-Дьедонне де Шавайе, маркиз де Шавайе?

— Так точно.

Герцог поклонился.

— Мое имя — Ги-Филипп-Анри де Рипарфон, герцог де Рипарфон.

Солдат в свою очередь отвесил поклон..

— Посему, — ответил он, — я имею честь быть вашим троюродным братом.

И повинуясь законам утонченной вежливости, царившим в те времена, два молодых человека поклонились друг другу вторично.

Пораженный услышанным и увиденным, друг Рипарфона, так необдуманно желавший позабавиться его тростью, скрестил руки и остался недвижим.

— Признаюсь, я не ожидал, — произнес Рипарфон, — вдруг получить удовольствие встретить одного из моих родственников в подобном месте и…

Видя, что Рипарфон заколебался, Эктор, улыбаясь, закончил:

— И в подобном наряде?

— Ну, не отпираюсь, — продолжил герцог. — Знаете, я имею привычку говорить, что думаю. Так вот, не скрою, что прежде чем публично признать в вас одного из моих родственников, хотел бы получить соответствующие доказательства.

— Стало быть, вы мне не доверяете?

— Милостивый государь, я всегда смотрел на все, что относится к достоинству нашего рода, очень серьезно. Я горжусь своим именем и не желаю его компрометировать. Вы, правда, кажетесь честным человеком, но я вас, по-моему, не оскорбляю. Ведь моя вполне понятная осмотрительность должна бы послужить вам доказательством, насколько я дорожу теми, кто состоит со мной в родстве.

— Да к тому же, — вскричал его друг с хлыстиком, — мы живем в такое время и в такой стране, где всякие шатаются по полям, охотно выдавая себя не за тех, кто они есть, и пользуясь тем, что им не принадлежит. Совсем недавно я встретил в Шамбери одного мошенника, выдававшего себя за принца, уж не помню для какой надобности. Так мне пришлось его отстегать, чтобы заставить признаться, что он просто лакей и что весь род его был таким же в течение, по крайней мере, десятка поколений.

Солдат взглянул на него, улыбнулся и снова обратился к герцогу.

— Я сам достаточно горд, — ответил он, — чтобы не понять и не извинить за проявление истинной гордости. А теперь, раз уж вы, герцог, хотите иметь доказательства, вы их получите. Первое. Вспомните, что одна урожденная Рипарфон вышла замуж за моего деда, а одна урожденная Шавайе стала супругой одного из Рипарфонов. Вы являетесь, как я предполагаю, внуком первой из них, я — внуком второй, и мы дети двоюродных братьев. Второе. Однажды наши отцы встретились друг с другом. Было это во Вьенне, в провинции Дофине, лет двенадцать назад. Вы, возможно, помните маленького шалуна, скакавшего, как бешеный, на жеребенке, да так, что он чуть не разбил себе голову о стену.

— Ну как же, помню, — перебил его герцог, — хорошо помню. До сих пор вижу глубокую рану, которую он сделал себе на лбу. Еще бы чуть — и он не вынес бы удара…

— Так взгляните, сударь, — в свою очередь прервал солдат, отбрасывая прядь волос, скрывавшую глубокий шрам.

— Довольно, маркиз, — ответил герцог, — как только я стал слушать ваш рассказ, воспоминания нахлынули на меня. Ваша мимика, ваш голос, взгляд, — все напоминает мне прошлое, которое я слишком скоро забыл. Простите ли вы мне это?

Герцог раскрыл объятия, и двое молодых людей обнялись по обычаю того времени.

— Теперь, кузен, позвольте мне представить вам моего друга, графа Поля-Эмиля де Фуркево.

Молодые люди вежливо раскланялись. Но тут де Фуркево взглянул на Эктора и произнес:

— Мне кажется, я проявил невежливость минуту назад, обойдясь с вами чересчур грубо.

— Признаться, я тоже так думаю, — ответил тот.

— Так докажите же, маркиз, что вы и в самом деле забыли мою опрометчивость. Извлеките-ка, пожалуй, на пару минут ту огромную шпагу, за которую по-прежнему держитесь.

— Именно это я и хотел вам предложить.

— Да вы что, господа!.. Одумайтесь! — вскричал герцог.

— Но почему же, — возразил Эктор, — ведь граф говорил несколько…ну скажем, свободно, и я отвечал ему тем же. Знакомство состоялось лишь наполовину, и надо его довершить.

— И я очень этого желаю, — добавил Фуркево. — Я чувствую к вашему братцу, дорогой герцог, удивительную симпатию. Удар шпаги её запечатлеет.

Видя, что герцог колеблется, Эктор и Фуркево продолжили уговоры:

— Чего вы боитесь? — вопрошал первый. — Указов? Судилища маршалов? Бастилий? Но ведь мы в двух сотнях лье от Марли и никто ничего не узнает, а дела идут слишком хорошо, чтобы их затормозить.

— Ей-Богу, дорогой герцог, вы сделались бы свирепее африканского тигра, если бы лишили меня единственного удовольствия, которое может положить конец однообразию моего существования здесь. Вот уже два дня, как я в армии, и все эти сорок восемь часов я ужасно скучал. Теперь же, когда мне представляется случай повеселиться, вы хотите отнять его у меня. Да я лучше соглашусь быть убитым десять раз, чем не драться ни одного. — Так увещевал герцога второй.

— Ну, дорогой кузен, будьте же хоть немного снисходительнее и позвольте нам чуточку подраться. — Понятно, это был Эктор.

Что же вы думаете? Хладнокровие де Шавайе и комическое негодование де Фуркево заставили-таки герцога улыбнуться.

Тот самый холм с липами и осинами, о котором говорилось выше, был быстро занят. Кустарники удачно огораживали от прохожих.

— Вот место, очень подходящее для такого рода развлечений, — заметил Поль, не скрывавший своего восторга.

И выдернув шпагу из ножен, он яростно набросился на дерево, нанося удары. Зато Эктор просто бросил свой огромный плащ на траву и обнажил шпагу.

— Прошу вас, — обратился он к Полю. И подойдя к графу, попросил у него на минуту его шпагу.

— Эге, — произнес он, примерив её со своею, — да ведь ваша шпага короче моей на четыре-пять дюймов. Нет, это просто игрушка!

— Ну и что же? — вопросил его соперник.

— Предлагаю поменяться.

— Вы что же, маркиз, хотите взяться за старое? Есть предложения хуже обиды.

— Думаю, вы поступили бы так же, будь вы на моем месте. Но можно примирить нас обоих. Пусть герцог даст мне свою шпагу, и мы уравняемся в шансах.

— А не покажется ли вам она слишком короткой после вашей привычки к оружию немецкого рейтара? — спросил граф.

— Чепуха! Любая шпага будет достаточно длинной, чтобы я мог с вами расплатиться.

Рипарфон передал свою шпагу Эктору, и тот, раскланявшись с Полем, скрестил с ним оружие.

— Наконец-то! — вскричал Поль. — Теперь можно будет говорить, что не всем приходится скучать на земле герцога Савойского.

На его губах играла самая веселая улыбка, а глаза светились ярким блеском.

Через десять секунд схватки Рипарфону уже казалось, что его троюродный брат солдат работал шпагой, как лучший учитель-фехтовальщик Версаля. Он не отводил эфеса от тела, а его кисть казалась железной.

»— За обретение родственника, — думал герцог, — я поплачусь другом».

Граф же, казалось, не подозревал этого и нападал на де Шавайе с отчаянным безрассудством.

При пятой или шестой его атаке, когда он совсем вошел в азарт, маркиз стал в первую позицию и ответил таким быстрым ударом, что шпага пронзила плечо графа прежде, чем тот успел отскочить. Несколько капель крови выступили на его одежде. Маркиз бросил оружие.

Фуркево подбежал к нему.

— Вашу руку, сударь, прошу вас, удостойте меня вашей дружбы, — вскричал он.

— От всего сердца, — ответил Эктор.

— Дорогой маркиз, позвольте мне обнять вас. Но какой превосходный удар! Всего лишь царапина, но вы вполне могли пронзить меня насквозь! Да не отпирайтесь! Разве я не видел, какой был удар? Пуля не летит быстрее!

— Чего же вы хотели, граф, все делают, как могут.

— Черт возьми! Да вы многое можете! Вы мне покажете этот удар?

— О, он очень прост.

— В его простоте я не сомневаюсь, как и в его превосходных качествах… Вы заметили, дорогой Ги, — продолжал Поль, обращаясь к Рипарфону, — что нападение шло в кварту: маркиз едва повернул руку, и я почувствовал острие шпаги прежде, чем увидел ее…Взгляните сюда, ведь бант, подаренный мне Сидализой при отъезде из Парижа, проколот насквозь.

— Несомненно, кузен, рука у вас быстрая и верная, — признал Рипарфон.

— Господа, тут нет больших достоинств с моей стороны, — возразил Эктор. — Ведь зная немногое, надобно же, по крайней мере, знать его хорошо.

— Поэтому я всего лишь ученик! — вскричал вызывающе Фуркево. Глаза его решительно остановились на Экторе, в то время как правая рука лежала на банте из лент желтого цвета, окропленных кровью.

— Ученик, для которого мало кто сможет быть учителем…

— Ага! — воскликнул де Рипарфон, услышав этот ответ, вежливость которого не скрывала некоторого тщеславия.

Между тем де Шавайе, улыбаясь, продолжал:

— Но нападаете вы чересчур быстро и часто для того, чтобы успеть защититься.

Произнеся эти слова, он поднял свою длинную шпагу с земли и вложил её в ножны; оба новых знакомца последовали его примеру и отправились к войсковому стану.

Когда они сошли с холма, Эктор спросил:

— Не придала ли вам аппетита наша шалость, господа?

— О, если бы мы были в Версале, думаю, что самый лучший обед не имел бы лучших собеседников, чем мы. Но в этой стране сурков какое же удовольствие могут порядочные люди испытывать за столом?

— Тогда позвольте мне, господа, предложить вам скромную трапезу — трапезу солдата, предупреждаю вас.

— Ммм…да? — произнес Рипарфон, бросая на кузена косой взгляд, значение которого тот не мог не понять.

— Что ж, вы судите о кухне по моему платью, — заметил Эктор, — а оно, признайтесь, не сулит блестящих впечатлений.

— Да ничего, — перебил Фуркево, — не мешает все же попробовать. Глядя на то, как идут дела в Турине, я не думаю, чтобы между обедом герцога и пэра и обедом простого солдата была большая разница…

— Я вижу, вы не забыли моего вчерашнего ужина, — с улыбкой произнес де Рипарфон.

— Может быть, может быть…

— Боюсь, вы будете так же долго помнить и мой обед, — подхватил де Шавайе.

— Да будет на то воля Божья, — глубокомысленно заключил Поль.

Эктор свернул на тропинку, ведшую в прибрежную часть лагеря. Здесь располагались войска бригады мсье де Гершуа, и также царили скука, уныние и тишина. Отличие состояло лишь в том, что можно было заметить солдат на берегу По, вооруженных длинными жердями и явно что-то карауливших, точь-в-точь как рыбаки с удочками в руках. Иногда кто-нибудь из них по выступающим из воды камням входил в русло руки, стараясь жердью подтянуть к берегу плывущий в воде предмет.

— Что делают эти часовые? — спросил Фуркево.

— Удят порох, — отвечал де Шавайе.

Граф уставился на него с изумлением.

— Да это очень просто, — отвечал солдат. — Неприятель, расположившись выше по течению, сплавляет вниз порох, пользуясь при этом мехами. Вода же их доставляет мсье де Тону. Сей господин полагает, что пороху у него недостаточно, мы же считаем, что он нам нужнее. Впрочем, что из этого получается, вы увидите сами.

Они приблизились к берегу. Как раз один солдат шел по камням, между которыми струилась вода. Гибким шестом он пытался подогнать к себе тяжелый мех, вздувшийся бок которого высовывался из воды. Но едва шест касался мохнатой шкуры, мех погружался в воду, которая увлекала его все дальше.

Трижды солдат тыкал в мех и трижды тот погружался в воду. В четвертый раз, столь же неудачный, как и первые три, выведенный из терпения рыбак швырнул шест прямо в мех. Оба — шест и мех — дружно поплыли дальше по течению. Тогда солдат сделал было шаг вперед, как человек, решившийся на отважный поступок. Он готов был уже войти в воду, но тут ему в голову пришла мысль окунуть в неё руку.

— Ну уж нет, — сказал он, стряхивая воду с руки, — чересчур холодна. — И он с достоинством возвратился на берег, стараясь не замочить ноги.

— Теперь вы убедились, каков при этом результат? — спросил де Шавайе графа.

— Да, я вижу, что этим негодяям удобней вместо насморка получать пушечные ядра.

Вся троица прошла ещё шагов сто и остановилась на опушке виноградника, где были возведены ряды палаток.

— В этом королевском полку служу я, господа, — произнес Эктор и, указывая на палатку возле миндального дерева, добавил: — А это мое жилище. Итак, место найдено, теперь поищем повара.

Они прошли ещё несколько шагов по направлению к миндальному дереву. Эктор сложил руки рупором и прокричал:

— Эй, Кок-Эрон, Кок-Эро-о-он!

На повторный зов из соседней палатки высунулась чья-то голова, за ней показалось худое и костлявое тело, далее потянулись длинные, подобные ходулям, ноги, и наконец показался долговязый солдат. Даже если он стоял перед вами прямо, казалось, будто смотришь на него всегда только с боку. Выпрямив свои ходули, он важно произнес:

— Ну, маркиз, не стоит кричать так громко, когда человек уже рядом.

— Ладно-ладно, братец, — сказал Эктор, подойдя к Кок-Эрону, ударил его по плечу и сказал:

— Вот, рекомендую тебе двух господ. И хоть я не так давно с ними знаком, но почитаю как старинных друзей. Господин де Рипарфон — мой родственник, а с господином де Фуркево я успел подраться на дуэли.

Кок-Эрон важно отвесил поклоны гостям.

— Ну-с, поскольку ты теперь знаешь, с кем имеешь дело, — продолжил Эктор, — я заранее предупреждаю тебя, мой старый товарищ, что я пригласил этих господ на обед. Голодны же мы очень.

— А, так вы голодны?

— Вот именно. Аппетит, знаешь, чертовский… Ты же понимаешь: свежий воздух, много движений, время обеда…

— Прекрасно. И чем же вы думаете угощать ваших приятелей?

— Да тем, что ты дашь.

— То есть ничем?

— Разве у тебя ничего нет?

— Ничего.

— Маловато…

— Черт побери, — прошептал де Фуркево, — даже и того меньше.

— А все ваша вина, — продолжал Кок-Эрон. — Вы никогда не предупредите… Глядя на вас, подумаешь, что всего-то и требуется, что подать к столу, как в ресторане. А между тем уже, считай, шесть недель, как вы живете под стенами Турина… Поганое место, где нечего положить на зуб!.. И славная же вам пришла в голову мысль, маркиз! На троих — кусочек хлебца и пара луковиц…

— Признаюсь, я об этом подумал, да поздновато…

— Конечно, аппетит скачет галопом, а рассудок шагает, не торопясь…

— Тем не менее, старина, дело сделано, а мои гости будут довольны тем, что есть… Лишь бы кусочек хлебца был достаточно велик, а луковицы размером с тыкву — все будет прекрасно. Подавай!

— Да что же это на самом деле, маркиз, — вскричал Кок-Эрон голосом, полным негодования, — вы что, полагаете, что я способен предложить такой обед вашим достойным приятелям?.. Да за кого вы меня принимаете, ответьте, пожалуйста?.. Вот это обед — хлеб с луком!.. Да такого блюда не стали бы есть и собаки у его сиятельства, вашего батюшки…

— И как же быть, дружище, раз ничего нет?

— Кто это сказал?

— По правде говоря, мне послышалось…

— И вот в этом-то ваша ошибка и есть! Всегда можно что-нибудь найти, маркиз…

— Ты и вправду в этом уверен?

— Как это — «уверен, не уверен»? Что же это я, по-вашему, имею глаза и не вижу, имею уши и не слышу? Наоборот, я вам говорю, что есть много чего…

— А вот мы посмотрим…

— Посмотрите и увидите! Кормить хлебом с луком трех благородных господ и приказывать мне, Кок-Эрону, подать это к столу, мне, имеющему честь служить господину де Шавайе!.. И не качайте головой и не надувайте губы — вы будете обедать, и обедать хорошо, чего бы мне это ни стоило… Или я не Кок-Эрон!

— Да, но я очень боюсь, что до завтра ты успеешь потерять свое имя.

— Эх, как было бы жалко, — Фуркево тоже вставил свое слово в разговор. — Ведь такое славное имя (по-французски «кок-эрон» — удод. — Прим. перев.).

— Не беспокойтесь, сударь, я скоро докажу вам, что может сделать честный человек! — вскричал распалившийся Кок-Эрон.

— Я очень хотел бы в этом убедиться, — с серьезным видом ответил Эктор, — мое сердце так и жаждет убедиться, что ты не ошибаешься.

Одним махом Кок-Эрон нахлобучил шляпу и направился было в путь.

— Так стало быть, ты отправился стряпать? — спросил его Эктор.

— Да, отправился.

— Прекрасно. Значит, ждать придется часа два или три… Господа, пойдемте осмотрим траншеи, у нас с вами в запасе достаточно времени.

— Три часа? — изумился Кок-Эрон. — Это вы о чем?

— Ну да, конечно… такой славный обед… не сердись, мы положим четыре часа.

— Полчаса, и довольно! — вскричал Кок-Эрон и бросился со всех ног.

— Ну и чудак, — произнес Фуркево, когда Кок-Эрон исчез за палаткой.

— Этот чудак бросится за меня в огонь и в воду, — ответил де Шавайе, — но чтобы он исполнил ваш приказ, от него нужно добиваться совершенно противоположного результата, а не того, что вы задумали. Сядем в тени этих лоз, и будьте уверены, он не замедлит явиться. Если бы я дал ему всего лишь час на приготовление обеда, он потратил бы четыре; но предлагая ему три, я был уверен, что он довольствуется получасом.

— Да где же он возьмет обед? — спросил граф, все ещё не избавившись от беспокойства.

— Думайте лишь о том, чтобы мы никогда не имели обеда хуже того, что он нам принесет, — ответил Эктор, бросаясь на травку, — а уж мой слуга не ударит лицом в грязь ни при каких обстоятельствах.

— А ведь имя его пробуждает во мне немало воспоминаний, — вступил в разговор де Рипарфон. — Да и лицо его не из тех, что легко забываются. Сколько форелей я поймал в его компании, когда жил в замке де Шавайе!

— Кок-Эрон был свидетелем моего рождения, — медленно произнес Эктор, — и с того дня не покидал меня ни разу. Он разговаривает со мной, как равный товарищ, а действует, как верный слуга. Я спокойно переношу все, что он мне говорит, потому что знаю наперед: он сделает, как мне хочется. Ничто его не удивляет, ничто не страшит. Мне даже кажется, да и почти уверен, что его ничего не волнует, кроме того, что касается меня. Он предан, как собака, и у него лишь один порок — страсть противоречить. Эта страсть владеет им в такой невероятной степени, что остается лишь одно — согласиться с его собственным мнением.

Тут возвратился запыхавшийся Кок-Эрон. Достойный служитель нес в руках целую стопку тарелок, стаканов, ножей, вилок и салфеток. В одну секунду он притащил из соседней палатки сундук, нашел скамейки и накрыл стол.

— Стол накрыт, — важно сообщил он, — сейчас будет подано кушать.

И исчез. Но только для того, чтобы через пять минут снова появиться с тремя или четырьмя запечатанными смолой бутылками и большим пирогом, золотистая корка которого светилась на солнце, как панцирь огромного краба.

— Займитесь пока этим, — весело промолвил он, поставив бутылки на стол.

При виде такого зрелища лицо де Фуркево просияло. Он раскупорил бутылку, попробовал вино, понюхал пирог и с удовольствием стал его резать.

— Кок-Эрон, — произнес он с энтузиазмом, — ты великий человек.

Но тот уже выскочил наружу продолжать свое дело.

Через некоторое время он вернулся в сопровождении двух солдат, несших превосходный окорок, четверть жареного теленка, колбасы и сосиски, куропаток, перепелов и приготовленного на вертеле зайца. Сам Кок-Эрон возглавлял отряд с дополнительным числом бутылок и корзиной с фруктами; лицо его сияло.

— Ну, знаешь, Кок-Эрон, де Шавайе говорил, сам не зная, что, — вскричал де Фуркево. — Такой обед!.. За твое здоровье, Кок-Эрон!

— Благодарю вас, сударь…Сделал, что мог…Но не сердитесь на маркиза: он все говорит из противоречия мне.

— Серьезно? — спросил де Рипарфон.

— Да, сударь, это порок моего господина. Впрочем, он вполне обходится без прочих.

— Скажи, пожалуйста, — обратился к Кок-Эрону граф, — как это ты успел все сделать?

— О, это очень просто, — со скромным видом ответил тот. — Я купил четверть теленка и сосиски, взял взаймы вина и окорок, а остальное — просто взял.

— Наш приятель, — заметил де Рипарфон, — пользуется в речи тремя глаголами, на которых основана вся мудрость жизни: купил, занял и взял.

— Посему я и сделал его своим первым министром, — заметил Эктор.

Закончив обед десертом, все трое расположились на траве, и тут де Фуркево произнес:

— Вот минута, когда герой в древних сказках рассказывает свою историю. Я бы очень желал, чтобы вы последовали этому обычаю, дорогой де Шавайе. Уже час или два, как жизнь повеселела, и мне хочется сделать её ещё приятнее.

— Хорошо, но вам придется слушать довольно долго, — ответил Эктор.

— Ничего, вина у нас достаточно.

— Притом о себе я буду говорить в третьем лице.

— Это что же, из скромности, что ли?

— Ну, может быть, из тщеславия.

— Эти два слова часто звучат, как синонимы, — сказал де Рипарфон. — Начинайте.

— Что же, слушайте.

ГЛАВА 3. ВЛАДЕЛЕЦ ЗАМКА

Еще и поныне на границе провинции Дофин, вблизи Вьенны, виден старинный замок, почерневший от времени, массивный, четырехугольный, с изрытым пулями фасадом, кое-где пробитым пушечными ядрами. Этот замок, господствовавший над долиной, спускавшейся к берегам Роны, носил название «Замка волшебниц», потому что по сторонам его главного входа стояли статуи четырех волшебниц, которые выдержали десять осад и вписали тем самым яркую страницу в историю провинции. Лигисты, протестанты, фрондеры и роялисты брали его, сдавали, взрывали стены, делали расселины в башнях и взламывали его крышу, но так и не разрушили до конца. И владелец его говорил, что только дьявол способен повергнуть его на землю.

В конце прошлого века этому владельцу, маркизу де Шавайе, было лет под пятьдесят. Он был высокий, сильный мужчина, живой и проворный для своих лет, веселый и храбрый, как принц Конде, большой любитель охоты, гордый, как дуб, предприимчивый и решительный, но настолько добрый, что отдавал все просившему.

В свое время он воевал во Франции и в Италии, был во Фландрии и в числе тех, кто последовал за принцем Конде в Венгрию. Естественно, добрый характер привел его к тому, что он прожил самую лучшую часть своего состояния. Впрочем, это его мало огорчало: лишь бы у него были конюшня, псарня и винный погреб, остальное его не беспокоило.

Как-то, когда он готов был отправиться на охоту, при нем зашел разговор о девушке-сироте благородной фамилии, которую выгоняли за порог заимодавцы её отца. Узнав об этом, старый воин поехал в тот дом, сев на свою лучшую лошадь, и возвратился с сиротой.

— Живите здесь, как у себя дома, — сказал он ей. — Со мной легко ужиться, и беспокоить вас я не стану.

Три месяца спустя один из местных охотников рассказал, что некий сосед-барон, живший промеж распутных девок, позволил оскорбительно отзываться о бедной сироте. Маркиз промолчал, что было признаком его сильного гнева, велел оседлать лошадей и помчался к барону.

Через несколько часов он возвратился и вошел к девушке.

— Про вас распространяют сплетни, — угрюмо произнес он.

— Боже мой, — она побледнела.

— Успокойтесь… болтун получил хороший удар шпагой. Но следует постараться, чтобы в будущем никаких сплетен не возникало.

— Скажите, что мне делать, и я сделаю.

— Это очень просто, и мне следовало об этом подумать раньше. Вам следует выйти замуж.

— Но у меня нет приданого!

— У вас есть все то, что имею я. Мало, конечно…но все же лучше, чем ничего.

Сирота молча поднесла руку маркиза к своим губам.

— Я берусь отыскать жениха, — добавил мсье де Шавайе, — разве только ваш выбор уже сделан.

Бедная девушка отрицательно покачала головой.

— Ну что же, — продолжал де Шавайе, — мой собственный выбор пал на дворянина, имеющего состояние и живущего в нескольких лье отсюда.

— Значит, я должна буду покинуть ваш замок?

— Разумеется, это следовало бы когда-нибудь сделать.

Сирота горько заплакала.

— Сказать по чести, — вскричал растроганный маркиз, — есть ещё средство, да вам оно не подойдет.

— Скажите.

— Не хотите ли вы меня в мужья? Я, конечно, стар, но буду любить вас, как отец.

— А я буду любить вас от всего сердца, — ответила девушка, протягивая маркизу руку.

На другой день они были обвенчаны, и через девять месяцев у них родился мальчик. Домовый священник окрестил его Эктором-Дьедонне де Шавайе. Счастливый маркиз целых шесть недель не ездил на охоту.

Два года спустя маркиза де Шавайе умерла при родах девочки, которая вскоре последовала за матерью.

— Я был слишком счастлив, — сказал маркиз. — Богу было угодно испытать меня в своем счастье.

Ибо это была его первая горесть в жизни.

Его спасло крепкое здоровье. Он переборол горе, но смерть, подобно жнецу, уносящему колосья с поля, лишила его мира, счастья и довольства. Из-за его неумения вести дела на пороге жилища снова появилась угроза разорения.

Он решил вызвать на помощь свою младшую сестру, рожденную от второй жены отца. Это была хитрая и льстивая женщина, скрывавшая под маской добродетели недобрую сущность своего характера. Этой-то тетке и было поручено воспитание маленького Эктора.

Но благодаря небу у маркиза был честный солдат, который сопровождал его в походах, был при нем пажом, а затем оруженосцем. Этому солдату было тогда тридцать лет. Звали его Кок-Эрон по названию улицы, где он был рожден. Этот-то солдат и решил обучать Эктора тому, чему его не учили, — и зря, как думал Кок-Эрон.

Казалось, что мадам де Версийяк — так звали сестру мсье де Шавайе — очень пеклась о ребенке. Но то была лишь одна видимость. Все заботы легли на плечи Кок-Эрона, который придумывал тысячи хитростей, чтобы заманить своего любимца на учебу. Он даже предоставил ребенку возможность читать книги, оставшиеся от матери. Ребенок же, имевший хорошую память и большое любопытство, охотно предавался их чтению. На учебных занятиях он засыпал, а вот книжки про всякие приключения, чудеса и особенно про войну прочитывал от корки до корки. В результате он хорошо выучил такой предмет, как история.

Воюя в Эльзасе и Пфальце, Кок-Эрон научился болтать по-немецки. Умершая мать знала испанский, и Кок-Эрон решил, что ребенок не должен отставать в языках ни от него, ни от матери. Был нанят учитель — важный старик-священник, — пообещавший за два талера и обеды приходить три раза в неделю и, кроме языков, преподавать географию и геометрию.

Но все это было ничто по сравнению с обучением езде на лошади, фехтованию, стрельбе из ружья и пистолета и физическим упражнениям, чему самозабвенно предавался Эктор со своим учителем. Через семь — восемь лет таких занятий не было на свете неукротимой лошади, бурного потока, пропасти или дикого зверя, которые могли бы устрашить Эктора. В четырнадцать лет он уже мог сопровождать отца на охоту.

Молодость есть молодость, и самый бурные наслаждения в жизни Эктор испытывал, когда сталкивался с опасностями, погружаясь в бурные воды Роны, опускаясь в пропасти и укрощая молодых бычков, — словом, там, где рисковал жизнью.

Отец, всю жизнь считавший, что если дворянин умеет читать и подписываться, он уже достаточно сведущ, только радовался, глядя на увлечения сына. Может быть, он даже находил несколько излишним так утомлять сына чтением и писаниной, как на том настаивал Кок-Эрон, но не решался им обоим в этом препятствовать.

А между тем дела в Замке Волшебниц шли все тем же порядком: каждый год продавали десятину земли, чтобы уравнять доходы с расходами, давали каждому, кто что просил, гостей принимали вовсю. Зато мудрые намерения владельца замка, каждый месяц собиравшегося прекратить злоупотребления в своем хозяйстве, не могли устоять против силы привычек.

Но вот однажды маркиз, охотясь зимой на волков, упал вместе с лошадью на дно лощины, запорошенной снегом. Его перенесли в замок на носилках. Ноги его были сломаны, все тело в ушибах.

Прибывший в замок хирург, хотя и вправил, где мог, вывихнутые кости, но правую ногу, у которой раздробленная бедренная кость врезалась в тело, все же отнял.

На другой день доктор снял повязку и пощупал пульс больного. У того был сильный жар, вид ран оставался неутешительным. Мсье де Шавайе, смотревший в глаза доктору, заметил, как в них мелькнула тень беспокойства.

— Вы полагаете, сударь, что мое состояние хуже, чем вы думали?

Доктор заколебался.

— Говорите без страха, — подбодрил больной, — вы имеете дело со старым солдатом.

— Полагаю, вам нужно поспешить с распоряжениями, которые сочтете нужным отдать.

— Благодарю вас. А теперь перевяжите мои раны.

По окончании перевязки старый маркиз выслал всех из комнаты, оставив рядом только верного Кок-Эрона.

— Что ж, друг, — сказал он солдату, когда они остались одни, — пришло время расстаться, не плачь и выслушай меня хорошенько.

— Слушаю, маркиз, — ответил Кок-Эрон, сдерживая слезы; кулак его, впрочем, заерзал по лицу.

— Доверяю тебе сына. Что бы ни было, никогда не покидай его.

— Слово честного солдата священно.

— Ты поклянешься мне в том честью воина.

Кок-Эрон поднял руку.

— Хорошо. Но это ещё не все, — продолжил маркиз. — Эктор — юноша живой, пылкий, предприимчивый. Тебе придется быть осторожным за двоих. Следи, чтобы он не бросался, очертя голову, навстречу опасностям. Если же он, волей-неволей, окажется среди них, ты за ним последуешь.

— Обязательно! — с жаром воскликнул Кок-Эрон.

Помолчав, маркиз улыбнулся.

— Мне кажется, я правил своим состоянием не совсем благоразумно.

— Я тоже так думаю.

— Моя милая несчастная жена умерла слишком рано.

— Слишком рано. — Эхо и отчаяние в ответ.

— Я так и не смог понять, как мадам де Версийяк правит в моей хозяйстве. Как только я начинал её расспрашивать, что да как, она отвечала с такими мелкими подробностями, что мне оставалось только верить ей на слово. Слушать же её было невозможно.

— Это понятно, — отвечал Кок-Эрон.

— Что ж, добрая женщина несговорчива, несмотря на свой набожный вид. Думаю, мой сын не поладит с её опекой. Но ты, мой друг, всегда будешь рядом.

— Всегда.

— Конечно, если уж мадам де Версийяк покажет тебе счета, ты их посмотри. Но я сильно сомневаюсь в этом. Думаю, что и Эктор многого не приобретет.

— Я тоже этого опасаюсь.

— Почти все прожито. Но я кое-что накопил за эти годы в виде дукатов.

— Да? — пробормотал Кок-Эрон, вытаращив глаза от удивления.

— Да, вот так, теперь у меня двенадцать или пятнадцать тысяч ливров. Немного, конечно, но в трудную минуту может помочь.

— Разумеется.

— Вот ключ от сундука с золотом, — продолжал маркиз, вытаскивая его из-под подушки. — Сундук ты найдешь в глубине фехтовального зала, слева под старинным шкафом, что остался со времен крестовых походов.

— Я его хорошо знаю…Дубовый, с толстыми гвоздями, безобразен и весь набит, по-моему, клинками шпаг, железными рукавицами, налокотниками и прочей военной рухлядью.

— Все правильно…Золото лежит под железом, в кожаном мешке.

— Хорошо.

— Ты употребишь его для нужд Эктора. Не щади его…Когда будет истрачен последний дукат, мой сын будет уже в таких годах, что сам пробьет дорогу. Для капитала же эта сумма не годится.

— Конечно.

— Он, разумеется, пойдет в отца, который не умел считать. Но ты дай ему волю действовать.

— Ясно.

— Он благородного происхождения и владеет шпагой. Вы будете воевать вместе.

Тут Кок-Эрон потер руки (мысленно, конечно) от удовольствия предстоящих приключений.

От маркиза не укрылась его ухмылка, и он улыбнулся.

— Ну, теперь простимся, а потом пришли ко мне сына.

Солдат приблизился, чтобы поцеловать руку маркиза, но тот раскрыл объятия, и они искренне поцеловались.

Задыхаясь от горестных спазм, Кок-Эрон вышел из комнаты и побежал к Эктору. Не говоря ни слова, он отвел его к отцу.

— Прошу тебя выслушать мои советы, — произнес маркиз, обращаясь к сыну. — Главное, всю жизнь помни, что ты дворянин. А это звание обязывает тебя к чести. Поэтому прежде всего будь храбрым и честным, а там будь что будет. Я, сын мой, жил, как военный, не считая деньги, потому и не оставляю тебе имения, но также и долгов, заметь. И ты тоже, пока имеешь, не считай и ни о чем не жалей…Родоначальники лучших фамилий Франции начинали подобно тебе, имея лишь плащ и шпагу…Добро делай не для показа, а для уважения к самому себе…Жену выбирай не для удовольствия, а как мать твоих детей…Да, помни еще, что можно идти прямо, а можно скользить и извиваться подобно реке. Поступай, сын мой, как тебе велит совесть, но помни, что судить тебя будут Бог и твоя мать. Ты француз — сражайся за родину; дворянин — сражайся за короля; воин — сражайся из-за чести. И да поможет тебе Бог!

— И еще, — помолчав, произнес маркиз. — При тебе будет Кок-Эрон. Люби его как слугу, а уважай как старого воина. Его кровь смешалась с моей на полях войны. Обещай мне не покидать его, когда нужно будет помочь ему в старости.

— Обещаю, — прошептал Эктор.

— Держись, как подобает мужчине, — произнес мсье де Шавайе, заметив слезы на глазах сына. — Думай о земной жизни, как я думаю о небесной.

И отец благословил сына, положив ему руки на голову, пока тот стоял на коленях.

— Обними мня, — произнес он.

Эктор, плача, обнял отца. Тот поцеловал его в лоб.

— Теперь иди и позови ко мне духовника.

После принятия святых таинств мсье де Шавайе выслал всех из комнаты, повернулся набок и закрыл глаза, желая уснуть.

Шли часы, пока мадам де Версийяк расхаживала взад-вперед, роясь в углах, щелкая замками, сжигая какие-то бумаги и не переставая охать, что не мешало ей зорко следить за каждой мелочью. Между тем при встрече с кем-либо она усиленно терла сухие глаза, стараясь придать им заплаканный вид.

К вечеру Кок-Эрон осторожно прошел в комнату больного. Мсье де Шавайе уже оставил этот мир.

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ ДНИ

Сразу после смерти маркиза мадам де Версийяк полностью овладела управлением замком. Но не только это было проделано ею. Из представленных документов следовало, что Замок Волшебниц вместе с принадлежавшими ему землями был заложен, а заимодавец — мадам де Версийяк. И что в отношении Эктора она является опекуншей. Вступив же в права заимодавца и опекуна, родственница сразу же принялась за перемены: продала охотничьи экипажи, избавилась от егерей, распродала конюшню и так далее…

Подросток Эктор, конечно, не обращал на это внимания, но Кок-Эрон решил, что пора привести в действие наказы старого маркиза. Первым объектом его действий на этом пути оказался кожаный мешок мсье де Шавайе с дукатами (благоразумно перепрятанный им в своей комнате под каменной плитой). Благодаря содержимому мешка он выкупил двух лучших лошадей старого маркиза в придачу с различным оружием.

Что же вы думаете? Когда мадам де Версийяк увидела, как в замок торжественно возвратились её бывшие лошади, навьюченные шпагами, ружьями, кинжалами, пистолетами и прочим, она потребовала к себе Кок-Эрона и учинила допрос, какие хитрости он применил для возвращения всего этого.

Разумеется, Кок-Эрон отвечал, что хитрость тут одна: его собственные накопления — плод его бережливости.

Но мадам появление бережливости в доме, где ею и не пахло, показалось чересчур внезапным. Не имея никаких фактов, чтобы опровергнуть слова Кок-Эрона, она довольствовалась тем, что объявила о своем решении урезать все расходы. За чем последовало указание Кок-Эрону взять на себя расходы по содержанию выкупленных лошадей.

Кок-Эрон, готовый ко всему, безмятежно ответил, что он всегда сумеет найти крестьян по соседству, которые в память об умершем маркизе дадут сена и соломы для двух его лошадей. На том и порешили.

А тем временем добрая женщина, сбросив маску, на ношение которой ей, бедной, приходилось прежде расходовать столько сил, не тратя времени мгновенно превратилась из мирного угря в ядовитую змею.

Кок-Эрон, который в бытность солдатом кое-что слыхал об искусстве обороны, решил терпеливо сносить все наскоки новой хозяйки, лишь бы не разлучаться с Эктором. В свою очередь, юноша, несмотря на свое сиротское положение, нисколько не входил в интересы мадам де Версийяк. Он делал, что хотел и когда хотел. И никакие запертые на ночь двери не могли служить ему препятствием болтаться, где и когда вздумается.

Но было бы чересчур наивно подозревать новую хозяйку в простом желании навластвоваться всласть. Ее сокровенным желанием было, как нетрудно догадаться, довести своего племянника до какого-либо безрассудного поступка, который позволил бы ей законным путем применить к нему санкции, передающие всю власть старшему в семействе. А с тем, разумеется, и свои права на наследство, точнее, на те крохи от него, что ещё оставались у Эктора. И лишь бдительность старого воина и его влияние на Эктора мешали осуществлению этих планов.

Разумеется, наивно было бы полагать, что мадам де Версийяк попытается их осуществить без основательной причины. Особа эта прекрасно понимала, что память о старом де Шавайе заставит выступить окружающих в защиту его сына, если понадобится.

Вообще-то описанную ситуацию ещё нельзя было назвать войной, но стычки авангардов и разъездов происходили почти ежедневно. Так что это можно было бы назвать — ну, скажем, Фрондой. Например, мадам де Версийяк приходит в голову продать книги из библиотеки отца Эктора, полезные ему или Кок-Эрону. После чего Кок-Эрон обращается за помощью к кожаному мешку. Сей субъект, «поворчав», разрешает себя развязать и выделяет некую сумму, после чего Кок-Эрон с важностью расставляет книги на прежних полках. В другой раз новая хозяйка объявляет, что нужно быть миллионером, чтобы расплатиться с учителями Эктора, и отказывает им. После чего Кок-Эрон вихрем скачет во Вьенну, договаривается, и те на другой день возвращаются.

В таких условиях бедной женщине ничего, разумеется, не оставалось, как, негодуя, метаться по комнатам, бранить всех, попадавших под руку, грозить прибегнуть к закону и все такое прочее. Но ей так и не удалось найти источник ресурсов Кок-Эрона. Того самого Кок-Эрона, которого нельзя было победить ни ласками, ни угрозами. А слова мадам де Версийяк оказывали на него не больше эффекта, нежели жужжание стаи комаров над ухом каменного сфинкса.

Но тут вдруг несчастная женщина встретила помощника в своей неравной борьбе.

Через полгода после смерти старого маркиза замок посетил некий аббат. Добрая госпожа приняла его со всеми изъявлениями радости, восторга и с фонтаном улыбок и любезностей, дотоле за ней не замечавшимися. В продолжение трех дней замок ходил ходуном. Отряды обойщиков оккупировали комнаты гостя, стремясь украсить их наилучшими обоями; плотники и краснодеревщики получили строгий наказ (и посулы, разумеется) изготовить лучшую мебель; каретники Вьенны трудились над каретой для прогулок аббата; команда поваров осела в замке самым прочным образом; дворецкий наполнил подвалы лучшими винами. Сама же бедная де Версийяк, нисколько не жалеемая этим персоналом, вынуждена была во все вмешиваться и наполнять помещения замка громким криком. Ибо праведный аббат, считавший — и вполне законно, — что все должно быть сделано наилучшим образом, никогда не находил, что сия заповедь прислугой выполнялась. Нет, воистину он был человек праведный!

Единственное, что поначалу смущало на фоне этой эйфории, — это происхождение аббата. Откуда он взялся и почему мадам де Версийяк с таким восторгом его приняла, оставалось загадкой. Видели, как он пришел пешком, однажды вечером, спокойно и с достоинством, как и полагается доброму сельскому кюре, возвращающемуся к своей пастве. Бедная мадам де Версийяк чуть не упала в обморок от радости, увидев его. Для начала они заперлись в комнате на целый час. И с того дня аббат поселился в замке, как человек, рассчитывающий пребывать там довольно длительное время.

Одежда, в которой он прибыл, не была ни запачкана, ни запылена, а выглядела чистой и приличной, как у человека, только что вышедшего из крытого экипажа. Он был среднего роста, чуть толстоват, с бледным лицом, серыми глазами, белокурыми волосами и выразительно сжатыми губами — точь-в-точь как человека, боящийся проговориться о какой-то тайне. Черты лица были правильными, но кое-какие его особенности — прыщеватость, почти полное отсутствие бровей, место которых занимала линия кровавого цвета, рыжая борода и мрачное выражение тусклых глаз — делали его не совсем приятным, если выражаться помягче.

Впрочем, красивые ноги и нежно-белые, как у женщины, руки аббата не могли не привлечь внимания. А вкрадчивая улыбка, ласковый голос, убедительные слова…Да что там! Ученость и ум аббата Эрнандеса, его обращение с собеседником подобно представителю лучшего общества, достоинство и приятность манер…что еще? Да много чего, всего не перечислить. И не надо, потому что все перекрывалось пронзительным скрипучим голосом, беспрестанным движением ноздрей и кожи лба, наконец, частой сменой цвета лица, то из белого становившегося пурпурным, то снова превращавшегося в мертвенно-бледное. Шкурка игривой кошки скрывала своевольный и жестокий характер льва.

Не прошло и недели, как все в замке поняли, что теперь он здесь господин, хотя с виду вроде и не скажешь. Поначалу Кок-Эрон его не остерегался, Эктор же смотрел на него с тревожным любопытством, но впоследствии с безотчетным детским предвидением стал избегать аббата.

Нет нужды говорить, что мадам де Версийяк на глазах аббата просто преображалась. «— Мед и патока», — говорил в таких случаях про неё Кок-Эрон. Превосходные пирожные и лучшие заморские вина — это было далеко не все, чем она старалась угодить аббату. За обедом она пожирала его глазами, и не дай Бог, если что не так! «— Выгоню!» — слышался крик в адрес поваров и лакеев. И куда же девалась её пресловутая скупость? От неё не оставалось и следа, когда дело касалось расходов на праведного аббата — нет, но и сама-то она что выделывала! Разорялась на помаду, духи, ленты и кружева; каждый день на ней видели новые наряды. И так далее, и тому подобное.

Они ежедневно встречались с глазу на глаз в маленькой комнате, утопавшей в занавесях, мягких обоях, полной благовоний и весьма удобной для тайных встреч и бесед. Когда мадам Версийяк выходила из зашторенной комнаты после посещения её с аббатом, её лицо, полное блаженства, и восторженный взгляд весьма недвусмысленно доказывали, что она переживает бурный экстаз.

Заметим, что фимиам, возжигаемый у ног аббата Эрнандеса его обожательницей, нисколько не нарушил его кроткого и благочестивого вида. Он, казалось, спокойно вдыхал его, сохраняя надменную важность повелителя, принимающего должное.

Пока дела оставались в этом промежуточном положении, Кок-Эрон мало обращал внимание на такое проявление человеческого величия. Но вот наступил день, когда мадам де Версийяк объявила, что намерена поручить воспитание Эктора названному праведнику — нет, не поручить, конечно, как же это я обмолвился, — а попросить его уделить внимание воспитанию отрока. Кок-Эрон всполошился. Отстранить удар было невозможно: она имела полное право на такое решение, предоставленное ей законной властью. Оставалось лишь молчать и повиноваться. И Эктор стал ходить в комнату аббата и выслушивать его поучения.

Недели через две между ним и аббатом произошла крупная размолвка.

Надо сказать, поначалу аббат пытался приручить ребенка лаской и кротостью. Но из-за внушенного заранее отвращения к аббату — а это легко удалось по упомянутым выше причинам — Эктор с прохладцей принял его предупредительность. Разумеется, раздосадованный аббат употребил средства давления, какие считал возможным по отношению к любому мальчишке. Но Эктор повел себя, как молодой конь, которому впервые дали попробовать удила и шпоры. Не на шутку разьярясь, аббат прибегнул к угрозам. Эктор не замедлили взбунтоваться.

Сцена была такая: в центре комнаты стоял стол, за которым напротив друг друга сидели учитель и ученик. Они молча пристально смотрели прямо перед собой. Так прошло несколько секунд. Внезапно глаза аббата загорелись ярким огнем, ребенок же выглядел бледным и явно сильно взволнованным.

— Мсье Эктор, — произнес аббат, и в голосе его звучал металл. — Вы заставили меня повторять приказ. Это куда больше того, что следует. Повинуйтесь.

— Не хочу, — ответил мальчик, ибо речь шла о следовавшем ему наказании.

— Так, — губы аббата побелели, — вы отказываетесь повиноваться?

— Да.

— Прошу вас, выслушайте меня хорошенько. — Аббат сжал лежавшую на столе руку ребенка. — Если вы не покоритесь, я предпишу вам образ жизни, который смирит ваше упрямство. Не забывайте, что розги в замке есть. Не захотите повиноваться — поберегитесь. Вот вам мой совет.

— Теперь ваша очередь выслушать меня, господин аббат, — произнес Эктор. — Во-первых, больше никогда не сжимайте мне руку, я могу потерять терпение это сносить. Далее. Вам следует знать, что я дворянин и потому ничего не боюсь. И стало быть, для меня не существует того образа жизни, о котором вы тут только что говорили. Кажется, вы упомянули о розгах? Мой отец никогда к ним не прибегал, и вам не советую, по крайней мере, в отношении меня, господин аббат.

— Очень красочная речь, — отвечал аббат, — но вы можете в ней раскаяться. Для начала вы останетесь в этой комнате до вечера.

— До вечера?

— До завтра, если угодно.

С этими словами аббат подошел к двери и, переступив порог, взялся за ключ.

Эктор лишь встал и посмотрел вокруг.

Аббат же, показывая на замок, обратился к Эктору:

— Не кажется ли вам этот замок достаточно крепким?

— Не кажется ли вам это окно достаточно широким? — спросил в свою очередь Эктор.

И прежде чем аббат сообразил, что делать, Эктор растворил окно и бросился через него вниз. Окно располагалось на высоте двадцать пять — тридцать футов над землей. Но когда аббат подбежал к окну, он увидел вместо распростертого на земле тела живого Эктора, любезно с ним раскланивающегося.

Под окном была рыхлая земля огорода. Следует, однако, учесть, что Эктор умел прыгать с проворством молодой серны.

Эктор обо всем рассказал Кок-Эрону. Солдат обнял его, затем оседлал пару лошадей, взял ружья и уехал с юношей на охоту, где они пробыли три дня.

Аббат тоже рассказал о случившемся, но уже мадам де Версийяк. Сия набожная женщина взяла небо в свидетели подобного проступка и поклялась наказать своего невыносимого племянника. Они решили определить Эктора в священники, в связи с чем аббат предпринял шаги для устранения влияния Кок-Эрона на воспитание строптивого юноши. Теперь Эктор видел на своем столе молитвенник и богословские книги, к которым не прикасался. Каждый день между ним и тетушкой происходил один и тот же разговор из шести слов, по три с каждой стороны: «Ты будешь священником» и «Я буду военным».

Тем временем настоящий воспитатель по имени Кок-Эрон самым серьезным образом вопрошал себя, не настало ли время его молодому ученику выйти в свет. Разумеется, сделать это можно было, по разумению воспитателя, только став военным. Но пока он думал, произошел случай, повлиявший на всю жизнь Эктора.

Подстрекаемый мадам де Версийяк, аббат Эрнандес упорно стремился провести в жизнь свой план духовного воспитания её племянника. Эктору волей-неволей приходилось как-то приспосабливаться к создавшемуся положению. И хотя о розгах никто не упоминал, Кок-Эрон все же уговорил Эктора не наносить решающего удара прежде подходящего часа. Поэтому Эктору приходилось, скрепя сердце, слушать аббата.

Однажды, когда аббат привязался к нему с трудным богословским вопросом, Эктор, выйдя из терпения, схватил книгу, лежавшую перед ним и содержавшую каверзный для него предмет разговора, и вышвырнул её в окно. После чего решительно заявил аббату, что то же он проделает и с остальными книгами, буде он окажется таким же надоедливым.

— Это было бы весьма назидательно, — философски заметил его наставник.

— Что ж, если вам угодно видеть такое развлечение, я вам сейчас же предоставлю такую возможность.

И подбежав к полкам с книгами аббата, он с веселым видом сбросил с одной из них для начала все её содержимое.

— Ну, как вам это нравится? — вскричал он.

Тут аббат встал, подошел к полкам и внимательно взглянул на них, как бы оценивая результаты деятельности Эктора.

— Прекрасно, друг мой, — произнес он, — вы маленький негодяй, вас следует наказать, и я это сейчас проделаю.

И взяв Эктора за ухо одной рукой, улыбаясь, он сделал ему щелчок по носу другой.

Эктор побледнел, глаза его сверкнули. Он было шагнул, но затем вскрикнул и упал без сознания.

Он пришел в себя от ощущения влаги на лице: это аббат подошел к нему со стаканом воды в руках.

— Вы первый, кто так поступил со мной, — дрожа от гнева, произнес он. — Я этого не забуду!

Аббат пожал плечами. Эктор вскочил и вылетел из комнаты.

ГЛАВА 5. ДОБРЫЙ ОТШЕЛЬНИК

Эктор ничего не сообщил Кок-Эрону о случившемся, хотя такое не было в его правилах. Он угрюмо молчал и выжидал.

Так прошло недели две. Привычка бывать одному в горах, среди зверей, приучила его к скрытности. А томительное выжидание скрашивалось наслаждением, получаемым от внутренней беседы с самим собой, расцвеченной полетом крылатой фантазии. Но, несмотря на молодость, Эктор уже умел укрощать страсти, как он укрощал молодого коня.

Наконец однажды, часа в три дня, он заметил, как, выйдя из замка, аббат направился к лесу. Эктор вынул из дупла дерева две шпаги, которые спрятал там на другой день после случившегося, прикрыл их плащом и незаметно последовал за аббатом.

Аббат вошел в лес. Эктор преследовал его, пока они не достигли ручья. Тут он преградил аббату дорогу.

— Вы меня не ожидали, сударь, — произнес он, кланяясь, — но нам следует окончить нашу ссору.

Презрительная улыбка была ему ответом. Затем прозвучали слова:

— Я имею дело с вами только тогда, когда вы заслуживаете наказания. Не заставляйте меня напоминать вам это, когда мы будем в замке.

— Так вспомните об этом сейчас же.

И с этими словами Эктор распахнул плащ. Аббат, нахмурясь, взглянул на него и все понял, но решил унизить мальчишку.

— Что же, вы мне предлагаете дуэль?

— Вот именно, дуэль.

Аббат деланно расхохотался.

— Но ведь вы мой ученик, да кроме того, поступать так в отношении к духовному лицу…это неслыханно…

— Слыханно или нет, но так будет, — ответил Эктор.

— А если я не соглашусь? — спросил аббат, скрестив руки.

— Я вас заставлю.

— И как же?

— Да просто отхлестав вас этой шпагой по лицу, плашмя, разумеется.

Аббат огляделся вокруг, похоже, в поисках возможного свидетеля.

— Не кричите, сударь, — ответил угадавший его намерение Эктор, — потому что с первым вашим криком я распорю вам живот.

Аббат понял, что он не шутит, и глухо произнес:

— Это просто убийство.

— Господин аббат, — возбужденно ответил Эктор, — вы заявили мне, что вы дворянин. Я вам верю, но я тоже дворянин и потому предлагаю вам честную дуэль…Соглашайтесь, или мне придется вас отхлестать.

Глаза аббата налились кровью.

— Хорошо же, — произнес он. — Дайте мне шпагу.

Эктор, державший шпаги за эфесы, было перехватил их за клинки, чтобы подать одну противнику. Но тут аббат метнулся к нему, пытаясь выхватить обе. Однако он не рассчитал. Эктор, поднаторевший в ловкости, упражняясь с Кок-Эроном, да к тому же удвоивший силы от ненависти к врагу, успел увернуться от нападения.

— Негодяй, — вскричал он, — если ты не поднимешь эту шпагу, я тебя зарежу, как собаку.

И отшвырнул ногой одну из шпаг аббату, сам вооружился другой и стал в позицию.

Аббат с проклятиями напал на Эктора. Он был бледен, как мертвец; в углах рта выступила белая пена.

Послышалось тяжелой дыхание соперников, прерываемое стуком скрестившихся клинков.

Несмотря на, казалось бы, профессиональное отвращение к схваткам, аббат обнаружил довольно искусное владение шпагой. Однако искусство Эктора, приобретенное на уроках отца и Кок-Эрона, позволило ему все же нанести аббату укол в горло, а затем в корпус.

Аббат выронил шпагу, упал сначала на колени, потом на спину. Кровь обагрила траву. Теперь человек отчаянно боролся со смертью.

Эктор в ужасе прислонился к дереву, чтобы не упасть. На лбу у него выступил холодный пот. Впервые в жизни ему пришлось обагрить руки человеческой кровью. А ведь он был так молод!

Эти ощущения владели им всего несколько секунд, но те показались ему невыносимо долгими. Потом им вдруг овладело необъяснимое чувство тревоги. Он бросил шпагу и пустился наутек по направлению к замку. Ведь он был так молод!

Ему удалось примчаться в замок прежде, чем отсутствие аббата могло быть замечено. Он написал записку в несколько слов Кок-Эрону и передал её лакею. Затем взял ружье, охотничий нож, пороху, дроби и оставшиеся деньги и покинул замок, чтоб больше не возвращаться.

Причины тому были более чем весомые: дуэль с благочестивой особой и ненависть к тетке. Несмотря на свою молодость, Эктор знал строгость королевских указов о дуэлях. А мадам де Версийяк, конечно, не преминет воспользоваться званием его противника, чтобы усугубить его вину.

Добравшись до знакомого грота в лесу, Эктор завалил его вход камнями от волков, завернулся в плащ и заснул крепким молодым сном.

Ему не пришлось говорить с Кок-Эроном перед уходом из замка, но в оставленной для того записке он назначал ему встречу в Авиньоне, рассчитывая на неприкосновенность границ папской области.

Эктор проснулся на заре, перезарядил ружье и вышел из грота. Он нисколько не сожалел о совершенном накануне: ведь он имел мнение о дуэлях в духе того времени, и был при этом дворянином. Одним ударом шпаги он избавился от врага и начал жизнь скитальца. Но именно об этом он так часто мечтал!

Свежий воздух и прекрасный вид окружающей местности возбудил у него аппетит. Вскоре ему удалось подстрелить зайца. Приготовить жаркое было для него парой пустяков. Он разрезал зайца на четыре части, проткнул мясо острой палочкой, разжег костер с помощью трута, накидал в него ароматических веток и стал ждать, пока заяц не сделался съедобным. Часть его Эктор съел с хлебом, запасенном при побеге, а остаток спрятал в сумку и отправился в путь. Разумеется, при этом он выбирал проселочные тропки, опасаясь встретить на большой дороге каких-то стражников.

В пути ему удалось подстрелить пару жаворонков для пополнения своих запасов, а также купить у пастуха хлеба. В конце дня Эктор сумел найти пещеру, вход в которую он снова завалил камнями и хворостом.

Но поспать удалось лишь два-три часа. Среди ночи его разбудил вой стаи волков, пытавшихся разгрести его заграждение. О мотивах их стараний догадаться было нетрудно: запах зайчатины и жаворонков. Однако Эктор понимал, что, отведав дичи, они не преминут закусить и хозяином. И решил действовать прежде, чем они разрушат преграду.

С этой целью пришлось открыть стрельбу из ружья. Сначала он подстрелил одного из волков, который успел просунуть морду в пещеру сквозь щель в преграде. Его друзья быстро докончили дело, сожрав приятеля. Но не уходили, и чтобы достичь своего, Эктору пришлось ещё дважды выстрелить, после чего уцелевшие волки бросились вслед за пустившимися наутек двумя ранеными приятелями. Только тогда Эктору удалось заснуть.

Встав наутро и позавтракав, Эктор снова отправился в путь. Но пройдя семь-восемь лье, он заметил при входе в лес солдат, принадлежавших, по-видимому, к разъезду стражников, начальник которого верхом на лошади явно кого-то поджидал на дороге.

Эктор заметил солдат, несколько запоздав, и те тоже его заметили. Начальник поманил его к себе. Эктор этого никак не желал, а потому бросился бежать в горы. Его звали назад, он продолжал бежать вперед. По нему выстрелили. Он бросился вниз в овраг и, ползком пробираясь по дну, достиг заросли орешника, молодых дубов и каштанов. Забившись в них, как заяц, он решил переждать, пока солдатам не надоест его искать.

Через час шум поисков затих. Прождав ещё с час или два, Эктор решил, наконец, покинуть овраг. Но когда он выбрался наверх, была уже ночь. Спустился туман, и проплутав в нем некоторое время, Эктор понял, что он не сможет найти дорогу, с которой бежал, завидя солдат. Итак, он заблудился.

Тщетно потратив ещё час или два на поиски дороги, он забрался на дерево и провел там ночь.

На другой день, пройдя изрядную часть пути, Эктор очутился посреди дикого поля, кое-где покрытого островками дубов. Через поле вели две-три тропинки, соединявшие между собой горы и лес. Эктор задумался было, куда же ему идти, как вдруг услышал чьи-то шаги за своей спиной. Он оглянулся и увидел, что его кто-то нагоняет.

Человек был в одежду из толстой шерстяной ткани, голову его покрывал капюшон, вместо пояса — веревка, на ногах сандалии. Лицо украшала огромная рыжая борода, на шее висело толстое ожерелье из раковин, какое напяливали на себя богомольцы. В одной руке он держал палку, в другой — веревку — поводок для собаки, отличавшейся исключительно лохматой черной шерстью.

Эктор решил, что это какой-то местный отшельник, потому решил его подождать и разузнать про дорогу.

Приблизившись, отшельник остановился, большая черная собака встала перед ним.

— Отец мой, — произнес Эктор, — если вы здешний, можете вы указать мне дорогу в Авиньон?

— Вы идете в графство, сын мой? — спросил пустынник, устремив взгляд на Эктора.

— Да.

— В таком случае можете следовать за мной: ведь я иду туда же.

— Но у меня особые причины избегать больших дорог.

— Это не помешает…К тому же большая дорога удлиняет путь, и мы пойдем окольными тропками. Если мое общество вам не неприятно, идемте.

— Идем!

Через сотню шагов отшельник свернул к лесу. Собака бежала за ним.

По дороге спутники украдкой наблюдали друг за другом. Новый знакомец Эктора был крепким мужчиной лет сорока, выше среднего роста. На румяном лице светились маленькие черные глазки.

— Итак, — начал он некоторое время спустя, — вы говорили, что имеете особые причины не ходить по большим дорогам.

— По правде говоря, — ответил Эктор, так и не обнаруживший на лице отшельника никаких следов строгости, — я готов их вам объяснить с условием, что они не послужат причиной слишком длинной проповеди.

— Ну-у, сын мой! Разве человек имеет право осуждать своих ближних? Разве не все мы большие грешники?

— Так знайте, батюшка, что я дрался на дуэли и нанес два добрых удара шпагой противнику.

— Дуэль в ваши годы?

— Годы здесь не помеха…Впрочем, так как мой противник должен быть уже мертв, упреки здесь запоздали.

— Ваша правда, — философски заметил отшельник.

— Теперь вы понимаете, почему я избегаю больших дорог.

— И не только это понимаю. Ведь у вас есть ружье и нож…

— Конечно. Если я наткнусь на разъезд, то, по крайней мере, смогу защищаться.

— Если разъезд предпримет неблагоразумные действия, мы будем защищаться вдвоем.

— Как! Вы мне поможете?

— А почему нет? Я всегда любил людей храбрых и решительных.

— Благодарю вас, отец мой. Но я думаю, что с вашей палкой вы не представите большой угрозы для людей, вооруженных ружьями и саблями.

— Найдется что-нибудь и кроме палки, — ответил отшельник.

И распахнув одежду, он продемонстрировал своему изумленному спутнику два больших седельных пистолета и длинный нож с роговой ручкой, висевший у его пояса.

— Ух ты, черт возьми! — воскликнул Эктор, глядя на отшельника, который, казалось, теперь вырос на целый локоть.

— Да, сын мой, сторона здесь дурная…Столько людей зарятся на имущество бедных, что приходится принимать меры. — Веселый вид странствующего отшельника, казалось, говорил обратное.

— Ваши почтенные года не терпят возражений.

— Не скажите…Есть такие упрямцы, что не внемлют ничему, пока им не предъявишь убедительных доводов.

— Так не для защиты ли имущества бедняков вы водите за собой этого огромного пса?

— Моего Грантюра? Он мне служит в основном ночью: стережет мою пустынь.

— Стало быть, есть что сторожить в вашей пустыни?

— У меня есть образ Богородицы из массивного серебра, на поклонение которому стекаются богомольцы за десять лье вокруг.

— Безрассудство! Вы ушли, не оставив Грантюра дома!

— Я отдал образ в ремонт одному золотых дел мастеру в Авиньоне. Он должен сделать новый золотой венец к образу.

— Благодаря даяниям бедных?

— Как же…Дары милостыни возвращаются на небо, — ответил отшельник с видом умиления на лице.

Веселое расположение духа своего собеседника, на все имевшего готовый ответ, понравилось Эктору. Он ведь, как мы знаем, не любил поучительных бесед, а поначалу платье нового знакомого внушало ему некоторые опасения. Теперь же он окончательно поправил настроение, и лишь присутствия Кок-Эрона ему недоставало.

Наконец, пришло время обеда. Из своей котомки пустынник извлек четверть жареного барашка, несколько ломтей ветчины, колбасу и другую провизию. Вместе с манеркой белого вина, освеженного предварительно в холодном ручье, все это подняло настроение Эктора на ещё большую высоту.

Расположившись на травке, они приступили было к трапезе.

— Но сегодня ведь пятница! — вскричал Эктор, видя, что его спутник поднес ко рту кусок ветчины.

— Ничего страшного…У меня есть разрешение святого владыки на этот случай.

Что и было удостоверено отшельником, проглотившим изрядный кусок. А нетерпеливая бутылка так и заходила по рукам собеседников. Видно, она имела хороший слух, что помогло ей услышать объяснения отшельника.

— Раз уж вы шествуете в Авиньон, не зайти ли вам в мою пустынь? — спросил хозяин этого богоугодного жилища.

— А что, это по дороге?

— Конечно…Вы там отдохнете несколько часов. Скажу по-правде, ваш нрав меня просто обворожил. И если вы расположены к духовной жизни, я не поколеблюсь сделать вас наследником моей пустыни.

Разумеется, Эктор поблагодарил отшельника за столь щедрое предложение и тут же признался, что пока такое расположение его не посещало.

— Что же, это нам с вами не помешает, — возразил отшельник. — Пойдемте ко мне.

И они бодро отправились в дорогу.

ГЛАВА 6. БАШНЯ НА ГОРЕ ВАНТУ

На другой день, ближе к его концу, Эктор и отшельник, не передыхая с утра, подошли к подножию горы Ванту.

— Вот мы и возле Бранте, — произнес отшельник. — Через несколько минут будем дома. Видите вон тот огонек наверху? Это моя пустынь.

Эктор почувствовал ещё большее облегчение, понимая, что теперь-то уж ему не грозят никакие разъезды стражников.

— Так с вами кто-то живет? — спросил он отшельника.

— Да, два молодых послушника, которых я готовлю к монашеской жизни. Они знают, что я должен сегодня вернуться, и ждут.

Через четверть часа они подошли к пустыни, показавшейся Эктору несколько великоватой, и постучались в дверь. Разумеется, эту операцию осуществил сам отшельник: два быстрых удара, потом третий и четвертый, но с увеличенными интервалами между ними и парой первых.

— Вы, однако, осторожны, — заметил Эктор.

— Я же говорил, что мы живем в краях с дурным населением.

Открывший дверь мальчик ввел путешественников в комнату на нижнем этаже, где был приготовлен ужин.

— Присаживайтесь, — предложил хозяин Эктору. — Если есть ужин для одного, значит, хватит и на двоих.

Дичь, соленья, фрукты и вина Лангедока двух или трех сортов — от такого ужина грех было отказываться. А приготовленного для одного явно хватало на четверых.

— Страна, так дурно населенная, говоря вашими словами, — заметил Эктор, — производит превосходные продукты.

— Правда, есть ещё благочестивые души, не позволяющие мне терпеть нужду…Но не всегда следует доверять наружности.

— Вот как? — удивился Эктор. — Я пока не нашел у той превосходной наружности, что выставлена на столе, каких-либо внутренних изъянов.

Хорошо отоспавшись в чистенькой келье, Эктор был разбужен утром солнечным лучом. Выглянув в окно, он поразился красотой открывшегося вида. Справа виднелись горы, увенчанные снегами и облаками; внизу зияла пропасть, склоны которой были усеяны кустами можжевельника, герани и розмаринов. Они переходили в равнину, уходившую за горизонт. Слева между оливковыми деревьями рассыпались дома деревни Бранте. Эктор был очень молод, но строгая и непорочная красота земельных участков, грациозно разделенных группами деревьев и терявшихся на необъятном горизонте, поразила даже его.

Безмятежно продолжая вкушать удовольствие от открывшегося вида и приступив к одеванию, Эктор вдруг заметил, что его ружье и нож за ночь исчезли. Он решил, что их взяли на сохранение, и открытие это заставило его поторопиться. Но когда он хотел выйти наружу, оказалось, что дверь заперта.

»— Довольно странные и совершенно излишние предосторожности,» — подумал он, кликнув кого-нибудь и не получив ответа.

Попытка выбить крепкую дверь стулом не увенчалась успехом. После десятого удара стул рассыпался, а дверь не показала никакого желания открываться.

Эктор, разумеется, взялся за другой стул. Но тут вдруг открылось окошко в двери.

— Наконец-то! — воскликнул он, увидев в нем лицо молодого послушника, встретившего их накануне.

Между тем послушник, не говоря ни слова, положил подбородок на окошко, уставился на Эктора и, казалось, приготовился ждать. Такое поведение вывело Эктора из себя.

— Это что же, я заключенный? — вскричал он. — Где мое ружье и нож? Отопри и дай мне выйти.

Послушник молча выслушал его и стал делать знаки головой, руками и пальцами, нисколько этим не прибавив Эктору понимания.

— Что за глупости? — снова вскричал Эктор. — Ты что, глухой, что ли?

Послушник отрицательно покачал головой.

— Немой?

Мальчик кивнул.

— Черт возьми! Так пойди скажи пустыннику, что мне нужно с ним переговорить.

Окошко закрылось.

Пока Эктор ожидал хозяина, сидя на уцелевшем стуле, невеселые мысли теснились в его голове. Что же это за пустынь, где людей запирают, отбирают у них оружие и имеют дело с немыми слугами, как в серале у турецкого султана? Но тут шум отпирающегося замка прервал его размышления. Перед ним предстал сам хозяин пустыни.

— Мне кажется, мой молодой друг, — произнес пустынник, заботливо заперев за собой дверь, — что вы начинаете терять терпение. К чему такие страсти?

— Ну, знаете…Хотел бы я видеть вас на моем месте…Вместо одного стула вы бы изломали четыре.

— Довольно трудная задача, если их всего два.

— Два или четыре, какая разница, — Эктор не мог сдержать улыбки.

— И то правда. Теперь, когда мы договорились о числе, обсудим все спокойно.

— И поскорее.

— Хорошо. Что вам надо и чего вы желаете?

— Во-первых, мне нужно мое оружие. Во-вторых, я хочу выйти наружу.

— И все?

— Все.

— Что же, милый друг, поговорим обо всем по порядку. Дайте мне стул и сядьте на кровать.

Эти хладнокровные слова успокоили Эктора, и он сел, не говоря ни слова.

— Эта обитель, — начал отшельник, — не похожа на другие пустыни.

— Мои сомнения в этом давно рассеялись, — ответил Эктор.

— Ваше сомнение делает честь вашей прозорливости. В ней может быть или хорошо, или плохо, если принимать вещи, как они есть, или проявлять глупое упрямство.

Отшельник помолчал немного, задумавшись. Видимо, рассказ предстоял непростой.

— Я являюсь главой компании честных людей, живущих доходами от своей торговли. Эта торговля, возможно, не одобряется законами, но очень выгодна. Как видите, я говорю прямо: мы собираем пошлину с путешественников на больших дорогах, позволяя им потом ехать на все четыре стороны. Мы ещё поставляем торговцам запрещенный товар по дешевым ценам. Наконец, мы чеканим монету — но уверяю вас, только зимой, когда другой промысел невозможен — и тем самым помогаем денежному обращению.

— Стало быть, я наскочил на шайку вымогателей, контрабандистов и фальшивомонетчиков? — нахмурясь, спросил Эктор.

— Сказано грубовато, но не будем придираться к словам. Пусть так, но мы ведем дела честно. Доходы делятся на равные доли между товарищами.

— И даже между предводителями шайки и её членами?

— Боже мой, конечно!.. Да здесь все, как при республике, только предводителю дают три части.

— Прекрасно.

— Когда работа кончена, каждый делает, что хочет. Кто спит, кто охотится, кто играет в карты…Есть даже такие, кто занимается искусством.

— Вот как?

— У нас есть два живописца, скрипач, флейтист и два певца. Они выступают с концертами. Вы их услышите.

— Вы весьма любезны со мной!

— Да у нас есть и другие развлечения.

— Неужели?

— Ну конечно! Неужели вы принимаете нас за монахов?

— Упаси Господь!

— Многие из нас испытывают достаточно пылкие страсти. Когда им нравится хорошенькая девушка из окрестных сел, её похищают.

— Кажется, это довольно дерзко.

— Да, но и довольно быстро. Поверьте, молодой друг, многие женщины любят, чтобы с ними поступали, как с сабинянками. Когда же по законам непостоянства, присущего человеческой природе, их победители возжелают перейти к новым подвигам…

— Они просто прогоняют своих побежденных.

— Ну зачем же так грубо. Они провожают их к родственникам с каким-либо подарком, чтобы утешить горесть разлуки. С прекрасным полом нужно по-хорошему. Я даю вам этот совет, который при случае может пригодиться.

— Постараюсь не забыть.

— Вообще-то у нас хороший стол для любителей поесть и выпить, мы устраиваем даже танцы. У нас есть гончие и легавые для охоты…Мы, мой друг, веселимся, как можем.

— Все это, конечно, хорошо, — заметил Эктор, — но как быть с правосудием?

Отшельник громко рассмеялся.

— Правосудие в этом графстве! — вскричал он. — Да в Европе, я думаю, не найдется государства с более сговорчивым правосудием, чем здесь. Оно нас любит, уважает и нам покровительствует.

— Даже так?

— Конечно! Правосудие знает, что мы добрые люди. Мы покушаемся на добро ближнего, но не на жизнь его. Если нас зацепят, мы уедем, и кто знает, с кем ему, правосудию, придется в дальнейшем возиться. Не вышло бы тогда «из огня, да в полымя». А ведь мы платим подать наместнику папы.

— Все это, разумеется, прекрасно, но зачем вы отняли у меня оружие и держите под замком?

— Сейчас все объясню. — Отшельник явно не спешил.

— Говорите же и постарайтесь покороче.

— Нет, вы нетерпеливый человек! Это, знаете, недостаток, от него вам следует избавиться.

— В моем-то положении пленника? Пожалуй, для этого потребовалось бы время, а его у меня нет.

— Оно у вас ещё будет, мой друг. Но так и быть, я постараюсь в двух словах…

— Покорнейше вас благодарю, — ответил Эктор, кланяясь.

Пустынник, разумеется, ответил тем же и продолжал:

— Когда я вас встретил, вы мне понравились, и вы это знаете. А то, что вы о себе сообщили, меня заинтересовало. Я, видите ли, питаю слабость к умным людям. И потому решил предложить вам вступить в нашу компанию.

Эктор едва удержался от жеста удивления.

— Ну-с, вы храбры, — продолжал пустынник, — ваша дуэль говорит сама за себя. Видеть, как вы застрелили жаворонка в ста шагах…Уверен, у нас вас ждет успех.

Все время Эктор едва сдерживался. Но тут не выдержал:

— За кого вы меня принимаете? — вскричал он. — Я что, по-вашему, бандит? Да будь у меня оружие в руках, я размозжил бы вам голову!

— Тихо, тихо, успокойтесь!

— Мерзавец!

— Да тише вы! Разве нельзя обойтись без оскорблений? Успокойтесь и выслушайте меня.

— Что еще? — Эктор уже дрожал от гнева.

— Я сделал вам предложение. Вы вправе от него отказаться. Не станем из-за этого ссориться. Мне же ещё нужно сделать вам два других предложения.

— Только поскорей.

— Ох, как вы нетерпеливы! Ну, раз вы не хотите стать одним из наших…Точно не хотите?

— Опять?

— Ладно…Тогда скажите, что для вас менее дорого, голова или язык?

Эктор так и подскочил с кровати.

— Что за шутки?!

— Никаких шуток нет…Да сядьте вы, наконец, и послушайте хоть раз меня спокойно!

Эктор окончательно растерялся и сел на кровать.

— После того небольшого сообщения, которое я вам сделал, согласитесь, было бы неразумно отпускать вас так просто, как вы пришли. Только не клянитесь, что вы никому о нас не расскажете: я этому не верю. Вино и женщины, да будет вам известно, до добра не доводят. Да и за свою дуэль вы, возможно, захотите получить прощение…И не хмурьтесь, пожалуйста; люди — это всегда люди, и тот, кто делает ставку на их порядочность, строит замок на песке.

Эктор едва сдерживался от нетерпения.

— Наш наместник, как я сказал, на нашей стороне, но вот Людовик XIV, возможно, пожелает вмешаться в наши маленькие дела. Мы ведь иногда переходим через Дюрансу. А вы, с другой стороны, попали в нашу пустынь. Я ведь не предполагал, что вы откажетесь от моего предложения. Но вы отказались, и я не отвечаю за последствия. Скажу честно, вы меня очень огорчили…Ведь вы мне нравитесь, я уже говорил…Ну ладно, больше не будем об этом. Теперь главное. Если вы откажетесь остаться с нами, вам отрубят голову; если согласитесь занять место среди немых, вам отрежут язык…тихо, тихо! Вам отрежут язык, и мы сделаем вашу жизнь молчаливой, но спокойной. Подумайте, мой друг.

— Вы думаете, я поколеблюсь хоть на минуту? — вскричал Эктор, едва сдерживаясь от желания схватить пустынника за горло.

— Стало быть, вы сделали выбор?

— Рубите голову и живо.

— Как хотите.

Отшельник выбросил ключ в окно и хлопнул в ладоши. Отворилась дверь и вошли два разбойника. Один держал в руке тяжелую и блестящую турецкую саблю, другой нес веревки.

Заперев за собой дверь, они остановились, ожидая приказаний.

— Вам завяжут глаза и руки, — произнес отшельник, — дело будет сделано за минуту.

— Это лишнее. Я дворянин и приму смерть, не робея.

— Как угодно.

— Но мне нужно пять минут, чтобы вручить себя Господу.

— Да хоть десять.

Эктор стал в углу и принялся за молитву. Через некоторое время он повернулся к отшельнику:

— Я готов.

— Прекрасно. — Отшельник сделал знак разбойнику с саблей. — Теперь прошу вас повернуться лицом к стене.

Но Эктор лишь стал на одно колено.

— Наклонитесь, прошу вас.

— Вот как! Еще и склонить голову! — Эктор продолжал смотреть прямо в глаза врагу.

Вооруженный турецкой саблей разбойник, стоявший возле него, молча засучивал рукава.

— Тем не менее, — произнес отшельник, — надо же, чтобы шея была обнажена и доступна.

Эктор на секунду воздел глаза к небу, затем решительно опустил голову. Разбойник медленно поднял саблю. На стене сверкнул её отблеск. Эктор машинально закрыл глаза.

Вдруг позади него раздался громкий смех. Он оглянулся.

Хохотал пустынник, а палач стоял, опустив саблю.

— Мой юный друг, — произнес пустынник, отдышавшись, — вставайте и идемте завтракать. Разговор продолжим за десертом.

ГЛАВА 7. ПРОСЕЛКИ

Как во сне, Эктор проследовал за хозяином и принял участие в застолье. Отшельник же вел себя за столом, как обычно, словно ничего не произошло, по крайней мере, такого, что бы могло испортить его славный аппетит.

По окончании завтрака подали кофе и ликеры (!). Начался разговор.

— Мой юный друг, — произнес отшельник, развалясь в кресле с чашечкой кофе в руках, — вы, безусловно, человек храбрый. Последний эпизод рассеял все мои сомнения. Но признайтесь, я недурно разыграл роль людоеда. А Биско с саблей — каков негодяй, а?

— Не пойму, к чему вся эта комедия? — спросил Эктор, ещё не избавившийся от желания пощупать, цела ли его голова.

— Да просто чтобы испытать вас.

— А если бы я предложил свой язык?

— Конечно, было бы то же самое. Ну скажите, зачем он нам?

— Затем, что вы получили, лишив языка утреннего немого.

— Это же просто новый рекрут. У него легкие ноги, верный глаз и, заметьте, добрый язык. Что же касается вас, вам бы пришлось жить в другой пустыне, размышляя о ничтожности сокровищ сего мира, временами выбивая пыль из одежды нашей братии. На что годится человек, который робеет?

— Все это верно…Но, стало быть, у вас есть и ещё пристанища?

— С полдюжины.

— Неплохо!

— Это только начало, и скоро их станет вдвое больше.

— И все на территории графства?

— Здесь и посюду. Нам нравится Италия…Хорошая страна. От вас зависит стать во главе одной из этих обителей.

— Опять!

— Вечно, мой друг. Сразу видно, что мы ещё мало знакомы. Вы нетерпеливы, я упрям. Да вы и сами перемените свои убеждения. Вы будете делать в малом то, что завоеватели-герои истории делали в большом. У вас из-за неправильного воспитания слишком много предрассудков. Это говорю я, брат Иоанн, который раньше, уж и не помню когда, думал, как и вы.

— Очень любопытно!

— Что ж, расскажу, как было дело. В 1680 году я был ещё студентом университета в городе Э. Время я тратил, как и все, на карты. По крайней мере, большую его часть. Куда девал остальную, не помню. Правда, иногда я все же занимался науками. В кармане у меня, помимо карт, бывали и Вергилий, и Аристофан. Однажды во время игры один пьемонтский офицер, продувшийся в пух и прах, сильно разгорячился. Головы были возбуждены вином, посыпались сначала удары руками, потом шпагами. Женщины с криками выбежали наружу, свечи попадали от взмахов клинков. Бились в потемках, я тоже был в этом замешан. Когда утихло и зажгли огонь, с пола подняли тела: сына одной известной фамилии, пьемонтского офицера и мещанина того города. Поднялся великий шум. Вмешалось правосудие — а оно, как известно, в парламентских странах очень боязливое. Нужно было бежать, что я и сделал той же ночью. Не останавливался, пока не достиг папских владений. Меня встретил пустынник, который отвел меня к себе в пустынь, у горы Святого Иакова, вблизи Кавайона.

— Что-то уж очень похоже на мою историю, — заметил Эктор.

— В самом деле; но с иными последствиями, как вы сейчас увидите. Пустыннику удалось расположить меня к монашеской жизни. Возвращение в Прованс было исключено. Вот я и прикинулся богомольным и прикинулся ханжой. Зато добыл себе превосходную аттестацию, где надо.

Прошло немного лет, и я решил устроиться самостоятельно. Мне понравилась та пустынь, где находимся мы с вами. У епископа я выпросил дозволение поселиться в ней. Но через некоторое время ко мне пришел один знакомый из Э. Он стал к этому времени контрабандистом и познакомил меня с бродягой, грабившим на дорогах. Они предложили мне войти с ними в компанию. Я согласился. Оборудовал пустынь, как вы уже заметили. Она стала главным прибежищем для нашей банды. Я собираюсь прикопить деньжат и, конечно, бросить это занятие. Куплю землю и буду делить досуг между утешительным вином и любимыми римскими поэтами — Тибуллом, Горацием, Вергилием, Катуллом, Ювеналом…

Пока брат Иоанн рассказывал свою историю, Эктор мало-помалу приходил в себя и размышлял, что ему делать. Гнев и угрозы скатываются с отшельника, как вода с гуся. Следовательно, ни то, ни другое здесь не подойдет. Видимо, лучше всего было принять одобрительный вид, что он и сделал.

— Все это очень любопытно, — сказал он, — можно только поражаться совпадению обстоятельств, приведших вас в нынешнее положение. Но кажется вы говорили, что у вас не принято прибегать к убийству?

— Да. Могу похвастаться, что это мне удалось убедить товарищей следовать этому принципу.

— И зачем же вам тогда такое количество ружей, пистолетов, сабель и кинжалов?

— Ну, вы же знаете: хочешь мира, готовься к войне. Случается, впрочем, иметь дело с упрямыми дворянами. Тогда приходится драться. Но это бывает редко, да и мы стараемся избежать таких ситуаций.

— Уж не из любви ли к миру?

— И из уважения к бережливости.

— О чем это вы?

— Да ведь за каждое убийство надо платить пошлину в тысячу экю. А если дело касается важного лица, сумма возрастает до шести тысяч.

— И это для вас дорого?

— Конечно. Ежегодно мы платим подать наместнику в шесть тысяч, не считая налога со случайного дохода.

— Это много для пустыни?

— Конечно, даже очень. Но чем не пожертвуешь для своего спокойствия.

Опорожнив третий стаканчик коньяка, брат Иоанн встал с красным лицом и улыбающейся физиономией.

— Хотите, покажу вам наше обиталище?

— С удовольствием.

И они прошлись по территории пустыни. С трех сторон она была окружена стеной, с четвертой зияла пропасть. Камни из стен могли быть легко вынуты, открывая бойницы. Пустынь увенчивала башня высотой около тридцати футов, господствовавшая над местностью. На её вершине даже был часовой. Разумеется, из пустыни вели тайные ходы. И, конечно, в часовне горели свечи, а над папертью возвышался деревянный крест.

— Вот видите, строгий порядок, — похвастался отшельник. — И если его высокопреосвященство господин наместник посетит нас, ему не к чему будет придраться.

Эктор промолчал. Ибо у него не было пистолета, хотя цель — лоб этого мерзавца — так и искушала руку.

Вечером, лежа в келье, он долго не мог уснуть. Пришлось встать: события дня слишком его взбудоражили. Он подошел к окну и стал смотреть вдаль, постепенно приходя в себя. Мысли о собственной жизни овладели им. После смерти отца все пошло не так, как хотелось бы. И вот теперь он во власти бандитов. Тут он вспомнил слова отца о том, что в жизни придется и лавировать, скользя между препятствиями, как река мимо скал.

