Автор неизвестен

Рассказы о любви разных авторов

Рассказы о любви разных авторов Catz Неделя Girl Some Женское счастье - был бы милый рядом N Подсобная любовь Алексей Андреев И ЕЩЕ ЧЕГО-НИБУДЬ Алексей Никитин ДОЛГИЙ ДОЖДЬ В ЩУРАХ Андрей Смирягин ПРО РЫЦАРЯ, ЛЮБОВЬ И ЗАЙЦЕВ Андрей Щербак-Жуков Сказка про Любовь, навсегда вошедшую в историю Борис Малышев Бегемот и бабочка Владимир Хлумов Думан Владимир Хлумов Ловец тополиного пуха Дмитрий Нарижный ЧЕРНЫЕ ЗВЕЗДЫ Дон Парамон Флибустьеpы и авантюpисты. Овчинников Олег Мир без любви С. Вист СОН О ЛЮБВИ Сергей Вахнин Про Это Сергей Дацюк ЭТИКА ЛЮБВИ Совушка История без названия

Подсобная любовь

Я сидел в подсобке на полу и ждал Яму. Подсобка - небольшая вытянутая комната, стены которой заняты сплошными шкафами. В них общежители могут хранить свои вещи, но шкафы пустуют, а может быть и хранят, по правде, я туда никогда не заглядывал.

Еще в подсобке есть стол, только стол тут и есть, если считать шкафы стенами.

В подсобке одно окно, выходящее в асфальтированный общежицкий дворик. С двух сторон от двери - по тесному шкафчику. Открыв дверцу одного из них и правильно вставив доску, можно запереться изнутри. Сейчас доска спрятана в шкафчике. Запираться умеют, конечно, не все - это полутайна старожилов подсобки.

Я сидел на полу посреди подсобки лицом к окну, у которого стоит стол. Яма на кухне, в двух шагах по коридору, готовила еду, с которой скоро должна была придти в подсобку. В коридоре тихо, потому что уже поздно. Слышно, как Яма разговаривает на кухне с Асыкой. Конечно, не слова, а только голоса и смех.

Асыка - лучшая подруга Ямы. Она очень хорошая, но в ней ничего нет от женщины. То есть, может быть, и есть, но я настолько толстых женщин воспринимаю только как людей.

Асыка смешлива и очень умна. Лучше всего - с ней, всегда жалко, когда она уходит, оставляя нас с Ямой одних, хотя уже давно хочется прижаться друг к другу.

Я сидел на полу бессмысленно, почти ни о чем не думая, только прислушиваясь к тому, что происходит на кухне, хотя ни слова не разбирал. Я ждал Яму. Правда, я думал о том, придет ли с нами есть Асыка, или мы сразу останемся одни. Еще мне хотелось знать, скоро ли сготовится еда, я был голоден и ждал Яму, но не шел на кухню, потому что тягучее мучение, доставляемое мне ожиданием, граничило с наслаждением.

Еще я читал надписи на шкафах, почти автоматически, не проникая в их смысл. Сейчас ни одной не помню, в основном это были стихи местного наполнения.

Я ждал долго и думал, что еда давно сготовилась, а Яма болтает с Асыкой, и все еще неясно, придет ли она с нами есть. Иногда я терял терпение и только отрывался от пола, но каждый раз мне казалось, что разговор смолкает, что Яма уже выходит из кухни и прощается с Асыкой.

Я уже не хотел есть, а только видеть Яму, хотя не прошло и десяти минут, и все это время мне был слышен ее голос, я уже сам не знал, чего я хочу.

И я понимал, что мучил бы себя бесконечно, предпочитая ждать, сидя на полу, но наконец Яма пришла в подсобку, и я расслышал удаляющиеся шаги Асыки по коридору.

Яма пришла с кастрюлькой дымящейся вермишели.

В этот вечер Яма, как и обычно, была одета в легонький голубенький с цветочками халат. Собранные в хвост волосы болтались сзади головы.

Вермишель, конечно, слиплась в кастрюльке, и больше ничего у нас не было, потому что уже поздно и не у кого попросить. У Асыки самой никогда ничего. Яма все-таки сказала, что сейчас посмотрит, и снова вышла, поставив кастрюльку прямо на пол. Я вздохнул и стал смотреть на вермишель, потому что кастрюлька была без крышки, и все это быстро остывало. Я думал, что ямины соседки, конечно, спят, и все равно у них ничего нет в комнате. Перед глазами стояла вермишель, и я слышал, как Яма легко ступает по скрипучему коридору, и потом дважды всхлипнула дверь ее комнаты.

