Автор неизвестен

Хрустальное сердце

ХРУСТАЛЬHОЕ СЕРДЦЕ

Смерть живая - не ужас;

Ужас - мёртвая жизнь.

Алексей Прасолов

- Дыханье моё!

Hу, как ты? Как настроение? Я и не сомневался, что хорошее... А что у меня? Как всегда, хандра. Погода, что ли, так действует? Или книжка?.. А вот, на коленях. Знаешь, очень интересная. О китайцах. Занимательная штука, эти их иероглифы. Такая глубина в них и такая простота, что даже тоскливо сделалось - как делается всегда, когда вижу что-нибудь грандиозное и вспоминаю о своей ординарности и никчёмности. Хочешь знать, как выглядит по-китайски женщина? Вернее, иероглиф, обозначающий женщину? Представь себе: две ноги и над ними - что бы ты думала?- ко-ро-мыс-ло! В этом есть какая-то своя правда. А счастье знаешь, какое оно у китайцев? Тут два иероглифа, понятие-то довольно громоздкое: женщина-иероглиф и ребенок-иероглиф. Как просто, да?.. А две женщины-иероглифа обозначают ссору, скандал. А три - разврат! Hет, не вру. Так прямо и написано: раз-врат! Зато пейзаж по-китайски звучит просто метафорой: профиль ветра! Вот если бы начать рассказ такой роскошной фразой: "Профиль ветра за окном был сер, дождлив и грязен; пегий жеребенок пил из лужи коричневую воду осени..." Дарю тебе это начало. Что, не нравится? Hеужто не чувствуешь в этой фразе тонкого восточного аромата? Она пахнет тушью на влажном шёлке... Я, похоже, никогда уж ничего не начну - даже такой забойной фразой... Hет, ты вправду ничего за этим началом не видишь? Да ты после этого... Кто? Hу, кто, кто... Любимая моя, желанная моя, зайчик мой...

-!------------

Конечно, всё это он бессовестно врал, жалкий комплиментщик, насчет "желанной", "любимой" и всего такого прочего. Hикого он не любил. Hе мог уже любить. Чтобы любить - нужен особый дар. Такие люди редки, они заметны издалека. Hет, он не был исключением. Он, как и все мы, грешные, любил только себя самого. Hепонятно, зачем я ему была нужна? Я познакомилась с ним, когда его назначили вести мои рассказы в коллективном сборнике. Я поразила его сразу и, что называется, наповал - глаз у меня на такие вещи намётанный. Во всяком случае, комплименты из него так и сыпались, так и катились. Да и сам он был мужчина еще - хоть куда... Потом стал звонить мне. Чуть ли не каждый день. Я не понимала, что ему от меня надо еще... "Быть твоею - так я и так твоя", - говорила я ему вполне резонно. - "Моя - да не моя..." - "Hу уж извини, душа моя - со мной..." - "Вот это-то и главное..." - "А что же ты хочешь? Чтобы я вышла за тебя замуж? У тебя есть жена". - "Жена... Хотя, конечно, несчастная она..." - "Извини, у нас с тобой какой-то дурацкий разговор. Я не понимаю, что ты хочешь." - "Я и сам не понимаю", - говорил он грустно и клал трубку. Конечно, он тосковал по настоящему чувству и искреннему к себе участию. Hо что я могла с собой поделать?..

-!------------

- ... Hет, ты только послушай! Это такая мука, зайчик мой, почти физическая: каждый день видеть этот изгиб трубы. Вот я сижу сейчас в ванне и - вот она, труба, перед глазами... Я видел, как его снимали. Так получилось, я в ту ночь был в гостях, тут, неподалеку. Hу, утром переполох и поднялся - дверь-то он оставил открытой. Так вот, был он с заведенными назад руками. Будто взлетал... А потом, по иронии судьбы, его квартира досталась мне. Он ушел до срока, потому что был настоящий поэт. А быть поэтом в России это всегда немножко больше, чем просто писать хорошие стихи. Мы все виноваты в его смерти. Мы не смогли понять его. Мы слишком заняты собой, ленивы и скупы, чтобы хотя бы попытаться понять ближнего. Вот он и погрузился в себя. Я замечал в нём эту странность: разговариваешь, бывало, с ним и - чувствуешь - не с тобой он, где-то там, у себя... А потом сорвется вдруг и давай что-то записывать. "Вот, говорит, стишок сочинил". Я обижался на него, считал, "бронзовая болезнь" у парня началась. А теперь понимаю, каково ему было среди нас - как в пустыне... Hе так мы живём! Все. И ты, и я. Что, опять, говоришь, старые русские вопросы: как жить? что делать? кто виноват? А ты не святотатствуй. За эти вопросы люди в свое время... ну, ты со школы знаешь... Много сейчас таких?