Эктор так задумался о своей жизни, что не почувствовал, как сырой и холодный ветер с гор застудил его до самых костей. Наконец, усталость сделала свое дело, и он заснул тяжелым беспокойным сном.

Когда на другой день брат Иоанн вошел в келью, он обнаружил, что Эктор сильно простудился. Началась горячка, Эктор даже не узнавал людей. Только через неделю жар спал. Открыв как-то глаза он увидел рядом брата Иоанна с Биско.

— Наконец-то! — воскликнул отшельник. — Я уж думал было, что вы не поправитесь, прости меня, Господи!

— Где я? — ещё не до конца очнувшись, спросил Эктор.

— В башне на горе Ванту.

Эктор уныло опустил голову на подушку. Ему пришлось пролежать в постели ещё неделю, пока смог, наконец, подняться.

— Мой юный друг, — обратился к нему брат Иоанн, — поблагодарите Биско! Вначале он чуть не отрубил вам голову — но не отрубил же! А теперь он спас вам жизнь.

— Мне? — удивленно переспросил Эктор.

— Вам, именно вам. У вас в жилах не кровь, а ртуть. Трижды вы пытались выброситься из окна, и трижды он укладывал вас силой в постель. И чего это вы так полюбили путешествия в воздухе?

Эктор дружески улыбнулся Биско.

— Ну вот, теперь видно, что наш больной выздоровел! — вскричал брат Иоанн. — Беги-ка, приятель, — обратился он к Биско, — в подвал за лучшим вином. Да не забудь прихватить, среди прочих, большую бутылку, которую мы взяли у дворецкого его высокопреосвященства. Да, кстати, как вы все-таки насчет моих предложений? Вы подумали?

— Да.

— И что же?

— Я их принимаю.

Брат Иоанн захлопал в ладоши, как младенец.

— Вот это-то и есть подлинный ум! Я сразу заподозрил, что предрассудки для вас — не слишком большое препятствие.

И опорожнив стакан вина, предназначавшегося когда-то его высокопреосвященству господину епископу города Э., он добавил:

— Биско, жертвую своей долей в очередной добыче. И еще: хочу, чтобы сегодня у нас был большой праздник.

Вскоре послышались радостные возгласы братии, услышавшей радостную весть от Биско.

— То мои молодцы беснуются, — заметил брат Иоанн, — мы же от них не отстанем, если Бог даст нам силы. А он, конечно, даст.

— Он не может нам в этом отказать. — Эктор постепенно входил в роль желающего приобрести доверие хозяина пустыни.

— Вы не поверите, — заявил брат Иоанн, — как я рад вашему решению. Вы сами будете благодарить меня за настойчивость.

— Уверен в этом.

— Постепенно мы разбогатеем и на отдыхе будем переводить моих любимых поэтов.

— Признаюсь, я не очень силен в латыни.

— Ничего, я посвящу вас в тайны этого языка. А как хорошо читать эклоги в тени тополей! С моими товарищами не поговоришь на такие темы. Кстати, я думаю подучить вас также греческому языку.

— Греческому?

— Да, чтобы сравнить Гомера с Пиндаром.

Брат Иоанн продолжал свои рассуждения в этом направлении. В результате Эктор понял, что никогда ещё прежде афинские философы, мечтавшие на берегу Эгейского моря, мудрецы-ученые, рассуждавшие в священной тени оливковых рощ, и эпикурейцы, дремавшие на берегах Наксоса, не жили так счастливо под благосклонным оком бессмертных богов, как теперь им предстояло в Академии на горе Ванту.

Постепенно Эктор приходил в себя, набирая силы. Ему даже вернули оружие, хотя и не лишали удовольствия находиться под пристальным оком парочки товарищей.

Однажды брат Иоанн объявил Эктору, с которым после болезни окончательно подружился, что вечером предполагается осуществление прибыльного дельца.

— Вы отправитесь с нами, — прибавил он.

— Хорошо. — Сердце Эктора забилось, как у птицы.

— Будьте готовы.

— Это нетрудно. Раз вы беретесь за дело, не сомневаюсь, что оно будет прибыльно. Но будет ли оно безопасно?

— Фу, какая ерунда! Мы просто попросим владельца замка Бонненваль поделиться арендной платой, которую он сегодня получит. Ну, немножко шума, вот и все…Но к чему этот вопрос?

— Просто я разрядил сегодня утром свое ружье в коршуна, и если надо, заряжу его снова.

На дело отправились в десять. Эктор решился, во что бы то ни стало, вернуть себе свободу.

В конце мая ночи стояли короткие и ясные. Брат Иоанн был необыкновенно весел.

— Раз уж вы впервые выступаете в поход, — говорил он, — я хочу дать вам возможность остановить какую-нибудь карету. Надо только, чтобы она нам повстречалась.

Минуту спустя он продолжал:

— Не кажется ли вам, что мы похожи на фессалийских пастухов, отправляющихся на поиски своих потерявшихся овец? Или лучше, не подобны ли мы спартанцам, собирающимся на пифийские игры оспаривать награды в метании диска и дротиков?

Эктор с деланным весельем отвечал на эти красноречивые рассуждения и нетерпеливо ждал, когда же наступит возможность побега.

Между тем, вследствие хорошего ужина и любви к болтовне, на рассвете компания заметила, что заблудилась. Возвращаться к замку Бонненваль и нападать на него днем было безрассудно. Нашли убежище в соседнем лесу. Рядом шла дорога, где можно было и поохотиться на проезжающих.

Выставив часовых, все улеглись спать. Эктор, притворившись спящим, вскоре открыл глаза и, не поворачивая головы, осмотрелся. Отовсюду слышалось храпение спящих. Привстав, он зарядил ружье и пополз на коленях среди лежавших бандитов.

В конце наскоро разбитого лагеря спал брат Иоанн. Вид у него был такой же беззаботный, как у древнего фавна, застигнутого сном в засаде на нимфу.

Эктор остановился, взглянул на отшельника и улыбнулся:

»— Вот сон праведника», — подумал он. И поспешно черкнув на клочке бумаги несколько слов, приколол его к ветке одного из кустов, вслед за чем отправился в путь.

Сделав несколько шагов, он заметил одного из двух часовых, сидевшего, прислонясь к дереву. Сначала он было принял все меры предосторожности вплоть до того, что положил руку на взведенный курок. Присмотревшись, заметил однако, что Биско (это был именно он) пребывает в полной неподвижности. Вскоре стало ясно, что сей храбрый сторож последовал примеру своего предводителя.

Поблагодарив Бога, что ему не пришлось стрелять в Биско, Эктор наконец встал на ноги и побежал через лес к дороге.

ГЛАВА 8. ОРЕСТ И ПИЛАД

Пройдя шагов пятьсот по направлению к Карпантра, Эктор увидел, что его настигает карета. Он повернул и бросился навстречу, прося остановиться. Однако кучер, не ожидавший встретиться на дороге с вооруженным человеком, принялся отчаянно настегивать лошадей.

Но лошади задергались на месте, вставая на дыбы и кидаясь то вправо, то влево. В результате карета вполне могла опрокинуться.

Между тем Эктор не переставал кричать, а кучер — хлестать. Когда же бедняга увидел вооруженного незнакомца возле самой кареты, он вручил свою душу Господу и выпустил кнут из рук.

Все это разбудило господина, дремавшего внутри кареты. Он высунулся и стал всматриваться в происходящее. То же проделала и маленькая девочка, с той лишь разницей, что ей пришлось вскарабкаться на подушки, чтобы что-то увидеть.

Эктор воспользовался тем, что кучер успокоился, а лошади остановились, и подошел к дверце. Сняв шляпу и раскланявшись, он произнес:

— Милостивый государь, остерегитесь ехать дальше. Там, на краю леса, вы встретите шайку разбойников, могущих доставить вам неприятности.

Сидящий в карете господин осмотрел с ног до головы Эктора, выхватил из сумки пистолет и просунул его сквозь приоткрытую дверцу кареты наружу.

— По-моему, — произнес он, — вам чересчур хорошо известны лица, о которых вы говорите, так что если вы сделаете ещё шаг, я буду стрелять.

Эктор было хотел рассердиться, но тут вспомнил, что на нем одежда принятого им ещё недавно ремесла, ружье за плечами, за поясом полно пистолетов и кинжалов, не говоря об охотничьем ноже, висевшем сбоку.

— Сударь, — ответил он, краснея, — я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете. Позднее вы в этом убедитесь. Вот мое оружие: если я вас обманываю, можете меня застрелить.

Он стал снимать оружие с себя и передавать его дворянину, с изумлением наблюдавшему за ним.

— Садитесь в карету, сударь, — предложил тот. — Если вы меня обманываете, Бог вас покарает. Я же не стану оскорблять вас своим подозрением.

Лакей открыл дверцу, и Эктор сел в карету.

— Поворачивай! — крикнул хозяин кучеру, и карета покатила назад быстрее, чем ехала вперед.

В карете находились трое: дворянин, похоже, лет пятидесяти, девочка лет восьми — десяти и её старая няня. Карету сопровождали два лакея, вооруженные мушкетами и шпагами. По их весьма встревоженному виду можно было заключить, что они вряд ли оказали бы сопротивление.

Эктор вкратце рассказал, как оказался в обществе разбойников. Вскоре они прибыли в замок.

Рассыпавшись в извинениях, повинившись в ошибочных подозрениях, дворянин представился:

— Я мсье де Блетарен. Если чем могу быть полезен, прошу располагать мною и моими близкими.

Эктор в свою очередь представился и все отправились ужинать.

Бывают в жизни обстоятельства, когда между людьми наступает близость уже через несколько минут после знакомства. Мало того, что Эктору было предложено остаться переночевать, их беседа с де Блетареном приняла сразу доверительный характер. Эктор не скрыл от него подробности, заставившие его бежать из дому. Со своей стороны, де Блетарен рассказал ему о своем участии в смутах во время Регентства, что привело к его преследованию как нежелательного для властей субъекта. И де Блетарен не скрыл своего желания покинуть Прованс.

— Не будь у меня дочери, — добавил он, — я бы уже поступил на службу к какому-нибудь иностранному властителю, где мог бы погибнуть от руки, скажем, турок. Но ради дочери приходится беречь себя.

Маленькая же девочка, в свою очередь, почувствовала привязанность к новому знакомому: она приносила ему цветы и плоды из сада, улыбалась, когда он говорил, и развлекала его своей чистосердечной болтовней.

Расстались Эктор с де Блетареном как сын с отцом, давно не видевшие друг друга.

Проснувшись наутро, Эктор, естественно, испытал блаженство свободы, давно уже им позабытое. И как ни удерживал его хозяин, он, как строптивый конь, почуявший волю, едва дождался полудня, так рвалась его душа к цели путешествия, которая была совсем близка.

— Помните, — говорил ему де Блетарен, — мой дом всегда к вашим услугам, и если что-то случится, то…

Но Эктор, красневший от предлагаемых услуг, прервал его эффектным жестом: одну руку он положил на эфес шпаги, другой указал на небо. Мсье де Блетарен понял и улыбнулся.

— Идите, — сказал он, — и да будет с вами милость Божия. Мне же хотелось предложить вам что-нибудь в память о нашей встрече.

— Вы можете оказать мне любезность, — отвечал Эктор, — которую ничто не изгладит из моей памяти. Надеюсь, она принесет мне счастье.

— Говорите…действуйте…вы здесь полный хозяин.

Эктор указал хозяину на его дочь, спавшую на диване. Прелестные обнаженные ручки, длинные волнистые волосы, рассыпавшиеся вокруг лица, нежное плечико, высунувшееся из платьица, ножки, свесившиеся с дивана, стан, перегнувшийся подобно тростинке, придавали ей невыразимую прелесть. Картину довершала горстка цветов, выпавших из рук и усыпавших не только пол, но и её саму.

— Позвольте мне её поцеловать?

Мсье де Блетарен знаком позволил гостю поступать, как угодно. Эктор склонился к девочке и поцеловал её в лобик. Когда он снова обернулся к хозяину, на его ресницах дрожала слеза.

Возможно, кто-то удивится такому его поведению. Но Эктор, которому едва исполнилось восемнадцать, имел благородное сердце и добрую душу. Ведь его воспитывали отец и Кок-Эрон, люди такой же закваски.

— Теперь я попрошу вас кое о чем, — произнес де Блетарен.

— Меня?

— Да, и предупреждаю, что буду обижен отказом. Мне нравится ваш охотничий нож. Предлагаю вам в обмен на него эту шпагу. Теперь вы её не извлечете, не вспомнив обо мне.

И мсье де Блетарен подал Эктору шпагу из толедской стали. Ее широкий и гибкий клинок был вложен в ножны желтой кожи. Настоящее оружие воина, высокого качества и простой отделки. Эктор прицепил ножны к поясу.

— Я её получил прямою и без пятен, — сказал он, сверкнув клинком на солнце, — такою и буду носить.

Лошадь и два лакея с пистолетами ждали его во дворе, мсье де Блетарен не позволил отправиться в Авиньон пешком.

Лакеи поехали его проводить. Дорога шла через поля; ей пользовались местные крестьяне. Тем самым сильно сокращался путь.

Перед глазами Эктора открылась дивная картина. Дорога превратилась в тропу, заросшую по краям полевыми маками и мхом. По обе стороны тропы склонялись ивы. Живые изгороди из боярышника и цветущей бузины осеняли её своими ветвями и наполняли воздух благоуханием. Вдали высокие ясени смыкали над тропою свод своих густых ветвей. Из небольшого домика, скрытого в зарослях, доносилось приветственное пение петуха. Старухи, сидевшие на порогах своих хижин, приветствовали его кивками, а маленькие мальчики на коротеньких ножках, испуганные и веселые, со смехом сопровождали его, сколько могли.

Настроение Эктора было превосходным. Он был убежден, что Кок-Эрон уже поджидает его, бесстрастный, подобно каменным богам, поставленным древними людьми на краях полей. Добрая лошадь танцевала под ним, и надежда открывала радужные перспективы.

Эктор с лакеями, наконец, подъехал к авиньонской заставе. Вручив им пару дукатов из денег, полученных от брата Иоанна, он уже собирался сойти с лошади. Но лакеи не дали этого сделать.

— Мсье де Блетарену угодно, чтобы вы оставили эту лошадь себе, — сказал один из них.

— Но…

— Он нас не пустит в дом, если мы её не оставим у вас, — добавил другой, прерывая Эктора.

Эктор недолго сопротивлялся: повиновавшись своей совести, он оставил лошадь.

— Передайте вашему господину, — прокричал он отъезжавшим лакеям, — что его лошадь пошатается по свету и переживет со мной немало опасностей.

— Передадим!

В прекрасном настроении Эктор отправился к папскому дворцу, возле которого назначил встречу Кок-Эрону. Но объехав вокруг всю площадь перед дворцом, того не встретил.

Тогда он направился к гостинице на углу. На вывеске с большой желтой птицей, бьющей крыльями, было написано: «Золотой фазан».

Тут к нему подбежал мальчик, вскочивший с каменной скамейки, и спросил:

— Сударь, не назначали вы кому-либо свидания на площади?

— Назначал.

— Тогда прошу вас следовать за мной. Этот господин отправился гулять и велел мне проводить вашу милость к нему в комнаты.

— Стало быть, этот господин иногда ходит гулять?

— Каждый день.

— Ага… А остальное время как проводит?

— Завтракает, обедает, ужинает и почивает.

— Для начала это, конечно, хорошо, но что потом?

— Потом ждет вашу милость на той скамейке, где сидел я, когда вы приехали. Иногда он уезжает на три-четыре дня, возвращается, спрашивает, не осведомлялся ли кто-нибудь в его отсутствие, затем отсылает лошадь в конюшню и приказывает подавать ему кушать.

— Значит, для «Золотого фазана» он хороший постоялец?

— Очень хороший: он дает мне на чай.

— И ты, конечно, стараешься вовсю?

— Надо же жить на свете.

Мальчик взглянул на стенные часы в гостиной.

— Посидите, сударь. Обычно в это время он уже возвращается.

Не прошло и десяти минут, как на площади показалась фигура Кок-Эрона, уныло бревшего в сторону гостиницы. Он всегда был очень худ, но сейчас на него было просто тоскливо смотреть. Казалось, он утратил всякую надежду.

Когда он был в нескольких шагах от гостиницы, Эктор поднялся навстречу.

И несмотря на темноту, Кок-Эрон с криком бросился к нему на шею. Нечего говорить, были поцелуи, и слезы, и обещания не расставаться ни за что и никогда. При этом Кок-Эрон так старался оказать Эктору глубокое почтение и уважение, что хозяин и слуга не сомневались: в гостиницу прибыло чрезвычайно важное лицо.

Прежде чем сесть за стол, Эктор, подобно солдату, верному своим обязанностям, пошел в конюшню. Он хотел посмотреть, досталась ли его лошади хоть часть внимания, раз он, её хозяин, получал его сполна. С ним, разумеется, пошел и Кок-Эрон.

В это время один из слуг расседлывал её. Рассматривая сбрую, сделанную из хорошей кожи, Кок-Эрон расстегнул одну из седельных сумок, вынул пистолет и при этом выронил что-то блестящее, зазвеневшее на каменном полу конюшни.

— О, да это же дукат! — воскликнул он, поднимая с пола золотую монету.

— Какой дукат? — спросил Эктор.

— Да посмотрите сами.

— Вот это да! Я и не подозревал, что богат.

Пока он вертел в руках монету, Кок-Эрон запустил руку в седельную сумку и вытащил оттуда целую горсть монет.

— Похоже, сударь, в дороге вам привалило счастье!

— Непостижимо!

В другой сумке под пистолетом было спрятано пятьдесят дукатов.

— Где вы нашли клад, сударь? — спросил Кок-Эрон. — Мы поищем там еще.

— Эти деньги дал мне благородный человек, желавший оказать услугу, не говоря об этом.

Когда подали ужин, Кок-Эрон отослал слугу и сам прислуживал Эктору. Тот рассказал ему о своих приключениях. В результате Кок-Эрон побожился, что лично обрубит уши брату Иоанну при первой же встрече.

В свою очередь он сообщил Эктору о том, что происходило в замке, когда принесли окровавленное тело аббата Эрнандеса, какие крики испускала при этом мадам де Версийяк, как она клялась преследовать убийцу хоть на краю света.

— Получив вашу записку, я забрал все оставшиеся деньги и выехал сюда. Если бы не встреча с вами, ничто не заставило бы меня покинуть замок.

— А аббат?

— Когда я готовился к выезду из замка, он, со своей стороны, готовился отдать душу Богу. Его наверняка уже нет в живых.

— В таком случае я ему прощаю, — тихо произнес Эктор.

Они вместе помолчали.

— Аббат заслужил свое, — возразил Кок-Эрон. — Теперь надо подумать о живых. Что вы намерены делать?

— Посмотреть мир и повоевать!

— Быстрый ответ.

— Который так же быстро будет приведен в исполнение.

— Да? Вы так думаете? — Кок-Эрон уже забывал все пережитые волнения и постепенно возвращался к обычной манере противоречить.

Он уже приготовился доказывать невозможность путешествия, как его прервал неожиданный шум, донесшийся с улицы. Эктор подбежал к окну и увидел довольно-таки странное зрелище.

Площадь заполнилась толпами народа. В центре на лошади ехал офицер наместника. Он держал в руке лист пергамента с красной печатью и шнурками, которыми непрерывно размахивал. Для пущей важности его кольцом окружала стража. И она не оставалась без работы: древками алебард стражники отпихивали напиравшую на них чернь. Десяток слуг в ливреях наместника освещали путь факелами. Над площадью стоял шум и крик, привлекавший внимание прохожих.

Наконец воцарилась тишина. Офицер стал читать папскую грамоту. В ней святой отец, исходя из нужд церкви по защите наследственного владения святого Петра, об являл о наборе трех тысяч солдат. Каждый из них получал высокое жалованье в четыре экю. А каждому капитану, приведшему с собой свой отряд, выдавалось месячное жалованье в двести экю. Повелено было служить молебны в церквах. Все это сопровождалось оглушительным ревом труб.

Такое обращение властителя привело людей на площади в неистовый восторг. В воздух полетели шляпы и шапки. Народ стал кричать во все горло, что готов истребить всех врагов папы до единого. В довершение под окнами дворца наместника начались буйные пляски.

— Ну вот тебе и прекрасная оказия, — обратился Эктор к Кок-Эрону. — Соберем отряд, и я стану капитаном на службе его святейшества папы Климента XI.

ГЛАВА 9. СОЛДАТЫ ПАПЫ

Едва Эктор высказал мысль об отряде, как Кок-Эрон, скрестив руки, принялся расхаживать по комнате.

— Все это хорошо, конечно, — произнес он, — да только невыполнимо.

— Это ж почему? — спросил Эктор.

— На то есть десяток причин.

— Назови хоть одну.

— Назову сто.

— Давай, посмотрим.

— Для найма хотя бы полусотни человек нужно втрое больше денег, чем у нас.

— Сколько у тебя осталось отцовских денег?

— Тысяча экю.

— Прибавим сто дукатов мсье де Блетарена, получим от пяти до шести тысяч ливров…Неплохой капитал.

— Безделица.

— Ты так думаешь?

— Нет, не так: меньше, чем безделица.

— Что еще?

— Значит, первое — нехватка денег.

— Вещь сама по себе вполне достаточная.

— Да, но даже если бы деньги у нас были, нам ещё надо найти людей. А здесь одни монахи.

— Правда?

— Взгляните сами. — И Кок-Эрон указал на толпу богомольцев, проходивших по площади.

— Черт побери, ведь правда! Вот препятствие, о котором я не подумал.

— Есть и ещё препятствия.

— Еще?!

— А патент? Пусть у вас уже был бы хорошо вооруженный отряд. Но мог бы я, Кок-Эрон, поручиться за вас: вы же для начала убили аббата, дорогой маркиз де Шавайе.

— Честное слово, я совсем об этом забыл.

— Ну, в этом я не сомневался. Но в мире думают не так, как вам кажется. Недостаточно заявить:» — Я хочу…», чтобы получить все, что захочешь.

Эктор подождал, пока Кок-Эрон не выпустит пар. Дав ему поостыть, он сказал:

— Раз все так сложно, тогда нечего об этом и думать.

При этих словах Кок-Эрон начал крутить усы.

— Нечего думать! — вскричал он. — Вот уж достойное решение!

— Ты что же, хочешь, чтобы я занялся столь бесполезным делом? Ведь сам говоришь, что оно невозможно.

— Ваш покойный батюшка господин маркиз не знал слова «невозможно». Да ещё в ваши годы…Невозможно!.. Да вы к делу-то даже не подступились!

— К чему же его начинать? — Эктор принял самый унылый вид, на который оказался способен.

— Что, разве вы не знаете, что препятствия существуют только для того, чтобы их преодолевать?

— И ломать при этом себе шею.

— Да ничего не ломать, а добиваться успеха — вот для чего они, черт возьми! — вскричал возмущенный Кок-Эрон.

— Делай, как знаешь, а я не буду вмешиваться.

— Как вам будет угодно. Но если вы хотите добиться успеха в обществе, робея перед каждой трудностью, то далеко не уедете.

— А кто сказал, что напрасно?

— Что же можно сделать с ничтожными пятью-шестью тысячами ливров?

— Во-первых, не шесть, а восемь тысяч. Я забыл, что у меня ещё в кармане дукатов пятьдесят.

— Подумаешь, велика поддержка!

— Сударь, с этой суммой я вам наберу не отрядишко, а батальон.

— В стране монахов?

— Это дешевле. А солдат мы из них сделаем.

— Тогда пиши патент на свое имя, а не на мое…

— Разумеется, ведь вы прикончили какого-то там аббатика! Тоже мне, препятствие! Да за сто экю я вас в этом владеньи Рима сделаю белее снега!

— Всего за сто экю?

— За сто экю.

— Держу пари на эти же сто экю, что тебе это не удастся.

— Согласен, черт побери! — прокричал Кок-Эрон, сжимая мощными руками руку воспитанника.

— Всех твоих сбережений не хватит, если ты будешь заключать такие пари, мой бедный Кок.

— Это вы скоро от них разоритесь. Завтра же начну хлопотать.

— Хотя бы не буди меня при этом. Ты же понимаешь, нам ни к чему надрываться вдвоем.

— Ладно-ладно. Вы будете спать спокойно.

Спокойно? Этой ночью во сне Эктор во главе своего отряда разгромил всю австрийскую армию.

В отличие от своего хозяина Кок-Эрон предпочел действовать на другой день наяву. На рассвете он вышел из гостиницы. Его украшала большая шляпа с пером, кожаный камзол с таким же поясом, на котором болталась огромная шпага, сапоги до колен со звонкими шпорами и кинжал на боку. Все это довершали лихо закрученные вверх усы. В его карманах позвякивало серебро и золотые дукаты. Во внутренних карманах хранились почти готовые бумаги: оставалось заполнить лишь кое-какие пробелы.

Путь Кок-Эрона лежал к предместьям Авиньона. В ту ночь город спал лишь вполглаза. С утра все население высыпало на улицы; только и говорили об объявлении от имени наместника. Кругом слышались разговоры о сражениях, все горели жаждой битвы. Казалось, вчера ещё мирное население вернулось ко временам крестовых походов. Церкви наполнялись восторженными проповедниками, призывающими верующих к боям; монахи влезали на столбы и обещали полное отпущение грехов тем, кто возьмется за оружие, а заодно и царство небесное тем, кто погибнет во имя защиты прав церкви; молодежь возбужденно сновала по улицам, а горделиво смотревшие папские воины вызывали непреодолимое желание вырядиться в их одежды и пуститься, как Фердинанд Кортес, завоевывать неизвестные мексиканские земли.

Наш герой подкрутил усы, выпрямился, положил руку на эфес шпаги и в таком виде привлек внимание многочисленных мальчишек, с восхищением взиравших на него. Заметив это, он прошептал:

— Рыба есть. Стоит закинуть сети.

Затем он подошел к харчевне, где веселившиеся бродяги и зеваки пили, играли и вообще убивали время.

— Эй, господа! — вскричал Кок-Эрон, — есть ли средь вас желающие отправиться в Италию в составе отряда смельчаков под командой храброго капитана?

Застольные гуляки в большинстве своем повскакивали с мест.

— Я!.. Я!.. Я!.. — Вино позволяло им принимать быстрые решения.

— Тихо, тихо! — скомандовал Кок-Эрон. — Я знал, что среди вас есть умные люди, но чтоб их было столько…

— Так сколько нужно? — раздались голоса.

— Отряд моего капитана — тот же рай. Но не всем есть место в раю, — тянул с ответом Кок-Эрон.

— Говорите! Говорите! — В голосах уже слышалось нетерпение, заглушающее рассудок.

— Так, подождите, сейчас посмотрим, — произнес Кок-Эрон, роясь в карманах и вынимая из них вымышленные списки:

— Ну, человек на двадцать ещё найдется место.

Полсотни жаждавших приключений бросились к нему.

— Стойте, стойте, — произнес Кок-Эрон, — все равно все не попадете. Становитесь в ряд, посмотрим на вас.

Желающие выстроились в две шеренги вдоль стен харчевни. Кок-Эрон сел за стол. Ему принесли перо и чернила. Он разложил на столе бумаги, надул щеки и заявил:

— Наш отряд первым отправится в Рим. Мы первые вступим в битву и получим первые награды. Вам повезло, что вы здесь оказались. А Италия, господа!.. Вот это страна! Там так же трудно найти безобразную женщину, как перстень на лице у кошки. А ведь вы такие красавцы! И ещё там такое вино! Слыхали про такое — «Лакрима Кристи»? Вкус божественный!.. Все итальянские принцессы — их там столько же, сколько у нас пастушек — все с ума сходят по замужеству…И ещё в Риме, знаете, вовсю действует разрешение грехов. От них избавляются в одну минуту. Поэтому живут там и для удовольствия и для спасения души. Так что там у вас не будет никаких забот.

Кок-Эрон выбрал двадцать самых видных и хорошо сложенных рекрутов. Перед подписанием контракта Кок-Эрон изложил условия:

— Вы соглашаетесь следовать за маркизом де Шавайе в Италию; служить будете два года. Маркиз обещает вам покровительство папы, десять экю по прибытию в Рим, десять я даю сейчас и ещё по четыре экю ежемесячно.

Двадцать человек согласились на эти условия и подписались один за другим. Кок-Эрон собрал бумаги, спрятал оставшиеся деньги и всем видом показал, что собирается уходить.

— А как же мы? — прокричали пять-шесть повес, окружающих стол. До сих пор наш вербовщик делал вид, что их не замечает.

— Вы?! — удивленно спросил Кок-Эрон.

— Конечно мы! Вы же нас только что выбрали.

— Я?

— Да, вы.

— Но у меня уже есть двадцать человек.

— Нас-то вы тоже выбрали!

— Значит, я просто ошибся.

— Да вы же нам только что дали слово принять нас.

— Раз так, другое дело. Я представитель маркиза де Шавайе и потому обязан держать слово.

— Стало быть, мы можем рассчитывать…

— На ваши деньги. Вот они. Взмах пера под этой бумагой — и дело в шляпе. За пять человек он ругаться не станет. Это, скажу вам, такой человек…такой…А ну, подайте нам полсотни бутылок и десяток окороков.

Заказанный провиант был роздан его отряду. Назначив местом сбора гостиницу «Золотой фазан», Кок-Эрон вышел, сопровождаемый криками восторга.

»— Двадцать пескарей, — думал он, сворачивая за угол, — Еще три раза по столько — и дело будет сделано».

Он возвратился в гостиницу к ночи, обойдя немало кабачков. Эктор прохаживался перед входом, любуясь хорошенькими девушками.

— А, вот и ты, мой бедолага, — произнес Эктор, — я вижу, у тебя был неудачный день.

— Пол-отряда уже есть.

— Пол-отряда?!

— Пол-отряда?!

— Ну, как хочешь, я поверю в твоих рекрутов только когда их увижу. А пока дай мне взаймы десять экю в счет тех, что ты мне проиграешь. Я, видишь ли, встретил красотку и мне хочется купить ей лент.

Весь следующий день Кок-Эрон, уже верхом на лошади, занимался набором рекрутов. Пришлось ехать в соседние деревни, так как явно чувствовалась конкуренция со стороны других вербовщиков.

На третий день с рассветом Кок-Эрон вошел в комнату Эктора.

— Маркиз, — произнес он, раздвигая полог кровати, — ваши солдаты собрались у ворот. Они просят вас удостоить их чести вам представиться.

Через три минуту Эктор вместе с Кок-Эроном показался в окне. Раздалось громкое «ура». Стараясь скрыть радость, Эктор безразличным тоном спросил Кок-Эрона:

— Ну, отряд-то набран, но где же патент?

Кок-Эрон топнул ногой:

— Если вам было сказано, что будет, значит, будет.

— Это я слышу. Но мне больше нравится держать его в руках.

— Хорошо. Когда он вам нужен?

— Да хотя бы сегодня вечером…Но где ты его возьмешь?

— Получите в двенадцать. Все.

Через два часа после положенного начала работы Кок-Эрон решил, что самые дисциплинированные чиновники должны, наконец, собраться в Палате Наместника. Сунув для начала шесть ливров швейцару, чтобы тот не пускал посторонних, пока он будет говорить с ответственным за военные дела офицером, Кок-Эрон, наконец, дождался приема.

Офицер, с которым имел дело Кок-Эрон, был маленького роста, толстый, с хитрым набожным лицом. Одежда его носила приличествующий церковному государству священнический вид, включая скуфейку на голове.

— Сударь, — обратился к нему с поклоном Кок-Эрон, — мой господин поручил мне просить вас оформить ему патент на чин капитана. Стараясь усердно служить в пользу церкви, он набрал отряд в сто человек. Маркиз не вложит шпагу в ножны, пока святой отец не заставит врагов склонить перед ним головы.

— Такие благородные чувства делают честь вашему господину, — ответил офицер, вертя в толстых пальцах массивную золотую табакерку.

— Мой господин, — продолжал далее Кок-Эрон, — зная ваше милосердие, поручил передать вам эти несколько дукатов на милостыню бедным из вашего прихода, чтобы они молились за правое дело, которое мы собираемся защищать.

Одной рукой офицер взял шесть золотых монет в восемьдесят шесть ливров, положенных Кок-Эроном на стол, другой обмакнул перо в чернила.

— Желания вашего господина будут исполнены, — сказал сей аббат, приготавливаясь писать на пергаменте с гербом папы. — Вы говорите, он набрал сто человек?

— Да, сударь.

— У вас, конечно, на руках список?

— Вот он.

— Это как нельзя лучше…Прошу вас, назовите имя вашего достойного господина.

— Маркиз Эктор де Шавайе. — Кок-Эрон не постеснялся придать своему голосу побольше солидности при произнесении этих слов.

— Маркиз де Шавайе…Гм…Это имя мне не слишком знакомо, — произнес офицер, кладя перо. — Ну-ка, помогите мне вспомнить…Откуда родом ваш храбрый дворянин? А?

— Из Дофина.

— Постойте…Да, похоже, что так…Не замешан ли он в некоей дуэли?

— Да, был там один пустяк.

— Ах, Боже мой? — всплеснул ручками офицер.

— Но если б вы знали, как искренне он в этом раскаивается! Он жертвовал во все знаменитейшие церкви графства. Сверх того, он поручил мне просить вашу милость эти дополнительные десять дукатов взять на благочестивые дела.

— Согласен. Вы тронули мою слабую струну, предлагая заняться благочестивыми делами. Но скажите…Кажется, разнеслась молва, что его противник в результате этой дуэли умер. Это, конечно, клевета?

— Увы, не совсем.

— Что вы говорите! — вскричал офицер, от ужаса выпуская пергамент из рук.

— Ах, сударь! По правде говоря, дело это непонятное. От двух маленьких ран трудно было умереть. Противник маркиза сделал это нарочно, чтобы привести нас в отчаяние.

— Это большое несчастье!

— О котором мой господин соболезнует больше, чем кто бы то ни было. Он заказал тысячу обеден за упокой души умершего. А вот эти двенадцать дукатов он просил меня передать вам, чтобы вы употребили их по назначению.

— Не премину, — ответил офицер с умильным видом. Подняв пергамент, он уже готов был вписать имя маркиза, как вдруг отодвинул его и произнес:

— Мне говорили, что жертва, кажется, была лицом духовного звания. Я этому не поверил, но…

— Но это справедливо, — со вздохом ответил Кок-Эрон, опуская руку в карман.

— О Боже!

— Это лишь по наружности, — поспешил добавить славный воин. — По правде говоря, я не верил, что наш противник был аббатом. Скорее всего, он просто присвоил себе этот сан.

— Все равно…Это сомнительное дело…Оно ужасно…

— Настолько ужасно, что мой господин готов на все, лишь бы искупить свою вину.

— Его намерения благочестивы. Если вы точно уверены, что несчастная жертва присвоила себе духовный сан, на которое не имела права…

— Да я в этом уверен…Кстати, сударь, хорошо бы, если бы вы согласились принять для часовни святого Бенедикта вот эти пятнадцать дукатов. Мой господин сохранил бы к вам вечную благодарность. Ведь вы помогли бы сгладить в душе маркиза следы невольного преступления.

— Я исполню желание вашего господина, — отвечал офицер, беря предложенные в очередной раз деньги. — Он такой достойный господин и добрый католик…Посидите пока, а я выпишу вам патент.

В двенадцать Кок-Эрон вернулся в «Золотой фазан».

— Вот вам ваш патент, — сказал он Эктору. — Ну и стоил же он мне…Дайте-ка сосчитать…Шесть и десять, двадцать восемь и пятнадцать — всего сорок три дуката…Почти тысяча двести ливров с канцелярскими расходами. Дорого, но зато все в порядке. Получите.

— Ну, дорогой Кок, раз уж я обязан тебе чином капитана, не могу предложить меньше, чем должность поручика под моим начальством, — вскричал обрадованный Эктор.

И меньше чем через шесть недель обученные Кок-Эроном рекруты заряжали ружья и работали штыком не хуже бывалых воинов. Сам капитан по вечерам упражнялся под руководством своего поручика.

Войска папы в составе трех тысяч человек были разделены на три полка и шесть батальонов. Командовал ими швейцарский генерал, присланный из Рима.

Несколько месяцев спустя после полного укомплектования и подготовки папское войско отправилось в Марсель. Оттуда на галерах папы и кораблях французского короля оно должно было переправиться в Рим.

Прибыв в Марсель, войско расположилось по домам жителей, как будто оно принадлежало самому королю, и стало ждать отплытия.

ГЛАВА 10. КОГДА ВЫ НЕ ОРИГИНАЛЬНЫ

По верховному замыслу следовало дожидаться галер папы. Но к приходу войска в Марсель они ещё не прибыли из Италии. Солдатам оставалось кушать марсельские сардины в оливковом масле и ухаживать за хорошенькими горожанками. Надо заметить, что в таких условиях отсутствие галер этими современными крестоносцами и не замечалось. Со своей стороны, среди представительниц прекрасной половины Марселя нашлось немало таких, которые молили небо, чтобы подобная война никогда не прекращалась.

Эктор в чине капитана был помещен на жительство к одному дворянину, чей дом находился на площади Линш. В семье хозяина проживал его двоюродный брат. Сей кузен приехал из Америки — страны, где наживают состояния, — ухитрившись промотать там свое. Однажды он разговорился с Эктором.

— Ей-Богу, — сказал он, выслушав пламенные речи Эктора о воинской службе, — во мне рождается желание стать солдатом.

— Великое это дело, — присоединился к ним Кок-Эрон, — и славное ремесло.

— Если вы согласны принять меня в отряд, я подпишу ваши условия не глядя.

— Вот они, — быстро нашелся Кок-Эрон. У него из отряда сбежал солдат, которого прекрасные глаза одной каталанки переманили в Испанию.

«Американец» подписал, и у маркиза де Шавайе появился ещё один дворянин.

Между тем время шло, галер все не было. Эктор вместе с другими офицерами разгонял скуку ночными кутежами с битьем бутылок о спины лакеев, игрой в карты, битьем стекол и прочими полезными для молодости упражнениями. «Американец» тоже старался не отставать от других. У него ещё оставались пистоли и дублоны от растраченного состояния, что позволяло ему весело проживать их в ожидании того момента, когда его карманы наполнятся римскими экю.

И вот однажды «американец» играл в одной из кофеен на Мосту Любви. За одним столом с ним оказался Эктор. Конечно, они хорошо поужинали и повели большую игру в обществе девиц, усиленно строивших глазки. Среди ночи часть игроков ушла, остались только самые ярые. Они хотели вернуть свой проигрыш, да и в ту ночь им никто не предложил влезть в окно.

Итак, капитан Эктор и «американец», до того ни выигравшие, ни проигравшие, играли, чтобы разогнать скуку. По их виду можно было заключить, что они из тех, кто не способен отказаться от игры, не опорожнив предварительно свои карманы.

— А что, господин капитан, — сказал солдат, тасуя карты, — не сыграть ли нам с вами в ломбер? Ставлю дублон.

— Давайте, — ответил Эктор, уже целых две недели как владевший искусством игры.

Сев напротив солдата, он выложил рядом с его дублоном двойной дукат.

Через три партии французский дукат оказался в паре и испанским дублоном.

— На все, — ответил на такое поведение своего бывшего дуката Эктор и положил на стол четыре дуката. Он выиграл.

— Ставлю четверной, — произнес солдат.

— Ставлю два, — ответил капитан. Его уже погнала вперед страсть, мало поддающаяся контролю — азарт.

На этот раз дело несколько затянулось. Но под конец счастье, похоже, отвернулось от Эктора. Настал момент, когда солдат произнес слова, часто употребляемые в таких случаях:

— Не желаете ли отыграться?

— Разумеется, — ответил Эктор. — Вот десять дукатов. Мой ход.

Он сдал карты, смело сделал ход — и проиграл.

Под утро Эктор выворотил все свои карманы. Солдат заметил этот красноречивый жест.

— Что, хватит? — спросил он.

— Вовсе нет. Ставлю двадцать дукатов. Они в кассе у моего казначея.

— Касса, казначей…Предмет, которого у меня никогда не было, и человек, в котором я уже давно не нуждаюсь.

— Это мой поручик.

— Господин Кок-Эрон?

— Он самый. Деньги у него.

Через несколько минут двадцатка отправилась вслед за своими бывшими друзьями.

— Продолжаю! — вскричал Эктор. Он помнил: у Кок-Эрона были заначки на черный день.

Еще несколько минут. Результат, разумеется, прежний.

— Ну! — воскликнул капитан, — на этот раз понто!

— И без манильи (старший козырь. — Прим. перев.)

— Я её поймаю!

— Пожалуйста.

— Еще двадцатка.

— Ваш казначей — сплошное счастье!

— Похоже, оно переходит на вашу сторону.

— Вы думаете?

— Уверен, — ответил капитан, проигрывая. — Еще две партии, и мой казначей останется без казны.

— Два хода, стало быть, у вас ещё есть.

— Сыграем один. Надо беречь время.

— Очень верно сказано.

— Вот она, манилья! — вскричал Эктор. — Наконец-то она меня посетила!

— И правда. А меня посетила спадилья, — спокойно ответил солдат, демонстрируя пиковые тузы.

— Вот теперь моя касса пуста, — философски заметил Эктор, потирая руки.

— Как!.. В ней больше ничего нет?

— Да…Впрочем, постойте-ка, мне пришла в голову мысль.

— В виде наличных?

— Нет, но почти.

— Посмотрим, что за мысль.

— Вы ведь знаете мою лошадь?

— Темно-гнедую?

— У меня другой нет. Она стоит двух тысяч ливров, не правда ли?

— Это ещё дешево.

— Ставлю тысячу.

— Согласен.

Эктор сдал карты. Через минуту солдат произнес:

— Похоже, я выиграл.

— Я и не сомневался.

— Пол-лошади мои?

— Пол-лошади? Это же ни то ни се. Играем на оставшуюся половину.

— И правда, ведь это избавит вас от необходимости резать её пополам. Ваш ход, капитан.

Через минуту вторая половина присоединилась к первой.

— Все четыре ноги ваши, — заметил Эктор.

— Верно! Ставим их на карту.

— Вы-то поставите, а что поставлю я?

— Так что, все кончено? — Солдат поднялся.

— Стойте, ещё минуту. — Эктор остановил солдата.

— Сколько угодно.

— У меня есть еще…мой отряд.

— Это же превосходная мысль, дорогой капитан!

— Мысль стоит пятьдесят тысяч ливров.

— Это даром.

— Стало быть, вы принимаете?

— Если все мои товарищи так же храбры, как я, позвольте их считать, по крайней мере, по пятьдесят франков за штуку…пардон, за человека.

— Ну, пусть. Если не возражаете, разделим их на четыре части.

— То есть по двадцать пять штук…тьфу, человек?

— Цена — тысяча двести пятьдесят.

— Превосходно, капитан. Вы настоящий мужчина.

— Снимайте и берегитесь. Я возглавляю отряд, который вернет мне мои сокровища.

— Я, естественно, нападаю. — Солдат стасовал и сдал.

Первый взвод быстро попал в плен.

— Капитан, берегитесь! Счастье не на вашей стороне. — Солдат был дворянином и потому не лишен уважения к противнику.

— Э, счастье переменчиво. Надо лишь уметь его схватить.

— Осторожно, капитан, не испытайте поражения.

— А, может быть, и победы.

— Итак, вы продолжаете играть?

— У меня решимости больше, чем когда-либо. Все или ничего.

Игра возобновилась. Эктор проиграл. Поднявшись, он отвесил поклон своему счастливому противнику.

— Капитан, — произнес он, — мой бывший отряд принадлежит вам.

— Как? Предводитель бежит с поля сражения, потеряв армию? — вскричал «американец». — Еще можно отыграться!

— У меня больше ничего нет.

— Неправда: у вас есть честное слово.

— Это для меня слишком дорого, — возразил Эктор. — Я не ставлю на кон то, что не имею права проигрывать.

«Американец» молча поклонился.

— Прощайте, — произнес Эктор, протягивая ему руку, — здесь по-прежнему остаются солдат и капитан, только роли переменились.

Нечего и говорить, кварталы города выглядели в то утро слишком мрачными, чтобы поднять настроение возвращавшемуся домой Эктору.

Войдя в свою комнату, он застал Кок-Эрона в кресле с отчетами о деятельности отряда в руках.

— Оставь это, — сказал Эктор, указывая на бумаги, — сегодня нам будет не до этого.

Он отстегнул шпагу, бросил шляпу в угол и упал в кресло.

— Друг мой, я ведь играл, — сообщил он.

Кок-Эрон внимательно следил за ним.

— Проиграли?

— Играть, проигрывать — это одно и то же.

— Сколько проиграли?

— Все, что было.

— Дукатов тридцать?

— Примерно.

— И все?

— Как же! — Эктор старался говорить уверенно, прямо глядя Кок-Эрону в глаза.

— Сударь, заявляю вам, что вы никогда ничего не поймете в игре.

— А что бы ты делал на моем месте?

— Я бы продолжал играть.

— Вот как?

— И выиграл бы.

— Так вот я сделал то же и проиграл.

— Много?

— Кажется, кассу отряда.

— Надо было её отыграть.

— А как?

— Продолжать игру.

— Но с чем?

— Вы носите звание капитана, а задаете такие пустяковые вопросы!

— Ты прав.

— Я бы поставил на карту свою лошадь.

— Мою темно-гнедую?

— Разве дело в цвете?

— Не сердись.

— Но с вами нельзя иначе, вы же никогда не действуете, как положено!

— Напротив…Я ведь подумал, что ты дашь мне этот совет, и поступил точно так же.

— Это же прекрасно!

— Прекрасно? Когда нет счастья?

— Вот как?

— Лошадь я тоже проиграл.

— Что, всю?!

— Ты что же, хочешь, чтобы я оставил у себя ухо, что ли? После этого я прекратил игру.

— Вот это-то и плохо.

— Разве не достаточно?

— Если бы я был там, я посоветовал бы вам поставить на карту отряд.

— Чтобы проиграть и его?

— Ну нет, счастье повернулось бы к вам лицом.

— Ты снова ошибся.

— Вы играли и на отряд?!

— И проиграл.

При этих словах Кок-Эрон грохнул кулаком по столу.

— Проиграть такой отряд, — вскричал он, — отряд, который я с таким трудом собрал! Да с ним бы мы завоевали целую провинцию! Черт возьми, зачем же вы играли, сударь?

— Ты что, не знаешь, зачем? Да просто чтобы играть.

— Вот чего бы вы никогда не сделали, слушай вы меня!

Эктор расхохотался. В ту же минуту за окном раздался пушечный выстрел. В ответ последовали другие, более близкие. Все жители дома высыпали наружу.

Сквозь дым, окутавший крепости Святого Иоанна и Святого Николая, можно было разглядеть эскадру галер, входящих в бухту. На передовой галере развевалось белое знамя с изображением ключей Святого Петра.

— Итак, — произнес Эктор, — я отправился в путь капитаном, к цели приду солдатом.

— Далеко же вы уйдете с такими мыслями, — пробурчал Кок-Эрон, с раздосадованным видом поправляя портупею.

— Подумаешь! Народная мудрость гласит: надо отступить, чтобы подальше прыгнуть. В ожидании прыжка, мой друг, пойди отдай документы американскому кузену.

Четверть часа спустя на улицах забили барабаны, собирая войско. Раньше всех прибежали те, кто находился в питейных домах. Менее проворными оказались те, кто пребывал в объятиях местных Эвридик, впавших в отчаяние при мысли о разлуке.

Наконец, к вечеру большая часть шести батальонов была погружена на галеры и фрегаты. Всю ночь собирали остальных, кто не в состоянии сам был прийти на пристань, слишком погрузившись в объятия Бахуса и Венеры. Все же в десять утра эскадра, распустив паруса (прекрасное зрелище, скажу вам, господа!), вышла в открытое море.

Эктор появился на борту королевского фрегата в одежде простого солдата. Его новый капитан хотел было предоставить ему привилегии дворянина, свободно следующего за своим отрядом, но Эктор решил, что должен подавать пример дисциплины с самого начала.

Кок-Эрон, ещё более суровый и замкнутый, продолжал исполнять обязанности поручика, как будто он по-прежнему служил под командой Эктора. Но на четвертый день вышел на палубу почему-то без шарфа и прочих отличий своего звания. На нем была та же одежда, что и на его господине. Тот лежал на солнышке, прислонясь к канатам.

— Что за перемены? — вскричал Эктор. — Ты был прекрасен, как Феб, а теперь мрачен, как старый грош.

Кок-Эрон сделал движение, будто умывал руки.

— Похоже, — продолжал, смеясь, Эктор, — твой чин поручика присоединился к моему капитанству.

— Именно так.

— Ты тоже проигрался?

— Нет…Я продал свой чин.

— Ну, это не оригинально.

— Сударь, оригинальность не носит на себе изображения короля. Зато оно имеется на пистолях. Их-то я и предпочел, чтобы спасти свой кошелек. Ведь на него было жалко смотреть, такой он был пустой и сморщенный, как старик.

Эктор молча пожал другу руку.

Счастливый и гордый, Кок-Эрон принялся расхаживать по палубе с задумчивым видом законодателя, создающего новый указ.

Через несколько часов кормчие возвестили о появлении на горизонте бухты Чивита-Веккья, где вечером фрегат бросил якорь.

ГЛАВА 11. ЦЫГАНЕ

Из Чивита-Веккья войска прибыли в Рим. Их разместили частью в городе, частью в крепости Святого Ангела, но на другой же день было объявлено о роспуске армии. Война между папой и императором так и не началась. Из казны святого отца выдали хорошее вознаграждение офицерам и по десять экю солдатам, после чего каждый мог возвращаться домой. Но далеко не все этому последовали. Если ты оставил отечество, чтобы покорить десяток столиц мира, просто так домой не возвратишься.

В ожидании развития событий Эктор и Кок-Эрон поселились в харчевне.

Прошел почти год, как Эктор покинул свой Замок Волшебниц. Он возмужал, завел усики, приобрел сноровку воина и мужчины, не поддающегося ударам судьбы. Словом, он был готов к новым приключениям.

Надо сказать, в отшельники он не готовился. Его друзьями были молодые дворяне, вместе с которыми он проводил время в играх и веселье. Судьба словно решила возместить ему утраченное: он больше выигрывал, чем проигрывал. И тем жил, хотя и не сутяжничал из-за невозврата ему долгов. Для этого он был достаточно щедр.

Что касается Кок-Эрона, тот старался не докучать своему господину. По его мнению, чем больше тот перепрыгнет рвов в эту пору жизни, тем больше он приобретет опыта на будущее. Иногда его, впрочем, будоражил голос совести, но после некоторого раздумья он обычно его успокаивал.» — Хороший наездник — тот, кто часто падал», — вспоминал он в это время известную пословицу.

Тем временем спокойная жизнь порядком надоела Эктору. Однажды, возвратясь под утро домой после ночи, во время которой маски, вино и карты делали свои обычные чудеса, он растолкал спящего Кок-Эрона, объяснил, что нужно срочно ехать, рассчитался с трактирщиком и сам побежал оседлывать лошадей.

Кок-Эрон со сна понял одно: в доме пожар. Он бросился вниз. На его глазах Эктор вскочил на лошадь, сунул экю слуге и поскакал со двора. Кок-Эрон проделал то же самое (насчет экю, правда, достоверных сведений нет) и бросился вдогонку своему господину. На углу улицы он нагнал Эктора.

— Эй, сударь, куда это мы мчимся?

— Не знаю.

— Как так? Зачем мы едем, в таком случае?

— Так надо. Мне все это надоело.

— Что за глупость!

— Потому-то я её и делаю.

Кок-Эрон кричал, Эктор хохотал. В таком состоянии они добрались, наконец, до полей, где Эктор решил дать отдохнуть лошадям.

— По крайней мере, сударь, — не переставал ворчать Кок-Эрон, — вы хоть простились с друзьями?

— И не думал.

Кок-Эрон спрыгнул на землю.

— Что же подумают в Дофине, если вы и дальше будете так себя вести?

— Вот еще! Разве мсье Тартапаж, убитый вчера на дуэли, простился с нами?

Достойный слуга было замолчал, но не надолго.

— Маркиз, — произнес он суровым голосом, — после такой езды где, по-вашему, мы остановимся?

— Да на первом же постоялом дворе, разумеется, когда наступит время обеда.

— Нет, с вами говорить — гороху надо наесться. Да разве я спрашиваю вас про обед?

— Но ты же хотел знать, где мы остановимся.

— Да ладно вам! Я, черт возьми, знаю, что в дороге обедают. Я вас спрашиваю, куда мы едем, а не где будем обедать.

— Э, брат, ты хочешь знать, чего я сам не знаю.

— Ну, знаете…Что же, вы хотите сказать, что если бы эта дорога вела в Татарию, мы бы с вами туда и ехали?

— Конечно. Впрочем, надеюсь, она туда не ведет.

— Мы что же, по-вашему, какие-нибудь…жуки, что ли, летим, не знаем, куда?

— Тогда послушай меня, дорогой друг. Смотри, прекрасное утро, свежий воздух. Перед нами вьется полевая дорога, она, как кокетка, манит нас за собой. Под нами добрые лошади, в карманах — звон дукатов, на боку крепкие шпаги. Мы сильны и здоровы, свободны, как птицы. За поворотом нас ждет пьянящая воображение неизвестность. Да за такую фантазию не жалко и жизнью пожертвовать!

— Да, посмотрел бы я на вас, когда настанет черед ломать шею за такую фантазию.

Философия мудрого воина положила-таки конец спору. Ибо этому способствовало появление на горизонте полуразвалившейся харчевни, издалека заметной по символическому признаку — раскачивающейся на ветру сосновой ветке.

Итальянские сыр, колбаса и ветчина несколько утешили Кок-Эрона. В этом ему помог и Эктор, раскритиковавший стол и кухню харчевни.

Так прошло пять-шесть дней путешествия. Наконец, они прибыли в Феррару, где в бедной харчевне им смогли предложить лишь яичницу. Хозяин открыл бутылку вина и вышел под предлогом поиска колбасы.

Некоторое время спустя Кок-Эрон решил кликнуть хозяина. Но тот все не появлялся.

— Видно, колбаса эта довольно далеко закатилась: вот уже десять минут, как он её ищет, — проворчал сей доблестный солдат.

Он вышел наружу, но и там никого не обнаружил.

— Что-то мне это не нравится, — промолвил он, возвратясь. — Этот итальянский постоялый двор сильно напоминает испанскую корчму. Уедемте отсюда, сударь, да поскорей.

И он отправился в конюшню. Эктор положил на стол деньги и вышел следом. Тут из-под навеса раздался крик его верного слуги:

— Сударь, лошади исчезли!

— Верно, хозяин взял их, чтобы быстрее найти колбасу.

— Что он, карета, что ли? Зачем ему две лошади? Да он их просто украл!

— Возможно!

В отчаянии Кок-Эрон уставился на то место, где ещё недавно были лошади.

— Как же он так неслышно увел их, разбойник? — Его горю, казалось, не было предела.

— Очень просто. Посмотри на землю, где они били копытом. Видишь кусочек тряпья?

— А, черт! Он обвязал им копыта. Ну нет, око за око, зуб за зуб. Он украл лошадей, я сожгу его дом.

Эктор взял его за руку:

— От этого тебе не станет легче. Оставь дом и пойдем их искать.

Они условились идти различными дорогами и встретиться у постоялого двора.

Эктор, отправившийся своей дорогой, не прошел и полумили, как увидел бежавшего к нему ребенка с мокрым от слез личиком. За ним мчался огромный пес, из пасти которого шла пена.

Эктору понадобилось только несколько секунд, чтобы пристрелить бешеную собаку. Но тут на дорогу выскочила женщина с палкой. Ребенок бросился к ней. Она подхватила его на руки и покрыла личико поцелуями. Затем она обратилась с вопросом к Эктору:

— Это вы убили собаку? — Речь выдавала в ней неместное происхождение.

— Я.

Женщина приблизилась к Эктору и покрыла его руку поцелуями.

— Благодарю, — произнесла она на своем странном наречии и исчезла в полях.

Эктор отметил про себя, что кожа её словно была покрыта сажей, да на лице выделялись огромные красивые глаза.

Ничего не найдя интересного на дальнейшем пути, Эктор присел на краю рва. Расчет был прост: раз он не смог найти для себя дела, пусть оно само его найдет.

Не прошло и пяти минут, как к нему подъехал какой-то старый бродяга. И хотя он был в рубище, лошадь у него казалась довольно приличной.

— Не хотите ли лошадь купить, господин? — обратился он к Эктору. У него было обезьянье лицо, а на голове — красная шапка, обшитая золотыми галунами. — Если она вам понравится, дешево продам.

— За сколько же?

— За пятнадцать дукатов.

«Дешево, — подумал Эктор, — похоже, этот барышник принадлежит к обществу очередного брата Иоанна итальянского происхождения».

— Что ж, цена сходная. А лошадь-то твоя ли?

— Э, дорогой господин, да в наше время сам испанский король едва ли сможет доказать, что Милан принадлежит ему.

Эктор подивился сообразительности старого бродяги. Улыбнувшись, он спросил:

— По крайней мере, скажи хоть, по какому случаю это животное оказалось у тебя в руках?

— Да очень просто. Я купил эту лошадь за три экю у пьемонтского солдата, которому она досталась в бою.

— Пятнадцать дукатов за три экю? Совсем неплохо, а?

— Ясное дело. Расходы на содержание, да и барыш…

— Ты прав.

Очень возможно, что все было не так. Но в положении Эктора подобное происшествие сулило большие перспективы, и жаль было их упустить. Эктор дал бродяге пятнадцать дукатов. Тот соскочил с лошади гораздо проворней, чем можно было ожидать от человека его лет, и бросил уздечку в руки Эктора.

— Прощайте, господин хороший, желаю удачи с этой конягой.

И он с поклоном исчез проворней обезьяны.

— Вполне возможно, старый плут смеется надо мной, — произнес вслух Эктор, глядя, как барышник мчался по направлению к сосновой роще.

Он ещё раз осмотрел покупку. У лошади была прекрасная наружность: тонкие ноги, широкая грудь, сильная шея, крепкая поясница, живые глаза и маленькая голова. С каждым новым открытием покупатель, разглядывая её, испытывал все большее удовольствие.

Вдоволь покружив вокруг покупки, Эктор решил, наконец, взобраться на нее. Он было поднял ногу, чтобы вставить её в стремя, но лошадь повернулась и стала к нему грудью. При вторичной попытке она встала на дыбы. Третья и четвертая окончились не лучшим образом.

»— Интересно, не придется ли мне вести её на поводу подобно лакею?» — подумал Эктор.

Он приготовился прибегнуть к насилию, как вдруг, откуда ни возьмись, явилась толпа человек в тридцать, вооруженных ножами и палками и издававших дикие вопли.

— Отдай лошадь! — вопил один.

— Это наша лошадь! — вторил другой.

— Ты её украл! — голосил третий.

Эктору удалось освободиться от ближайших из них. Но за это он лишился пистолета и шпаги. Оставалось одно: Эктор вынул кошелек и, вынув несколько дукатов, швырнул в лицо негодяям. А сам твердым шагом отправился вон из толпы. В его поведении, видимо, было столько достоинства, что толпа расступилась и дала ему дорогу.

Женщины и дети бросились подбирать деньги. Но тут возникла новая ситуация. К ним подошла цыганка, ранее не принимавшая участия в вымогательстве. То была женщина, сына которой Эктор недавно спас от собаки. Она мигом поняла, в чем дело, и подхватила Эктора за руку.

— Пойдем, они все тебе вернут, — сказала она, увлекая его к цыганам, делившим деньги. Обратившись к соплеменникам на своем языке, она заставила их возвратить добычу.

— Все тут? — спросила она их по-итальянски.

— Вот ещё пятнадцать, — откликнулся старый плут, неожиданно возникший перед ними.

— А, это ты! — воскликнул Эктор.

— Не сердитесь на меня, господин, — сняв шляпу, сказал тот, — всякий живет своим интересом.

— Скажи только, честный торговец, не ты ли объезжал эту лошадь?

— Я сам! — торжествующе отвечал цыган. — Чудо, а не выездка, верно? Никто не сможет на неё сесть, кроме меня. Она следует за мной, как собака …Она мне приносит в год двести дукатов: ведь я продавал её уже раз тридцать…Иди сюда, Маб.

Лошадь, не скрывая удовольствия, подбежала к хозяину, потерлась о него мордой и заржала.

— Тебе все вернули? — спросила Эктора цыганка.

— Да…Все, пожалуй, — ответил Эктор, — но мне хотелось бы кое-что узнать.

— Говори.

— Спроси у них, не видели они двух лошадей: серую в яблоках и гнедую.

— Я их видел, — ответил старый хитрец. — Они у меня.

— Как, негодяй, это опять твои дела?!

— Но, сударь, занимаясь таким делом, должен же я красть лошадей.

— Немедленно верни, — скомандовала цыганка.

— Сейчас! — И старый плут умчался, как стрела.

Тем временем Эктор собрал возвращенные дукаты и швырнул их обратно в толпу.

— Я не беру назад то, что дал однажды, — произнес он.

В ответ раздались радостные вопли.

Цыганка с восхищением взглянула на Эктора.

— Честен, храбр, великодушен, — произнесла она. — Дай-ка твою руку.

И повернула руку Эктора ладонью вверх.

— Ты хочешь погадать? — спросил он.

— Да. Будущее любит храбрые сердца и щедрые руки. Оно должно наделить тебя счастливыми днями.

Она принялась внимательно разглядывать линии на руке Эктора. Тот с улыбкой наблюдал за ней. Цыганка положила свой палец на указательный Эктора и медленно провела им почти до самого конца. Вдруг она остановилась и быстро оттолкнула руку Эктора.

— Поздно! Поздно! — вскричала она.

— Что поздно? — удивленно спросил Эктор.

Цыганка медленно покачала головой. Медный цвет её лица внезапно словно помертвел. Она подняла свои большие черные глаза на Эктора, внимательно взглянула на него, положила свой таинственный палец на плечо молодого человека и поцеловала его в лоб, нежно и горячо, как мать. Эктору почувствовался все же какой-то холодок, передавшийся через губы.

»— Странно, нежность и холод», — промелькнуло у него в мозгу.

Но тут громкий лошадиный топот прервал его тревожные мысли. Это был Маб в сопровождении двух его лошадей, которые старый барышник держал под уздцы.

— Получи своих лошадей, — тихо сказала цыганка, — поезжай, и да будет твоим проводником Тот, кто наблюдает за нами с высоты небесной.

— Ты не хочешь ответить мне? — спросил Эктор.

Цыганка взяла руку Эктора, сжала её обеими руками и покачала головой.

— Нет, — ответила она, — чему быть, того не миновать. Ты и так все узнаешь слишком рано.

— Или слишком поздно, — улыбаясь, ответил он.

Эктор вспрыгнул на гнедую лошадь, взял поводья серой и поскакал.

— Поезжай, — печально произнесла она. — Помни, что есть на земле душа, которая будет за тебя молиться.

Кок-Эрон радостно встретил его на пороге постоялого двора. Вскочив на серую лошадь, он поскакал за своим господином.

В дороге Эктор рассказал о своем приключении. Когда он дошел до слов цыганки, Кок-Эрон задумался.

— Какого черта она хотела сказать своими предсказаниями? — спросил он.

— Что говорит этот жаворонок? — спросил в ответ Эктор, показывая на птичку, висевшую в воздухе и издававшую чудесные трели.

В Ферраре Эктор слышал, что маршал де Вийерой собирался укрыться в Кремоне, которой угрожал принц Евгений. Вообще, чувствовалось, что в этой части Миланского герцогства должны разразиться важные события. Эктора, разумеется, привлек запах пороха, почудившийся ему в этих известиях.

Попадавшиеся им по дороге беженцы утверждали, что город окружен со всех сторон, что страну наводнила бесчисленная австрийская армия и что никогда маршал де Вийерой не сможет противостоять такому бравому военачальнику, каким был принц Евгений.

— Я так думаю, — сказал как-то Эктор, — цыганка хотела сказать, что я прибуду в Кремону слишком поздно, чтобы успеть к её взятию.

Наконец в один прекрасный день они заметили с вершины холма городские колокольни, а за ними лагерь австрийцев.

ГЛАВА 12. КОРОННЫЙ ПОЛК

Был февраль 1702 г. Туман покрывал серой ватой окружавшие город поля. В десяти шагах уже нельзя было увидеть даже лошадь. Нашим героям пришлось, спешившись, двигаться на ощупь, чтобы найти ночлег. Наконец они набрели на полуразрушенную хижину, привязали лошадей, нашли кое-какие остатки сена и отправились искать другой дом, где им тоже посчастливилось бы найти хоть какой ужин и для себя.

Не прошли они и десятка шагов, как услышали тихий людской говор. Еще стали слышны шаги, легкие, как шелест ветерка.

Эктор и Кок-Эрон машинально схватились за оружие. Показался свет фонаря, но руки, державшей его, не было видно.

Они спрятались за дерево и ждали, наблюдая за фонарем. Наконец из гущи туманного облака вышла группа людей. За ней поодаль следовала вторая.

— Пошли за ними, — произнес Эктор.

Незаметно присоединившись к прошедшим, они пошли вслед за ними. Люди были в белых плащах, разговор вели между собой только шепотом. По счастью, плащи наших искателей приключений были похожи, что позволило им остаться незамеченными.

Не вызывало сомнения, что это была военная вылазка. Дело принимало опасный оборот. Но это-то и привлекало Эктора.

Пройдя шагов сто, шедший впереди с фонарем остановился и произнес по-немецки:

— Здесь.

— Ясно, — шепнул Кок-Эрон, — это австрийцы. Экое осиное гнездо!

— На их жала у нас найдутся свои, — хмыкнул Эктор.

В том месте, где остановились австрийцы, стоял разрушенный дом и зияла яма, прикрытая ветками и хворостом. Проводник поставил рядом с ямой фонарь так, что тот освещал спуск, и австрийцы гуськом начали спускаться в яму. Двое из них стали по бокам, готовые немедленно встать на зищиту по тревоге.

Оба наших героя, разумеется, последовали за австрийцами. Насколько мог судить Эктор, они шли по старому, неиспользуемому водопроводу. Некоторое время шли тихо. Но вдруг передний солдат обратился к шедшему за ним Эктору:

— Здорово придумал наш генерал, правда?

— Правда, — Эктор решил отвечать покороче: его немецкий язык, освоенный с Кок-Эроном, не позволял вести светские беседы.

— Вот уж удивятся там, наверху, — продолжал солдат.

— Конечно, — ответил Эктор.

— Проползем, как кроты, и набросимся, как волки.

— Проползем и набросимся.

Тут, к счастью, солдат споткнулся и замолчал.

»— Похоже, мы собираемся напасть на неприятеля врасплох, — думал Эктор. — Но раз этот неприятель — наши друзья, сделаем так, чтобы затея господ австрийцев не удалась».

Прошли минут десять-двенадцать. Царило напряженное молчание, усугубляемое глубоким мраком. Вдруг вдалеке блеснул новый свет.

— Все идет прекрасно, — сказал солдат. — Город спит, наши бодрствуют.

Через несколько минут оба факела сошлись. Эктор остановился среди замерших солдат. Они находились в погребе, примыкавшем к водопроводу. В стене погреба зияла полуоткрытая дверь. За нею, естественно, виднелась лестница, терявшаяся во мраке.

Эктор невольно вздохнул. Знакомый солдат расценил это по-своему.

— Погоди, ещё рано тревожиться. Вот если их часовые проснутся, тогда…

Эктор решил промолчать.

Когда все солдаты собрались в погребе, — а их было человек сто, — офицер принялся выводить их по лестнице наверх. Там они вышли в комнату, где их встретил священник. В глубине комнаты также находились солдаты, вооруженные топорами и пистолетами.

— Все идет нормально, — по-итальянски обратился священник к начальнику отряда.

Тот поблагодарил.

В нижнем этаже дома, к которому примыкал водопровод, оказалось несколько комнат, где Эктор насчитал до семи сотен солдат.

Спустя некоторое время все вышли на улицу. Туман начинал рассеиваться. Утренняя заря слабо затеплилась над крышами.

— Иди в ту сторону, я пойду в другую, — тихо сказал Эктор Кок-Эрону.

Заметив справа глухой тупик, Эктор смело бросился туда. Улица вилась между домами, подобно змее. В два прыжка Эктор скрылся от возможного преследования.

Через некоторое время он остановился и прислушался. Ничего. Он побежал дальше, выбежал на улицу пошире, стал искать какую-нибудь казарму или гауптвахту. Наконец, добежав до площади, он увидел строящихся солдат.

— В ружье! В ружье! — закричал он. — Там австрийцы!

Его окружили, с недоверием слушая о каких-то австрийцах в городе. Но тут в конце улицы, выходящей на площадь, показалась пехота.

— Вот они! — прокричал Эктор. — Это австрийцы!

— Вперед, марш! — скомандовал полковник.

И полк бросился за своим командиром навстречу врагу. Загремела перестрелка, город проснулся и вступил в бой.

Между тем Кок-Эрон, метнувшийся в другую сторону, тоже наткнулся на солдат, которых известил об австрийцах. Начальник этих солдат отправился с Кок-Эроном к дому священника.

За одним из поворотов они наткнулись на врага. Завязалась перестрелка. Тем временем австрийцы с удивительным проворством разобрали старые ворота в городской стене, заложенные камнем и никем потому не охраняемые. В образовавшийся проход ворвался принц Евгений с новыми полками.

Тем временем генералы вместе с маршалом де Вийероем, удивленные возникшей перестрелкой, верхом отправились на главную площадь, где был назначен общий сбор на случай тревоги. А барабаны гремели уже на многих улицах, играли трубы, спешно формировались батальоны, которые направлялись в центр города навстречу неприятелю.

Коронному полку, встреченному Эктором, удалось вытеснить противника с площади и с соседних улиц. Хотя австрийцев было больше, французы бились отчаянно, что явно смущало противника. Вскоре к ним присоединились ирландские батальоны и Кирасирский полк. Туда же на площадь прибывали офицеры из разных частей города. Коронным полком теперь командовал де Праслен, заменивший убитого полковника. У одного из прибывших он спросил:

— Где маршал де Вийерой?

— Взят в плен!

— Маршал в плену?

— Вместе с пажом.

— Вперед! — заорал де Праслен, на давая солдатам времени задуматься.

И они, вдохновляемые отвагой командира, бросились вперед и пробили брешь в рядах противника. Тем временем де Праслен произнес:

— Если мсье де Ревель не догадается разрушить мост на По, с австрийцами мы, может быть, и справимся, но Кремоны нам не спасти.

Слышавший это Эктор, подстегиваемый жаждой славы и приключений, поймал лишившуюся всадника лошадь и помчался отыскивать де Ревеля. Наконец ему это удалось. Де Ревель понял всю важность задачи.

— Поезжайте с этим господином и делайте, что он вам скажет, — приказал он своему адъютанту.

Эктор с адъютантом прибыли на место, когда вдали уже показались австрийцы под предводительством принца Томаса де Водемона. В безумной спешке солдаты разобрали середину моста. Последние камни летели в реку, когда первые австрийцы вступили на мост.

— Поздно, господа, поздно! — приветствовал их шпагой Эктор.

Операция австрийцев была сорвана и на этот раз.

Эктор повернул обратно, намереваясь доложить де Праслену об удаче. Но по пути ему пришлось заколебаться: со стороны городской ратуши послышались выстрелы, звон колоколов, крики людей. Тут он увидел Кок-Эрона, ехавшего во главе отряда из пятидесяти солдат, истерзанных, почерневших от пороха и окровавленных.

— Что там случилось? — спросил Эктор.

— Принц Евгений принимает присягу отцов города.

— Как? Они действительно дают присягу?

— Я же вам говорю, что он её принимает.

И они уже вместе отправились к де Праслену.

Тем временем французы, за исключением отрядов де Праслена, были вытеснены из центра города. Но им удалось укрепиться возле городских стен, по ошибке оставленных австрийцами без внимания. Упорные бои прервала только ночь.

Одинаково утомленные, обе стороны подумывали об отступлении. Правда, у городских ворот борьба ещё продолжалась: французы пытались вытеснить оттуда засевших австрийцев. Наконец, французы захватили заставу, после чего наступила тишина.

Поспав пару часов, Эктор обошел передовые посты стражи и, ничего не заметив, вернулся в лагерь.

— Сударь, — обратился он к старшему офицеру, — я хотел бы пройти по городу, чтобы разузнать, что делает неприятель. Дайте мне несколько добровольцев и я принесу вам новости.

— Берегитесь, сударь, это дело опасное. Вас могут убить.

— Что же, по-вашему, важнее?

— Хорошо, идите, — согласился офицер.

Разбудив Кок-Эрона, Эктор вместе с четырьмя добровольцами отправился в разведку.

Они пробрались вдоль стен к воротам, незадолго перед тем бывшим ареной бурных схваток. Никакой охраны там не было, царила полная тишина.

— Уж не западня ли это? — спросил Кок-Эрон, удерживая своего господина за руку.

— Я сейчас узнаю.

— Простите, не раньше меня.

И Кок-Эрон бросился к крепостному валу. Эктор последовал за ним. Но австрийцев нигде не было видно: они исчезли, как привидения.

Кок-Эрон перескочил через вал. Ночь по-прежнему оставалась тиха.

— Негодяи, — произнес Кок-Эрон. — Они выскользнули у нас из рук.

Эктор, вернувшись в лагерь, сообщил эту новость. Молва разнесла её по всему городу.

Один Кок-Эрон, кажется, все же был недоволен. Он обратился к Эктору, тронув того за рукав:

— Все это прекрасно, сударь, но зелень лавров, которые мы пожали, сама по себе ничего не дает. По-моему, следовало бы подумать о чем-нибудь более существенном.

И поскольку упоенный успехом Эктор смотрел на него с недоумением, он продолжил:

— Сразу видно, что вы новичок в военном деле. Соберитесь с мыслями, прошу вас. Сколько у нас вчера было лошадей? Две, верно?

— Верно.

— И были деньги, правда?

— Правда.

— Так вот, сейчас у нас нет ни того, ни другого.

— Мы же оставили их в хижине. Поспешим туда.

— Не трудитесь понапрасну. Их уже оттуда забрали.

— Откуда ты знаешь?

— Так всегда случается. Теперь следует подумать о замене пропавшего имущества.

— И как это сделать?

— Очень просто. Вы достаете лошадей, я достаю деньги. Так уже было.

— Но где же, черт возьми, я добуду лошадей.

— У вас рука мужчины, а голова, извините, ребенка. Хватайте первую лошадь, которую встретите. Это же война, сударь.

— Легко сказать, — пробурчал Эктор.

— Еще легче сделать, — пожал плечами Кок-Эрон.

На первой попавшейся улице он отыскал трупы двух — трех австрийских офицеров и попросту облегчил их кожаные пояса. На третьем перекрестке он решил, что с него достаточно.

Эктор наблюдал за ним, держа под уздцы пару лошадей.

Когда Кок-Эрон спрятал деньги («— Два-три дуката, сударь, мы потеряли, не больше. Честные люди берут только то, что потеряли») в кожаный пояс, снятый с венгерского офицера, он обратился к Эктору:

— Ну-с, что же мы теперь будем делать?

— Здесь в нас больше не нуждаются. Поехали дальше.

— Там что, будет лучше? — спросил Кок-Эрон. Он уже успокоился и почувствовал необходимость противоречить, как всегда.

— Может, нам, в самом деле, остаться здесь? — хитро ответил Эктор.

Невнятно буркнув, Кок-Эрон последовал за Эктором, и они покинули Кремону.

ГЛАВА 13. КОРОЛЕВСКИЕ ВОЛОНТЕРЫ

Почти четыре года наши искатели приключений скитались по Италии. Они переезжали из Пармы в Милан, из Мантуи в Венецию, из Генуи в Верону. Здесь они воевали, там играли, иной раз живя в большом городе несколько дней, другой раз — в деревне несколько месяцев. Случалось, их хотели повесить как шпионов. Зато в другом месте они веселились, как школьники. Сегодня богатые, завтра бедные, они всегда оставались веселыми. В общем, жили как перекати-поле.

Однажды им пришлось побывать у границ Пьемонта — местности, постоянно подвергавшейся нападениям с обеих сторон. Вокруг хижины, объятой огнем, гарцевали с десяток австрийских гусар. Они пытались угнать коров и коз, захваченных в усадьбе. К седлам у них уже были подвешены куры, утки, голуби, частью живые, частью подстреленные. Попадались и ягнята и козлята, разумеется, предварительно зарезанные.

На земле неподвижно лежал мужчина с разбитой головой. Возле него хлопотала старуха, пытаясь остановить кровь, текущую из раны. В стороне рыдала молодая женщина с ребенком на руках, заходившимся в крике; девочка лет пяти-шести сжимала голову белой козы, всеми силами стараясь спасти её от солдат.

Гусар, выведенный из себя упрямством девочки, ударом рукоятки сабли свалил её на землю.

— Негодяй, разбойник! — вскричал Эктор и с пистолетом в руках кинулся в атаку.

— Стойте, куда вы?! — закричал Кок-Эрон и тут же помчался на помощь.

Тем временем пуля Эктора уже сразила нападавшего на девочку. За ним от пули Кок-Эрона рухнул второй.

Хотя и не сразу, австрийцы заметили, что нападающих было всего двое. Потеряв четверых товарищей, они сумели построиться и в свою очередь атаковать смельчаков. Эктор и Кок-Эрон расположились спинами друг к другу и старались отразить нападение до десятка вооруженных саблями противников. Окруженные врагами, они думали лишь о том, как подороже продать свою жизнь.

Лошадь Кок-Эрона была сражена пулей наповал. Лошадь Эктора, падая с распоротым брюхом, увлекла за собой хозяина.

Гусары уже собирались спешиться, чтобы докончить дело, как вдруг один из них, оглянувшись на дорогу, закричал и повернул коня.

— Спасайтесь, — только и успел он прокричать и помчался во весь опор.

На дороге тем временем показалось человек двадцать французских кавалеристов, красивый галоп которых, однако, не вызвал восхищения со стороны австрийцев.

Залп французов также не доставил им удовольствия, тем более, что одному из них пришлось рухнуть с лошади и растянуться на земле. Остальные пустили в ход сабли, безжалостно коля ими в бока своих же лошадей. Менее красивый, но более быстрый галоп стал ответом весьма понятливых животных.

Французы остановились возле павших и раненых. Эктора и Кок-Эрона извлекли из-под лошадей. Маркиз успел уже лишиться чувств, однако обошелся без серьезных ранений.

— Черт возьми, я же пытался вас остановить! — воскликнул Кок-Эрон, увидев, наконец, что Эктор открыл глаза.

— А где девочка? — спросил он.

— У неё всего лишь шишка.

Малышка сидела на бугорке, утешая козочку.

— Кок-Эрон, — окрепшим голосом произнес Эктор, — — пошарь в сумках и отдай беднягам все деньги, какие найдешь.

— Ну вот, — буркнул верный оруженосец, выполнив приказ своего рыцаря, — мы снова налегке, как после спасения Кремоны.

— Верно, — добавил Эктор, — только без возможности обзавестись деньгами и лошадьми.

В это время подошел командир французов.

— Вы молодцы! — заметил он. — Четверо насмерть и трое раненых! Как вам это удалось?

— Лучше скажите, из какого вы полка? — в свою очередь спросил Эктор.

— Из Коронного.

— В Коронном полку много моих друзей.

— Это для него большая честь.

— А для меня большое удовольствие. Я познакомился с полком в Кремоне и хотел бы сохранить эту связь…А ты что скажешь, Кок-Эрон?

— Ну, глупостью больше, глупостью меньше…Все равно.

— Ладно, не будем спорить…Вот что, ударим по рукам, и я ваш.

— Солдат Коронного полка?

— Да, я королевский волонтер.

— Кстати, вам будет должен двадцать экю сам полковник…

— А всего сорок, и вы их можете пропить за наше здоровье, — проворчал Кок-Эрон, — уж делать глупости, так все сразу!

С того дня оба наших героя вступили в новое качество. Странствуя от города к городу, они вместе с полком дошли до Турина. К тому времени Эктору уже было что вспомнить, хотя материальной основой воспоминаний оставались лишь длинная шпага, — подарок мсье де Блетарена, и зеленый плащ, своим видом внушавший сакраментальную мысль о бренности всего материального…

Но как бы то ни было, и начальник, и солдаты полка уважали Эктора не только за высокое происхождение, но и за храбрость и постоянную готовность к участию в опасных операциях.

Вот в такой жизни, однообразной и не сулившей лучшего будущего, и повстречался де Шавайе с де Рипарфоном и де Фуркево.

Они нашли его на тропинке, заснувшим после тяжелых раздумий о своей жизни и грустных предчувствий, что никогда ему ничего не добиться. Случай привел его в Коронный полк; теперь он ожидал случая, который бы его освободил из полка.

— Если не возражаете, — сказал Рипарфон, выслушав своего дальнего родственника, — я буду этим случаем.

— С великой радостью! — ответил Эктор. — Я вас не искал, а встретил, и да будет воля Божья!

— Тогда следуйте за мной в главную квартиру.

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

— Это невозможно.

— Да почему же?

— Прошел слух: принц Евгений собирается атаковать.

— Ну и что?

— Здесь мои товарищи, и я их не оставлю. Вы же сделали бы то же самое.

— Да, вы правы, — с жаром вскричал Фуркево.

— Так останьтесь, — ответил де Рипарфон, — но после сражения присоединяйтесь к нам. Ведь вы дали нам слово.

— Я его сдержу, — ответил де Шавайе, — если не погибну.

Как раз в этот момент раздался бой барабанов и зазвучали трубы. Солдаты бежали за оружием и становились в строй.

— Я думаю, это всего лишь смотр? — вопросительно произнес де Фуркево.

— Похоже, что так, — вставая, ответил Эктор. — Это не так весело, как осада, но зато куда утомительнее.

И, откланявшись друзьям, побежал на свое место.

Тем временем в конце длинного фронта солдат показалась кавалькада, возглавляемая герцогом Орлеанским.

К тому периоду времени в Коронном полку начиналось брожение. Прошел слух, что герцог Орлеанский покидает армию и передает командование де Лафейяду. Этому находили множество причин. Говорили, что своим противодействием всему, что предпринимал герцог, маршал Маршен внушил ему отвращение к руководству войсками; что осада шла совсем не так, как хотел герцог, и поэтому он не желал нести ответственности за последствия.

Армия, застряв в Италии, потеряла доверие к командирам. Маршал Вийерой позволил поймать себя в Кремоне, как в мышеловке; герцог Вандомский написал множество победных реляций, захватил несколько поместий и потерял герцогство Миланское; герцог де Лафейяд утомил кавалерию бесполезными набегами в горы и потерял драгоценное время на преследование неуловимого герцога Савойского. В начале кампании рассчитывали гнать принца Евгения до Вены, теперь же не знали, не прогонит ли принц Евгений армию до Гренобля.

Ветераны, обладавшие изрядным здравым смыслом, уже давно поняли, что ни один из прежних предводителей не был в состоянии бороться с искуснейшим военачальником Европы. Но что же теперь! Просто странно! Их новый командующий, последняя надежда, собирался их оставить. Армия была поражена в самое сердце.

Тем временем группа всадников во главе с принцем Орлеанским приближалась медленным шагом. Маркиз де Шавайе никогда раньше его не видел, потому глядел во все глаза.