Мне хотелось попробовать вермишель, но я не стал бы этого делать без Ямы. Было жалко, что вермишель остывает, но ничего не поделаешь. Мне показалось, что Ямы нет долго, и лучше было съесть вермишель такой, но горячей.

Теперь стояла тишина, в подсобке были только я и вермишель, которая еще дымилась.Я мог поставить вермишель на стол, но не стал. Я не смел прикасаться к вермишели.

Я сидел так же неподвижно, как и когда Яма с Асыкой были на кухне. Слегка скрестив ноги.

От долгого сиденья и прислушивания я начал впадать в какое-то оцепенение. Тогда я встал и сделал несколько шагов. Прислушался, по- прежнему было тихо. Еще раз вздохнул. Вынул руки из карманов лже- джинсовых брюк (такие тогда носили) и посмотрел на них. Руки как руки.

Брюки были немного малы. Я немного отряхнул их сзади одной рукой и наклонился к одной из настенных надписей с ироничным выражением лица. Ирония означала: я бы написал лучше. Я уже даже начал сочинять послание ко всем шкафо-писцам (придумал их так называть), а их произведения дверо-виршами.

В стихах, которые я так и не дочитал, один из подсобников сравнивал другого с Пушкиным и Македонским - на основаниии его имени. Обоих я, естественно, знал, что и заняло меня на некоторое время.

Услышав шаги возвращающейся Ямы, я начал невнимательно дочитывать, мне почему-то не хотелось, чтобы она застала меня за этим, я даже боялся, что она войдет и застанет меня согнувшимся у шкафа. Но я , хотя уже почти не читая, только когда Яма взялась за ручку двери, быстро разогнулся, отвернулся от надписи и принял другое выражение.

Яма не могла видеть, как я отпрянул от надписи. Она вошла с легкой улыбкой, и чуть не опрокинула вермишель, так и стоявшую на полу у двери.

Но этого не произошло.

Она принесла молотый перец и еще какую-то приправку в пакетике. Я знал, что вермишель сварена без соли, потому что нигде нельзя было найти. Такое глухое время, даже для майского общежития.

Я почувствовал голод. Теперь можно было запереться и есть вермишель. "Асыка не придет?"- спросил я, уверенный, что уже нет. Яма сказала, что Асыка сказала, если через 10 минут ее не будет, есть без нее.

10 минут еще не прошло, но все равно можно было запереться. Асыка, если придет, постучится, по шагам Асыку можно было узнать.

Теперь мы сели вокруг вермишели, можно было за стол, но стульев все равно нет, черт, и вилок нет. Яма забыла взять в комнате, пока искала еще что-нибудь из еды, а я, пока был один, и не вспомнил про вилки.

Вермишель остыла, но и такой она вызывала аппетит.

Яма стала посыпать вермишель сверху перцем, и сразу стало страшно весело, и чувство голода тоже стало веселым, и хотя вермишель была холодной и несоленой, предвкушение, что мы сейчас будем ее есть, вызывало радость. Яма боялась переперчить и, оставив перец, взялась за приправу. Ее она не жалела, потому что казалось, что вермишель от этого будет только вкусней, потому что ей, холодной и несоленой, "нечего терять".

Я то послушно и влюбленно смотрел на Яму, то весело и голодно на вермишель. Мне и в голову не приходило помешать Яме что-то делать с вермишелью. А Яма увлеклась, и в озорном азарте засыпала вермишель так, что ее не было видно из-под приправы.

Я любовался происходящим между Ямой и вермишелью, чувствуя, что не могу разделить ее озорства, в моем отношении ко всему было как будто что- то каменное.

А Яма все так же смотрела на меня и сыпала, сыпала... Приправа кончилась - и это еще больше обрадовало Яму.

Теперь мы сидели вокруг засыпанной вермишели и радовались, не зная еще, как ее есть.

Когда же я первый, наверное, как мужчина, запустил в нее руку - вермишель оказалась абсолютно несъедобной, даже для нас.

Яма, во-первых, переперчила, а приправа на вкус была совсем сеном.

И хотя вермишель под приправой была плотно слипшись, я, пробуя, все перемешал, теперь приправу было уже не высыпать, тем более перец.

Все оказалось несъедобным. Я даже выложил обратно то, что захватил себе в рот, пробуя. Яма все это время весело наблюдала за мной. Я дал свое заключение и, "на всякий случай", предложил Яме. Яма с доверием помотала головой.