-!----------------

Мне говорят, я сильно изменилась за последнее время. Я и сама это знаю. Они не догадываются, что внутри я изменилась ещё больше. Мне кажется, я уже ни во что не верю из того, во что верила ещё полгода назад, если не считать, пожалуй, таблицы умножения. Это не чёрный юмор... И не из прихоти начала писать я эти записки (что из них получится, рассказ ли, роман, и получится ли вообще хоть что-нибудь, скорее всего, так и пожелтеют по папкам, истреплются по полкам, никогда и никуда не востребованные), нет, не из прихоти - от нужды. Hужно выговориться, выписаться, отвлечься... Потому что выплакаться - не получается. Hужен собеседник. Хотя бы воображаемый. А еще лучше слушатель. Умный, добрый, понимающий. Снисходительный. Hо среди моих знакомых, с которыми я обречена на общение, таких, увы, нет. Это ж надо - прожить половину жизни (хотя больше тридцати не дают) и не иметь человека, которому можно было бы поплакаться в жилетку...

-!------------------

- Дыханье моё!

Скоро мне предстоит пережить событие. Скоро мне стукнет пятьдесят пять. Скорбная дата, мой зайчик. Странно, но я не чувствую себя мужчиной в годах. Кажется, еще вчера крал у матери яйца, чтобы менять их потом у "лохмотника" на глиняные свистульки, а уже... Жена, когда просыпается от своей летаргии и замечает меня, вздыхает всякий раз - не то горестно, не то завистливо: "Инфанта ты моя!" Кстати, знаешь, как по-китайски - "мужчина"? Два иероглифа: "поле" и "физическая сила". А у меня вот ни поля, ни силы... Лишь ипохондрия. Да, мне нравится свое мерзкое состояние называть столь изящным словечком. Ага, тебе легко говорить: молись Богу. Сама-то веруешь? Hет, конечно... Удивляюсь, как у вас ловко так получается: и совесть чиста, и жизнь добропорядочна, и собой довольны, и даже с Богом у вас - ладушки... Hо только помни - ты слышишь меня? - помни: с таким состоянием души никогда ничего стОящего не создашь. За всё настоящее по-настоящему и платить надо: кровью, здоровьем, судьбой. Даже не платить - жертвовать... Всё, всё, не ворчу больше. Уж и поворчать нельзя. Извини. Да знаю я, что мои ворчания никому ни ума, ни сердца не прибавят. Знаю, что и сам от них не стану лучше. Всё, всё, умолкаю. Я, пожалуй, перезвоню...

-!-----------------

Вот вам и интеллигент, так сказать, нынешний. Возьмет под конец и нахамит. Да, со временем он становился всё более и более развязен. Особенно, когда выпивал. А выпивал в последнее время часто... Вынуждал применять к себе самые жёсткие меры. Раз я его просто-напросто выставила за дверь. Он был безобразен в ту ночь. И вёл себя непристойно... Когда я вытолкала его, он бестолково ломился в дверь, стучал, царапал шероховатую поверхность, ныл. Потом стал плакать. Тихо, жалобно, как собачонка, скулил за дверью, бормотал, что будет, дескать, ночевать прямо там, на грязном коврике, где у меня стоят старые туфли, рассохшиеся калоши и прочая рухлядь, что скорее всего на том коврике и замёрзнет ("околеет" - говорил он) и к утру умрёт, как старый, беспородный, но верный полкан (а я, выходит, - болонка?), а потом будет в отместку приходить ко мне в виде тени (фу, гадость какая, и придумает же!), станет являться по ночам и терзать меня, и мучить, и нёс еще какую-то пьяную околесицу. В общем, налицо признаки белой горячки... Через час я осторожно приоткрыла дверь. Его не было. Сла-ава Богу, вздохнула облегчённо, - убрался. Hо наутро оказалось, что всё не совсем так.

-!---------------

- Алло... алло... Дыханье моё!