Герцогу Орлеанскому было в это время тридцать два года. Он был невысокого роста и крепкого телосложения. Его осанка, движения, внешность обладали врожденной прелестью и величием, постоянным и невозмутимым благородством. Он более, чем любой другой принц крови, был рожден, чтобы представлять дом Бурбонов — дом, блеск которого, хотя и потускнев, все ещё ослеплял Европу.

Сейчас, казалось, он был погружен в грустные мысли. Его чрезвычайно живые глаза казались настороженными и одновременно глубоко задумчивыми. На лице являлся проблеск негодования, который он гасил улыбками, расточаемыми солдатам.

Когда герцог миновал фронт Коронного полка, Эктору вдруг пришла в голову смелая мысль. Он двинул лошадь вперед и выехал из рядов своего эскадрона.

— Ваше высочество, — обратился он к герцогу, — говорят, что неприятель собирается напасть на наш лагерь. Мы просим вас принять над нами команду!

В глазах молодого предводителя сверкнула молния.

— Вы действительно проситесь под мою команду? — прокричал он солдатам.

— Да, да! — рявкнули те в ответ, размахивая оружием.

— Если так, я все забуду, и мы будем сражаться вместе.

Радость солдат по такому случаю была неописуемой и доказывала больше, нежели того хотели бы де Лафейяд и Маршен, доверие и любовь к молодому предводителю.

Солдаты радовались, а герцог Орлеанский тем временем вернулся в свою штаб-квартиру. Этот-то момент и использовал де Рипарфон, чтобы представить герцогу своего родственника, вызванного из полка.

Принц принял Эктора с врожденной приветливостью. Он сразу узнал в нем солдата, выехавшего ему навстречу при объезде армии.

— Так это вы, сударь, — сказал он, — столь неожиданно потребовали от меня принять командование?

— То был голос армии, — ответил Эктор, — я лишь послужил его эхом.

Принц улыбнулся.

— Видите, я откликнулся на него. Но вы возложили на меня трудную обязанность.

— Не слишком трудную, чтобы благородное сердце и храбрая шпага довели её до успешного выполнения.

— Да, если бы при этом шпага и сердце были свободны. Но свободны ли они?

Это неожиданное заявление заставило Эктора замолчать. Среди окружающих принца возникло легкое замешательство. Молчали все: каждый боялся сказать неосторожное слово, нарушавшее придворный этикет. Наконец, принц произнес:

— Я, разумеется, в любом случае выполню до конца свое слово. В этом деле обстоятельства не на моей стороне, но со мною зато моя добрая воля.

Вошел паж и доложил, что ужин готов. Обернувшись к Эктору, принц сказал:

— Я сейчас переоденусь и выйду к ужину. Вы, сударь, останетесь с нами, и мы побеседуем.

ГЛАВА 14. ПРИНЦ КРОВИ

Принц ужинал в окружении лишь небольшой компании. В неё входили его старые друзья — Рипарфон и Фуркево, — а также де Шавайе, готовый стать его другом немедленно.

Слова, сказанные принцем в присутствии свиты, не выходили из головы Эктора. Но в ещё большей мере они занимали Фуркево, недавно прибывшего в лагерь.

Какая воля могла служить препятствием воле его высочества? Уж не интриги ли королевского двора просматривались во всем этом? Фуркево горел желанием разгадать эту тайну.

За время ужина принцу несколько раз приносили срочные донесения, не терпящие отлагательства. При чтении одного из них принц заметно побледнел и велел призвать офицера, его доставившего.

— Сударь, — сказал герцог офицеру слегка дрожащим голосом, — из уважения к чину я не стану спорить, но передайте маршалу, что я возлагаю на него полную ответственность за все, что может произойти. За все, слышите, сударь?

Офицер молча поклонился и вышел. Принц повернулся к собеседникам.

— Становится скучно, господа, — заметил он. — Завтра битва, так повеселимся же сегодня, если не знаем, будем ли веселиться завтра!

— Завтра битва? — спросил Эктор.

— Думаю, завтра мы увидим, на что способен принц Евгений.

— Слава Богу, наконец-то! — произнес Фуркево, приказывая наполнить свой стакан. Я пью в честь боя. Так отпразднуем же эту счастливую новость!

— Вы полагаете, она будет счастливой? — спросил герцог Орлеанский.

— Как?! Ведь вашего сигнала ждут полки солдат с оружием в руках. Вы ими предводительствуете и не хотите, чтобы я был весел?

Герцог покачал головой.

— Благодарю за ваши чувства, — ответил он, — но у меня есть основания опасаться развязки. Вас надежда на битву радует. Следует ли мне признаться, что меня она огорчает?

Присутствующие молча слушали принца. Сделавшись ещё более серьезным, он обратился к Рипарфону:

— Я вам обязан, герцог, теми минутами счастья, что вы доставили мне вместе с вашими друзьями. Поверьте, здесь, в Италии, мне ещё не приходилось его испытывать.

Фуркево не смог сдержать удивленного восклицания.

— Вас это удивляет, — усмехнулся принц, — но это так. Знай я здешние дела, ни за что бы сюда не приехал.

— Похоже, они идут не совсем хорошо? — осведомился Эктор.

— Ха, не совсем! — воскликнул горестно герцог. — Не совсем! Лучше скажите, просто плохо! Я не люблю заниматься делами не вовремя, но они преследуют меня даже сейчас, в вашем обществе.

— Следует отметить, они неудачно выбирают время, — заметил де Рипарфон с важной насмешливостью.

— Вам смешно говорить, — парировал принц, — но раз мне суждено потерять свое доброе имя в этой свалке, по крайней мере, я мог бы потерять его, не скучая.

— Неужели все так плохо? — спросил Фуркево.

— Хуже не придумаешь. Да и как могло быть иначе, если начальники действуют вразнобой?

— Вы говорите о начальниках. Я думал, здесь только один начальник.

— Это лишь видимость. Да к тому же тот, кому воздается больше почестей, то есть я, имеет власти меньше других. Мои приказания не исполняются или переиначиваются до неузнаваемости. Вчера я послал три полка в поле, но их отправили в горы. Похоже, злой гений стоит на пути моей власти.

— Я знаю людей, ваше высочество, которые на вашем месте приказали бы расстрелять этого гения, — спокойно заметил Эктор.

Де Рипарфон улыбнулся.

— Нельзя расстрелять маршала Франции…

— По крайней мере, его отрешают от должности.

— Что бы вы сказали, — спросил принц, — если посланник, с которым я потребую отставки маршала Маршена, вернется назад с моей отставкой?

Эктор и Фуркево переглянулись.

— Вашей?! — вскричали они одновременно.

— Да, моей. За подписью мсье де Шамийяра. Разумеется, начинался бы ответ с самых лестных слов и учтивых выражений, но заканчивался бы отставкой.

— Ваша отставка? Невозможно! — вскричал Фуркево.

— Почему?

— Но ваше положение! Имя, которое вы носите!

Герцог Орлеанский рассмеялся.

— Имя принца крови? — спросил он. — Господин де Рипарфон вам объяснит, какое место занимает принц крови при дворе Людовика XIV. Эх, будь я не законнорожденным принцем крови, а каким-нибудь сынком мадам де Монтеспан! Но нет, я всего лишь законный принц, происхожу от Анны Австрийской, как и наш монарх. Фи, господа, это хорошо для того, чтобы носиться с гончими по Сен-Жерменскому лесу, быть у короля на вечерами в Марли, ездить на приемы в Версаль. Но воевать, как наш прадед Генрих IV? Нет, ни-ни! Да я вам даю честное слово, что не знаю, как здесь очутился! В Версале, видно, очень надеялись, что я проиграю какое-нибудь сражение. Впрочем, надо признать, безошибочный расчет: ведь там хорошо знают достоинства людей, от которых я завишу.

— Вы должны опровергнуть эти низменные расчеты! — взволнованно произнес Эктор.

— Постараюсь, не для успеха собственно, а ради чести моего доброго имени. Но я принужден за него платить. Шамийяр не расположен ко мне, а мадам де Ментенон меня просто ненавидит. Мне нет опоры в Версале и тысяча преград препятствует мне в Турине.

— Так разрушьте их, ваше высочество! — с жаром воскликнул Фуркево.

Принц пожал плечами.

— Вы забываете, — ответил он, — что существуют тайные предписания. Разве не может Маршен иметь предписаний действовать без меня или даже против меня? Он очень учтив и предупредителен, но его приказания исполняются прежде моих. Ведут же они обычно к поражениям. Вот почему я хотел оставить армию. Но вы, сударь, — он обратился к де Шавайе, — помешали мне в этом…

— Я рад от имени всей армии, ваше высочество.

— Благодарю вас. Но не радуйтесь за меня. Следствием будущего сражения может быть гибель моей военной карьеры, и этим прекрасным результатом я буду обязан глупости де Лафейяда и бездарности маршала Маршена.

— А король? — спросил Эктор. — Знает ли он все это?

— Король не интересуется такими мелочами.

— Но вы же королевской крови, и ваше поражение может бросить тень и на него.

— Нет, он слишком высок для того, чтобы оно его коснулось. Да, он король, но это, сударь, Людовик XIV, то есть величайший из властителей вселенной. Сама слава утомлена громом его побед. Рухнет Европа, погибнет Франция, но это его не смутит. Этот король защищен своим могуществом, как Юпитер стрелами — молниями.

Тут вмешался де Рипарфон, холодно заметив:

— Я знаю многих, кто на его месте был бы гораздо хуже.

Принц умолк, казалось, его буйная пылкость угасла.

— Вы правы, — подтвердил он. — От короля исходит добро. Но многое он делает по неправильным внушениям со стороны придворных.

— Король любит истину, — прибавил Рипарфон, — но его принуждают к неправде. Быть на такой высоте, и чтобы при этом не закружилась голова!.. И все же, господа, согласитесь, в древней Греции он занял бы место на Олимпе. Но Людовик XIV — первенец Бурбонов, и этого для него уже достаточно.

— Ей-Богу, он прав, когда довольствуется этим, — весело произнес принц, вдруг забывший свою досаду, — поэтому предлагаю тост за здоровье французского короля. Да здравствует король!

Присутствующие опорожнили свои бокалы.

— А знаете, господа, что мне нравится в короле? Его любовь к хорошеньким женщинам, — усмехнувшись, произнес Фуркево.

— Это замечание открывает вашу собственную слабость, — смеясь, заметил принц.

— Что ж, не отпираюсь. Надо же разнообразить эту скучную жизнь. Что касается меня, Поля-Эмиля-Феба де Монвера, маркиза де Фуркево, я отношу к неверным того, кто не посвящает женщинам всего своего времени, сердца и мыслей.

— С такими мыслями вы отнесете меня к туркам, — улыбаясь, заметил Рипарфон.

— О, вас все знают: вы не человек…

— Гм…не понял. Как вы сказали?

— Вы мудрец. Вы имеете право быть важным и читать проповеди. Вы разрушитель мечтаний матерей, желающих выдать за вас своих дочерей. А нам, повесам, достались в удел лишь наши двадцать пять лет и наше сердце, легко покоряющееся всем хорошеньким глазкам. Я же не знаю другого развлечения, без которого я бы постригся в монахи и жил в пустыне. А что, господин де Шавайе, разве я неправ? Вы что-то молчите, но я думаю, у вас есть своя Мандана, мой прекрасный Кир?

Эктор слегка покраснел.

— Я ещё не имел пока времени изучить подобные тонкости, — ответил он.

— Помилуйте, здесь не нужна никакая наука, достаточно лишь практики, причем с самой школы.

— На случай, если вам понадобится учитель, — вмешался Рипарфон, — я знаю превосходного, и он неподалеку.

— Ну вот, это уже камешек в мой огород, — заметил принц. — За что вы на меня нападаете?

— Так вы себя узнали?

— Сократ учил: познай самого себя.

— И вы себя знаете? — смеясь, спросил Фуркево.

— Его высочество так прозорлив, — добавил Рипарфон.

— Но как тут быть, мой друг, — возразил принц, — нельзя не иметь хоть одного положительного качества, когда тебе приписывают столько пороков.

Вошедший дежурный офицер подал принцу записку. Прочтя её, принц обратился к друзьям:

— Если то, что здесь написано, подтвердится, скоро нам предстоит жаркая схватка.

ГЛАВА 15. СЧАСТЬЕ И НЕСЧАСТЬЕ

— Стало быть, повеселимся немного, — оживился Фуркево.

— Бегу к товарищам в Коронный полк: ведь он будет первым в огне, — воскликнул Эктор и выбежал из комнаты.

Принц с Рипарфоном и Фуркево поехали к маршалу Маршену.

Маршал спокойно отдыхал, когда вошел герцог Орлеанский. Окна были закрыты и зашторены.

— Маршал, — разбудил его герцог, — неприятель приближается. Скоро они будут здесь.

— Какой ещё неприятель? — воскликнул маршал, протирая глаза. — Это невозможно.

— Маршал, — возразил принц, с трудом сдерживая гнев, — когда перед вами такой человек, как принц Евгений, слово «невозможно» употреблять не должно.

— Успокойтесь. Мы опытнее его в военном деле. Возвращайтесь к себе. То, чего вы опасаетесь, не случится.

Маршал встал, желая закончить разговор. Принц в ярости топнул ногой.

— Делайте, что хотите, сударь, я больше ни во что не вмешиваюсь.

Он с подчеркнутой неучтивостью повернулся к маршалу спиной и вышел из комнаты. В молчании принц возвращался домой, изредка бросая взгляд на рассыпавшиеся в поле войска, кусая при этом побледневшие от гнева губы. Наши друзья следовали за ним.

Дома принца окружили генералы. Они настойчиво просили его снова седлать коня.

— К чему? — отвечал принц. — Я побывал на наковальне, ваша очередь посетить молот.

— Господина де Лафейяда? — спросил один из генералов. — Будем молить Бога, чтобы он забыл про нас, а уж мы-то без него обойдемся.

Между тем события не стояли на месте. Об этом красноречиво говорилось в сообщениях, поступавших на квартиру принца. «Принц Евгений овладел Пьянеццой», «Он перешел Доару», «Принц Евгений идет к нашему лагерю», «Скоро он будет на нашей передовой позиции» — все это только подстегивало сторонников принца Орлеанского все решительнее обращаться к нему с просьбами. Он, наконец, уступил требованиям совести, действовавшей заодно с его сторонниками. Но оскорбление, нанесенное Маршеном, заставило его выразиться довольно сдержанно:

— Не все ли равно, буду я сидеть в седле или на кровати?

— Наконец-то мы выходим из берлоги, — заметил Фуркево, узнав о решении принца.

Тем временем герцог отправился на встречу с Коронным полком. При приближении герцога перед фронтом солдат опять выехал де Шавайе и, обращаясь к герцогу Орлеанскому, громко произнес:

— Ваше высочество, вы не то нам обещали. Принц Евгений уже близок, а ваша шпага ещё в ножнах!

Герцог узнал его. В глазах сверкнула молния, но он рукой приветствовал Эктора.

— Маркиз, я сдержу слово и сделаю больше, чем обещал. Вперед, господа — и да будет с нами воля Божья!

Но вперед идти не пришлось: показались неприятельские шеренги. Это было в три часа утра. А в четыре часа французская армия была разбита, маршал Маршен убит, герцог Орлеанский получил ранения в ногу и руку. Командование войсками перешло к герцогу де Лафейяду.

Итак, для внука Людовика XIV Италия оказалась потеряна.

Оставив Пьемонт, армия отступала к Альпам. Грустное молчание господствовало среди солдат, изредка поглядывавших назад, как бы прощаясь взглядом с провинцией, которую они потеряли из-за глупого самодовольства своих начальников.

Раненый герцог Орлеанский лежал в своей карете. Возле него сидел молчаливый Рипарфон. Сзади ехали всадники, среди которых его друзья — Эктор и Поль. Оба несли на себе следы боя — дыры на одежде и раны на теле.

— Знаете, счастье вам покровительствует. Вы всегда будете меня побеждать, — вдруг обратился Поль к Эктору.

— Я? Интересно, почему?

— На вашей одежде пятнадцать дыр от австрийского оружия, а у меня — только тринадцать.

— Зато ваша шпага вся в крови.

— И правда, даже желтые ленты на ней покраснели…Знаете, я попрошу какую-нибудь гренобльскую даму снабдить меня лентами на будущее…

— Говорят, они очень любезны. Вы, конечно, найдете двух или трех, которые поспешат оказать эту маленькую услугу.

— Вы ошибаетесь: вы и то похожи на разбойника, а уж я вовсе смахиваю на бродягу.

— Ну-ну, граф, не отчаивайтесь. Желтые ленты везде найдутся. А уж другую одежду вы найдете в своем обозе.

— Э, мой дорогой, где теперь его искать? Мои лакеи разбежались, а с ними и мой обоз.

— Я знаю, где он, — заметил как всегда в таких серьезных случаях оказавшийся рядом Кок-Эрон.

— Ты, братец? И что же ты знаешь? — спросил с удивлением Фуркево.

— Ваш обоз в ста шагах от обоза его высочества.

— Кто ж его спас? Уж не ты ли?

— Вот так вопрос! Впрочем, может, это сделали ваши шесть лакеев-хорватов?

— Признаться, для этого не потребовалось бы слишком много храбрости.

— Вы чересчур молоды, сударь, — Кок-Эрона не надо было учить поучительному тону.

— Твоя правда, приятель, но не сердись. Нельзя быть старше, чем есть.

— Ничего, у вас ещё есть время исправиться.

— Я тоже так думаю. Но скажи, Кок-Эрон, почему ты спас мой обоз и не позаботился об обозе своего господина?

Кок-Эрон воззрился на Поля с выражением крайнего изумления.

— Это что, насмешка, сударь? — вскричал он.

— Да нет, я говорю серьезно.

— Тогда, значит, плохо вы знаете господина маркиза. Благодаря его особой бережливости мне уже давно не за чем присматривать. Понимаете?

— Отлично понимаю.

— Как только я увидел, что мы разбиты, я бросился к обозам. Ваши шесть здоровяков-лакеев…Как они бежали! Пуганые куропатки, да и только. Один было кинулся к вашим подводам, но я размозжил ему голову. Потом позвал солдат, и мы вывезли их из свалки.

— Спасибо, приятель!

— Не за что.

— Ну как же! Без тебя меня в Гренобле приняли бы за нищего. А теперь у меня все есть — и ленты, и одежда. Можно будет не пугать людей.

— Вот так я и подумал, спасая ваш обоз.

— Неужели? Ты подумал обо мне?

— Конечно! Ведь в этом случае у вас наверняка найдется кое-что и для моего хозяина!

Услыхав это, оба молодых человека расхохотались.

— Смейтесь, смейтесь, но все равно я здорово придумал.

— Так здорово, что я с этим полностью согласен, — продолжая смеяться, заметил Поль. — Готовьтесь, друг мой, — обратился он к Эктору. — Вы окунетесь в шелка и благовония. Мы превратим Гренобль в остров Цитеры, если вы согласитесь мне помочь.

Прибыв в Гренобль, Эктор, Поль и Рипарфон втроем отправились искать квартиру почище. Город был уже перенаселен войсками, так что это оказалось не таким уж легким делом. Однако со временем квартира как-то перестала заботить друзей. Дело в том, что погода в тот день оказалась очень приятной, и в окнах показалось множество особ слабого пола. Наши друзья ехали верхом, и Поль выразил мнение, что торопиться, в общем-то, некуда.

— Давайте шагом, господа, — добавил он. — Кажется, город прилично населен. И кругом такие миленькие личики…Да что говорить, видно, что город гостеприимный.

Следуя предложению друга не спешить, Эктор ехал, осматривая «прилично населенный город», как вдруг ему показалось, что одна из горожанок не так уж незнакома ему, как остальные. Но когда он стал было вглядываться, она быстро задернула занавеску. Эктор, призадумавшись, поехал дальше.

Наконец Кок-Эрон нашел жилье в гостинице для всех троих. Поужинав, Эктор задумался было о хорошеньком личике, но тут вошел лакей и подал ему записку, на которой стояло имя мсье де Блетарена.

»— Так то была Кристина!» — понял он. В записке мсье Блетарен приглашал его к себе, но с условием:» — Приходите один. Я послал верного человека,: он вас проводит.» Между тем Поль, бывший с ним в комнате, все видел и, конечно, все «понял».

— Наверняка любовное послание, — рассмеялся он. — Я же говорил, здесь очень гостеприимный народ.

Тут к нему подошел мальчик, держа шапку в руках.

— Сударь, — шепнул он, — там пришел паж. Он просит позволения поговорить с вами.

— Так пусть войдет.

— Именно этого он и не хочет. Так что если вашей милости будет угодно следовать за мной…

— Э, да это похоже на начало интриги, — прошептал, вставая, Фуркево.

Мальчик отвел Поля в зал на нижнем этаже, слабо освещенный висящим на стене фонарем. В центре зала стоял небольшого роста паж, в берете и с хлыстиком в руке.

Фуркево отослал мальчика.

— Вот и я, — произнес он, — позвольте узнать, что вам угодно.

— Удовольствия поговорить с вами, — отвечал паж, скрестив руки.

Тут свет упал на его лицо, и удивленный Поль воскликнул:

— Сидализа!

И бросился было к ней на шею, но она его отстранила:

— Вы слишком живо выражаете свое удовольствие. Может прежде найдем время для разговора?

— Но не здесь же. Пойдемте ко мне.

Мсье Фуркево схватил Сидализу за руку и отвел её в комнаты — одну большую и две маленькие.

— Черт возьми! — произнесла она, почесывая подбородок. — Скверное и довольно неудобное место.

— Добавьте к тому же, что эта комната — спальня Рипарфона.

— Философа Ги? Я опасаюсь, что…

— А наш разговор со мной?

— Получите, получите…

— Вы мой добрый гений!

— То есть женщина. Мужчины награждают нас этим эпитетом именно тогда, когда мы его менее всего заслуживаем. Вы будете молчать?

— Как рыба.

— Я выехала из Парижа инкогнито. Нужно, чтобы возвратилась также.

— Понимаю.

Поль отвел Сидализу в прежнее помещение, где попросил её подождать минуту, а сам отправился в общий зал, где оказались Рипарфон с Эктором.

— Откуда вы? — спросил Рипарфон. — Вот уже два часа, как вас ждут.

— Я тут разговаривал с одним пажом…

— Неужели с пажом? — улыбаясь, спросил Ги.

— Ну, по крайней мере, он так одет. Завтра он едет в наши края. Мне нужно написать письма родственникам. Признаться, я совсем о них забыл.

Продолжая улыбаться, Рипарфон пристально посмотрел на Эктора и вышел.

— Ну и хитрец, — сказал Поль, поглядывая на Эктора. — Смирен, но его не проведешь: хуже старого лиса.

— Что же, вы будете писать, а я пойду взгляну на лошадей. — Эктор повернулся, чтобы выйти.

— Нет, вы только подумайте, как же клевещут на нашего брата дворян, — произнес Фуркево, лукаво улыбаясь. — Глядя на нас, подумаешь, что вы заняты интригами, а вы просто заботитесь о лошадях. Я же думаю не о ком-нибудь, а о родственниках.

Эктор тоже улыбнулся:

— К людям часто относятся несправедливо. — И вышел из комнаты.

Тут Фуркево стремглав кинулся в нижний зал, тихо позвал пажа, начинавшего терять терпение, и вместе с ним вышел на улицу черным ходом.

— Идите направо и не отставайте от меня, — шепнула Сидализа на ухо Полю.

В то же время Эктор тоже вышел на улицу, но через конюшню. На улице его ждал человек. Но в отличие от Поля они повернули налево.

ГЛАВА 16. ДАМЫ СЕРДЦА

Фуркево шел на некотором расстоянии от Сидализы, как испанский идальго, ищущий интрижек в переулках. Наконец они вошли в дом, где та остановилась, и очутились в кокетливо убранной комнате, освещенной пламенем камина.

— Подождите меня, — шепнула Сидализа, — а пока вот вам книга новых романсов и мадригалов.

Она исчезла за портьерами. Поль бросился в кресло.

— Непостижимо, — прошептал он. — Со времен Филемона и Бавкиды ничего подобного никто не видел: скоро будет три месяца, как мы обожаем друг друга.

Не успел он управиться с третьим мадригалом, как вместо пажа явилась хорошенькая голубоглазая блондинка. Вся светленькая, небольшого роста, но не худенькая, с прелестнейшими губками, изящными ручками и настолько живая и шаловливая, что на неё нельзя было смотреть без удовольствия.

Поль раскрыл объятия, она хотела оттолкнуть его, но не удержалась от смеха и весело расцеловала его в обе щеки.

— Я смеюсь и я обезоружена, — успела прошептать она. — Конечно, я могла бы потребовать отчета о ваших похождениях, но боюсь, не было бы это с моей стороны слишком опрометчиво.

— Ах! — воскликнул Поль. — Едва ли кто может сравниться со мной в добродетели. Я возвращаюсь таким же, каким уезжал в Италию.

— Неужто это так?

— Увы!

Сидализа снова рассмеялась.

— Нет, на вас невозможно даже рассердиться. Давайте-ка покайтесь мне без лишних слов.

— Я скажу так: пришел, увидел, но был разбит.

— И все?

— По-моему, этого вполне достаточно. Да из-за принца Евгения я одних кружев потерял на тысячу экю. Во время битвы я думал о вас и очень горевал, что вы можете меня лишиться.

— Как вы сострадательны! Наверно потому вы строили глазки всем женщинам на балконах?

— Иначе они приняли бы нас за бродяг!

Тут принесли ужин. Приятный запах жареного рябчика отвлек внимание Поля.

— Я вижу, хорошие обычаи вами не забыты в мое отсутствие, — произнес он, вдыхая аромат дичи, — свидание с вами в этом будуаре делает меня моложе на шесть недель. Боже, как скоро старятся в наше время! Таким, каким вы меня видите, дорогая Сидализа, я могу сойти за своего дедушку. А уж как я благоразумен, если б вы знали! Последние две недели во мне слились воедино мудрость Соломона и опытность Нестора: я сплю, как все, не делаю долгов, не дерусь на дуэли. Я чувствую себя таким старым, таким старым, что иногда мне хочется купить седой парик, серую униформу и отправиться в деревню на должность тамошнего старосты.

— Все переменится, теперь я с вами, — смеясь, сказала Сидализа.

— Надеюсь. Но должен предупредить, что вам придется постараться.

— Ну-ну, неужели вы хотите убедить, что разучились лазать по балконам?

— Нет, но помочь немного не мешало бы. — Скромный вид Поля, по его мнению, должен был убедить и Фому неверующего. — А вот вы, моя красавица, так ловко ведущая допрос, вы-то почему оставили Париж?

— Не спрашивайте, не желаю отвечать!

— Нет, нет, напротив, хочу знать!

— Ну, ладно. Дело вот в чем. Раз, встав утром с постели, мне вдруг захотелось видеть вас, а вечером я уже выехала. Вы маг, прости Господи: ведь уже шесть месяцев, как я вам верна. Колдовство, да и только!

— Тихо, не говорите этого, иначе меня и вправду примут за чародея.

— Да, но против вас ничто не помогает. Борьба с собой мне надоела, и вот я здесь.

— А что скажут ваши коллеги из театра, актеры труппы его величества?

— Пусть говорят, что захотят.

— А господин гофмейстер двора?

— Сначала по своей привычке поворчит, потом я его поцелую…

— По вашей привычке…

— Я докажу ему, что вынуждена была уехать из-за его плохого обращения со мной. И он ещё попросит у меня прощения.

— И вы, конечно, его простите?

— Как быть, ведь я такая добрая!

— В этом никто не сомневается. — Поль кивнул.

Сидализа облокотилась о стол, оперлась подбородком на ладони и пристально посмотрела на Поля.

— Уж не собираетесь ли вы пожаловаться по этому поводу? — спросила она.

— О, я тут не судья. Нельзя быть в одно время и обвиняемым, и обвинителем.

Розовые пальчики Сидализы кончиками коснулись шампанского из бокала и стряхнули жидкость на лицо Поля. Не ожидавший нападения воин потерпел второе поражение подряд.

— Война объявлена, — вскричал он. — Я требую удовлетворения.

Он отшвырнул кресло, чтобы кинуться за вскочившей Сидализой, но задел подсвечник — и все погрузилось во мрак.

А тем временем Шавайе, ведомый лакеем, достиг скромного домика на окраине города. Лакей постучался. Затем отворилась дверь, но только после того, как лакей назвал себя. Знакомый Эктору по дому Блетарена слуга пригласил его наверх.

Эктор вбежал по лестнице и попал в объятия де Блетарена.

— Пойдемте, я представлю вам дочь, хотя вы с ней уже знакомы.

Эктор вошел в комнату, где Кристина сидела за вышивкой. Девушка приветствовала Эктора, и он сразу узнал в ней ту, которую видел в окне.

Пять-шесть лет, которые они не виделись, преобразили Кристину. Она стала высокой, прекрасной, с тонкой талией и большими черными глазами на неимоверно кротком лице, сразу же привлекавшем внимание. Эта кротость превосходно сочеталась с задумчивой непорочностью в умном взгляде.

— Моя дочь была у подруги и видела вас проезжавшим по улице. Поэтому ей я обязан удовольствием принять вас у себя, — произнес де Блетарен, пожимая руку Эктора.

— Вы спасли жизнь нам с отцом, — краснея, добавила Кристина. — Могла ли я вас забыть?

И она протянула Эктору руку, которую тот поцеловал с самому непонятным волнением.

За ужином Эктор рассказал о своих похождениях. Кристина с глубоким вниманием слушала. Особенно её поразил рассказ о встрече с цыганкой, и на лице её отразились беспокойство и грусть, будто она уловила смысл загадочных слов предсказательницы.

Окончив рассказ, Эктор объявил, что собирается с Рипарфоном в Париж, для представления ко двору. Ему показалось, что глаза Кристины увлажнились, и он внутренне поблагодарил её за сочувствие.

— Что же, — произнес де Блетарен, — покажите, что счастье на вашей стороне. А оно и вправду на вашей: покровительство герцога Орлеанского и герцога де Рипарфона…Да вы очень скоро достигнете успехов!

— Не встречу ли я там вас? — спросил Эктор.

— Как знать, — ответил де Блетарен, — может быть, да, может быть, нет. Все зависит от тех известий, которые я давно ожидаю.

Эктор, поколебавшись, предложил Блетарену как свою помощь, так и покровительство своего родственника Рипарфона.

— И если мое предложение покажется вам дерзким, прошу видеть в нем только мое пламенное желание быть вам полезным.

— Я нисколько не обижаюсь, — ответил Блетарен, пожимая руку Эктору, — и, может быть, придет день, когда я приму ваше предложение. Знаете, я не очень-то спокоен относительно своей свободы.

— Что? Вам грозит заточение? — забеспокоился Эктор, думая о Кристине.

— Почти. Недавно губернатор Прованса вдруг решил заняться преследованием меня за участие в старинных войнах Фронды, где было пролито больше чернил, чем крови. Мне пришлось тайно бежать в Гренобль. Но при дворе есть благородный господин, которому я в свое время оказал услугу. Он хлопочет за меня, и я жду результатов его усилий.

— Уверен, король поступит с вами по справедливости, — живо произнес Эктор.

— Если бы речь шла только обо мне, я тотчас бы отправился в Версаль, бросился к ногам государя и поставил на карту мою жизнь и свободу. Но у меня есть дочь. То, что она может остаться одна на свете, заставляет меня действовать благоразумно.

Кристина схватила руку отца и молча её поцеловала.

Эктор почувствовал волнение в груди.

— В любое время моя жизнь в вашем распоряжении, — сказал он.

— Я этого не забуду, — серьезно ответил старый дворянин.

Говоря это, он взял руки молодых людей в свои. Их пальцы встретились и несколько минут оставались соединенными. Оба они почувствовали необъяснимое волнение в груди. Молодым людям с этого момента уже казалось, что их связывают новые узы.

Блетарен и Эктор сердечно попрощались при расставании. Эктор попросил разрешения бывать у них в доме почаще.

— Дом отца — дом сына, — ответил Блетарен, крепко обнимая его.

Когда Эктор вышел на улицу, светало, и крыши домов розовели от солнца. Подходя к гостинице, он столкнулся лицом к лицу с мужчиной в испанском плаще, шедшим туда же.

Мужчина отступил на шаг и громко расхохотался.

— Ей-Богу, — сказал он, открывая лицо, — не стоит остерегаться соучастника.

Узнав Фуркево, Эктор слегка покраснел.

— Ну, как поживают лошади вашего благородия? — со смехом произнес Фуркево, — довольно ли у них корма? Вы настоящий воин и знаете, что никогда не следует пренебрегать заботой о лошадях.

— Мне кажется, лошади поживают так же хорошо, как и ваши родственники. Вы всем успели написать письма?

— Вы же знаете, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Только я сел было за стол, как пришел паж и разрушил их одним движением пальцев.

— Вчерашний паж?

— Он самый. Но, похоже, возвратились времена Овидия. Паж преобразился в женщину.

— Вы, конечно, последовали за ней.

— Мое имя слишком языческое, чтобы устоять против подобных искушений. И вообще я не привык сопротивляться искушениям.

— Понимаю.

— Ваш братец Рипарфон не сказал бы лучше. Но к несчастью, он спит. Зато вы не спите. Нет ли какого-либо пажа в вашем приключении?

— Нет. Есть лишь господин де Блетарен, дворянин, о котором я вам говорил. — Хоть половина истины в этих словах Эктора была наверняка.

Тут их разговор был прерван ворчанием Кок-Эрона, выходившего из харчевни:

— А, вот и вы, маркиз. Прилично ли возвращаться домой в такой час? Рановато, чтобы вставать, и поздновато ложиться.

— Ты прав, друг мой. Теперь я буду ложиться в семь, как монахиня, и вставать в полдень, как епископ.

— Кто же вас заставляет? Шатайтесь по городу хоть всю ночь, но предупреждайте.

Пришлось Эктору бросить ему плащ, чтобы заставить замолчать. Оба искателя приключений поднялись наверх.

Выспавшись, Эктор, Поль и Ги покинули гостиницу и отправились к герцогу Орлеанскому, ещё не вполне оправившемуся от ран.

Тут с де Фуркево снова случилось приключение. Он увидел маленькую девочку, очень хорошенькую, и привлеченный ею, поднялся на балкон одной из галерей. Затем повернул было назад, как вдруг заметил в коридоре, шедшем вдоль комнат принца, закутанную в черный атласный плащ женскую фигуру. Та быстро удалялась, приподнимая нескромные складки своей широкой юбки. При этом показалась маленькая ножка и розовый чулок в черной туфельке. Все это сверкнуло подобно молнии, исчезнувшей в глубине коридора.

— Тьфу ты, пропасть, — прошептал Фуркево.

И поспешил присоединиться к друзьям, уже вошедшим к принцу.

ГЛАВА 17. ФАВОРИТКА

Герцог Орлеанский сидел за столом с бумагами, держа в одной руке перо, в другой письмо, которое, казалось, читал с большим вниманием.

»— Да, — подумал Поль, — можно было бы поверить, если бы не видел я шелкового розового чулочка».

— А, вот и вы, господа, — произнес принц, поднимаясь с кресла, — добро пожаловать!

Более занятого делами человека, казалось, нельзя было отыскать во всем мире. Поль вздохнул, сожалея, что не обладает искусством притворства. Он скользнул взглядом по уголкам комнаты, но никаких следов ножки в розовом не обнаружил. Пришлось поднять глаза на принца и низко поклониться, как это делает ученик перед своим учителем. Его взгляд при этом, казалось, говорил: «— Вы человек искусный и умеете вести дела. На вашем месте мне не удалось бы так чисто все припрятать…»

Герцог понял взгляд Поля. Беглый осмотр собственной комнаты — и на его лице появилось довольство человека, прекрасно сделавшего свое дело. Затем оно сменилось живостью и веселостью. Он стал похож на принца из волшебной сказки, только что повидавшего свою любимую.

— Ваше расположение духа способно привести в зависть любого искателя приключений, — заметил Рипарфон. — Не прибыл ли из Марли посланный с хорошими известиями?

— Нет. Послания Шамийяра направлены Лафейяду, за что я ему очень благодарен. По-моему, вполне достаточно подвигов зятя, чтобы быть избавленным от депеш тестя.

— Тогда, может быть, вам как-нибудь дали знать, что вы скоро будете свободны от этого гения войны?

— Тоже нет. Я узнал, что Лафейяд послал просьбу об отставке, что он сначала думал застрелиться, потом решил пойти в монахи и, наконец, провозгласил себя самым скверным воителем в мире. Министру, однако, не захотелось, чтобы его зять пронзил себя шпагой. Он разорвал просьбу об отставке, успокоил его совесть и написал ему такие поздравления, что тот согласился навечно посвятить свою жизнь служению королю.

— Хм, что бы это значило? — спросил между тем Рипарфон, взяв с соседней тумбочки маленький флакончик.

— Это? Флакон, как видите, — ответил принц.

— Да, очень хорошо вижу.

— Что же в нем удивительного, что вы так им заинтересовались?

— Ничего, кроме запаха.

— Португальский одеколон. — Казалось (может быть, случайно), принц несколько смутился.

— Да уж, — заметил Ги, принюхиваясь. — Им тут все пропахло.

Принц повернулся в кресле.

— В самом деле? Возможно, я пролил несколько капель.

Рипарфон покачал головой:

— Позвольте мне быть откровенным.

— Я не дал бы вам такого позволения, но вы все равно поступите вопреки. Делать нечего, говорите.

— Разрешите заметить, для выздоравливающего командующего вы странно тратите свое время.

— Да…Что же, все тратят, как могут… — Принц пока не хотел признать себя побежденным.

— Мне знаком этот запах по вашим версальским покоям. Добавим к нему вашу необычайную веселость…Похоже, мы прервали ваше свидание.

— Как вы могли такое подумать! — вскричал принц.

— Подумать? Да я в этом уверен!

— Вы несносный человек. Ничто от вас скрыть невозможно. — В смехе принца звучала легкая досада.

— Так вы признаетесь?

— Делать нечего.

Рипарфон, скрестив руки, прошелся по комнате.

— Итак, мадам д'Аржантон была здесь?

— Была.

— Вы, стало быть, с ней виделись?

— Что мне оставалось делать?

— Отослать её, и как можно скорее.

— Да, у вас каменное сердце, поэтому вам легко так говорить. Беру в судей этих господ: можно ли прогнать пару прелестных глазок?

— Нет. — Голос де Фуркево был тверд, как никогда.

— Наверно, нет, — робко ответил Эктор.

— Вы слышали приговор? — спросил принц.

— Сумасброды! — проворчал Рипарфон.

— Мудрецы! — возразил принц. — Женщина едет двести лье по ужасным дорогам для встречи с вами, пренебрегая усталостью, жарой, холодом, скукой…А вы её хотите отослать обратно! Лишь африканские способны на такие жестокие поступки. Впрочем, я все же делал робкие намеки, что лучше бы она ехала назад.

— Вот это героизм! — воскликнул Фуркево.

— Уверяю, сам Сципион не смог бы проявить большей честности.

— И правда, не смог бы. — Поль говорил с вдохновением. — Впрочем, я всегда считал, что Сципион пользовался ложной славой по части воздержания. Настанет день, когда будет обнаружено, что он подкупал римских писак с помощью карфагенского золота.

Принц улыбнулся и продолжал:

— И все же я это сделал. Но наступила ночь, и мадам д'Аржантон пришла ко мне в плаще. Мои люди — странный народ: тигры против неприятеля и ягнята перед женщиной. Словом, когда я вошел в комнату, она была уже здесь.

— Естественно, вас охватил восторг, — сухо заметил Рипарфон.

— Что ж, отпираться не стану. Кого не тронут доказательства любви? Не меня, во всяком случае. После физиономии такого типа, как Лафейяд, личико хорошенькой женщины не может быть вам неприятно. Вообще-то я пробовал подавить в себе расположение к нежностям…Но моя ледяная оболочка растаяла от взглядов и улыбок мадам д'Аржантон, и когда она стала собираться уходить, я сам её остановил.

— Вот это неблагоразумно с вашей стороны, сударь, — сказал Ги.

— Согласен, но кто может вечно быть благоразумным?

— Вот так причина!

— И предостаточная. Пусть господа снова будут судьями, — предложил принц.

Взглянув на себя в зеркало (ленты были в порядке!), Фуркево обратился к Ги, продолжавшему брюзжать:

— Ради Бога, успокойтесь. Кто же не был молод?

— Черт возьми, я знаю вечно молодых людей.

— Это такое счастье!

Фуркево не успел подавить вздох, как показался принц, ведший за руку хорошенькую женщину. Фуркево быстро узнал её по ножке, украшенной тем же розовым чулком.

Мадам д'Аржантон была среднего роста брюнеткой со свежим лицом. В её глазах светилась хитринка, её ротик постоянно был готов к улыбке. Внешне она походила на оживленного и шаловливого мальчика.

— Вот господа де Фуркево и де Шавайе, — произнес принц, представляя ей своих новых друзей, — что же касается господина де Рипарфона…

— Моего смертельного врага…Мы знакомы, — прервала его д'Аржантон.

Рипарфон низко поклонился. Мадам д'Аржантон пристально на него посмотрела.

— Признайтесь, вы уже основательно пожурили бедного принца, виновного лишь в том, что он немного ко мне неравнодушен?

— Будь вы из тех, кого можно забыть, я бы не делал этого, сударыня, — отвечал Рипарфон.

— Ах, как легко могли бы мы стать друзьями, желай вы этого! — В её словах нельзя было усомниться.

— Но у вас их и так хватает.

— Да, много таких, которых не хочу, и мало тех, кого желаю.

В разговор вступил герцог Орлеанский.

— Раз перемирие заключено, я думаю, не худо им воспользоваться и позавтракать. Если неприятель снова нападет, мы, по крайней мере, будем в состоянии дать отпор.

За завтраком мадам д'Аржантон, только что прибывшая из Версаля, завладела всеобщим вниманием. Вот что она сообщила:

— Лицо мадам де Ментенон становится все более суровым. Король все меньше забавляется. Смотры, концерты, театр, охота, игры, всевозможные развлечение не помогают ему преодолеть уныния. Скоро, наверно, он станет допускать к себе только по государственным делам. Похоже, Людовик XIV, подобно старому дубу, уступает натиску времени. От всей его блестящей, неповторимой и прямо-таки уникальной жизни осталась лишь глубокая грусть. Но первые военные поражения он перенес с достоинством и величием души, удивившими даже тех, кто хорошо его знал. Похоже, он и впредь не будет сломлен. Гордость ли это несоразмерная или христианское смирение? Кто знает! Замкнувшийся в своем молчании, он, как раненый лев, залег в своей пещере в ожидании смерти. В общем, он вырыл себе могилу в своем собственном дворе и зарывается в неё заживо.

— И все это происходит в скромных покоях госпожи де Ментенон? — спросил герцог Орлеанский.

— Именно там. Дела идут почти так же, как и до вашего отъезда. В Марли, где де Ментенон поместила свое чистилище, очень скучают; в Медоне увлечены охотой, а вокруг мадмуазель Шуан начинает собираться довольно многочисленное общество. В Со танцуют и веселятся; там герцогиня дю Мэн собрала самые избранные таланты пасторальной поэзии. Де Тулуз, наш адмирал, очень хотел бы сразиться в море с противником, но ему мешает в этом Поншартран, глава морского ведомства. Господин дю Мэн окутался в важность, как в саван, и под этой суровой накидкой скрывает свое необъятное честолюбие. Шамийяр изнемогает под бременем обязанностей. Обожаемая королем и избалованная мадам де Ментенон герцогиня Бургундская — идол двора. Все сердца лежат у её ног.

— Все ли она их там оставляет? — как-то уж очень спокойно спросил Фуркево.

Рипарфон бросил на него строгий взгляд, принц улыбнулся.

— Ведь родившись принцессой, — прибавил Поль, — все равно остаются женщиной, верно?

— Как говорит Расин, иногда и стены слышат, — ответила д'Аржантон, — поэтому, чтобы избавиться от посещения Бастилии, я не буду вам отвечать. Впрочем, господа Панжи и Мольвриер могут дать вам точный ответ.

— Этого с меня достаточно, — склонясь в поклоне, ответил Поль.

— И таким-то способом описывают историю! — возмущенно заявил Рипарфон.

— Этот — лучший, — возразила, смеясь, д'Аржантон. — Вы, мужчины, смотрите на площадь, мы, женщины, — на будуар. Вы видите следствие, мы — причину. Поверьте мне, история — просто скромница: она не решится обнажить плеч, если с ней не поступят по-военному.

— Благодаря такому обращению Фуркево, например, убежден в вещах, никогда не имевших места.

— Совершенно убежден, — принял вызов Поль. — Не говорят ли все, что герцогиня прекрасна и умна?

— Вы язычник.

— Простите, но язычники были людьми, умевшими ценить прекрасное.

— Господа, — вмешался принц, едва удерживаясь от смеха, — мне кажется, нам недостает царя Соломона. Позвольте мне его как-то заменить и пресечь ваш спор. Мадам д'Аржантон упоминала о Панжи и Мольвриере…

— Избавляя вас от аббата Полиньяка, — прибавила д'Аржантон. — Но двор — это вселенная, полная неоткрытых Америк. Сейчас, например, образовалась партия Вандома, который действует не без влияния на короля.

— И правда, — прибавил принц, — ведь он из числа незаконнорожденных, как и дю Мэн. Это для него лучшая похвала.

— Да разве я вам не говорила о лотарингской партии вокруг дофина: о тайных происках принцессы Урсинской, активничающей в Версале? А маршал Вобан, заблудившийся в садах Трианона? А господа де Шеврез и де Бовийер, два мудреца, преобразившиеся в придворных? А…

Воспоминания мадам д'Аржантон охватили ещё десятка два именитых лиц, что весьма позабавило присутствовавших. Когда она закончила, Фуркево философски произнес:

— Все это прекрасно, но я не вижу ничего веселого.

— Утешьтесь, граф, — ответила рассказчица, — не вся Франция уместилась в садах Марли.

— Да, это несколько успокаивает.

— Впрочем, черт тут ничего не теряет. Молодость Людовика XIV посеяла…

— Прелестная молодость!

— А целое поколение собирает урожай.

— И хорошо делает.

— Королевское собрание в Париже может дать вам сведения на этот счет.

— Мы его посетим, милый Эктор.

— Частенько случаются маскарады и гулянья при факелах. Таков Версаль. Там одна любовь сменяет другую…

— Ура! — вскричал Фуркево. — Я пью за её здоровье!

Тут вошел слуга и доложил, что городское собрание Гренобля просит принца удостоить его чести засвидетельствовать принцу свое верноподданническое уважение (уф!).

— Прихватим с собой бутылки и напоим их допьяна, — предложил Поль.

— Какое ещё собрание? — спросила мадам д'Аржантон.

— Весьма скучные люди в черном, — пояснил Поль.

— Да, настал приемный час, — вставил слово принц, — и воцаряется скука.

— Тогда я удаляюсь, — д'Аржантон поднялась.

— Вы покидаете меня в минуту опасности? — Страдание на лице принца вело упорную борьбу со смехом.

— Нет, просто мы предоставляем вам честь победы. Когда неприятель будет разбит, мы вернемся.

Это уже сказал нерастерявшийся Фуркево, предлагая руку мадам д'Аржантон и выходя вместе с ней из комнаты.

ГЛАВА 18. БОЛЬШАЯ КОРОЛЕВСКАЯ ДОРОГА

Прошло несколько дней. Эктор навещал и Сидализу, и д'Аржантон с её близкими друзьями, но быстрее всего летело для него время, когда он бывал у Блетарена. Хозяин любил общество этого молодого человека, напоминавшего ему молодость. Кристина же откровенно показывала, что его общество ей не неприятно. Кок-Эрон ворчал на Эктора, когда тот собирался к Блетарену, за опоздание, продолжал его точить в пути и нес охрану домика Блетарена, вооруженный пистолетами, пока там находился его хозяин.

Наконец, пришло время ехать в Безансон. Не отставая от них, в дорогу отправлялись и Сидализа, и д'Аржантон.

Эктор побежал украдкой проститься с Блетаренами. Кристина оказалась дома одна. Она стояла у окна, следя за исчезавшими вдали под луной тенями горных вершин. Эктор стоял рядом, не сводя с неё глаз. Слова не шли у него с языка, застревали в груди и, накапливаясь, распирали её все сильнее и сильнее. Наконец, он не выдержал и припал губами к бахроме на рукаве её плаща. Она взглянула на него, слегка взволнованная, но без смущения.

— Вы уезжаете? — спросила она.

— Да.

— Скоро?

— Завтра. И лишаюсь вас!

— Зачем вы так говорите? Разве те, кто не забывает, не встречаются вновь?

— Где и когда я вас увижу?

— Надеюсь, скоро, но никак не позднее чем через год.

— Год?! Это же вечность!

Кристине пришлось его утешать. Ее слова проникали ему в душу, неся с собой удивительное спокойствие. Наконец он сказал:

— Я пришел с сердцем, полным горести, а уйду смирившимся и с большим мужеством.

И Эктор простился с ней и с подошедшим отцом.

На другой день все отправились в путь. Несколько позади ехала карета, в которой сидел хорошенький паж и в которую часто наведывался Фуркево. Ворчание Кок-Эрона очень забавляло Сидализу: она его задирала, дергала за усы и убегала со смехом. Он гнался за ней, как куклу, выхватывал из седла и они вместе торжественно возвращались к Фуркево. Эти и прочие забавы вполне скрашивали тяготы пути.

Однажды во время остановки Кок-Эрон обратился к Эктору:

— Слушайте, маркиз, я должен задать вам один вопрос.

— Говори.

— Что вы предполагает делать с мадмуазель Кристиной?

— Что?! — вскричал Эктор.

— Кажется, я говорю ясно: что вы собираетесь с ней делать?

— Странный вопрос!

— Пусть странный, но я его задаю.

Эктор не сразу нашелся. Да, он любил Кристину. Но пока она казалась ему слишком далекой — настолько его любовь к ней была чиста в своих помыслах. И вот теперь он задумался по-настоящему. Вопрос Кок-Эрона вернул его с неба на землю.

— Когда имеют счастье любить девушку благородного происхождения и прекрасную собой, следует считать за честь для себя жениться на ней.

— Так вы уже на это решились?

— Без сомнения.

— Ей-Богу, прекрасная мысль! Она делает честь вашим намерениям.

Эктор искоса посмотрел на Кок-Эрона.

— О чем ты говоришь? И какая такая скверная мысль пришла тебе в голову?

— Это никакая не мысль. Просто я рассуждаю.

— Что ж, посмотрим, как ты рассуждаешь.

— Начнем с того, что у вас за душой нет ничего. Не так ли?

— Совершенно верно.

— Далее. У господина Блетарена имущества столько же, сколько и у вас. А это недостаточно, чтобы жить своим домом. Но вы упрямы, я знаю. Так вы скоро собираетесь жениться на ней?

— Еще нескоро.

— Всегда не поздно. Потом пойдут дети. Но если Провидение забудет послать вам хлеб насущный, кто об этом позаботится?

— Разве у меня нет шпаги?

— Э, сударь! У вас шпага, у неприятеля пушечные ядра. Они сдуют вас, как соломинку.

— Прекрасное и успокаивающее сравнение.

— Прекрасное или нет, зато верное.

— Слушай-ка, уж не занимаешься ли ты предсказаниями и не идешь по следам той цыганки?

— Я, сударь, воин, стало быть, говорю, как воин. А вы, я вижу, решили пошутить. Так говорите, будем смеяться вместе.

— Боже упаси меня от этого!

— Тогда позвольте указать вам, что, имея лишь плащ да шпагу, не женятся на бедных девушках, у которых приданого — одно хорошенькое личико.

— Оно многого стоит…

— По утрам, когда хочется кушать, красоты недостаточно.

— Ты прав, как всегда.

— Кончено! Нищий дворянин…Да вы же принесете несчастье девушке, которая вас любит.

— Хорошо. Женюсь не иначе, как на богатой вдове.

— Стало быть, вы отказываетесь от мадмуазель де Блетарен?

— Что же остается делать?

— И вы можете мне говорить такое?

— Кому же еще? Ты мой ментор.

— Это ужасно! Я знаю вас с детства, но чувств ваших не понимаю.

— Но они следствие твоих мудрых наставлений!

— Вы что же, смеетесь надо мной? Я вам давал совет жениться на вдове? И вы хотите покинуть бедную девушку под пустым предлогом, что вы нищий? Это не для дворянина! Она же вас любит! И умрет, если вы её оставите!

— Как умрет?!

— Вы, видно, не знаете молодых девушек, да ещё такого благородного происхождения. Лучшей женитьбы, как на мадмуазель Блетарен, для вас нет!

— Ты все же так думаешь?

— Ручаюсь! Счастье ведь не в золоте. Впрочем, мадмуазель де Блетарен вовсе не так бедна, как библейский Иов.

— Что? Она скрыла от меня свое состояние?

— Нет, конечно, вы просто сами ничего не видите.

— Объяснись.

— Пожалуйста.

И Кок-Эрон принялся загибать пальцы.

— Бережлива: не дает вам промотать восемь-десять тысяч ливров в год. Умеет распоряжаться: сбережет ваше состояние, которое вы обязательно наживете. Не любит нарядов, театров и тому подобного. Имеет здравый смысл. Ловка и дальновидна. Состояние в десять тысяч экю — по сравнению со всем этим — ничто.

— А я и не думал о таком расчете.

— Да вы вообще ни о чем не думаете.

— Та прав. Я женюсь на мадмуазель де Блетарен.

— Наконец-то! Сколько же сил мне пришлось потратить, чтобы предостеречь вас от неверных поступков! — произнес Кок-Эрон, вытирая пот со лба.

— Конечно, — едва сдерживая смех, сказал Эктор, — только мне кажется, ты чересчур стараешься, чтобы доказать, что я прав.

Кок-Эрон выпрямился. Он уже открыл было рот, чтобы возразить, но тут был прерван Сидализой. Та подъехала к нему и с комичной важностью произнесла:

— Ах, Боже мой, что с вами? Вы бледны, как мертвец.

— Я?!

— Вы. Если только сам черт не вселился в вас, чтобы его не узнали.

— Это странно.

— Очень.

Кок-Эрон покосился на Эктора. Тот сделал вид, что ничего не слышал.

— Слушайте, — продолжала Сидализа, — да у вас же лихорадка. Теперь вы пожелтели!

— Но я совершенно здоров.

— Не верьте этому. Возьмите посмотритесь.

И она протянула Кок-Эрону маленькое зеркальце. Тот схватил его и поднес было к лицу. Но тут Сидализа схватила у него шляпу и, дав шпоры коню, прокричала:

— Вот это вас освежит и вы разрумянитесь!

Кок-Эрон громыхнул проклятьем и пустился следом. Они обогнали ехавших впереди Поля и Рипарфона и исчезли в пыли за поворотом.

Так промчались они один-два лье, как вдруг пара собак выскочила навстречу Сидализе. Лошадь её испугалась, шарахнулась в сторону и перемахнула через плетень. Сидализа вылетела из седла и потеряла равновесие.

Кок-Эрон был всего в нескольких шагах, однако разогнавшаяся лошадь пронесла его мимо. Сидализа непременно бы упала, если бы следовавший за собаками всадник не успел её подхватить.

Красавица была без чувств, и незнакомец плеснул в лицо ей несколько капель воды. Тут подоспели Кок-Эрон и Фуркево. Поль быстро соскочил с коня.

— Ничего, ничего, сударь, — произнес охотник. — Смотрите, она открыла глаза.

И действительно, Сидализа, открыв глаза, быстро все поняла и легко встала на ноги.

— Черт вас возьми! — воскликнул Кок-Эрон, увидев, что она в полном порядке.

— Спасибо, приятель, я его не боюсь, — со смехом возразила Сидализа.

— Можно думать, вы меня напугали, — проворчал солдат. — Возьмите зеркальце и отдайте мне шляпу.

Пока Кок-Эрон говорил, незнакомец с любопытством к нему присматривался. Но Кок-Эрон не обратил на это внимания, поспешив снять свою шляпу с ветки, торчавшей из плетня.

Тем временем подъехали Эктор и Ги. Заметив Эктора, незнакомец не смог скрыть удивления. Его глаза, прикрытые мохнатыми бровями, переходили с господина на слугу и обратно со странным выражением, в котором смешивались беспокойство, удовлетворение и что-то еще.

Тут стал накрапывать дождь.

— Скорее по коням! — скомандовал Ги.

— Господа, — обратился незнакомец, вежливо раскланявшись, — ближайшая гостиница в трех лье отсюда. Мадмуазель не в состоянии перенести этот путь. Зато за этими деревьями дом здешнего хозяина, который с удовольствием предложит вам приют. Я знаю, я там был вчера.

— Едем туда! — воскликнул Поль.

Раскланявшись с незнакомцем, велевшим своему слуге ехать вперед, компания последовала по указанной дороге.

ГЛАВА 19. ПЛЕМЯННИК ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА

Незнакомцу, ехавшему впереди, было лет сорок — сорок пять. Темноволосый мужчина среднего роста и крепкого сложения, с благородной осанкой и горделивым взглядом, хотя при виде Эктора и выразил удивление, но тем не менее раскланялся с ним предельно вежливо.

Через некоторое время они подъехали к красивому замку у подножия холма.

— Перед вами дом герцога Мазарини, — сказал незнакомец. — Его самого я не вижу. Позвольте, я провожу вас к нему.

Решетка ограды откатилась на колесиках, и кавалькада въехала во двор замка. Завидев её, хозяин вышел навстречу гостям и вежливо раскланялся.

— Милости просим, — произнес он, — все в этом замке, в том числе и я, к вашим услугам.

Герцог де Рипарфон отрекомендовал себя и своих друзей. При упоминании имени де Шавайе он незаметно для окружающих, но достаточно внимательно взглянул на Эктора.

— Прошу пожаловать в дом, господа, — заметил Мазарини. — К счастью, погода портится, и я очень надеюсь, что она поможет мне задержать вас у себя подольше.

Все прошли в зал с роскошной мебелью и дорогими картинами. Мазарини попросил подождать, пока не приготовят комнаты.

— Странно, — заметил между тем Фуркево, — эти произведения искусства кажутся мне лучше итальянских и фламандских, но статуи обезображены, а картины испачканы. Вот Венера с разбитой грудью и «Нимфа» Корреджо, от которой остались только голова да ноги.

И действительно, казалось, все статуи словно подверглись ударам варварского молота, а картины были перепачканы варварской кистью.

Приведший их незнакомец улыбнулся.

— Вас это удивляет, господа, — произнес он, — но то, что видите, ничто по сравнением с тем, что вы ещё увидите.

— Звучит многообещающе, — заметила Сидализа.

— В отношении сумасбродства, — продолжал незнакомец, фантазия господина де Мазарини превзойдет любой вымысел. Его дядя по жене кардинал Мазарини говаривал о госпоже де Шеврез, что три женщины её типа способны полностью расстроить управление государством. Аналогично можно сказать, что трое таких вельмож, как герцог, способны из любви к искусству разорить государство в три года.

— Он что, сумасшедший? — спросил Поль.

— Да нет же! Он человек здравого ума, с большим вкусом, набожный и пользуется королевским расположением. Но у него есть оригинальность в характере. А с другой стороны, ему в этом помог кардинал Мазарини. Он усыновил сына герцога Мийерая, женил его на своей племяннице и передал ему огромные богатства. Что бы он не делал, он никогда уже не сможет растратить свое состояние.

— Я знаю людей, — заметила Сидализа, — которые могли бы это сделать получше.

— И не лучше, и не скорее, — возразил, улыбаясь, незнакомец.

— Кстати, сударь, — обратился к нему Фуркево, — я не спросил вас, кому мы обязаны тем, что находимся в этом убежище. Хотелось бы поблагодарить, называя вас по имени.

— Прошу прощения, — ответил незнакомец, — я пока не могу вам объявить мое имя по личным причинам. Уверяю вас, мы ещё увидимся. Если же вы станете именовать меня шевалье, то уверяю вас, не ошибетесь. Поверьте также, со временем мы познакомимся поближе, и это — мое самое горячее желание.

После того, как гостям была предоставлена возможность ознакомиться с их комнатами и отдохнуть, герцог Мазарини пригласил их осмотреть двор замка. Здесь, между прочим, они заметили унылого вида карету с гербами герцога, возле которой расхаживали четыре лакея, одетые в траур. На вопрос Сидализы, что это за карета, один из них ответил:

— Это карета её светлости герцогини.

— Стало быть, господин Мазарини не вдов?

— Нет, вдов. Герцогиня умерла лет тридцать назад.

— А, так она пользовалась ею при жизни?

— Тоже нет. Бедная герцогиня пользуется ею только после своей смерти.

— Боже мой! — Сидализа схватила Поля за руку. — Это что, история про привидение?

Лакей рассмеялся.

— Здесь нет никаких привидений. Внутри кареты находится гроб с телом герцогини. Сам герцог ездит из поместья к поместью, а сзади за ним едет тело его покойной жены.

— Добрый муж! — воскликнула Сидализа. — Но почему же он не предаст тело любимой жены земле?

— Видите ли, он вообще-то собирается время от времени таким сделать, но ему вечно недосуг.

— И вы постоянно при герцогине?

— Да, поначалу было непривычно, ну а теперь — ничего, работа не пыльная.

— Теперь я вижу, — обратилась Сидализа к своим друзьям, — кавалер вас не обманул. Такого оригинала, как герцог, я не встречала ещё ни в одной комедии.

Между тем они прогуливались в парке, где царили беспорядок и запустение. Кругом валялись засохшие деревья, все обросло мхом и плющом и везде виднелись разбитые статуи.

Тем временем к шедшему несколько поодаль герцогу подошел управляющий и подал бумагу. Герцог пробежал её, глаза его сверкнули гневом.

— Знайте, сударь, ни за какую землю я судиться не буду! — заговорил он сердито. — Пусть все решает промысел Божий, а мне нет до неё дела.

— Этот чудак, видимо, принимает правосудие и Божий промысел за одно и то же, — тихо произнес Фуркево.

Тут герцог подошел к ним ближе и произнес:

— Сегодня происходит ежемесячная лотерея должностей между моими людьми. Не хотите ли взглянуть?

Дурной сон — вещь нечастая, и друзья решили продолжить его. Все пошли в зал, где собрались работники замка.

Началась процедура лотереи. Из одного ящика вынимали бумажки с именами людей, из другого — наименования должностей. Так, конюх становился поваром, а повар — камердинером.

По окончании этого спектакля герцог Мазарини с важностью дал объяснения гостям:

— Я делаю это для того, чтобы между людьми не было зависти, а одно лишь смирение. Нынешний начальник знает, что через месяц он станет подчиненным. Поэтому у меня между работниками всегда царит согласие.

Услыхав это, Фуркево отвел в сторону Кок-Эрона и тихо заметил:

— Дело дрянь. Я говорю о нашем здоровье. На кухне появились псари и кучера. Проследи за ними. Если увидишь, что для нас готовят ведьмино варево, вылей.

— А если повара воспротивятся этому?

— Черт возьми! Людей травить не позволено. И не мне тебя учить. При тебе же будет шпага, а ты им разрешишь использовать вертела.

По-видимому, в тот день до вертелов не дошло: обед, приготовленный под наблюдением Кок-Эрона, был замечательным.

После обеда Эктор решил в одиночестве прогуляться по саду. Неожиданно перед ним возник шевалье, но сделал вид, что хочет удалиться, чтобы не мешать Эктору.

— Я вам помешал? Простите, — произнес он.

— Нет, ничего, я ведь ни о чем не думал, — ответил Эктор.

— Стало быть, вы мечтали о самом дорогом для вас на свете?

— Вы владеете даром чтения мыслей? — улыбнулся в ответ Эктор.

— Нет, но вы находитесь на краю бассейна, в саду, где все располагает к таким мечтам.

— Вы правы. К тому же мне двадцать пять. Вот все мое извинение.

— Вам оно не требуется. Я сам не признаю другой мудрости, кроме любви, хотя сам ей уже не подвластен. Любите, сколько можете. Придет время, когда ваше сердце погаснет, и тогда только память о вашей весне сделает сносной седую зиму.

— Мне ваш голос кажется знакомым, — заметил вдруг Эктор. — Не могу вспомнить, где я его слышал.

Наступившие сумерки не позволили Эктору всмотреться в лицо собеседника.

— Возможно, мы уже встречались. Я много путешествовал. Но надеюсь, наше знакомство не прервется, и если вы направляетесь в Версаль, мы сможем там встретиться.

— Прошу вас верить, — пояснил Эктор, — что мой вопрос вызван только желанием продолжить знакомство.

— Благодарю вас. Это и мое желание тоже. И если почему-либо случай нам в этом не поможет, я сам постараюсь вас найти. — В голосе шевалье слышалось нечто большее, нежели простая вежливость.

— Если вам понадобится протекция, мой друг герцог Рипарфон готов будет вам её оказать, — прибавил Эктор, желая ответить на любезность любезностью.

— Благодарю вас, но у меня есть письмо от одного из моих друзей к отцу Тельеру.

— Духовнику короля?

— Да.

— Его называют всемогущим человеком.

— Он священник, сударь.

Ответ прозвучал явно двусмысленно. Эктору так и осталось неясно, придавал ли шевалье слову «священник» высокий или, наоборот, самый незначительный смысл.

Далее они перешли к рассказу собственных историй. Эктор простодушно передал все подробности своей жизни. Шевалье, казалось, собирался сделать то же. Но в его рассказе о себе интересные и важные подробности как-то тонули в искусном описании незначительных мелочей. Впрочем, эти мелочи были изображены просто прелестно.

В результате у Эктора сложилось мнение, что шевалье был благородного происхождения и отменного воспитания. Утомленный многочисленными путешествиями, он направляется в Версаль, чтобы поправит свое разоренное состояние и помочь своему семейству.

Следует также добавить, что Эктор все же постеснялся назвать имя своей любимой. Не стал он говорить и о дуэли с аббатом Эрнандесом.

Они разговаривали довольно долго, как вдруг над одним из флигелей замка поднялось яркое дрожащее зарево.

— Пожар! — воскликнул Эктор и побежал к замку, чтобы поднять тревогу.

Шевалье задумчиво последовал за ним, нисколько не спеша, с видом поэта, подыскивающего подходящую рифму.

ГЛАВА 20. НАКОНЕЦ-ТО ПАРИЖ!

К тому времени, как Эктор прибежал во двор замка, там уже было полно народу. Но никто не тушил разрастающийся пожар: все только кричали, не двигаясь с места. Эктору все же удалось навести хоть какой-то порядок. Ему помогли Поль и Рипарфон. Кок-Эрон кинулся, разумеется, в самую гущу тушивших, подавая примеры храбрости. Сидализа при виде такого великолепного зрелища хлопала в ладоши. Шевалье хладнокровно прохаживался в стороне.

Хозяин дома появился гораздо позднее: его апартаменты были расположены довольно далеко от пожара. Прибыв на место, он немедленно кинулся к тушившим слугам и принялся колотить их тростью. Затем подошел к Эктору:

— Сударь, велите своему молодцу прекратить, — сказал он, указав на Кок-Эрона.

Эктор повиновался, ни о чем не спрашивая.

— Вы должны понять, — продолжал Мазарини, — пожар — промысел Божий, и я не потерплю, чтобы ему препятствовали.

Совершено обескураженный Эктор лишь молча поклонился. Сидализа хохотала вовсю, а Рипарфон прикидывал, не обратиться ли срочно к методам обращения с сумасшедшими. Тем временем Мазарини, смотревший, как пламя гаснет, заметил со вздохом:

— Вы ему все-таки помешали…

— Какая досада! — подхватил Поль.

— И ведь пламя могло переброситься на замок. Ваш друг господин Шавайе очень виноват, что вмешался в это дело.

— Не сердитесь, — отвечал Фуркево, едва не лопаясь от смеха, — мы все здесь ошибались, но действовали без дурных намерений.

Тем временем начавшийся мелкий дождь быстро довершил дело. Все двинулись в дом. На крыльце Мазарини, остановившись, произнес:

— Похоже, что Божественному Провидению неугодно было, чтобы замок в эту ночь сгорел.

Утром, собираясь к завтраку, Эктор и Поль заметили, что шевалье отсутствует.

— Не ждите его, — сказал Кок-Эрон, — он уехал. И велел передать, что его самым большим удовольствием стала надежда на встречу с вами в Версале.

— Очень любезно с его стороны. Кстати, скажи, не напомнил ли он тебе кого-то, с кем мы уже встречались?

— Мне тоже что-то показалось знакомое, но только не его лицо. Нет, не припомню.

После завтрака, не поддавшись на настойчивые уговоры хозяина, гости простились с ним — они спешили в путь.

Когда они выехали на Большую Королевскую дорогу, разговор снова коснулся личности шевалье.

— Я принимаю его за хорошего человека, — сказал Поль. — А вы, Ги?

— Я мало его видел и ничего не могу сказать.

— Значит, вы плохо о нем думаете. Когда не объясняются, стало быть, о человеке думают плохо.

— Ну вот, вы уже и заболтались. Скажу просто: он человек хладнокровный, осторожный и наблюдательный. Управляет собой лучше, чем вы своими пистолями.

— Да, к сожалению, — пробурчал Поль.

— С таким характером можно быть либо большим мошенником, либо очень честным человеком. Кто он, решить не могу. А вы, милый кузен, что думаете? — обратился Рипарфон к Эктору.

— С вашей характеристикой я согласен полностью, а вот с вашим вторым предположением — нет. Правда, сам не знаю, почему. Ведь сначала он мне не был неприятен.

— Вот мило, — заметил Фуркево, — все трое говорят по-разному: я — да, маркиз — нет, вы, милый герцог, — может быть.

— Ладно, пусть решит вопрос Сидализа.

— Скажу просто, — вступила в разговор Сидализа, — он ужасный человек.

— Проще не скажешь, — заметил Рипарфон, — но пусть каждый выскажет, по каким причинам он так думает.

— Ну, — первым начал Поль, — кавалер спокойно выпил три бутылки за ужином и так же мало спотыкался, как девушка на балу. Стало быть, у него сердце на ладони.

— Вы, Сидализа? — спросил Рипарфон.

— Мои причины… Они исходят от сердца, и их труднее объяснить.

— Ничего, не стесняйтесь.

— Что ж, попробую. Когда я упала с лошади, он первый поспешил мне на помощь.

— Воспитанный человек! — заметил Поль.

— Не спешите, Поль. Воспитанность может идти и не от сердца. Он, этот воспитанный человек, стал на колени, чтобы принять меня в свои объятия. Но мои волосы при падении распустились, и он прекрасно видел, что я женщина, а не паж, хотя и была в костюме пажа. Я была одна и, заметьте, распростертая в его объятиях. Так он не поцеловал даже моей руки, господа!

— Даже руки! — воскликнул изумленный Поль.

— Ни одного поцелуя, когда он мог сорвать их десяток. Весь труд — лишь нагнуться, и все тут.

— Какой труд? Одно удовольствие, — смеясь, добавил Поль.

— Вы говорите, «благородный». А я говорю, что дворянин не ведет себя таким бесчувственным образом.

— Может быть, это он из уважения? — робко спросил Поль.

— Такое уважение оскорбительно.

— Согласен. — Поль, уж разумеется, был истинным дворянином.

— Должен признаться, — вступил в разговор Ги, — сила подобных доказательств принуждает нас к молчанию. Я лично признаюсь, никогда бы так не подумал.

— Смейтесь, сколько хотите, но нас, женщин, предчувствие никогда не обманывает. Я никогда не променяю и кучи старых лент на вашего шевалье.

Через несколько дней они прибыли в Париж. Трое дворян остановились в апартаментах Рипарфона, возле Лувра.

Первой заботой хозяина было обеспечить Эктора всем необходимым для представления при дворе. Он предоставил весь дом к его услугам и обеспечил собственным выездом. Вслед за тем он справился, не продается ли отряд в каком-нибудь кавалерийском полку. Так как война во Фландрии велась отвратительно, не менее двух десятков капитанов пожелало избавиться от своих отрядов. Спустя три недели для Эктора была куплена рота, принадлежавшая стоявшему в Лилле Сентожскому полку.

Кок-Эрон был вне себя от радости.

— Вот, сударь, у нас опять отряд! — воскликнул он. — Постарайтесь только не проиграть его снова.

— А разве я поступил тогда дурно? Не проиграй я тогда твоих авиньонцев, я бы теперь проиграл сентожцев.

— Вы вот всегда так рассуждаете! — воздел Кок-Эрон руки.

— Ты, видно, не знаешь истории Поликрата Самосского?

— Какого ещё Поликрата?

— Это был умный и щедрый царь. И было у него кольцо, которым он очень дорожил. Может, даже дар любви, понимаешь? Так он бросил его в море, чтобы умилостивить богов. Авиньонцы были моим кольцом, поэтому я их проиграл.

Как-то раз перед домом Эктора остановил камердинер Рипарфона и, указывая на человека в сером плаще, спешившего завернуть за угол, произнес:

— Этот человек уже давно справляется о вашем здоровье, но всегда, когда вас нет. Он только что вышел из дома.

Эктор бросился за незнакомцем.

— Эй, приятель! — прокричал он ему, догоняя.

Тот, видимо, его не узнал, ибо лишь оглянулся, но не остановился, а скрылся за углом. Эктор добежал до конца улицы и тоже завернул за угол, но никого не увидел.

— Ты говоришь, он приходил каждый день? — спросил он по возвращении камердинера.

— Да, даже ещё до вашего приезда в Париж. И все задавал всякие вопросы о вас. Например, у кого вы бываете, кто с вами знаком, выходите ли вы вечером из дому, когда вы поедете в Версаль, всегда ли с вами Кок-Эрон, не получаете ли вы писем из провинции. И всегда эти вопросы сопровождаются самыми лестными похвалами в ваш адрес и добрыми пожеланиями. Он расспрашивал также о господине де Рипарфоне.

— И не называл своего имени?

— Нет, и имени своего господина тоже.

— Тогда вот что. Когда он придет в следующий раз, задержи его и передай об этом мне. Я очень хочу с ним поговорить.

Эктору было ясно, что кто-то под предлогом дружбы выпытывает про него сведения. Он задумался было над этим, но вечером за ужином Сидализа своим вопросом заставила его переключить внимание на другое.

— У вас, кажется, была когда-то дуэль на родине?

— Уж не Фуркево ли вам сказал?

— Нет, не он. Но не спрашивайте, кто. Когда-нибудь я скажу, как узнала. А пока вы должны быть в курсе, что не я одна в Париже знаю об этом.

— Что ж, что было, то было. Теперь это дело должно быть забыто.

— Скажу по секрету, есть люди, которые им сейчас заняты.

— Как так?

— Я ничего не знаю, но у вас здесь есть враги. Или, по крайней мере, один враг.

— Да я же в Париже всего две недели.

— Ну и что? Например, шевалье, что был в доме Мазарини.

— Вы что, видели его?

— Нет, но вы же знаете мое мнение о нем.

— Вы это о несостоявшемся поцелуе? Вздор какой-то!

— Конечно, вздор, я согласна. Но его внезапная дружба и теперешнее пренебрежение лишь усиливают мою антипатию к нему.

— И из этого всего можно делать выводы?

— Он пока один — будьте осторожны.

Эктор не успел ответить: вошел Рипарфон.

— Завтра будьте готовы к поездке в Марли, — сообщил он.

ГЛАВА 21. КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР

В 1706 году Версальский двор не излучал уже того блеска, которым он славился, когда Людовик XIV диктовал условия мира в Нимвегене после захвата Дюкесом голландского флота. Прошло время умнейших министров и искуснейших полководцев во главе победоносного войска. Тогда сердце Европы билось в Версале — настолько велико было его не только военное, но и культурное влияние.

Теперь же от всего этого оставалось лишь несколько меркнущих, как на закате, лучей славы. Умерли блестящие поэты, вместо великих министров правили серые чинуши. Полководцы Конде, Тюрен и Люксембург были заменены бездарностями вроде Лафейяда. Исчезли великие артисты — Боссю, Мольер, Ленотр и другие.

Итак, старость Людовика XIV совпала со старением страны и упадком двора. Король ещё сохранял величие, но оно было столь же печальным, как вечернее море. Госпожа Ментенон, правда, старалась развлечь его устройством спектаклей и концертов при дворе. Но её усилия имели мало успеха — король по-прежнему пребывал в унынии. Лишь герцогиня Бургундская могла ещё вызвать оживление. И ей это удавалось. Она была живой, остроумной, веселой и доброй ко всем. Ей, уверенной в нежности короля, удавалось почти все. Ее любили все — и молодежь, и старики. С нею были сумерки, без неё наступала ночь.

В тот день, когда Рипарфон повез Шавайе ко двору, был назначен смотр мушкетерам, роте швейцарцев и одному полку гвардии. Блеск вычищенного оружия и красота мундиров солдат затмевались пышностью и великолепием одежды, колясок и конской сбруи, принадлежавших огромной толпе приглашенных придворных.

Подъезжая к опушке леса, Эктор с друзьями увидели невдалеке портшез. Возле него стоял некий господин со шляпой в руках. Иногда он наклонялся к дверцам портшеза и обращался к особе, едва видимой в глубине. Поодаль стояли несколько генералов, также с непокрытыми головами, наблюдавших за портшезом.

На передних ручках портшеза расположилась женщина, молодая, прекрасная, с весьма благородными манерами. Иногда она нагибала свой прелестный стан (нет, не стан — сладчайшая музыка!) в сторону, как бы слушая чью-то речь, и покачивала в ответ своей маленькой головкой (может, то был бутон роскошной розы?) с прелестью и живостью птички.

Эктор не смог бы себе объяснить, почему его привлекли не знамена и не толпа придворных, а именно этот портшез.

— Кто тот господин у дверцы? — спросил он у Рипарфона.

— Это король, — отвечал тот.

— Людовик XIV?! — изумился Эктор.

— Да, он.

— Вы говорите, Людовик XIV? — все ещё не веря своим глазам, спросил Эктор.

— Да, это великий Людовик XIV, когда-то заставлявший всю Европу всматриваться в каждое мановение своего ока.

— Так, может, внутри портшеза сама госпожа Ментенон?

— Вы не ошиблись.

— А зачем она здесь?

— А зачем она была в Компьенском лагере?

— Стало быть, дама на ручках…

— Герцогиня Бургундская.

— Будущая королева Франции!

Эктор задумался, глядя на принцессу.

»— Вот ключ, которым можно отпереть немало замков», — пришло ему в голову.

Маневры приближались к концу, все постепенно расходились. Рипарфон повез Эктора в Версальский дворец. Они ожидали Шамийяра в огромном зеркальном зале, где Рипарфон знакомил Эктора с аристократами.

Подойдя к ним, Шамийяр сообщил, что патент Эктору уже подписан, и довольно сухо сказал:

— Я надеюсь, что своей ревностной службой вы добьетесь благосклонности его величества.

Некоторое время спустя появился сам король. Рипарфон улучил момент и подошел к нему вместе с Эктором. Предупрежденный зарание, Людовик XIV внимательно взглянул на маркиза.

— Мсье де Рипарфон, — произнес он, — дал мне подробный отчет о вашем поведении в Кремоне и под стенами Турина. Вы носите имя человека, бывшего мне верным слугой. Надеюсь, вы станете таким же.

— Могу вас уверить, государь, что я готов отдать жизнь, служа вам.

— Прекрасно, мой друг. Исполняйте ваш долг на военном поприще, и будьте уверены, что моя благосклонность будет с вами повсюду.

И откланявшись, Людовик XIV зашагал дальше.

— Он меня ослепил! — восхитился Эктор. — Как он могуч!

— Жаль, милый кузен, — произнес Рипарфон, — что король не слыхал вас, иначе бы в вашей карьере никто не сомневался. Король могуч? Да нет же.

— Неужели? — спросил Эктор, меряя глазами удалявшегося Людовика XIV.

— Он примерно моего роста, но зато настолько полон достоинства, так благороден, обладает такой важностью и величественной осанкой, что не вы одни делали ту же ошибку.

Шамийяр, видевший встречу Эктора с королем, подошел к ним вторично. Теперь он демонстрировал преувеличенную внимательность.

— Ваш полк, маркиз, — сказал он, — будет защищать границы. Вы наверняка получите возможность проявить свою отвагу. Я друг господина де Рипарфона и будьте уверены, сумею привлечь внимание его величества к офицеру с вашими достоинствами.

— У меня внезапно открылись какие-то достоинства, — произнес Эктор после ухода Шамийяра. — А ведь на их приобретение понадобилось всего несколько минут!

Друзья вернулись в маленькую квартиру, которую занимал Рипарфон в Версале. Но едва они расположились для послеобеденной беседы, как явился Кок-Эрон, весь покрытый пылью.

— Тридцать три минуты на дорогу — очень неплохо, — произнес он, взглянув на часы.

— Зачем же ты так спешил? — спросил Поль.

— Чтобы доставить маркизу записку. Ее передали мне в три часа.

Эктор прочитал записку.

— Кто тебе её дал? — спросил он.

— Не знаю.

— Но ты хоть видел того, кто её принес?

— Почти что нет.

— Это уже загадка. Рассказывай, — велел Фуркево.

— Да тут все просто.

— Это уже хуже.

— Я смотрел на отряд драгун, проезжавший мимо дома, как вдруг ко мне подошел лакей. — Вы, — спрашивает, — служите у господина де Шавайе? — Да, — говорю. — Вот записка для него. Ее нужно доставить немедленно. — Но он в Версале. — Все равно. Она очень важная. — И сунул записку мне в руку. Я и опомниться не успел, как он дал тягу. Я вслед за ним, а он уже исчез.

— Конечно, это было привидение, — с видом знатока пояснил Поль. — Не сочтите за нескромность: что там пишут? — обратился он к Эктору.

— Ну, какая может быть у нас с вами нескромность. Слушайте: «Будьте завтра на королевской охоте в Марли. Следуйте за человеком, который к вам подойдет и представится». И ни подписи, ни печати.

— Слушай, — спросил Эктор Кок-Эрона, — а не был ли лакей в сером плаще?

— Нет, в парусиновом балахоне.

Эктор объяснил друзьям, что значил его вопрос.

— Но это уже интриги! — воскликнул Поль. — Вам опять привалило счастье, маркиз. Вы воскрешаете интриги в стране, где их уже не существует. Бедная Франция! Конечно, вы поедете, маркиз?

— Разумеется.

— Это довольно безрассудно, — тихо заметил Рипарфон.

— И потому приятно, — ответил Поль. — Удовольствие среди опасностей — все равно, что Венера среди волн.

— Что это, новая мифология?

— Да, и заметьте, прелестная.

— Тут есть ещё и препятствие. Чтобы участвовать в королевской охоте, надо быть на неё приглашенным.

— Черт побери! — вскричал Эктор.

— Придется просить разрешения, — заметил Поль.

— Время для этого уже прошло. Но если вы проявите смелость, — Рипарфон взглянул на Эктора, — обратитесь к королю во время ужина. Может быть, он вам не откажет, хотя такие просьбы он принимает только за завтраком. Впрочем, здесь потребуется больше смелости, чем при атаке на артиллерийскую батарею.

— Э, была не была, — ответил Эктор, правда, предварительно подумав, — за нарушение этикета ещё не попадали в Бастилию. Я спрошу разрешения.

В десять вечера король прошел к своему столу, где его, как обычно, ждала толпа придворных. Разрешалось представляться только дамам, желавшим участвовать в охоте в Марли. В решающий момент Эктор выступил из круга со шляпой в руках и произнес:

— Ваше величество! Марли!