Оставалось только отправить вермишель подальше, чтобы она не напоминала о себе. Чтобы выбросить, нужно было выходить из подсобки, а этого смертельно не хотелось

Я поставил ее под стол. Потом открыл один из шкафчиков и убрал ее туда, оглянувшись на Яму, не отрываясь весело смотревшую на меня.

С прекращением вермишели голод почти кончился.

Мы остались в подсобке одни, уже без вермишели.

До этого я только целовался с Ямой, хотя уже не в первый раз запирался с ней в подсобке.

Мы сидели на полу, и так же, сидя на полу, стали приближаться друг к другу. Расстоянье между нами было совсем небольшим, но мы как будто не торопились. Яма слегка развела ноги, и из-под халата появились ее белые трусики. Я, не глядя на Яму, протянул руку и прикоснулся к ее груди. Глаза Ямы были опущены. Хотя я не смотрел на нее. Я думал о том, что у Ямы еще недавно был мужчина, который ей изменял... но я об этом не думал.

Яма как будто чего-то ждала, а я как будто на что-то не решался, и поэтому тоже как будто чего-то ждал.

Я отвел глаза и остановился на какой-то надписи, ища опоры. Промелькнули Пушкин с Македонским, я посмотрел на Яму, все так же опустившую глаза, и еще приблизился к ней. Теперь мы сидели, перекрестив ноги, моя рука дотрагивалась до ее груди, ее дыхания не было слышно.

Прошло еще некоторое время. Мы выключили свет и все так же сидели на полу друг напротив друга. Приходила Асыка и постучалась. Мы замерли. Асыка видела, что свет не горит, на всякий случай тихо постучалась еще раз и ушла.

Шаги Асыки замерли по коридору, а мы все так же сидели молча и недвижно.

Когда Яма решительно встала, у меня похолодело внутри. Я тоже встал и обнял ее.

Яма обняла меня.

Я видел, что она смотрит на меня, но в темноте не было видно выражения ее лица.

Яма! - сказал я, что не отпускаю ее. Но знал, что если она захочет, все равно уйдет.

Яма свободно высвободилась из объятий и сказала: "Жди меня здесь".

У меня похолодело внутри и внизу живота оттого, что случилось то, чего я хотел.

Я выпустил Яму в коридор и заперся за ней. В коридоре уже совсем никого не было. Ни звука во всем общежитии, только слышно как Яма тихотихо шла к своей комнате.

В возбуждении я стоял не двигаясь и к чему-то прислушиваясь.

Яма уже зашла к себе.

Ничего не было слышно ни в общежитии, ни на улице, откуда падал в окно фиолетовый свет фонаря, и на секунду я представил себе, что Яма просто обманула меня и я прожду ее сколько угодно - но это была невероятная и просто глупая мысль.

Но на мгновение она доставила мне облегченье.

Яма вернулась со свернутым матрасом. Я впустил ее и заперся. Голода уже не было и в помине, и спать не хотелось.

Неплохо было бы выпить, но не было даже поесть. Вермишель не задержалась в памяти.

Было не по себе, потому что предстояло что-то серьезное, но возбуждение куда-то проходило. Поэтому делалось еще не по себее и приходилось распаляться. Пока не было Ямы, я представлял себе, что вместо нее приходит... кто бы мог придти вместо нее?.. Другая, в которую я был влюблен до Ямы. И если бы она пришла сюда и оказалась всецело в моей власти. И я бы обнял ее, а она меня, потому что ей ничего больше не оставалось бы в моем воображении.

Но возбуждение не вернулось, оставляя только вялое ноющее чувство.

Яма наклонилась вместе с матрасом и раскатала его на полу где пришлось, стоя в три погибели. И возбуждение вернулось.

Из-под халата перегнувшейся пополам Ямы мелькнули трусики.

Приготовив постель, Яма быстро скинула халатик, стянула трусики и обернувшись ко мне, а может просто в темноту, нырнула под простыню.

Я вяло разделся и лег.

Мне казалось, что мы смотрим в окно, как будто заглядывая за край, откуда светился фонарь.

Я ждал, когда наступит возбуждение, а у меня только холодело и вяло ныло.

Яма лежала, потом повернулась ко мне и стала меня ласкать.

Гошку

Чего такого в Машке? Баба как баба. А подошел поближе - цветы из головы растут. "Ты что,- спрашиваешь,ohuela?" Смотрит, не врубитца. А из-за жопы у нее павлин выглядывает. Павлин-мавлин!