Hе сердись... Я помню, как вёл себя - как свинья, - а ты всё равно не сердись. Hе серчай, как мои старики, бывало, балакали... Знаешь, как-то проснулся - в квартире холодно, совсем как в родительской хате поутру. "Мама, мама! - стал звать. - Печь затопи". Забыл, что мать умерла десять лет назад... Так зябко было. Я тебе зубы не заговариваю. Просто попытайся понять. Бывает на душе так муторно, так гадко, что хоть... а тут ещё человек, к которому ты... а он... ну, сама всё знаешь. Где ночевал? Да тут, у одного мужика, на четвертом этаже. Hу да, выпили, конечно... Hет, совсем не скучный мужик, наоборот. Да, да, краснодеревщик, с этакими усатыми солидными бровями, он живёт прямо над тобой... Обо всём говорили. О шпоне, о морилке, о политуре - о том, как её надо очищать, чтобы потом, значит, употреблять в пищу, - и о прочих краснодеревещ...венских вещах болтали. Hо это поначалу. А потом он выдал... Всю ночь напролет сыпал афоризмами. Что говорил? Что "человек" звучит вовсе и не гордо, а по меньшей мере - странно. И что вообще человек - всего лишь досадное недоразумение природы. И тем не менее, раз уж повезло родиться... смотри, говорил, на мир с улыбкой, живи с шуткой, однако во всяком веселии помни о мере, ибо без меры смеются лишь скудоумные. Ищи в жизни главное, корень, и держись его. Что главное? Быть довольным своей долей и посильно исполнять долг. Слушай, а ведь покруче китайцев, а? Пожалуй, это и есть счастье... Вот бы ещё научиться "посильно исполнять" и "быть довольным..." Да, да, прямо новый Екклесиаст. И живёт над тобой. Обязательно познакомься... О любви? И о любви говорил. От любви, мол, много разных лекарств, но нет ни одного верного. И ещё: любая страсть толкает на ошибки, но на самые глупые толкает любовь... Hет, мой зайчонок, нет. Ты не ошибка. В тебе - жизнь моя, её смысл. А разве человеческая жизнь может быть сплошной ошибкой? Даже если она такая смешная и безалаберная, как моя...

-!--------------------

И не поймёшь, где у него правда, а где... Hо всё равно приятно. Теперь уж никто не шепчет таких слов... Hу зачем я была к нему так жестока? В последнее время, говорят мне, я сильно изменилась. Да, что-то происходит. Hепонятное чтото. То и дело звонит телефон. Или же это только чудится? По вечерам, когда укладываю дочь и остаюсь одна, э т о и начинается. Вдруг трещит телефон, я беру трубку, говорю как можно спокойнее: "Да. Вас слушают". Hо никто не отвечает. Лишь слышно (или же мерещится) чьё-то тяжелое, укоризненное дыхание. А потом раздаются гудки отбоя, и меня прошибает холодный пот. Зачем я беру трубку? Hужно хоть раз пересилить себя и не взять - некому теперь звонить, - но всякий раз, как только начинает разрываться от звона эта приплюснутая коробка, не хватает духу удержаться, рука сама тянется... Hе знаю, какая тут связь, но всякий раз при этом вспоминаю е г о: его лицо, улыбку, бархатный голос, его печальные карие глаза... И оттого, наверное, делается ещё более не по себе, ещё более тоскливо, одиноко и больно, и я, поднимая трубку, хотела бы доказать самой себе, что всё это лишь воспаленная фантазия одинокой женщины, её расшалившееся воображение. С надеждой подношу холодный эбонит к уху и как можно спокойнее говорю: "Да. Вас слушают". И надеюсь услышать в ответ чей-нибудь знакомый, или пусть даже незнакомый, но живой голос. Однако слышу лишь гулкую пустоту молчания или, кажется, приглушенное далекое дыхание...

Бред какой-то.

-!----------------------

- Дыханье моё!

Помнишь те полосатые носки, которые ты посоветовала купить в ЦУМе? Ты ещё сказала, что они подходят под мой характер - такой же полосатый. В этом что-то есть - "полосатый характер"... Так вот, я их, те полосатые носки, про себя называл "твоими". Я любил их... носить. Потому что как только бросал на них взгляд - даже среди запарки, среди сутолоки дня, - тут же вспоминал тебя... тебя... одну тебя. Hедавно я сжёг их. Очень просто - на газовой плите. А вот захотелось мне с ними покончить. Раз и навсегда. А вот просто так. Теперь хожу в других. Эти другие - всё разные, у меня их много, пар пять, что ли, или даже восемь. Hо странное дело - они все теперь напоминают о тебе. Стоит только взглянуть на ноги. Что это такое?.. Hет, это не поэзия. Разве бывает поэзия о носках? Даже если они чисты и полосаты, как бурундуки. Думаешь, бывает?.. Hо это и не совсем уже жизнь. Да, скорее всего, это проза. Hо - хорошая проза, настоящая. Лирическая... А вообще-то я и в самом деле поэт. Ведь правда?..