Придворные в изумлении воззрились на молодого человека, так храбро — да нет, дерзко — выступившего перед королем.

Людовик XIV молча посмотрел на нарушителя этикета. Он все же был великий король, и в великих делах таким и оставался. Но в делах малых такие люди часто позволяют себе отступаться от правил. И не этим ли они лишь увеличивают свою славу, распространяя её среди народа через анекдоты? Именно так и случилось сейчас. Король заметил в Экторе только одно — его смелость. А смелость для мужчины, что ленты для женщины. Король улыбнулся:

— Хорошо, сударь, вы поедете.

ГЛАВА 22. МАРЛИЙСКИЙ ЛЕС

На другой день, переодеваясь в охотничий костюм, Эктор услыхал, как Кок-Эрон что-то бурчал себе под нос.

— Ты что это бормочешь? — спросил он.

— Я сам себя спрашиваю, верно ли, что вы едете на охоту.

— Ты же видишь.

— Вижу, что вы это делаете после предупреждений мадмуазель Сидализы, человека в сером плаще и записки с приглашением на охоту, то есть приманки для вас.

— Да, именно после всего этого.

— Сударь, вы сошли с ума.

— Знаю.

Кок-Эрон вышел из себя.

— Ступайте, сударь, и дайте размозжить себе голову. Я ни за что не отвечаю!

— Ты что же, действительно так думаешь?

— Будет и ещё хуже.

— Хуже, пожалуй, будет трудновато. Но я подумаю.

— Да уж давно пора, кажется.

— Что же делать? Я-то полагал, что моя честь требует не отступать перед опасностями, и что подло прятаться от неизвестных угроз. Но раз ты думаешь иначе, я не поеду.

Эктор сделал вид, что снимает охотничий камзол. Тут Кок-Эрон схватил его за руку.

— С ума вы сошли, что ли, сударь? Что скажут о вас при дворе? Потомку де Шавайе демонстрировать робость! Пока я жив, этого не будет! Ладно, я подвешу к седлу пистолеты, езжайте гоняйтесь за своими оленями.

И Кок-Эрон отправился на конюшню. Там он осмотрел коня, предназначавшегося для Эктора, и остался им доволен, о чем и доложил своему господину.

Через час после этого охотники уже углубились в Марлийский лес, погруженный в осенний туман.

Как и всегда, выезд двора представлял собой пышное зрелище. Придворные дамы и высокие чины из штата короля следовали за коляской, в которой сидел Людовик XIV. Несколько десятков егерей окружали коляску, трубя в трубы и без причины побуждая собак к азартному лаю.

Весь первый час охоты Эктор был в напряжении, ожидая появления обещанного в записке незнакомца. Мысль об этом дразнила его воображение и рисовала волнующие сцены, знакомые ещё с детства. Но затем ему это надоело, и он переключился на саму охоту.

Его друзья следовали поначалу за ним. Но тут сначала Поль увлекся двумя незнакомками в коляске, которую встретил на повороте, затем Рипарфон был вынужден остановиться, чтобы поправить сбрую своей лошади, из-за чего упустил Эктора из виду.

Наконец, когда Эктор, преследуя оленя, выехал на опушку леса, он увидел, как некий мужчина, сидевший верхом на лошади, делал ему знаки приблизиться. И все понял.

— Вы не опоздали? — спросил он, подъезжая к мужчине.

— Вы готовы? — спросил в свою очередь тот, пропуская вопрос Эктора мимо ушей.

— Готов.

— Тогда следуйте за мной.

Эктор вытащил пистолет из седельной сумки.

— Слушай, приятель, — сказал он жестко, — если ты заведешь меня в засаду, первая пуля — твоя. А теперь вперед, если хочешь.

Незнакомец дал коню шпоры. Эктор последовал за ним.

Проехав несколько лье лесом, они выехали на поляну.

— Там, — показал незнакомец на маленький домик вроде охотничьего павильона.

Подъехав к домику, Эктор увидел, как с поваленного дерева поднялась женщина, закутанная в плащ с капюшоном, и направилась к нему. Когда оба всадника приблизились, она откинула капюшон.

— Кристина! — воскликнул Эктор, спрыгнул на землю и принялся целовать её руки. Смущенная, она стояла, не поднимая глаз.

— Так вы здесь? — спросил он наконец.

— Со вчерашнего дня. Пойдемте в дом, отец ждет вас.

— Подождите. — Сердце Эктора стучало все сильней. — Мы с вами одни, а вы молчите. Между тем я дня не могу прожить без мысли о вас. И не вы ли тогда, в Гренобле, нежными губками просили меня возвратиться? Я люблю вас, Кристина, а вы мне ничего не говорите. Разве вы забыли свои слова?

— Но что я могу к ним добавить? И к тому, что вы и так знаете? Не думаете ли, что я все забыла?

— Я люблю вас, Кристина, и никогда не буду любить другую.

— Берегитесь. Ведь это слышит Бог на небе и мой отец на земле.

Они вошли в дом, где их ждал Блетарен. Увидев Эктора, он бросился к нему с объятиями.

— Прекрасен день, всех нас соединивший. Когда вы вместе, для меня воскресают надежды.

После первых приветствий и объятий Эктор спросил у своего приемного отца, как они с Кристиной оказались так близко ко двору.

— Мой покровитель при дворе, — сказал Блетарен, — добился некоторого успеха, пока, правда, не называя моего имени. Он-то и поселил нас в этом домике, чтобы иметь под рукой на случай аудиенции. Конечно, мы принимаем меры предосторожности. Поэтому-то и записку мы вам передали тайно. Зато теперь вы сможете у нас бывать.

— Каждый день! — воскликнул Эктор.

— А заодно рассказывать нам о придворной жизни, — добавил Блетарен.

Тут Эктор и рассказал о своих встречах с королем и о своих планах.

— Мы живем в такое время, — сказал он, — когда больше всего можно преуспеть на воинском поприще. Франция воюет на севере и в Альпах. У меня уже есть отряд. Весной мы выступим в поход, и я не знаю, почему, отличившись в боях, мне не добиться маршальского жезла.

Говоря это, он, конечно, думал о Кристине. Она это тоже понимала, и вся нежность её сердца отражалась в хрустальном блеске глаз.

При расставании Кристина проводила его до калитки и, взяв его руку в свою, произнесла:

— Идя сюда, вы требовали от меня одного слова. Выслушайте же меня: если вы не вернетесь, я буду принадлежать только Богу.

Когда счастливый Эктор возвратился домой, там его уже нетерпеливо дожидались друзья.

— Нет, вы только взгляните на него, — воскликнул Поль. — Какой восторг на лице, какая радость, какой огонь в глазах! Конечно, он был у Дианы, не иначе.

— Я люблю, любим, счастлив! — воскликнул Эктор, обнимая Поля и Ги.

Первый вздохнул, освободясь от объятий.

— И всего лишь это делает вас счастливым, — произнес он. — Меня тоже любили, но это меня только развлекало.

— Вы не знаете Кристины…

— А, её зовут Кристиной? Имя ничего не значит. Я столько знал имен, что если бы хоть под одним из них скрывалось счастье, я бы уже давно обрел его.

— Мое счастье будет увенчано для меня супружеством.

— Боже, вы уже говорите о женитьбе! Но если вы сразу выпьете эту чашу до дна, что же останется на завтра? Мы с вами говорим легко, по-дружески, а вы без предупреждения бросаете людям такое тяжелое для уха француза слово! Видано ли, чтобы после мая немедленно наступил январь. Дайте вашей любви время состариться и женитесь потом на вашей Лавальер, когда она будет достигнет возраста мадам де Ментенон. Жениться в пятьдесят — пожалуйста! Но в двадцать пять — это смертоубийство! Ей-Богу, просто плакать хочется, слушая вас!

Но счастье, как известно, делает людей глухими. Эктор не внял совету друга. Он рассказал всю историю знакомства, на что Рипарфон заметил:

— Вы, конечно, должны на ней жениться, потому что она бедна и её преследуют.

— Я чувствую, без неё счастье для меня невозможно.

— Вы явно родом от Пирама и Фисбеи, — добавил Поль. — Она, стало быть, необыкновенной красоты, ваша Кристина?

— Прекрасна!!!

— Я так и знал. Просто удивительно: в известную минуту жизни каждая женщина становится царицей. Что за странный взгляд у мужчин, которые любят?!

Эктор в изумлении воззрился на него.

— Вы ещё не знаете нашего друга Поля, — заметил Рипарфон. — Как же он любит поучения! Бывают дни, когда он с удовольствием оделся бы во все черное и вырыл собственную могилу. В другой раз он легко вам докажет, что счастья на земле нет, а удовольствие — лишь суета сует. Однако красноречие не мешает ему быть счастливейшим человеком во всей Франции.

— Нет, вы просто смеетесь надо мной! — вскричал Поль. — Минерва вручила вам свое благоразумие, чтобы предохранить от ударов судьбы. Поэтому вы не имеете сострадания к несчастным.

— Вы несчастны?!

— Да, а почему, собственно, нет?

— Я вам скажу, почему. Во-первых, вы молоды.

— Это проходит. К тому же посмотрите на мое сердце: мне сто лет.

— У вас славное имя.

— Которое приходится с великим трудом поддерживать.

— Но вы богаты.

— Это заслуга моего управляющего.

— У вас есть любовница…

— Это однообразно.

— Их иногда целых четыре!

— Это утомительно.

— У вас прекрасное здоровье.

— Это всего лишь румяное яблочко с червем в сердцевине.

— Вы легко нравитесь людям.

— Это уже чисто внешнее достоинство.

— Вы, наконец, умны.

— Скаррон, предшественник Людовика XIV, тоже был умен, но…

— Идите к черту! — вскричал Рипарфон, выйдя из терпения.

— А где его найти?

Хохот Эктора заставил Поля переменить оппонента.

— Так это вы смеетесь? — накинулся он на Эктора. — Видно, счастье сделало вас эгоистом. Но, может, вы все-таки смилуетесь надо мной и укажете, как стать счастливым?

— Следуйте моему примеру и женитесь.

— Но я же вам сказал, что у меня, как человека несчастного, есть лишь любовница. А жену ещё надо искать.

— Ищите, найдите и вечно любите.

— А это очень долго, — вечно?

Ну как разговаривать с сумасшедшим? Эктор повернулся и отправился мечтать о Кристине в глубине сада.

Весь следующий день был посвящен представлению Эктора именитым вельможам Версаля. Вечером же Эктор оседлал коня и отправился к Кристине.

Он мчался по лесным аллеям во весь опор. И потому не мог слышать, как за ним мчался другой всадник, который старался ни обогнать, ни отстать от Эктора.

Когда же Эктор прибыл на место, всадник также остановился в некотором отдалении, наблюдая за ним. Кристина встретила Эктора и проводила в дом. Незнакомец обошел дом со всех сторон, внимательно его изучая, затем подошел к своей лошади. Он проверил, крепко ли затянута ткань, которой были обернуты копыта лошади, прыгнул в седло и углубился в лес.

ГЛАВА 23. СТАРОЕ ЗНАКОМСТВО

Однажды во время визита к Кристине Эктор прогуливался по саду вместе с мсье Блетареном.

— Я хочу вам открыть мое сердце, — после некоторой паузы произнес Блетарен. — Я стар, а вы — воин, поэтому давайте говорить напрямик. Моя жизнь близится к концу. Настанет время, и Кристина останется одна.

— Но у вас ещё есть я, ваш сын!

— Тогда будьте моим истинным сыном: станьте супругом Кристины.

— Отец, вы смотрите прямо мне в сердце. Ведь я так её люблю и желаю стать её мужем. Но для начала я хотел бы прославиться в какой-то битве и возвратиться уже достойным её.

— Послушайте меня. Время не терпит. Я перенес слишком много ударов, чтобы рисковать. Вам нужно обвенчаться завтра же. Дочь я предупрежу сам.

— Прекрасно! — воскликнул Эктор. — Это же так замечательно!

И договорившись, что друзья Эктора будут свидетелями на его свадьбе, они расстались.

Эктор, вскочив на лошадь, полетел, как на крыльях, домой. Его сердце рвалось от счастья. Зато вокруг стояла мертвая тишина. Лишь ясный месяц освещал путь влюбленному.

Вдруг прогремел ружейный выстрел. Лошадь Эктора вздыбилась и рухнула на дорогу. Тут же из леса выехали два всадника и бросились к Эктору, пытавшемуся высвободиться из стремян. Эктор успел было выхватить шпагу, но острия двух рапир коснулись его горла.

— Молчать, иначе смерть, — сказал жестким голосом один из всадников.

Оба незнакомца спрыгнули с лошадей. Эктор попытался было дотянуться до седельных пистолетов. Но тут один всадников набросился на него, чтобы завязать ему рот. Однако, взглянув на Эктора, он отступил назад.

— Мсье де Шавайе! — воскликнул он. — Какое счастье видеть вас!

— Брат Иоанн? Ты? — удивился Эктор.

— Ну конечно я, кто ж еще? А это мой Биско.

Со стороны Биско донеслось дружелюбное ворчание. Сомнений не было — то был он.

— Эй, Биско, подтяни лошадь, а я приподниму маркиза. Вы знаете, маркиз, как я в восторге от глупости Биско! Надеюсь, вы целы?

Эктор, наконец, поднялся.

— Да вроде ничего серьезного.

— Ну, я же говорил, что Биско дурак…Иди сюда, Биско, да приглядись хорошенько…Ты попал лошади в голову, потому что выстрелил с большим упреждением. Но лошадь-то скакала медленнее, чем ты решил. А в результате неудача. Маркиз остался жив!

Эктор ещё не понимал до конца происходящего, но на всякий случай готовился подороже продать свою жизнь.

— Прошу прощения, — обратился к нему пустынник, — я дал Биско мимоходом небольшой урок. Может представиться случай стрелять снова.

— В твоем ремесле это не так редко, я думаю.

— Вы же знаете, в нашей жизни всякое случается.

Тут издалека послышался цокот копыт.

— Это, наверно, мои люди. Они слышали выстрел Биско.

Брат Иоанн и Биско подняли лошадь Эктора за ноги и сбросили её в болото.

— Теперь, маркиз, возьмите плащ и шляпу Биско.

— Для чего? — удивился Эктор.

— Берите, — торопил пустынник. — Необходимость — мать всех превращений! Прекрасно! Вас и не узнать. Один Биско носит такие шляпы. Теперь, маркиз, садитесь на его лошадь. А ты, Биско, собери побольше листьев и забросай кровь на дороге. Никаких следов остаться не должно.

Осмотрев работу Биско, пустынник остался доволен.

— Теперь, Биско, спрячься на дереве или в кустах. И побыстрее. Мои молодцы уже близко.

Биско мгновенно исчез. Тем временем семь-восемь всадников, бряцая оружием, подъехали поближе. Сзади спешили ещё два-три человека, чьи лошади, видимо, были похуже.

Всадники окружили брата Иоанна, спокойно поглаживавшего усы. Эктор снова стал думать о седельных пистолетах. Тем временем заговорил всадник с крючковатым носом, свисавшим над закрученными усами:

— Где же он? Взят в плен, убит, ранен?

— Ни то, ни другое, ни третье, — хладнокровно ответил брат Иоанн. — Посмотри, если у тебя есть глаза, или поищи, если есть ноги.

— Что ж, выходит, стрелял Биско?

— Биско.

— Ну и осел! — И всадник с презрением взглянул на ложного Биско.

Ропот возмущения пронесся в толпе, но Эктор и не пошевелился.

— Я уже все ему сказал, — заявил брат Иоанн, — так что помолчите. К тому же он не очень виноват: ведь всадник мчался быстрее оленя. Да и ехал он вовсе не по дороге, а лесом. Пуля, возможно, застряла в дереве, и негодяй быстро скрылся в лесу…Ну, в общем, потеря невелика. Он от нас не скроется. Мы ещё с ним встретимся.

И все отправились в сторону Парижа. Брат Иоанн и ложный Биско отъехали немного вперед, так что смогли поговорить.

— Что будет с Биско? — спросил Эктор.

— Э, не беспокойтесь. Он кажется глупым, как молодой гусь, на самом деле хитрее старого кота. Ему хватит накладных усов и бороды, чтобы добраться до Парижа вполне спокойно. А вы пока молчите: ведь Биско молчалив. Когда мы приедем в Париж, я дам вам какое-нибудь поручение, и вы скроетесь.

— А если уехать сейчас же?

— Нельзя. Начнут подозревать. Тот, с носом, Коклико, давно меня подсиживает. Он уже посматривает за вами. Так что оставайтесь пока со мной.

— Ну хорошо. А теперь все же скажите, для чего вы стреляли по мне?

— Чтобы услужить одному человеку.

— Вы это серьезно? — Эктор не знал никого, кто мог бы считаться его врагом.

— Очень серьезно, честное слово пустынника.

— Имя?

— К сожалению, не могу сказать. У нас тоже есть свое честное слово, и я обещал молчать.

— Ну хорошо, а мое имя вам назвали?

— Нет, конечно, иначе бы я ни за что не согласился на убийство.

— Почему? Разве вы забыли, как я с вами пошутил в окрестностях Карпантра?

— А вы разве забыли вашу же записку, приколотую к ветке? Я-то её помню:"Я делил с вами стол и кров. Прощаю вам ваше зло и ничего не открою из того, что видел. Эктор Дьедонне де Шавайе, маркиз де Шавайе». Вы же не сдали нас властям. Такое не забывается.

— Что же было потом?

— Ну, наши обычные дела, вы же знаете…

— Вымогательство, контрабанда, фальшивомонетничество…

— Вы тоже ничего не забыли. А мне было скучно без вас: не с кем побеседовать о римской литературе. Без этого лучшие вина мне кажутся невкусными. Год спустя на нас все же напали войска. Многие погибли.

— И чем вы занимаетесь теперь?

— Я состарился и бросил прежние занятие. Подобно историческому Сикамбру, я сжег все, чему поклонялся, и поклонился всему, что сжигал.

— С Сикамбром у вас вышло неплохо, но пока непонятно.

Брат Иоанн подъехал поближе и склонился к уху Эктора.

— Вы, может, слышали о графе Вуайе-д'Аржансон?

— Начальник полиции?

— Я у него в услужении.

Эктор не удержался от хохота.

— Тише, тише, маркиз, — испугался пустынник. — Вы же привлечете внимание Коклико.

— Но признайтесь, брат Иоанн, уж не Вуайе-д'Аржансон ли мой враг?

— Нет, конечно. В одном кабаке я исполнял мою новую должность, переодетый под прежнюю. Некий человек подошел ко мне и предложил триста пистолей за один выстрел.

— И вы согласились!

— Сейчас деньги редкость, да и без таких проказ полиции нечего было бы делать.

— А человек, кажется, был высоким, с острым подбородком? — Эктор спросил, придав голосу равнодушный тон.

— Подождите немного, и он сам себя изобличит.

— Почему вы так думаете?

— Уж очень он вас ненавидит. Это видно по его глазам и голосу.

— Непонятно, — прошептал Эктор.

— Разве у вас нет врагов?

— Был один, но я его убил.

— Перефразируя Лафонтена, скажем, что то был его брат иль кто-нибудь из его же рода. Он ведь рассказал о вас все подробности: внешность, дороги, по которым вы ездите, время поездок. Повторяю: с такой ненавистью, как у него, он от вас не отстанет.

— Тем лучше. Я, значит, встречусь с ним лицом к лицу.

— И в этом случае, маркиз, располагайте мною.

— Вами, брат Иоанн?

— Он мне дал сто пистолей вперед, и я молчу. Теперь мы квиты. Но он мне все же неприятен, зато вы мне нравитесь. Могу я выбирать? При встрече я с ним расправлюсь.

— Только чур не убивать. Это мое дело.

— Договорились.

Тем временем всадники подъехали к парижской заставе.

— Здесь мы расстаемся, — произнес пустынник.

— Вы спасли мне жизнь, брат Иоанн, и я этого не забуду.

— Тогда, значит, мы ещё увидимся. — И брат Иоанн громко покричал: — Биско, поезжай к купеческому старшине и жди его приказа. Ну, живо!

Ложный Биско низко поклонился, что-то проворчал и отправился налево. Остальные свернули направо.

Проехав несколько десятков шагов, Эктор повернул в сторону дома Рипарфона.

ГЛАВА 24. ДВЕ ПОЧТОВЫЕ КАРЕТЫ

Когда Эктор прибыл на улицу Сент-Оноре, его встретил Кок-Эрон, ожидавший на улице.

— А, вот и вы, маркиз, — буркнул тот. — С каждым разом все позднее?

— На этот раз мог и вовсе не вернуться.

Тут только Кок-Эрон заметил на Экторе чужую шляпу. Да и лошадь явно была не та! Он побледнел.

— Вы, часом, не ранены?

— Нет…Отведи лошадь в конюшню. За ней ещё придут.

После возвращения Кок-Эрона Эктор рассказал ему о событиях ночи во всех подробностях.

— Похоже, этот жулик брат Иоанн — хороший человек, — заметил в конце рассказа Кок-Эрон.

— Если он сам не придет ко мне, — сказал Эктор, — я разыщу его. Ведь из-за меня он не заработал остальных двести пистолей, и нужно их ему отдать.

— Конечно, давайте, я их сам отнесу.

Эктор внимательно посмотрел на Кок-Эрона. Тот с восторженным видом прохаживался по комнате, крутя усы.

— Ты слишком весел, — сказал Эктор, — и твоя физиономия светится, как полная луна.

— Это, сударь, потому, что у нас тоже были маленькие приключения.

— Неужели?

— Точно! Не один же вы имеете на них право.

— Конечно, нет. А что за приключения?

— Одну встречу.

— Уж не с людоедом ли?

— Нет, с привидением.

— Что?!

— Помните мужчину в сером плаще?

— Как же, помню.

— Так вот он, сударь, посетил нас вчера. Слуга Рипарфона указал мне на него, когда он выходил из дома. Я пустился следом. Настиг я его уже на берегу Сены, подошел к нему и спросил, что ему было нужно. Он, конечно, сначала молчал, но я ему помог и как следует. Представьте, я узнал в нем слугу шевалье!

— Странно!

— Я тоже ему так сказал. Но он ответил, что не понимает, о чем я, и чтобы я убирался.

— Да он просто дерзкий негодяй!

— Я тоже это так воспринял. И потому намекнул, что, мол, здесь место глухое…Но он ответил, что ему нечего мне дать. Тогда я сказал, что у меня зато есть что дать ему. «— Что это значит? „— спрашивает он. «Это значит, что вам лучше пройти со мной за вот эту ограду и там со мной побеседовать. Иначе, — говорю, — видите вон тот дозор из четырех солдат? Они сейчас будут здесь, и увидев шпагу в ваших руках…“ Он согласился, и мы отправились за забор. У покойника я забрал только плащ, тот самый, серый. Правда, карманов в нем я так и не осмотрел.

— Да, все хорошо, но сведений у нас по-прежнему мало. Главное, неясно, по чьему приказу он действовал.

— Мы это узнаем достаточно скоро. Если в стае много собак, не замедлят прибежать новые.

Эктор поблагодарил Кок-Эрона за его службу и занялся приготовлениями к свадьбе. Поль и Ги, конечно, пообещали быть свидетелями.

— Итак, — вздохнул Поль, — вы женитесь. А хорошо ли вы поразмыслили?

— Очень хорошо.

— Вы храбрый Роланд. Ничего-то вы не боитесь.

— Когда вы увидите её, то поймете, что моя храбрость происходит от моего счастья.

Фуркево задумался. Затем решительно произнес:

— Нет, не поверю. Будь моя возлюбленная прекрасна, как Киприда, царица всех амуров, она бы показалась чудовищем, если бы надела мне на шею цепь супружества.

И, взяв шляпу в руки, он объявил, что для утешения отправляется к Сидализе.

— Не забудьте ваши пистолеты и шпагу: Марлийский лес населен больше, чем нужно.

Услыхав это, Фуркево вернулся и попросил Эктора пояснить свои слова. Тот рассказал ему про случившиеся.

— Так вы говорите, пуля попала в голову лошади? Но ведь вам опять повезло. Если бы мне пришлось подставляться под пули, я, пожалуй, тоже подумал бы о свадьбе. Нет, представьте, прощаясь с солнцем на закате, он не знает, увидит ли его на другой день. Вот это жизнь! А у меня? Нет ни преследующих убийц, ни пустынников на дороге, никакая пуля не просвистит над ухом. У моей любовницы полно друзей. Моя лошадь прыгает через ров, не падая в него, пуля в неё не попадает, на дуэли у меня не рана, а царапина…И никаких несчастий! Да разве это жизнь! Спасибо, что предупредили. Я обязательно пойду в Марлийский лес — авось, что и случится.

И он отправился туда, куда собрался. Через некоторое время Эктора покинул и Рипарфон. Оставшись один, Эктор задумался. Снова и снова он вспоминал подробности всей своей жизни. Поль был в какой-то мере прав: у него были трудные и даже опасные моменты, но все перекрывала его любовь к Кристине. Да, Поль прав: он счастлив, но не так, как думал Поль. Ему страшно повезло — ведь он встретил на своем пути Кристину.

Легкий стук в дверь пробудил его от мечтаний. Открыв, он увидел шевалье, державшего в руках письмо.

— Рад вас видеть, — любезно встретил его Эктор.

Шевалье, как обычно, ответил вежливо и холодно:

— Я, кажется, обещал вам возобновить наше знакомство.

— Это верно. Но я боялся, что вы забыли свое обещание.

— Я никогда и ничего не забываю.

Эти слова, а особенно голос и выражение лица кавалера постепенно восстановили прежнюю неприязнь Эктора. И даже мечты о Кристине не помогали, как он смог убедиться. Поскольку шевалье отказался сесть, ему пришлось принимать его стоя.

— Чем могу служить? — Эктор поневоле перенял у шевалье его холодность в обращении.

— Мне ничем, но королю — может быть. — Голос шевалье обрел ещё большую надменность.

— В чем дело?

— Вам, конечно, известно, что маршал Буфлер отправился несколько дней назад, чтобы принять командование нашими войсками. Он теперь в Лилле, где стоит ваш полк, и господин Шамийяр полагает, что вам будет приятно отвезти это письмо Буфлеру. Заодно познакомитесь и с вашим полком, что, конечно, тоже вам будет приятно.

— Это очень лестное поручение. Я его выполню с удовольствием.

— Позвольте, сударь, на военной службе не принимают и не отказывают, а повинуются.

— Это урок?

— Нет, предупреждение.

— За которое я вам сейчас отплачу. Запретите вашим людям, подобно лакею в сером плаще, шататься возле домов порядочных людей. С ними могут случаться несчастья.

— Я вас не понимаю. — Шевалье казался спокойным.

— Тогда я поясню. Мой слуга Кок-Эрон вынужден был убить того, кто был с вами у герцога Мазарини. Он слишком неумело подсматривал.

— По-видимому, ваш лакей был прав, но мне нет дела до всего этого. Ибо тот, кто служил у меня раньше, ушел от меня по приезде в Париж.

— Ничего. Полагаю, мой совет все равно для вас небесполезен.

Шевалье поклонился и остался недвижим.

— Сударь, — с подчеркнутой холодностью произнес Эктор, — вы выполнили ваше поручение, и я вас больше не удерживаю.

— Вы ошибаетесь, сударь. Мне поручено оставить вас не раньше, чем посадив в карету.

Эктор вздрогнул.

— Однако важное дело не позволяет мне ехать немедленно. Я поеду завтра утром.

— Служение королю не терпит отлагательств. Распечатайте письмо, и вы сможете убедиться, что оно срочное.

Эктор вскрыл письмо и прочитал его. В конце министр сообщал, что его ждет карета.

— А где же карета? — спросил он.

— Вот она. — Шевалье открыл окно.

Эктор выглянул. Под окном действительно, стояла карета.

— Но если я откажусь ехать? — гневно спросил он.

— Все будет очень просто. Эта же карета отвезет вас в Бастилию.

Тысячи вариантов промелькнули в голове Эктора. В них фигурировала и шпага в руках, и скачка по лесу, и прощание с Кристиной. Но благоразумие взяло верх. Ведь он ехал всего лишь на несколько дней. А потом все будет в порядке. Решив так, он обратился к шевалье:

— Я повинуюсь, сударь. Мне нужно только написать письмо.

— Извольте написать, сударь.

— Я ни у кого не спрашиваю позволения, шевалье, а просто ставлю вас в известность.

Шевалье прикусил губу. Тем временем Эктор написал записку Кристине с обещанием вернуться через несколько дней. Затем он позвал Кок-Эрона и поручил ему доставить её Кристине.

— Позвольте, — воскликнул тот, — это что, карета для вас? Вы уезжаете без меня?

— Я вернусь тотчас же. Ты подождешь меня.

Кок-Эрон покосился на кавалера.

— Небось, он и привез вам приказание ехать?

— Да.

— Гм… Каков слуга, таков и барин.

— Приказ министра. Я должен его выполнить. Кстати, расскажи обо Рипарфону и Фуркево.

— Хорошо, хорошо, я все сделаю. Но это будет уже второе путешествие, которое вы совершаете без меня. Первое привело вас к пустыннику. Я чую, что это не будет счастливее.

— Ну, если я скоро не вернусь, ты ко мне приедешь.

— Еще бы!

Эктор обнял Кок-Эрона и побежал садиться в карету. Кок-Эрон проводил её взглядом и пошел говорить со слугой Рипарфона.

— Эй, ты! — обычным тоном обратился он к нему, — доложи своему господину, что я уехал по делу господина Шавайе. То же передай господину Фуркево.

— Ладно, иди своей дорогой, Кок! — Лакей также не нарушил этикета.

Кок-Эрон последовал этому напутствию. Но едва он проехал городскую заставу, как на него набросилась толпа вооруженных солдат.

— В чем дело? — заорал Кок-Эрон. — Я служу у маркиза де Шавайе. Вы, конечно, ошиблись?

— Нет, голубчик, — ответил командир, — ошибся ты, а не мы, у нас приказ короля.

И несмотря на сопротивление Кок-Эрона, его стащили с лошади, связали и втолкнули в карету. Вместе с конвоем она понеслась во весь опор.

ГЛАВА 25. ПОХОДНЫЙ БИВУАК

После описанных нами событий прошло пять лет. Неоднократно битая французская армия ещё сопротивлялась принцу Евгению и герцогу Мальборо, угрожавшим нашествием на страну.

В конце августа 1711 г. почти вся Фландрия представляла собой жалкое зрелище. Всюду, куда проникал взгляд, были видны развалины и груды камней. Сохранившиеся от пожара хижины носили следы грабежей, а житницы — пожаров. Можно было долго идти вдоль опустошенных полей и не встретить земледельца. Везде от границ Брабанта до Пикардии рыскали отряды солдат, превратившихся в разбойников, не щадивших и богоугодные заведения. Сегодня эта земля принадлежала французскому знамени с тремя лилиями, завтра — австрийскому черному двуглавому орлу И пока тянулись нескончаемые переговоры о мире, бомбардировки не прекращались с обеих сторон.

Французские солдаты были достаточно храбры и опытны, но армия страдала из-за отсутствия хороших военачальников. Поэтому принц Евгений и герцог Мальборо вполне успевали наносить чувствительные удары противнику.

Шамийяр уступил место другим министрам, но казна оставалась пустой. Министры скрывали правду от Людовика XIV, опутывая его лестью. Гордый король продолжал эту бесконечную войну, предпринятую им ради сохранения испанского наследства для своего внука.

Однажды среди этого хаоса войны можно было наблюдать, как на холме возле белеющей среди унылых полей дороге прогуливался мужчина в форме кавалериста. В полях там и сям были видны кучки солдат, расположившихся на отдых. Прогуливавшийся воин время от времени поглядывал в сторону дороги. Похоже, что Эктор — конечно, это был он — кого-то ждал.

Наконец на дороге показалось облачко пыли, постепенно увеличивавшееся. То был всадник. Эктор, наблюдавший за ним с вершины холма, узнал Фуркево, быстро спустился вниз и пошел навстречу другу. Поль, спрыгнув с лошади, обнял его.

— Я опоздал? — спросил он.

— Ничего. Что сейчас значит какой-то час. Сидализа бы вас бранила, я благодарю.

— Мне пришлось проводить отряд австрийских гусар. Не отпускать же их без благословения.

— И дело прошло успешно?

— У меня было два лакея. Мы покончили с тремя и ранили четверых. Но надо сказать, лакеи остались там же.

— Вот неумехи!

— Виноваты не они, а Марс, с которым они всегда были не в ладах. Помните, как ваш Кок-Эрон гонял их ещё под Турином? Видно, не судьба им воевать. Одним словом, австрийцы отправились в одну сторону, я — в другую, к вам.

Эктор улыбнулся, вынул свисток из кармана и свистнул. С кучи хвороста поднялся солдат и подбежал к нему. Эктор сказал ему несколько слов по-немецки. Солдат бегом отправился выполнять приказ.

— Этот французский солдат — немец?! — спросил Поль.

— У меня в отряде много иностранцев: фламандцы, испанцы…Вавилон, одним словом.

— То есть, ваши кавалеристы — интернациональный отряд разбойников?

— Ну, у меня дисциплина. Здесь они — герои, в гражданской жизни — негодяи.

— Герои, говорите вы? Может быть, они ещё и бессмертны?

— Нет, конечно, но на одного погибшего приходят двое новых. Ремесло наше опасное, но для солдат — прибыльное: грабят обозы и экипажи, собирают подати с неприятельских офицеров…

— А дисциплина?

— За первую вину я даю выговор, за вторую — пулю.

— Ваше правосудие не мешкает…

— Да, у солдат уже нет времени начинать снова.

Солдат-немец принес завтрак. Поль вспомнил, как Эктор кормил их с Рипарфоном под Турином.

— Теперь не хватает ни молодости, ни веселости, ни аппетита, — сказал он и повел искусную осаду окорока.

Эктор внимательно посмотрел на него.

— Я вас понял, — кивнул Поль, — вы ждете сообщений. Должен разочаровать вас: ничего нового нет. Иначе я вам обо всем сказал бы сразу.

— Ждать, всю жизнь ждать, — вздохнул Эктор, — пожалуй, лучше было пойти в бой и не вернуться.

— Э, я знаю людей, оставленных на поле боя мертвыми, но вернувшихся и танцующих теперь при дворе. Вы молоды, из хорошей семьи. Время вас излечит.

— Взгляните на меня и судите сами.

Да, это был уже не тот молодой капитан, которому король обещал свои милости пять лет назад. Огонь, светившийся в его глазах, сменился мраком, лицо утратило юный запал, появились легкие морщины. Его вид нисколько не уступал внешности предводителя кальвинистов, хватавшихся за шпагу при первом же призыве их адмирала.

Поль вздохнул и протянул ему руку.

— Чокнемся, друг, — произнес он, — и выпьем за будущее счастье.

Эктор поднес стакан к стакану Поля. Затем невесело промолвил:

— Странно, ведь поначалу все мне улыбалось: король, возлюбленная, будущее…Теперь король и не подозревает о моем существовании, возлюбленная исчезла, будущее туманно. Проклятое письмо! То, с которым я приехал сюда, помните? Оно, оказывается, содержало приказ не отпускать меня домой. Уже три кампании я торчу здесь, зато другие — не более одной. К тому же как был капитаном, так и остался им — меня специально не повышают.

Он помолчал и вздохнул.

— Я не знаю, где Кристина. Я писал ей письма, но все без ответа. Лишь одно письмо я получил сразу после приезда сюда. В нем было сказано, чтобы я из предосторожности писал по адресу: улица Арбалетчиков, гостиница «Царь Давид», мастеру Симону. Соскучившись, я тайно отправился туда. Спрашиваю мастера Симона. Хозяин вытаращил на меня глаза и сказал, что ничего не понимает. С тех пор ничего не изменилось.

— Ей-Богу, я становлюсь философом, — сказал Поль. — Если бы вокруг меня не говорили по-французски, я бы подумал, что мы попали в страну волшебников и духов. Нет сомнения, мы выпили волшебный напиток. Мадмуазель Блетарен — та же волшебница, что прельщает рыцарей и потом исчезает. Зато Сидализа, не претендовавшая на верность, твердо в ней упорствует. Наша любовь скоро сделается исторической. Это просто какие-то чары!

— Не жалуйтесь, вы счастливы.

— Вы принудите меня застрелиться, чтобы доказать противное.

— Не дай Бог! Ладно, я вам верю на слово.

— Вы ещё не знаете, на что я способен в своих стремлениях. Жизнь действительно ужасно однообразна. Новизна умерла. Я угадываю уже в первом акте, чем закончится любое событие. Попробуйте найти удовольствие с таким состоянием ума! Удовольствие убегает от тебя по мере того, как ты его догоняешь. Женщины, в сущности, все одинаковы: узнал одну, остальные такие же. Боевые сражения начинаются выстрелами и кончаются ими же. Карточная игра — глупость: или выиграл, или проиграл, На охоте убил оленя — завтра в лучшем случае то же или ничего. В путешествиях убеждаешься, что дороги и постоялые дворы везде одинаково отвратительны. И все. Новизна давно кончилась.

Во время этой тирады Эктор всматривался вдаль.

— Да вы меня не слушаете, — заметил Поль. — Пожалуй, вы правы. Моя философия — такая же скука…

— Скажите, вы верите в предсказания? — обратился вдруг к нему Эктор.

— Черт, никогда над этим не задумывался.

— Да, пожалуй, цыганка была права. — Лицо Эктора помрачнело. Это поразило Поля.

— Какая ещё цыганка?

— Та, что когда-то сказала мне:» — Поздно!»

— А, да, та, что встретилась вам в Италии. Ну и что из этого?

— А то, что все, за что бы я ни брался, от меня ускользает.

— Вы с ума сошли!

— Я говорю серьезно.

Поль с комическим видом взглянул на бутылки.

— Ну и вино, однако. Какая сила! Оно вас перенесло во времена Перикла и дельфийского оракула.

Эктор улыбнулся:

— Вы, стало быть, не верите, что у моей цыганки был дар предвидения?

— Ремесло этих бродяг — соединять вместе слова, которым легковерные дают название предсказаний. Что значит «поздно»? Если бы она сказала «рано», она бы также не ошиблась. Вам, друг мой, случалось сотни раз делать что-нибудь слишком поздно или слишком рано и ещё много раз это с вами случится. Я сам могу сделать вам сколько угодно таких предсказаний.

Эктор лишь покачал головой: слова насмешника его не переубедили.

— Вот и Кок-Эрон куда-то пропал, — вспомнил он.

— Скажите, где он пропал, и я найду вам его, — ответил Поль.

Эктор только усмехнулся. Затем он встал и обратился к Полю. Лицо его сразу стало серьезным.

— Брат Иоанн предупредил меня в свое время, что у меня есть враг. Кто бы он ни был, я убью его.

— И хорошо сделаете. — Поль тоже встал. Молодые люди сделали несколько шагов.

— Мне предложили участвовать в атаке на неприятеля, — сказал Поль. — Для этого я отправляюсь в отряд полковника д'Артуа. Если у вас предвидится нечто подобное, дайте мне знать. Я охотно повоюю вместе с вами.

— Хорошо, договорились. Возможно… — Но тут Эктора прервал подбежавший солдат:

— Вас спрашивает какой-то человек.

— Кто он?

— Не знаю. Он примчался в лагерь, минуя часовых. Они стреляли по нему, но он проскочил и ждет вас. Но предварительно пришлось побожиться, что мы из вашего отряда. Иначе он махал шпагой и кричал, что всех переколет.

— А имя-то он хоть назвал?

— Да, чудное, птичье какое-то: Кок-Эрон.

— Черт побери! — воскликнули два друга и помчались в лагерь.

ГЛАВА 26. ГОСТИНИЦА «СЕРЕБРЯНЫЙ КУБОК»

Нечего описывать встречу Эктора с Кок-Эроном. Старый воин, держа Эктора в объятиях, не переставал целовать его, приговаривая:

— Дитя мое, мое бедное дитя! А это кто? Боже, господин Фуркево! Вы его не покинули, какое счастье!

Тот отвернулся, ощутив щекотание в носу. Эктор же, не спуская глаз с верного солдата, вдруг почувствовал, что теперь он найдет и Кристину.

— Так откуда же ты, приятель? Расскажи, — произнес Поль, когда они присели вместе. — С Суматры или Мономотапы?

— Вы и сами не знаете, как близки к истине, — ответил Кок-Эрон. — Я прибыл с Востока, из страны, где женщины ходят в пышном наряде Евы.

— Замечательная страна, — отметил Поль.

— Вы так думаете? Хотел бы я вас там видеть.

— Я тоже.

— Эх вы, молодежь, судите о вещах, ничего о них не зная! Да там комары вмиг покрывают вас язвами, змеи почти так же ядовиты, как женский язык, тигры питаются рагу из солдатского мяса, скорпионы прячутся в ваших волосах, как в роще. Болото там, яд здесь…Чего ещё хотите? Те, кто упрятал меня туда, знали, что делали. Кстати, женщины там желтые.

— Цвет здесь не помеха, — философски заметил все тот же Поль.

— Вы язычник.

— Нет, просто человек без предрассудков.

— Подожди, милый Кок, скажи лучше, как ты туда попал.

— Как попал? Очень просто: меня похитили, отправили в Брест и посадили на фрегат. Мы прибыли в Пондишери, меня записали в солдаты и отправили служить на границу. Проболтавшись там четыре года так и не убитый англичанами, не съеденный тиграми, не отравленный змеями, я решил, что Бог указывает тем самым мне путь: бежать из Индии. Один офицер, которого я как-то спас от тигра, собирался во Францию. Он погрузил меня сначала в ящик, а потом этот ящик со мной переправил на борт судна, где был капитаном его приятель. Нечего и говорить о моем нетерпении увидеться с вами, сударь. Но в доме господина Рипарфона, когда я прибыл в Париж, мне сказали, что вы здесь. Теперь я тоже здесь. Больше мне ничего не нужно.

Рассказывая, Кок-Эрон все время смотрел на Эктора. Помолчав, он добавил:

— Я мечтал увидеть маршала де Шавайе, а вижу простого капитана во главе едва ли не шайки разбойников.

— Видишь ли, милый Кок, чтобы побывать в изгнании, необязательно ехать в Индию. Бывают случаи, когда Лилль так же далек от Версаля, как и Пондишери.

— Что же произошло с вами за это время?

— Все очень просто: я прибыл сюда и остался.

— Тут орудует незримая рука! — воскликнул Кок-Эрон.

— Точно, — подтвердил Поль, — но ты же сам сказал, она невидима…

— Будем искать, сударь, и как следует!

— А пока рискнем собой. — И с этими словами Поль поднялся. — Кок-Эрон кончил свою Одиссею, а я начиная свою Илиаду.

Поль вскочил на подведенного коня и, насвистывая, двинулся в путь.

— Сколько бы он ни старался казаться печальным, но против желания, остается веселым, — произнес Эктор, провожая друга глазами.

Отдав распоряжения по отряду, Эктор с Кок-Эроном отправились в гостиницу, труся в ночи на лошадях по дороге, с трудом различимой в темноте.

— Слушай, ты не заметил среди тех солдат, что тебя задержали, чье-нибудь знакомое лицо? — спросил Эктор Кок-Эрона.

— Нет, но их начальник носил имя Коклико.

— Коклико, Коклико…Что-то вспоминаю…Да, вспомнил: он из шайки брата Иоанна. Они были вместе в Марлийском лесу. Точно, это он!

— Негодяи!

— Нет, подожди, брат Иоанн — не негодяй. Я его хорошо знаю. Раз уж он пощадил капитана, то не нападет на слугу.

— Тогда, значит, он действовал только для себя, или…

— Или для шевалье.

— Ну, попадись он мне, я его задушу!

Вскоре они подъехали к гостинице «Серебряный кубок», убогому заведению, в окнах которого светились два-три огонька. У двери суетилась служанка с фонарем в руках.

Открылась дверь, и вышел мужчина, закутанный в плащ. Служанка посторонилась, чтобы дать дорогу. Свет её фонаря упал на лицо мужчины. Эктор схватил Кок-Эрона за руку.

— Видел? — прошептал он.

— Нет, он исчез, как привидение.

— По-моему, это был шевалье…

— Он здесь? Сейчас проверим, — ответил Кок-Эрон, поворачивая лошадь.

— Нет, нет, не нужно. Если это он, пусть думает, что мы его не узнали.

На зов служанки вышел хозяин. Гостям он сообщил, что комнат в гостинице нет, но кружку пива и охапку соломы он им предоставит.

— Последнюю комнату нанял купец из Брюгге для своего товарища из Бетюна.

— Не он ли вышел сейчас в плаще? — осведомился Эктор.

— Он самый. Комната нужна им для переговоров на всю ночь.

— Что же делать? Мне нужно отдохнуть, и я заплачу.

— Ну, есть ещё комнатка, смежная с той, которую нанял купец. Но за неё он тоже уплатил, чтобы не занимали.

— Сколько уплатил?

— Пять гульденов.

— Вот десять, и я её снимаю.

— Но там должна быть полная тишина.

— Я буду спать, как сова в дупле.

Хозяин пошел распорядиться. Кок-Эрон сообщил, что идет на конюшню.

— Если вестовой спросит егеря Пти-Пьера, доложи сразу. Это ко мне.

— Черт возьми! Уж не будет ли драки?

— Может быть.

— Тогда я задам коням двойную порцию овса. Вот это счастье, сударь! Вечером я нашел вас, а уже ночью буду драться. Лучше не придумаешь!

Он ушел, и Эктор отправился в свою комнату. Ее окно выходило на дорогу и огород с кучей навоза. Через некоторое время он услыхал шаги и, выглянув в окно, увидел двух мужчин. Их встретил трактирщик и так как один из гостей был верхом, хозяин взял лошадь под уздцы.

— Отведи на конюшню, привяжи вместе с моей и дай овса, — сказал один из прибывших. — Да смотри, чтобы никто не знал о нашем посещении, а то отрублю тебе уши.

Все говорили по-фламандски. Этот язык уже стал знакомым Эктору.

— Очень гордые купцы! Тут что-то не так, — заметил про себя Эктор.

Минуту спустя он услыхал, как незнакомцы вошли к себе в комнату.

ГЛАВА 27. ДВА КУПЦА

Луч света обнаружил щель в перегородке между комнатами, и Эктор тотчас приник к ней ухом.

— Пойду-ка я взгляну на соседнюю комнату, — сказал один из купцов.

— Зачем? Я же за неё заплатил, — удивился другой.

— Лишний раз проверить не помешает.

Эктору пришлось спрятаться в какой-то нише, завалив себя валявшимся там тряпьем.

Купец вошел в комнату, обошел её всю, но копаться в тряпье побрезговал и ушел, защелкнув дверь на замок.

Эктор тихо подошел к кровати, снял одеяла, расстелил их на полу и по ним подкрался к перегородке. Заглянув в щель, он увидел обоих купцов. Один из них сидел спиной к нему. У второго лицо скрывала огромная борода, лоб затеняла шляпа и разглядеть его было невозможно.

Видимо из предосторожности купцы говорили по-испански.

— Итак, вы из Версаля?

— Прямо оттуда.

— Договор заключен?

— Почти. Но мы поможем золотом.

— А сведения о придворных, которые я требовал?

— Вот они, ваша светлость… — Последовала пауза. Затем тот же голос сказал:

— Простите, мы же наедине.

— Все равно. Я купец, не забудьте.

Тот, которого называли светлостью, взял бумаги, прочел и вернул некоторые собеседнику, говоря:

— Эти пригодятся вам. Все ли готово?

— Почти.

— Дуб надо поразить в самую сердцевину.

— Первая ветвь уже пала.

— Как вы намерены продолжать?

Тут собеседники ещё более понизили голос. До слуха Эктора долетали отдельные слова — её высочество, супруга наследника, Марли — но смысл беседы оставался неясным.

Вдруг тот, кто казался главным, выпрямился и ясно произнес:

— У вас есть доказательства?

— Они здесь, — ответил другой, вынимая небольшой портфель.

— Посмотрим.

Его светлость прочитал содержание.

— Это очень важно. Я положу эту бумагу в шкатулку.

— Из черного дерева?

— Да, она у меня в палатке.

— В Сен-Васте? И вы не боитесь, что слуга…

— Во-первых, ключ от неё всегда у меня, во-вторых, мои слуги — люди верные.

— И все же, возить с собой такие бумаги! Это же не счета поставщика…

Тут его светлость слегка повысил голос:

— А где же они могут быть в большей безопасности, как не под защитой моей шпаги?

Эктор вздрогнул: голос звучал, как боевая труба. Он подумал, что это голос истинного воина, с которым стоило бы сразиться. Мужчина, сидевший к нему спиной, почтительно склонился перед говорившим. Тот продолжал:

— Вы последуете со мной в Сен-Васт. Там я вручу вам обещанное, и вы тотчас же отправитесь в путь.

— Мне придется войти в лагерь?

— Нет. Нас не должны встречать вместе. Вы остановитесь у мельницы, в нескольких шагах от монастыря. Деньги вам вынесут. Когда же вы прибудете в Версаль, приступайте к делу немедленно.

— Моя ненависть тому порукой.

Эктор выпрямился. Резкий звук этого голоса пробудил в нем неясные воспоминания.

Тут оба купца поднялись с мест, отворили двери и пошли вниз по лестнице. В голове Эктора тем временем родилась мысль, как заполучить шкатулку из черного дерева. И едва только купцы галопом пустились по дороге, он выпрыгнул в окно и схватил трактирщика за горло.

— Тихо! Ты меня не видел.

Трактирщик испуганно мотнул головой. Эктор кинулся было к конюшне, но остановился, увидев выходившего оттуда Кок-Эрона.

— Сударь, вестовой здесь. Он ждет вас.

— Говорите скорей, мне некогда, — велел Эктор человеку, на которого указал Кок-Эрон.

— Комендант уведомляет вас, что выступает на заре, — сказал тот. — Место назначения — Сен-Васт.

— Лучше не придумаешь. Я приведу кавалерию.

— Он надеется, что вы атакуете обозы.

— Я сделаю лучше…Теперь пароль! — скомандовал Эктор.

— Тюрен, — шепнул тот на ухо Эктору.

— Тулуза, — ответил Эктор таким же образом и крикнул Кок-Эрону. — По коням! Возьми эту записку, посади на свою лошадь вестового и скачи на бивуак моего отряда. Отдай записку лейтенанту. Он поведет отряд в Сен-Васт. Ты будь с ним. Меня догоните на дороге в Сен-Васт. Смотри на зарубки на деревьях по правую сторону дороги. Ты же, приятель, — обратился Эктор к вестовому, — возьми в отряде десяток лошадей, на всякий случай, и скачи в отряд полковника д'Артуа. Там найдешь графа де Фуркево. Сообщи ему, что маркиз Шавайе приглашает его в Сен-Васт на праздник.

— Все ясно, — ответил вестовой.

— Теперь ходу! — вскричал Эктор, садясь на лошадь.

Эктор гнался за купцами, делая зарубки на деревьях каждые сто шагов. Наконец он заметил впереди двух всадников и скрытно последовал за ними.

Всадники, ехавшие по направлению к монастырю Сен-Васт, на одной из дорожных развилок разъехались в разные стороны. Поспешив следом, Эктор увидел, что один из всадников поехал к монастырю, а другой — к опушке леса, на которой виднелись военные палатки. Эктор поехал вслед за вторым. Тут послышался окрик по-немецки. Это часовой окликнул ехавшего впереди всадника. Тот ответил часовому и проехал в лагерь. Эктор же занял позицию невдалеке и принялся изучать расположение противника.

Покончив с разведкой, Эктор отправился навстречу своим и встретил их через пару сотен шагов. Прибывший во главе отряда лейтенант сообщил, что удалось схватить австрийского шпиона. Тот признался, что в австрийском лагере находится сам принц Евгений.

Это открытие все объяснило Эктору. Одним из купцов в гостинице «Серебряный кубок», несомненно, был принц Евгений. Он явно задумал какую-то интригу против короля Франции. Возможность оказать услугу Людовику XIV подхлестывала Эктора. Он собрал вокруг себя отряд и произнес короткую речь.

— Господа, принц Евгений перед вами, в Сен-Васте. При нем от полутора тысяч до тысячи восьмисот солдат. Мы их атакуем. Нас впятеро меньше, но мы сражаемся за короля Франции и можем избавить его от злейшего врага. Хотите ли вы следовать за мной?

— Да, да! — закричали кавалеристы, размахивая саблями.

— Итак, следуйте за мной. Мы победим или умрем!

Эктор сообщил лейтенанту свой план. Ему под начало он передавал половину отряда для атаки с тыла, со стороны леса. Сам же Эктор возглавил вторую половину и собирался атаковать противника в лоб.

Австрийского часового бесшумно убрали с дороги, и отряд под командой Эктора двинулся к вражеским позициям. Через некоторое время они достигли линии дозоров. Застигнутые врасплох, австрийцы не сразу сообразили, что перед ними за кавалеристы. А потом было поздно. Эктор скомандовал:» — Вперед!», и французы бросились на врага.

ГЛАВА 28. АТАКА

Поначалу противник казался растерянным: солдаты метались, не зная, что делать, и ведя беспорядочную пальбу. Французы же, пользуясь паникой и нанося врагу немалые потери, быстро продвигались вперед. Но недаром принц Евгений славился как военачальник. Его войска были прекрасно обучены и не поддались панике. Вскоре послышался звук трубы и короткие команды офицеров, выстроивших солдат в боевые порядки. Затем грянул залп, и несколько всадников из отряда Эктора рухнули на землю. Но тут же прогремел ещё один залп, уже со стороны леса. Это вступила в бой вторая половина отряда. Среди вражеских солдат возникло замешательство, чем немедленно воспользовались французы. Их атака получила новое развитие и, похоже, успех был близок.

Но Эктора интересовал принц. Он, наконец, заметил палатку под знаменем с двуглавым орлом. У палатки стояли двое часовых.

Эктор указал на палатку шпагой скакавшему рядом Кок-Эрону.

— Быстро туда! Там наша цель!

Расправа с охраной была коротка: двоих часовых закололи шпагами. Но в самой палатке укрепились вооруженных пистолетами оруженосцы принца. Один из них выстрелил в Эктора, но промахнулся и получил шпагу в горло. Такая же участь постигла и второго, павшего от пули Кок-Эрона.

В палатке было пусто. На кровати валялся плащ и шляпа, которые Эктор видел в гостинице на одном из купцов. Он принялся обыскивать палатку.

— Сударь, чего вы там копаетесь? — окликнул его Кок-Эрон. — Мы ведь приехали не в лес по грибы…

— Мне нужна шкатулка из черного дерева.

— Вы что, затеяли бой из-за какой-то шкатулки?!

— Да, и ты должен мне помочь её найти!

— Но рядом же дерутся! А мы вроде как в стороне!

— Брось все и ищи со мной.

Кок-Эрон слез с лошади, ворча про себя. Ему было непонятно, как можно променять добрую стычку с противником на поиски какой-то ерунды.

Тем временем Эктор наткнулся на сундук под кроватью. Отодвинув кровать, он пальнул в замок и, подняв крышку, он увидел то, что искал. На дне сундука лежал черный ящичек, отделанный серебром.

— Эвое! — закричал Эктор.

— Ну, если вы будете говорить по-еврейски, вас никто не поймет, — заметил Кок-Эрон.

— Слушай тогда мою команду на родном языке, — сказал Эктор. — Возьми этот ящичек и скачи, не оглядываясь, в гостиницу «Серебряный кубок». Там жди меня.

— А как же бой?

— Как-нибудь обойдешься. Если я не вернусь, отдашь шкатулку господину Рипарфону. Да береги её. Принц Евгений погнался бы за тобой, как черт, знай он, что она у тебя.

Кок-Эрон умчался быстрее ветра, Эктор же поспешил к своим солдатам.

Тем временем первые лучи солнца показали австрийцам, что напавший на них враг весьма малочислен. Их превосходный командир принц Евгений сумел-таки, собрав венгерских гусар, организовать контрнаступление. Сентожский полк был вынужден перейти к обороне. Прибытие Шавайе воодушевило солдат. Но слишком большое преимущество противника не оставляло шансов на победу. Эктор это быстро понял и, как бывалый солдат, приготовился к смерти. Лишь мысль о том, что ему так и не придется увидеться с Кристиной, угнетала его. хотя и не мешала заняться устройством обороны своего отряда.

Тем временем на фланге неприятельских войск послышался какой-то шум. Обе стороны, прекратив боевые действия, обратили взгляды на равнину. Оттуда приближался кавалерийский отряд. Неясно только было, какому лагерю он принадлежит. Противники напряженно вглядывались в приближающееся облако пыли.

Наконец складки знамен подходившего войска развернулись, и все увидели на нем герб Франции. Крики радости понеслись навстречу им со стороны французов. Зато со стороны австрийцев раздалась команда перейти в атаку. С быстротой и решительностью, всегда ему свойственной, принц Евгений нанес удар по подошедшим войскам французов.

Отряд Эктора помчался на помощь. Началась жестокая схватка. В пылу боя Эктор столкнулся с Полем, пришедшим вместе с подкреплением, и поспешил сообщить тому, что где-то здесь сам принц Евгений.

— Где же он? — спросил Поль.

— Сам хотел бы знать, — пожал плечами Эктор.

Но тут в рядах французов произошло смятение. Их строй оказался разрезанным надвое и в образовавшийся прорыв ринулся противник.

— А вот вам и сам принц! — прокричал Эктор Полю, перекрывая шум.

— Этот черт ускользает от нас! — И Поль кинулся в прорыв. Но было уже поздно. Мощный удар австрийцев опрокинул французские войска в центре. Отряд противника вырвался на свободу и поскакал по равнине, оставляя за собой трупы солдат с обеих сторон. Раненая лошадь Поля не позволила ему осуществить столь пылкое желание пленить принца.

— Да, он отступил, как лев, окруженный охотниками. По крайней мере, не обидно: все же он наш наш соотечественник. — Поль искренне восхищался противником.

— А по-моему, это довольно грустно, — ответил Эктор.

— Ну, вы все философствуете, а я рассуждаю, как солдат.

Бой, наконец, закончился. Одна половина отряда Эктора полегла, вторая же занялась обычным делом — обшариванием трупов неприятельских солдат и офицеров.

— Я должен поблагодарить вас за помощь, — заметил Эктор Полю. — Если бы не вы, нам больше не пришлось бы повстречаться на этом свете.

— Ну, за это вы должны благодарить прежде всего себя. Я уж не говорю о вашем боевом искусстве. Но ведь это была ваша идея послать за мной и пригласить на подмогу. Так что мы квиты. Кстати, что это я не вижу Кок-Эрона? Уж не убит ли он?

— Надеюсь, нет. Но я еду туда, где он должен быть.

— Что ж, поедем вместе?

— Едем!

И Поль, предварительно поймав оставшуюся без всадника лошадь взамен своей раненой, бодро поскакал за Эктором в гостиницу «Серебряный кубок».

ГЛАВА 29. ШКАТУЛКА ЧЕРНОГО ДЕРЕВА

В гостинице, их встретил рассерженный Кок-Эрон.

— Если вы, сударь, полагаете, что ваши поручения приятны, то сильно ошибаетесь, — пробурчал он. — Вы там воюете, а я торчи тут, как журавль! (Что длинноногий Кок-Эрон и журавль — родственники, в дополнительном подтверждении не нуждалось).

— А где же шкатулка? — спросил Эктор.

— В комнате. Ключ от комнаты — у меня.

— Проводи нас туда.

— Но, сударь, есть ещё одно дело. Письмо.

— Мне?

— Не думаю. В гостинице был ещё один купец, похожий на шевалье. Вы его помните.

— И ты его не остановил?

— Я был пешком, он на лошади, я в комнате, он на дороге. Он позвал трактирщика, дал ему письмо и сказал: «Вручишь человеку от барона Клейна». Я взял кошелек и пистолет и предложил трактирщику на выбор. Он было заколебался, а потом выбрал кошелек. Вот письмо, возьмите.

Эктор распечатал конверт. Письмо оказалось кратким: «Мастер Пьер Симон, улица Арбалетчиков, гостиница „Царь Давид“. И все.

Все трое задумались. Тут вдруг Эктор вспомнил.

— Это же имя и адрес таинственного лица, писавшего мне по поручению Кристины. Я вам рассказывал об этом, помните? — обратился он к Полю.

— Да, конечно. Спрячьте записку, она вам пригодится.

— Думаю, и шкатулка поможет нам разобраться в этих делах.

— Вы посмотрите пока её сами, а мы с Кок-Эроном займемся ужином.

Придя к себе, Эктор запер дверь и вскрыл шкатулку ножом. Внутри неё была стопка бумаг и писем. Эктор взял наудачу одно из них, прочел, и содержание привело его в сильное волнение. Он так задумался, что не сразу услыхал голос Поля, звавшего его ужинать.

Убрав шкатулку и заперев дверь, Эктор спустился вниз.

— Я уж думал, вы никогда не закончите. Ну, что там было? — спросил Поль.

— Скажем так, бумаги известной важности.

— Надеюсь, все же что-нибудь интересное. Я ведь тоже не терял времени даром. Пойдемте поскорее.

И Поль увлек Эктора к беседке с накрытым столом, где был сервирован ужин с четырьмя бутылками вина.

После ужина Эктор послал Кок-Эрона в свой отряд с письмом к лейтенанту.

— Уж не операция ли намечается? — полюбопытствовал Поль.

— Возможно.

— Тогда, может, послушаем, какова она? Надеюсь, достаточно серьезная?

— Весьма.

— Тем лучше, — Поль потер руки.

— Вы согласны в ней участвовать?

— Ну, вы же знаете, за вами я — хоть в ад.

— Давайте сначала поближе — в Версаль, причем сегодня же.

— Вы получили разрешение?

— Конечно, нет.

Фуркево пристально посмотрел на друга.

— Очевидно, причина поездки весьма серьезна. Полагаю, наши отношения позволяют мне спросить о ней.

— Она требует, чтобы я немедленно седлал коня.

— Стало быть, шкатулка?

— Вы правы.

— Отправьте её.

— Этого я не доверю даже Кок-Эрону.

— Но час назад вы говорили о шкатулке довольно пренебрежительно.

— Чего не скажешь на голодный желудок!

— Решено, я еду. — И друзья пожали друг другу руки.

Тут как раз вернулся Кок-Эрон с сообщением, что лейтенант получил письмо и выполнит все, что требуется.

— Отлично, — воскликнул Эктор, — седлай лошадей, а я пойду за шкатулкой.

Через четыре дня он уже стучался в дверь квартиры Рипарфона. Фуркево отправился к Сидализе.

Рипарфон сообщил Эктору, что у того есть враг, могучий и непримиримый.

— Я в этом не сомневался, — холодно ответил Эктор.

— Уверен, что из-за него вас отправили во Фландрию, и он же настроил против вас министров и даже короля.

— Короля? Людовика XIV?!

— Вы сделали ужасное признание, сказав, что вы янсенист (противник папства. — Прим. перев.).

— Да, но Янсений со своими догматами для меня все равно, что великий лама.

— Но вы же понимаете: раз вас назвали янсенистом, этого достаточно.

— Что ж, я объяснюсь с королем.

— Прекрасно, но как вы к нему подступитесь?

— С делом государственной важности.

Эктор открыл шкатулку и достал оттуда пачку писем.

— Здесь столь ужасная тайна, что я не решаюсь говорить о ней вслух. Впрочем, если хотите, прочтите сами.

— Вы приводите меня в трепет, — усмехнулся Ги, — подобные тайны могут быть опасны для тех, кто их знает. Может быть, лучше, если бы вы ничего о них не знали?

— Я добыл их в палатке принца Евгения в Сен-Васте. Они стоили половины моего отряда и будут стоить мне жизни или смерти.

— Но ваше непреклонное решение говорить с королем — тоже немалая опасность. Он настроен против вас и не любит, когда в таких случаях вынуждают к объяснениям.

— Я пренебрегу всем и решился окончательно.

— Тогда мой совет: говорите обо всем прямо и откровенно, но без заносчивости. Здесь как раз нужна золотая середина.

— Постараюсь, с Божьей помощью.

ГЛАВА 30. ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО

Обычно Людовик XIV принимал вельмож после обедни, перед тем, как пойти к мадам Ментенон. К этому времени Эктор занял место у самых покоев короля вместе с Рипарфоном и Фуркево. Наконец, наступил момент, когда король приблизился к ним.

— Государь, — произнес Шавайе с поклоном, — не удостоит ли ваше величество чести выслушать своего преданнейшего солдата?

Король взглянул на маркиза. Несмотря на длительное отсутствие Эктора, он узнал его. Это было видно по тому, как он нахмурился.

— Этот взгляд стоит пушечного ядра, — прошептал Поль Рипарфону.

— Говорите, я вас слушаю, — произнес, наконец, король.

— Ваше величество, это разговор тайный, — твердым голосом ответил Эктор.

Наступила тревожная пауза. Король медлил с ответом, постукивая тростью в пол. Эктор напряг свою волю, страстно желая положительного ответа. Но вот прозвучало:

— Следуйте за мной, сударь.

Слаще этой музыки Эктор ещё не слыхал.

Они вошли в кабинет короля. Хозяин остановился у камина, опершись руками о трость.

— Государь, — произнес Эктор, — я без разрешения покинул армию во Фландрии. Меня вынудил к этому случай сослужить вам службу, ваше величество.

— Разве вам необходимо было ехать самому?

— Никакие личные причины не заставили бы меня так поступить. Даже желание знать причины вашего охлаждения ко мне, ваше величество. Но мне казалось, что мое присутствие в Версале будет полезно, и я потому приехал.

— Полезно? Кому же, сударь?

— Вам, государь, — ответил Эктор, опускаясь на колено.

— Мне? — Король пристально взглянул на Эктора. — объясните, сударь, в чем дело.

— Государь, прежде чем покинуть армию, мне пришлось навестить принца Евгения.

Глаза короля сверкнули. Людовик XIV не забыл, что в свое время отказался дать полк сыну графини Суассонской. Этот отказ привлек принца Евгения на сторону неприятеля. Потому после Вильгельма Оранского этот полководец стал главным врагом Людовика XIV.

— Так вы имели дело с принцем Евгением?

— Мне удалось большее, государь: я разбил его в бою.

— И вы поспешили ко мне с этим известием?

— Нет, государь, я воин, и мой долг сражаться. Да и сражение было небольшим: всего в несколько сотен кавалеристов. И я не стал бы беспокоить ваше величество по такому пустяку, если бы в мои руки не попала одна шкатулка. Уверен, что принц Евгений выкупил бы её ценой своей армии.

— Что же было в этой шкатулке?

— Бумаги, государь, которые я хотел бы вручить сам в ваши собственные руки.

Эктор вынул из кармана пачку писем и положил королю на стол. Король взял одно из них и пробежал глазами. Лицо его исказило сильнейшее волнение. Он взял другое. Оно было шифрованным. Король велел дежурному офицеру принести таблицы для перлюстрации австрийской императорской переписки. Прикладывая их поочередно, он прочитал все письма до конца. Затем король обратился с вопросом к Эктору:

— Вы их читали?

— Только те, что не зашифрованы, ваше величество.

— Один или с кем-нибудь?

— Клянусь, я читал их один.

— Прошу вас поклясться мне, что вы никому не расскажете того, что здесь прочли.

Эктор поднял руку и уверенным голосом произнес требуемую клятву.

— Принимаю вашу клятву, сударь. Ваша честь дворянина и воина будет мне в том порукой. — И король снова вызвал дежурного, велел развести огонь в камине и, когда офицер вышел, бросил пачку в огонь. Эктор сделал было движение, чтобы спасти письма, воскликнув:

— Ваше величество, что вы делаете? Ведь это же доказательства заговора!

Людовик XIV посмотрел на него поистине королевским взглядом.

— Я жгу их, сударь, — произнес он твердым голосом, — потому, что на королевском достоинстве не должно быть никаких пятен. Я уважаю его в себе и в императорской фамилии Австрии тоже.

Когда последние листы писем догорели, король снова обратился к Эктору:

— Вы честный дворянин и храбрый воин. Я благодарю вас, сударь.

Эктор отвесил глубокий поклон.

— У вас могут быть просьбы ко мне. Говорите, я заранее даю слово их исполнить.

— Служить вам, ваше величество, уже награда для меня. Но если вам угодно будет сделать для меня милость, позвольте мне просить у вас чести остаться в Версале.

— И это все, сударь?

— Все, ваше величество.

— Ваша скромность не уступает вашей храбрости. Оставайтесь, сударь, столько, сколько вам будет угодно.

— Я останусь, пока не докажу вашему величеству, что я не заслужил недостойного обращения и того забвения, в котором пребывал столько лет.

Король, видимо, почувствовал какую-то драму в сердце молодого человека.

— Если бы вы не были янсенистом… — с сожалением произнес он.

— Если бы я им был, я бы никогда от этого не отрекся. Но перед самим Богом клянусь вам, государь, что никогда ни мой ум, ни мое сердце не были заняты этим незнакомым мне учением. Я родился католиком и умру им, целуя крест своей шпаги.

Его откровенность не ускользнула от королевского внимания.

— Хорошо, сударь, я люблю видеть во французском дворянстве подобные чувства. Они позволяют ему быть в стороне от безбожных нравов нынешнего развращенного века.

— Мой закон — мой Бог, мой король и мое отечество, — ответил Эктор.

— Вы выполнили свой долг, сударь, зато я его не выполнил. Я должен наградить вас за ваш благородный и храбрый подвиг.

— Государь, я уже награжден.

— Перестаньте, сударь. Вы ведь, кажется, капитан?

— Да, государь.

— Для такого воина, как вы, этого недостаточно. Итак, мсье де Шавайе, вы полковник.

Эктор хотел было броситься к ногам короля, но тот его удержал.

— Идите и не благодарите, сударь, — произнес король, — ведь это награда, которую вы заслужили.

Эктор поклонился и вышел. Шагая с друзьями по залам дворца, он чувствовал на себе взгляды придворных. Эти люди хорошо знали Людовика XIV и понимали, что такой долгий прием у короля что-нибудь да значит.

— Ваше лицо так и светится от удовольствия, — заметил Фуркево, когда они вышли наружу. — Объяснитесь, наконец.

— Мне повезло больше, чем я рассчитывал, — ответил Эктор.

— Слава Богу! — воскликнул Рипарфон. — Ну и тяжесть же вы сняли с моей груди! Пока вы были у короля, мне только и виделась Бастилия.

— Я остаюсь здесь и я полковник, — произнес Эктор, пожимая руки друзей.

— Да вы просто чародей! — воскликнул Поль.

И Эктор принялся им пересказывать прием у короля. Когда он сказал, что король бросил письма в огонь, Поль не удержался от восклицания:

— Вот это настоящий король! Не знаю никого, кто обладал бы таким величайшим сознанием своего величия. А теперь, господа, мы остаемся в Версале, где изрядно повеселимся: охота, балы, маскарады и прочее — вот что нас ждет. И если господин Рипарфон перестанет быть мизантропом, ми примем его в нашу компанию.

Рипарфон поморщился. Но Поль не придал этому никакого значения.

— Признаться, продолжал он, — я был недоволен Людовиком, забывшим нас. Но раз он сделал вас полковником, я ему все прощаю. Да здравствует король! А я пойду завтра же к Сидализе и попрошу её помочь нам. В ночных кутежах и похождениях нет ей равных.

— Вы сошли с ума! — воскликнул Рипарфон. — Говорить о любовных похождениях влюбленному!

— А что, мне говорить о них отшельнику, что ли? Именно потому, что он влюблен, я и говорю ему о них. Любовь лечат любовью, сказал кто-то и где-то.

После обеда трое друзей вернулись во дворец. И сразу бросилась в глаза перемена среди придворных: все они старались наперебой проявить любезное внимание к Эктору, которого ещё утром избегали. Эктор отвечал всем, проявляя сдержанность.

— О вас говорил король, — тихо заметил Рипарфон.

Эктор улыбнулся: яснее не объяснишь.

В одном углу зала суетилась толпа молодых придворных, окружив игральный стол. Как оказалось, за ним сидела герцогиня Бургонская, наследница, недавно приобретшая свои титулы.

В ту минуту, когда друзья подходили к ним, дверь в зал открылась и вошла герцогиня Беррийская — юная дочь герцога Орлеанского, только что вышедшая замуж за внука короля.

Эктор увидел её впервые. Она была ещё почти дитя, но дитя, обладавшее красотой Афродиты. Врожденная грациозность каждого её движения восхищала взор; в её глазах светился проницательный ум; лицо постоянно было озарено полускрытой улыбкой. Она всем нравилась и всех поражала.

Рипарфон взял за руку кузена и подвел его к принцессе, чтобы представить.

— Друг моего отца всегда будет моим другом, — сказала она. Ее взгляд показался Эктору подобным огненному лучу.

— Ваше первое слово возносит меня на вершину моих желаний и больше мне их не оставляет, — галантно ответил он.

— Ничего более? — спросила она с милой улыбкой. — Вы в этом уверены? Вы даже знаете человека, который ничего бы не желал?

— Я знаю только тех, которые желают лишь того, что можно получить. В этом случае у них как бы нет никаких желаний.

— Я всегда думала, что благородная и достойная высшего счастья душа может победить все препятствия.

— Все ли?

— Все. — Голос юной принцессы звучал с необыкновенной звучностью.

Тут к ней подошла раскланяться принцесса Лоренна, и разговор прервался.

Разговор с принцессой произвел на Эктора какое-то непонятное впечатление. Нельзя было не увлечься этим прекрасным существом, и в то же время Эктор чувствовал к ней некоторое нерасположение.

Разговор о военных делах во Фландрии отвлек было его от принцессы. Но через час ему пришлось о ней вспомнить. Поднимаясь с кресел, она выронила веер. Он поднял и подал ей. В ответ последовала самая обворожительная улыбка, и принцесса удалилась, сопровождаемая восхищенными взглядами присутствующих.

ГЛАВА 31. СТАКАН ВОДЫ

Встреча с принцессой вызвала у Эктора желание навестить герцога Орлеанского. Рипарфоном поддержал его и два друга отправились в Париж на другой день после встречи с королем.

Герцога они застали в его кабинете. Посреди комнаты стоял стол, заваленный книгами. Рипарфон взял одну из них, пролистал и бросил.

— Вот уж прекрасное занятие, — произнес он с неудовольствием.

Внимательно следивший за ним герцог улыбнулся, взял книгу и аккуратно убрал её на место.

— Что же это? — спросил Рипарфон. — Вы снова занимаете свой ум изучением всяких бредней?

— Но это вовсе не глупые бредни, пусть даже и бредни. Это творение Арнольда Вильнева.

— Не знаю, кто это такой, но уверен, что его сочинения — собрание заблуждений и сумасбродств. Вы не поверите, — обратился Рипарфон к Эктору, — этот человек занимается магией. Его самое пламенное желание — видеть черта.

— Говорите, сколько хотите, — ответил принц, — а я берусь убедить вас в своей правоте. Хотите — сегодня вечером?

— В какой пещере дьявол назначил вам свидание?

— Нет никакой пещеры. Но мадам д'Аржантон можно подозревать в родстве с сатаной.

— Так вы хотите отвести меня к ней?

— Хоть сию минуту.

— И там будет совершено мое обращение?

— В один миг.

Рипарфон топнул ногой.

— Ей-Богу, сударь, вы дешево цените мои убеждения и мой рассудок.

— Ваши убеждения рассеются, как эта щепотка. — И принц взял несколько песчинок из песочницы на столе и бросил их в воздух.

— Ах, так? Идемте же. — Рипарфон был решителен.

— А что же мсье де Шавайе? За меня вы или против?

— Ни то, ни другое, — ответил Эктор. — Я жду, ваша светлость.

— Прекрасно. Но я знаю ваши отношения с цыганками, а от них до чародеев — один шаг. Что же касается его, — и принц коснулся руки Рипарфона, — мы его вмиг перевоспитаем.

И они отправились к мадам д'Аржантон. Та встретила их с восторгом. У неё никого не было, кроме маленькой девочки лет семи-восьми, игравшей в углу. Сама д'Аржантон суетилась, как порхающая с ветки на ветку иволга в первые ясные дни весны.

— А где же маг? — спросил удивленный Рипарфон.

— Потерпите, сейчас будет, — ответила графиня.

— Хорошо. Тогда где же книги по черной магии, мертвые головы, старые жабы, змеи, кошки и прочее? Я ничего не вижу…Ваша программа недостаточна.

— Но мой маг не похож на других. Он усовершенствовал науку. А в ожидании хозяина здесь находится его помощник. Вот, — и графиня указала на девочку.

— Ребенок?! — Эктор был в недоумении.

— Да, наш маг попросил выбрать из моих женщин самую невинную и простодушную.

— И что же она должна будет делать? — спросил Рипарфон.

— Вы сами увидите, — ответил герцог.

В этот момент в дверь постучались. Появился мужчина лет пятидесяти, прекрасно сложенный и с очень живыми глазами. Он раскланялся со всеми, сел на стул, подозвал к себе девочку и стал задавать ей вопросы, на которые она отвечала, забавляясь цепочкой на шее мага. Все это время руки мага дотрагивались до волос, плеч и рук девочки. Наконец он сказал:

— Девочка готова. Она прозрела.

Стол передвинули на середину комнаты и поставили на него стакан с водой. Маг подвел девочку к столу, взял стакан в руку, попросил девочку дотронуться до стакана, обмакнул в воду палец, влил в неё каплю жидкости из позолоченного флакона и снова поставил стакан на стол.

Когда вода в стакане успокоилась, маг провел рукой по глазам девочки, выглядевшей очень серьезной.

— Графиня и вы, господа, — произнес маг, — можете обращаться к девочке с вопросами.

— О чем, о прошлом или о будущем? — спросил Рипарфон.

— Обо всем. Сейчас она не владеет своим телом. Ее душа свободно витает в пространстве и видит истину.

— И все же, она что, узнает или угадывает истину? — допрашивал Рипарфон.

— Оставьте ваши вопросы, вы, человек без веры. Лучше перейдем к опытам, — вмешался герцог Орлеанский.

Воцарилось всеобщее молчание. Тогда встал с места герцог и подошел к столу.

— Раз уж никто не решается задавать вопросы, начну я, он немного помедлил, затем задал вопрос:

— Как умрет король и кто будет при этом рядом с ним?

Все присутствующие вздрогнули, кроме самой девочки. Та посмотрела на дно стакана.

— Он лежит на постели.

— В каком доме? — спросила мадам д'Аржантон.

— В Версале.

Девочка никогда там не была, поэтому герцог Орлеанский стал задавать ей вопросы о комнате короля, её внутреннем убранстве, пытаясь выявить истину. Девочка на все отвечала не только уверенно, но и правильно.

— Кто находится подле короля? — спросил герцог.

— Много людей, многие ходят, теснятся…Вот немолодая, просто одетая дама. Она прекрасна, её осанка благородна. Она стоит у изголовья короля.

— Мадам Ментенон, — тихо сказал герцог.

— С другой стороны красивая женщина со свежим цветом лица и большим носом…Вроде похожа на короля…

— Моя жена, — пояснил герцог.

Девочка продолжала описывать присутствующих у короля. В них узнавали принцесс, Фагона, первого медика короля, самого принца Орлеанского, беседующего с герцогом дю Меном, и других.

Наконец, девочка сообщила, что больше никого нет. И тут герцог сильно удивился:

— Как? И там нет ни герцогов Бургундского и Беррийского, ни её высочества наследницы, ни принца Конде, ни герцога Бурбонского, ни принца Конти?

— Их нет, — был ответ, — нет никого больше, кроме тех, кого я вам описала.

Глубокое удивление отразилось на лице герцога Орлеанского. Рипарфон казался углубившимся в решение мучительной задачи — верить или не верить. Под конец он все же тихо произнес:

— Нет, она говорит правду.

— Что ж, вы, кажется, в конце концов смиряетесь, не так ли? — обратился к нему герцог.

— Бог все может, — сухо ответил Рипарфон. — Если ему угодно смирить гордость человека устами ребенка, я верую и молчу.

Эктор, пораженный услышанным, молча пожал другу руку.

— Кстати, — вновь заговорил герцог Орлеанский, — не можете ли вы, дитя мое, сказать, когда мы увидим то, что вы видите сейчас?

Девочка отрицательно покачала головой. Пояснения дал маг:

— Она не может этого сказать. Предметы и люди вырисовываются ей на поверхности воды, как картина, вне времени.

Маг подошел к ребенку и провел рукой по её глазам. Девочка удивленно огляделась вокруг, как будто только что проснулась. Видя, что все на неё смотрят, она покраснела, подхватила куклу и спряталась за занавеску. Маг взял стакан и подвинул стол на место.

— Король одинок, — задумчиво прошептал герцог.

Эктор все же услыхал эти слова и вспомнил о заговоре двух купцов.

Убедившись, что девочка снова занялась куклой, маг подошел к герцогу.

— Не желаете ли вы что-нибудь у меня спросить?

— Не знаю, сможете ли вы ответить.

— Говорите без опасений. Кто имеет желания, должен иметь и надежду.

— Покажите мне меня самого, каким я буду после смерти короля.

Маг пристально посмотрел на герцога, выдержал паузу и спросил:

— Вы не испугаетесь?

— Начинайте.

Маг задул свечи.

— Мне страшно, — сказала мадам д'Аржантон, взяв герцога за руку, — лучше откажитесь.

— Ну уж нет, — ответил тот, — я начал и пойду до конца.

Между тем тьма не была полной: догоравший камин позволял видеть многие движения мага. Он встал возле стены без картин, окропил её жидкостью из своего флакона, произнес несколько слов, похожих на стихи, начертил на обоях несколько неясных знаков и замер с воздетыми к небу руками.

Около четверти часа прошло в томительном ожидании. Вдруг стена побелела, словно по обоям распространился свет. Он достиг потолка и осветил предметы в комнате. Люди также были освещены и походили на привидения.

Когда свет сделался ровным и спокойным, на стене появилась человеческая фигура. Сначала черты её были неясными, затем она становилась все более отчетливой. Наконец краски приняли определенный вид и фигура превратилась в живого человека.

В комнате раздался крик девочки. В фигуре все узнали герцога с короной на голове.

Рипарфон встал было со стула, но его удержал маг.

— Ни слова, или все исчезнет, — тихо прошептал он.

Все продолжали смотреть на герцога с короной на голове. Это была странная корона. Она не принадлежала ни одной из монархий — ни французской, ни испанской, ни английской, ни австрийской. Она просто состояла из четырех кругов, охватывающих голову.

Через некоторое время фигура на стене стала бледнеть, а затем исчезла вовсе. В комнате воцарилась темнота. Все молчали.

Наконец принц, не отрывавший взгляда от места, где только что было его изображение, произнес:

— Корона! На мне корона!

— Не дайте искусить себя дьяволу, — произнес Рипарфон, сжимая его руку.

Герцог Орлеанский слабо улыбнулся.

— Я говорю это больше из страха, чем из желания. Неужели вы думаете, что корона может соблазнить такого лентяя, как я?

Тем временем Эктор подошел к магу и спросил:

— Скажите, сударь, если ваши услуги понадобятся одному дворянину, где вас найти?

— Маленький красный домик на улице Сент-Андре-дез-Ар. Мое имя Ломелини.

ГЛАВА 32. КРАСНЫЙ ДОМИК

Однажды Эктор сумел ускользнуть от Рипарфона и отправился в Париж с намерением посетить красный домик на улице Сент-Андре-дез-Ар. Домик оказался выстроенным из кирпича и на вид очень уютным и красивым. Ничто не указывало, что в нем обитает маг.