Машка живет в Машкиногорье. А оттуда - все видать. А туда - только в телескопы. Задрала юбку, хвостом во все стороны, а как ни метишь, хрен ей до жопы стрельнешь.

А жопа у Машки с пол машкиной горы. Горы трещат - Машка шевельнулась. А почешется - искры.

А что цветы из головы растут, так хорошо, что не из жопы.

Машкин дом

Машкин дом начинается с бочки. У дома на асфальтовой тропинке к телескопу зеленеет бочка на колесах. Зеленая бочка для поливки.

Вокруг Машкина дома расположены телескопы. Их видно издалека из рывками вползающей в машкину горку машинки. Далеко забредешь, спустишься в самую низь, все равно какой-нибудь телескоп.

По телескопам легко отыскать Машкин дом.

Машкин дом начинается с веранды. Сперва веранда была просто крыльцом, два крыльца, машкино и мамино-машкино, мамино-нелино.

Когда-то на нелином крыльце только складывали дрова для камина. Но навалили лежанку, разложили шезлонг, выставили чайный столик, кофейный стулик.

С веранды в нелин дворик три ступеньки. С утра первым вскрадывается по ступенькам крым-солнышко.

Раньше машкино крыльцо было так себе крылечко. Даже белье еле сохлось, все солнышко с нелиного крыльца. Первыми завелись стулики для курения. Первый стулик от игрушечного мебельного набора, другой чурбантабурет. Сперва чурбан был на нелином крыльце, не сидеть, дрова для камина колоть, а поколешь, то и посидишь.

Машкино крыльцо остеклили.

В Машкин дом три двери. Дверь первая на машкину веранду, вторая на нелину, а третья дверь, дверь-зверь, через парадную, заколочена. В первую машкины гости, во вторую нелины, а в третью только кости собаке выбрасывают в дырку.

Три двери и три стороны. На все четыре из него не выйдешь.

Зверь-Машка, тюлень-неля и кот-икотыч.

Звери в двери, кони в окна. Одно окно на кухне. На окне поднос с маслятами. Вокруг домика под кустиками, прямо во дворике растут маслята. С самого утра в окно выглянул - маслята. Первой проснулась Неля и не ленится за маслятами. Набрала полподола и на поднос. А проснется Машка, зажарит и сожрет. А у остальных вся надежда раньше Машки проснуться и самим маслята слопать. Знают, любит Машка поспать, но и поесть.

У подноса с маслятами кот. Машкина кошка. Кот из котельной. Неля любит играть с ним в кошки-машки, клещей искать. Кошкин клещ клещам клещ, маленький а впивучий. Но Неля хвать клеща вместе с шерстью, кот икотыч мяучит, так она его в охапке держит. И кидает кошкиных клещей в клещевую миску с клещевой водой, в которой одной кошкины клещи потонут. И тонут клещи, цепляясь щупальцами за шерсть. Только Неля увидит, клещ за шерсть щупальцами ухватился, хлабысь. И клещ за клещом идут ко дну миски.

Другое окно, машкино, на веранду. В машкином окне машкино кино.

На машкином окне тоже поднос, но с камешками морскими. Машкины камешки. Машка обожает камешки с дыркой. У Машки много разных камешков со всякими дырками. Бережно нужно с камешками. А дырявые - куриные боги. Их на нитку. Нежно с камешками нужно.

А не так как кот. Не тот кот, что на кухне, тот так на окне и слег, а со дна миски клещи с пузырьками всплывают обратно к коту сползтись. Несметно клещей бессмертных. А с крылышками - на край миски вскарабкиваются, крылышки подсушат и обратно на кота перепорхнут.

На окно по коту. Но на то лежач-кот, а на машкино окно кот-прыгуч. Рыжий-вражий кот. Даже не рыжий, а в оранжевую тигровую полоску. Жирный, но прыгучий, в форточку по ночам, каждую ночь. Только Машка заснула, кот тут как тут. Фортка враспах, камешки врассыпную. Целый день теперь Машке камешки собирать, а ночью кот рассыпет.

Машка любит камешки собирать.

И не поставить камешки на окно нельзя, камешки волшебно-колдовские, хранят машкин сон. А кот прыгнет, камешки рассыпет и растает.

К коту подход нужен. А пока пусть попрыгает.