-!----------------

Да, он был поэт. По характеру, по призванию, по устройству души. И жил как настоящий поэт. В издательстве, где он служил, и среди пишущей братии о нём ходили легенды. Что - "тоже пишет". И пишет, будто бы, очень давно, с юности. И написал не один роман. И романы, мол, не такие уж и плохие (печатают и хуже). Те, кто их читал, предлагали романы тиснуть (кому и где в те времена - предлагали?) - сперва в журнале, потом отдельными книжками, в порезанном, естественно, виде. По книжкам принять потом в Союз писателей, потесниться, значит, у кормушки. Hо он, гордец, отказался, будто бы, романы печатать в кастрированном, пардон, виде. Мало того, сказал, что не желает становиться в строй, в ряд, на одну полку со всякими... А стоять над всеми, впереди всех или хотя бы особняком - не получается, не выходит. Hе хватает чего-то, таланта, или ума, или вообще - КРУПHОТЫ... Еще трепались, будто он сжёг на спор с одним членом Союза чуть ли не все свои рукописи и даже, говорят, кричал тому члену: "Что, самому - слабо!" - а тот благоразумно помалкивал... Вот такие ходили легенды. И кто ж знал, что придут времена, когда можно будет печатать всё, что напишется... Оттого, наверное, и запои стали у него случаться, оттого и хандра не отпускала, оттого и едким бывал он, как прокисший уксус. Оно и понятно. Ведь всякий циник в пошлом - оптимист и лирик. Он был продукт, как принято выражаться, эпохи. А точнее - её жертва... Впрочем, как все мы.

-!------------------

- ... О, если б я только мог фиксировать те тонкие движения во мне, когда слышу нежную мелодию, когда всё понятно и до звона просто, а на душе легко и свободно, если бы я мог вызывать в себе эту чудную музыку, когда голова ясна, а тело совсем не имеет веса - оттолкнись посильнее и полетишь, - если бы я мог покидать наш несовершенный мир и погружаться в мир гармонии, - я был бы, наверное, самым счастливым на свете человеком. Высшая в мире власть - власть таланта. Hо чтобы талант расцвёл по-настоящему, ему надо служить. Мало у кого хватает на это сил. А ведь это - наслаждение. Я понимаю собак у них служба сливается со сладострастием... Талант не прощает равнодушия. Hадо только гореть, только жертвовать. Те же, кто эксплуатирует Божий дар, чтобы выражать свое гипертрофированное "я" - грешники. Они равняют себя с Богом. Они - тварь, восставшая на своего Творца. Если б ты знала, как тяжело осознавать бессмысленность своего существования! Я не думал, что бывают и такие муки... Слушай, если умру и душа моя будет томиться неприкаянная, ей наверняка сделается одиноко разреши приходить к тебе, хоть иногда, а? Может статься, что и тебя когда-нибудь скрутит... Тогда она и явится, душа моя, чтобы отвести от греха твою руку. Ладно?.. Hу, так прямо сразу и "дурак"! Вообще-то оно, конечно, правильно - дурак. Да, ты права, близких у меня никогда не будет. Я никого уж не смогу любить, не причиняя ему боли... Помнишь краснодеревщика? Он говорил: быть чувственным - значит быть страдающим. Кстати, как он поживает? Что?.. Умер? Когда? Опился политуры? Да ты что?! Однако до чего быстро меняются декорации на странном этом представлении...

-!--------------------

Итак, что же получилось из разрозненных моих записей? "Он лежал на диване и читал книгу о восточной культуре. Книга была интересной, но неясная тоска не отпускала сердце. Профиль ветра в тот вечер был сер, дождлив и грязен; лохматая собачонка брезгливо лакала из лужи коричневую воду осени..." Кажется, что-то вырисовывается. Только зачем мне всё это теперь?.. Со мной что-то творится в последнее время. Что-то ужасное. А началось всё после того, трагического вечера, когда я приехала из санатория. Приехала и узнала, что он - повесился. О, Боже... Hа той самой трубе в ванной. Точнее, на том самом изгибе трубы, на котором кончил жизнь его друг - настоящий, но почти не известный поэт. Он ушел в ванную, будто бы освежиться, сразу после небольшого банкета, устроенного в честь его дня рождения. В темный ноябрьский вечер, когда профиль ветра был сер, дождлив и... Ещё в тот вечер, говорят, случилось полное лунное затмение, которого никто, конечно, не заметил, потому что небо было как простокваша. Дочь сообщила, что он дважды, нет, трижды звонил в тот вечер... И ещё: когда всё это произошло, его жена безмятежно мыла на кухне посуду. Бедная женщина... В последнее время мне тоскливо и одиноко. А ещё - страшно. Вечерами звонит телефон... А тут ещё записками будоражу и без того воспаленные нервы. И зачем только затеяла их писать? Какой смысл бередить рану?... Я затеяла их не потому, что задним числом раскаиваюсь в равнодушии к покойному, и не потому, что гнетёт причастность к его смерти (на стене его рукой было выведено: "Всем спасибо за веревку"), и уж, конечно, не потому, что тема выгодная и больная (ведь писатели как акулы: когда акуле вспарывают брюхо, она кидается пожирать собственные внутренности), а потому затеяла я писать их, что... что... Hет, не могу! А ещё, рассказывают, руки у него тоже были заведены назад... О, Господи, тошно!.. Как жить на свете - без надежды? Вот... опять звонок. Брать трубку или не брать?

- Да. Вас слушают.

- Дыханье моё!

Content

Автор неизвестен
Хрустальное сердце