Эктор позвонил в колокольчик над входом. Дверь открыла девочка, сказала, что её отец ждет мсье де Шавайе, и проводила его в сад, где гулял Ломелини.

— Я знал, что вы придете, — сказал Ломелини, улыбаясь. — Добро пожаловать.

— Уж не ваша ли наука помогла вам узнать, что я приду?

— Для такого знания не надо особой науки. Вы молоды и влюблены…

— Откуда вы знаете, что я влюблен?

— В ваши годы главные мысли — о возлюбленной.

— Вы правы, и я пришел посоветоваться о моей возлюбленной.

— Все мои знания к вашим услугам.

Но тут вдруг Эктор почувствовал страх. Что скажет ему Ломелини? И не лучше ли терзаться сомнениями, чем доподлинно знать, что случится?

Итальянец ждал, прислонившись к дереву. Эктор молчал.

— Вы колеблетесь? — спросил Ломелини.

— Вы угадали. Мне почти страшно.

— Можете ни о чем не спрашивать. Вам откроется все — и жизнь, и тайны сердца. Если вы страшитесь измены…

— Никогда!

Ломелини улыбнулся.

— Вы молоды и потому доверчивы. Сколько мне пришлось видеть людей гордых. смиряемых рукой времени.

— Вы не знаете Кристины. — Голос Эктора зазвучал с необыкновенной силой.

— Тогда чего вы боитесь? Смерти?

— Да, её.

— Пойдемте, и вы узнаете, жива ли ваша возлюбленная.

Ломелини вошел в живую беседку в середине сада и позвал девочку. Та подбежала.

— Возьмите руки Линды, — обратился он к Эктору. — Теперь смотрите на неё и от всей души предайтесь мыслям о вашей любимой.

Эктор сделал, как велел маг. Постепенно лицо улыбающейся девочки затуманилось, и вдруг на его месте возникло лицо Кристины.

Всего это время итальянец водил руками по телу девочки. Ее глаза сначала смотрели прямо, затем веки стали дрожать. Наконец глаза закрылись совсем. Он поднял девочку и положил на скамейку внутри беседки. Затем вынул из кармана золоченый флакон и вылил из него несколько капель на виски и губы Линды.

— Видишь ли ты ее?

Девочка молчала. Маг возложил на неё руки и повторил вопрос.

— Вижу, — ответила Линда.

— Жива ли она? — громко произнес Эктор, не в силах преодолеть волнение.

Девочка молчала.

— Боже мой, спросите вы ее! — обратился Эктор к Ломелини.

Итальянец повторил вопрос.

Девочка пошевелила губами. Эктор приник к ним ухом, боясь не расслышать ответ. Наконец она произнесла:

— Жива.

На глазах Эктора появились слезы. Он попросил Ломелини задать девочке вопросы о Кристине.

— Что она делает? — спросил Ломелини, взяв Линду за руку.

— Она сидит в большой комнате. Комната разделена на две половины решеткой. Окна комнаты выходят в поле. На стене висит картина из священного писания. На решетке крест.

— Как она одета?

— В платье из белой саржи.

— Она одна?

— Нет. Рядом с ней мужчина.

Эктор вздрогнул, а Ломелини слегка улыбнулся.

— Как выглядит мужчина?

— Довольно высокий, с серыми глазами, в черной одежде, при шпаге.

— Спросите, — обратился встревоженный Эктор к итальянцу, — нет ли у него на указательном пальце левой руки кольца с опалом и изумрудами?

Итальянец повторил вопрос.

— Есть, — был ответ.

— Шевалье! — прошептал Эктор.

— Что она делает? — продолжал Ломелини.

— Она слушает мужчину, опустив голову, со слезами на глазах. Мужчина читает письмо.

Полный невыразимых страданий, вышел Эктор из беседки. В голову шли самые мрачные мысли. Как оказался шевалье у Кристины? Зачем он там? Ответа на было. Он походил и вернулся в беседку.

— У вас есть ещё вопросы? — обратился к нему Ломелини.

— Да, последний…Где она находится?

Ребенок ответил, что это большой монастырь, окруженный лесом. Но где этот монастырь, Линда не могла сказать.

— В её магнетическом сне, — объяснил итальянец, — нет ни времени, ни пространства. Там только вечность и беспредельность.

У девочки начались судороги. Ломелини положил руки ей на лоб, и она сразу успокоилась, открыла глаза и встала на ноги. Все трое покинули беседку.

— А не могли бы вы сделать так, чтобы я сам увидел то, что видела Линда? — обратился Эктор к магу.

— Вы, значит, сомневаетесь, и хотите сами убедиться в сказанном?

— Да, вы угадали. Сделайте для меня то же, что вы сделали для герцога Орлеанского.

— Но он верует, — заметил итальянец,

— Я тоже.

— Так вы решились окончательно?

Эктор ответил утвердительно. Итальянец ввел его в богато обставленную комнату на нижнем этаже. В углу стояло стекло, доходящее до половины стены. Остальная часть угла была завешена красным покрывалом. Оно же спадало по краям стекла, сливаясь со стенами. Сквозь стекло виднелся лишь угол комнаты. Меблировка комнаты дополнялась итальянскими мраморными статуями.

Ломелини запер дверь, закрыл ставни и зажег лампу, вставленную в стеклянный шар. Затем он наполнил металлическую чашу искрящейся жидкостью и подал Эктору, предложив:

— Выпейте.

Эктор выпил. По его телу разлилось приятное тепло, заиграла кровь, в грудь хлынул свежий воздух. Удесятирился слух, утроилось зрение.

Ломелини придвинул кресло к стеклу и предложил Эктору сесть в него. Затем он приподнял покрывало с одной стороны стекла и обрызгал его и пол рядом желтой жидкостью из флакончика, который предварительно достал из шкафчика.

Едва жидкость коснулась пола, как начала сильно испаряться. Возник туман. Он стал похож на облако, которое закрыло стекло и достигло верха красной драпировки.

В то же время Ломелини начал чертить каббалистические знаки на стекле и смачивать его водой. Стекло заблестело подобно серебряному зеркалу. Ломелини стал произносить какие-то слова, звучавшие в ушах Эктора словно далекое приятное пение.

Так продолжалось четверть часа. Наконец стекло словно раскрылось. В нем появился лучезарный круг, вокруг которого сыпались тысячи искр. Круг разрастался. В его обрамлении возник образ женщины в белом.

Эктор вскрикнул. То была Кристина. Комната, решетка, делящая её на две части, картины и, наконец, мужчина в черном — все было так, как говорила Линда. Но было и отличие. Кристина, сидевшая до того, опустив голову, подняла её. Ее глаза встретились с глазами Эктора. В них блестели слезы.

— Кристина! — закричал Эктор и бросился к ней.

Он ударился о стекло, которое разлетелось на тысячи кусков. Все пропало. Лишь под ногами хрустели осколки.

Эктор отступил на два шага назад и упал без чувств на руки Ломелини.

Очнулся он в беседке, на той же скамейке, где перед тем лежала Линда. Рядом стоял Ломелини.

— Теперь вы убедились, что Линда не ошибалась? — спросил он.

Эктор сжал руку мага.

— Да, верю, — ответил он. — Вы мне доказали, что Кристина жива. Да будет над вами благословение Господне!

Ломелини проводил его до выхода. Закрыв за ним калитку, он тихо произнес:

— Этот молодой человек влюблен, благороден, храбр и горд. Сколько сразу причин быть несчастливым!

Выйдя на улицу, Эктор отправился к Сидализе, надеясь встретить там Поля. Сей дворянин действительно был там. Но Сидализа не дала им поговорить.

— Как вы бледны! — заметила она. — Получили плохие известия?

— Наоборот, хорошие.

— Вам опять везет, — заметил лежавший на диване Поль.

— Это вас встревожило? — спросила Сидализа, обращаясь к Эктору.

— Новости меня радуют. Но способ их получения…это ужасно!

— Что за вопрос! Не смотрят же на дорогу, если она ведет к приятной цели, — снова вмешался Поль.

— Я видел Кристину.

— Вот как! Где, когда? Что она вам сказала?

— Этого я не знаю. Я только лишь видел её, и все.

Поль приподнялся на подушке.

— Вы выражаетесь, как сфинкс, — заметил он. — Это что, новая мода в Марли?

— Кровь! — вдруг воскликнула Сидализа. Она увидела кровь на манжетах Эктора. — Вы дрались на дуэли?

— Никакой дуэли. — И Эктор посвятил друзей в подробности своего посещения Ломелини.

Поль выразил сомнение, зато Сидализа все приняла на веру.

— Если она действительно в монастыре, положитесь на меня, — произнесла она. — Я узнаю, где этот монастырь.

— И как же вы это проделаете? — спросил Поль.

— Милый граф, вы слишком любопытны.

— Так скажите, чтобы вылечить меня от любопытства.

— Чтобы вас вылечить, позвольте мне не отвечать.

— Я всегда говорил, — обратился Поль к Эктору, — что характер Сидализы подобен потертой монете: поди разбери… Я же вам посоветую, маркиз, вот что: садитесь на лошадь и отправляйтесь, как странствующий рыцарь, на поиски вашей Изольды. Если хотите, я поеду с вами, и мы объедем все монастыри во всей Вселенной. По вечерам Кок-Эрон будет трубить в рог, как оруженосец в сказках, а мы будем проситься на ночлег в замках в подражание Ланселоту и Амадису Галльскому. Владельцы замков очень гостеприимны. Нам ни в чем не будет отказа и, глядишь, мы женимся на каких-нибудь странствующих императрицах.

— Прекрасно придумано. Но прежде чем вы отправитесь в странствия, подарите мне несколько дней. — И Сидализа положила свою маленькую ручку на плечо Эктора.

— Это много, — отверг Поль её предложение. — Иногда дни кажутся месяцами.

— Ну, если в деле замешана женщина, бывает, что дни кажутся мгновениями.

— Дело идет о моем счастье, — произнес Эктор, — подумайте об этом, Сидализа.

— Именно потому я прошу вас положиться на меня. Кстати, предложенное вам Фуркево путешествие может продлиться не один десяток лет.

— Хорошо, пусть будет, как вы просите. Но если вам не удастся…

— Вы отправляетесь в кругосветное путешествие.

— Пойдемте, друг мой, — обратился к Эктору Поль. — Бывают моменты, когда Сидализа — что гранит. У неё свои тайны. Благоразумнее в них не проникать.

— Болтун, — Сидализа легонько шлепнула Поля по щеке. Поль стремглав поймал её ручку и поцеловал.

После их ухода Сидализа вызвала горничную и вручила ей записку:

— Отнеси сейчас же мсье д'Аржансону.

ГЛАВА 33. ЗАКУЛИСНАЯ ПОЛИТИКА

Вечером Сидализа отправилась в фиакре в сторону Гранж-Бательер.

Это место от Монмартра до Гайонской заставы было занято зеленщиками и дачками, где отдыхали по ночам важные вельможи после трудных дел и празднеств. Бесшумные двери этих сельских будуаров таинственно открывались и закрывались, когда к ним подъезжали кареты и оттуда появлялись и исчезали в проемах дверей закутанные в плащ фигуры. Затем в окнах появлялись улыбающиеся видения — лица какой-нибудь Хлои и её победителя Дафниса, после чего задергивались шелковые занавески. Часто оттуда раздавался нежный смех и звон хрусталя. И если в это время мимо проходила какая-то местная парочка, она останавливалась, слушая эти веселящие звуки, и юноша наклонялся к своей возлюбленной, ласково обнимал гибкий стан и сливался с ней в нежном поцелуе.

Сидализа подъехала к маленькому павильону в итальянском стиле, выпрыгнула из фиакра прямо к двери, где её встретил маленький негритенок. Пройдя насквозь, она вышла через заднюю дверь в сад со скульптурами. Там, прогулявшись, вздохнула и присела на скамейку у статуи Гебы.

Что же было причиной её вздоха? Если бы Полю сказали, что она может вздыхать, он весело посмеялся бы. Ибо ей случалось иногда задумываться, но вздыхать — никогда.

Посидев некоторое время, она наконец произнесла, покачав головой:

— Бедный граф!

Затем добавила, но уже громче:

— Ну, не совсем бедный. Он же ни о чем не подозревает. А неизвестное для нас не существует. Фуркево ничего не узнает. Он и мне ничего не говорит. И что была бы за жизнь без тайн? Как женщина без корсета! После далекого путешествия домой возвращаются с огромным удовольствием, а родным пенатам молятся с ещё большим усердием.

Тут послышался скрип шагов по песку. Актриса обернулась и увидела стоящего возле статуи Гебы мужчину, который ей кланялся.

— Две сестры вместе, — произнес он, — богиня и вы. Но я не знаю, в какой из них больше чувства.

— Вы говорите банальности, — ответила она, протягивая руку для поцелуя, — и я предупреждаю, что это — напрасный труд. Так что избавьте себя от нужды соединять ваши слова подобно букету.

Мсье Вуайе-д'Аржансон — это был он — улыбнулся.

— Вы назначаете мне свидание после стольких дней разлуки, — сказал он, — и так меня принимаете. А я связывал этот визит со вспышкой почти нежных чувств.

— Вам следует его связать с моим дурным расположением духа.

— Весьма неприятный гость, но я и ему благодарен.

— Не следует благодарить заранее.

— Но я рискну это сделать.

— А я рассержусь.

— Боже, вы хотите со мной поссориться?

— Разве не заметно?

— Вы заставляете меня думать, что чувствуете себя слишком виноватой.

— Ну вот, после банальных любезностей — насмешка. Вы вторично ошибаетесь, граф.

— Уж не причина ли вашего настроения — отсутствие с вами мсье Шавайе?

— Что, вы знаете и о нем?

— Я все знаю.

— Разумеется, это же ваша должность.

— А я её добросовестный исполнитель.

— Мсье Шавайе — мой друг.

— При моей памяти забыть такое невозможно.

— Что же, я вам это часто говорила?

— Ровно столько раз, сколько мы с вами встречались. Считайте.

— Это слишком утомительно.

— Для вас, жестокой, но не для меня.

— Вы опять за свой букет Хлое. Смотрите, я разгневаюсь.

— Так гневайтесь.

— Не здесь. Поднимается ветер, он может потушить огонь.

— Так останемся здесь.

— Ну нет…У меня расположение к гневу. Я хочу им воспользоваться, как редкой вещью.

— Еще минуту!

— Ни секунды! Мой гнев не так тверд. Он может не выдержать.

И взяв руку начальника полиции, она отправилась с ним в будуар, где их ждал ужин.

Это была круглая комната, обитая бледно-голубым атласом с серебряными листьями. Кругом на мраморных пьедесталах располагались амуры, державшие в руках подсвечники. На потолке полуобнаженная Аврора, плывущая в облаках, сыпала цветы на преследовавших её игривых амуров.

Актриса села на диванчик из бразильского дерева и сбросила накидку.

— Там холодно, здесь душно, — сказала она.

Взяв букет роз из вазы, она стала им обмахиваться, как веером.

— Ах, если бы мы прекратили враждебные действия! — произнес Вуайе-д'Аржансон, придвигаясь поближе к Сидализе.

— Нет, — произнесла она и оттолкнула диванчик на колесиках подальше.

— Так это не шутка?

— Как это? Разве по моему лицу не видно, что я ужасно сердита?

— Это качество вам совсем не идет.

— При чем здесь «не идет»? Я взбешена.

— Это кокетство.

Сидализа топнула ножкой.

— Не смешите меня, я этого не желаю.

— Это же очень просто. Попытайтесь.

— А, так вы меня поднимаете на смех?

— Нет, просто не следует ли мирный договор за каждым сражением?

— Берегитесь! Я назначу его условия.

— Начинайте скорее.

Граф пытался было взять Сидализу за руку, но она ударила его по пальцам букетом.

— О, иногда вы колетесь!

Граф взял из букета розу и провел ею по капельке крови, выступившей на его пальце.

— За это полагается месть. — Он поймал руку Сидализы и поцеловал.

Сидализа живо её отдернула.

— Ваша месть опаснее моей.

— Тогда я отвечу, как древний афинянин: бей, но выслушай.

— Я хочу бить и не слушать.

— Вы необычайно милы, — сказал граф, кланяясь.

— Но и вы тоже, — возразила она, — ваше упорство меня сердит.

Граф молча посмотрел на Сидализу.

— Вы это серьезно? — спросил он.

— Конечно.

— Так скажите мне в двух словах, чем я провинился?

— Почему вы мне не сказали, что мадмуазель Блетарен в монастыре?

Граф вскочил с кресла.

»— Угадала!» — мелькнула у неё в голове.

И она быстро добавила:

— Я случайно в нем побывала. Что за уединение среди лесов!

— Вы были в Шеврезе?

— Да, вчера. — На её лице не дрогнула ни одна жилка.

— Ну что ж, вы, стало быть, все знаете. Кстати, посоветуйте своей знакомой не удаляться далеко от монастыря.

— Это почему же?

— Почему? Подойдите-ка сюда. — И начальник полиции подвел её к окну и открыл его. Была тихая ночь. Лишь легкий ветерок шелестел среди деревьев.

— Ну, я здесь. Что дальше? — спросила Сидализа.

Он протянул руку по направлению группы деревьев в глубине сада.

— Слышите ли вы этот негромкий крик среди тишины ночи?

— Слышу. Это ведь крик ночной совы, я думаю.

— Сова невидима, но она стережет. Если мышка выскочит из норки, далеко она не убежит. Теперь вам понятно?

— Разумеется. В нашей жизни сова носит другое имя.

— От вас ничто не скроется. Это правосудие.

И граф закрыл окно.

Сидализа упала в кресло, бледная от испуга.

— Вам нехорошо, мой друг, — произнес граф. — Выпейте бокал шампанского, он вернет вам розы на щечки и улыбку на уста.

— Но он её так любит, — тихо промолвила она, вытирая слезу со щеки.

— Послушайте, — уже серьезно заговорил граф. — Я, конечно, знаю больше, чем говорю, поскольку должен хранить тайну. Но если станет известно, что они с отцом живут неподалеку от двора, произойдут события, которые я не смогу предотвратить.

— Вы ужасны!

— Мне приходилось это слышать.

— И отвратительны!

— Но вы дали мне право этому не верить.

— Дело не в том. — Сидализа не смогла удержаться от усмешки.

— Но это лучший способ разговора.

— Вы звучите, как апокалипсис. Не могли бы вы выражаться яснее?

— Я и так сказал слишком много.

— Ах, вот как? Так я вам подражать не буду.

— Я это подозревал.

— И тайну, которую открыла без вас, я сообщу кому-нибудь еще.

— Господину Шавайе.

— Вы догадливы. Но в чем же кроется беда для мадмуазель Блетарен?

— Откуда я знаю?

Сидализа стукнула по столу кулачком.

— Вы это скоро узнаете.

— То есть вы сообщите ему сведения завтра же.

— Именно.

— Это вы умеете. Можно хранить тайну между актрисой театра комедии и офицером короля настолько хорошо, что никто о ней не узнает раньше, чем через неделю.

Сидализа швырнула горсть листьев розы в лицо графу.

— Это отучит вас насмехаться, — произнесла она.

Он успел поцеловать ручку, бросившую листья.

— Такое наказание побуждает меня начать атаку снова.

— Начинайте. — Она протянула ему руку.

— Нет, вы же знаете пословицу: поцелуй скромнее слов. Я буду молчать.

Похоже, что никакое кокетство не в состоянии было совладать с начальником полиции.

Сидализа с сердитым видом отняла руку и завернулась в накидку.

— Вы таитесь так, — заметила она, — будто дело того стоит. А я вот знаю, что мадмуазель Блетарен посещает один шевалье.

Граф вздрогнул.

— Вы демон! — Удивление графа было неподдельным.

— Я просто актриса, и этого достаточно.

— Я советую актрисе поостеречься шевалье. Если она демон, он сатана.

— Стало быть, опасаться надо его? — Тон был небрежен, насколько возможно.

— Его или кого другого, все равно.

И граф принял свое прежнее равнодушное выражение.

Сидализа задумалась. Вера в то, что маг не обманул Эктора, теперь была подтверждена графом. Наличие же ведовства в этом деле придавало ему обольстительную прелесть неизвестности.

Граф смотрел на неё и любовался. Поза задумчивости, принятая этой обворожительной маленькой женщиной, подталкивала его к решительности. Он встал, тихо подошел к ней и поцеловал в шею.

— Вы составляете заговор?

— Я? — Сидализа залилась громким смехом. — Я просто задумалась.

— Иногда это одно и то же. — Граф не смог отказаться от профессиональных привычек.

Сидализа наполнила бокал шампанским.

— Будьте моим сообщником, господин начальник полиции, и отложим до завтра все важные дела.

На другой день Сидализа велела заложить карету и отправилась в Шеврез. Там был лишь один женский монастырь, укрытый среди чащи старых деревьев.

Сидализа позвонила у монастырских ворот.

— Матушка, — сказала она появившейся привратнице, придав голосу максимальную решительность, — мне нужно срочно поговорить с мадмуазель Блетарен по очень важному для неё делу.

— От кого вы приехали, сестра моя? — монахиня колебалась.

— От самой себя.

Монахиня улыбнулась.

— Вы очень честны, но этого недостаточно.

— Вы хотите знать имя?

— Конечно.

— Передайте: её ждет сестра мсье Шавайе, лучшего друга её отца. Вы увидите, как она обрадуется.

— В самом деле? Бедняжке действительно не хватает радостей. Пойдемте, я схожу за ней и приведу сюда.

И Сидализа вступила на территорию монастыря.

ГЛАВА 34. МАСКА СПАДАЕТ

Сидализа ждала несколько минут. Наконец, показалась монахиня, ведшая за собой Кристину. Ее прекрасные глаза глядели с тревогой на Сидализу.

Монахиня вышла, пожелав Кристине счастливых вестей. Сидализа подошла к Кристине.

— Сударыня, — обратилась она к Кристине, — время дорого. Мне пришлось солгать, чтобы вовремя вас предупредить.

— Вы, стало быть, не сестра мсье Шавайе? — И Кристина слегка отодвинулась.

— Я его друг. И полностью предана ему и его друзьям.

Кристина, подумав, улыбнулась.

— Я вам верю. Мне почему-то приятно вам верить.

Сидализа была тронута.

— То, что я слышала о вас, теперь только подтверждается. Вы можете располагать мною, как и им.

Кристина покраснела при этом намеке. Сидализу это ещё больше вдохновило на откровенность.

— Мы уже пять лет ищем вас. И помогло нам только чудо.

— Но вы ничего не говорите об Экторе, — тихо произнесла Кристина.

— Он жив, любит вас и живет в Версале. Стал полковником.

Кристина пошатнулась и оперлась о решетку. Слезы брызнули из её глаз. Сидализа гладила её волосы и успокаивала, как могла. Кристина, не в силах удержаться от благодарности, поцеловала её.

Чтобы сдержать свои слезы, Сидализа поспешила продолжить разговор.

— Надо вам скорее соединиться. Скажите, вы здесь по своей воле?

— Да.

— И вы могли бы выйти отсюда в любое время?

— Могла бы, будь мой отец здоров.

— Но отлучиться хотя бы на пару часов?

— Да, конечно.

— Пока и не нужно больше. Мы потом найдем вам убежище, где вы могли бы встречаться. А теперь скажите, если мне доверяете.

— Я вам полностью доверяю.

— Вас часто посещает один мужчина?

— Да, часто. Иногда почти каждый день. Но бывает, что недели через две-три.

— Вы вчера его видели?

— Да.

— Вы знаете его имя?

— Вообще-то я думала, что его зовут Кок-Эрон.

— Это же слуга господина Шавайе!

— Да, он так назвался в первый же раз, когда я его увидела.

— Наглый лжец!

— Но он дал мне письмо от Эктора, просившего меня иметь к нему полное доверие. Он сказал, что его господин вынужден был внезапно отправиться во Фландрию.

— Все так и было.

— Несколько дней назад этот человек пришел и сказал, что наше убежище открыто и надо переезжать в монастырь. Мы переехали.

— И все это время ложный Кок-Эрон посещал вас?

— Он часто приносил мне письма от Эктора, где тот писал, что не может меня навестить.

— И вы отвечали на них?

— На каждое, обязательно.

— И вы передавали их этому Кок-Эрону?

— Да, он был нашим посредником. Затем письма от Эктора стали более путаными и неясными. Иногда они не приходили месяцами.

— А мнимый Кок-Эрон?

— Он приходил по-прежнему. Но со временем мне что-то в нем стало не нравиться. Правда, почему, я так и не поняла. Так прошло много времени. Наш покровитель умер. Потом занемог отец. Он держится только любовью ко мне. А его нежность оставалась единственной цепью, привязывающей меня к жизни.

Кристина снова заплакала. Сидализа в очередной раз принялась её успокаивать. Ей казалось трудным задать один вопрос, но потом все-таки она решилась.

— Ваш отец…

— Он жив, но очень слаб и постепенно движется к могиле. Письма от Эктора прекратились. Его поверенный…

— Не поверенный, а враг! — воскликнула Сидализа.

— Он уклонялся от моих вопросов. Однажды он все же сказал, что Шавайе исчез с поля битвы. Как полагают, он перешел на службу к австрийцам.

— Подлец! Не только лжец, но и клеветник!

— Я выразила свое негодование, но он объяснил, что к Эктору при дворе относились предвзято без всякого повода с его стороны. Потом он передал мне письмо, в котором Эктор сообщал, что решил поступить на службу в Венгрию, и вызывал меня в Германию, если это получится.

— А вы сами его читали?

— Увы, да. И почерк, и печать были мсье Шавайе.

— Это подлог!

— Я тоже так думала, но как я могла объяснить свои сомнения? Затем было последнее письмо из Вены.

— Странно!

— Там было написано, что Эктор едет на границу и что император дал ему под команду полк хорватов.

— И больше ничего?

— Ничего. Я уже настолько устала от всех несчастий, что решила после смерти отца постричься в монахини и остаться здесь.

— Нет, этого не будет! — возбужденно заявила Сидализа. — Мы обличим злодея и обманщика. Шавайе в Версале, он никогда не был в Вене. А письма…Мы ещё узнаем эту тайну и разоблачим негодяев.

И Сидализа рассказала Кристине все про шевалье. Затем прибавила, что она с друзьями найдет способ вывезти Кристину с отцом и поселить в надежном убежище, где та сможет встречаться с Эктором. Она уже собиралась было рассказать, как хочет это сделать, но в комнате радом с приемной, где они были, послышались шаги. Кристина приложила палец к губам Сидализы.

— Тихо! Я узнаю эти шаги, — прошептала она.

— Шевалье?

— Да.

— Прекрасно. Я с ним сейчас и объяснюсь.

— Нет, нет, не надо. Спрячьтесь там, а я вас позову.

Сидализа спряталась за шторой.

Шевалье вошел в приемную. Это был все тот же важный господин, каким он был пять лет назад. Годы оставили на его лице не больше следов, чем чистая волна на гладком утесе.

Кристина уже по-новому смотрела на него. Она собрала все силы для борьбы, на которую решилась.

Войдя в приемную, шевалье окинул её быстрым взглядом и поклонился Кристине.

— Я боялся вам помешать, сударыня, — сказал он, — поскольку привратница сообщила мне, что вы не одна.

— Особа, которая была у меня, ушла минуту назад.

Шевалье пристально посмотрел на нее.

— Вы никогда не выглядели так прекрасно, — заметил он. — Видимо, приход этой особы доставил вам большое удовольствие.

— Вы не ошиблись. Я получила от неё известия, на которые уже не надеялась.

— Вы приводите меня в восторг, сударыня, — усмехнулся шевалье. — Но не буду ли я нескромен, если попрошу вас сообщить мне эти известия?

— Мсье Шавайе в Версале, — ответила Кристина, глядя прямо в глаза кавалеру.

— Так,.. — спокойно протянул тот.

— Вас это не удивляет?

— Может быть.

— И значит вы не удивитесь, что мсье де Шавайе — полковник французской армии, а не австрийской?

— Тем лучше.

— И что он никогда не покидал Франции?

— У вас самые обстоятельные сведения. Это прекрасно.

— И вы это не отрицаете? — с гневом воскликнула Кристина.

— Нисколько.

— Стало быть, вы лгали?

— Почему бы и нет?

— Теперь я вижу, что мое внутреннее презрение к вам меня не обманывало.

— Прошу вас, не говорите таких слов!

— Слова эти, конечно, оскверняют уста женщины. Но при виде таких подлых преступлений, такой мерзости, трудно удержаться!

— Вы опять…Ах, сударыня, вы не стали бы так говорить, если бы знали меня лучше…

— Вас знать лучше? Да я же знаю, что вы меня обманули, что вы не…

— Кок-Эрон. Это и так понятно. Но имя ничто, человек же все. А теперь перейдем к вашим намерениям. За вами приедет Шавайе и вы ускорите ваш брак, который ранее не состоялся.

— По-видимому, из-за вас?

— Из-за меня.

— Вы и в этом признаетесь?

— Если нет необходимости, я не лгу.

— Что ж, продолжайте. Посмотрим, угадаете ли вы до конца.

— Я очень рад доставить вам это удовольствие. Выйдя замуж, вы броситесь к ногам короля, умоляя его помиловать вашего отца. Не так ли?

— Так.

— Прекрасное намерение. Но, к сожалению, вы так решили, не посоветовавшись со мной.

— А кто вы такой?

— Кто я? Согласитесь, отвечать было бы несколько нескромно. Но кем бы я ни был, поверьте, я могу сделать почти все, что захочу.

Голос шевалье звучал с такой уверенностью, что Кристина вздрогнула.

— Но, — сказала она, стараясь выглядеть спокойной, — зачем вам противиться счастью двух человек, не сделавших вам никакого зла?

— Если вы хотите знать, зачем, тогда выслушайте все до конца, и вы, надеюсь, поймете.

Кавалер подал стул Кристине и сел сам.

Сидализа напрягла слух. После небольшой паузы шевалье продолжил разговор.

ГЛАВА 35. ДВА ПРОТИВ ОДНОГО

— Вы меня спрашиваете, — сказал шевалье, — почему я противлюсь вашему предполагаемому браку. Не так ли?

— Да, мсье, — ответила Кристина.

— Причина очень проста. Я противлюсь ему потому, что люблю вас.

Кристина содрогнулась, как ребенок, внезапно заметивший в траве плоскую голову змеи.

— А люблю я вас потому, что ненавижу мсье де Шавайе, — продолжал шевалье.

Кристина отодвинулась в испуге.

— Это вас удивляет, — заметил он, — когда вы хорошо меня узнаете, ничто во мне не удивит вас.

— Но за что вы ненавидите мсье де Шавайе?

— Вам достаточно знать, что жизнь господина де Шавайе соединена с моей более, чем вы думаете. Но сейчас не в этом дело. Главное заключается в ваших намерениях, и я решился переговорить с вами на этот счет.

— Не мечтайте заставить меня отказаться от них.

— Прежде выслушайте меня.

— Зачем? — спросила она, готовясь встать.

Шевалье остановил её движением руки.

— Я прошу у вас часа, в то время как вы намерены посвятить другому всю жизнь.

— Час? Хорошо, — кивнула Кристина, — надеюсь, он будет последним.

— Не спешите решать заранее.

— Я вас слушаю, мсье, — с гордым видом отвечала Кристина.

— Я начинаю. Вы видели, что я смог сделать: ваш расторгнутый брак, отъезд мсье де Шавайе во Фландрию, его долгое там пребывание, разлука с вами, — все это моих рук дело. Судите после этого, на что я ещё способен.

— Творить зло и ничего больше.

— Вы угадали. Но не трудитесь понапрасну искать причину этого могущества, вы его не откроете. Оно существует и этого достаточно. И не думайте, что я откажусь от моих намерений лишь потому, что случай привел моего врага ко двору.

— Действуйте, что нам за дело до этого? Эктор теперь здесь.

— Вы прерываете меня слишком рано, мадмуазель. Господин де Шавайе там, где я. Борьба будет продолжаться; но, предупреждаю вас, бой будет неравный. Во-первых, я знаю, кто он, а он меня не знает. К тому же господин де Шавайе имеет множество предрассудков и действует только благородными способами. Я же пользуюсь любыми, которые могут способствовать в успехе. Всеми, вы это понимаете? Любыми!

— Ваши слова не оставляют сомнений.

— Я говорю так для того, чтобы вы яснее поняли и хорошо знали, на что решаетесь.

— Я начинаю вас понимать, мсье.

— Хорошо. После этого вы согласитесь, что господину де Шавайе будет трудно противиться. Что вы скажете о человеке, который, будучи совершенно обнаженным, вступит в бой с воином, окованным в железо? А ведь это истинная картина борьбы, в которую мы вступаем.

При этих словах Кристина содрогнулась.

— Да, — сказала она, — вы мне кажетесь ужасным.

— Женщины всегда так говорят, когда им открывают истину, — холодно заметил шевалье. — Вы видите, я иду напролом. Милость короля, высокое покровительство маркизу, его молодость, храбрость, преданность друзей, его окружающих — ничто не поможет. Однажды я решился его убить. По крайней мере, велел убить. Вы бледнеете…Не бойтесь; я нерасчетливо поддался вспышке гнева…Пуля пролетела мимо. Я получил время подумать и вместо того, чтобы поразить тело господина де Шавайе, стал метить в его душу. Я покарал его любовь, и могу сказать, что за эти пять лет не прошло дня, в который он бы не был нравственно убит. Я создал его одиночество. Он жил эти пять лет среди огорчений, отчаяния и мрачных ожиданий, вы же хотите в несколько часов все это опрокинуть. Я же сказал, сударыня, что вы не посоветовались со мною.

Кристина с ужасом внимала шевалье.

— Это ещё не все, — продолжал шевалье после минутной паузы. — Привычка видеть вас породила в душе моей любовь.

Кристина сделала негодующий жест.

— Лучше говорите мне о своей ненависти, мсье! Но говорить о вашей любви! Я этого не потерплю.

— Мое признание непохоже на то, что шепчут на ухо женщине. Поэтому вы можете меня выслушать, не стыдясь, — отвечал шевалье с тем же хладнокровием. — Я люблю вас только для того, чтобы похитить у моего врага, то есть из мести. Если бы вы были чужды Шавайе, я не бросил бы на вас взгляда…Но я вас увидел, ваша грациозность, ваш ум, ваша красота меня прельстили, и я полюбил вас.

— А какое это имеет отношение ко мне? — спросила она с гордостью королевы.

Шевалье слегка нахмурил брови.

— Сию минуту узнаете. Отношения между мною и мсье де Шавайе могут быть решены только через вас. Если вы будете упорствовать в своих намерениях, между мной и ним начнется непримиримая война.

— Война ему сродни, — гордо заявила Кристина, — он не отступит.

Шевалье покачал головой.

— Эта не похожа на прочие. Он будет побежден.

— Не думаю, что вы распоряжаетесь судьбой.

— Если вы откажетесь от него, я соглашусь его забыть. Я пожертвую своей враждой и поверьте, это жертва немаленькая.

— Я знаю Эктора, — отвечала Кристина с глазами, сверкающими необыкновенным огнем, — страх смерти не заставил бы его отказаться от меня.

— Поэтому я и обращаюсь не к нему.

Кристина бросила на шевалье презрительный взгляд.

— Разве вы полагали встретить во мне больше снисходительности? — спросила она.

— Я думал, что дочерняя привязанность принудит вас следовать моему совету.

— Что вы хотите сказать?

— Все очень просто…Мсье де Блетарен здесь…

— Так что ж? — спросила Кристина с беспокойством.

— А вам небезызвестно, что он замешан в уголовном деле, которое можно воскресить…

— Вот как, мсье! — вскричала Кристина, вставая. — Я и не думала, что подлость может зайти так далеко!

— В чем же мои слова кажутся странными?

— И вы осмелитесь донести на старика?

— Осмелюсь.

Кристина едва стояла на ногах; стеклянный взор шевалье был устремлен на нее, но она выпрямилась и смело выдержала этот взгляд.

— Мой отец дорожит своей честью более, чем жизнью, — сказала она, — и знайте, что он не выкупит её ценой подлости. Если я соглашусь вас послушать, он проклянет меня и оставит мне свое презрение вместо прощения.

Теперь шевалье в свою очередь содрогнулся.

— Идите, мсье, — продолжала Кристина, — Бог не оставит нас и мы положимся на его покровительство.

Но оправившись от смущения, шевалье уже насмешливо улыбался.

— Это ваше последнее слово? — спросил он.

— Мое последнее слово таково: вот вам дверь и не переступайте за её порог.

— То есть вы меня выгоняете?

— А разве вы меня не поняли?

— Хорошо, — отвечал шевалье, — люди, подобные мне, иногда отступают, но для того, чтобы дальше прыгнуть…Прощайте, сударыня, я уношу с собой надежду, что мы ещё увидимся.

Он поклонился и ушел.

Едва он вышел за дверь, как Сидализа отдернула скрывавшую её штору и кинулась к Кристине.

Бледнее мраморной статуи, Кристина оперлась на спинку кресла.

— Подлец! — вскричала Сидализа, — так же мерзок, как и зол!

Кристина опустила голову на плечо подруги и залилась слезами. Теперь, когда гордость не поддерживала её больше, она поддалась всей робости своих лет и слабости своего пола.

Сидализа бесконечно её целовала, называя самыми нежными именами. Она плакала тоже и не знала, что делать, чтобы придать мужества подруге.

— Ядовитый змей! — сказала она. — Дрожь пробегала у меня по телу от всего, что я слышала. Какая наглость и какое хладнокровие! И этот человек смеет вас любить, как будто у него есть сердце! Кто ему поверит? Мне часто случалось видеть на сцене ужасных героев, но ни один из них не сравнялся с ним в низости! И его родила женщина? Я утверждаю, что он произведен на свет тигрицей.

— Вы предупредите Эктора? — спросила Кристина, отирая слезы.

— Разумеется.

— Вы расскажете ему, что вы видели и слышали?

— Да, да!

— И как можно скорее.

— Положитесь на меня.

Она снова бросилась на шею Кристине и обняла её.

— Послушайте, — Сидализа была вне себя, — будь я мужчиной, я позволила бы убить себя за вас.

— Я не требую вашей смерти, живите, напротив, живите для нашего соединения.

— Я не забуду этого. АХ, он хочет войны, этот скверный шевалье, хорошо, он её получит. Он демон — так я докажу ему, что я чертовка. К тому же чего нам пугаться? Он один, и мужчина, а нас — двое женщин…Мы с ним справимся.

— Ах, — простонала Кристина, — мое самое большое горе — мой отец…Вы слышали его угрозы. Не мой ли долг пожертвовать собой?

— Нет, тысячу раз нет. Ваш отец предпочел бы смерть постыдному союзу своей дочери с подобным негодяем…Шевалье грозил на него донести. Но, благодаря Богу, другие, более могущественные фигуры возьмут на себя, по просьбе Эктора, миссию быть его ходатаями…Сошлются на его годы и беды, и мы одержим победу. Если понадобится, мы бросимся к ногам короля: вы, мсье де Шавайе, Кок-Эрон, граф де Фуркево, все, и сверх того я, и мы увидим, как его величество уступит.

Актриса воодушевилась при мысли о борьбе.

— К тому же, в чем все дело? — продолжала она. — Надо расстроить козни ревнивца…В этом преуспевали не раз и ещё преуспеют, слава Богу. Вы подобны принцессе из волшебных сказок, заключенной в башню злым гением. Прекрасный рыцарь безутешен от потери и горит желанием вас освободить…Рыцарь вам известен, я — маленький паж…Положитесь на него…

— Я совершенно согласна.

— И маленький паж будет связным между принцессой и её возлюбленным.

Кристина пожала руку Сидализы.

— Что же вы собираетесь делать? — спросила она.

— Сама не знаю…Вам лучше быть здесь, пока мы не найдем надежного убежища от преследований врага. Положитесь на нас. Вы не останетесь долго в Шеврезе. У Эктора могущественные друзья. За вас будут хлопотать герцог де Рипарфон, герцог Орлеанский. Будьте спокойны и ждите от нас известий.

Простившись с Кристиной, Сидализа занялась составлением в уме множества планов. При этом более всего она опасалась вспыльчивости Эктора, которого не надеялась удержать, если он узнает место уединения Кристины. Поэтому она решилась не говорить ему об этом прежде, чем проникнет в намерения шевалье.

Между тем успехи Эктора в Марли, казалось, принимали все большие размеры. Его осыпал милостями король и друзья начинали думать, что под такой защитой он будет в состоянии бороться с ударами рока. Фуркево уже видел его маршалом Франции, кавалером всяческих орденов, герцогом и пэром королевства. Одного только Рипарфона беспокоил этот быстрый успех.

— Я не люблю, — говорил он, — необыкновенного счастья, возносящегося с первым взмахом к небу. Оно подобно цветам, распускающимся за одну ночь. Они вянут от первого луча солнца, их сражает первый удар ветра…

Слыша эти суждения, Поль брал Эктора под руку и уводил.

— Оставьте, — говорил он, — этого зловещего философа. С самой колыбели он носит в себе жало меланхолии.

Однажды, возвращаясь с прогулки, они встретили по пути Кок-Эрона.

— Смело бьюсь об заклад, — сказал Поль, — по лицу нашего приятеля видно, что он хочет сообщить нам новость.

— Да, — заметил солдат, покачивая головою, — новость есть, но хороша ли она или дурна, я этого не знаю. Вас спрашивал сегодня утром какой-то человек.

— Как он выглядел? — спросил Эктор.

— Как и все люди, довольно хорошо сложенный и начинающий седеть.

— Ты его знаешь?

— По правде говоря, нет.

— А его имя?

— Знаю. Вы слишком часто его повторяли, чтобы я его мог забыть.

— Так это…

— Брат Иоанн.

— Пустынник с горы Ванту? — вскричал удивленный Эктор.

— Он самый: краснощекий, широкоплечий, высокого роста, со смелым взглядом отважного плута и веселой наружностью.

— Познакомь меня с ним, — попросил Фуркево, — я уже давно этого желаю.

— Не замедлим, мсье, — отвечал слуга.

— Зачем он приходил? — спросил Эктор.

— Поговорить с вами. Он, казалось, очень был раздосадован, что не застал вас дома, и тогда я назвал себя.

— И твое прекрасное имя, конечно, привело его в восторг? — сказал Поль.

— Вы напрасно шутите, мсье! — возразил Кок-Эрон. — Скажу вам, что при этом имени радость появилась на его лице.

— Только при имени? Неприхотлив же брат Иоанн.

»— А, вы Кок-Эрон? — сказал он мне, — я очень рад. Ваш господин не раз говорил мне о вас, и мне захотелось познакомиться с вами.»

— Какой вежливый плут.

»— Вы человек, — прибавил он, — которому можно поручить дело, касающееся мсье де Шавайе. Я люблю его, как сына. Скажите ему, что у меня сегодня в семь часов свидание на мосту Пон-Нев с одним известным негодяем.»

— Он так сказал? — вскричал Эктор.

— Повторяю фразу слово в слово.

— Что он ещё сказал?

— Сказал, вам надо там присутствовать, ибо, может быть, там будет приоткрыта тайна, до сих пор вам непостижимая. Затем добавил:

»— Я брат Иоанн, бывший прежде пустынником. Мсье де Шавайе меня хорошо знает; но если, сверх ожидания, он не обратит внимания на мое приглашение, потрудитесь, почтеннейший Кок-Эрон, повторить ему два слова: «Марлийский лес». Он поймет.»

— Конечно понимаю! Ты говоришь, в семь часов на мосту Пон-Нев? — переспросил Эктор.

— На Пон-Нев и в семь часов, сегодня вечером, брат Иоанн будет на набережной со стороны улицы Дофин.

— Хорошо, мы там будем, — отвечал Фуркево.

— А, вы тоже едете?

— Если приятель из марлийского леса приведет с собой какого-нибудь разбойника, я беру на себя задачу с ним разделаться.

— Вы говорите о брате Иоанне? — спросил Эктор.

— Нет, о том, неуловимом…Не знаю сам, почему, но я доверяю брату Иоанну.

— И вы правы. Он сдержит свое слово.

— Остается ещё часа четыре, — продолжал Поль. — Переоденемся и пойдемте сорить деньгами в приемных её высочества наследницы. Там всегда много хорошеньких женщин, готовых посмеяться.

— Идемте, — согласился Эктор. — А ты, Кок-Эрон, проследи, чтобы наши лошади были готовы часам к пяти.

— Они будут готовы в четыре, маркиз, — отвечал Кок-Эрон.

ГЛАВА 36. ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ, А ЖЕНЩИНА РАСПОЛАГАЕТ

Когда господа Шавайе и Фуркево появились в игорной галерее, там множество вельмож и придворных дам окружали принцев и принцесс королевской крови. Столы уже были расставлены, карты приготовлены, кресла и табуреты размещены в кружок. Приход короля, очень любившего игру, заставил сесть за карты. По примеру Фуркево, которому нравилась грациозность и веселость герцогини Беррийской, Эктор подошел к столу этой молодой принцессы, став немного позади неё и в стороне. Она заметила его и отвечала на его поклон прелестным движением головки.

Поль бросил столь красноречивый взгляд на Эктора, что тот, пожав плечами, не мог удержаться от улыбки. Затем Поль приблизился к Эктору и, наклонившись к его уху, произнес:

— Не представляйте из себя такого равнодушного. Есть люди, которые приняли бы позу Аполлона Пифийского из-за половины оказанного вам внимания.

— Что за вздор! — ответил Эктор.

— Вздор этот прелестный, и его было бы приятно слышать в продолжение всей жизни. Меня на этот счет не проведете!

— Вы ошибаетесь.

— Что это — скромность или скрытность? — нахмурил брови Поль.

Эктор готов был возражать, когда герцогиня Беррийская обратила взгляд в его сторону.

— Что говорит вам господин Фуркево? — спросила она.

— Ваше высочество, почти ничего.

— Понимаю, вздор, но все же?

— Как вам сказать… — потупился несколько смущенный Эктор.

— Очень просто, так, как было вам сказано.

— Ваше высочество, он переводил мне довольно живой прозой басню «О плавающих палках», вам, может быть, известную:

Вдали плывут горою, вблизи же ничего…

— Это значит, ваше высочество, — вмешался Поль, — что мсье де Шавайе очень упрям. Я показываю ему на звезды, а он утверждает, что это фонари.

Герцогиня Беррийская перевела взгляд с одного молодого человека на другого. Затем произнесла:

— Господин Фуркево говорит с такой уверенностью, которая подтверждает справедливость его слов, а не ваших. Подумайте хорошенько, господин Шавайе, может быть, он и прав.

— Все эти сокровища, — прошептал Поль, наклоняясь к своему другу, — расточаются неблагодарным! Вы пожинаете, а я несчастный жрец любви, смотрите, достаются мне хотя бы колосья?

— Нет-нет, — ответил Эктор с жаром, но тихонько, — принцесса не поняла значения ваших сравнений. Это невозможно!

— Полноте, женщины всегда быстро все понимают, а принцессы вдвое быстрее прочих.

Герцогиня Беррийская вновь принялась за игру. Карты летали в её руках с невыразимой прелестью, время от времени милый смех, звучный и нежный, как серебристый звон кастаньет, открывал её белые и блестящие, как жемчуг, зубки.

— Вы не играете? — спросила она минуту спустя Эктора.

— Играть против вас я никогда не осмелюсь, — отвечал Эктор, — а играть за вас значит выиграть наверняка. Посмотрите, ваше высочество, вы выигрываете при каждом ходе.

— Значит, из робости и добродетели вы ничем не рискуете…Берегитесь! Кто не рискует, ничего не выигрывает.

— Одно слово, ваше высочество — и я рискну всем.

— Правда ли это? — возразила она, бросая из-под опущенных ресниц бархатный взгляд на молодого полковника.

— Испытайте, ваше высочество…за вас или против вас, по вашему выбору.

— О, нет…Я сберегу эту жаркую преданность для более важных случаев.

— Это значит, что покуда я ни к чему не годен?

— Совсем нет, и вы слишком мало цените ваши достоинства.

— Так прошу, ваше высочество, доказать мне обратное.

— Вы этого хотите?

— Очень хочу.

— Если так, я назначаю вас своим казначеем.

— Согласен…хотя должно признаться, я ещё не совсем опытен в этой должности.

Счастливый ход принес принцессе сотню дукатов.

— Скорее! — сказала она, смеясь, — возьмите вашу шляпу в обе руки…Так…Сядьте возле меня…Ваша шляпа будет моей шкатулкой, и я брошу в неё мои сокровища.

Она брала дукаты горстями и бросала их в шляпу Эктора. При этом её руки часто встречали руки Эктора. Принцесса блистала и смеялась. Эктор вдыхал в себя благоухание её волос, смотрел на перламутровую белизну её округлых и бархатистых плеч, встречал её взгляды и предавался мечтаниям.

Вдруг часы пробили пять.

»— Пора,» — подумал он и обменялся с Полем быстрым взглядом.

Герцогиня Беррийская продолжала играть, Эктор держал в руках вверенные ему сокровища, оседланные лошади ждали. Брат Иоанн мог потерять терпение и случай был бы потерян, однако вежливость не позволяла оставить принцессу, назначившую его своим казначеем. Что было делать?

Эктор думал, что часа достаточно, чтобы доехать от Марли до Пон-Нев, и что он успеет на место свидания, отправившись даже в шесть.

В игре время проходит скоро, и когда часы пробили шесть, Эктору казалось, что не прошло ещё десяти минут, как они били пять. Его пальцы начали мять поля шляпы, от которой не могли оторваться

Убивают врага, преграждающего вам дорогу; восстают против препятствий, противящихся успеху ваших намерений; борятся с затруднениями, посылаемыми случаем или соперничеством; но не оставляют грубо молодую и хорошенькую принцессу, которая вам улыбается и смотрит на вас красноречивым взглядом.

Поэтому мучение, испытанное Эктором, было не без удовольствия. Он желал от глубины души, чтобы неожиданное обстоятельство его освободило, но, так как оно не являлось, он подчинился своему мучению с покорностью, доказывающей силу его философии.

Эктор и Поль обменялись взглядом, полным тревоги с одной стороны и насмешки с другой; после этого Эктор, угадавший мысль своего друга, поднял глаза к небу, как будто призывая его в свидетели своей невинности.

Фуркево принял недоверчивый вид и продолжал спокойно наблюдать, как человек, у которого впереди ещё много времени.

Впрочем, хорошенько погоняя лошадей, ещё можно было прибыть вовремя на Пон-Нев. Эктор брался проехать расстояние, отделявшее Марли от Парижа, за полчаса. Стало быть, он мог потратить ещё полчаса без угрызений совести.

К тому же Эктор знал, что брат Иоанн был человек изобретательный; он найдет способ удержать своего собеседника, и его терпение не возмутится из-за нескольких минут опоздания.

Четверть часа спустя герцогиня Беррийская встала. Эктор думал, что минута свободы настала, но тут — странное дело — он вздохнул.

Принцесса повернулась к нему.

— Я назначала вас в мой штат, — сказала она с обольстительной улыбкой, — и вы при нем останетесь.

Эктор молча поклонился. Насмешливый взгляд Поля преследовал его.

— Вы последуете за нами в сад, — продолжала принцесса, — вечер превосходный, и мы побеседуем, гуляя. Я должна вознаградить вас за нелегкий труд.

— Такая сладкая награда за такой приятный труд! Вы очень щедры, герцогиня, — отвечал Эктор.

Он передал деньги в руки пажа и последовал за герцогиней Беррийской, сходившей с террасы.

В то время, как общество выходило из дворца, пробила половина.

— Бедный Кок-Эрон выходит из себя, — тихо сказал Поль Эктору. — Я посоветую ему лечь в постель.

— Сохрани вас Боже! Мы загоним лошадей, но приедем к концу разговора, — ответил Эктор на ухо Полю.

— Бедные животные! Они расплатятся за всех, — прошептал Поль.

Герцогиня шла по песку аллей величественной поступью. Эктор был рядом. Принцесса с казначеем остановились у фонтана.

— Вы молчаливы, как сновидение. Может быть, вы мечтаете? — сказала герцогиня Эктору, никогда не подчинявшемуся так сильно чужому влиянию.

— С кем иногда не случается? — отвечал Эктор.

— Иногда? Это немного.

— Этого иногда бывает слишком много.

— Как это понимать?

— Мечта — непокорный конь: ему доверяются, и часто, с первым скачком он уносит вас в страну вымыслов. Это минуты ослепления, потом все исчезает, кроме сожалений.

— Сожалений об утраченном, не так ли?

— Не совсем. Сожалений о том, чего никогда не имели.

Принцесса взглянула на Эктора. Ее глаза блестели, как две капли росы на цветке.

— Нет, — сказала она, — того, чего не имели, надо было добиться.

Эктор, которого такой поворот разговора навел на мысль о Кристине, вздохнул.

— Одним богам принадлежит право достичь невозможного, — сказал он, — а я лишь воин.

— Однако, — возразила герцогиня, — как видно из мифологии, и пастухи покоряли богинь.

— В стране вымыслов, сударыня!

— Поищите хорошенько и вы увидите, что эта страна, возможно, не так далеко, — возразила она, играя своим веером.

— Я искал и не нашел.

— Начните снова.

— У меня довольно дурной путеводитель.

— Тогда его меняют.

— Но если он только один…

— Как вы называете этого неблагодарного?

— Случай, — с горечью отвечал Эктор. — Я доверился случаю, и он мне изменил.

— Ну, вопреки грамматике случай должен быть женского рода; он близок к улыбке именно тогда, когда угрюмо на вас смотрит.

— Должен ли я верить вашим словам, как доброму предсказанию?

— Чем вы при этом рискуете?

— Большим огорчением, если предсказание обманет.

— Есть оракулы, которые не лгут, — сказала принцесса, поднимая свои прекрасные глаза на маркиза.

Эктор был ослеплен.

— Теперь, — сказал он, — я более не сомневаюсь и доверяю вам себя.

— И вы правы. Доверие ведет за собой счастье.

— Да, когда доверие подобно вам, сударыня.

Она обратила на прекрасного молодого человека взгляд, полный огня и спросила, вертя цветок меж пальцев:

— Верите вы в талисманы?

— Я верю в руку, их дающую, — сказал Эктор.

Принцесса выронила цветок. Эктор живо наклонился и поднял его. Но когда он хотел его подать, герцогиня Беррийская исчезла, подобно фее, в глубине аллеи.

Эктор оставался некоторое время недвижим. Глубокий мрак окружал его; он сделал несколько шагов вперед, вышел на лужайку и больше ничего не видел. Он погрузился в глубокую задумчивость, когда чья-то рука опустилась на его плечо.

Эктор живо обернулся и в темноте узнал Фуркево.

— Ну, прелестный Эндимион, поймал я вас наконец, — сказал граф. — Диана скрылась, и вы мечтаете, подобно мифологическому пастушку.

— Я не вижу, почему вы меня сравниваете с Эндимионом, и где вы находите Диану! — отвечал Эктор, несколько смущенный.

— Увы, я ничего не выдумываю, небо тому свидетель! Но, клянусь Меркурием, милый Эктор, если вы хотите, чтобы я ничего не подозревал, зачем у вас в руках этот нескромный цветок?

Эктор прикусил губу.

— Это? — сказал он. — Я сорвал его потому, что он мне попался под руку. Что вы видите тут дурного?

— Тьфу, пропасть! Я не вижу в нем ничего того, чего нет; я вижу совсем другое…Тысячи нежных вздохов…Свидания вечером…Шелковые лестницы…Пасторальная любовь…Поцелуи в тени деревьев…Я вижу в нем много вещей, но ничего дурного, клянусь вам.

— Вы сумасшедший! — вскричал Эктор.

В эту минуту в воздухе раздался звук колокола. Эктор вздрогнул. Семь ровных ударов прозвучали посреди тишины ночи.

— Семь часов? — спросил он.

— Да, семь…Брат Иоанн на герцогиню не рассчитывал.

— Пойдемте! — воскликнул Эктор.

Он схватил Поля за руку и увлек его к конюшням, где ждал их Кок-Эрон.

— Наконец-то! — сказал слуга. — Бедные животные едва не перегрызли удила.

— Это к лучшему, — отвечал Поль, — нетерпение — те же шпоры: они скорее поскачут.

— Так мы едем?

— Смотри, твой господин уже на лошади.

— Что это, мсье? — воскликнул Кок-Эрон, — разве вы хотите лететь быстрее времени и, отправившись в восемь часов, прибыть в семь?

Но Эктор его уже не слушал. Он отпустил поводья своей лошади, и взбешенный Кок-Эрон должен был догонять его во всю прыть.

— Береги свое наставление, оно пригодится завтра, — сказал Фуркево и в несколько скачков настиг Эктора.

Они скакали до Парижа без задержки, но у заставы пришлось умерить неистовый галоп: тысячи препятствий преграждали дорогу. Поль воспользовался минутой отдыха, чтобы, наклонившись к уху Эктора, сообщить ему:

— Знаете ли вы, милый маркиз, что вы счастливейший человек во всей Франции: вы срываете в сумерках простой цветок, не думая ни о чем, так, из рассеянности, а он служит золотым ключом, отворяющим вам настежь врата храма Цитеры.

— У вас один вздор в голове, — ответил Эктор. — К чему, скажите пожалуйста, вся эта мифология?

— Это отличительная черта моего характера…Я никогда не думаю о любовных похождениях без того, чтобы воспоминание о всех богах Олимпа не представилось моему воображению. Поверите ли? Я долго жалел, что не стал академиком, а то написал бы книгу о высшей мифологии, в применении к теме любви.

— Так напишите, — сказал Эктор, думавший о брате Иоанне и понукавший свою лошадь, не задумываясь, что мог бы раздавить нескольких обывателей.

— Счастье уже делает вас эгоистом. Под какой звездой вы родились? Вы можете сказать подобно Цезарю: пришел, увидел, победил. Потому что вы победили.

— Ну, скажите, — отвечал Эктор, — вы серьезно?

— Серьезней самого папы.

— И вы думаете…

— Я думаю, что сегодня в первый раз в жизни я не желаю называться герцогом Беррийским.

— И это потому, что по капризу мне поручена должность казначея, потому что каприз доставил мне полчаса разговора наедине, потому что случай дал мне в руки цветок, ваше воображение разыгралось?

— Во-первых, мой друг, позвольте мне заметить, что уж слишком много капризов и случаев одновременно…С такими добрыми товарищами заходят далеко…

— Да, когда идут, но если остаются на месте?

— Никогда не остаются!

— Однако, возразил Эктор, — если вы меня принуждаете говорить серьезно о вздорных вещах, почему же принцесса удостаивает меня внимания, которым не награждает других?

— Потому что, априори, как говорят в Сорбонне, им всегда удостаивают кого-то. Этим кем-нибудь мог быть другой, но вперед вышли вы.

— Это не доказательство.

— Доказательств у меня десятки. Во-первых, в тот момент, когда вас считают в изгнании, то есть, более чем мертвым, вы неожиданно являетесь из армии, как принц сказок Перро. С первого раза вы овладели милостью короля, этой неприступной крепостью. Тут есть чем, согласитесь, привлечь внимание людей. Но это ещё не все. В это дело вмешивается таинственность. Рассказывают чудеса о вашей храбрости, и я кричу громче всех. К том уже Венера всегда обожала Марса. Вы молоды, хорошо сложены…

— Есть столько других, гораздо лучше.

— Три четверти мужчин будут служить доказательством обратного. К тому же о вас идет молва как о человеке, влюбленном в незнакомку.

— А, вот как!

— И вы мне ею обязаны.

— Но зачем же вы проговорились?

— Сам не знаю. Я думаю, что это случилось как-то вечером во время разговора о Пираме и Тизбе. А в наше время подобные любовники редки. Ваша слава приняла в четверть часа колоссальные размеры: придворные дамы вздыхают, вспоминая о вас.

— Что за глупость!

— Вы разорвали десяток любовных связей. Уже это могло возбудить любопытство женщины. Верность — магнит, их привлекающий. Если бы вы не любили, если бы, главное, вы не были любимы, на вас, может быть, не обратили бы внимания. Но теперь ваше положение самое выгодное, и ваша победа обещает придворным Евам всю прелесть, всю остроту, всю обворожительность запретного плода.

Эктор улыбнулся, а Фуркево продолжал:

— Я не ошибаюсь на этот счет: мужчина сделан из сена, а женщина — из огня. И если есть наука, в которой я немного сведущ, так это география нежной страсти. От тропинок услужливости 1 0до рощи совершенного блаженства 1 0не так далеко, как думают, и вы убедитесь в этом по опыту.

— Надеюсь, что нет.

— Боже мой, что я слышу? — вскричал Поль.

Но Эктор, видевший перед собой Пон-Нев, уже его не слушал. Оба всадника осмотрели мост со всех сторон.

Брата Иоанна там уже не было.

Прохожие, к которым Эктор обращался с расспросами, ничего не видели. Там и сям стояли группы гуляк, солдат и бродяг, но ни один из них не обращал внимания на двух дворян.

— Ну вот! — сказал Кок-Эрон, не перестававший ворчать с самого отъезда из Марли, — вот что значит ловить ворон в аллеях сада.

— Эй, приятель, — важно заметил Фуркево, — говори повежливей о незнакомых тебе птицах.

— А мне что за дело до них? Трещат чечетками о пустяках, а о разговоре с дельными людьми забывают.

Эктор проехал десять раз взад и вперед по Пон-Нев. На десятом круге он остановился.

— Если брату Иоанну нужно будет со мной переговорить, он знает, где меня найти, — сказал он, — прекратим поиски.

— Вы возвращаетесь в Марли? — спросил Поль.

— Совсем нет, я еду к Рипарфону.

— Тогда спокойной ночи! Я с вами расстаюсь.

— Вы едете к Сидализе?

— Да, мой друг, добродетель обязывает выполнить свой долг.

— Как вы это понимаете?

— Очень просто. Я чувствую себя очень расположенным к меланхолии, а когда я в таком состоянии духа, я готов сделать много глупостей. Сидализа мой щит и покров.

Поль отправился к Сидализе, а Эктор поехал берегом Сены. Некоторое время спустя он вдруг услышал за собой цокот копыт. Обернувшись, он узнал Поля.

— А как же добродетель, предписывающая вам ехать к Сидализе? — спросил Эктор.

— Признаться, — ответил Поль, — я раздумал. Видите ли, я часто размышляю, хотя этого никто не замечает, и это размышление меня убедило, что вежливость запрещает мне посещать особу, меня не ожидающую.

Эктор посмотрел на Поля с улыбкой.

— Смейтесь сколько вам будет угодно. Я не любопытен и не хочу знать того, чего не знаю. Есть ревнивцы, которые, подобно волкам, прокрадываются ночью к своим красавицам; эти люди неделикатны. Есть любовники, которые стучатся в дверь, когда их полагают за тысячу верст; это ветреники.

— И вы не хотите быть ни деликатным, ни ветреным?

— Вы угадали.

Разговаривая таким образом, оба всадника приехали на улицу Сент-Оноре.

Лакей стоял на крыльце, ожидая Эктора.

— Ваше сиятельство, — сказал этот лакей маркизу, — в сумерках пришел человек, который вас спрашивает.

— Сказал ли он тебе свое имя?

— Да, ваше сиятельство, его зовут братом Иоанном.

— Где он?

— Он там, наверху, ожидает ваше сиятельство.

— Я был в том уверен, — прошептал Эктор.

И, спрыгнув с лошади, он проворно вбежал по лестнице. За ним поднялся и Фуркево.

ГЛАВА 37. ДРУЖЕСКИЙ ДОГОВОР

Когда Эктор с Полем вошли в комнату, брат Иоанн сидел ЗА столом, обильно уставленным кушаниями. Две опорожненные бутылки валялись по полу, как неприятель, побежденный в бою. Третья, после сильной осады, казалась побежденной наполовину. Еще две, выстроенные в боевой порядок на одном из углов стола, готовились встретить нападение неутомимого бойца.

— Я жду вас уже два часа, — произнес пустынник, налил себе полный стакан вина и выпил его залпом.

— Но, я вижу, — отвечал Эктор, — что вы не теряете времени понапрасну.

— Время — деньги.

— Вам нужно, если я не ошибаюсь, переговорить со мной? — спросил Эктор.

— Все в свое время. Не нарушайте порядка, прошу вас. Я ужинаю, садитесь и вы. Поговорим после.

— Однако поспешность, с какой вы отправили Кок-Эрона в Марли…

— Надо было спешить! Но поспешность, с какой вы приехали, дает в наше расположение много времени. Вы знаете пословицу: потерянный случай вернется. Поэтому нам остается только ждать.

Справедливость этого суждения принудила Эктора больше не настаивать.

— Если так, — сказал он, — и мы имеем время, позвольте мне представить вам одного из моих друзей, дворянина, желающего поближе с вами познакомиться.

— Ей-ей! Ваш выбор недурен. Мне будет очень приятно доказать, что брат Иоанн умеет поддерживать знакомство с умными людьми.

Брат Иоанн встал и поклонился Фуркево.

— Должно признаться, — сказал Поль, — что я давно желал с вами познакомиться…Мне рассказывали о вас удивительные и многообещающие вещи.

— Ей-Богу, ваше превосходительство, мы стараемся каждый день оправдывать сделанную нам репутацию.

— И надеетесь преуспеть в этом?

— Как смогу. Но, вы знаете, делая так хорошо, как можешь, никогда не достигнешь созданного идеала. Это лишает честных людей мужества.

— Не робейте перед такой малостью и помните пословицу:» — Смелого Бог бережет.»

Тут брат Иоанн предложил всем сесть за стол и поужинать вместе. По-правде сказать, предложение казалось немного странным, но Эктора не могло удивить ничего из того, что делал брат Иоанн. Они и раньше пили и ели вместе. Существовавшие между ними отношения были довольно необыкновенны и позволяли отступить от строгих правил этикета того времени. К тому же это заставляло брата Иоанна несколько поторопиться.

Поэтому Эктор сделал знак Кок-Эрону, проворно поставившему два прибора, и сел против брата Иоанна рядом с Полем.

— Вот это истинно по-военному, — одобрил брат Иоанн. — Ах, маркиз, ваше присутствие напоминает мне невинные ночи, в течении которых мы забывали о времени между божественным Горацием и десятком бутылок.

Тут брат Иоанн вздохнул.

— Бесстыдный плут, — прошептал Поль, что не мешало ему добавить вслух:

— У вас, мой друг, веселый характер, и с вами, кажется, нечего опасаться скуки.

— Я топлю горести, граф, при первом появлении в большом стакане вина. Пяток стаканов — их как ни бывало.

— Этот способ мне нравится. Так наливайте же!

— А разве с вами эта потаскушка тоже знакома, ваше превосходительство?

— Случается

— Это все от вашей беспорочности, — произнес пустынник с важным видом.

— Довольно новая теория, — заметил Эктор.

— Объясните нам её, — сказал Фуркево.

— Объяснение следует вспрыснуть. Поэтому если ваша милость прикажет мсье Кок-Эрону поставить на стол несколько бутылок, мое доказательство станет яснее.

Кок-Эрон велел лакеям принести корзину вин разных сортов.

— Ага, — сказал брат Иоанн, вынимая семь или восемь бутылок из корзины, — приятель Кок-Эрон делает дело как следует и знает, что человек любит перемену. «Шамбертен»…"Клу-Вужо»…"Аи»…"Сотерн»…Выбор корзины показывает ум наблюдательный…Благодарю вас, Кок-Эрон.

Брат Иоанн наполнил стаканы и выпил большой глоток.

— Вот это прояснило мои мысли, — сказал он, — и теперь я чувствую себя в состоянии поддерживать диспут с самим Цицероном.

— Итак, посмотрим, какова теория порока, — сказал Поль.

— Ах, мсье, люди не знают всей добродетели, заключающейся в пороке! — вскричал с жаром брат Иоанн, — порок есть самый верный товарищ, какого только можно себе представить. Он никогда вас не покинет. Порок — самый преданный слуга! Он следует за вами повсюду, не боится ни холода, ни тепла, ни усталости, ни голода. Порок! Да знаете ли, маркиз, что это самая любящая и самая нежная из любовниц?

— Я в восторге, — вскричал Поль. — Ваше красноречие убеждает меня выбрать себе небольшой порок, приличный праздному гуляке.

— В таких случаях следует действовать благоразумно. Прежде чем сделать выбор, изучите хорошенько ваш характер и ваше сложение. Приобрести порок — все равно, что взять жену, а вы знаете, развода тут не существует.

— Это заставляет меня поразмыслить. Супружество, как бы ни было оно избрано, всегда имеет темные пятна, устрашающие самые смелые души.

— Смелые души, — продолжал брат Иоанн, — избирают честолюбие, порок героев. Спросите у честолюбцев, имеют ли они время скучать. Другие берут в руки карты и проводят жизнь как партию ландскнехта. Некоторые поклоняются золотому тельцу и копят богатство, как муравьи. Я знаю предающихся Бахусу, и сам не имею иной цели в жизни, нежели ласки порока, заключенного в стеклянной темнице под красной печатью.

Брат Иоанн откупорил бутылку почтенной наружности, почерневшую от времени, и поднял вновь полный стакан.

— Вино — это забвение, господа. Пьем в честь вина! — провозгласил он.

— Гм, — заметил Кок-Эрон. — Боюсь, чтобы вы не забыли цели вашего посещения.

— Приятель Кок-Эрон, — гордо отвечал пустынник, — будь вы ближе знакомы с братом Иоанном, знали бы, что даже если весь сбор винограда прошлого года исчезнет в моем стакане, он не помрачит моего рассудка и не заставит споткнуться.

— Сосуд Данаид не мог бы похвастаться большим, — произнес Поль.

— Ну, ужин кончен, и мы это увидим, — заметил Эктор.

Вошла прислуга, стали убирать со стола.

— Братцы, — произнес пустынник, — снимайте блюда и салфетки, но бутылок не троньте. Вино — душа разговора.

Лакеи исполнили приказание брата Иоанна и скрылись.

— Итак, маркиз, — сказал пустынник, — вы желаете знать, зачем я пригласил вас сегодня вечером в семь часов на Пон-Нев.

— Да, именно.

— Ах, мсье, почему вы не послушались меня? — вздохнул пустынник.

— Я очень бы желал тебя послушаться, но непредвиденные обстоятельства помешали.

— Если бы вы, мсье, прибыли в назначенное время, то застали бы человека, о котором когда-то расспрашивали меня с таким любопытством.

— Человек из Марлийского леса.

— Он самый. Я уверен, он ещё не отказался от своих намерений.

— Расскажите мне, как вы его снова встретили, — попросил Эктор.

— Все очень просто. Сегодня утром я пил в одном из кабачков на улице Старых Августинцев с честным Биско, когда вошел наш приятель и ударил меня по плечу, сказав: «— Нельзя ли с вами переговорить?» «— Можно, — отвечал я, вставая, — давайте поговорим.»

»— Нет, теперь не время, — возразил он.»

»— Что ж, когда вам будет угодно, я всегда готов.»

»— Если так, — продолжал он, — будьте сегодня вечером в семь часов на Пон-Нев; там вы встретите меня.»

После чего он сунул мне в руку дукат и удалился.

»— Что ты думаешь об этом? — спросил я Биско.»

»— Справьтесь, не возвратился ли маркиз, — сказал он мне.»

Это было для меня лучом света. Я побежал в отель и встретил там Кок-Эрона.

— Я свидетель тому, что Кок-Эрон исполнил в точности доверенное ему поручение, — подтвердил Поль.

— Тогда лучше бы на дороге ваших благородий в Пон-Нев не оказалось душистых аллей! — возразил брат Иоанн. — В эту минуту негодяя уже не было бы на свете.

— Ладно, отложим это только до первого случая, — сказал Поль.

— Предупреждаю вас, что этот лис очень чуток.

— Пусть так, но и охотник не дурак.

— Увидим! — буркнул брат Иоанн. — В семь часов я отправился к Пон-Нев. Наш приятель уже был там с надменным лицом, опершись спиной на перила, со скрещенными руками, неподвижный, как пень, и угрюмый, как могильщик.

»— У меня есть к вам дело,» — сказал он.

»— Насчет господина де Шавайе?» — спросил я.

« Откуда вы знаете?» — спросил он.

Я понял, что сделал глупость и хотел её поправить. Но негодяй нахмурил брови, сказал:» — Ладно,» и начал описывать, в чем дело.

— И в чем же оно было? — спросил Эктор.

— Неусыпно наблюдать за всеми движениями дворянина, очень похожего на вашу милость.

— Поэтому он меня не назвал?

— Я имел глупость не дать ему времени это сделать.

— Каким образом?

— Пока он говорил, я смотрел, не едете ли вы. Напрасно я притворялся, что слушаю внимательно, а сам не мог спокойно устоять на месте.

— Ах, брат Иоанн, брат Иоанн! — вскричал Поль. — Подобное легкомыслие непростительно для человека с вашим опытом.

— Я заслужил все ваши упреки…Я это знаю. Но что делать? Есть минуты, когда учителя бывают не умнее учеников. Раз даже, приняв за вас другого человека, я быстро обернулся. Незнакомец в ту же минуту умолк; он посмотрел на мужчину, приход которого обманул меня, и заметил: «— Я не люблю, чтобы в то время, как я говорю, занимались прохожими. Видимо, вы кого-то ожидаете. Прощайте, я ухожу.» Я старался его удержать, но он был уже далеко. Мои слова и клятвы ничем не помогли. «— Нет — нет, — возразил он, — что видно, то видно: у вас свои дела, у меня свои…Не станем их смешивать.» Взгляд, сопровождавший эти слова, пояснил их смысл: он был холоден, тверд и прям, как стрела. Я остался пристыженный, а он ушел.

— Вы за ним не последовали? — спросил Кок-Эрон.

— Как же, но нашего негодяя не проведешь, чтобы он того не заметил. Едва сделал я за ним полсотни шагов, как он обернулся, помахал мне рукой и исчез в воротах. Это меня рассердило и я бросился вперед, решившись на этот раз начать с ним ссору. Но я напрасно ходил вокруг дома, построенного на углу улицы Арбр-Сек, входил на крыльцо и шарил повсюду. Я не нашел никаких его следов.

— В доме, наверно, два-три выхода, — сказал Поль.

— Я думал так же. Ну, берегись он у меня теперь! Я беру свою долю в вашей вражде, маркиз, и ручаюсь своей бородой, что она не в дурных руках.

— Скажите, — спросил Эктор, — он назвал вам свое имя?

— У него их два…Какое же подлинное?

— Посмотрим, что за имена, — произнес Эктор.

— Сначала его называли мастер Симон.

— Мастер Симон! — вскричали Эктор и Поль в один голос.

— А, кажется, он вам знаком!

— Да, немного, но это потом. Его второе имя? — спросил Эктор.

— Мастер Симон именуется шевалье де Сент-Клер.

— Шевалье! — опять вскричали Эктор, Поль и Кок-Эрон.

— Какое эхо! — сказал брат Иоанн, потирая руки. — Вы, стало быть, слыхали о шевалье?

— Случалось, — отвечал Поль, — И мы не станем даже утаивать от вас, что он с нами немного знаком.

— Дурное знакомство, ваше благородие, очень дурное, от которого вы получите много неприятностей, если дадите ему на то время.

— Постараемся, чтобы этого не было, приятель, я в том ручаюсь.

— И вы правы. Это тигр, а не человек. Ах! Если бы вы могли открыть его логово!

— Я его открою, — сказал Эктор.

— Вы! — воскликнул брат Иоанн, вставая.

— Не помните ли вы, мой милый граф, то письмо, которое Кок-Эрон взял у хозяина «Серебряного кубка»? — спросил Эктор.

— И которое он должен был передать барону Клейну? — добавил Поль.

— Именно. В нем был адрес…

— Да, — сказал Кок-Эрон, — в гостинице «Царь Давид», на улице Арбалетчиков.

— Там живет мастер Симон, то есть шевалье Сент-Клер.

— Ну, — сказал брат Иоанн, протянув руку, — я в этом удостоверюсь завтра же, и если шевалье будет иметь неблагоразумие показаться, я клянусь раздавить его, как змею.

— Я клянусь в том тоже, — сказал Кок-Эрон.

— И я, — произнес Поль, увлеченный примером бывшего пустынника.

Три шпаги были вырваны из ножен и сверкнули в свете восковых свечей.

— Минуту, господа, мщение принадлежит мне, — заявил Эктор, опуская шпаги, — и я его не уступаю никому. Если Богу угодно, чтобы я встретил шевалье, первый удар — мой.

— Вам первый, — сказал Поль, — но мне второй, если ваш будет неудачен.

Эктор протянул руку товарищу и продолжал:

— Господа, уже поздно, а честные люди стерегут врага днем. Нам известно логово тигра, так до завтра!

— До завтра! — сказали брат Иоанн и Кок-Эрон.

ГЛАВА 38. УЛИЦА АРБАЛЕТЧИКОВ

На рассвете громкий голос брата Иоанна, который ночевал у господина Рипарфона, разбудил Эктора, Поля и Кок-Эрона.

Все отправились пешком, опасаясь, чтобы вид четырех всадников не внушил подозрений хозяину гостиницы «Царь Давид».

Улица Арбалетчиков находилась на краю Парижа. Это была в то время самая бедная и уединенная улица предместья Святого Иакова. Она состояла из нескольких старинных почерневших домов, неровно выстроенных по обеим сторонам ручья, своевольные изгибы которого наводняли половину улицы. Многочисленное поколение кур и уток блуждало посреди улицы, клюя там и сям и плескаясь в лужах. Лица молодых девушек в ночных чепчиках мелькали за зелеными стеклами окон. Дети в лохмотьях со взъерошенными волосами с любопытством следовали за четырьмя искателями приключений.

Брат Иоанн, давно знакомый с такого рода похождениями, остановил приятелем за углом и стал держать совет.

— Господа, — сказал он, — когда охотятся за человеком, самой трудной дичью, необходимо принять предосторожности. Наше приближение подняло на ноги всю улицу.

— Вот что объясняет мне, откуда столько безобразных лиц, — сказал Фуркево.

— Ребятишки, которые бегут впереди нас, шумят больше, чем стая диких гусей. Они нас выдадут.

— Так что же нам делать? — спросил Эктор.

— Мое мнение такое, — небрежно бросил граф, — нападем на гостиницу, выломаем двери, пересчитаем ребра прислуге, если она осмелится преграждать нам дорогу, осмотрим дом от подвалов до чердака и проткнем шевалье шпагами.

— При первых признаках тревоги, мсье, шевалье вскарабкается на крышу, как кошка, или выбежит в задние ворота, как лакей, которого сгоняют со двора.

— Так станем по углам дома и посмотрим, вылетит ли шевалье через трубу.

— Лучший способ привлечь внимание уличной стражи.

— Так что же, мои распоряжения никуда не годятся?

— Совершенно.

— Благодарю.

— Не за что.

— Ну, послушаем ваши, — сказал Эктор.

— Один из нас станет на караул в одном конце улицы, другой — в противоположном, чтобы преградить выход. Остальные пойдут прямо к гостинице и вежливо попросят позволения переговорить с мастером Симоном.

— И схватим его, лишь только он явится.

— Если он явится, — поправил Эктор. — Но если он замешкается, мы подожжем дом, — мне это нравится, говорите, что хотите. Разве что шевалье из породы саламандр, иначе ему придется выйти.

— Мы об этом поразмыслим, — рассмеялся брат Иоанн.

— Теперь, — произнес Эктор, — назначим каждому задание.

— Я буду действовать. Это мне больше по душе, — сказал Поль.

— Как раз этого и нельзя вам поручить, милый граф, — сказал Эктор, — именно по причине пылкости вашего характера.

Фуркево готов был возразить, но брат Иоанн, бывший главным предводителем, пришел на помощь Полю.

— Шевалье, — сказал он, — узнает нас с первого взгляда. У него есть какая-нибудь потайная дверь, и тогда вам достанется главная роль.

— Могу ли я его убить? — живо спросил Поль.

— Да, — отвечал Эктор.

— Если так, я согласен.

— Вашим помощником будет храбрый Кок-Эрон, — продолжал пустынник. — Что касается маркиза, ему принадлежит честь посетить гостиницу, и я прошу взять меня в товарищи.

— Хорошо, а как с этими детьми? — спросил Эктор.

— Все очень просто… — Брат Иоанн вынул из кармана горсть мелочи и обратился к толпе маленьких зевак: — Послушайте, дети, — сказал он, — у меня тут множество монеток в двенадцать су, не хотите их заработать?

— Да, да! — закричали те в один голос.

— Так бегите скорее на набережную Турнель, где меня ждут несколько моих приятелей. Вы проводите их сюда…Тот, кто воротится первый, получит три монеты. Поторапливайтесь.

Ребятишки набросились на монетки и разлетелись, как стая воробьев.

— Теперь пойдемте, — сказал пустынник, — а вы, мсье, на караул.

Все разошлись, как договорились. Кок-Эрон побежал в один конец улицы, Поль отправился в другой, а брат Иоанн в компании Эктора пошел по направлению к гостинице.

Гостиница с харчевней, построенная почти на середине улицы Арбалетчиков, была окружена садом, обнесенным старинными стенами, и состояла из двух корпусов разной высоты, соединенных между собою павильоном, окрашенным в желтый цвет. У входа поваренок щипал курицу.

— Эй, приятель, где хозяин, скажи, пожалуйста? — спросил брат Иоанн.

Поваренок снял колпак.

— Хозяин в конюшне, но если вам что угодно, мсье, извольте сказать, я к вашим услугам.

— Нам нужно повидаться с мастером Пьером Симоном, — спокойно отвечал Эктор, — не можешь ли ты нас проводить к нему?

Мальчик взял экю, который Эктор сунул ему в руку, и почесал за ухом.

— Имя мне знакомо. Но я не знаю, есть ли у нас в трактире человек, которого так зовут.

— Вспомни хорошенько, — возразил Эктор, сунув ещё одно экю в руку мальчика.

— Я вспоминаю и готово вспоминать долго, если это будет вам угодно…

— Все за ту же цену? — спросил брат Иоанн.

Мальчик глуповато улыбнулся.

— Еще бы, когда не помнишь, — ответил он.

— Так позови к нам хозяина и живо.

Мальчик повернулся спиной и исчез в дверях.

— Этот осел, — сказал брат Иоанн, — вытянул бы из вас мало-помалу все деньги, не говоря ни слова…

— Станет ли хозяин говорить яснее?

— По крайней мере он скажет «да» или «нет».

Подошел хозяин, человек маленького роста, жирный, плотный, краснощекий, с низким лбом, серыми глазами и рыжими волосами. Несмотря на эту грубую оболочку, лицо трактирщика выражало высшую степень хитрости и скрытности.

— Гм! Этот трактирщик, — прошептал брат Иоанн, — одного покроя с пустынниками.

Хозяин гостиницы снял фуражку, низко поклонился двум посетителям и, указывая им на скамейки, вежливо попросил отдохнуть.

— Это ни к чему, — отмахнулся брат Иоанн, — то, что мы хотим спросить, не так важно, чтобы стоило терять ваше время.

— С благородными господами вроде вас время никогда не будет потеряно, — отвечал трактирщик.

Тут брат Иоанн, не любивший уверток, принял смелое решение и перешел прямо к делу.

— У вас живет шевалье по имени Пьер Симон, к которому мы имеем дело. Проводите нас к нему поскорее.

Хозяин трактира «Царь Давид» 1 0молча погладил подбородок с видом человека, пытающегося что-то вспомнить.

— Мастер Пьер Симон, — прошептал он. — Это имя мне вроде знакомо. Мастер Пьер. Не можете ли вы мне напомнить ещё раз?

— Он у вас или нет? — спросил выведенный из терпения Эктор. — Я, кажется, ясно спрашиваю.

— Конечно…Если его здесь нет, он где-нибудь в другом месте…Это понятно.

— У вас же есть книга с именами постояльцев. Справьтесь в нем.

— Он в таком беспорядке…

— Ничего, — возразил пустынник, делая шаг вперед.

— Не трудитесь понапрасну, — воскликнул трактирщик. — Эта забота вверена попечениям моей жены, но добрая женщина не умеет писать. Вы, по-видимому, хорошо его знаете; не можете вы мне сказать, чем занимается мастер Пьер Симон? Здесь в округе есть два или три Симона.

— Это путешественник, человек, бывающий почти везде, — сказал Эктор.

— Ясная, точная и краткая примета, — буркнул брат Иоанн.

— Ни-ни! — возразил трактирщик, покачивая головой. — Ее явно недостаточно. Я вижу стольких путешественников всякого сословия и всех стран…

— Имя и занятие! И этого недостаточно? — воскликнул Эктор, мечтающий тут же задушить трактирщика.

— Увы, нет! У меня такая дурная память. Позвольте мне спросить, господа, от чьего имени вы ко мне пожаловали?

Глядя прямо ему в глаза, Эктор спокойно ответил:

— От имени барона де Клейна, и дело очень спешное.

— Хорошо, — протянул трактирщик, маленькие серые глазки которого внезапно загорелись.

— Барон ждет…Поспешите, прошу вас.

— Не можете вы мне что-нибудь ещё сообщить или напомнить?

— Ничего.

Три собеседника оставались с минуту лицом к лицу, молча глядя друг на друга исподлобья.

— Итак, мсье, — сказал трактирщик с печальным видом, — решительно и хорошенько подумав, я не могу вспомнить, кто такой мастер Симон.

— Подумайте хорошенько, — сказал брат Иоанн.

— Это напрасно. Я хорошо помню.

— Кажется, нас обманули, — сказал брат Иоанн Эктору. — Воротимся домой и будем искать мастера Симона в другом месте. Что касается вас, почтеннейший, — обратился он к трактирщику, — возьмите экю за причиненное беспокойство.

Все было сказано с видом, который бы обманул самого хитрого сыщика. Эктор хорошо понял брата Иоанна.

Трактирщик взял экю и поклонился.

— Мне кажется, господа, — сказал он в ту минуту, когда они готовы были удалиться, — что есть гостиница «Царь Давид» на другом конце Парижа, близ Монмартрской заставы…Может быть, вам следовало справиться там.

— Спасибо, приятель, — ответил брат Иоанн, — это ценный совет и мы непременно ему последуем. У Монмартрской заставы, говорите?

— Да.

— Сейчас же идем туда.

Эктор и брат Иоанн быстро отправились восвояси.

— В чем дело, почему мы ушли? — спросил Эктор.

— Этот плут убедится в нашей простоте и успокоит шевалье, а нам только того и надо. Я поселюсь поблизости и дам вам отчет об этой таинственной персоне.

— Он же предупрежден.

— Я говорю вам, что трактирщик принял нас за дураков. Заметили вы его улыбку при прощании? Это единственная сделанная им глупость.

Все четверо собрались за столом, чтобы освежиться и договориться. Подали бутылки и брат Иоанн наполнил стаканы.

— Ну, послушаем друг друга, пусть каждый скажет свое мнение.

— Я, — сказал Фуркево, — за немедленное нападение на гостиницу, а чтобы заставить трактирщика говорить, я предлагаю его на некоторое время повесить.

— С плутами это бесполезно, — не согласился брат Иоанн.

— Расскажите про ваши намерения, — предложил Эктор.

— Вот оно: завтра я переоденусь солдатом и расположусь на зимние квартиры по соседству с гостиницей. Немного серебряных монет подружат меня с людьми и дадут возможность ознакомиться с округой. Я попотчую вином трактирщика, он меня не узнает, а шевалье будет очень хитер, если от меня ускользнет.

Тут брат Иоанн вдруг схватил Эктора за руку и, приказывая молчать, показал на стеклянную дверь, отделявшую их от улицы.

Все взглянули в ту сторону.

Мимо проходил мужчина в шляпе набекрень, опершись рукой на эфес своей шпаги. Его нос был вздернут, как у легавой собаки.

— Коклико! — вскричал Эктор.

— Тихо, — прошептал пустынник, — вот плут, который доведет меня до цели. Он идет по следу.

— Кто такой Коклико? — спросил Фуркево.

— Это его товарищ. Разве вы не понимаете, что шевалье, отказавшись от моих услуг, обратился к Коклико?

И осторожно отворив двери кабака, брат Иоанн помчался по следу Коклико.

Десять минут спустя он вернулся.

— Я был в этом уверен, — сказал он. — Наш приятель остановился перед харчевней, хозяин поговорил с ним минуту-другую, и оба вошли в гостиницу. Мы должны узнать пароль, и его нам скажет Коклико.

— Гм, — буркнул Кок-Эрон, — этот Коклико кажется мне не слишком сговорчивым. Вы уверены в том, что он скажет пароль?

— Уверен, приятель Кок, твердо уверен. Если Коклико будет так невежлив, что откажет мне в этом, я добьюсь ответа силой.

ГЛАВА 38. ПАЛЕ-РОЯЛЬ

Между тем Сидализа, проникшаяся глубокой и искренней дружбой к Кристине, может быть, потому, что Кристина столь сильно от неё отличалась, не пренебрегала ни одной возможностью доставить затворнице утешение и надежду. Но она ничего не говорила маркизу и под тысячью предлогов оттягивала требуемые от неё объяснения.

— Дайте мне действовать свободно, — говорила она, — я стала на верную дорогу и взяла на себя довольно трудную роль. Положитесь на меня.

И когда он настаивал, она его прерывала:

— Каждому свое, избавьте нас от шевалье, а я уберегу Кристину. Но берегитесь: малейшее слово, малейшая неосторожность все погубят.

После чего она поворачивалась к нему спиной, напевая песенку.

Лицо Сидализы говорило Шавайе, что она знала больше, чем говорила, и что её новости не обещали ничего дурного; она уверила его, что Кристины жива. Эта уверенность придавала ему мужество ждать.

Со своей стороны брат Иоанн не терял понапрасну времени. В одно прекрасное утро к Эктору пришел человек без шпаги, в старой лисьей шапке, нахлобученной на глаза, и с таким нищенским видом, что он невольно протянул руку, чтобы взять свой кошелек и предложить ему денег. Тут человек громко расхохотался.

— Я вижу, — сказал посетитель, — проверка удалась! — и приподнял свою шапку.

— Брат Иоанн! — вскричал Эктор.

— Он самый, желавший убедиться в успехе своего превращения. План военных действий готов.

— Наконец-то! — вздохнул Эктор.

— Хотя дело, маркиз, идет не о Нимеге, но лачуга на улице Арбалетчиков не без секретов.

— Я это знаю по опыту.

— Я знаю время, в которое обыкновенно отлучается Коклико. И с завтрашнего дня принимаюсь за дело.

Брат Иоанн нахлобучил свою лисью шапку до бровей, поправил седую бороду, которую приклеил, и вышел.

Между тем герцог Орлеанский, любивший разнообразные удовольствия, устраивал иногда представления небольших опер и комедий. Господа Рипарфон и Фуркево, а также Эктор, когда бывал в Париже, были неотменными посетителями ужина, тянувшегося далеко за полночь. Однажды представление комедии с музыкой было назначено в Пале-Рояль. Сидализа тоже участвовала в вечере. Ей дана была роль в одной из интермедий, и в назначенный час она первая явилась за кулисы в самом щеголеватом наряде.

Придворные дамы, знакомые мадам д'Аржансон, наполнили ложи, молодые вельможи прогуливались в коридорах. Там слышались самые сумасбродные речи. Идиллии и мадригалы, акростихи и объяснения в любви, напыщенные речи и пламенные вздохи, и все это в сопровождении громкого смеха. Сами костюмы дразнили воображение: обнаженные руки, едва прикрытые нескромным газом и обольстительным шелком, с колчаном за плечами и полумесяцем на челе, — божества этих мест обладали совершенным подобием лесным нимфам, обитающим в дуплах древних дубов, или милым призракам, воскрешавшим «Метаморфозы» Овидия. Улыбка раскрывала уста гордой Юноны, платье целомудренной Минервы доходило до колен, Прозерпина резвилась подобно пастушке в тени картонных деревьев.

В то время было принято, чтобы дворяне лучших фамилий участвовали в балетах. С тех пор, как Людовик XIV появился на театральных подмостках в костюме Аполлона, хореография была в большой чести в Версале. Случалось часто, что наследники славнейших имен Франции облачались в позолоченную броню Персея или вооружались жезлом Меркурия.

Злословия, остроты, эпиграммы, порывы смеха не прекращались на этих собраниях, где волокиты собирали обильные жатвы. Но герцог де Рипарфон с надменной важностью проходил мимо, а Шавайе разгуливал с рассеянным видом человека, сердце которого занято своей мечтой. Напротив, Поль вздыхал, танцевал, говорил и действовал за троих.

Сегодня на представлении присутствовала герцогиня Беррийская. С самого её прибытия в Пале-Рояль Эктор, как жаворонок, завороженный зеркалом птицелова, приблизился раскланяться с принцессой.

— Не будете ли вы участвовать на сцене, маркиз? — спросила она.

— Нет, сударыня. Я простой смертный, и наряды богов меня не прельщают.

— Но ведь наряд недурен и состояние отнюдь не неприятное.

— Нужно же обладать достоинствами героев.

— Ваша скромность может привести в отчаяние! Скажите, пожалуйста, в чем так трудны достоинства Юпитера во времена Ио или Семелы?

— Сударыня, мне не представлялся случай видеть это на опыте. Но моя скромность, или, если хотите, гордость, ждет, чтобы случай представился мне как простому смертному, полковнику из окружения короля.

— То есть должности Аполлона, победителя нимф, вы предпочитаете роль прекрасного Париса, победителя богинь?

— Что вы подумали бы обо мне, ответь я — да?

— Что вы, возможно, правы, — отвечала принцесса с тонкой улыбкой, делавшей её столь обольстительной.

— Ваше одобрение подтверждает мой выбор, и я навсегда отказываюсь от Олимпа.

— Чтобы оставаться на горе Ид, где будете ожидать прихода какой-нибудь богини.

Эктор покачал головой.

— Подобным мечтам предается всякий, но кто когда им верил? — возразил он. — Диан более не существует.

— Откуда вам знать? — отвечала принцесса, рассеянно обрывавшая лепестки большого букета роз.

Заиграли скрипки, и разговор прервался.

— Цирцея, — прошептал Эктор, уходя от принцессы.

Можно понять, что если бы он не любил Кристину, то обожал бы до безумия герцогиню Беррийскую.

В середине вечера Сидализа, взяв под руку Эктора, увлекла его за картонный грот.

Она имела вид важный и таинственный, сильно его заинтриговавший. Взгляд Эктора говорил, что творилось у него в душе.

— Да-да, — сказала она, — я вас понимаю, и намерена говорить с вами о ней.

Эктор сжал руки Сидализы с чувством благодарности и страстно их поцеловал.

— Такая страсть? Вот что значит сила воспоминаний, — заметила она.

— Бывают случаи, когда любовь и дружба все равно что брат с сестрой.

— Я принимаю родство…Хотя, правду сказать, не без опаски…Вы смеетесь?

— Немного.

— Право, напрасно!

— Почему?

— Я так мало привыкла к равнодушию, что ваше меня удивляет и несколько сердит.

— Разве?

— Вы этому не верите?

— Не совсем.

— Стало быть, люди, служащие в армии, очень молоды?

— Дни там продолжаются двадцать четыре часа, а месяц тридцать дней, как и повсюду.

— Значит, годы зависят от влияния воздуха. В Марли всем вообще лет по пятьдесят, хотя на вид не более тридцати, во Фландрии же остаются лет шестнадцати или восемнадцати, хотя если счесть верно, наберется двадцать семь или двадцать восемь.

— Скажите, пожалуйста, к чему вся эта арифметика?

— Она ведет к тому, неблагодарный, чтобы вы знали, что я едва не полюбила вас, и именно потому, что вы не любили меня.

— Что за глупость!

— Это женская логика. Но ваш внезапный отъезд пять лет назад немного пригасил это прелестное пламя, а время и ваше отсутствие сделали остальное.

— Вы восхитительны!

— Это вас больше не касается. Теперь, окончив мою исповедь, забудем о Сидализе и поговорим о Кристине.

— Вы с ней виделись?

— Да.

— Где она?

— Вот этого я вам и не скажу. Но от вас зависит возможность её видеть.

— Что для этого нужно?

— Во всем повиноваться мне.

— Я готов.

— Место, куда она удалилась, небезопасно. Оно стало известно. Нужно найти другое, более укромное.

— Это нетрудно.

— Вот и займитесь этим сию же минуту.

— Завтра будет сделано.

— Это ещё не все. Нужно предупредить короля о положении Блетарена и побудить его к великодушному прощению.

— Это не так легко.

— Да, но это самое важное.

— Ги даст мне добрый совет, а может быть, и что-нибудь получше.

— Так не теряйте времени.

— Ваша поспешность меня пугает…Возникла опасность?

— Ваш страх преждевременен. Опасность ещё не угрожает, но я её предвижу и спешу принять предосторожности.

Прозвенел колокольчик.

— Балет кончился, — сказала Сидализа, — Лизетту ждут и я бегу.

Оставшись один, Эктор отыскал Рипарфона в углу театрального зала и, отведя его в сторону, передал разговор с Сидализой.

— Если Сидализа говорила с вами подобным образом, дело не терпит отлагательства.

— Мне самому так кажется.

— Я не имею большого влияния на короля, но это возьмет на себя герцог Орлеанский.

— Согласится ли он?

— Я надеюсь.

— Но он в дурных отношениях с королем, и госпожа де Ментенон к нему не расположена.

— Это справедливо.

— Так я боюсь, чтобы его покровительство не оказалось более опасно, чем полезно, людям, которым я хочу помочь.

— Все же попробуем, — отвечал Ги.

Он провел Эктора в ложу герцога Орлеанского и, наклонившись к уху хозяина, просил того удостоить минутного разговора.

— Теперь? — спросил герцог.

— Да, если возможно.

— В то время, как Юпитер устилает символическими цветами путь Данаи?

— Оставьте! Юпитер станет победителем Данаи и без вашей помощи.

— Дело серьезное?

— Да, ваша светлость.

— Если так, тем хуже. Предупреждаю вас, что если дело идет о войне, мирных переговорах или посольстве, я не при чем.

— Дело гораздо важнее.

— Неужели?

— Дело идет о влюбленном и его возлюбленной.

— Ах, вот как!

— Он боится её потерять. Видите, дело не терпит отлагательства.

— Согласен.

Ги проводил герцога с Эктором в уединенную комнату.

— Как! — сказал герцог Орлеанский, — уж не касается ли дело господина де Шавайе?

— Увы, да, — отвечал Рипарфон.

Принц протянул полковнику руку и дружески пожал её.

— Скажите, чем я могу быть вам полезен.

Эктор изложил принцу все факты, угрожавшие жизни Блетарена, не скрывая своего намерения жениться на Кристине.

При слове «женитьба» герцог Орлеанский нахмурил брови с комическим огорчением.

— Вот пошлый конец, подобный тем, которые мы видим во всех комедиях, — сказал он. — Начало обещало большее.

— Пошлость удобна, и если я буду обязан ей счастьем, я с ней смирюсь.

— Вам нужен одновременно ходатай перед королем и верное убежище для мадмуазель Блетарен, которое могло бы скрыть её от чужих глаз?

— Так точно.

— Место — не самое трудное. О нем вы узнаете сегодня же вечером. Мадам д'Аржансон держит на границе Марлийского леса и Версаля павильон, который я подарил ей для отдыха в дни охоты. Она уступит вам его без затруднений. Блетарен с дочерью будут там в полнейшей безопасности. Никто их найдет.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам мою благодарность, — склонился Эктор.

— Тем лучше! — возразил герцог, прерывая его. — Я знаю вас, и все слова на свете не скажут мне ничего более. Но я сказал вам, это не самое трудное. Сложнее с ходатаем к королю.

Эктор молчал, но глаза…

— Вы желаете спросить, почему я не предлагаю самого себя? — улыбнулся герцог.

— Верно.

Герцог слегка оперся на руку маркиза.

— Не помните, что я вам говорил лет шесть назад при осаде Турина? — спросил он.

— Все ваши слова хранятся здесь навечно, — отвечал Эктор, ударяя себя в грудь.

— Ничто не изменилось, понимаете?

— Слишком хорошо понимаю.

— Не отчаивайтесь, не надо. Чего не сделаю я сам, по моей просьбе сделают другие…Но если вдруг случайно я получу отказ, тогда решусь на все! Поверьте, никто не сможет упрекнуть меня, что я не ценю друзей.

Несмотря на поздний час, герцог Орлеанский переговорил с мадам д'Аржансон о деле Эктора. Она тут же передала Эктору записку для сторожа павильона.

— Благодарите мадам д'Аржансон, — сказал при этом герцог Эктору с изяществом и галантностью. — Она не похожа на меня и сразу делает все, что ей нравится.

— Друг мой, сердечные дела — самое важное для меня, — ответила та, — и я их никогда не откладываю.

Эктор поцеловал графине руку и понес письмо Сидализе. Кокетка забавлялась с офицером егерского полка и переодетым в Вулкана гвардейцем, совместно занимаясь стихотворством.

Сидализа заложила письмо за корсаж и бросилась на шею Эктору.

— Ну, — сказало она, смеясь, — не церемоньтесь и возвратите мне то, что я даю вам. Я передам все Кристине.

Тут вдруг все актеры вышли на сцену. Актрисы, танцовщицы, певцы, фигуранты, герои, сатиры, нимфы, пастухи, субретки, скоморохи, слуги, фавны устремились из-за кулис, чтобы занять свое место, и на протяжении нескольких минут царил всеобщий хаос. Началась импровизация.

Рой наяд и амазонок, скользивших взад — вперед, окружил вдруг Эктора. Он почувствовал, как чья-то рука скользнула по его руке, оставив в ней бумажку, и исчезла. Когда он обернулся, рой мифологических богинь был уже далеко и вился на сцене, размахивая золотыми колчанами и гибким тростником. Он был один и держал в руках записку, на которую невольно устремились его глаза.

Имя стояло его. Мечта ли, сходство ли, но ему казалось, что имя было написано рукой Кристины; поспешно развернув записку, Эктор прочел следующие слова, начертанные торопливой рукой:

«Завтра в девять вечера будьте на Кур-ла-Рен. Будьте одни, я также буду одна.»

Эктор поднес записку к губам. Невыразимое смущение наполнило его заколотившееся сердце. Ему казалось, эти две строчки, полные таинственных обещаний, возобновляли прерванную нить его существования, и бросившись вон из-за кулис, он вскричал:

— Я приду!

ГЛАВА 39. КУР-ЛА-РЕН

Кур-ла-Рен был в то время любимым местом гуляний в Париже, где можно было встретить мещан, дворян, студентов, писцов, падших женщин, циркачей, чиновников, гризеток, знатных дам, кавалеров и мошенников. Но хотя вся эта публика назначали свои свидания в садах Пале-Рояля или Тюильри днем, являлись они в Кур-ла-Рен только с наступлением ночи.

Там тысячи лавчонок теснились со всех сторон. Канатоходцы, шарлатаны, уличные балаганы, цветочницы, предлагавшие всем прохожим свои цветы и улыбки, удваивали шумный беспорядок этого гулянья, места самого живописного и самого любопытного тогда в Париже.

Мода манила туда всех; огромные деревья, тень, обширное пространство сулили таинственность. Молодые придворные вельможи и их любовницы, самые знаменитые актрисы, знатные дамы, приехавшие нарочно из Версаля или Марли, офицеры свиты короля катались по набережной в открытых колясках. Другие проезжавшие коляски были наполнены молодыми людьми, чьи уста в пене шампанского дразнили прохожих своим громким смехом. Актрисы и знатные дамы ограждали свое инкогнито покровом маски. Некоторые закутывались в домино, другие надевали фантастические костюмы или наряжались торговками, цветочницами, пастушками, с бантами из лент, приколотыми на плече, чтобы быть узнанными своими близкими приятелями или таинственными фаворитами.

Нередко случалось встретить в глухом углу, меж двух лакеев, вооруженных фонарями, кавалеров, скрестивших оружие и храбро пускавших один другому кровь. Тут смеялись, там дрались, повсюду волочились или, по крайней мере, делали вид, побеждали, обманывали, и ночь улетала, оставляя за собой жатву улыбок и поцелуев, смоченных несколькими слезами и слегка окропленных кровью. Неизвестно, какие следы исчезали скорее: следы слез или поцелуев. Шрам затягивал рану, сердцем овладевало забвение, и все проходило.

Легко можно угадать, что Эктор не преминул быть на месте свидания. Прибыв одним из первых в Кур-ла-Рен, он блуждал по набережной, заглядывая под маски, внимательный к малейшему знаку, нетерпеливый, любопытный, встревоженный и полный восхитительного смущения. С каждой минутой толпа прибавлялась; коляски пролетали быстрее комет, влача за собой молниеносный шлейф; в тени слышался нежный и кокетливый шорох шелковых платьев; там отыскивали друг друга, убегали, встречались, укрывались, преследовали, сближались; слабые возгласы удивления, взрывы смеха, неожиданные вопросы, имена, брошенные на ветер, временами прорывали гул голосов, висевший над Кур-ла-Рен, как шелест листьев в лесу или кроткий отзыв волн необъятного океана в тихие ночные часы.

Эктор переходил от компании компании и не переставал ждать. Он расхаживал уже больше двух часов, комкая в кармане таинственную записку, как будто хотел убедить самого себя подлинным доказательством, что память его не обманывала, когда нежная ручка скользнула украдкой под его руку. Эктор вздрогнул и живо обернулся.

Рядом стояла женщина, покрытая капюшоном и закутанная в широкий плащ голубого атласа. Маска скрывала её лицо; она была одного роста с Кристиной и имела живую и грациозную походку. Впрочем, какая другая женщина могла опираться на руку Эктора с такой нежной близостью и милой симпатией? Сердце Эктора готово было вырваться из груди. Он склонился, прижался губами к щеке своей дамы, и вся душа его изошла в этом поцелуе.

Голубое домино приложило палец ко рту и увлекло его в сторону, в непроницаемую тень. Ее походка обладала грациозностью и гибкостью плывущего лебедя. Ее маленькие ручки, скрещенные на руке Шавайе, слегка трепетали, даже сквозь шелковистые складки плаща слышно было биение её сердца.

— Как я люблю вас! — сказал Эктор, наклоняясь к уху своей спутницы.

Домино вздрогнуло и крепко сжало его руку.

— Тс-с! Вас могут услышать.

Эктор подумал, что Кристина опасается преследования, и поспешно окинул взглядом улицу вокруг себя. Окружали их студенты, гризетки и двое-бродяг подозрительной наружности, всегда бывающих там, где толпа.

— Ничего не бойтесь, — успокоил он, — со мной моя шпага.

— О, я знаю, что вы храбры, но шпага тут не уместна, — отвечала его дама тихим голосом.

Она ускорила шаги и вошла в темную аллею, где несколько влюбленных гуляли в уединении.

Голос домино, которое Эктор вел под руку, доходил до его слуха подобно восхитительной музыке. Он был полон волнения, нежен, звучен и чист, как кристалл. Волны неги проникли в его жилы, и взяв её руки, он покрыл их пламенными поцелуями.

Домино сделало легкое усилие, чтобы их освободить, но Эктор удержал их, и домино предоставило свои руки поцелуям любовника. Ночь окутывала их покровом своей тени; луна проливала робкий свет на дорогу; шум, ослабленный расстоянием, доносился подобно ропоту, и лишь видны были вдоль темной аллеи блуждающие парами молчаливые привидения.

— Как вы поздно пришли, — сказал он, не отрывая губ от хорошеньких пальчиков своей возлюбленной.

— Поэтому вы меня ждали? — спросила она.

— Я надеялся вас видеть, прежде чем получил вашу записку.

— А если бы я не пришла?

— Я ждал бы завтра, ждал бы всегда!

— Так вы меня любите?

— Как могли вы в том когда-нибудь сомневаться? — с жаром вскричал Эктор, передав в голосе всю свою сердечную муку.

Дама нежно посмотрела на него.

— Да, — сказала она, — я хочу быть любимой с такой силой.

На миг она замолчала, опустив голову на плечо кавалера, потом продолжала:

— О, если вы мне когда-нибудь измените, берегитесь, Эктор.

Он вздрогнул при звуке этого голоса, полного страсти. Никогда Кристина не выражалась с таким темпераментом. Разлука усилила её любовь вместо того, чтобы её ослабить! Это стало для Эктора поводом новой радости, куда глубже той, которую он испытывал до сих пор. Неспособный одолеть порывов сердца, он обнял руками стан подруги и привлек её к себе.

Она хотела было его оттолкнуть, но осталась в его объятиях, полная смущения. Вдруг мимо них быстро прошел мужчина и слегка мимоходом её коснулся. Дама вырвалась из рук Эктора и живо отступила назад. Между тем мужчина удалился, даже не повернув головы.

— Как же она меня напугал, — сказала она.

— Кого вы боитесь?

— Откуда я знаю? Ничего и всего!

— За вами наблюдают, может быть, следят за каждым вашим шагом?

— Да, может быть! Вы не знаете, сколько хитрости и лукавства мне пришлось употребить, чтобы оказаться здесь…

— Я вас люблю, и каждое произносимое вами слово усиливает эту любовь, столь страстную, что она меня пугает…

— Ваша страстная любовь ко мне не беда, напротив…

— Как мне не любить вас, пренебрегающей для свидания со мной…может быть, большими опасностями?

— Я пренебрегаю опасностями, я хотела быть здесь, дала себе в том слово прежде, чем обещала вам, и я пришла.

— Что я должен сделать, чтобы быть достойным вас?

— То, что вы уже делали: любить меня, — улыбнулась она с невыразимой прелестью.

— Если я когда-нибудь лишусь вас, я не переживу этого, — сказал глубоко взволнованный Эктор.

— Зачем вы думаете о смерти? Любовь — жизнь, от неё не умирают.

Эти слова были произнесены с дерзкой веселостью, которая, надо признаться, несколько удивила Эктора. Но безграничное счастье, наполнявшее его душу, не позволило долго размышлять об этом.

— Понимаете, — продолжала домино, — дело не только в том, что мы видимся теперь, надо подумать о способах видеться в будущем.

— Я хотел просить вас об этом.

— А я об этом думала.

— Вы добры и прекрасны.

— Мы никогда не кончим, если вы будете беспрестанно меня прерывать.

— Послушайте! — вскричал Эктор в порыве страсти, — я готов вас сделать французской королевой.

— Но, — гордо отвечала домино, — мне кажется, что я заняла бы это место не хуже другой.

Тон голоса, прозвеневшего вдруг подобно металлу, поразил Шавайе. Но прежде, чем он мог поразмыслить, беленький пальчик подруги слегка коснулся его рта.

— Не говорите о таких вещах так громко, — сказала она, — деревья Кур-ла-Рен могут быть подобны тростникам из басни, и это более чем достаточно, чтобы погубить вас в Марли.

— Потерять все, но сохранить вас? Это меня нисколько не пугает.

— Хорошо! — согласилась она. — Я устрою так, чтобы вы сохранили меня, ничего не теряя…Но для этого вы должны повиноваться мне во всем.

— Это легко.

— И быть готовым на все.

— Я уже готов.

— Если так, мы увидимся скорее, чем вы надеетесь.

— Могу ли я верить?

— Я хочу сделать ещё лучше.

— Каким образом?

— Вы не догадываетесь?

— Говорите.

— Ну, я лучше вам это докажу…

— Когда?

— Стало быть, вы желаете, чтобы это было как можно скорее?

— Разве ваше желание не таково?

— Признаю.

— Так исполните ваше обещание завтра же.

— Или сейчас, не так ли?

— Я желал бы этого.

— Завтра это невозможно.

— Тогда сегодня вечером.

— Опять невозможно.

— Вот вы ни на что и не решаетесь.

— Потому что я хочу решиться наверняка.

— Каждый час без вас кажется мне годом.

— Значит двадцать четыре часа стали бы слишком долгими.

Эктор улыбнулся.

— Обещайте мне не очень состариться, — вздохнула она, — и я обещаю вам немного сократить это время.

Продолжая беседовать, Эктор с подругой медленно шли рука об руку, так близко друг к другу, что их лица почти касались.

Голос голубого домино шептал на ухо Эктору нежнее и легче, чем дыхание призрака; он был немного неясен, но сердце любовника вдыхало в себя всякий его звук с упоением. Окружавшая их таинственность удваивала прелесть разговора, и Эктор уже забывал о времени, но тут она вернула его к действительности.

В тот момент они были возле Пон-Турнана. Толпа молодых людей удалялась с песнями, как ласточки, манимые весной. Коляски и их свиты всадников исчезали во мраке ночи; ещё час, и в Кур-ла-Рен воцарится тишина.

Невдалеке стояла карета без герба. На козлах сидел кучер. Два лакея в серых фраках ждали, сложа руки.

— Нам надо расстаться, — сказала домино.

— Уже! — вскричал Шавайе.

— Я должна быть дома до рассвета.

— Если возвратитесь немного позже, что такого?

— Тогда мы не увиделись бы больше.

— Если так, я уступаю.

— И я хочу, чтобы вы уступали всегда; впрочем, это на прощание.

— Хорошо; так сделайте для меня милость.

— Какую?

— Снимите эту маску, скрывающую вас от моих глаз, и дайте мне взглянуть на себя…Ваш образ будет запечатлен в моем сердце и воскресит во мне надежду.

— Вы этого желаете?

— Я вас прошу.

Домино быстро огляделась, стало лицом к бледному и нежному свету луны, поднесла руку к маске и сорвала её.

Эктор застонал: он узнал герцогиню Беррийскую.

— Что с вами? — вскричала она и, опасаясь неожиданной встречи, поспешно вернула маску на лицо.

Эктор оставался неподвижен, растерявшийся, безмолвный, как человек, встретившийся лицом к лицу с привидением.

— Что это значит? — спросила герцогиня, в испуге приблизившись к Эктору.

— Извините меня, сударыня, — сказал он едва внятным голосом, — я видел…мне показалось…там…

— Кто?

— Один из придворных…господин де Рипарфон, кажется.

Эктор лгал, и лгал дурно, но иначе не умел объяснить своего смущения.

— Я боялся, чтобы он вас не узнал, — продолжал он.

Герцогиня Беррийская посмотрела в ту сторону, куда показывал Шавайе.

Там проходил дворянин, закутанный в плащ; он был почти одного роста с Ги, но не имел его осанки.

— Это не он, — сказала она, покачав головой, — ах, как вы меня испугали!

— Дело шло о вас, сударыня, простите меня, — отвечал Эктор, немного оправившись от смущения.

— Это искупает ваш поступок, — сказала герцогиня, — но прощайте…Ваш испуг может быть предчувствием. Я еду.

Она поспешно подошла к карете, один из лакеев подал ей руку, она проворно нырнула внутрь и экипаж покатился, прежде чем Шавайе успел шевельнуться.

Если бы молния вдруг ударила у его ног, она не произвела бы на Эктора такого действия, как появление герцогини Беррийской. Теперь, когда та исчезла, он спрашивал самого себя, точно ли он видел дочь герцога Орлеанского, точно ли это была герцогиня Беррийская, её ли он водил под руку, разговаривая и покрывая руки поцелуями, предназначенными Кристине. Эктор застыл на месте, провожая глазами исчезнувшую вдали карету, и ему казалось, что это была фантастическая колесница внезапно появившейся волшебницы. Он осмотрелся кругом, чтобы убедиться, что это не сон, он прислушивался к тысячам разных звуков, долетавших от Кур-ла-Рен, и немного прошелся, чтобы привести свои мысли в порядок.

Какие могли быть последствия у этого случайного приключения? Какова будет развязка этой любви, признание в которой герцогиня Беррийская приняла на свой собственный счет? К каким неожиданным происшествиям вело его новое положение дел? В то время, как он искал и призывал Кристину, он встретил герцогиню Беррийскую, влюбленную, страстную, и что всего более, обманутую словами, обращенными не к ней, но которые она могла приписать себе. Как ему выйти из этого щекотливого положения, полного опасностей, с какой стороны ни смотри? Эти мысли мелькали в уме Эктора, как стрелы. Он медленно вышел из Кур-ла-Рен, зашагав к заставе Сент-Оноре, чтобы возвратиться в дом Рипарфона, нерешительный, взволнованный, не знающий, на чем остановиться.

Понурив голову, шагал он вдоль домов, как вдруг столкнулся с человеком, шедшим со стороны улицы Нев-де-Пти-Шан. В ту же минуту он узнал брата Иоанна и остановился.

— Тьфу, пропасть! А я шел к вам, — сказал пустынник. — Время не терпит!

— Шевалье?

— Уезжает завтра.

— Надо ему помешать…

— За этим-то я и шел…Мы открыли его след.

— Коклико сказал?

— Нет, но он был пьян, а это одно и то же. Простодушен, как дитя.

— Что же он сказал?

— Пустяки, которые ничего не значат для других, но для человека умного — просто сокровища. Теперь мы знаем часы, в которые они с шевалье обыкновенно встречаются; знаем также, что он следит за дворянином, очень похожим на вас.

Теперь, оказавшись лицом к лицу с опасностью, Эктор преобразился. Он стряхнул с себя удручавшие его заботы и смело взглянул в будущее.

— Теперь мне нужен только пароль, но его я узнаю завтра, — продолжал брат Иоанн.

— Вы полагаете, Коклико будет достаточно словоохотлив?

— То, чего не возьмет вино, вырвет кинжал…

— Брат Иоанн!

— Э, мсье, оставьте вашу щепетильность…Разве с волками церемонятся? К тому же я знаю, с кем имею дел: когда он почувствует сталь у горла, он заговорит.

Эктор больше не спорил.

— Так завтра? — спросил он.

— Да, завтра…И мы задушим лиса в его логове. Не нужно предупреждать об этом мсье де Фуркево. Молодой человек слишком пылок для предприятий, в которых нужна осторожность. Хватит одного Кок-Эрона.

— Хорошо.

— Я возьму с собой Биско. Для Кок-Эрона и Биско у меня уже есть работа. Вы поедете верхом вместе с Кок-Эроном, как благовоспитанные дворяне, едущие на прогулку. Поскачете по Марлийской дороге, после чего вернетесь через заставу Святого Иакова, чтобы быть на площади Эстрапады.

— Что я должен делать?

— Отыщете вывеску «Под лебедем». Это харчевня, где собираются люди почтенные, из моих приятелей. Я буду там…Хозяин мне совершенно предан.

— В котором часу?

— На заходе солнца…Это час пробуждения ночных птиц, и в это время шевалье ожидает Коклико.

— На закате, на площади Эстрапады, у «Лебедя»…Решено.

— Решено…И вы увидите, как соколы, вроде меня, душат сов.

ГЛАВА 40. ПРИЗРАК

Все произошло, как условились Эктор и брат Иоанн. На другой день на закате Эктор в сопровождении Кок-Эрона выехал верхом из Парижа через поля к заставе Святого Иакова.

В сумерках они нашли таверну «Под Лебедем», где их ожидал брат Иоанн.

В комнате находились человек пять подозрительной наружности. Они косились на Эктора и Кок-Эрона, но ни один не двинулся с места, встал только брат Иоанн, сидевший в углу.

— Сюда, господа, сюда, — говорил он, карабкаясь по деревянной лестнице, начинавшейся в глубине комнаты. — С вашего позволения, нам нужно будет переговорить.

Они вошли в комнату, где на широком столе была разложена разная одежда.

— В какой лачуге вы скупили это тряпье? — спросил Эктор.

— В это нам всем придется нарядиться, — отвечал пустынник.

— Гм, — заметил Кок-Эрон, — разве сейчас время карнавала?

— Время делу не помеха. Выберите, что вам нужно, и мы отправимся в засаду.

Кок-Эрон покачал головой и объявил, что не согласен менять свой плащ частного воина на балахон какого-то разбойника.

— Кок-Эрон прав, — спокойно сказал Эктор. — А так как его присутствие может помешать успеху дела, он не откажется подождать нас здесь: заведение довольно приличное и вино хорошее.

Кок-Эрон ничего не возразил, покусал усы и вдруг, развязав шнурки своего плаща, взял со стола костюм зеленого сукна.

Каждый выбрал то, что ему понравилось. Эктор и брат Иоанн нарядились в одежду двух отставных солдат, Биско надел наряд лакея, а Кок-Эрон — кожаные штаны и поверх них свой плащ. На всех были широкие шляпы и крепкие кожаные пояса со шпагами.

Но такого превращения для подозрительной натуры брата Иоанна оказалось недостаточно. Он раздал своим товарищам накладные бороды и парики, после чего ещё раз осмотрел их наряд и видимо остался доволен.

— Теперь, господа, в путь, — сказал он. — Костюмы надеты, пора начать спектакль и как следует разыграть пьесу.

Когда они вышли на площадь, уже темнело. По пути пустынник объяснил свой план Эктору.

— Мне известны условия Коклико, — сказал он. — С седьмым ударом часов он повернет за угол, постучит о мостовую каблуками своих тяжелых сапог и отсалютует шпагой. В нескольких шагах от поворота есть темная подворотня. Там мы будем его поджидать.

— Хорошо. А когда подойдет, возьмем его за горло, — сказал Кок-Эрон.

— Ладно, но что потом? — спросил Эктор.

— Завяжем приятелю рот, взвалим на плечи и отнесем в таверну «Под Лебедем», где он подождет конца нашего предприятия.

Решив так, они притаились в темной подворотне.

Улица была глухая, не слышалось другого шума, кроме отдаленного лая собак. Когда пробило семь часов, на углу улицы Угольщиков появилась фигура мужчины.

Опершись рукой на эфес своей шпаги, он шагал посреди улицы, там, где тень граничила с лунным светом.

Брат Иоанн толкнул Эктора локтем и привстал. Эктор тоже привстал и сбросил плащ.

Коклико крепко стучал сапогами по оледеневшей земле и насвистывал сквозь зубы.

— Мы не отнимем у него дохода, — прошептал брат Иоанн, — он получил вперед.

Когда негодяй приблизился, не подозревая об угрожавшей опасности, брат Иоанн тихо подкрался, прыгнул, как волк, и прежде чем Коклико успел испустить крик, схватил его за горло и повалил.

Коклико отбивался, как дикий зверь, но железная рука пустынника пригвоздила его к земле.

— Ну, ты, смотри, — сказал ему брат Иоанн, — если будешь дергаться, я тебя задушу.

И сдавил Коклико глотку. Когда подбежали остальные, Коклико понял, что всякое сопротивление бесполезно, и затих.

— Хорошо, — сказал брат Иоанн, — этот малый умен, и с ним можно будет что-нибудь сделать. Господа, завяжите ему покрепче ноги, чтобы отнять охоту бегать — в такой темноте это опасно. Да скрутите ремнями руки. Так, теперь завяжем ему рот.

Окончив дело, Коклико взвалили Биско на спину и отправились к таверне. Большой плащ, брошенный на тело пленника, скрывал его от глаз редких прохожих и придавал вид обычного тюка.

Хозяин таверны взял свечу с камина, тайно провел всех в комнату и удалился, как человек, которому хватает своих дел, чтобы интересоваться ещё чужими.

— Не беспокойтесь, я его уже выучил, — сказал брат Иоанн, заметив, с каким вниманием Эктор наблюдал за всеми движениями хозяина.

— Вы хороший учитель, — смеясь, отвечал Эктор.

Пустынник со скромным видом поклонился и, подойдя к Коклико, вытащил кляп.

— Ну, приятель, — сказал он, — давай немного поговорим.

Коклико, которому заодно развязали ноги, сел на стул и окинул комнату взглядом с живостью кошки, отыскивающей выход.

— Вот что, — сказал брат Иоанн, от которого ничто не могло укрыться, — не пытайся бежать. Даю тебе этот совет, если дорожишь своей шкурой.

Коклико пристально взглянул на собеседника.

— Если ты желаешь познакомиться со мной поближе, я с удовольствием, — прибавил пустынник, снял накладную бороду, шляпу и парик.

— Капитан! — вскричал пленник, вскочив на ноги.

— Теперь ты будешь отвечать мне без обиняков, как водится между старыми приятелями.

— Увидим, — отвечал Коклико, снова садясь.

— А, ты хочешь поважничать. Но мы тебя знаем, и ты ещё удивишь этих господ своей кротостью.

Коклико молча ударил каблуком в пол.

— Послушай, — продолжал брат Иоанн, — я расскажу твою историю в четырех словах. Тебя нанял шевалье де Сент-Клер, или мастер Пьер Симон, как тебе больше нравится, живущий здесь неподалеку, на улице Арбалетчиков, чтобы подсматривать за мсье де Шавайе. Ты исполняешь свою должность по совести, и каждый день спешишь донести шевалье о своих наблюдениях. Но мы знаем, на что способен шевалье, и если он тебя выбрал, ему нужен негодяй, готовый на все. Вы вместе замышляете какое-то подлое дело, и ты шел, чтобы переговорить, может быть, в последний раз, в гостиницу «Царь Давид», так как шевалье уезжает завтра или на днях.

— Но если вам так хорошо все известно, зачем вы меня расспрашиваете? — спросил коклико.

— Затем, почтеннейший Коклико, что в комнату шевалье не проникают так же свободно, как на парадную площадь Версаля.

— Быть может.

— Я знаю это по опыту. Есть пароль, и ты его знаешь.

— И что же?

— Дело ясное…Ты будешь так добр, что откроешь мне эту маленькую тайну.

— Что я, дурак?

— Если ты заупрямишься из противоречия, я настою, чтобы вынудить у тебя признание.

— Ладно. А если я буду продолжать молчать?

— У меня есть шесть дюймов доброй стали, и поневоле мне придется открыть твою тайну в твоей глотке.

Коклико побледнел.

— Убийца! — вскричал он.

Брат Иоанн пожал плечами.

— Вовсе нет. Это — самоубийство, ведь ты сам этого хочешь.

Коклико посмотрел вокруг себя: Кок-Эрон, Биско и Шавайе оставались безмолвными.

— Послушай, — добавил брат Иоанн, — ты меня знаешь: я не люблю долго ждать.

Коклико видел, как сверкнул кинжал в его руках.

— Говори, и ты получишь двадцать дукатов, — сказал Эктор, позволявший брату Иоанну угрожать, но не потерпевший бы ничего более.

— Скажу, скажу, — зачастил Коклико, помертвев от страха.

— Вот видишь, — заметил брат Иоанн, вложив кинжал в ножны, — я знал, что мы поладим.

— Вы хотите знать пароль?

— Ни больше, ни меньше.

— Хорошо, вы его узнаете.

— Еще пару слов, — сказал брат Иоанн, прерывая Коклико, — не трудись понапрасну нас обманывать. Ты останешься здесь заложником под караулом людей бдительных и недремлющих…Если ты солжешь, по возвращении я выкупаю тебя в Сене, и это будет твое последнее купанье.

— Я не намерен вас обманывать…

— Увидим. Теперь говори.

— Когда вы подойдете к гостинице «Царь Давид», попросите переговорить с мастером Пьером Симоном. Трактирщик тотчас придет.

— Маленький плешивый толстяк…Знаем.

— Он вам низко и молча поклонится. «Мсье, — скажете вы ему, — мне нужно переговорить с мастером Пьером Симоном по делу касательно барона де Клейна.» Имя ничего не значит, важен способ его произнесения.

— Посмотрим, какой это способ.

— Вы постараетесь сунуть в руку трактирщика серебряную монету, которая у меня в кармане.

Брат Иоанн пошарил в кармане Коклико и вынул оттуда австрийский дукат с четырьмя пробитыми дырочками.

— Все? — спросил он.

— Нет еще. Когда монета будет у него в руках, вы произнесете вполголоса одно слово: «Вена». Он ответит: «Париж», и вы войдете.

— Все ли это, и увидим ли мы шевалье? — спросил Эктор.

— Лицом к лицу в его комнате, — отвечал плут.

— Так за дело, и поправим наш наряд! — сказал брат Иоанн, вновь приняв облик старика с помощью бороды, парика и большой шляпы.

Уже уходя, он обернулся к Коклико.

— Эй, приятель, если ты голоден — кушай, хочешь пить — пей, но советую не шуметь.

— Ладно, посижу смирно, — сердито буркнул Коклико.

— Через час — другой мы вернемся, тогда ты получишь двадцать дукатов или шесть дюймов стали. Берегись!

— Идите уже.

Все вышли, оставив Коклико под надзором хозяина, и отправились на улицу Арбалетчиков.

— Вы были слишком щедры, маркиз, — заметил брат Иоанн, ускоряя шаги. — Обещать двадцать дукатов, когда клинок моего кинжала и так развязал бы язык этому негодяю.

— Он был так жалок…К тому же он тут же решился заговорить…

— Ну, немного раньше, немного позже, а он бы все сказал.

Они подошли к гостинице.

— Ну, маркиз, условимся, — сказал брат Иоанн. — Нельзя к подобному мерзавцу проникнуть вчетвером: возникнут подозрения, к тому же благоразумие требует стеречь все выходы.

— Это справедливо, — согласился Эктор. — Кок-Эрон останется на карауле у дверей.

— Гм, — заметил солдат, — мне больше нравится атака, чем караул.

— Караул небезопасен, — возразил брат Иоанн, — неизвестно, какое войско населяет крепость.

— Хорошо, я остаюсь, — кивнул солдат.

— Что касается Биско, он последует за мной, — продолжал брат Иоанн. — Позади заведения большой сад, из него ведет калитка. Легко можно сбежать этой дорогой…Я поставлю там Биско.

Брат Иоанн проводил своего товарища и спустя несколько минут вернулся.

— Дело сделано, — сказал он, — Биско разместился в саду по вязом. Ручаюсь, что мимо него никто не проскользнет.

Кок-Эрона поставили на углу, откуда ему легко было наблюдать за входом. Брат Иоанн вместе с Эктором постучались в дверь гостиницы.

Хозяин выбежал на стук, и все произошло, как сказал Коклико. Вид серебряной монеты с четырьмя пробитыми дырочками и пароль, тихо сказанный на ухо маленькому толстяку, смыли все препятствия. Трактирщик попросил двух шевалье следовать за ним.

Они поднялись по лестнице, пристроенной вдоль стены со стороны внутреннего двора. Лестница вела к длинному коридору во флигеле, который отделял двор от сада.

Брат Иоанн изображал полнейшее равнодушие, но подмечал все. Что касается Эктора, тот шел, горя желанием увидеть шевалье лицом к лицу.

Их проводник остановился посреди коридора и указал на дверь, возле которой висела оленья нога.

— Ударьте три раза, — сказал он, — это здесь.

Эктор схватил оленью ногу и ударил три раза.

Послышался скрип стула по полу и резкий щелчок поднятой щеколды.

— Он дернул за шнурок, — тихо сказал трактирщик.

— Войдите! — послышалось из комнаты.

Этот голос заставил встрепенуться сердце Эктора. Трактирщик удалился. Эктор отворил дверь и вошел в сопровождении брата Иоанна.

В кресле перед столом сидел мужчина. Он писал, повернувшись спиной к двери.

— Садитесь, я сейчас буду к вашим услугам, — сказал он, продолжая писать.

Лампа, стоявшая на столе, освещала его черную одежду. С первого взгляда Эктор узнал шевалье.

Он положил руку на ключ и повернул его в замке. Услышав скрип ключа, шевалье поспешно встал.

Эктор вскрикнул и отступил назад, словно увидев привидение.

Перед ним стоял аббат Эрнандес.

ГЛАВА 41. СКРЫТЫЙ УДАР

Три действующих лица этой сцены несколько минут оставались пораженными видом друг друга. При возгласе Эктора аббат Эрнандес замер. В один миг Эктор сорвал с себя маскировавший наряд. Неподвижнее и бледнее статуи, аббат стоял у стола, трепеща под взглядом Эктора. Тот неподвижно смотрел в мрачное лицо старого врага, которого считал мертвым.

Брат Иоанн знал, конец этой встрече должна положить смертельная дуэль, не беспокоился о такой безделице и терпеливо ждал.

Аббат был в черном платье шевалье, но его без накладных усов, остроконечной бородки и парика. Это было все то же бесцветное лицо, покрытое там и сям красненькими пятнышками, тот же тусклый, стеклянный отблеск глаз и та же гордая надменности.

— Аббат Эрнандес! — вскричал Эктор, воздевая руки к небу словно в знак благодарности.

— Да, — холодно отвечал аббат, уже оправившийся от растерянности.

— Брат Иоанн, — произнес Эктор, — заприте двери и загородите окно. Этот человек принадлежит мне.

Аббат не шелохнулся, лишь презрительно откинул голову.

— Вам? — сказал он. — Это ещё не решено.

Пустынник извлек свою шпагу, и закрывши ставни, стал в двух шагах от аббата.

— Я здесь, маркиз, — произнес он.

— Это просто засада, я вижу, — заметил аббат. — Двое против одного. Поступок, достойный дворянина.

— Вы знаете, что я дерусь один, — возразил Эктор.

— Вижу! — аббат бросил презрительный взгляд на брата Иоанна.

— Этот человек здесь, чтобы помешать вашему бегству.

— Вы уверены, что я намерен бежать? — спросил надменно шевалье.

— Вам я не доверяю. Вы в моих руках, я вас не выпущу.

— Вы, стало быть, твердо уверены в моей смерти? — спросил аббат с насмешливым видом. — Как и в первый раз?

— Несколько больше.

— Позвольте мне в этом усомниться.

— Ваше сомнение будет недолгим, — ответил Эктор, вырывая шпагу.

Шевалье, наблюдавший за поведением маркиза и брата Иоанна, не последовал их примеру, хотя его шпага, брошенная на стол, была на расстоянии вытянутой руки.

— Разве вы меня не поняли? — спросил Эктор. — Ведь я слишком долго ждал.

— Тем легче подождать еще. У нас впереди целая ночь.

— Я даю вам только пять минут…

— Это немного.

— Через час вы можете выскользнуть у нас из рук, — сказал Эктор, делая несколько шагов вперед. — Разве не может быть где-нибудь тут потайной двери, через которую вы скроетесь?

— Поищите.

— Хватит…Наши шпаги уже знакомы, все остальное — слова.

— Их теряют столько, что не стоит обращать на это внимание. Но если вы хотите драться, я согласен.

— Вы знаете, что я могу обойтись и без вашего согласия, — гордо заявил Эктор.

Шевалье слегка поклонился.

— Ваши манеры не забыты, маркиз, при необходимости вы замените дуэль убийством.

— Мсье! — вскричал Эктор.

— Что ж, разве этот честный малый, вас сопровождающий, — возразил аббат с невозмутимым хладнокровием, — здесь не для того, чтобы помочь вам, если надо, потихоньку меня зарезать?

Пустынник одобрительно кивнул.

— Видите, мы все с этим согласны, — продолжал шевалье.

Видно было, что шевалье хотел выиграть время. Однако его взгляд был спокоен — он не прислушивался, как человек, ожидающий посторонней помощи, и не поглядывал на небольшие часы, стоявшие на камине. Между тем его осанка, бесстрастные движения, рассчитанная медлительность речей — все обличало принятое намерение продлить объяснение.

Эктор стоял против шевалье, не сводя с него глаз.

— Жив! Он жив, — повторял он, как эхо.

Шевалье поднял глаза, как дипломат, пользующийся случаем возобновить прерванный разговор.

— Это вас удивляет? — спросил он.

— Вы же лежали на земле, почти умирающий, кровь текла у вас из горла…

— Да, я получил две раны, и их следы ещё не изгладились, — сказал аббат, расстегивая платье. — Видите, вот они, — прибавил он, показывая на два белых шрама на груди и шее. — Признаюсь, это были две широкие двери, открытые для смерти.

— Однако она не пришла!

— Честный воин умер бы двадцать раз после такого славного удара, но он выжил! — вскричал пустынник.

— Уезжая из замка Волшебниц, Кок-Эрон оставил вас при последнем издыхании, — произнес Эктор. — Почему же в Авиньоне распространилась молва о вашей смерти?

— Эта молва — следствие моей шутки. Однажды утром я приказал вместо себя похоронить в часовне замка бревно, которое вы найдете при случае под надгробной доской, — продолжал аббат, — так что мое пребывание в замке не могло быть потревожено.

— Ага! — сказал Эктор. — Следовательно, вы имели на то личные опасения?

— Человек, подобный мне, не способен оставаться в мире с правосудием…Оно уже причинило мне немало неприятностей.

— И вы в этом признаетесь?

— Почему же нет? Самые честные люди бывают подвержены заблуждениям. К тому же я здесь не читаю курса добродетели. Мы знакомы уже десять лет и можем быть друг с другом откровенны.

— Что же, продолжайте, — кивнул Эктор.

— Ваше любопытство слишком справедливо, чтобы я отказался его удовлетворить. Да, вы владели сильной и верной шпагой, маркиз. Я выздоровел только после шестимесячной болезни. Скажу вам, что в глубине сердца я произнес клятву Ганнибала…И вы знаете, сдержал ли я её.

— Знаю.

— О, между нами ещё не все кончено.

— Мне кажется, — сказал Эктор, упершись шпагой в пол, — что вы принимаете конец за начало.

— Словом, — продолжал шевалье, не поморщась, — выздоровев, я решился покинуть замок Волшебниц. К тому же причин, принудившие меня искать убежища у доброй женщины, уже не существовало.

— Конечно, это были причины, о которых умалчивают, но о которых догадываются.

— Правосудие так придирчиво! Притеснять аббата под предлогом, что он передал неприятелю план военных действий — что за мелочность…

Эктор с трудом подавил в себе отвращение. Любопытство, пробужденное рассказом, заставило его сдержаться.

— Видно, что вы не привыкли к подобным речам, — продолжал аббат, — но если будет случай встретить меня ещё когда-нибудь, вас ничто более не удивит.

— Ну, — сказал Эктор, — этот случай я нашел, одного его для меня достаточно.

— Вы рано запели, мой молодой петушок. Но оставим это и возобновим наш разговор там, где мы его прервали.

Брат Иоанн сделал шаг, потом другой, приблизился к ближней от него стене и украдкой осмотрел её. Речи и хладнокровие шевалье казались ему подозрительными. Медленно насвистывая сквозь зубы, он обошел кругом комнату, шаря во всех углах и ища повсюду, не скрывалась ли где потайная дверь.

Шевалье притворился, что не замечает этого, но неуловимая улыбка промелькнула на его губах. Затем он продолжал:

— Итак, я весело отправился в путь верхом в одежде, придававшей мне вид зажиточного странствующего студента. Счастье, некоторое время мне непокорное, не позволило мне ехать в Италию, где я надеялся вас встретить. Но в ту минуту, когда я отчаялся вас где-нибудь настигнуть, счастье обернулось и поставило вас на моей дороге. Не помните ли вы нашего разговора на краю бассейна, посреди которого плакала унылая наяда?

— Помню, — отвечал Эктор.

— С того дня я решил часто доставлять вам о себе известия, и это мне счастливо удавалось до сих пор.

Эктор, которого слова шевалье погрузили в бездну воспоминаний, поднял глаза на собеседника и сделал несколько шагов вперед. Его губы тряслись, ноздри раздувались.

Вдруг шевалье схватил со стола шпагу.

— Что же! — вскричал он, — мне ли напоминать вам о том, что привело вас сюда?

Эктор выпрямился при звуке его резкого голоса и поднял шпагу.

— Так начинайте! — воскликнул он, топнув ногой.

Шевалье сделал три шага и стал против маркиза. В ту же минуту их шпаги скрестились. Пылкость шевалье и быстрота его нападения на Эктора, тогда как минуту назад он, казалось, так мало желал начать эту дуэль, сильно беспокоили пустынника. Боясь какого-нибудь обмана, он оставил свое место и приблизился, положив руку на эфес своей шпаги. Но все в комнате оставалось по-прежнему, и он вскоре успокоился.

Тем временем после первых выпадов легко можно было заметить, что ни быстрота нападения, ни верность взгляда, ни проворство руки шевалье не могли одолеть Эктора, так что пустынник вскоре вздохнул свободно, убедясь в превосходстве маркиза. Два раза шпага Эктора разодрала платье аббата, вынужденного отступать.

Пустынник погладил бороду и прикинул взглядом расстояние, отделявшее шевалье от стены.

»— Еще пять — шесть шагов, — подумал он, — и ему конец.»

Вдруг шевалье сильно топнул ногой, пол расступился и Эктор исчез в черном провале.

Пустынник испустил крик и бросился на помощь маркизу. Но шевалье неожиданно и сильно толкнул его, брат Иоанн потеряло равновесие и рухнул в ту же яму.

Шевалье вторично топнул ногой, и сместившаяся половица плотно встала в пазы пола.

Шевалье отер лоб, на котором выступили капли пота, и прислушался, наклонившись, к неясным звукам, глухо раздававшимся под ногами.

Вскоре он выпрямился и, сунув шпагу ножны, вынул из стола два длинных пистолета, заткнул из за пояс, открыл окно, перелез через него и спрыгнул в сад.

Эктор и брат Иоанн очутились в совершенном мраке. Их падение было ослаблено мешками овса и отрубей, наваленных в погребе. Разбитые, немного ушибшиеся, но не раненые, маркиз и пустынник встали на ноги.

— Вы живы? — спросил пустынник.

— Жив! А вы?

— Несколько синяков; впрочем, это ничего.

— Поищем выход.

Они вынули шпаги и пошли во мраке наощупь.

— Неужели этому плуту, — вскричал брат Иоанн, спотыкаясь на каждом шагу о мешки, тюки и ящики, — суждено вечно от нас ускользать?

— Есть ещё надежда на Кок-Эрона и Биско, — отвечал Эктор.

— Я прекрасно знал, — добавил пустынник, — что за этим необыкновенным и внезапным нежеланием драться скрывалась какая-то хитрость. Но кто может подозревать предательство, когда у человека в руке шпага? Ах, маркиз, он же был в моих руках, и я его не задушил! Надо же быть таким дураком!

Пока они пробирались среди непроглядного мрака, до них долетел глухой отдаленный звук, похожий на выстрел.

Брат Иоанн схватил Эктора за руку.

— Вы слышали, маркиз? — спросил он.

— Да…

— Это был выстрел.

— Мне тоже показалось.

— Выстрел из пистолета. Кто-нибудь из троих умер: Биско, Кок-Эрон или шевалье.

— Если он убил моего Кок-Эрона, он умрет тысячью смертей! — вскричал Эктор, сжав кулаки и обезумев от гнева.

Наконец они нащупали стену; в одном из углов их руки встретили деревянную загородку, сквозь щели которой проникал слабый свет. Эктор приложил к ним лицо и почувствовал свежий воздух; брат Иоанн нажал своими мощными плечами на доски, и они подались. То была дверь.

Подняв валявшиеся под ногами деревянные чурбаны, с помощью которых перекатывали бочки в погребе, друзья ударили ими в дверь.

Изъеденные червями доски разлетелись при первом же ударе. Эктор и брат Иоанн перескочили обломки двери и с обнаженными шпагами бросились наверх по крутой лестнице. Они очутились во внутреннем дворе, бросились наудачу в сторону и встретили Кок-Эрона. Тот бежал, волоча одной рукой рукой трактирщика, а в другой держа шпагу.

— Вы живы! — вскричал Кок-Эрон, выпуская из рук несчастного трактирщика, ноги которого дрожали от страха.

— Да, все живы. — ответил брат Иоанн, пока старый солдат обнимал своего господина. — Но что сделали вы с шевалье?

— Разве вы его не убили?

— Нет.

— Эй, Биско, мы тут! — вскричал брат Иоанн.

Ответа не было.

— Может быть, он спит, — сказал пустынник, лицо которого выражало крайнее беспокойство.

Эктор и Кок-Эрон не ответили, но пустились к калитке, возле которой пустынник поставил Биско караулить.

— Если ты, разбойник, когда ещё дашь ему убежище, я тебя зарежу, как собаку, — прибавил пустынник, обращаясь к трактирщику, рухнувшему от страха на колени.

Три искателя приключений помчались в сад. Там царила мертвая тишина, слышался только одинокий крик ночной совы, притаившейся в густых ветвях деревьев.

Калитка была отворена. Брат Иоанн выскочил на улицу, никого не увидел, однако на грязи отпечатались следы.

— Эй, Биско! — вскричал он снова.

Никто не ответил.

— Может быть, Биско преследует шевалье, — предположил Кок-Эрон.

Брат Иоанн покачал головой.

— Нет, — возразил он, — один из них убил другого.

Эктор бродил вокруг калитки, покусывая кончики усов. Он страшился за Биско и боялся в то же время, что Биско, убив шевалье, лишил его возможности отомстить.

— Вот он! — воскликнул Эктор, остановясь под густыми ветвями толстой яблони.

Подбежали брат Иоанн и Кок-Эрон.

Биско лежал на траве более недвижимый, чем самый ствол дерева, уронив голову на толстый корень. Брат Иоанн стал на колени и приподнял безжизненное тело своего товарища. Пуля попала в лоб, немного повыше брови, смерть должна была быть мгновенной. Однако тело ещё не остыло, и крупные капли крови, вытекавшие из раны, тяжело падали на ствол яблони.

Брат Иоанн приложил руку к сердцу Биско. Затем грустно покачал головой.

— Умер…

Две слезы медленно скатились по его грубому загорелому лицу.

— Мой старый товарищ, — сказал он. — Вы знали его ещё в башне на горе Ванту, маркиз…Бедный Биско! Двадцать лет мы жили душа в душу…Он шел за мной тенью…Теперь все кончено…Бедный Биско!

Брат Иоанн замолчал и прикусил усы, чтобы подавить в себе стон. Эктор и Кок-Эрон молчали. Спустя минуту пустынник поцеловал бледное лицо Биско и положил его на траву, после чего обмакнул свои пальцы в крови, лившейся из раны, и потряс ими в воздухе.

— Клянусь этой кровью, в которой замараны мои руки, отомстить за тебя, — сказал он.

Эктор и Кок-Эрон сняли шляпы.

Брат Иоанн отер руки о траву и встал.

— Идемте, мсье, — сказал он, — мертвых не воскресить.

ГЛАВА 42. ПЕРЕКРЕСТОК

Когда Шавайе снова появился в Марли, его мысль обратилась к герцогине Беррийской. Время, когда она обещала появиться, приближалось. Желал ли Эктор её видеть или страшился? Признаться, он сам того не знал.

В её присутствии он испытывал поистине магнетическое влечение, в её отсутствие забывал о ней.

На другой день была назначена охота с гончими. Эктор, со времени своего свидания с королем ставший известным, добился своего включения в списки охотников. День был особенный — 10-е октября, и число это перенесло его в то счастливое время, когда Кристина обещала ему не проводить этот день без свидания с ним.

Между тем общество охотников постепенно собиралось, и вскоре появилась герцогиня Беррийская. Она ехала на испанском жеребце, белом как снег, гордо танцевавшим под своей легкой ношей. Принцесса, молодая, прекрасная, пылкая, как Диана-охотница, управляла им со свободной и величавой грацией. Яркий румянец оживлял лицо герцогини; никогда глаза её не сыпали столько искр, никогда более радостная и надменная улыбка не освещала её лица, преобразившегося от душевного довольства. Она устремилась в середину круга, ища взглядом де Шавайе.

Этот взгляд, быстрый и острый, как стрела, заставил его вздрогнуть и подъехать к ней.

— Чего вы ждете от этой охоты? — спросила она с явным намеком.

— Вы будете там, сударыня, ваше присутствие более чем надежда, — сказал он, — это уверенность в успехе.

Принцесса ласкала рукой роскошную гриву жеребца.

— Вы приписываете всемогущество моей воле и думаете, что мы добьемся успеха?

— Сударыня, случай в вашем распоряжении.

— Предупреждаю вас, что охота, как я надеюсь, будет обильна самыми разными происшествиями.

— Тем лучше.

— И вы готовы идти им всем навстречу?

— Готов, — отвечал Эктор.

— Если так, то следуйте за моим белым пером. Оно будет вести вас к счастью.

Она опустила поводья, и в четыре прыжка её лошадь была вне круга придворных.

Эктор последовал взглядом за длинными белыми перьями, осенявшими шляпу герцогини Беррийской.

»— Конец ли это прошедшего? Начало ли будущего?», — подумал он.

Неизвестное открывало свои таинственные перспективы перед его воображением. Не влекло ли оно ещё раз к безграничным просторам капризов и обольщений?

Тут егеря затрубили в рога, слуги спустили собак, и кавалькада охотников понеслась в глубину аллей. Эктор помчался вслед за этим ураганом людей и лошадей.

Поль, ехавший рядом с Эктором, вдруг спросил его:

— Если вы не самый хитрый из придворных, то самый неблагодарный из людей, не так ли?

— Почему это? — резко спросил Эктор.

— Мы объясним это после; вопрос щекотливый и требует размышления. Теперь отвечайте мне откровенно, прошу вас, и без церемонии.

— Извольте.

— Когда вам мое общество станет лишним, просто отошлите меня. Вдвоем иногда помогают друг другу, но чаще мешают.

Эктор пристально посмотрел на Фуркево.

— Вы думаете, — сказал он, — дело дошло до этого?

— Да. Я ничего не слышал, но слух и не нужен, чтобы понять значение некоторых жестов и безмолвный разговор взглядов.

— Вы ужасный человек!

— Я дальновиден, вот и все. Да, мой милый маркиз, мы приближаемся к пятому акту комедии.

— Между предвидимой так скоро развязкой и настоящим временем ещё немало сцен.

— Очень коротких, мой друг, очень коротких! Одна или две, не более.

Эктор готовился было ответить, но тут мимо них проскакала герцогиня Беррийская. Она мчалась во весь опор; её свита отстала на сотню шагов. При виде двух дворян она подняла голову, приветствовала их движением руки и понеслась узкой аллеей, углублявшейся в чащу леса.

— Да, — сказал Поль, — она скачет быстро, но недостаточно скоро, чтобы опытный глаз не успел заметить легкого движения её бровей. Когда ищут людей в числе единственном, не любят встречать их во множественном…Прощайте, я удаляюсь.

Прежде чем Эктор успел сказать хоть слово, Поль повернул лошадь и исчез в противоположном направлении.

Эктор осмотрелся вокруг. Туман, гонимый ветром, немного рассеялся. В конце узкой аллеи, по которой проскакала герцогиня Беррийская, видно было, как развевались её белые перья. Эктор полетел вслед не столько по собственной воле, сколько из-за увлечения таинственной прелестью, которою он покорялся, не переставая бунтовать.

Герцогиня сдержала быстрый бег своего скакуна. На повороте аллеи она бросила взгляд назад и узнала Эктора, приближавшегося во весь опор. Свернув за поворот, дама дождалась всадника.

В ста шагах позади слышался галоп её свиты.

В ту минуту, как грудь лошади Эктора коснулась её длинной амазонки, она склонила хорошенькую головку к кавалеру и торопливо произнесла:

— Через час будьте у перекрестка Фавнов.

— Буду, — отвечал Эктор.

— Одни!

— Один.

На повороте показалась свита.

— Вперед, господа! — вскричала герцогиня Беррийская.

И опустивши поводья лошади, полетела, как стрела. Эктор отправился дорогой, которая вела к перекрестку Фавнов.

Этот перекресток находился в одной из самых отдаленных частей леса. Кроме совсем уж непредвиденных случаев, охота не могла появиться вблизи этого уголка, скрытого в густой зелени старых деревьев.

Дрожь нетерпения, тысячи различных ощущений волновали Эктора, когда он прибыл на место. Он не мог понять, что происходило в его сердце, наполненном образом Кристины. Мысль о герцогине пробуждала странные волнения. Он жаждал любви, но, обманутый мечтами юности, спешил утолить свою жажду обильными струями из чаши, к которой никогда не должен был прикасаться.

Его мечты были внезапно прерваны галопом лошади. Эктор приблизился к началу аллеи и наклонился вперед, чтобы лучше видеть. Его сердце забилось ещё сильнее.

Это была герцогиня Беррийская, размахивавшая своим платком. Через миг она была уже на перекрестке. Необыкновенное воодушевление сияло на её юном и прекрасном лице. Оглянувшись назад, прелестным движением она протянула руку Эктору.

Эктор наклонился к ручке и поцеловал её.

— Я знала, что Актеон 1 0меня унесет, — сказала герцогиня, улыбаясь. — Они потеряли мой след. Сдержала ли я свое слово?

— О, сударыня, чем заслужил я столько милостей? — воскликнул Эктор.

— Дело не в том, чем вы это заслужили; довольно того, что это мне нравится.

— Слушайте, — продолжала она, между тем как Эктор покрывал её руку поцелуями, — прошу вас, исполните то, что я вам скажу.

— Жизнь моя в вашем распоряжении, сударыня.

— Потому-то я и ею располагаю…Тсс! — шепнула она. — Вы ничего не слышите?

Эктор прислушался. Топот многих лошадей раздавался в глубине леса, но ничего не было видно из-за волнующегося покрова туманов, окутавших со всех сторон перекресток Фавнов.

— Меня ищут, — продолжала герцогиня. — Оставим середину поляны.

Они отъехали к деревьям, осенившим их своей мрачной тенью.

— Мы не можем терять ни минуты, — сказала она, смеясь. — Теперь они преследуют не оленя, а лань.

— Что я должен сделать? Говорите.

— Чтобы к завтрашнему дню была готова почтовая карета.

— Будет.

— Чтобы в одиннадцать часов, когда король, возвращающийся сегодня вечером в Версаль, отправится в свои комнаты отдохнуть, она была заложена.

— Хорошо.

— Она будет ждать на первом повороте дороги, в конце Пикардийской аллеи.

— Очень хорошо.

— Вы будете стоять у дверец, в сером плаще, без перьев на шляпе, без шарфа и лент.

— Закутанный в плащ до носу и надвинув шляпу до бровей. Знаю.

— Женщина выйдет из кареты в конце аллеи, вы пойдете ей навстречу и отведете её в свою карету…Это буду я.

— Вы, сударыня?

— У вас будут четыре добрых лошади. Надо, чтобы они неслись в весь опор.

— Похищение! Ваш сан, различие наших состояний…Подумали ли вы о том, сударыня?

— Я обо всем подумала…Не знаю, кто из нас двоих похищает другого. Но я вас люблю, я любима вами…Надо бежать!

Герцогиня была немного бледна, её глаза сверкали, а приподнятые уголки рта гордо трепетали. Любовь, смелость, гордость сменялись на её лице. Молния блеснула перед глазами ослепленного Эктора. Он открыл было рот, чтобы отвечать, но тут герцогиня положила на него руку, протягивая другую по направлению к аллее де Бют.

Там показалась черная точка, приближаясь с быстротой камня, брошенного пращой.

— Едут, — сказала она, — может быть, мой паж Варей.

— Я его убью! — сказал Эктор, опуская руку на эфес своей шпаги.

— Нет, — возразила она. — Станьте в тень. Я поеду. До завтра. Прощайте.

Герцогиня выехала на луговину и поскакала навстречу пажу, мчавшемуся во весь опор.

Эктор въехал в чащу. Из своего убежища он видел, как герцогиня остановила молодого всадника и исчезла вместе с ним в глубине аллей.

Лишь только потеряв их из виду, он выехал на перекресток и поехал наудачу. Чувство более живое, чем удивление, поглощало его мысли. Он машинально повторял самому себе последние слова герцогини. Вдруг его лошадь, которая спокойно щипала траву, приподняла голову, громко фыркнула и звонко заржала.

Эктор огляделся. Среди тумана появилась фигура женщины, верхом ехавшей к нему.

Он подумал, что это вернулась герцогиня Беррийская, и бросился к ней навстречу, полный невыразимого смущения.

Но когда он приблизился к женщине, смущение сменилось небывалой радостью. Сердце его замерло, он распростер объятия, и имя Кристины слетело с его уст.

ГЛАВА 43. ТА ИЛИ ДРУГАЯ

Это и в самом деле была Кристина, казалось, нарочно появившаяся из туманов, чтобы рассеять все его сомнения. Эктор же не думал, не рассуждал. Безграничная радость наполняла его душу, и прежде чем Кристина успела раскрыть рот, он схватил её в объятия, снял с седла и опустил на землю.

Кристина стала румяней цветка гранатного дерева, но не противилась. Ее глаза, полные нежности, не отрывались от глаз любимого, и руки, обвившиеся вокруг шеи Эктора, обнимали его.

Несколько минут они оставались безмолвными, полными неописуемого восторга.

Наконец сердце Эктора не выдержало, и он вскричал:

— Кристина! Любите ли вы меня?

Был ли это тайный упрек самому себе, говоривший ему, что он не заслуживал более этой любви, единственной мечты своей юности?

Крупные слезы покатились из глаз Кристины.

— Посмотрите на меня и скажите, люблю ли я вас? — сказала она, взявши руки Эктора в свои.

Когда первые порывы обоюдной нежности излились, Кристина села на лошадь, и они покинули перекресток.

— Куда вы меня ведете? — спросил Эктор.

— Следуйте за мной.

— О, бегите, спешите, я буду за вами следовать хоть на край света.

То, что Кристина рассказывала уже Сидализе, она передала Эктору. Страдания, перенесенные ею в юные лета, довели сердце Эктора до безумия.

Он молча взял руку Кристины и поцеловал её, повторяя в душе клятву убить шевалье.

Кристина по выражению его лица поняла, что происходило в его сердце.

— Я вижу вас, — сказала она, улыбаясь, — и все забыто.

— Но, стало быть, теперь вы свободны?

— Конечно, раз могу быть с вами.

— Какой покровитель помог вашему освобождению?

— Все сделала покровительница.

— Сидализа?

— Вы угадали.

— Добрая душа.

— Она приехала вчера в Шеврез и бросилась мне на шею, не говоря ни слова. Я очень хорошо видела по её лицу, что она принесла добрые вести. «— Мы спасены» — сказала она, — вам найдено убежище и можете переселиться в него завтра же.»

— О, понимаю…Охотничий павильон мадам д'Аржансон.

— Да, именно.

— И вы туда переехали?

— В тот же вечер.

— Вы и ваш отец?

— Мы с отцом. Там я ничего не боюсь…Ведь мы под покровительством его светлости герцога Орлеанского, которому принадлежит дача?

— Только приказ короля может извлечь вас оттуда. Но король будет предупрежден.

— Сегодня 10 октября. Я хотела разделить с вами мое счастье, и я пришла.

— Одни в этом лесу?

— Мне казалось, — сказала она с простодушной нежностью, — что каждая потерянная минута была мной похищена у вас.

Если бы в эту минуту кто-нибудь шепнул на ухо Эктору, какая тайная связь существовала между ним и герцогиней Беррийской, он выслушал бы его с удивлением человека, не понимающего, о чем ему говорят. Он лишь спросил:

— Как вы отыскали меня среди этой охоты?

— Надежда была моей путеводительницей, и вы видите, что я хорошо сделала, следуя ей: она привела меня к вам.

— Но, — сказал встревоженный Эктор, — кто-нибудь мог вас встретить и все изменить?

— Кто знает меня при дворе? Я думаю, что шевалье там не бывает.

— Как знать.

— Что? — вздрогнула Кристина. — Вы полагаете, что этот человек…

— Я ничего не полагаю, Кристина, но всегда его опасаюсь.

— Хорошо, — сказала она, приближаясь к Эктору, — если я подвергалась какой-нибудь опасности, не вознаграждена ли я за это?

Такая самоотверженность наполнила сердце Эктора восхитительным волнением; слезы выступили у него на глазах, и он прижал Кристину к сердцу.

— Вы заслуживаете любви на всю жизнь!

— Я именно на это и надеюсь, — сказала она простодушно. — Я спрашивала о вас у пажа. Он мне сказал, что вы были с герцогиней Беррийской, но что вас потеряли из виду.

При имени принцессы Эктор немного покраснел.

— Я поехала аллеей, указанной пажом, — продолжала Кристина, — и аллея за аллеей, перекресток за перекрестком, ведомая тайным предчувствием, добралась до вас.

— И несмотря на расстояние, вы меня узнали?

— С первого взгляда. Прежде чем я бросила на вас взгляд, я угадала, что это вы, и ваш крик доказал мне, что я не ошиблась.

Эктор вздохнул свободно: Кристина не видела герцогини Беррийской.

Они выехали вместе из леса и поехали равниной.

Павильон, уступленный Эктору графиней д'Аржансон, находился недалеко от опушки леса, на склоне холма, осененного группой старых деревьев. Это было хорошенький маленький домик, белый и свежий, как лилия, всего в один этаж, возведенный посреди сада с множеством источников, водопадов и фонтанов.

Господин де Блетарен и Сидализа ожидали Кристину в дверях. Когда они увидели её в сопровождении Эктора, старик встал, а актриса побежала им навстречу. После первых объятий господина де Блетарена и его названного сына, Сидализа отвела Эктора в сторону.

— Ну, — сказала она, — я вижу, что мне здесь больше делать нечего, и убегаю.

— Уже! — Эктор взял её за руки.

— Не пятый ли это акт комедии?

— Чего-то ещё недостает.

— Свадьбы?

— Да.

— Эта развязка придет в свое время. Теперь нет ещё девяти часов, но если этого так желаете…

— Очень желаю.

— Неблагодарный, — возразила актриса, грозя ему пальчиком, — кто бы мог раньше сказать, что придет день, в который я, Сидализа, стану играть роль поверенной?

— Это, по крайней мере, оригинально.

— Вот это меня и доконало. Теперь выслушайте меня.

— Готов слушать, сколько вам будет угодно, — отвечал Эктор, смотревший искоса на комнату, где осталась Кристина.

— В этих словах много любезности, но мало истины.

— Сидализа!

— Хорошо, хорошо! Вы сказали мне это для того, чтобы я долго вас не задерживала. Я вас скоро отпущу…Я вырвала овечку из пасти волка, но волк может вернуться и бродить возле овчарни. Берегитесь.

— Я буду осторожен.

— С человеком, подобным шевалье, любые предосторожности не лишние. Предпринимайте их как можно больше.

— Постараюсь.

— Старый трагик, переделывающий из угождения мне римскую историю в любовную комедию, часто мне говорил о наслаждениях Капуи. Пусть этот павильон не будет вашей Капуей. Там, где засыпает Ганнибал, бодрствует римлянин, и римлянина зовут шевалье де Сент-Клер.

— Не бойтесь ничего.

— Хорошо. Но вы бойтесь всего.

— Герцог Орлеанский обещал заняться судьбой Кристины. Я ему напомню.

— Так лучше сделайте это сегодня, чем завтра, и лучше завтра, чем послезавтра.

Эктор пожал руку Сидализы, говорившей с жаром и решимостью.

— Еще слово, — сказала актриса в ту минуту, когда уже готова была уйти.

— Говорите.

— Если Фуркево спросит у вас, каким образом я открыла убежище Кристины, скажите ему, что ничего не знаете.

— Это будет справедливо.

— Хорошо. Больше я ничего от вас не требую.

Сидализа прыгнула в карету, ожидавшую её за стеной сада, и уехала.

Вечером Эктор простился с Кристиной и Блетареном, чтобы отправиться в Марли, где надеялся встретить герцога Орлеанского. Сказанное ему Сидализой не выходило у него из головы.

Герцог в игорном зале проигрывал свои дукаты её высочеству наследнице престола. Эктор выждал свободную минуту и отвел его в сторону.

— Мадмуазель де Блетарен переселилась в убежище, данное ей по милости мадам д'Аржансон, — сказал он.

— Вы не теряли времени, — заметил герцог.

— Я не теряю ничего, ваша светлость, даже памяти.

Герцог устремил на Эктора проницательный взгляд.

— То есть, — улыбнулся он, — раз я вам что-то обещал, вам хочется напомнить?

— Я никогда не осмелюсь этого сделать без позволения вашей светлости.

— Так я сделаю лучше…Я сам это вспомню. Дело касается отца мадмуазель де Блетарен, как мне кажется.

— Да, ваша светлость.

— Вы просили меня поговорить об этом с королем, и я обещал вам обратиться к лицу, более могущественному, чем я, так как я не имею никакого влияния на действия короля.

— Это опять-таки справедливо.

— Итак, маркиз, это уже сделано.

— Как, вы сделали милость…

— Случай представился сегодня вечером, я им воспользовался…Меня благосклонно выслушали, и через некоторое время я представлю вас этому всемогущему лицу. Но прежде чем действовать, оно хотело бы справиться, как велико было участие де Блетарена в возмущениях Фронды.

— Самое маловажное, — ответил Эктор.

— Я в том не сомневаюсь, — ответил принц, — но нужны доказательства, а ваше свидетельство, согласитесь, в подобном деле несколько подозрительно.

— Хорошо, я буду ждать.

— А я употреблю всю свою власть, чтобы вы ждали недолго.

— Ваша светлость, чем мне заслужить все эти милости?

— Любите меня немного, если это возможно, и не верьте хотя бы половине того зла, которое мне приписывают.

И герцог Орлеанский пошел к группе вельмож, оставив Эктора одного.

Зал был полон народа; разговаривали, играли, прогуливались. Но шум не доходил до слуха Эктора и глаза его не замечали происходившего. Он стал поодаль и углубился в свои мысли. Тут к нему подошел Поль, проходивший мимо.

— Как вы грустны! — сказал тот.

— Я? — спросил Эктор, внезапно пробужденный от своих мечтаний.

— Да, вы, я ведь не с великим султаном разговариваю.

— Мой милый граф, вы не знаток людских физиономий… Я счастлив.

— Незаметно. Вы стоите в углу, как страус посреди пустыни.

— Потому что мое счастье серьезно, мой друг.

Поль вздохнул.

— Вот почему, видно, мы со счастьем не ладим…Моя горесть происходит от моей веселости. Я перестану смеяться и посмотрю, не развеселит ли это меня, наконец.

Тут наступил час ужина короля, и молодые люди прервали беседу. Растворились двери, и принцы королевской крови отправились в комнаты короля. Эктор и Поль смешались с толпой поблизости от входа.

Вдруг герцогиня Беррийская возникла перед Эктором, и их взоры встретились. Она небрежно шагнула в его сторону.

— Вы не были при окончании охоты, мсье де Шавайе, — заметила она. — Вас не было видно, мне кажется.

— Правда, сударыня, я заблудился и опоздал.

Она сделала ещё шаг и, проходя мимо него, склонила за веером голову.

— До завтра, — сказала она живо, но тихо.

Эктор вздрогнул: он все позабыл, и это слово ему все напомнило. Следовало решать немедленно. Пока он почитал себя свободным, это похищение было безумием. Теперь же, после встречи с Кристиной, это было преступлением.

Эктор удержал Поля за руку и молча увлек его в противоположный конец зала.

— Вы были правы, мой друг, — сказал он.

— Я всегда прав, — отвечал Поль. — Но по какому поводу я прав в эту минуту?

— Некоторое время назад я совершил ошибку. Хорошенько поразмыслив, я вижу, что несчастлив.

— Вот новость! Впрочем, это не стоит того, чтобы огорчаться. Несчастье — обычное положение человека.

— Мое продолжается двадцать семь лет, а мне двадцать восемь…Считайте!

— Этот расчет меня не утешит…

— Есть несчастья, которые убивают.

— Они редки.

— Но есть.

— Да, как Бурбоны…Они есть, но их очень немного.

— Дуэль, например.

— От дуэли иногда умирают, но это не несчастье…

— Все зависит от того, как посмотреть…

— Вы, стало быть, деретесь?

— Да.

— Ну-ну. Это меня восхищает.

— О, не от чего.

— Как же! Ведь я буду на этом празднике?

— Да.

— Благодарю вас.

Поль дружески пожал руку Эктору и продолжал:

— Когда состоится ваша дуэль?

— Завтра.

— В котором часу?

— На рассвете.

— В каком же месте?

— Под Марлийским водопроводом есть свод, который я заметил мимоходом; трава гладкая, место ровное, вокруг деревья, и нет любопытных.

— Превосходно. Имя дворянина, с которым вы деретесь?

— Граф Поль-Эмиль де Фуркево.

ГЛАВА 44. ГОРДИЕВ УЗЕЛ

Фуркево отступил в удивлении.

— Как, вы деретесь со мной?

— Да, — отвечал спокойно Эктор.

На этот раз Поль подумал, что его друг сошел с ума, и в испуге посмотрел ему прямо в глаза.

— Это вас несколько удивляет? — заметил Эктор.

— Очень удивляет, — ответил граф.

— Жизнь так устроена, что не знаешь, что случится завтра.

— Звучит, конечно, прекрасно, но я ничего не понимаю. Вы шутите, я думаю.

— Совсем нет. Это очень серьезно.

— Вы хотите, чтобы мы дрались друг с другом?

— Хочу.

— Хорошо. Но скажите мне, по крайней мере, какая причина побуждает вас возобновить со мной туринскую шутку?

— Позвольте возвратиться немного назад и кое-что вам объяснить.

— Говорите.

— Помните ли, милый граф, что вы мне заметили насчет герцогини Беррийской?

— Конечно, и то, что я говорил, я подтверждаю.

— Итак, мой друг, вы были правы.

— Наконец-то вы соглашаетесь.

— Я не могу спорить с очевидным.

— Стало быть, с тех пор дело пошло?

— Оно не шло, а бежало.

— Вот что значит шестнадцать лет!

— Я достиг последней главы.

— Уже!

— Да.

— Каким тоном вы это говорите!

— Хотел бы я вас видеть на моем месте.

— Я тоже бы хотел.

Эктор улыбнулся. Поль топнул ногой.

— Все это не объясняет, — возразил он, — зачем вы хотите меня убить.

— У герцогини странные фантазии, и говоря вашим языком, она требует, чтобы я поступил с ней, как будто я Юпитер, а она Европа.

— Похищение!

Де Шавайе кивнул.

— Я вам удивляюсь, — вскричал Фуркево. — К вам приходит величайшее счастье, и вместо радости вы принимаете жалобный вид, от которого хочется плакать. Похищение! Да знаете ли, что из-за похищения герцогини я соглашусь получить сто ударов шпагой. Вы неблагодарный!

— Не забывайте о Кристине, — заметил Эктор.

— Кристина? При чем тут она? — вскричал Фуркево.

— Для вас ни при чем, но для меня — другое дело.

Поль покачал головой полушутя, полусерьезно. С минуту он смотрел на друга, барабанившего пальцами по пьедесталу статуи, и наконец произнес:

— Я взял бы одну и не оставил бы другой.

— Вы есть вы, а я есть я, и поневоле повинуюсь своей природе.

— Итак, вы решились не похищать герцогиню Беррийскую?

— Решился.

— Да покровительствует вам тень Сципиона, мне же вас жаль.

— Жалейте, сколько вам будет угодно, но исполните то, чего я требую.

— А, вы о дуэли?

— Да.

— Вы все об одном и том же. Посмотрим, какие у вас причины.

— Можно не похищать герцогиню, но для этого нужен предлог. Дуэль будет служить таким предлогом.

— Как вы ловко придумали, удивляюсь!

— Это же очень просто. Обе любви опутывают меня, как гордиев узел. И то, чего не могут развязать…

— Разрубают.

— Поэтому мы любезно будем драться, и вы мне нанесете удар шпагой.

— Я вам? Но вы же знаете, что это невозможно!

— Вам в том помогут.

— Конечно, если вы не будете защищаться.

— Вы должны будете меня ранить. Мне только того и нужно.

— Потом?

— Остальное само собой разумеется. Раненый, я ложусь в постель и не являюсь ко двору. Герцогиня забудет меня, и когда я вернусь в Версаль, о похищении и разговоров больше не будет.

— Прекрасно придумано.

— Итак, вы решаетесь?

— Как я могу вам отказать? Эта дуэль дает мне возможность оказать вам услугу и сделать глупость…Достаточно, чтобы убедить меня.

— Хорошо. Я вас буду ждать.

— На рассвете моя шпага и я будем к вашим услугам.

Двое молодых людей сделали несколько шагов по направлению к дворцу.

— Кстати, — спросил Поль, — а вдруг герцогиня станет упорствовать в своей любви к вам?

Эктор пожал плечами.

— Вы знаете, что прихоти — это розы души и живут одно утро.

— Это справедливо, но бывает, что когда оборачиваются спиной к счастью, оно начинает вас преследовать.

— Тогда я приму крайние меры.

— Какие?

— Я женюсь.

— Самоубийство, — весело воскликнул Поль, — это геройство.

— Нет, это любовь.

На другой день все произошло, как условились: два друга стали под аркадами Марлийского водопровода в присутствии секундантов. Они вежливо раскланялись и бросили шляпы на траву.

— Итак, вы настаиваете, маркиз? — сказал Поль с важным видом.

— Вы знаете, граф, что я никогда не отказываюсь от своих слов, — отвечал тем же тоном Шавайе, едва удерживаясь от смеха.

— Так начнем, мсье.

Эктор и Поль выхватили шпаги.

— По крайней мере, забудем прошлое, граф, что бы ни случилось, — сказал Эктор, протягивая руку противнику.

— Я и не думал иначе!

И, наклонившись к уху Эктора, Поль тихо прибавил:

— Не забудьте быть очень неловким.

— Сделаю в лучшем виде.

— Если вы меня убьете из-за такой глупости, я умру безутешным.

Эктор лишь улыбнулся. Два дворянина поклонились и скрестили оружие.

Эктор защищался достаточно для серьезной дуэли, после чего позволил себе пропустить укол шпагой в плечо. Брызнула кровь, и Фуркево опустил клинок.

— Вы, кажется, ранены? — произнес он.

— Мне самому тоже так кажется…Однако, если вам угодно продолжать…

— Нет, нет, — отвечал Поль, смеясь, — не стоит умирать из-за подобной безделицы.

Завязавши платком рану, Эктор поблагодарил своего секунданта, Фуркево — своего. Двое молодых людей сели в карету и отправились в Париж.

— Теперь вам следует, — сказал Эктор, — предупредить герцогиню Беррийскую о случившемся.

— Да, поручение довольно щекотливое.

— Поэтому-то я и доверяю его вам.

— Это очень любезно с вашей стороны, однако что я скажу ей?

— Что хотите.

— Скоро сказано, но трудно выполнить. Милая прихоть хорошенькой женщины родилась в её сердце…

— В сердце? — с недоверчивым видом прервал Эктор.

— Или ещё где хотите, — отмахнулся Поль. — Место не влияет на каприз, и как тяжкий шмель, опускающийся на распустившуюся розу, я грубо раздавлю все мечты её весны. Но мой поступок отвратителен, смешон, сумасброден…Он не согласуется с правилами всей моей жизни, и я заслуживаю, чтобы первый бродяга проколол меня насквозь шпагой за мое согласие на вашу затею…Если она заплачет, что я сделаю с её слезами?

— Но, — возразил Эктор, — мифология, на которую вы ссылаетесь так часто, не говорит, что покинутая Ариадна умерла с горя.

Поль посмотрел пристально в глаза Эктору.

— Уж не думаете ли вы, что я способен играть роль торжествующего Бахуса?

— А почему?

— Счастье делает вас неверующим и легкомысленным одновременно. Влюбленный в мадмуазель де Блетарен, вы не думаете, что она могла бы вас когда-нибудь забыть. Равнодушный к герцогине Беррийской, вы считаете, что она забудет вас завтра же. Одной вы охотно согласились бы выдать свидетельство вечной верности. И вы же готовы усомниться в постоянстве другой. Сердце человека — лабиринт.

— Потому-то я и советую вам взять нить Ариадны, — отвечал, смеясь, Эктор.

С наступлением вечера, весь укутавшись от чужих глаз, Эктор отправился в карете в павильон Кристины.

Кристина побледнела при виде крови, но Эктор успокоил её.

— Мне осталось только это средство, чтобы не разлучаться с вами, и я к нему прибегнул, — сказал он.

— Дуэль! — вскричала она.

— Да, — подтвердил несколько смущенный Эктор, — дуэль без причины, последствия которой соединят меня с вами.

Кристина умолкла и не очень жаловалась на рану, принуждавшую мсье де Шавайе оставаться дома.

В тот же день Фуркево возвратился в Версаль, куда переехал двор. Его живой характер заставлял видеть лишь приятную сторону возложенного на него странного поручения. То, что ужасало его в первую минуту, теперь забавляло.

Когда он вступил в игорный зал, герцогиня Беррийская, по обыкновению, занимала один из столов; её окружала многочисленная толпа. Дукаты сыпались на бархат.

Полю удалось поместиться возле герцогини. Нужен был лишь случай с ней заговорить.

Принцесса казалась очень занятой игрой, но внимательный и предупрежденный наблюдатель, каким был Фуркево, мог заметить взгляды, бросаемые ею повсюду украдкой.

»— Ладно, — подумал Поль, — наступила минута нанести первый удар.»

Он бросил несколько дукатов на стол и закашлялся, как герой комедии, желающий привлечь к себе внимание.

Герцогиня Беррийская подняла на него глаза.

— А, вот и вы, мсье де Фуркево, — сказала она, — вы приехали поздновато.

»— Она говорит со мной, но думает о нем, — сказал он сам себе. — Как гибок наш язык для выражения того, в чем мы не хотим признаться.»

И громко произнес:

— Я замечаю не с сегодняшнего дня, сударыня, непостоянство времени наоборот. Когда дело касается вашего высочества, время — олень, и благодаря его проказам в часе только пятнадцать минут. Я спешу, приезжаю. Но слишком поздно. Сударыня, когда мы возле вас, запретите времени идти.

Герцогиня Беррийская кротко улыбнулась.

— Останьтесь, мсье, — сказала она, — мы постараемся это исполнить.

Она начала игру и выиграла; золотые волны хлынули в её нежные руки.

Ее глаза быстро скользнули по толпе и вновь остановились на Поле.

— Вы, кажется, проигрываете, — заметила она.

— Да, сударыня…Еще три подобных хода, и вам нужен будет казначей.

Принцесса, тасовавшая карты, подняла свой огненный взгляд на Фуркево.

— Мсье де Шавайе прекрасно исполняет эту должность, — сказала она. — Не видели ли вы его?

— Ах, сударыня, какой удар был бы для маркиза, если бы он вас услышал!

— Что же ужасного в моих словах?

— Их любезность, — ответил Поль.

Герцогиня сдала карты и снова выиграла; дукаты сыпались в её руки.

— Ваши слова загадочны, — возразила она. — Объяснитесь.

— Если приехать поздно — всего лишь неприятно, не быть совсем — ну не несчастье ли?

Сверкающие глаза герцогини впились в лицо Фуркево, потом внезапно потупились.

Поль видел, как она побледнела под румянами. Тасуя карты дрожащей рукой, она молчала несколько минут, и наконец возразила:

— Но как бы поздно не приезжали, однако приезжают.

Поль покачал головой.

— Ни поздно, ни рано, сударыня.

Эти слова были произнесены таким серьезным голосом, что принцесса вздрогнула.

Разговор в ту же минуту стих. Игра продолжалась, прерываемая только восклицаниями.

»— Лед тронулся, — подумал Поль, — или я разучился понимать сердце женщины, или она станет меня расспрашивать.»

Он вынул из кармана горсть дукатов и очень серьезно принялся за игру. Герцогиня не обращала на него внимания; он не смотрел на нее.

По окончании игры герцогиня встала; легкое движение её длинных ресниц предупредило Фуркево. Это движение было почти незаметно, но его проницательный и верный взгляд все понял. Он пошел за герцогиней Беррийской в сад.

Она вошла в аллею, которая вела к бассейну Аполлона.

В ту минуту, когда герцогиня обернулась, Поль был рядом.

— Это вы? — она искусно притворилась удивленной. — Я думала, вы далеко…

— Я должен бы быть далеко, потому что вы желаете быть одни. Но вечер — час раздумий. Я думал о Венере, сияющей в небе, и следовал за вами против воли.

После этого небольшого мадригала Фуркево поклонился, как человек, готовый удалиться.

— Нет, — живо прибавила герцогиня, — раз вы уж здесь, так оставайтесь.

»— Наконец-то, — подумал Поль. — Сколько хитростей, чтобы добиться немного откровенности.»

— Кстати, — простодушно спросила герцогиня, — что это вы говорили мне за игрой? Я вас не поняла.

— Но, — отвечал Поль столь же простодушно, — я, кажется, говорил о непостоянстве времени…

— Да, сначала, но потом…

— Сударыня, я не смею о том вспомнить.

— Хорошо, я буду смелее, чем вы.

— Так помогите мне, сударыня.

— Вы говорили, кажется, о де Шавайе.

— Точно.

— По этому поводу вы задали какую-то загадку, решить которую я совершенно не могу.

— Это и есть причина моего смущения.

— Вы пробуждаете мое любопытство.

— Поэтому я должен объясниться?

— Сию же минуту, если не боитесь меня разгневать.

— О, сударыня, эта угроза возвращает мне мою смелость…Я скажу.

— А я слушаю.

— Но прежде, сударыня, простите ли вы меня?

— В загадке, стало быть, таится преступление?

— Почти.

— Хорошо! Вы обратитесь к отцу Телье, и он даст вам отпущение грехов.

— Берегитесь, сударыня, дело ведь идет о казначее вашего королевского высочества. А до этого рода преступлений отцу Телье нет дела.

— Да говорите же, я умираю от нетерпения.

— Итак, сударыня, казначей вашего высочества дрался на дуэли.

Герцогиня поспешно переспросила:

— На дуэли, вы говорите?

— Да, сударыня.

— И его не было, потому что он…

— Ранен, — живо прервал её Фуркево.

Герцогиня Беррийская побледнела и оперлась на мраморный пьедестал бога Пана, игравшего на флейте.

— Жизнь де Шавайе вне опасности, — продолжал Поль, — но он довольно серьезно ранен и будет оставаться в совершенном уединении на протяжении шести недель или двух месяцев.

Принцесса поднесла платок к немного дрогнувшим устам и посмотрела на собеседника.

— Вы не напрасно колебались, граф, — сказал она, — королевские указы так строги. Но открывшись мне, вы забыли только одно.

— Что именно, сударыня?

— Имя противника господина де Шавайе.

»— Вот, наконец, переходим к главному,» — подумал Поль.

— Что ж, вы опять колеблетесь? — продолжала она.

— Он перед вами, сударыня.

— Вы, вы, его друг, самый искренний! Это невозможно, — вскричала она.

— Если другой утверждал бы мне это, я усомнился бы, как ваше высочество. Но согласитесь, сударыня, что мое свидетельство в этом случае не может быть подозрительным.

— Причина этой дуэли, причина, мсье?

— Причина, сударыня, из числа тех, — отвечал Поль, смело преклоняя колено, — которые поверяют на исповеди, шепчут в летние ночи нежному зефиру, пересказывают внимательным и молчаливым озерам. Ее нетрудно угадать!

Дерзость этого движения и ещё более неожиданность этих речей смутили герцогиню Беррийскую. Взволнованная и раскрасневшаяся, она смотрела на молодого человека, стоящего на коленях, и сделала, наконец, ему знак встать.

Поль грустно покачал головой.

— Нет, сударыня, не прежде, чем вы простите мне мое преступление. Я не заслужил этой милости и надеюсь только на ваше великодушие.

— Но, мсье, встаньте же; кто-нибудь может зайти и вас застать…

Поль думал, что он бы точно мог заночевать в Бастилии, войди сейчас кто-нибудь. Но такая безделица его не пугала.

— Мне нужно прощение моей вины, сударыня. Если я не получу его, я останусь у ваших ног с опасностью умереть.

— Ну, мсье, не умирайте, — вздохнула принцесса. — Довольно и одного раненого. Я принуждена вам простить…Но с условием.

— Приказывайте, сударыня.

— Не возобновляйте нашего разговора.

В аллее послышались шаги, и герцогиня исчезла, подобно лани.

Поль видел, как она бежала во мраке, и встал.

»— Не прав ли был Эктор?» — подумал он.

ГЛАВА 44. ПРИДВОРНЫЙ ЛАКЕЙ

После всех тревог предшествующих дней наступило полное спокойствие. Погребенный в уединении павильона, Эктор жил для Кристины и предавался мыслям о счастье. Его отсутствие при дворе, замеченное людьми, привыкшими за всем наблюдать, приписано было болезни, в которую одни верили искренне, другие притворялись, что верили, что было одно и то же. Одна только герцогиня Беррийская, может быть, помнила о нем, но не показывала вида. Мсье де Фуркево, выдумавший такой чудный предлог для дуэли, смело вступил в область любезных отношений и вел себя как подлинный Амадис. Что касается шевалье, он исчез, и пребывание его в Париже оставило так же мало следов, как полет ласточки в воздухе. Он больше не появлялся в гостинице «Царь Давид» и, несмотря на неутомимые поиски брата Иоанна, чей изобретательный ум истощался в новых хитростях, не удалось открыть, где скрылся их неуловимый враг.

Это полное спокойствие тревожило больше всего Сидализу. Она видела и слышала шевалье. Холод пробегал по её жилам при одной мысли о нем. В один день он открыл перед ней тайные бездны своей души. Она углубилась до дна в это бесстыдство и коварство. То, что она о нем знала, не позволяло ей надеяться, что он отказался от своих намерений. Ей только невозможно было угадать, с какой стороны готовился удар. Она хотела выпытать кое-что у мсье д'Аржансона, но тот оставался непроницаемей ночи. Гибкий, как змея, он избегал беспрестанно сетей, которые Сидализа ему расставляла в их кратких дружеских беседах.

Однажды, выведенная из терпения, она прямо перешла к делу. Начальник полиции слегка нахмурил брови.

— Я ожидала этого, — возразила она, — но все ваши грозные взгляды меня не остановят.

Мсье Вуайе-д'Аржансон взял тогда руки Сидализы и посмотрел на неё с особенным выражением лица, принимаемым им в подобных случаях.

— Милое дитя, — сказал он, — вы играете, как птичка, но берегитесь, чтобы не попались в сети птицелова. Вы прикусываете свои хорошенькие губки, и я вижу, что тысячи вопросов готовы с них сорваться. Позвольте мне только сказать вам, что если бы я, начальник полиции, имел своим противником, — не говорю шевалье, — но подобного ему, — клянусь честью дворянина, я отказался бы от борьбы.

После этого мсье Вуайе-д'Аржансон встал, и актриса не могла больше ничего от него добиться. Этого было достаточно, чтобы усилить её беспокойство.

Прошло некоторое время. Обитатели павильона мадам д'Аржансон, мсье де Блетарен, Эктор и Кристина наслаждались днями спокойствия.

Однажды одно слово вывело Эктора из состояния блаженного покоя. Это слово было произнесено Рипарфоном.

— Его светлость герцог Орлеанский виделся с его высочеством наследником, и наследник вас ожидает.

Эти простые слова произвели на Эктора действие, производимое военной трубой на доброго коня. Но затем им овладело сомнение и беспокойство, которые часто тревожат самые твердые души. Он удержал свою лошадь, возвращавшую его в Версаль, и глядя на Рипарфона, произнес:

— Не безрассудно ли я поступаю? Что мешает мне наслаждаться мирным и спокойным счастьем в продолжении долгих лет? Сотня лье — это расстояние, которое можно преодолеть за четыре или пять дней.

Ги обратил свои проницательные глаза на Эктора.

— О чем вы? — спросил он.

— О том, что мадмуазель де Блетарен, её отец и я могли бы безопасно выехать за границу, скрыться в Англии, Голландии, Швейцарии, где бы то ни было, и жить там никому не известными, счастливо и далеко от всякого шума, как ласточки в своем гнезде… Это счастье, я его чувствую, я его понимаю, я его угадываю…

— Что же вас тогда останавливает?

— То, что остановило бы и вас. Честь моего имени и моего рода.

Ги пожал руку Эктора.

— Я ожидал этих слов, — сказал он, — вы правы, друг. Мы, дворяне, рабы имени, и если мы изнемогаем под его гнетом, мы не имеем права жаловаться. Но эта неволя — законная плата за преимущества! И поверьте, счастья вне Франции вы не найдете. Не покинули ли вы, как воин, свое знамя в опасности; как дворянин, своего короля, находящегося в опасности; как француз, вашу отчизну среди бедствий? Вы будете влачить за собой тройные угрызения совести, и все ваше счастье испарится через раны сердца, как вода, вытекающая в трещины разбитой вазы.

— Я очень хорошо знаю, — ответил Эктор, — что я остаюсь, и останусь, хотя бы сама смерть ожидала меня в конце пути.

Впереди показался огромный парк Версаля.

Эктор выпрямился в седле.

— Я мечтал, — сказал он, — а теперь начинаю действовать.

Герцог Орлеанский, предупрежденный о прибытии Шавайе, ожидал его в своих комнатах.

— Идите же сюда! — воскликнул он, лишь только завидел маркиза. — Столько дней вас не было видно; но найдите средство вырвать подобного вам Телемака с острова Калипсо…

— Ваша светлость, — сказал Эктор, — вы превращаете в огорчения всю мою радость.

— Почему?

— Потому что ваши слова заставляют меня бояться, что я потерял много времени.

— Именно потому, что вы потеряли свое время самым приятным образом, я ждал до последней минуты, чтобы вас не потревожить.

— Это ваши правила, — сказал Рипарфон.

— Тем хуже для вас, если ваши не таковы…Эти самые лучшие. Но оставим этого нелюдима, мой милый Шавайе, и следуйте за мной к его высочеству наследнику, желающему вас принять.

Наследник встретил Эктора холодновато. Ему было тогда тридцать лет, и он тщательно готовился к трудному ремеслу короля, к которому призывало его рождение, но которое ему никогда не суждено было исполнить. Он был аккуратен, верен данному слову, неутомим в труде, любознателен в делах, относящихся к поддержанию блеска его короны и благоденствия его народа. Двадцать три или двадцать четыре миллиона людей были благодарны ему за его намерения и ожидали часа, когда могли бы отблагодарить его за заботу о них.

Со времени смерти отца, первого наследника престола, молодой герцог Бургундский посвятил себя изучению дел, присутствовал на совещаниях министров, свыкался с самыми трудными сторонами управления государством и приказывал подавать подробный отчет об иностранных делах.

Немного застенчивый, но уверенный в себе, наследник обладал, подобно знаменитому деду, великим искусством удерживать каждого на своем месте и дать почувствовать силу своего достоинства, никого не оскорбляя. Короткость отношений с ним была невозможна, но он был любим за свою правоту и добродушие и умел, не показывая вида, внушать каждому почтение и преданность к себе. Франция больше предчувствовала, чем была убеждена в добрых и святых качествах его сердца и ума. Она надеялась когда-нибудь отдохнуть под легким скипетром молодого короля и избавиться от продолжительных и ужасных войн, ознаменовавших таким блеском первые годы царствования Людовика XIV, но принесших столько тени и траура на закате его жизни.

— Мой кузен, герцог Орлеанский, говорил мне о деле, в котором вы принимаете большое участие, мсье, — сказал наследник, лишь только увидев Эктора. — Вы преданно служили королю. То, что я смогу для вас сделать, я сделаю. Это мой долг, положитесь в том на меня.

— Я вам признателен навечно, — ответил Эктор.

— Я требую только, чтобы вы продолжали, как начали.

— Ваше высочество!

— До меня также дошла молва о ваших военных подвигах. На некоторое время вы были забыты, но король уже загладил несправедливость, жертвой которой вы стали, и я постараюсь, чтобы вы не подверглись подобной несправедливости впредь.

— Я исполнял свой долг, не рассчитывая на награду.

— Я знаю, но мой долг вам её предоставить.

— Если ваше высочество так ко мне милостивы, то позвольте мне взять на себя смелость просить вас за друзей, милых мне, страждущих и не заслуживающих своих страданий.

Наследник улыбнулся.

— Герцог Орлеанский говорил мне об этих милых друзьях. Об отце и дочери, если не ошибаюсь.

— Благородной девушке, на которой я пламенно желаю жениться, — отвечал Эктор, хорошо понявший взгляд, брошенный на него наследником, самым скромным и невинным человеком при дворе.

— Мы долго разговаривали о вас с моим кузеном, герцогом Орлеанским. Он был свидетелем ваших действий в Италии. То, что рассказал он мне на ваш счет и что слышал я от короля, породило в моей душе уважение к вам, которое я не замедлю продемонстрировать.

Эктор благодарил герцога Орлеанского взглядом и готов был отвечать, но наследник остановил его.

— Но дело не о вас, — продолжал он, — господин де Блетарен, как и его дочь, подвержены опасности. Займемся сначала ими.

— Они уже спасены, если вы удостаиваете их своего покровительства.

Наследник покачал головой.

— Будь я тем, кем есть милостью Божьей король, наш повелитель, я смело бы вам сказал: да, они спасены. Но царствует Людовик XIV, мсье.

— Да, — сказал герцог Орлеанский, — более гордый среди бедствий, нежели при своих победах, он пережил своих современников, как надменный дуб, возвышающийся над сокрушенными деревьями леса.

— Да продлит Господь его жизнь для счастья Франции! — воскликнул наследник.

— Да хранит его Бог! — повторили герцог Орлеанский и Шавайе.

— Я говорил вам, кажется, — сказал наследник после краткой паузы, — что положение господина де Блетарена было неважным. Я получил подробный отчет о его деле. Случаю было угодно, чтобы в беспорядках, ознаменовавших регентство её величества Анны Австрийской, этот вельможа часто привлекал к себе внимание. Он проявил храбрость, неукротимую пылкость и редкие военные достоинства, которые продемонстрировал в победах над королевскими войсками. Но как был он забыт в милостивом манифесте, простившем преступления стольких виновных? Не знаю. Была ли это случайная забывчивость или скрытая воля? Кто это может знать? И, извлекая его имя из забвения, в которое оно погрузилось, не пробудим ли мы этим дремлющую опасность?

— Если он виновен, ваше высочество, я в том согласен, что другие были столько же и больше него виновны. Он был в дружеских отношениях с семейством Конде. Он уступил слепой пылкости молодых лет и влечению сердца.

— Я это знаю и справедливость требует, чтобы он получил прощение, данное другим. Не губят же кустарники, когда щадят большие деревья.

Это было сказано твердым голосом, в котором уже слышался король. Видно было, что говоривший — внук Людовика XIV.

— В общем, — продолжал наследник, — если в молодости господин де Блетарен был виновен — и мы надеемся, что с Божьей помощью междоусобные войны не возвратятся более в государство, — он много страдал в продолжение своей скитальческой жизни и безутешной старости. С тех пор протекло много лет. Милосердие приличествует королям, представителям милосердия Господня на земле, и я постараюсь, чтобы дед мой проявил его в отношении де Блетарена.

— На вас снизойдут благословения трех сердец, ваше высочество. Они уже молят за вас.

— О, не торопитесь! Я знаю, чего хочу, но не знаю, что могу.

Разговор был окончен. Эктор хотел удалиться, но наследник, взяв под руку герцога Орлеанского, вышел вместе с ним из кабинета.

В соседней комнате в этот момент оказался придворный лакей. При виде трех особ он обернулся, и на лице его явилось удивление.

Это был брюнет с румяным лицом, лет пятидесяти отроду.

Он стал в простенке, наблюдая в зеркале за движениями трех собеседников. Его руки слегка дрожали, губы немного побледнели.

— Эй, — сказал наследник, заметивший его. — Здесь очень жарко, прошу подать мне стакан смородинной воды.

Лакей молча вышел и вернулся через минуту с подносом, на котором стояли стакан и графин.

У выхода наследник остановился.

— Положитесь на меня, — сказал он, обращая взгляд к Эктору, — я уважал вас, не зная лично. Познакомившись же с вами, я вполне готов служить вам. Поэтому почитайте сделанным все то, что я смогу.

Придворный лакей стоял рядом, он взял стакан в одну руку и наливал другой. При последних словах наследника рука его так сильно задрожала, что слышен был звон горлышка графина, ударявшегося о край стакана.

Но Эктор, полный признательности, не обратил внимания на смущение лакея, как и герцог Орлеанский с наследником.

Он снова поблагодарил своего покровителя и вышел, оставив наследника, который возвратился в свой кабинет.

Оставшись один, придворный лакей перевел взгляд, горевший огнем, с двери, в которую вышел Эктор, на дверь, закрывшуюся за наследником.

— Хорошо, — сказал он, — а я-то ещё колебался! Теперь я решился!

ГЛАВА 45. ТРАГЕДИЯ

Когда Эктор передал свой разговор с наследником Блетарену, старый вельможа поднял руки к небу в знак благодарности. В первый раз, может быть, за долгие годы надежда зародилась в его сердце, и он предался мечтаниям. В чем могли отказать будущему королю Франции? Оставалось ждать только несколько дней, не более как несколько недель, и престарелый отец сам поведет свою дочь к алтарю.

Вечером при прощании Блетарен обнял Эктора и соединил его руку с рукой дочери, сказав:

— Дети, мы можем ждать. Ночь проходит, и для нас начинает светать.

Удар грома должен был пробудить всех троих.

9-го февраля 1712 года её высочество наследница внезапно занемогла, 12-го её уже не было на свете.

Она была прелесть и душа двора. С её смертью траур поселился в Версале. Странная болезнь, её похитившая, не имела названия. На её теле показались страшные признаки. К ужасу этой внезапной кончины присоединялся ужас её неизвестной причины. Грозные слухи носились между придворными; повторяли шепотом слова, вырвавшиеся из уст медиков; пересказывали некоторые замеченные признаки, и ужасные подозрения, переходя из уст в уста, поколебали вскоре умы самые твердые и самые неверующие.

13-го его высочество наследник отправился в Марли, чтобы не видеть погребальных приготовлений, готовых наполнить своим ужасом комнату усопшей. Король выехал из Версаля в ночь и ожидал внука.

Людовик XIV был более растроган, чем хотел показать; смерть её высочества наследницы была величайшим огорчением, которое он когда-либо испытал. При жизни она его развлекала, и он любил её за доставляемую радость. Она умела нравиться этому угрюмому и важному старцу, для которого в жизни уже не оставалось радости. Выходя от нее, когда дыхание смерти уже коснулось бледного лица наследницы, король заплакал.

Небольшое число придворных собралось в приемной в Марли, чтобы приветствовать наследника. Шавайе, Рипарфон и Фуркево прибыли первыми. Когда наследник показался в дверях приемной, придворные вздрогнули.

Перед ними был другой человек. На лице принца был заметен отпечаток ужасного расстройства. Его глаза были красны. В них читалось выражение безграничного всепожирающего отчаяния. Смертная бледность покрывала его руки, по которым пробегала иногда лихорадочная дрожь. Блеск молодости исчез с лица, постаревшего на десять лет. Наследник шел медленно, глядя перед собой невидящими глазами.

Движение в толпе придворных пробудило его от горестного уныния. Он поднял голову и окинул собравшихся взглядом. Рипарфон, Шавайе и Фуркево приблизились, чтобы с ним раскланяться; он узнал их и грустно улыбнулся.

— Я не забыл о вас, маркиз, — сказал он Эктору

— Выше высочество, — произнес Эктор, готовясь поднести к губам руку принца.

— Не благодарите меня, — сказал принц, — пребывая в собственном несчастье, приятно сделать немного добра…Жизнь поддерживается в нас счастьем наших друзей.

Две слезы блеснули на ресницах наследника.

— Я собрал доказательства для короля, — продолжал он, — и с ним скоро переговорю…Но вы позволите мне отложить это на несколько дней, не так ли?

— Ваше высочество, думайте только о себе, об одном себе! — вскричал Эктор.

— О себе? А зачем я буду думать о себе? Я теперь один.

Голова наследника опустилась на грудь, руки бессильно повисли, а лицо покрылось бледностью.

Глубокое молчание водворилось вокруг. Придворные, неподвижно застыв в приемной, старались сдерживать дыхание. Даже самые молодые и легкомысленные уважали ту необъятную горесть, в которую погрузилась душа принца.

Между тем король ждал принца, который оставался неподвижным.

— Ваше высочество, — сказал Рипарфон, — король вас ожидает. Перенесите это последнее испытание с мужеством.

— Ваше высочество, — сказал Рипарфон, — король вас ожидает. Перенесите это последнее испытание с мужеством.

— Ваше высочество, дворянство Франции обращает к вам взор, как на свою единственную надежду. Неужели вы позволите покорить себя несчастью и предстанете королю с этим убитым видом?

— Ее нет на свете, мсье. Ее нет более на свете, говорю я вам…И она меня призывает к себе.

Эктор вздрогнул при этих зловещих словах, но почтительно взял принца за руку и тихо увлек к дверям комнаты короля. Наследник машинально повиновался. Его лицо было покрыто слезами, которые текли, им не замечаемые.

Дверь ещё не притворилась, как послышались рыдания престарелого деда и внука, бросившихся в объятия друг друга.

Сердце Эктора рвалось из груди. Он не смел поднять глаза на своих друзей, боясь прочесть на их лицах опасения, наполнявшие его душу. Рипарфон и Поль не могли отвести глаз от двери, закрывшейся за наследником престола. Мрачное беспокойство выражалось на их лицах. Внезапно пораженные ужасом, они измеряли мыслью расстояние, которое наследник миновал за эти три дня, приближаясь к своей могиле. Будущий король стоял в ней одной ногой; ещё шаг, и он в неё низвергнется.

— На то воля Божья, — прошептал Рипарфон.

Вечером разнесся слух, что наследник слег с сильным жаром. У него проявились те же признаки, что сопровождали болезнь её высочества наследницы. Ужас распространился при дворе. Многие чистосердечно плакали. Старые вельможи, видевшие Людовика XIV во всемогущем блеске его славы, спрашивали сами себя, что станет с этим несчастным государством, вверенным рукам ребенка, и с горечью вспоминали бедствия, обозначившие регентство королевы Анны. После стольких ударов, смерти первого наследника, жестоких поражениях в стольких битвах, после столь продолжительных бедствий, когда король со дня на день мог быть призван к престолу Господню и присоединиться к своим предкам в подземных склепах Сен-Дени, — неужели истощенной Франции готовилось это последнее и ужасное испытание?

Другая грустная мысль тревожила Эктора. Болезнь наследника отсрочивала исполнение его самых сладких надежд. Его смерть их уничтожала. Роковая судьба тяготела над его жизнью и вынуждала к новой борьбе в ту минуту, когда его усилия, казалось, увенчались успехом.

Смятение, царившее при дворе, было неописуемо. Стало известно, что болезнь час от часу усиливалась, и что врачи, призванные к изголовью наследника, исчерпали все способы в бесполезных попытках спасти положение. Страдания мученика временами становились невыносимы. Едва медики выходили из комнаты наследника, на них набрасывались с вопросами, но их молчание и короткие ответы ясно заявляли, что болезнь оказалась сильнее медицинского искусства.

Старый Фагон суетливо расхаживал взад — вперед со встревоженным лицом. Буден, врач наследника, говорил, что он никогда не видел ничего подобного, и что только чудо могло спасти внука Людовика XIV. Только Марешаль, королевский хирург, упорствовал в том, что у наследника просто горячка. Все внимали их словам, схватывали их на лету, перетолковывали, и общий ужас возрастал ещё больше.

Красные пятна, показавшиеся вдруг на теле, позволили думать, что это могла быть корь, и воскресили надежду. Молва о том разнеслась было повсюду. Но тут многие вспомнили, что те же пятна и в большем числе появились на теле её высочества наследницы перед смертью.

К концу третьего дня, 16-го, из комнаты умирающего вышли Фагон, Буден и Марешаль, страстно споря между собой.

— Нет! Нет! — вскричал Марешаль, ударяя о ковер своей длинной тростью, — я утверждаю, что это невозможно, что вы принимаете вымышленный страх за действительность, и что подобные случаи встречаются ежедневно!

— А я утверждаю, — отвечал в запальчивости Буден, — что я никогда не видел подобных ужасных признаков ни у одного больного, что это превышает наши знания, и что все средства на свете нисколько не помогут.

— Это болезнь без имени, — сказал в свою очередь престарелый Фагон, покачивая головой, — или лучше сказать, её имя я не смею произнести вслух.

Марешаль покачал головой.

— Это корь.

— Это яд! — вскричал гневно Буден.

Бомба, упавшая посреди галереи, не произвела бы среди присутствующих такого действия, как эти слова, произнесенные с необычайной запальчивостью.

Трепет ужаса пробежал по толпе. Рипарфон взял под руку Марешаля и увлек его в сторону. Эктор и Поль пошли с ними.

— Мы слышали и вас, и того, другого, — сказал герцог Марешалю, — ваши мнений противоположны. Скажите нам честно, положа руку на сердце, какое из них справедливо.

— Я сам того не знаю, — сказал Марешаль. — Но я не считаю нужным пугать старого короля ужасной мыслью о систематических отравлениях в его семействе.

В это время камердинер наследника, подойдя к Марешалю, спросил, не видел ли тот ящичка с испанским табаком, присланного королем Филиппом V её высочеству наследнице, — его спрашивал принц.

— Постойте, — сказал Эктор, — кажется, я его видел в кабинете его высочества на туалетном столике. Я заметил его мимоходом. Сейчас найду.

В ту же минуту он оставил Поля и Ги и вошел в кабинет наследника через боковую дверь.

Войдя, он нашел там придворного лакея. При виде Эктора лакей, отворявший маленькую дверь, побледнел и остановился. Но стоял он в тени и Эктор не заметил его внезапного смятения.

Обшарив все углы, Эктор не нашел ящичка.

»— Странно, — подумал он, — я же помню, что его видел.»

Лакей замер неподвижно перед полурастворенной дверью.

— Не видели вы ящичка на этом столике? — спросил его Эктор.

— Ящик с испанским табаком, присланный в подарок её высочеству наследнице? — спокойно спросил лакей.

— Да, точно.

— Вот уже час, как я повсюду роюсь, чтобы отыскать его…Его высочество спросил про ящичек в моем присутствии.

— И вы его не видели?

— Я его видел сегодня утром, но он исчез.

Эктор ещё раз окинул взглядом все вокруг и вышел из кабинета.

После его ухода лакей вынул из-под полы довольно большой ящичек и опустил его в карман.

К вечеру наследник начал бредить, и двор узнал, что не осталось никакой надежды.

Король в последний раз пришел обнять внука. Мертвая тишина сопровождало его по пути.

В полночь отслужили мессу в комнате наследника с отворенными настежь дверями. Придворные офицеры его свиты, множество преданных ему дворян, собравшихся в приемной, присутствовали при совершении таинства, опустившись на колени в глубоком благоговении. Наследник приобщился Святых Тайн и попросил приблизиться близких ему людей.

В ту минуту, как наследник велел приблизиться Эктору, придворный лакей, бывший в комнате, будто неумышленно подошел к кровати. Его руки и глаза, казалось, были заняты приведением в порядок склянок и чаш, но слух навострен. Эктор же видел перед собой только наследника.

— Маркиз, — сказал ему наследник слабым голосом, с лицом, выражавшим ужасные страдания, — смерть застигла меня прежде, чем я успел выполнить то, что намерен был сделать…Но будьте спокойны…Я составил некоторые выписки, которые лежат в кабинете на моем письменном столе…Герцог Беррийский, мой брат, вручит их королю, и он, из любви ко мне, исполнит все, что я от него прошу.

Эктор стал на колени, взял руку принца и поцеловал её со слезами.

— Ступайте, мсье, и молитесь обо мне, — произнес наследник.

Придворный лакей не пропустил ни единого слова.

В восемь часов принц глубоко вздохнул и отдал душу Богу.

ГЛАВА 46. НЕМНОГО ПЕПЛА

Эктор не сомневался, что король не решится отказать в просьбе умирающего внука. Оставалось только ждать.

Торжественный траур омрачил дворцы Версаля и Марли, где замолк малейший шум. Но самые глубокие огорчения в душе короля вскоре миновали. Прогулки, карты, приемы, охота снова заняли свое обычное место, а этикет наложил на все свой холодный и важный отпечаток.

Однако вскоре стало заметно явление, на которое Эктор сначала не обратил внимание, слишком погруженный в чистосердечность своей скорби: общество вокруг него редело.

Странные взгляды сопровождали его, когда он являлся в приемных Версаля или Марли. Принужденные поклоны отвечали на его вежливость. Можно было сказать, что его сопровождала отравленная атмосфера.

Наконец случай открыл ему глаза. И если ослепление было глубоко, то пробуждение — ужасно.

Однажды утром, возвращаясь со свидания с Кристиной, он встретил в лесу Фуркево в сопровождении Рипарфона и Кок-Эрона.

При виде Эктора Поль едва сдержался от удивления и завернул руку в плащ. Эктор спрыгнул с лошади и взял руки своих друзей.

— Ах! — поспешно вскрикнул Фуркево, отдергивая свою.

— Что еще? — спросил Эктор.

— Ничего, — ответил Поль, поправляя плащ.

Эктор взглянул на Кок-Эрона, в отдалении покручивавшего свои усы.

— Кровь! — вскричал он, видя одежду и руку своего слуги, обрызганные в крови.

— Тьфу! — заметил Кок-Эрон, пряча руку в складках плаща. — Наверно, я оцарапал пальцы о какой-нибудь куст.

— Вы дрались, дрались оба! — вскричал Эктор.

Друзья молчали.

— Дуэль без меня…Я этого вам никогда не прощу, — сказал Эктор.

Рипарфон стоял, потупив глаза и не говоря ни слова.

— Все заставляет меня думать, что тут замешан я. Ваше молчание говорит мне это довольно ясно, — сказал Эктор. — Скажите мне всю правду, прошу вас.

Рипарфон колебался. Но тут вмешался Кок-Эрон. Топнув ногой, он произнес:

— На ваш счет говорили оскорбительные вещи в присутствии мсье де Фуркево, и мсье Фуркево дрался за вас.

— Вот большое дело, — прибавил Поль, видимо, раздосадованный словами Кок-Эрона, — вы бы то же сделали на моем месте.

— Не в этом дело, — ответил Эктор, — и я не стану благодарить вас, боясь обидеть. Мы — три старых товарища и отвечаем друг за друга.

— Разумеется, и к чему столько слов из-за небольшого удара шпагой, — сказал Поль, старавшийся предотвратить дальнейший разговор.

— Но мне кажется, я имею право спросить, — продолжал Эктор, — какое оскорбление нанесено моему имени.

— Оно смыто кровью…Этого достаточно, — произнес Рипарфон.

— Нет же, недостаточно! — вскричал Кок-Эрон. — О! Вы можете хмурить брови и сердиться сколько вам угодно…Я скажу всю правду, и ничто мне не помешает…Вы родственник маркиза, моего господина…Ваша воля молчать насчет дела, касающегося чести маркиза, но я поклялся служить маркизу повсюду, и я расскажу.

По поведению Кок-Эрона было видно, что никто не может удержать его. Рипарфон это понял.

— Говори, если тебе это нравится, — сказал он, — но не здесь, по крайней мере.

— Вы правы, герцог, — холодно отвечал Кок-Эрон, — я подожду.

Приехали кареты, за которыми посылали, и все молча отправились в Париж.

— Ну, наконец, — сказал Эктор, когда они вошли в комнату графа, — вы расскажете мне все, я надеюсь!

— Откровенно признаться, вам нечему радоваться, — ответил Поль.

— Стало быть. то, что вы мне скажете, — ужасно?

— Пусть говорит Кок-Эрон, раз уж вызвался, — вмешался Рипарфон.

— Пожалуй! — буркнул старый воин.

Кок-Эрон с сердитым видом отстегнул шпагу, бросил плащ, и став против Эктора, произнес:

— Во-первых, маркиз, надо, чтобы вы знали, как вы должны быть благодарны этим господам.

— Начинай с главного и оставь свою благодарность в покое, — заметил Поль.

— Всякий говорит, как ему нравится, и я расскажу по-своему! Либо говорите вы.

— Да говори же!

— Продолжаю. Господин Рипарфон, который не говорит ни слова, тоже дрался. Эта тройная дуэль началась вчера вечером в саду. Два дворянина разговаривали на берегу пруда. Ваши друзья шли мимо, они слышали, что произнесли ваше имя, и остановились. Я был с ними. Разговор продолжался. Я готов был броситься на говоривших, но герцог удержал меня. «-Еще не время,» — сказал он. Наконец мсье де Фуркево бросился к собеседникам: «-Вы лжете,» — вскричал он. Тот и другой отступили. Граф держал руку на эфесе своей шпаги. Они уже вынули свои, когда вмешался герцог. «— Граф де Фуркево, мой приятель, прав, — сказал он. — Вас двое, нас тоже двое, но здесь не место для объяснений, и мы будем драться днем, если вам угодно.» Условились о времени и месте, и разошлись. Я был взбешен. Слышать то, что я слышал, и спокойно лечь спать! На рассвете мы отправились в глухую часть леса, меж двух холмов, где караульные проходят не чаще раза в год. Те лгуны вскоре к нам присоединились. Лакей, бывший с дворянином помоложе, начал отпускать шуточки. «— Эй, приятель, замолчи, — сказал я ему, — или я тебе переломаю ребра.» Он не слушался. Наши господа уже принялись за дело. Я выдернул шпагу и принудил шутника сделать то же, и миг спустя ранил его в горло. Его товарищ, человек с характером, хотел за него отомстить. Я убил его на месте. Тут я услышал громкий стон. Это противник Фуркево качался, прижимая руку к груди. Кровь струилась через его пальцы. «— Ей-Богу, поделом,» — сказал я. Что касается господина Рипарфона, тот опустил шпагу. Перед ним стоял его противник, обезоруженный, пристыженный и безмолвный. В общем итоге — двое убитых и двое раненых. Но низкие клеветники ничего больше не скажут.

— Это прекрасно, — возразил Эктор, — но что говорили эти дворяне?

— Это прекрасно, — возразил Эктор, — но что говорили эти дворяне?

— Отравитель? — воскликнул Эктор, вскочив с места.

— И что вы отравили его высочество наследника.

Эктор испустил вопль.

— Так и сказали?

— Да, — ответили его друзья.

— И они ещё живы! Их имена, чтобы я мог их убить!

— Они уже наказаны…Впрочем, мы поклялись молчать, — сказал Рипарфон.

Мертвенная бледность разлилась по лицу Эктора. Он упал в кресло и обхватил голову руками.

Но тут прибыл гонец и доложил, что герцог Орлеанский повсюду спрашивает Рипарфона, желая его видеть.

— Сейчас буду, — сказал герцог. — Если рана вас не очень беспокоит, поедем, Фуркево, и вы тоже, Эктор. Я предвижу, в чем дело, и думаю, что вы будете нелишними.

— Ага, — сказал Поль, — вы, стало быть, не забыли, что имя его светлости так часто поминалось вместе с именем Эктора?

Прибыв в Пале-Рояль, трое молодых людей нашли герцога Орлеанского, молча вышагивающего по кабинету. Его выразительное лицо носило на себе следы сильного огорчения и негодования.

— А, вот и вы, мсье, — сказал он при виде Рипарфона. — Да вы не один. Тем лучше. Добро пожаловать, господа. Мы все достаточно знакомы и можем говорить откровенно. Знаете, господа, что здесь произошло? — продолжал он, терзая пальцами кружево своей сорочки. — Вещь любопытная, даю честное слово! Вы молчите? Хорошо, я вам скажу, я сам. Меня, Бурбона, внука Анны Австрийской и короля Людовика XIII, главу младшей линии, обвиняют в отравлении.

— И вас тоже? — воскликнул Эктор.

— А, так я не один? — отозвался принц, — вас, Шавайе, тоже обвиняют?

— Друзья, дравшиеся за меня, кое-что знают на этот счет.

— Итак, самая низкая клевета чернит самых благородных, самых храбрых! О, вам, господа, тоже не избежать её, — прибавил принц, обращаясь к Фуркево и Рипарфону, — ваши отношения со мной слишком дружеские, чтобы вас пощадили.

— По крайней мере, мы будем в хорошем обществе, — улыбнулся Поль.

— Вы так воспринимаете дело, милый граф! Вы с удовольствием слушаете самые трагические истории! Вы смеетесь!

— Ваша светлость, я смеюсь…Да разве вы не видите, что дай я волю моему гневу, поджег бы Версаль?

— Вот что называется говорить дельно, — произнес принц, пожимая руку Фуркево. — Знаете, что я готов был сделать сегодня утром при первом известии об этих ужасных сплетнях? Я хотел ехать к королю, в Марли, и именем крои, текущей в моих жилах, просить у него позволения публично вызвать моих клеветников на дуэль.

— Прекрасно! — сказал Поль.

— Какое сумасшествие! — прибавил Рипарфон.

— Я сделал бы это, но герцогиня Орлеанская мне в том помешала.

— Она правильно сделала…Этого требовало благоразумие.

— Послушайте, милый герцог, — возразил Поль, — вы хотите взбесить меня своим благоразумием. Прекрасное благоразумие — оставаться сложа руки! Его светлость был тысячу раз прав. Надо смело бросить вызов, извлечь шпагу и убить тех, кто дерзнул представиться!

— Поэтому вы никого не убьете и никто не представится! Вы с ума сошли, воображая, что вся эта клевета примет человеческий образ и скажет:» — Разите, я здесь!» Нет, клевета таится, пресмыкается, отравляет, но не выходит с открытым лицом. Вы бы наделали много шума, вызвали много злословия, и больше ничего.

— Но нельзя же терпеть гнет этих ненавистных обвинений! — воскликнул герцог Орлеанский.

— Вы принц и не умеете терпеть? — возразил Рипарфон.

— Тереть, всегда терпеть. Вся жизнь моя прошла в покорности и терпении.

— Разве вы убьете клевету ударом шпаги?

— Нет, но, по крайней мере, убивают клеветников, — заметил Поль.

— Да, тех, которые имеют неосторожность разговаривать, когда считают, что они наедине, но кто будет достаточно дерзок, чтобы стать обвинителем перед его светлостью герцогом Орлеанским? Разве при дворе найдется дворянин, достаточно безумный, чтобы это сделать? — спросил Рипарфон.

— Это справедливо. Герцогиня Орлеанская говорила мне то же самое, — заметил принц.

— Ваше происхождение, ваше громкое имя вам покровительствуют. С вами дружит король, который в глубине сердца вас любит, потому что никакие наветы не могли заглушить в нем голоса крови. Пристыдите же ваших врагов вашей честностью, и вы заставите их молчать.

— Все это политика и интриги, а вам известно, как мало я в них сведущ, — сказал принц.

— Ваша светлость, — возразил Рипарфон, — обязанность принца изучать то, чего он не знает.

Герцог Орлеанский, ходивший по комнате, остановился и покраснел. Пламя гнева блеснуло в его глазах, но он сдержался и, шагнув к другу, протянул ему руку.

— Вы меня искренне любите, Рипарфон, — сказал он, — вы правы, и я вам верю.

— Господа, — вмешался в разговор Эктор, — теперь моя очередь говорить. Его светлость может ждать. Его происхождение служит ему защитой, но я — другое дело. Согласитесь, что я значу? Простой дворянин, все достояние которого — его честное имя. И этому достояние осквернено. Я буду защищать его до смерти. Имя, которое я хочу дать мадмуазель Блетарен, я принесу ей незапятнанным. Я объяснюсь с королем.

— С королем? — воскликнул Рипарфон. — В подобную минуту и о таком предмете?

— Я рискую своим будущим, своей свободой, может быть, жизнью, если хотите. Но я с ним объяснюсь.

— И прекрасно сделаете, — кивнул Поль.

— Наследник оставил некоторые выписки относительно дела мсье Блетарена, — продолжал Эктор. — Они находятся в его кабинете в Версале. Бумаги, которые меня интересуют, не были найдены: я справлялся и знаю это. Но я пойду сам в комнаты наследника, и когда бумаги будут в моих руках, я передам их королю, и он все узнает.

— Вы ставите на карту все, — заметил Рипарфон.

— Так ставьте же скорее, — произнес герцог. — Решительные меры всегда самые лучшие.

— Вы выиграли в первый раз, и выиграете во второй, — прибавил Поль.

Эктор пожал друзьям руки и вышел.

Он знал камердинера наследника и отправился к нему, едва приехав в Версаль.

Камердинер его выслушал.

— Я слышал мимоходом о приготовленных им выписках и отопру вам его кабинет. Туда входил только его секретарь. Один из придворных лакеев и я, мы вместе имеем один ключ от кабинета и оба туда не входили.

Эктор последовал за камердинером. Часы, в углу коридора пробили пять.

— Сейчас здесь будет его высочество герцог Беррийский…Я должен вручить ему некоторые вещи, оставшиеся от покойного наследника, — сказал камердинер.

Эктор вступил в кабинет, дверь которого, завешенная драпировкой, была полуоткрыта.

За столом, спиной ко входу, сидел мужчина. Большое зеркало, висевшее напротив на стене, отражало его лицо. Он ничего не слышал. Перед ним стояли две-три открытые шкатулки и лежала куча развернутых бумаг, которые он просматривал с лихорадочной поспешностью.

Человек был в платье придворного лакея.

Эктор остановился на пороге; шум его шагов заглушали складки драпировки и ковер на полу.

Взглянув в зеркало, Эктор узнал лакея, уже виденного им однажды в кабинете наследника в Марли, в тот день, когда он искал ящик с испанским табаком.

Эта случайность его поразила. В голове его мелькнуло странное подозрение.

Шкатулки опоражнивались одна за другой, вверяя свои тайны жадному вниманию лакея. Просматривая бумаги, он клал их на прежнее место и переходил к другим. Оставался лишь один ящик. Он нажал замок и отворил его.

В руки ему попался запечатанный пакет, лакей прочел надпись, проворно разорвал конверт, жадно пробежал глазами содержавшиеся в нем бумаги и вскричал вполголоса:

— Наконец-то!

Тут Эктор шевельнулся, и лакей поднял глаза. Взгляды их встретились в зеркале. Лакей побледнел и быстро бросил бумаги в огонь, пылавший в камине.

— Негодяй! — вскричал Эктор, устремившись к нему.

Но быстрее кошки лакей бросился в противоположный конец кабинета. Парик сполз с головы, открыв бледное чело шевалье.

Это было подобно кошмарному видению.

Эктор выхватил шпагу и прыгнул, как тигр. Но шевалье открыл дверь, скрытую в стене, и бросился бежать.

— Поздно! — вскричал он.

Эктор с разгону ударился лбом о захлопнувшуюся дверь.

Схватив обеими руками золоченые рамы, он изо все сил их рванул. Дверь немного подалась, но не отворилась. Эктор провел трепещущей рукой по лбу и прислушался. Ни малейшего звука не долетало из коридора.

Он хотел было поднять тяжелое кресло, чтобы ударить им в дверь, но остановился.

— Поздно! Поздно! — сказал он глухим голосом.

Это было предсказание цыганки, и через семь лет оно вновь поражало его слух.

Эктор обратил глаза к камину. Последние листы бумаги догорали. Он вынул лоскуток, наполовину уничтоженный пламенем, на котором ещё виднелись некоторые буквы. То было имя Блетарена, написанное рукой наследника.

Вздох вырвался из груди Эктора. Черный пепел полетел вокруг него, гонимый дыханием.

— Бедная Кристина! — сказал он, пряча на груди остатки бумаги.

Немного пепла, немного дыма — вот все, что осталось от его надежд.

— Поздно, поздно, — невольно прошептал Эктор.

Наконец он встал, бледный, но решившийся.

— Теперь к королю, — сказал он себе.

И вышел.

ГЛАВА 47. МОНАХИ — ФРАНЦИСКАНЦЫ ИЗ БЛУА

Эктор подошел к королю в ту минуту, когда Людовик XIV выходил от мадам Ментенон.

— Вам нужно говорить со мной, мсье? — спросил король.

— Да, ваше величество, — отвечал Эктор, — дело идет о моей жизни и моей чести. Я пришел просить моего короля спасти их.

Король любил, чтобы признавали его могущество. К тому же он сохранил от своей первой беседы с Эктором хорошее о нем воспоминание.

— Следуйте за мной, — отвечал король, входя в свой кабинет.

— Монсиньор, — сказал Эктор, преклонив колени, — позволит ли мне ваше величество воскресить ужасное воспоминание?

— Воспоминание, мсье? Какое?

— То, которое мне следовало забыть: воспоминание о разговоре, случайно слышанном мной в одном из постоялых дворов Фландрии.

Людовик XIV слегка ударил по ковру концом своей трости.

— Вы пробуждаете воспоминания, всегда живущие во мне, когда я желал бы их забыть, — сказал он. — Зачем напоминать мне эти низости?

— Потому, что дело идет о чести дворянина, а честь дворянина — ваша собственная, ваше величество!

— Говорите, мсье, я вас слушаю. — Эктор поднялся, а король сел в кресло, скрестив ноги, оперевшись руками на трость и глядя на Эктора в упор.

— Монсиньор, — сказал Эктор, — было совершено ужасное преступление: внук вашего величества, его высочество наследник умер от яда.

— Что вы посмели сказать, мсье? — вскричал король, приподнимаясь с кресла.

— Правду, ваше величество…Я говорю по убеждению моей совести, выслушайте же меня.

— Берегитесь, мсье, подобные слова заводят слишком далеко, — предупредил король.

— Они не могут вести дальше могилы, ваше величество, и я приношу свою жизнь в жертву.

— Вы сами того хотите. Продолжайте, — ответил Людовик XIV, снова садясь.

Глубокий ужас выражался на его лице, где королевское достоинство напрасно боролось с чувством страха, пробужденного словами Эктора.

— Преступление, поразившее его высочество наследника, сначала убило его покойную супругу, — произнес Эктор.

Людовик XIV вздрогнул.

— И тот, кого обвиняют во всех этих преступлениях, перед вами, ваше величество.

— Вы! — вскричал король, снова вставая.

— Да, ваше величество!

Король посмотрел на Эктора.

— Это невозможно,..

— О, ваше величество, благодарю вас за это слово! Я его ожидал. Оно достаточно для моего оправдания, и я не требую лучшего, но обвинен был и другой…

— Другой?

— Герцог Орлеанский, ваше величество!

— Бурбон, мсье! — вскричал Людовик XIV, у которого взыграла родовая гордость. — Бурбон! И вы смеете говорить это мне…

— Это голос клеветы, и я повторяю его для того, чтобы открыть истину.

Глаза старого короля сверкнули.

— Не трудитесь, мсье, — сказал он. — Герцог Орлеанский одной с нами крови…С его именем не нуждаются в оправданиях. Я король, и я ему покровительствую.

— Я передам эти слова его светлости, и он сокрушит клевету своим презрением. Но это ещё не все, государь.

— Что же еще? — сказал король, нахмурив брови.

— Преступление было совершено…Виновный существует, и я его знаю! Час назад он был здесь, при дворе.

— В Версале?

— Да, в Версале, возле вашего величества. Теперь он бежал.

— Его имя, мсье, его вы знаете?

— Помните, ваше величество, мнимого купца, беседовавшего с принцем Евгением в гостинице «Серебряный кубок»? Случай открыл мне его имя…шевалье Сент-Клер.

— Итак, этот шевалье?

— Он был одет придворным лакеем; я видел его здесь час назад. Этот человек — призрак, чародей, демон! Но если вашему величеству угодно будет дать мне приказание арестовать его, клянусь именем отца, я его вам представлю.

— Вы требуете королевского указа, мсье?

— Да, ваше величество.

Король вызвал секретаря.

— Проставьте имена, которые вам продиктует маркиз, и напишите таким образом, мсье, чтобы владельцу этого приказа повиновались повсюду, как мне самому.

Секретарь поклонился и взял перо.

— Довольны ли вы, маркиз? — сказал король с привычным достоинством.

— Ваше величество, даже пожертвовав жизнью, я не отплачу за все милости вашего величества. Но наступит время битвы, и я постараюсь заслужить их.

— Оно наступит, мсье, оно наступит! Действуйте, и желаю вам успеха.

На пороге король остановился.

— Я не считаю нужным прибавлять, — сказал он, — что сказанное в этом кабинете не должно выйти за его пределы.

Эктор поклонился, и король вышел.

— Какое имя следует проставить? — спросил секретарь.

— Напишите: Сент-Клер, иначе именуемый аббат Эрнандес, — отвечал Эктор.

Секретарь написал и подал Эктору королевский указ с большой королевской печатью.

— Вот, мсье. С этим указом, — сказал он, — вы имеете право арестовать шевалье Сент-Клера хотя бы у принца королевской крови.

Эктор спрятал драгоценную бумагу, сел на коня и отправился к Сидализе.

Актриса внимательно его выслушала и спросила:

— Вам нужен сам шевалье или, по крайней мере, избранное им убежище?

— Вот именно на этот счет я и пришел посоветоваться с вами.

Сидализа улыбнулась.

— Вы принимаете меня за прорицательницу?

— Нет, за прелестнейшую фею, какая только существует на земле…Мне кажется, что если вы захотите, для вас нет тайн на свете.

— Вы говорите это потому, что я случайно открыла убежище вашей возлюбленной?

— Вы так же сможете открыть убежище моего врага.

— Хорошо, я попробую.

Актриса, подперевшись хорошенькой ручкой, на несколько секунд задумалась.

— С вами ли королевский указ? — спросила она.

— Вот он.

— Доверите вы мне его на несколько минут?

— Охотно.

— Так ждите меня здесь…Я скоро вернусь.

Сидализа набросила плащ, велела подать карету и уехала.

Когда она примчалась к мсье Вуайе-д'Аржансону, дежурный швейцар доложил, что начальник полиции занят делами и никого не принимает.

— Это меня не касается, — отвечала Сидализа, поспешно написав несколько слов. — Подайте ему это и скажите, что мне некогда ждать.

Две минуты спустя Сидализу ввели в кабинет д'Аржансона, который встал ей навстречу.

Сидализа быстро окинула глазами кабинет.

— А ваши важные занятия, которые мешали меня принять? — спросила она, смеясь.

— Отложены, но не надолго, это важные дела.

— Тем лучше…Уверены ли вы, что они подождут?

— Ваши, кажется, менее терпеливы.

— Да, с терпением я не знакома.

— Я это подозреваю.

— И вы жалуетесь? Видя меня здесь?

— Я забываю причину при виде следствия, — любезно сказал граф, целуя руку Сидализы.

— Хорошо! Дар за дар; я жертвую рукой, вы предоставьте мне слух.

— Я им рискую, хотя мне предназначена была судьба Адама.

— В самом деле? — кокетливо спросила актриса. — Дело не в яблоке и ни в каком другом запретном плоде.

— Тем хуже.

— Дело в справке. И вы мне её дадите сейчас же.

— Сначала надо узнать, в чем дело.

— Откройте…Это ваша должность.

— Лучше пусть ваша собственная должность заставит меня позабыть мою.

— Вам не на что жаловаться, я вынуждена это вам напомнить.

Сидализа вынула королевский указ и, помахивая им перед мсье Вуайе-д'Аржансоном, спросила:

— Не знакома ли вам эта печать?

— Очень знакома.

— А это имя? Так что говорите мне, где он скрывается.

— Положим, что скажу. Что дальше?

— Остальное решится само собой.

— Остальное-то меня и беспокоит.

— Успокойтесь. Взят и повешен — это одно и то же.

— Посмотрим, — недоверчиво буркнул начальник полиции.

Актриса топнула ножкой.

— Ну же, вы будете говорить или молчать? Выбирайте. Я объявила войну шевалье. Тот, кто меня любит, пусть следует за мной.

— Более прелестного предводителя избрать невозможно.

— Поэтому вы скажете?

— Иначе нельзя…Разве я не на службе короля? — прибавил начальник полиции, постукивая кончиками пальцев по королевскому указу.

— Хорошо, я вас слушаю.

— Человек, преследуемый вами, не раз уже в самых различных случаях покидал Париж и укрывался в Блуа.

— В Блуа, вы говорите?

— Да, и всегда в обители добрых иноков, которые принимают его не за того, кем он есть.

— То есть волк надевает овечью шкуру.

— И наши добрые отцы забывают, что не платье делает человека монахом.

— Название обители?

— Монастырь ордена святого Франциска. На площади святого Николая, возле собора.

— Это ясно. Но являлся ли шевалье к братьям под своим подлинным именем?

— Он на это не решился. Шевалье назывался почтеннейшим отцом Исидоро Эрнандесом. Он выдает себя за испанского аббата, занятого составлением большого богословского труда, из-за чего он путешествует от библиотеки к библиотеке и из монастыря в монастырь.

— Итак, граф, будьте уверены, что это последнее путешествие шевалье Сент-Клера.

— Аминь.

Граф проводил актрису до двери.

— Вы не забудете, — прибавил он, — что вы со мной не виделись, что я вам ничего не говорил и что все это дело, от начала до конца, мне совершенно неизвестно.

— Ах! — вздохнула Сидализа, — Сколько предосторожностей! После такой откровенности — такая скрытность?

— Ну, — возразил граф, — мы уверены в прошедшем, но никогда — в будущем.

— Я буду молчать.

— Вот лучшее доказательство преданности, которое вы можете мне дать, — сказал граф.

Сидализа улыбнулась и поспешила к Шавайе.

— Ну, не теряйте терпения, — сказала она, входя, — я все знаю.

— Наконец! — воскликнул Эктор.

— Теперь, — сказала Сидализа, окончив свой рассказ, — я дам вам лишь один совет. Подождите до завтра, подождите даже день — два. Надо дать время шевалье спокойно устроиться и перестать опасаться погони.

— Возможно, вы правы, — признал Эктор.

Два дня спустя они с Кок-Эроном отправились в Блуа. Карета их въехала в город уже довольно поздно ночью. Эктор велел остановиться у ворот монастыря ордена святого Франциска.

При первом же ударе привратник отворил калитку.

— Не можете ли вы, отец мой, проводить меня к аббату Исидоро Эрнандесу? — спросил Эктор.

— Уже поздно, — отвечал монах, несколько смущенный при виде двух приезжих.

— Неважно. То, что я должен сказать аббату, не терпит отлагательств.

— Почтенный аббат много работал и теперь отдыхает.

— Он отдохнет завтра.

— Если вы непременно этого требуете, мсье, я пойду доложить. Аббат не замедлит выйти в приемную.

— Это не нужно, — сказал Эктор, останавливая монаха, — проводите нас к нему.

— В подобный час? В его келью?

— Я приехал от имени короля, отец мой, и должен выполнить приказ.

При волшебном имени короля нерешительность монаха исчезла. Он взял лампу и повел Эктора с Кок-Эроном внутрь. Там монах остановился перед дверью на первом этаже, из-под которой пробивался луч света.

— Здесь, — сказал монах.

Эктор поспешно отворил дверь и вошел. Келья была пуста. Восковая свеча горела на столе между разбросанными книгами.

— Должно быть, он в своей молельне, — сказал монах. — Когда достойный аббат не трудится, он молится.

Эктор приподнял тяжелую драпировку, прикрывавшую нишу, и вошел в молельню.

Шевалье стоял на коленях перед распятием со сложенными руками. Эктор подошел прямо к нему и коснулся его плеча.

— Встаньте, шевалье, у меня к вам дело.

Аббат вскочил на ноги при звуке столь знакомого ему голоса.

Два противника посмотрели друг другу в глаза.

— Вы, кажется, не ожидали меня видеть, — сказал Эктор.

Аббат огляделся и увидел лишь монаха, с удивлением смотревшего на эту сцену. Через миг к нему вернулась прежняя самоуверенность.

— Что вам угодно, мсье? — сказал он со смиренным видом.

— Чтобы вы следовали за мной, — отвечал Эктор.

— Следовать за вами? Куда, прошу покорно? — спокойно спросил шевалье.

— Куда будет угодно его величеству королю вас отправить. У меня приказ вас арестовать.

— Арестовать аббата! — вскричал бедный монах. — Тут какое-нибудь недоразумение.

Эктор вынул королевский указ из кармана.

— Вот печать и подпись короля, — сказал он. — Не думайте ускользнуть от меня.

— Хорошо сыграно, — прошептал аббат, наклонившись над королевским указом.

Затем выпрямился во весь рост с видом оскорбленного благородства.

— Я всегда готов повиноваться воле короля, — сказал он. — Но прежде, чем следовать за вами, позвольте мне рассмотреть в вашем присутствии несколько важных бумаг… Я прошу у вас время до рассвета…Согласитесь ли вы на мою просьбу?

Эктор колебался, но добрый монах смотрел с таким умоляющим видом, что он согласился. Впрочем, чего ему было опасаться? Он имел в руках приказ короля и решился не терять шевалье из вида ни на минуту.

— Извольте, шевалье, — кивнул он.

— Благодарю вас, маркиз, — отвечал аббат.

И с холодным спокойным видом, как будто действовал в самых заурядных обстоятельствах своей жизни, он попросил монаха позвать отца Оноре. Монах вышел.

Аббат сел к столу, уложил свои книги, сделал выписки из некоторых бумаг и сложил их связками перед глазами Эктора.

— Это мои богословские труды, которым я посвящаю свободные минуты, — сказал он.

Монах возвратился с отцом Оноре.

То был старец с седой бородой, высокого роста, хотя немного сгорбленный, но ещё бодрый. При виде Эктора он надвинул на глаза свой широкий капюшон.

— Я велел вас позвать, брат мой, — сказал аббат, — чтобы просить привести в порядок мои книги и бумаги. Я уезжаю с этим мсье в Париж по приказу короля. Не знаю, много или мало продлится мое отсутствие, почему и желал бы, чтобы все было рассмотрено и размечено по данным мной наставлениям.

— Положитесь на меня, — ответил отец Оноре.

— Помните, что я вам говорил, — сказал аббат, делая ударение на каждом слове. — Не пренебрегайте ничем, прошу вас. Труд важный…Вы окончите его по моим предыдущим наставлениям, если я слишком долго не вернусь.

— Все будет исполнено по вашему желанию, даю вам слово.

Эктор взял наудачу два-три листа бумаги, бывшие на столе. Один был исписан по-латыни, другой по-французски. Оба содержали глубокомысленные рассуждения по схоластическим богословским вопросам.

Аббат ему не препятствовал.

Отец Оноре и аббат Эрнандес пожали друг другу руки, и отец Оноре вышел.

Едва он завернул за угол коридора, как выпрямившись во весь рост, сошел с лестницы твердым и поспешным шагом, отворил свою келью, заботливо запер её дверь, снял толстую шерстяную рясу, достал письмо, спрятанное в потайном отделении большого сундука, где также лежали пистолеты, охотничий нож, сапоги и воинское платье. Потом вскарабкался на окно, посмотрел на улицу, не было ли кого из стражи, и, держась одной рукой за железную решетку, заблаговременно им подпиленную, спустился на землю.

Письмо, которое мнимый монах спрятал у себя на груди, было надписано несколько каббалистическими словами: «Преподобному отцу Телье, духовнику короля.»

В четыре прыжка он был у соседней харчевни и постучался в ворота.

— Эй, — сказал он мальчику, сонно протиравшему глаза, — здорова ли лошадь, которую я поставил сюда три дня назад?

— Да, мсье, — отвечал слуга, зевая.

— Возьми экю и проводи меня на конюшню.

Тут же совершенно проснувшийся мальчик указал дорогу всаднику, который опытными руками оседлал лошадь. Лошадь была крупная, сильная, и всадник пустил её во весь опор, миновав площадь святого Николая под самыми окнами аббата Эрнандеса.

Кок-Эрон смотрел в окно и видел несущуюся во мраке ночи тень. Но не смог узнать и разглядеть смелое лицо и хитрый взгляд Коклико.

ГЛАВА 48. ПРИЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Три часа спустя после отъезда Коклико аббат Эрнандец бросился в постель, совсем одетый. Эктор поместился в кожаном кресле, стоявшем в углу кельи. Кок-Эрон стал на часах у двери с пистолетом в руке, готовый убить аббата при первом подозрительном движении.

Но аббат спал сном праведника.

На рассвете пленник и его два стража сели в карету и выехали из монастыря, провожаемые слезами добрых иноков, пожимавших руки аббата и просивших его благословения.

— Это испытание посылается мне Богом, братья, — говорил аббат. — Я должен вынести его с терпением. Но будьте спокойны, моя невинность прояснится, и мы вскоре увидимся.

Когда лошади рванули с места, аббат поместился как можно спокойнее в одном из углов, вытянул ноги, скрестил на груди руки и спросил Кок-Эрона, который сидел перед ним:

— Сколько вам лет, друг мой?

— Во-первых, я вам не друг, — отвечал Кок-Эрон с сердитым видом, — а потом я не знаю, зачем вы меня спрашиваете.

— Просто для того, чтобы поговорить. Вам уже перевалило за пятьдесят?

— Давно.

— Это незаметно.

— Вы мне льстите.

— Я не то хочу сказать. Вы седы, но голова ваша чрезвычайно молода.

— Оставьте мою голову в покое и займитесь вашими собственными делами. Они достаточно запутаны и достойны того, чтобы занимать все ваше внимание.

— У меня есть приятель по имени случай. Он вмешается, если надо.

— Не надейтесь. Если вы задумываете какие происки, мои пистолеты вмешаются в дело.

— В них не будет нужды, любезный Кок. Люди, подобные мне, не позволяют себя убить понапрасну. Видите ли, мой милый, надо уметь пользоваться в жизни всем, даже самой смертью. Наши дни, мысли, способности, сила, все наши врожденные или приобретенные дары составляют капитал, который не следует расточать бесполезно. Я говорю вам это потому, что мне кажется, несмотря на ваши седые волосы, вам не достает опыта. Что принесла вам жизнь?

— Что это? Уж не хотите ли вы мне читать нравоучения? — вскричал Кок-Эрон.

— А почему бы нет? Я занимаюсь всем понемногу, вы это знаете. К тому же погода чудесная, дорога хорошая, лошади бегут прекрасно. Это время для дружеских признаний. И сказать ли вам, Кок-Эрон? Вы слишком простодушно удивляетесь для ваших лет. Час тому назад вы вытаращили глаза, потому что монахи орошали мои руки слезами. Они принимают меня за праведника. Что же тут для вас удивительного?

— Вы хотите, чтобы я равнодушно смотрел на глупую роль, которую вы заставляете разыгрывать этих бедных монахов? Когда я видел, как они цеплялись за складки вашей рясы и плакали, прося вашего благословения, я готов был вас задушить.

— Вы сделали бы из меня мученика, и они стали бы почитать меня ещё более.

— Какое бесстыдство! — фыркнул Кок-Эрон.

— Но, приятель, — возразил аббат, — надо уметь рассуждать обо всем на свете. Что сказали бы вы о полководце, который, желая овладеть городом, велел возвестить при звуке трубы, что в такой-то день, такой-то час он пойдет по такому-то направлению со всей своей армией и атакует стены крепости? Вы скажете, что он сумасшедший, и будете правы. На свете, мой друг, когда хотят идти направо, искусно распускают слухи, что намерены повернуть налево, иначе найдутся люди, которые вам преградят дорогу. Плут принимает облик честного человека…Удивительно, если бы они имели обо мне мнение, которого я заслуживаю.

— Вы его слышите? — вскричал Кок-Эрон, вскакивая.

— Я знаком с господином Шавайе с давних пор. Он не станет устраивать подобные сцены из-за такой безделицы. Оставьте эту привычку, мой добрый Кок, она не идет ни к вашим летам, ни к вашей должности наставника. Неужели вы понапрасну потеряли время, которое прожили на свете, и не из тех ли вы неблагодарных существ, для которых наука жизни остается навсегда неведомой? Посмотрите на свет. Из чего он составлен? Из умных людей и глупцов. Одни дурачат других. Каждому свое место, и надо уметь хорошо его знать. Если бы я скоро не освободился от некоторых предрассудков воспитания, стесняющих умы свободные, я никогда бы не был в состоянии избавиться от опасностей, в которые вовлек меня случай. Вы бы в них двадцать раз умерли, дедуля.

— Зато теперь вам не уйти от смерти. Увидим, на чьей улице будет праздник.

— Только на это и надеюсь. И уже готов к празднику.

— Вы все ещё надеетесь ускользнуть от нас?

— Как знать…Разве не родившись герцогом или пэром королевства нельзя иметь друзей и покровителей? Есть люди могущественные, личные выгоды которых заставляют не забывать меня.

— Король положит этому конец.

— А почему вы думаете, что эти люди не имеют влияния на решение короля?

— Хвастовство, — возразил Кок-Эрон.

— Это дело судьбы, и вы не властны над ней.

— Пока что вы мой пленник.

— И что из этого?

— То, — возразил выведенный из себя Кок-Эрон, — что я вооружен, а вы нет, и я могу убить вас, как собаку.

Шевалье пожал плечами.

— Если бы я был на вашем месте, а вы на моем, — возразил он, — конечно, так бы и случилось, но теперь я не подвергаюсь этой опасности.

— Почему это?

— Потому что вы очень неопытны во взятой на себя должности…Другой, приехавши в дом и встретивши лицом к лицу своего непримиримого врага, убил бы его ненароком. Как удержать пистолетный выстрел?

— Так вот что бы вы сделали на нашем месте?

— Непременно.

— Хорошо, я также не промахнусь! — вскричал Кок-Эрон, выхватывая пистолет из кармана.

Но Эктор схватил его за руку и обезоружил.

— С ума ты сошел? — воскликнул он.

Пристыженный Кок-Эрон забился в угол.

— Что, разве я не говорил, приятель? — спокойно заметил шевалье. — Мне так же безопасно в вашем обществе, как в монастырском пансионе.

— Вы были правы, храня честь вашего имени, маркиз, — сказал Кок-Эрон, не отвечая на слова шевалье, — но я думаю, что вы напрасно удержали мою руку.

— Убийство? Подумай хорошенько!

— Мсье, мертвые не вредят.

Разговор прекратился, и дальше путешествие шло без всяких приключений.

К вечеру третьего дня их отъезда из Блуа Кок-Эрон заметил в сумерках на горизонте старинные башни собора Парижской Богоматери.

— Париж, — сказал он.

Кок-Эрон посмотрел вокруг, ожидая увидеть толпы разбойников, собравшихся для освобождения шевалье.

Но дорога была пустынна и безмолвна.

Шевалье украдкой наблюдал за всеми движениями Кок-Эрона и улыбался.

Эта улыбка раздражала честного воина.

— Мсье, — сказал он, — за этими черными башнями, вон там, находится Шатле. Подумали ли вы об этом?

— Нет, — ответил шевалье.

— Вам придется вскоре познакомиться с этим местом.

— Быть может.

И не отвечая более, он начал барабанить по стеклу марш Ста Швейцарцев.

Четверть час спустя карета приблизилась к стенам Парижа.

— Наконец-то, — прошептал Эктор.

Едва они въехали на заставу Святого Иакова, караульный офицер подошел к дверцам кареты.

— Извините, — сказал он, — не принадлежит ли эта карета маркизу Шавайе?

— Я, мсье, маркиз Шавайе, а что вам нужно? — ответил Эктор.

— Лично от вас — ничего. Но я должен объявить вам приказ его величества.

— Приказ? Мне?

— Да, мсье, приказ в надлежащем виде и форме, который мне вручили вчера. С вами, если я не ошибаюсь, должен быть пленник?

— Вот он. Шевалье Сент-Клер.

— Я прошу вас передать его мне.

— Передать вам шевалье? — вскричал Эктор. — Это невозможно.

— Однако, маркиз, я имею приказ с подписью короля.

— Если для того, чтобы отвезти его в Бастилию, я возьму этот труд на себя.

— Совсем нет, маркиз, о Бастилии здесь нет речи.

— Вы не отвезете этого плута в темницу? — спросил Кок-Эрон.

— Нет…Но я отвезу туда того, кто осмелится не повиноваться приказаниям короля.

— Так что же вы с ним сделаете?

— Я не обязан отвечать, — возразил караульный офицер, — однако из уважения к маркизу я скажу, что, по-видимому, шевалье будет возвращена свобода.

— Мсье, — сказал Эктор, — я имею в кармане королевский указ.

— А я — приказ короля.

— Вот он.

— Вот он.

— Мой указ от 25 мая.

— Мое приказ новее, посмотрите.

— Он от 30. Боже мой! — вскричал Эктор.

Кок-Эрон испустил крик бешенства, взял приказ из рук своего господина и пробежал его глазами. На нем была подпись и печать короля. Непреодолимое желание убить шевалье мелькнуло в его уме, но глубокое уважение к своему господину его удержало.

В течении всей этой сцены шевалье сидел спокойно в глубине кареты. Но по лицу его блуждала едкая насмешка.

— Теперь вы видели собственными глазами приказ и подпись короля, — сказал офицер, — и я надеюсь, вы не замедлите передать мне пленника.

Ужасная борьба происходила в голове Эктора. Шевалье вновь ускользал от него в последнюю минуту. Он мог, конечно, с помощью Кок-Эрона, готового на все, противиться, обратить в бегство караульного офицера и его подчиненных, удержать шевалье, даже убить его, но что бы было завтра и не навсегда бы он потерял Кристину? Людовик XIV повелел; следовало повиноваться.

— Я повинуюсь, мсье, — сказал он, — можете увести с собой шевалье.

— Я не ожидал другого от дворянина, подобного вам, — ответил офицер.

Шевалье встал и не спеша вышел из кареты. В ту минуту, как его нога коснулась земли, он со значительным видом взглянул на Кок-Эрона и спросил:

— Ну что, приятель, на чьей улице праздник?

Кок-Эрон грыз ус и молчал.

Шевалье улыбнулся, спрыгнул на дорогу и важно поклонился Эктору.

— Я, право, в отчаянии, маркиз, что был виной столь неприятного для вас путешествия. Примите уверения в моих сожалениях на этот счет.

— Мсье, — сказал Эктор, — придет день, и мы увидимся.

— Надеюсь, — отвечал шевалье, надменно выпрямившись.

Два непримиримых врага обменялись последним взглядом. Караульный офицер приблизился, и шевалье последовал за ним в карету, стоявшую в стороне у дороги. Оба сели в нее, и она покатилась.

— Не говорил я вам, что вы напрасно меня удержали, — сказал Кок-Эрон, — Позволили вы мне убить его, так что ж? Меня бы повесили, но вы бы избавились бы от шевалье на весь остаток вашей жизни.

— Что сделано, того не воротишь, — отвечал Эктор, крепко пожимая руку Кок-Эрона. — Я надеюсь, что первая же наша встреча с шевалье станет последней.

— А я клянусь в том! — сказал солдат, поднимая руку.

Эктор приказал кучеру ехать прямо в Версаль. Он жаждал видеть короля и переговорить с ним.

В час ужина, проходя залами, Людовик XIV заметил Эктора, стоявшего у самой двери. Король подошел к нему, и толпа придворных отступила несколько назад.

— Вы возвратились, маркиз, — сказал король.

— Я пришел дать отчет вашему величеству в результатах вверенного мне поручения, — отвечал Эктор.

— Я вижу по вашему лицу, что конец не был таким, как вы хотели.

— Признаюсь, ваше величество, человек из гостиницы «Серебряный кубок» был в моей власти, и завтра он бы дал отчет правосудию во всех своих преступлениях.

— О, я знаю, что вы в точности исполняете все предприятия, которые на себя берете.

— Но, ваше величество, — продолжал с жаром Эктор, — у заставы Парижа караульный офицер объявил ваш приказ…

— Которому вы повиновались, мсье.

— Это был мой долг, ваше величество, хотя дело шло о моей жизни, о моей чести, может быть.

— Ваша честь под моей защитой, и я за неё отвечаю. Что касается вашей жизни, извольте не иметь на этот счет опасений. Тут знают, кто вы и как умеете вы действовать.

— Но этот приказ, ваше величество, этот приказ!

— Мне кажется, вы задаете мне вопросы, мсье? — заметил король.

— Я арестовал преступника, вашему величеству угодно было освободить его. Да будет сделано по воле вашей, — отступил Эктор, кланяясь.

— Мы не так должны с вами расстаться, — милостиво возразил король, — уважение, которое я питаю к вам, заставляет меня отвечать. Я подписал этот приказ потому, что того требовали интересы государства. К тому же я думаю, что вы введены в заблуждение страшный стечением обстоятельств.

— Государь мой…Вам донесли ложно. Положа руку на Евангелие, я поклянусь…

— Я не сомневаюсь в вашем чистосердечии, — поспешно прибавил король, — но необходимость требовала, чтобы арестованный вами человек был освобожден, преступник он или нет. За него мне ручался отец Телье.

— Отец Телье! — вскричал Эктор, вспомнивший этого всемогущего покровителя, имя которого произносилось шевалье в доме Мазарини. — Он замешан в этом деле! Да избавит вас Бог когда-нибудь раскаяться в вашем добросердечии. Вы знаете, что он за человек, ваше величество.

— Он готовился принять духовный сан, его жизнь посвящена некоторым образом делам церкви, и уголовный суд породил бы большой соблазн…В ваше время многие и без того готовы восстать против религии, вооружиться всеми предлогами к её поражению…Пусть этот человек умрет с монастырским покаянием.

— Он его не примет, ваше величество.

— Отец Телье берет на себя его к тому принудить, а вы знаете, что если отец Телье, мой духовник, чего хочет, он этого добивается.

— Знаю.

— Я принес мой праведный гнев в жертву его благочестивому заступничеству. Последуйте моему примеру и забудьте все эти горестные происшествия.

— Ваше величество, я постараюсь вам повиноваться.

— А я не останусь в долгу за сделанные вами усилия. Теперь ступайте и будьте спокойны. Вскоре, может быть, я возложу на вас более важное поручение…Будьте готовы его выполнить…Вы понимаете, что не должны теперь удаляться от двора. Прощайте и положитесь на вашего короля.

Через несколько минут после этого разговора Эктор выехал из Версаля и поскакал к павильону Кристины.

ГЛАВА 49. ДВЕ ЛЮБВИ

Чтобы понять последующий ход событий, вернемся несколько назад в нашем повествовании.

Когда Эктор снова явился ко двору после своей дуэли с Фуркево, время, обстоятельства и поддержка Поля несколько ослабили пламень страсти герцогини Беррийской. Но если она сохранила об этой мимолетной привязанности только слабое воспоминание, будучи женщиной, она конечно не хотела, чтобы Эктор последовал её примеру.

Поэтому она с досадой заметила его равнодушие при их первой встрече и холодную важность его поклона. Для герцогини было достаточно нескольких минут, чтобы заметить эту перемену. В её уме родилось подозрение о тайной сопернице.

Герцогиня искусно выспрашивала у придворных дам, замечала, отыскивала, но ничего не открыла. Можно было подумать, что Эктор никого не любил. Но этому-то и не могла поверить молодая красавица, видевшая в любви начало и конец всех вещей. Все любили, Эктор наверняка тоже. Но кого? В этом заключался весь вопрос.

Хотела ли она отомстить? Она сама не знала. Прежде всего она хотела узнать таинственную соперницу, изгнавшую её из сердца Эктора. Случай довершил бы все остальное.

Фуркево мог знать имя этой скрытой любовницы, но он был осторожен и молчал. Эта скрытность и это молчание со стороны человека, известного своей врожденной ветреностью, раздражало до крайности любопытство герцогини, начинавшей подозревать какую-то важную тайну. Со своей стороны, Поль продолжал усердно за ней ухаживать. Герцогиня не оттолкнула его, и дворянин упорствовал в своих намерениях.

Если сердце Фуркево все ещё принадлежало Сидализе, голова его поворачивалась при виде первых же хорошеньких глазок. Он был из числа тех людей, которые добродушно резвятся, готовые сразу влюбиться в новую красотку. Герцогиня Беррийская должна была рано или поздно воспользоваться слабостями подобного характера.

Однажды она задумчиво гуляла в прелестных садах Марли. Поль шагал рядом, и у него темнело в глазах.

— Я должна упрекнуть вас, — сказала вдруг герцогиня, поднимая свои прекрасные глаза на Поля.

— Мне? В чем же мое преступление?

— Дело не в преступлении, — возразила она, — хотя сердце мое оскорблено.

Принцесса была в эту минуту так хороша, что Фуркево готов был не колеблясь в одиночку завоевать хоть весь Китай, только чтобы удовлетворить малейшую её прихоть.

— Говорите, ваша светлость. Если я мог вас оскорбить, то заслуживаю тысячи смертей! — вскричал он.

— Я не хочу вашей смерти, — возразила она с улыбкой, которая совершенно ослепила Поля, — к тому же вы виновны не одни…

— Кто же еще? — вскричал Поль, которому участие третьего лица было не слишком приятно.

— Мсье Шавайе также оскорбил меня…Вы оба уверяете меня в своей преданности, и с каким жаром! Я имею некоторое право числить вас в числе моих друзей. Я храню эту мысль в глубине сердца, а вы оба не только не чистосердечны со мной, но ещё и не имеете ко мне доверия.

Все это было сказано очень быстро. Поль дал бы все на свете, чтобы понять, к чему все эти речи.

Он не смел отвечать, страшась, чтобы имя Сидализы не пробудило его вдруг от возвышенных мечтаний.

— Вы молчите, — заметила герцогиня, — ну ясно, что вы можете ответить? Надо было, чтобы вмешался случай…Тогда мсье Шавайе все-таки решился и доверился мне наполовину.

Поль вздохнул свободнее. Дело было в Экторе, а не в нем.

— Теперь, когда я почти все знаю, — продолжала герцогиня, глядя Фуркево прямо в глаза, — почему вы мне не сказали, что Шавайе был влюблен?

— Это не моя тайна, — отмахнулся Поль.

Легкая дрожь пробежала по розовому личику принцессы.

— Любовь — такое ужасное преступление, — заметила она, — чтобы её никому нельзя доверить?

— Вот мое оправдание, — ответил Поль, указывая принцессе на её отражение в бассейне фонтана. — Возле вас нельзя думать о других.

— Это эгоизм, — возразила она, — вы знали огорчение и беспокойство мсье де Шавайе и не сказали мне о них. Он мне признался, наконец, в том…Бедный маркиз! Такая романтическая привязанность. Его возлюбленная не при дворе и не может там быть, когда он сам может только изредка отлучиться из Версаля и Марли…Какое ужасное мучение. И почему я не знала о нем раньше? Неужели вы так мало цените мою дружбу, что даже не подумали ею воспользоваться — ни он, ни вы?

Эти два слова в конце фразы в устах герцогини приобрели удивительное значение. Ни он, ни вы! Это заключало в себе тысячу прелестных признаний, одетых в самые прозрачные покровы.

Будь Поль в саду с герцогиней наедине, он бросился бы к её ногам, чтобы покрыть поцелуями подол её платья.

— К тому же, — торопливо продолжала она, будто желая скрыть свое смущение, — не внучка ли я короля, не принцесса ли королевской крови, и не могу ли я обязать чем-нибудь тех, кого хочу? Но нет! Любят, страдают и молчат. Только случай открыл мне однажды то, что уже давно могла я ожидать при той преданности и чистосердечии, что у всех на устах. Но в действительности их нет.

Поль смотрел на герцогиню Беррийскую, любовался ею, обожал и безмолвствовал. Она угадала свою победу и решила довести её до конца.

— Ну, — сказала она, меняя тон, — вы, стало быть, все ещё сердитесь на него за нанесенный ему удар шпагой?

— Я? — вскричал Поль, как человек, пробужденный спросонок.

— А о ком, вы думаете, я говорю? Деритесь сколько вам угодно. Я даже не буду слишком громко бранить вас за причину, вложившую вам шпагу в руки. Но при случае не забывайте связывавшей вас с ним дружбы.

— И по-прежнему нас связывающей, — возразил дворянин.

— Приятно слышать от вас подобные слова; но берегитесь, мне потребуется доказательство.

— Какое?

— Мсье Шавайе признался мне, но не так, как я бы того хотела. Расскажите мне в точности, как обстоит дело, и, может быть, он не станет раскаиваться, что выбрал меня в поверенные.

— Эта роль вам совсем не подходит, ваша светлость. Но вы пробуждаете во мне решимость рассказать вам все.

— Говорите откровенно, я этого желаю.

Поль был побежден. Он принял слова принцессы с совершенной верой в их истину и не усомнился ни на минуту в её чистосердечии. Ее улыбка была так кротка, взгляд так ясен! Могла ли ложь сочетаться с этой юностью и красотой? Он должен был говорить, и он говорил.

Но его нескромность не открыла герцогине все то, что она желала знать. Полагая, что ей многое известно, Поль не переставал говорить о неизвестной в третьем лице. Герцогиня, боясь пробудить его подозрения слишком точными вопросами, не смела их задать, но дала себе слово открыть остальное с помощью узнанного. План её опирался на слова Поля, что возлюбленная Эктора жила в охотничьем павильоне мадам д'Аржансон.

На другой день после этого разговора герцогиня Беррийская отправилась с небольшой свитой в лес. Вскоре она остановилась у ворот павильона, окна которого выходили на юг.

Было жарко, и она желала отдохнуть.

Навстречу выбежала молодая женщина. То была Кристина.

Герцогиня Беррийская никогда её не видела, но узнала с первого взгляда. Она с любопытством посмотрела на незнакомку и нашла её прекрасной. Конечно, это было большое несчастье для Кристины.

— Что вам угодно, ваша светлость? — спросила Кристина с врожденной приветливостью.

— Я заблудилась, — отвечала герцогиня, — и ищу место, где можно отдохнуть.

— Входите к нам, сударыня. Дом и все, что в нем находится, в вашем распоряжении.

Кристина усадила герцогиню в зеленой беседке, куда благодаря её заботам были поданы фрукты, варенья и прохладительные напитки.

— И вы не боитесь оставаться в этом уединении? — спросила принцесса.

— Чего же мне опасаться? Женщина и старик никому не могут внушить ненависти.

— А, вы здесь не одна?

— Со мной отец.

Когда разговор завязался, герцогиня Беррийская как бы случайно назвала имя Шавайе.

Кристина вздрогнула.

— Вы знаете маркиза Шавайе? — с живостью спросила она.

— Мне кажется, вы также с ним знакомы? — возразила герцогиня.

— Да, давно.

— Значит больше, чем я.

— Вы встречаете его при дворе?

— В Версале, Марли, Пале-Рояле, словом, везде, но при дворе можно встречаться и не встречаться. Видят друг друга, раскланиваются иногда, и все тут. Однако мсье Шавайе в числе моих друзей.

— Значит между нами возникла связь.

— Мне кажется, связь перевешивает больше в вашу сторону, чем в мою.

— Мы с отцом видимся с мсье Шавайе ежедневно, когда он находится вне двора по какому-то делу, как теперь.

— А, ежедневно,.. — сухо протянула герцогиня.

— Он наш лучший старый друг. Что стало бы с нами в этом уединении, если бы он не радовал нас своим присутствием? Отец привык видеть в нем сына…

— А вы?

— Я его невеста, — простодушно ответила Кристина.

— Давно?

— С тех пор, как себя помню.

Герцогиня вздрогнула: стало быть, Эктор её обманывал. Любовь, которую он будто бы питал к ней, была лишь шутка! Все демоны ревности вселились в её сердце, где зародилась ненависть. Она взглянула на Кристину, глаза которой сияли от удовольствия.

— И он вас любит? — спросила герцогиня.

— О, сударыня, он меня любит и всегда будет любить.

Герцогиня Беррийская поспешно встала и выпила большой стакан холодной воды. Потом молча прошлась по аллее, срывая там и сям цветы, как будто для того, чтобы собрать букет.

— Но, — задала она вопрос, — почему вы не явитесь ко двору? Я уверена, что вы хорошего происхождения, вы молоды, прекрасны, я это вижу…Место ли здесь скрывать все эти сокровища?

— Я не могу этого сделать, сударыня, — отвечала Кристина.

— А! Стало быть, есть препятствие? Какое?

Кристина подняла глаза на герцогиню и промолчала.

— О, — продолжала та, кротко улыбаясь, — вы можете говорить без опасений. Будь я вам более известна, вы бы знали, что я могу многое сделать для тех, кого люблю. Мсье Шавайе из числа моих друзей, я вам уже сказала, и то, что я сделаю для вас, будет, я полагаю, отчасти сделано и для него.

— Я думаю, даже более, — отвечала Кристина.

— Так говорите же, — герцогиня прикусила от досады губы. — Я герцогиня Беррийская.

При этом имени, близком к трону, Кристина больше не колебалась.

— Я — Кристина де Блетарен, дочь графа де Блетарен, изгнанного за участие в возмущениях Фронды, — сказала она.

— Теперь мне все понятно: и глубокое уединение, в котором вы находитесь, и горечь маркиза Шавайе. Итак, я вас видела…Поверьте, что я вас не забуду.

Разговор продолжался: с одной стороны была полная откровенность, с другой — большое внимание. Когда герцогиня Беррийская собралась ехать, ей уже были известны малейшие подробности.

— Не стоит, — сказала она Кристине, — уведомлять о нашем свидании мсье Шавайе. Если мне удастся что-нибудь сделать для вас, для него это станет сюрпризом.

— Мне стоит большого труда скрыть от него хоть что-нибудь, но если вам угодно, чтобы я молчала…

— Я этого требую.

— Я буду молчать, сударыня.

Герцогиня Беррийская возвратилась в Марли, безмолвная и задумчивая. Намерений она пока что не имела никаких. Досада кипела в её сердце, оскорбленном в самом нежном чувстве — самолюбии. Конечно, она желала мести, но ещё не решилась на нее. Следовало наказать одного виновного или обоих? Самой сладостной местью стало бы бросить Эктора к своим ногам, уничтожить его своим презрением и возвратить Кристине, как человека, недостойного её любви.

Но на это герцогиня и не надеялась.

Когда Шавайе вернулся из Блуа, герцогиня все ещё пребывала в досаде. Что касается Кристины, та, верная своему слову, молчала. Фуркево тоже ничего не сказал. Поэтому Эктору о происшедшем ничего не узнал. Но у герцогини был слишком пылкий характер, чтобы медлить с нанесением первого удара.

Однажды вечером Эктор оказался рядом с ней вне толпы придворных.

Герцогиня подняла на него кроткие глаза и тихо, голосом более смущенным, чем она желала, произнесла:

— Завтра охота на оленя, вы знаете?

— Не знал, ваша светлость.

— Мне приятно вас о том уведомить. Вы на охоте творите чудеса, и, разумеется, будете на этой?

— Я боюсь быть лишенным этого удовольствия.

— Однако оно зависит от вас, только от вас.

— Нет, сударыня, на этот раз такое невозможно.

— Как невозможно? Даже если охота пройдет по перекрестку?

Намек был ясен и на этот раз Эктор не мог уйти от ответа. Он мог обмануть герцогиню выражением притворного чувства, но слишком чистосердечно любил Кристину, чтобы прибегнуть к обманам, которые почитал недостойными себя. Приняв решение, он посмотрел на герцогиню, комкавшую хорошенькими пальчиками веер.

— Вы говорите о перекрестке Фавнов? Но я утратил право о нем помнить.

— То есть вы не поехали бы ни в коем случае? — живо спросила она, с огнем в глазах и мраморной бледностью на устах.

— Я отдаю себе отчет, ваша светлость, что вещи, которых более не заслуживают, должны быть забыты.

Сломанный веер выпал из холеных ручек герцогини, которая встала и молча прошла мимо Эктора.

Час назад она ещё колебалась. Теперь она решилась и мечтала о мести всеми силами души.

Случай представился в тот же вечер, и она им воспользовалась.

Король был в своем кабинете, герцог Беррийский и принцессы королевской крови его окружали.

Говорил вельможа, к которому король особенно был расположен, говорил о стрелке, который, несмотря на строгость постановлений об охоте, убил украдкой фазана.

— Это вас удивляет, мсье? — спросила герцогиня Беррийская. — Со мной случались встречи более странные и такие удивительные, что ничто больше не в состоянии меня поразить.

Такое начало пробудило любопытство слушателей, засыпавших герцогиню вопросами.

Она обратилась к королю.

— Знаете ли, государь, что полиция Франции устроена странным образом? Вам говорят о тайной охоте? Что тут удивительного? Что значит тайная охота в сравнении с уголовным преступником?

Людовик XIV поднял голову.

— Что вы говорите? — вскричал он.

— Истину.

Людовик XIV нахмурил брови.

— Не моя вина, если люди, сражавшиеся против вашего величества, имеют дерзость выбирать местом своего пребывания жилища, столь близкие к королевским дворцам. Они живут там преспокойно, и я не знаю, почему бы им не поселиться в окрестностях Марли. Местность прекрасная, здоровая, удобная, и они там почти под покровительством короля.

— То, что вы говорите, сударыня, очень важно. Объяснитесь, — повелел король.

— С удовольствием, ваше величество. Недавно, заблудившись на прогулке между Шавнэ и Сен-Пон, почти на землях Версальского парка, я была принята в доме известного дворянина, сражавшегося против вашего величества во время возмущений Фронды.

— Его имя?

— Граф де Блетарен.

— Он жив еще…И так близко? — король всегда хранил в памяти имена тех, кто противился его власти.

Он позвонил, вошел придворный лакей.

— Позвать сейчас же первого президента, — последовал приказ.

Мсье Мем был в тот день в Версале, и король это знал.

— Мсье, — сказал он первому президенту Парижского парламента, не замедлившего явиться, — уголовный преступник граф де Блетарен, один из главных зачинщиков бунта в царствование королевы Анны, нашей матери, живет здесь рядом, между Шавнэ и Сен-Пон. Безнаказанность подобного человека служит дурным примером.

— Ваше величество, мне это было неизвестно…

— Идите, мсье, и чтобы все было сделано по закону; правосудие строгое и скорое, вы слышали?

Первый президент вышел. Герцогиня Беррийская вздрогнула.

Затеянная ею месть превзошла её желания.

ГЛАВА 50. ТАЙНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Происшедшее в кабинете короля осталось тайной. Эктор с Кристиной не могли подозревать грозу, собиравшуюся над их головами. Оба пребывали в ожидании: он — важного поручения, о котором говорил король, она — результатов неясных обещаний герцогини Беррийской.

В один прекрасный день посыльный известил маркиза Шавайе, что Людовик XIV ожидает его в своем кабинете.

— Ступайте скорее, — сказал ему Поль, — мне кажется, вас зовет само счастье.

Людовик XIV приветствовал молодого полковника с важным и благосклонным видом.

— Я вызвал вас, мсье, — сказал он, — для важного дела, требующего полной тайны и немалого усердия. Я полагаюсь на вас.

— Благодарю вас, ваше величество, — ответил Эктор, тронутый спокойной строгостью этого начала.

Король с задумчивым видом взял со стола бумаги.

— Вот, — продолжал он, — депеши из Фландрии, убеждающие меня в том, что пришло время принять решительные меры. Вам известны Фландрия и тамошняя армия, мсье?

— Да, государь. Но вот уже несколько месяцев, скоро год, как я их покинул.

— Итак, мсье, со времени вашего отъезда дела шли все хуже. Лучшие крепости захвачены неприятелем, границы беззащитны. Наши полки, поредевшие от продолжительных войн, утомлены и лишены мужества, страна разорена. Но это зло, как бы велико оно ни было, ещё не самое главное. Во Франции недостает людей и денег. Страна истощила все средства, повсюду нищета, самая ужасная. Из конца в конец государства слышны только жалобы и стоны. Я хотел заключить мир, его отвергли. Я соглашался на все условия. Неприятель видел, что Людовик XIV уступал…Он думал, что может меня унизить и навязать самые оскорбительные условия. Если бы дело шло только о моей жизни, я покорился бы воле Божьей; но дело шло о моей чести, и я их отверг…Война будет продолжена.

— Господь за Францию, Господь за вас! — воскликнул Эктор, видевший в словах великого монарха пример на удивление всей Европе.

— Я могу погибнуть в борьбе, — прибавил король, — но я паду без стыда. Души моих славных предков, Генриха IV и Франциска I, не будут, по крайней мере, принуждены краснеть, скорбя о бедствиях нашей прекрасной страны.

Глубоко растрогавшись при этих последних словах, Людовик XIY замолчал.

— Теперь, мсье, нам во что бы то ни стало нужна победа, — продолжал король. — Франция не может больше ждать, и я сам утомлен надменностью врага. Мсье де Вийяр даст сражение принцу Евгению. Мой выбор пал на вас, чтобы доставить ему приказ на этот счет.

— Ваше величество, такое поручение будет честью для меня.

— Не спешите благодарить меня, мсье, — возразил король, — вы же можете при этом лишиться жизни.

— Это несущественно, мсье.

Смелый ответ понравился королю.

— Надеюсь, мсье, что вы вернетесь, — сказал он, — и тогда увидите, что благодарность короля соответствует преданности его дворянства.

Эктор склонился под благосклонным взглядом Людовика XIV.

— Если теперь, — добавил тот, — несмотря на искусство предводителей и храбрость солдат, судьба будет к нам не расположена, я обращусь с воззванием к моему народу, сам стану во главе французского дворянства, и мы отправимся к границам, где вместе падем. Вот что можете вы сказать от моего имени мсье де Вийяру. Обстоятельства не терпят отлагательств. Пусть он поторопится.

Король выбрал среди бумаг запечатанное письмо.

— Это письмо, написанное мной самим, — сказал он, — даст вам свободный доступ к маршалу…Вы объясните ему на словах причины, делающие войну необходимой. Вы скажете ему, что больше нет ни рекрутов, ни податей, что когда Франция не движется вперед, она отступает: что губернаторы наших провинций представляют нам ужасную картину всеобщего уныния. Нужно сильное потрясение, чтобы пробудить страну от тяжелого сна. Победа придаст нам бодрость духа, уверенность, восторг. Поражение же…Ну, поражение придаст народу храбрость отчаяния. Самые мужественные усилия родятся среди бедствий. Одним словом, вы скажете маршалу, что я так хочу.

— Он повинуется, ваше величество.

— Что касается вас, мсье, вы явитесь в Версаль после выигранного или проигранного сражения…Вы сами должны мне принести о том известие.

— Если Богу угодно, известие будет счастливое, и я не замедлю его доставить.

— Я не считаю нужным добавлять, — продолжал король, — что вы никому не должны говорить об услышанном здесь.

— Даю слово вашему величеству.

— Хорошо, мсье. Вы отправитесь этой же ночью; карета будет ждать. Вы должны быть во Фландрии прежде, чем при дворе заметят ваше отсутствие. Если у вас есть дела, поспешите привести их в порядок…Будущее определит Господь.

Король умолк, но его взгляд, казалось, говорил:» — Вы можете и не вернуться.»

Эктор его понял. Мысль о Кристине заставила его решиться на просьбу, от которой зависело её спасение.

— Ваше величество, — произнес он, преклоняя колени, — позвольте мне обратиться с просьбой.

— Говорите, мсье.

— При жизни я вознагражден честью этого поручения, на случай смерти мне остается просить у вас единой милости…

— Говорите смело, мсье. Вы предупреждаете мои желания, давая мне возможность быть обязанным вам в чем-то.

— Вашему величеству будет вручен запечатанный пакет. Если я не вернусь, удостойте бросить на него ваш милостивый взгляд. Вы увидите в нем желание воина, последнюю просьбу дворянина.

— Чего бы вы ни требовали, просьба ваша исполнена. Теперь ступайте, и если Богу угодно, возвращайтесь со спасением Франции.

Эктор вышел от короля с высоко поднятой головой и радостным сердцем. Ноги его едва касались земли. Его первой заботой было написать королю письмо, в котором он объяснил положение Блетарена и его дочери и просил взять их под высочайшее покровительство. Потом запечатал письмо и велел передать королю, который запер его в свое бюро.

Сделав это, Эктор поскакал к Кристине. Предварительно он отправил Кок-Эрона к Рипарфону и Фуркево, прося их также немедленно прибыть в павильон.

Ему казалось, что на этот раз злая судьба побеждена: если таинственным щитом шевалье был духовник короля, Эктору покровительствовал сам король.

Эктор нашел Кристину, читавшую отцу, в садовой беседке. Сиявшее лицо Эктора поразило их обоих.

Не в силах обуздать свое волнение, Эктор прижал отца и дочь к своему сердцу.

— Извините меня, мсье, — сказал он, — теперь я уверен в будущем…Вы спасены! Еще несколько дней, и вы получите доказательство этого. Вам известна моя недоверчивость. Так вот теперь я смело утверждаю — что бы ни случилось, вы вне ударов рока.

В это время подъехали Поль и Ги. Удивленные и обрадованные, они засыпали Эктора вопросами.

— Не спрашивайте меня, — сказал он, — я не могу вам дать ответ.

— Тогда мы будем ждать, — сказал Поль. — Когда-нибудь вы объяснитесь.

— После…Когда я вернусь…

При этих словах Кристина побледнела.

— Вы уезжаете? — спросила она.

— Да.

— Когда?

— В ночь.

— Куда? — спросил Фуркево.

— Во Фландрию.

— А мне пришла идея тоже туда поехать.

— Так едем, я возьму вас с собой.

Рипарфон понял, что в этом внезапном отъезде заключалась какая-то тайна. Но он также понимал, что если Эктор молчал, то имел на то причину.

— Теперь, — обратился к ним Эктор, — я должен переговорить с вами о важных вещах. Надеюсь, что предстоящее путешествие не задержит меня во Фландрии более двух-трех недель; но, с согласия господина Блетарена, я хотел бы до отъезда соединить свою судьбу с судьбой его дочери.

Это неожиданное заявление заставило троих дворян подумать, что путешествие связано с немалой опасностью.

Блетарен посмотрел на Эктора.

— Вы мне напоминаете, сын мой, — сказал старец, — о моих самых сладких надеждах. Если ваши намерения действительно таковы, скажите мне, и я готов исполнить ваши желания.

— Да, я желал бы этого, — ответил Эктор.

— Если так, я согласен. А ты, дитя мое?

— Я готова.

Ответ Эктора не оставил у Рипарфона сомнений, что во Фландрии маркиза ждали серьезные опасности.

То же пришло в голову Кристине. И эта мысль заставляла её пламенно желать соединить свою жизнь с судьбой Эктора.

— Вы будете нашими свидетелями, — обратился Эктор к своим друзьям.

— Скажите, — спросил Поль, отводя Эктора в сторону, — вы действительно едете во Фландрию?

— Да.

— И там будут драться?

— Вероятно.

— Ваши слова рождают уверенность.

— Я тоже так думаю.

— Тогда я еду с вами, и мы вернемся вместе. Дайте мне только два-три часа; я скачу в Париж, прощаюсь с Сидализой и тут же обратно…Мы вас обвенчаем и уедем.

— В полночь, не забудьте.

— На горизонте битва, и вы хотите, чтобы я забыл?

Фуркево уехал, Кок-Эрон пошел за священником. Новое будущее открывалось перед Кристиной и Эктором. Был ли это подводный камень или тихая пристань?

В десять часов раздался топот лошади. Это из Парижа возвращался Фуркево.

— Дело сделано, — сказал он Эктору, — я взял, сколько мог, золота, чтобы поиграть там и сям немного, и вновь сшитое платье, чтобы не уронить себя перед нашим старым знакомым, принцем Евгением. Я посвятил десять минут своим друзьям, четверть часа Сидализе, желавшей ехать со мной переодетой мажем.

— Какая самоотверженность…

— Потому-то я её и удержал… Мы обнялись, как два голубка, она попробовала немного всплакнуть, потом рассмеялась. Я сделал то же и уехал. Теперь за дело.

В уединенной комнате павильона приготовили алтарь, над которым возвышалось распятие и были поставлены святые дары. Множество цветов расставили повсюду. Великолепно пахли благовония. Сам Поль был растроган, и покоряясь своему чувству, сам же ему и удивлялся.

Кристина, приведенная отцом, преклонила колени перед алтарем. Она была вся в белом, безмятежна и спокойна.

Священник совершил таинство и соединил их руки, супружеское благословение осенило их чело, и когда Эктор Шавайе и Кристина встали, жизнь их была слита в одно перед Богом.

Час спустя Эктор стал думать об отъезде; он взял Рипарфона за руку и отвел его в сторону.

— Не знаю, вернусь ли я, — сказал он. — Война во Фландрии предстоит страшная, и я буду подвержен всем её случайностям…Что бы ни случилось, обещайте мне не покидать Кристину.

— Обещаю, — кивнул Рипарфон.

— Теперь я уезжаю спокойным…И если умру, то унесу с собой уверенность, что Кристина и её отец спасены.

Эктор заключил юную жену в объятия и поцеловал. Ведь, может быть, он видел её в последний раз. После невыразимого счастья, которое он испытал в тот миг, когда священник соединил их руки, теперь сердце его наполнилось горечью. Он долго держал Кристину в объятиях, и когда опустил, ему показалось, что он расставался с жизнью. Но тут Эктор подумал, что, разумеется, война увенчается победой, вдохновленной королем Франции, и что для дворянина, который принесет ему счастливое известие, не будет невозможного. Он гордо поднял голову и отогнал тяжелый рой грустных предчувствий.

Когда Эктор достиг заставы Ла-Бретенг, тихая ночь окутала землю своими покровами, озаренными кротким сиянием звезд.

Прежде чем въехать в длинную аллею, полную мрака и тишины, он остановился. Лошади Кок-Эрона и Фуркево танцевали по обе стороны.

Эктор оглянулся на равнину. В минуту разлуки Кристина поставила лампу на окно павильона, и этот маяк сверкал посреди мрака ночи, подобно надежде в сердце человека. Лишь ясная точка, и этой искры, которую могло бы потушить малейшее дуновение, достаточно было, чтобы наполнить светом мысли Эктора.

Вдруг отдаленный пронзительный крик разнесся в воздухе. За ним последовал другой, более слабый и прерывистый.

Эктор побледнел и схватил Поля за руку.

— Вы слышите? — вскричал он.

— Что? — рассеянно спросил тот.

— Эти два крика.

— Да, крик оленя, преследующего робкую лань. Или пастуха, отыскивающего свою пастушку.

— Мне кажется, пастушка ответила, — сказал Кок-Эрон.

— Вы так думаете? — усомнился Эктор.

— Что же может быть еще?

— Ничего…Эти крики раздались на равнине.

— Олени ходят туда на водопой, а пастухи для любовных свиданий. Жителям равнины надо встречаться посреди равнины или вовсе не встречаться.

— Эти крики заставили меня содрогнуться, — сказал Эктор.

Поль пожал плечами.

— Влюбленные безумны. Во всех окружающих звуках им слышен голос их возлюбленной, — сказал он.

Эктор посмотрел на горизонт. Лампа все ещё горела на том же месте, бледная и неподвижная; никакой шум не нарушал покоя ночи. Он послал последний вздох этому уголку вселенной, заключавшему в себе всю его жизнь, и поскакал вперед.

Три всадника помчались вдоль аллеи, трепещущие своды которой скрыли священный маяк.

В Марли Эктора ожидала карета. Они с Полем и Кок-Эроном поспешили в нее, и карета помчалась во Фландрию.

Два дня спустя Эктор вручал свои бумаги в руки маршала де Вийяра.

Закончив чтение письма, маршал посмотрел на молодого полковника.

— Вы должны мне передать что-то на словах, — сказал он, — я вас слушаю.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал Эктор, — его величество приказал мне просить вас дать сражение неприятелю в самое ближайшее время.

— Это зависит от случая, — ответил старый герцог.

— Если случай не представится, их величеству угодно, чтобы его создали.

— Хорошо, мсье, я дам это сражение.

ГЛАВА 51. ПРОБУЖДЕНИЕ ТИГРА

Крики, слышанные Эктором, издала Кристина.

Вот что случилось.

Пока Эктор с Фуркево удалялись к Марлийскому лесу, группа мужчин, верхом и пеших, окружили охотничий павильон мадам д'Аржансон. Одни рассыпались вокруг павильона, другие под предводительством того, который казался их начальником, а полной тишине столпились возле главного входа.

Начальник постучал в ворота, которые отпер слуга.

— Именем короля, — сказал постучавшийся мужчина, — веди нас к своему хозяину.

Слуга, дрожа от страха, направился к павильону; начальник следовал за ним. Некоторые из сопровождавших его подчиненных проникли в сад.

Лампа все ещё горела на окне, куда её поставила Кристина, а Блетарен разговаривал с Рипарфоном в небольшой комнате нижнего этажа.

Лакей отворил двери и молча показал незнакомцу старого дворянина.

— Я, конечно, имею честь говорить с графом Блетареном, — спросил последний.

— Да, мсье, — отвечал граф, вставая.

Рипарфон живо обернулся, посмотрел на незнакомца и узнал шевалье.

— Я имею приказ его величества арестовать вас.

— Арестовать графа де Блетарена? — вскричал Рипарфон.

— Да, мсье.

— Это невозможно!

— Вот вам доказательство, — произнес шевалье, доставая приказ с королевской печатью. — Мсье Блетарен обвиняется в возмущении против правительства и измене его величеству. Мне велено отвезти его в Бастилию до решения парламентом его участи.

— Я готов, мсье — ответил старый дворянин.

Из окна, через которое она пыталась отыскать во мраке ночи исчезнувший силуэт своего возлюбленного, Кристина слышала неясный шум голосов вокруг павильона и видела в саду мелькавшие черные тени. Спустившись по лестнице, она вошла в комнату в ту минуту, когда Блетарен отвечал шевалье.

Кристина узнала своего врага, поняла случившееся и бросилась в объятия отца.

Шевалье ей низко поклонился.

— Присутствие мадмуазель де Блетарен напоминает мне, — сказал он, — что поученные мною указания приказ касаются и её тоже. А когда король повелел, мой долг повиноваться.

— Исполняйте его, мсье, — отвечала Кристина, крепко держа в объятиях отца.

— Минуту, мсье, — вскричал герцог Рипарфон, — по какому праву вы завладели этим приказом? И кто поручил вам его исполнить?

— Я мог бы отвечать, что я не знаю вас, мсье, вас, так хорошо толкующего о праве и не имеющего его, чтобы задавать мне вопросы. Но я покажу вам свой патент на должность полицейского офицера, который разрешает мне делать то, что я делаю.

Рипарфон взял патент из рук шевалье. На нем было проставлено имя Блеза-Гийома Пайо, офицера королевской полиции.

— Под этим вас никогда не знали, как мне кажется? — спросил де Рипарфон.

— Это мое дело, мсье. Патент принадлежит мне, приказ на арест — по должной форме…Вот граф де Блетарен и его дочь. Мне велено их арестовать, и я их арестую.

— Но, мсье, меня зовут Ги де Рипарфон, я пэр Франции. И я за них ручаюсь.

— Это бессмысленно.

— Вы сомневаетесь в моем слове?

— Меня это не касается…У меня есть приказ, и я его исполняю.

— Я прошу у вас только ночь, чтобы видеть его величество и говорить с ним…Если мне не удастся, тогда вы сможете отвезти ваших пленников в Бастилию.

— Ночь, герцог! Да я не дам вам и часа.

Несмотря на свое хладнокровие, Рипарфон не выдержал и топнул ногой.

— Не знаю, что мешает мне заколоть вас как собаку! — вскричал он. — И я бы это сделал, не бойся замарать своей шпаги…Но покуда я жив, вы не арестуете этого старика.

— Как вам будет угодно, мсье. Живите или умирайте, воля ваша.

Шевалье кликнул, и четыре полицейских, вооруженные пистолетами и шпагами, появились в дверях.

— Мерзавец! — вскричал герцог, хватаясь за эфес своей шпаги.

Блетарен остановил его.

— Не противьтесь, герцог, это все испортит, — сказал он. — Сделайте лучше так: берите лошадь и спешите в Марли, и если Господу угодно тронуть сердце короля нашими несчастьями, завтра вы принесете нам эту весть в Бастилию.

— Вы правы, мсье, — ответил тот. — Подобные мерзавцы не стоят чести, которую я готов был им доставить…

Ги вышел с гордым видом, и растолкав подручных шевалье, остановился в дверях павильона.

— Эй, кто там! — позвал он.

Явился слуга, отпиравший ворота.

— Седлай мне лошадь, живо, — бросил герцог.

При этих словах лицо шевалье омрачилось. Он сделал знак одному из людей, стоявших у дверей. Тот приблизился.

— Ты слышал? — шепнул ему шевалье.

— Да, — ответил ни кто иной, как Коклико.

— Если Рипарфон увидит короля, все пропало.

— Я тоже этого боюсь.

— Надо, чтобы этого не случилось. Задержи его.

— Понятно.

Рипарфон вернулся в комнату, а Коклико вышел.

— Граф, — окликнул шевалье, — я вас жду.

— Я следую за вами, мсье.

— Надейтесь, — сказал старику Рипарфон, — на рассвете я повидаюсь с королем, и если есть ещё тень правосудия на земле, к полудню вы будете свободны.

— Забудьте обо мне, — отвечал тот, — и просите короля только за мою дочь.

— Эй, подавай-ка лошадь! — крикнул герцог, сходя с крыльца.

— Мсье, — трепеща, сказал слуга, — какой-то человек сорвал седло и перерезал подпругу…И даже побил меня.

— Где он? — спросил герцог, бледнея от гнева.

— Вот он, мсье.

Слуга указал на Коклико, стоявшего небрежно опершись на дерево и скрестив ноги.

— Ты помешал ему седлать мне лошадь? — спросил герцог Рипарфон.

— Я.

— Тогда седлай её сам, и живо.

— А если нет?

— Я разукрашу твою рожу…Пошел, за дело!

Коклико не двинулся с места.

— Нам велено, — сказал он, — никого не выпускать из павильона…Так что это невозможно.

— Это значит, что я тоже пленник? — спросил герцог, обращаясь к шевалье, который оставался недвижим.

— Это значит, что будь я полицейским офицером, — прибавил Коклико, — вы бы давно молчали…

— Наглец! — вскричал герцог.

И хлыстом, бывшим у него в руке, стегнул по лицу Коклико.

Тот бросился на него и вонзил кинжал в грудь Рипарфона, тяжко рухнувшего на землю.

Кристина испустила ужасный вопль, первый крик, долетевший до Эктора, — и хотела броситься к герцогу. Шевалье схватил её поперек тела и потащил. Она испустила другой крик, слабее, и лишилась чувств. Два человека схватили Блетарена. Их поместили в карету, ждавшую за деревьями, шагах в ста от сада, и шайка похитителей понеслась во весь опор.

На другой день, около полудня, Сидализа, желавшая поздравить молодую, подъехала к павильону. Она отворила приоткрытую дверь сада, но никого не заметила. Не было никого и в павильоне. Проходя по аллее, она заметила, что трава у подножия одного дерева была примята, и остановилась. На земле лежала шляпа. Нагнувшись, чтобы её поднять, она заметила, что подол её белого платья стал мокрым и красным. Истошно закричав, Сидализа метнулась на дорожку.

Окружавшее её безмолвие ужасало. Она не могла оторвать глаз от крови, оросившей дерн и запятнавшей её платье, и трепеща от страха, закричала вновь.

Слуга, спрятавшийся после убийства Рипарфона и отъезда шевалье, вышел из своего убежища.

— Сударыня, вы? — воскликнул он.

— Что здесь случилось? — сквозь слезы спросила Сидализа.

Слуга, едва пришедший в себя, рассказал актрисе обо всех происшествиях ночи — со времени отъезда Эктора до похищения Кристины.

Сидализа, слушавшая его с невыразимым огорчением, не могла понять причины столь внезапного похищения. Когда же первое изумление миновало, она села в карету и отправилась к Вуайе-д'Аржансону.

— Я угадываю причину вашего посещения, — сказал ей начальник полиции с важным видом, — но дела дошли до такой точки, что лучший вам совет — больше в них не вмешиваться.

Сидализа покачала головой.

— Вы знаете, что я с благоразумием всегда была в разладе. К тому же речь идет о людях, которых я люблю больше всего на свете! Отвечайте же откровенно: чего им нужно опасаться?

— Всего.

И он уведомил актрису, что дело Блетарена разбиралось в парламенте по приказанию короля, и, вероятно, будет решено очень быстро.

— Теперь вы понимаете? — спросил он наконец.

Сидализа затрепетала.

— Вы думаете, что они погибли?

— Вероятно, разве что будут спасены каким-то чудом.

— Если вы знаете какой-то способ, укажите мне, и я сделаю все…

— При дворе много говорят о симпатии короля к мсье Шавайе…Рассказывают о тайном совещании между ними, после которого маркиз исчез, и так как это совещание осталось для всех тайной, полагают, что оно было очень важным. Нужно бы, чтобы мсье Шавайе поговорил с королем…Но где он?

— Я знаю, где.

— А, — Вуайе-д'Аржансон посмотрел на Сидализу с любопытством, — в таком случае, советую вам повидаться с ним.

— Это невозможно, но я ему напишу.

— Учтите, надо поспешить.

— Вы меня пугаете.

— Граф де Блетарен в Бастилии…Завтра или послезавтра его переведут в Пти-Шатле: вот уже несколько дней разбирается его дело. Приговор не за горами.

— Но, — вскричала Сидализа, — кто мог открыть королю убежище Блетарена? Надеюсь, не вы?

— Я доставлю вам удовольствие и скажу имя, но вы должны забыть его.

— Имя, имя!

— Герцогиня Беррийская, — шепнул начальник полиции.

Сидализа вернулась домой, написала письмо Эктору и вверила его преданному слуге с приказом немедленно отправиться во Фландрию.

— Загони хоть десять лошадей, — сказала она, подавая полный золота кошелек, — но скачи быстрее королевских курьеров.

Однажды вечером, когда Эктор прогуливался перед своей палаткой, к нему подскакал всадник, покрытый пылью, и вручил письмо.

— Слуга Сидализы! Какое-нибудь нежное послание, — произнес Фуркево, выходя из палатки.

Эктор сорвал печать, причитал первые строки и побледнел, как смерть.

Бледность его испугала Поля.

— Что случилось?

— Кристина похищена, Рипарфон убит, — ответил Эктор.

— Убит! — воскликнул Фуркево. — Кем?

Эктор передал ему письмо Сидализы.

Актриса коротко пересказывала все слышанное ею от слуги Блетарена и от Вуайе-д'Аржансона. В конце письма упоминалось имя герцогини Беррийской.

— Убейте меня! — воскликнул Поль. — Обвороженный этой сиреной, я ей все рассказал, все, как влюбленный юнец; её слова были так нежны! Она отомстила Кристине за то, что вы ею пренебрегли.

— Друг мой, я вам прощаю, — ответил Эктор, протягивая Полю руку.

— Но я себе этого не прощу, — мрачно заявил граф, — и я погибну или сумею возвратить вам Кристину.

Письмо Сидализы оканчивалось такими словами:

«Приезжайте скорее. Час промедления может все погубить. Речь идет о Кристине, и один вы можете её спасти.»

— Лошадей! — громко крикнул Эктор.

Кок-Эрон, не проронивший ни слова из разговора двух дворян и смело прочитавший письмо Сидализы через плечо Фуркево, взял Эктора за руку.

— Куда вы хотите ехать?

— В Версаль, — ответил Эктор.

— А сражение?

— Меня ждет Кристина.

— А какая польза мадмуазель Блетарен от мужа, запятнавшего свое имя?

При этих словах Эктор прикусил губы до крови.

— Не будь ты старым слугой моего отца, я убил бы тебя! — вскричал он… — Седлай мою лошадь и убирайся!

— Ваша лошадь перешагнет через мой труп, но вы меня выслушаете. — Старый солдат говорил с необыкновенной страстью.

— Ваша супруга, говорите вы, в опасности, но думаете ли вы о том, что ваша честь погибнет? Если вы обратитесь к ней спиной, то принесете вашей жене обесчещенное имя и запятнанную жизнь. Солдата, бегущего перед лицом неприятеля, расстреливают. Чего же заслуживает дворянин?

— Пусть меня казнят, если хотят, я еду.

— Вы властны жертвовать вашей жизнью, но не добрым именем вашего отца. Что вам сказал король, наш повелитель? Вы объявили нам это, когда мы ступили на почву Фландрии. Он приказал вам остаться до сражения и явиться ко двору только с известием о победе или поражении…Сказал он это вам?

— Да.

— Будь жив покойный ваш батюшка, он бы сказал вам:"Останься! Умри, если нужно, но останься.» Поэтому я, которому он передал часть своей власти, я, видевший его на смертном одре и принявший от него вас в свои руки, я говорю вам от его имени:» — Останьтесь!» Но если вы хотите ехать, убейте меня прежде, чтобы я не пережил бесчестья вашего рода.

Говоря это, Кок-Эрон стал на колени перед Эктором и обнажил свою грудь. Несколько минут молчания последовало за этим простым и торжественным поступком, после чего Эктор протянул Кок-Эрону руку.

— Ты прав, мой друг, — сказал он, — встань, я остаюсь.

Кок-Эрон удержал руку своего хозяина и поцеловал ее; у бедного солдата были слезы на глазах.

— Теперь, — сказал Эктор, — приготовь наших лошадей. Я наблюдал сегодня за войсками принца Евгения. Он готовится выступить…Если моя надежда не обманет, сражение произойдет завтра же.

— Но если случится иначе, на что вы рассчитываете? — спросил Поль.

— Сражение все-таки будет; оно необходимо, — ответил Эктор.

Лошади были поданы, оба вскочили в седла и углубились во мрак ночи.

ГЛАВА 52. ПОСЛЕДНИЙ АКТ

Эктор и Поль переправились через Шельду вплавь и поскакали в сторону армии принца Евгения. В стане принца царила суматоха; казалась, вся армия готовилась покинуть лагерь. В густом мраке ночи, свободно объяснявшийся по-немецки Эктор легко смог все разведать.

Они воротились, когда бледная заря начинала рисовать на горизонте светлую черту.

— Отправляйтесь к маршалу де Вийяру, — сказал Эктор Полю, — и доложите ему, что мы видели; я же поеду к маршалу Монтескье. Он человек предприимчивый и велит пробить тревогу при первых же моих словах. Мы атакуем неприятеля.

— Не дожидаясь приказаний герцога де Вийяра?

— Не дожидаясь ничего…Сражение будет начато до восхода солнца и выиграно или проиграно до полудня.

— Лечу на крыльях! — вскричал Поль.

Он вонзил шпоры в бока своей лошади и полетел, как стрела.

Эктор же поскакал галопом к Монтескье.

То было 24 июля 1712 года.

Когда Поль доложил, что прислан от мсье де Шавайе, его провели к де Вийяру.

Поль передал главнокомандующему, что видел в ночном дозоре.

— Стало быть, — произнес победитель Хохштета, — вы полагаете, что принц Евгений удалился за Эскайон?

— Я в этом уверен.

— Поблагодарите Шавайе за присланное им известие, а я прикажу предупредить об этом Монтескье.

— Это уже сделано.

— Тем лучше, он скоро будет готов к атаке.

— Он уже должен выступить.

— Со своим авангардом, не дожидаясь главный сил?

— С принцем Евгением следует спешить, как на пожар.

Вдруг грохот пушек прервал разговор.

— Господин маршал, бал начинается, я спешу туда! — воскликнул Поль.

Он достиг берегов Шельды в ту минуту, как батальоны под предводительством Монтескье и Шавайе осаждали Денен. Поль промчался в первые ряды и присоединился к Эктору.

В полдень Денен был взят, гарнизон пленен или уничтожен, все склады и запасы неприятеля с многочисленной артиллерией достались французской армии. Принц Евгений не мог атаковать крепость, где укрепился маршал Монтескье.

Этот первый успех, суливший важные последствия, вернул французской армии первоначальное мужество. Войска испускали тысячегласный крик восторга. Полки, отправленные тут же для взятия Маршьена, пошли в атаку с песнями. Непостоянное счастье вернулось под знамена короля, и храбрые солдаты надеялись удержать его отныне при себе.

Эктор дрался в первых рядах, лично заинтересованный в победе, и был в крови с головы до ног.

— Вы ранены? — спросил его Поль, обтирая клинок своей шпаги.

— Я сам не знаю, — сказал тот.

И, повернув лошадь, прибавил:

— Я еду к маршалу де Вийяру. Вы со мной?

— С удовольствием, но зачем?

— Получить известия для Версаля.

— Ну, — ответил граф, — я был при отъезде, буду и при возвращении.

Маршал принял маркиза де Шавайе в присутствии всех своих офицеров.

— Ваше высокопревосходительство, — произнес Эктор, — мое поручение окончено: принц Евгений обращен в бегство. Я везу известие об этой победе королю и пришел к вам за депешами.

— Справедливость требует вверить их вам, принимавшим такое жаркое участие в этом счастливом бою, — отвечал маршал. — Через час они будут готовы.

Эктор получил две-три раны, из-за которых потерял много крови. Он велел медику перевязать себя и бросился в карету.

Кок-Эрон смотрел на него с беспокойством: видно было, что маркиз горел в лихорадке.

Путешествие продолжалось молча. Эктор считал часы и находил, что едут слишком медленно.

На третий день, вечером 27-го, карета въехала в Версаль. Доложили королю, бывшему в комнатах мадам Ментенон, он перешел в свой кабинет, и привратник ввел Эктора.

Король был очень бледен. Он сделал шаг навстречу де Шавайе.

— Сражение дано, мсье?

— Да, государь. Войска вашего величества осадили неприятеля в Денене, принц Евгений обращен в бегство.

— Значит одержана победа, мсье?

— Победа полная, ваше величество, и следуя вашему приказу, я вам принес известие о ней.

— Франция спасена…Благодарю тебя, Господи! — вскричал король, снимая шляпу.

Людовик XIV хотел знать все подробности сражения. Эктор передал их глазами очевидца.

Вдруг король прервал его.

— Вы ранены, мсье?

Одна из повязок сползла, и капли крови запятнали платье Эктора.

— Это ничего, ваше величество…Это живое свидетельство битвы.

— Мой медик здесь, и если…

— Нет, государь, я спешу к другим делам, более важным, не терпящим промедления.

Король внимательно взглянул на Эктора. Его волнение, бледность и смущение поразили его.

— Мсье, — сказал он, — если у вас есть ко мне просьба, говорите. В чем могу я отказать человеку, который так усердно служит своему королю?

— Государь, — ответил Эктор, — не помнит ли ваше величество о письме, которое я имел честь вручить вам до отъезда моего во Фландрию?

— Оно здесь, мсье, — сказал король, указывая на бюро.

— Теперь, ваше величество, я вас прошу прочесть его.

— Сейчас?

— Да.

Король отпер бюро и вынул письмо. Уже при первых строчках лицо короля исказило сильное волнение.

— Блетарен! — воскликнул он.

— Да, государь, — ответил Эктор, преклоняя колени; — я прошу ваше величество помиловать преступника: его дочь — моя жена, государь.

Король побледнел.

— Боюсь, что уже поздно…

Эктор вскочил.

— Вечно то же слово, — прошептал он.

— Мсье, — продолжал король, — я не могу вам ни в чем отказать…Но может быть вам неизвестно случившееся за время вашего отсутствия?

— Я все знаю.

— Так спешите и не теряйте ни минуты. Это может стоить жизни.

Эктор задрожал при этих словах короля.

Людовик XIV взял со лист бумаги и быстро его подписал, добавив несколько слов.

— Вот, мсье, — прибавил он, — возьмите это, прикажите седлать лучшую лошадь из моих конюшен и спешите.

Эктор поцеловал королю руку и выбежал.

Три минуты спустя он мчал во весь опор по дороге к Парижу.

Поль с Кок-Эроном его сопровождали.

Перед глазами Эктора стояло лицо короля. Оно порождало в нем самые мрачные предчувствия, и этот страх придавал ему крылья.

Три лошади, выбранные из самых резвых, не скакали, а летели.

Меньше чем через полчаса они въехали на улицы Парижа.

Эктор отправился прямо в Шатле.

Проезжая Луврской набережной, они встретили толпу бегущего народа и должны были придержать лошадей, пробиваясь среди любопытных.

В окрестностях Гревской площади толпа была ещё многочисленней. Уже настала ночь, и во мраке виднелись движущиеся тени, между тем как с площади доносился неясный гул.

Когда они выехали на площадь, ужасное зрелище представилось их взорам.

Посредине был сооружен эшафот, освещенный зажженными факелами в руках всадников. Его окружали вооруженные солдаты.

Три человека, палач и два помощника, прохаживались по подмосткам, их силуэты были ярко освещены красноватыми бликами факелов, колеблемых ветром.

Трепет пробежал по телу Эктора.

Он пришпорил лошадь и, рискуя раздавить прохожих, устремился к эшафоту.

Его товарищи последовали за ним, и толпа расступилась.

В ту минуту, как лошадь Эктора уперлась грудью в солдат, окружавших печальное сооружение, мужчина, лицо которого было закрыто широкими полями шляпы, отделился от толпы любопытных и обошел трех всадников. Рассмотрев их внимательно, он поспешно пересек площадь и бросился в один из прилегавших переулков.

На подмостках видна была лужа крови, сочившейся через щели и капавшей на землю. Большая корзина стояла на полу, покрытая белым сукном, запачканным там и сям кровью.

— Мсье, — спросил Эктор, — чья это была казнь?

— Уголовного преступника, обвиняемого в измене королю, ответил офицер, командовавший солдатами.

— Имя можете прочесть там, на столбе, — сказал палач, отирая обагренную сталь топора.

Эктор перевел взгляд на надпись и при свете факела, поднятого одним из солдат, прочел имя Блетарена над переломленным гербом.

Кровь застыла в его жилах.

— Клянусь, — сказал Поль, — что если я не убью шевалье, он меня убьет!

— А что стало с его дочерью, не можете сказать? — спросил де Шавайе едва слышно.

— Не знаю, — покачал головой капитан стрелков.

Шавайе сошел с лошади и преклонил колени возле корзины. Он молился несколько секунд, взял один из углов сукна и молча поцеловал его. Поль и Кок-Эрон также сошли с лошадей.

Окончив прощание, Эктор встал, и обращаясь к офицеру, сказал:

— Со мною было, мсье, прощение несчастного дворянина. Прошу вас позаботиться, чтобы тело его было погребено на церковной земле.

— Даю вам в этом слово, — отвечал офицер. — Почему вы не приехали часом раньше? Несчастный был бы спасен.

Эктор молча повернул лошадь и поскакал во весь опор к Шатле.

Каждое слово, слышанное им, напоминало о пророчестве цыганки и пронзало сердце, как нож. Опоздав спасти Блетарена, он боялся опоздать и к Кристине.

Королевский приказ отпер ему ворота темницы.

При имени мадмуазель де Блетарен тюремщик покачал головой.

— Ее нет с самого утра, — сказал он.

— Где же она?

— Может быть, в Сен-Лазаре.

В глазах Эктора потемнело при этом ужасном имени.

— Но полицейский офицер, приехавший за ней, — прибавил тюремщик, — вам лучше скажет, что стало с бедной барышней.

— Его имя?

— Блез-Гийом Пайо.

— Где он живет?

— На улице Тиктон.

Эктор дал шпоры лошади и помчался на улицу Тиктон.

Лавочник указал ему дом офицера. Эктор вошел туда.

Женщина с ребенком на руках отворила ему дверь. При виде офицера она побледнела.

— У меня дело к Блезу Пайо, офицеру полиции. Он здесь? — спросил Эктор.

— Он вышел, мсье — ответила женщина.

— Надо найти его. У меня приказ короля…

При этих словах женщина затрепетала и упала к ногам Эктора.

— Ах, мсье! — воскликнула она, заливаясь слезами. — Не погубите нас!

Она рыдала и протягивала к Эктору улыбающегося ребенка.

— Объясните, в чем дело — попросил её Поль.

— Несколько дней назад, когда мой муж получил приказ арестовать дворянина по имени, кажется, Блетарен, пришел человек. Он предложил моему мужу тысячу дукатов за его патент офицера полиции и приказ на арест, обещая вернуть патент через пару недель. Вид золота ослепил моего мужа…

— И он согласился?

— Да, мсье. Но потом им овладел страх, и он бежал.

— Но где же человек, купивший приказ?

— Я не знаю.

Эктор молча вышел.

По мере того, как он двигался вперед по своей горестной стезе, каждый новый шаг лишал его одной из надежд. Лихорадка пожирала его. Отчаяние терзало сердце.

Сев на лошадь, Эктор взглянул на Поля.

— Этот полицейский офицер — шевалье. Бедная Кристина, — сказал он. — Едем в Сен-Лазар.

Три всадника поскакали к ужасной темнице.

Кристины там не было уже часа два.

Когда этот ответ потряс слух Шавайе, он грустно обратился к Кок-Эрону.

— Ты этого хотел, — сказал он. — Мой честь спасена, но Кристина потеряна.

Совесть старого солдата его оправдывала, но он не знал, что отвечать.

— Господи милосердный! Возьми мое доброе имя, но спаси её, — простонал Эктор, провел рукой по лбу и нерешительно взглянул вокруг себя. Затем произнес:

— Она ещё недалеко, я её отыщу. Кок-Эрон, скачи к брату Иоанну в харчевню на улице Старых Августинцев. Я же отправлюсь к Сидализе.

— Вы полагаете, что Сидализа что-то знает? — простодушно спросил Поль.

— Сидализа женщина.

— Это верно…В хитрости одна женщина стоит троих мужчин.

— Место сбора на Пон-Нев, — заметил Эктор, обращаясь к Кок-Эрону.

— И если я застану брата Иоанна?

— Веди его прямо к Сидализе.

Солдат отправился на улицу Старых Августинцев, а два дворянина поехали на улицу Турнон.

Сидализы дома не было.

— Ах, мсье, — сказала горничная, узнав Поля, — барышня как с ума сошла. С самого утра только и знает, что ездит взад-вперед и не перестает плакать.

Сгорая от нетерпения, Эктор готов был ехать к Пон-Нев, когда явилась Сидализа, в ужасном виде. Увидев Эктора, она бросилась в его объятия.

— Что с ней? — вскричал Эктор.

— Вы этого не знаете? Лучше ей было умереть.

— Что же случилось?

— Ее отправили в Луизиану или Канаду, не знаю, вместе с распутными женщинами, которых полиция собирает на улицах для заселения колоний!

Эктор издал ужасный крик. Он боялся сойти с ума.

— Боже мой, — сказал он, — возьми мою жизнь и спаси ее!

— Нет, — возразила Сидализа, — никакое человеческое могущество теперь её не спасет.

— Читайте, — сказал Эктор, показывая актрисе приказ короля.

— Так идите же скорей! — вскричала Сидализа, и её глаза вспыхнули надеждой. — С этим приказом вы все можете, правда?

— Да.

— Прекрасно. Аржансон советует искать Кристину в каком-нибудь морском порту. Вы её проводите…

— И я, — добавил Поль.

— С Богом!

Друзья приехали в Пон-Нев и встретили Кок-Эрона. Через него они узнали, что брат Иоанн ждет Эктора у Вуайе-д'Аржансона. И действительно встретили его у дверей начальника полиции.

— Есть новости! — сказал брат Иоанн, увидев трех всадников.

— Шевалье? — спросил Поль.

— Вы его видели? — спросил Эктор.

— Как вас, с утра. К полудню он был уже в мундире офицера полиции. Знать бы, как он его достал.

— И вы его не прикончили? — Кок-Эрон был поражен.

— Да нет же! Не убьешь человека, окруженного десятью сопровождающими. Но зато я знаю, куда он направился.

— Куда? — быстро спросил Эктор.

— В Гавр.

— С ним Кристина! — воскликнул Эктор.

— И правда, я видел с ним женщину.

— Немедленно в погоню!

— Отдайте мне приказ, — произнес Фуркево. — Так будет надежней. Сами понимаете, шевалье вас знает…

И четверо всадников пустились вскачь.

ГЛАВА 54. СЛИШКОМ ПОЗДНО

Но когда ещё Шавайе скакал по дороге в Париж, в тюрьме Сен-Лазар происходила ужасная сцена. Туда прибыл шевалье, чтобы сопровождать Кристину в пути.

Несколько дней, проведенных Кристиной в тюрьме в ожидании помощи от Эктора, который все не появлялся, привели её в ужасное состояние.

Но, услышав шаги шевалье, она гордо подняла голову.

— Мадмуазель, — произнес он, входя, — прежде чем поставить все точки над «и», позвольте последний раз побеседовать с вами.

Кристина не ответила.

— Вы молчите. Хорошо, выслушайте меня. Но если мы не договоримся, вы развязываете мне руки.

Он расположился, как человек, собирающийся говорить долго.

— У нас с мсье Шавайе, — начал шевалье, — в жизни разыгрывается целая трагедия. Началась она в замке Волшебниц. Где закончится, неизвестно. Но судя по всему, конец близок. В этой трагедии было много событий и не было недостатка в развязках. Первый акт, должен признаться, закончился совершенно в пользу Шавайе. С того дня завязалась борьба. Она была бескомпромиссной с обеих сторон, и часто один из противников оказывался близок к смерти: Шавайе едва не убили в лесах Марли, я чуть не погиб на улице Арбалетчиков. Мы были квиты, и ни один не мог ни в чем упрекнуть другого. В другой раз я был в руках маркиза. Его удержало глупое понятие о чести…Теперь он в моих…И ничто меня не удержит. Вот к чему мы пришли.

Шевалье перевел дух, будто давая Кристине время поразмыслить, понюхал табак и продолжал:

— Я ненавидел всех, кто любил Шавайе, и всех, кого любил он. Он захотел на вас жениться…И во втором акте нашей трагедии я неожиданно отправил его во Фландрию, где он оставался целых пять лет. Пока он дрался с неприятелем, я был возле вас. Знаете, чего мне стоило преуспеть в этом? Только нескольких слов, сказанных на ухо монаху: «— Шавайе — янсенист.» В третьем акте внезапное возвращение, один из тех неожиданных поворотов, что бывают в хороших трагедиях, едва не лишило меня плода долгих усилий. Победа была на стороне моего соперника. Его шпага коснулась моей груди, вас у меня похитили, и он завоевал симпатии короля. Другой бы уступил — моя жизнь была на волоске. Но мое имя — шевалье Сен-Клер, и когда я отступаю, то для того, чтобы дальше прыгнуть. Мое убежище было открыто, я нашел укрытие во дворце короля. Кто мог меня здесь преследовать? Зато отсюда мне было видно все. В разгар борьбы между мной и Шавайе появился его могущественный покровитель. Он должен был исчезнуть. Он исчез.

— Исчезли и бумаги, которые могли спасти вас с Блетареном. Я это сделал.

— Но потом я все же попался и едва не заплатил за свои успехи дорогую цену. Король подписал приказ о моем аресте. Но он же подписал приказ о моем освобождении. Здесь мне пригодились некие тайны, которые я разузнал, скитаясь по различным местам.

— Знаете ли вы, что сказал отец Ла-Шез королю на смертном одре? Иезуиты это знают. Я тоже это знаю, вот почему отец Телье мне покровительствует. Это все равно, что обладать сверхъестественной силой. Нет решетки, которая меня задержит. Мне стало известно место вашего уединения, и я поспешил ускорить катастрофу, которую подготовила некая принцесса. Я предоставил свободу её ревности: она иногда приводит к ненависти.

Кристина пристально взглянула на шевалье.

— Я вас понял, — сказал он, выдерживая этот взгляд. — Вы, стало быть, не знаете, что герцогиня Беррийская обожает вашего Эктора? Я видел момент зарождения этого чувства, хотя не слышал слов. Но зато попытался извлечь их этого пользу. Отсутствие любви со стороны господина Шавайе вызвало ревность герцогини. Этого было для меня достаточно. Она сказала что надо королю, а он мне предоставил возможность отомстить.

Несколько слезинок упало на руки Кристины. Шевалье, заметив это, иронически усмехнулся.

— Надеюсь, это слезы счастья, которые вы найдете в том, что представляете несчастьем. Я тоже ощущаю счастье, поскольку последние события приводят вас ко мне.

Кристина вздрогнула.

— Вы, разумеется, и не подумали об этом, — продолжал шевалье, — но я-то постоянно о вас мечтал. Один мой друг сообщил мне о том, что подписан приказ о вашем аресте. Мой друг сообщил мне также имя полицейского офицера-исполнителя. Немного золота и…Остальное вы знаете. Сегодня последний акт трагедии. Вы на пороге пропасти: она разверзнется завтра, сегодня вечером, через час…Время не ждет. Я вам предлагаю сделку.

— Очередную низость! — прошептала Кристина.

— Судите сами, — хладнокровно заметил шевалье. — Наше с вами положение весьма определенно. Ваш отец арестован. Ваш защитник Рипарфон мертв. Шавайе, Фуркево и Кок-Эрон во Фландрии. Когда они вернутся — если вернутся, — где будете вы?

— Бог мне поможет.

— Бог или случай — я философ, и для меня название не имеет значения, — конечно, возможен. Но я его первый министр, и я действую. Вы в моих руках. Есть приказ отправить вас в Гавр. Там вас посадят на борт судна с девицами легкого поведения, которое направляется в Новый Орлеан…Вижу, вы дрожите. От вас зависит избежать всего, включая пребывание в Америке.

Шевалье выждал несколько мгновений и сделал круг по комнате.

— Вы ведь помните монастырь кармелиток в Шеврезе? И то, что я вам говорил? — Он остановился и уставился на Кристину.

— Я говорил, что люблю вас, и повторяю это снова.

Краска стыда залила лицо Кристины.

— Вы можете меня убить! — воскликнула она. — Но зачем вы меня оскорбляете?

— Послушайте меня внимательно. Я не скрываю, что моя любовь сопряжена с ненавистью к Шавайе. Но вы можете, в конце концов, спасти ему жизнь. Одно ваше слово, и мы с вами покидаем Францию. Я богат, и трагедия окончится мирно. Если же откажетесь, вы погибли, а он умрет. Ибо я посажу вас на борт судна, которое только вас и ждет, возвращаюсь в Париж, и поразив Шавайе в его чувствах, поражу его в жизни…Выбирайте!

— А что мне выбирать? — воскликнула Кристина. — Бесчестие, ожидающее меня в Луизиане? Бог избавит меня от него, призвав к себе. Что же касается предлагаемого вами позора, он хуже тысячи смертей.

— Это ваше последнее слово?

Громкий удар, раздавшийся в дверь, прервал разговор. Шевалье отпер, появился Коклико.

Он отвел шевалье в сторону и рассказал о своей встрече с Шавайе на Гревской площади.

— Они были втроем, на лошадях, покрытых пеной. Конечно, они вас ищут. Что теперь делать?

— Ехать сию же минуту.

Шевалье обернулся к мадмуазель де Блетарен и, кланяясь, сказал:

— Вы решили…Все кончено. Будьте готовы ехать.

Она встала, и пять минут спустя карета уносила её по дорогам Нормандии.

Шевалье скакал возле дверей, сопровождаемый несколькими полицейскими.

Была глубокая ночь, и он надеялся, прежде чем нападут на его след, оказаться намного впереди всякой погони. Но для пущей предосторожности он оставил в арьергарде Коклико с тремя людьми.

— Если они явятся по нашим следам, — сказал он при отъезде, — у вас есть ружья и пули…Не щадите их.

Шевалье хорошо понимал, что пора разыграть наконец последний акт.

Когда Эктор выехал из Парижа, пробило полночь. Шевалье опережал их на два или три часа. Но карета и тяжелые солдатские лошади не могли ехать так скоро, как всадники, несущиеся во весь опор.

На рассвете около Манта им сказали, что карета проехала не более часа назад.

Спустя четверть часа им показалось, что черная точка катилась по горизонту вдоль белой черты дороги.

Они пришпорили лошадей, но больше ничего не было видно. В этом месте дорога делала тысячу поворотов и проходила через большое болото, покрытое кустарником. На всем расстоянии видимости дорога была совершенно пуста.

Вдруг четыре вспышки сверкнули из-за деревьев. Легкое облачко дыма поднялось над их вершиной, и над дорогой раздался пронзительный свист пуль.

Одна пуля перешибла ветвь вяза возле Кок-Эрона, другая пробила шляпу брата Иоанна. Лошадь Поля бросилась в сторону.

Эктор подпрыгнул в седле.

— Вы ранены? — спросил брат Иоанн.

— Нет, — ответил Эктор, наклонясь к лошади.

Тут из-за деревьев на дорогу выехали четыре вооруженных человека. Ехавший позади на ходу заряжал ружье. Брат Иоанн быстро скинул с плеча свое, прицелился и выстрелил.

Заряжавший раскинул руки, выронил ружье, наклонился к шее своей лошади и скатился на дорогу.

Четверо всадников подъехали к трупу, упавшему навзничь поперек дороги.

Лошади попятились, чтобы не задеть его.

Брат Иоанн наклонился, чтобы лучше видеть.

— Это Коклико, — произнес он.

— Значит, шевалье неподалеку, — прошептал Фуркево.

Он не договорил, как его лошадь рухнула наземь. Пуля попала ей в шею. Друзья остановились.

Поль топал ногой и грыз усы.

— Бедное животное, — сказал он. — Ну, брат Иоанн, посадите меня за собой.

Но тут Эктор вынул из под одежды руку всю в крови.

— Возьмите мою, — сказал он, хотел сойти на землю, но упал на колени.

Кок-Эрон вскрикнул и спрыгнул с седла.

Лицо Эктора покрыла смертельная бледность.

— Пуля попала сюда, — сказал он, прижимая руку к груди. — Я не хотел говорить…Я надеялся успеть… Но силы меня покинули…Поль, возьмите приказ и скачите вперед!

Он сделал усилие и, поддерживаемый Кок-Эроном, сел у дерева на краю дороги.

Старый солдат дрожал всем телом.

— Не теряйте ни минуты, — произнес Эктор, — и забудьте обо мне…Спешите и вернитесь ко мне с Кристиной.

Кок-Эрон протестующе отбросил узду своей лошади. Видно было, что старый слуга желал остаться.

— Я, может быть, требую от тебя в этот раз последней услуги, — продолжал Эктор, — ступай, прошу тебя…

И поскольку Кок-Эрон не торопился, Эктор прибавил:

— Раз так, я тебе приказываю!

Кок-Эрон вскочил в седло, подобрал поводья, и ударивши обеими шпорами, полетел, как стрела.

Поль с грустью пожал руку Эктора и понесся следом за старым солдатом.

— Положитесь на нас! — закричал брат Иоанн.

Вся эта сцена заняла не больше трех-четырех минут. Бешеный галоп позволила им наверстать потерянное время.

Три солдата, бывшие под командой Коклико, устрашенные смертью своего начальника, разбежались в ту же минуту. Один из них, унесенный своей лошадью, прискакал к шевалье, когда тот менял лошадей.

— Коклико убит! — сказал всадник, оглядываясь назад на дорогу.

Шевалье побледнел.

— Четверо несутся по нашим следам во весь опор, — продолжал солдат. — Их лошади летят, как на крыльях…Мы в них выстрелили. Ни один не упал, хотя Коклико оперся ружьем на ветку, чтобы лучше целиться во всадника, скакавшего впереди.

— Запрягайте скорее! — закричал шевалье.

Конюхи засуетились.

Но Кристина слышала рассказ беглеца. Она пробудилась от оцепенения и выскочила из кареты, догадываясь, что Эктор спешит к ней на помощь.

Шевалье с беспокойством смотрел в сторону Парижа и кусал побледневшие губы.

— Торопитесь же! — вскричал он снова, обернулся и увидел Кристину посреди дороги.

Испустив крик ярости, шевалье бросился к ней. Она хотела бежать, но упала на колени, полуживая от страха и изнеможения. Шевалье соскочил с седла, поднял её, как ребенка, и бросил в карету.

— Эй, вы, по коням! А ты на козлы! — кричал он солдатам и кучеру.

— Бедная девушка! — прошептал один из них.

Они в нерешительности теснились вокруг шевалье. Между тем черная точка все росла. Светало, и можно было различить три черных фигуры, которые неслись с быстротой ветра.

— Я размозжу голову первому, кто не будет повиноваться, — сказал шевалье, выхватив пистолет.

Кучер сел на козлы, солдаты выстроились позади кареты.

— Вперед! — закричал шевалье.

Карета двинулась, но тут раздался выстрел, и одна из лошадей, пораженная в грудь, упала.

Карета остановилась.

Солдаты обернулись и увидели человека, бросившего ружье на дорогу. То был Кок-Эрон.

Шевалье позеленел. Приближалась последняя сцена трагедии.

Он быстро отворил дверцы и схватил Кристину, чтобы бросить её через седло и ускакать.

Но Кристина защищалась с мужеством отчаяния.

— Сабли наголо и вперед на эту сволочь! — закричал шевалье, близкий к сумасшествию от ярости.

Солдаты лениво повиновались.

— Приказ короля! — кричал Фуркево, скакавший с поднятой шпагой.

Солдаты вложили оружие в ножны.

Лошадь Кок-Эрона проскакала между каретой и шевалье, отскочившим в сторону, чтобы не быть раздавленным.

Вскочив в седло, он огляделся. Полицейские оставались в нерешительности. Три храбреца, его непримиримые враги, окружали его; положение было ужасное, но шевалье был не таков, чтобы отступать. К тому же Шавайе среди них не было.

— Приказ короля? — сказал он. — У меня тоже приказ короля.

— Он ещё рассуждает, — возмутился брат Иоанн, взводя курок пистолета.

— Эй, брат Иоанн, без подобных шуток в моем присутствии! — сказал Поль, проворно оттолкнув руку товарища.

— Мсье, — продолжал он, обращаясь к шевалье, — я согласен оказать честь драться с вами, хотя людей, подобных вам, просто бьют. Потому прошу вас вынуть шпагу, и кончим дело.

Граф был с правой стороны шевалье, почти касаясь его коленом; брат Иоанн немного впереди, а Кок-Эрон возле Кристины.

Побег был невозможен. К тому же полицейские казались вовсе не расположенными вступиться за шевалье.

Его рука дергала узду лошади, которая плясала и становилась на дыбы.

Шевалье хорошо понимал, что победитель или побежденный, он погиб. Потому он хотел не дуэли, а побега, чтобы после возобновить борьбу, и медлил.

— Вы меня слышали? — спросил Поль.

— Очень хорошо, мсье, но вы видите, что с такой лошадью я не могу драться, — отвечал шевалье.

— За этим дело не станет. Мы можем сойти на землю.

Поль соскочил с седла, но в тот миг, как нога его коснулась земли, шевалье схватил его за волосы, и выхватив пистолет, размозжил ему голову.

Поль упал на землю, не издав ни звука.

Избавившись от одного врага, шевалье вонзил было шпоры в бока лошади, но брат Иоанн был тут как тут. Он схватил лошадь шевалье за узду и ударил кинжалом с такой силой, что ноги животного подкосились. Шевалье спрыгнул на дорогу. После совершенного им он не мог ожидать пощады; но прежде смерти он хотел довершить свою месть.

Кристина стояла возле кареты рядом с Кок-Эроном, который поддерживал её одной рукой, держа шпагу в другой.

Шевалье навел на неё второй пистолет.

— Ах, негодяй! — вскричал брат Иоанн.

Бросившись на шевалье, он схватил того за горло. Грянул выстрел, но пуля пролетела мимо.

Шевалье заревел от злости и обхватил туловище брата Иоанна.

Они были почти одних лет и одной силы. Если брат Иоанн был немного выше, шевалье имел, быть может, больше гибкости.

Они боролись с бешеной злобой и кружились несколько минут на одном месте, не уступая один другому.

В этом месте от края дороги начиналась пропасть, обрываясь рядом утесов до самых вод Сены, протекавшей пятьюдесятью шагами ниже.

Борьба увлекала противников к обрыву.

Кок-Эрон осторожно следовал за ними. Едва можно было различить их лица, беспрестанно заслоняемые одно другим. Они быстро кружились, стараясь повалить друг друга, но руки подобно клещам не выпускали добычи.

Десять раз Кок-Эрон готов был прицелиться в шевалье, и десять раз страх ранить брата Иоанна его удерживал.

Он не смел оставить Кристину одну, не зная, какого рода люди их окружали. В их числе мог легко оказаться какой-нибудь сообщник Коклико.

Что касается полицейских, те хладнокровно смотрели на борьбу, не принимая в ней участия.

Оба противника были вооружены кинжалами и старались поразить один другого. Незначительные раны только усиливали их бешенство, не истощая сил.

Вдруг колени шевалье подкосились и он застонал: кинжал брата Иоанна пронзил его бок.

— Умри! — закричал брат Иоанн, вырывая оружие.

Но шевалье откинулся назад, обхватил пустынника и в последнем яростном усилии увлек его с собой в пропасть.

Они соскользнули с обрыва одновременно.

Кок-Эрон подбежал к краю пропасти и наклонился вперед. Кристина тоже едва подошла, полумертвая от ужаса.

Шевалье и брат Иоанн были распростерты рядом на утесах, неподвижные и изувеченные. Красноватая пена реки омывала их головы, погруженные в воду.

Кок-Эрон взял Кристину за руку.

— Пойдемте, — сказал он, — вас ждет маркиз.

Между тем Эктор, сидя на краю дороги, считал минуты. Он приложил платок к ране, но кровь сочилась сквозь пальцы и медленно стекала на траву. Биение его сердца слабело; красное облако застилало глаза, и он чувствовал, как холод смерти растекается по его телу.

— Приедет ли она? Приедет ли? — спрашивал он себя, не сводя глаз с дороги.

И на память приходила вся его жизнь со времени горестной потери отца до той минуты, как он приложил уста к окровавленному савану Блетарена. Сколько грустных дней и как мало светлых!

Он все ждал и чувствовал, как уходит жизнь.

Наконец стук копыт двух лошадей заставил его приподняться, опираясь на локоть. В этот раз он не ошибся — то были Кристина и Кок-Эрон.

Он раскрыл объятия, Кристина бросилась в них.

— Где Поль? — спросил Эктор.

— Мертв, — ответил Кок-Эрон.

— А брат Иоанн?

— Тоже.

Эктор опустил голову на плечо Кристины.

— Все, меня любившие, умерли, все, кроме тебя, — сказал он, протягивая руку Кок-Эрону.

В эту минуту взошло солнце и озарило поля. Небо было ясное, день обещал быть прелестным. Пели жаворонки.

Эктор посмотрел на горизонт, залитый светом, и сжал Кристину в слабеющих объятиях.

— Жизнь была бы так прекрасна! — сказал он.

Его голова упала на грудь, легкий трепет пробежал по телу. Кристина покрыла его лоб поцелуями, чувствуя, как холодеют руки Эктора.

Он приподнял веки и взглянул на рыдавшего Кок-Эрона.

— Помнишь цыганку? — раздался шепот. — Она была права.

Кок-Эрон хотел отвечать, но рыдания заглушили его слова.

— Поздно! Поздно! — прошептал Эктор.

Он обнял Кристину, закрыл глаза, тяжело опустил голову на её плечо…И его не стало на свете.

Несколько минут спустя подъехала кареты, которой Кок-Эрон приказал следовать за ними. Старый слуга положил в неё тело своего хозяина, и Кристина села рядом.

— Куда прикажете вас везти? — спросил Кок-Эрон.

— В монастырь кармелиток, в предместье Святого Иакова, — ответила она.

Когда они прибыли, Кристина взяла Кок-Эрона за руку.

— А вы, — спросила она, — куда вы отправитесь?

— Во Фландрию…Там я надеюсь встретить пулю, которая меня убьет.

Каждый из них бежал от жизни: Кристина оставляла её для молитвы, Кок-Эрон спешил потерять её на войне…

Content

Амеде Ашар
Королевская охота

ГЛАВА 1. ЛАЦЦАРОНИ

ГЛАВА 2. ШПАГИ НАГОЛО

ГЛАВА 3. ВЛАДЕЛЕЦ ЗАМКА

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ ДНИ

ГЛАВА 5. ДОБРЫЙ ОТШЕЛЬНИК

ГЛАВА 6. БАШНЯ НА ГОРЕ ВАНТУ

ГЛАВА 7. ПРОСЕЛКИ

ГЛАВА 8. ОРЕСТ И ПИЛАД

ГЛАВА 9. СОЛДАТЫ ПАПЫ

ГЛАВА 10. КОГДА ВЫ НЕ ОРИГИНАЛЬНЫ

ГЛАВА 11. ЦЫГАНЕ

ГЛАВА 12. КОРОННЫЙ ПОЛК

ГЛАВА 13. КОРОЛЕВСКИЕ ВОЛОНТЕРЫ

ГЛАВА 14. ПРИНЦ КРОВИ

ГЛАВА 15. СЧАСТЬЕ И НЕСЧАСТЬЕ

ГЛАВА 16. ДАМЫ СЕРДЦА

ГЛАВА 17. ФАВОРИТКА

ГЛАВА 18. БОЛЬШАЯ КОРОЛЕВСКАЯ ДОРОГА

ГЛАВА 19. ПЛЕМЯННИК ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА

ГЛАВА 20. НАКОНЕЦ-ТО ПАРИЖ!

ГЛАВА 21. КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР

ГЛАВА 22. МАРЛИЙСКИЙ ЛЕС

ГЛАВА 23. СТАРОЕ ЗНАКОМСТВО

ГЛАВА 24. ДВЕ ПОЧТОВЫЕ КАРЕТЫ

ГЛАВА 25. ПОХОДНЫЙ БИВУАК

ГЛАВА 26. ГОСТИНИЦА «СЕРЕБРЯНЫЙ КУБОК»

ГЛАВА 27. ДВА КУПЦА

ГЛАВА 28. АТАКА

ГЛАВА 29. ШКАТУЛКА ЧЕРНОГО ДЕРЕВА

ГЛАВА 30. ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО

ГЛАВА 31. СТАКАН ВОДЫ

ГЛАВА 32. КРАСНЫЙ ДОМИК

ГЛАВА 33. ЗАКУЛИСНАЯ ПОЛИТИКА

ГЛАВА 34. МАСКА СПАДАЕТ

ГЛАВА 35. ДВА ПРОТИВ ОДНОГО

ГЛАВА 36. ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ, А ЖЕНЩИНА РАСПОЛАГАЕТ

ГЛАВА 37. ДРУЖЕСКИЙ ДОГОВОР

ГЛАВА 38. УЛИЦА АРБАЛЕТЧИКОВ

ГЛАВА 38. ПАЛЕ-РОЯЛЬ

ГЛАВА 39. КУР-ЛА-РЕН

ГЛАВА 40. ПРИЗРАК

ГЛАВА 41. СКРЫТЫЙ УДАР

ГЛАВА 42. ПЕРЕКРЕСТОК

ГЛАВА 43. ТА ИЛИ ДРУГАЯ

ГЛАВА 44. ГОРДИЕВ УЗЕЛ

ГЛАВА 44. ПРИДВОРНЫЙ ЛАКЕЙ

ГЛАВА 45. ТРАГЕДИЯ

ГЛАВА 46. НЕМНОГО ПЕПЛА

ГЛАВА 47. МОНАХИ — ФРАНЦИСКАНЦЫ ИЗ БЛУА

ГЛАВА 48. ПРИЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

ГЛАВА 49. ДВЕ ЛЮБВИ

ГЛАВА 50. ТАЙНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

ГЛАВА 51. ПРОБУЖДЕНИЕ ТИГРА

ГЛАВА 52. ПОСЛЕДНИЙ АКТ

ГЛАВА 54. СЛИШКОМ ПОЗДНО