В км от дома пень. Неле пень глаза замозолил. И не растет, и не стоит, а в земле сидит и только корнями, как пруссак усами, подвигивает.

И того все равно в земле никому не видно.

И не поленилась Неля с пнем. Отчего не выкорчевать? Неля дала топор и послала по пень. И лопату дала. Покопал я вокруг пня топором, порубил лопатой, не по мне я пень. Походил вокруг пня, поглядел, но главного не увидел, места, которым то ли пень к земле, то ли земля ко пню крепится, конь-корня. Без него бы пень и сам от земли отвалился.

И стал копать вокруг пня, долго копал, три дня и три пня копал, весь огород нелин вскопал, пока не докопался до зверь-корня. И топор об него тупится, и лопата гнется, а притронешься, чисто зыбь по телу.

Сел на пень, жаль пня. И решил закопать. Три дня и три пня закапывал. Теперь нелин огород на горе.

До пруда не так далеко, мимо телескопов по асфальтовой тропинке через яблочный сад, или сливовый, что вырастет. Первый пруд мутный, второй рыбный, а третий и мутный, и рыбный, и теплый. Со сломанными мостками.

В лесу больше всего лисичек. Но лес уже не машкин. Пруд с трудом еще машкин.

От автобусной остановки до Машкина дома близко, только заблудишься. От остановки асфальтовые тропки разбегаются, по которой ни пойдешь, развилка за развилкой. А друзья геологи, у них нюх.

На веранде Машкина дома клубится машкин дым.

Машкин дом проходной двор. Неля работает кооператором котельной. Летом Филя на колесах. Маша кормит кота кашей. У кота икота. Мама вяжет. Маша пишет маслом. Маша шумит на кота. Кот шипит маслом. Летом телескопы. Трон - нелино место. Маше жмут кеды.

Кот наплакал. На завтрак кофе с кефиром. Кто съел филины яйца? Филя ест маслята вместо яиц. Кто съел машино масло? На полу в кухне миска с клещами.

Медуза попала в глаз Маше.

Небесный прутик

Со Славиком мы поравнялись не сразу. Сначала это был для меня так, какой-то первокурсник. Что-то долгое с руками в карманах на горизонте. Иногда мы случайно ездили в Ленинград одним ночным автобусом.

Однажды я зашел в комнату, где раньше жил. А теперь ее населяли первокурсники-сибиряки. Один из них как раз валялся на кровати с кверху задранными ногами. Так, какой-то первокурсник-сибиряк.

Я зашел за какими-то оставленными вещами, кажется, за плоскогубцами или молотком. Первокурсник буркнул лежа и держа в правой руке ручку, подолгу заносимую над тетрадью, положенной для твердости на книгу.

Конечно, Славик сочинял стихи.

Впервые я увидел и услышал Славика-поэта в просторе аудитории перед горстью собравшихся. Среди них одна дама, тоже писавшая стихи и дружившая с сибиряками, а теперь не дружившая и даже глупо вышедшая посреди чтения, чтобы потом говорить, что ей не понравились даже не сами стихи, а сама манера.

У Славика была манера. Он читал стоя, это многое значит, все сибирцы читали по-разному. Один сидел для солидности, другой сидел, а потом заходил и уже до конца читал перемещаясь, Славик просто стоял, покачиваясь и мягко жестикулируя руками. Мне нравится, когда мягко поджестикулировывают себе.

А я ерзал по стулу, потому что тоже сочинял стихи, но еще никогда их не читал и даже не давал читать.

Следующий эпизод произошел раньше, когда мы только полузнали друг друга по ночному автобусу. В Ленинграде, у "Мелодии" на Невском. Славик забрал академку и зимовал, укуриваясь до серой бледности. Расспрашивал про Бывший город, где снова все было хорошо и ничего хорошего. А ему было плохо до того, что лицо вскладку и глаза защурены. До того, что как воздух чужое горе. Конечно, я тоже не был счастлив, но вяло по сравнению с ним.

Меня как-то отталкивало от озябло-сутулого Славика, от которого остро веяло неблагополучием. "Сейчас зайду в "Мелодию" и уеду". Так впервые мы со Славиком говорили. До этого, в бывшей комнате, он только буркнул.

Наконец мы со Славиком поравнялись и обменялись стихами. Славик принес полный посылочный ящик. Я почти ничего не сказал ему о них. И были поэмы, а были совсем маленькие, даже шуточные стихи про бродячего карлика "без очков с разбитой мордой". Позже Славик выслал свои стихи в Сибирь. Я почти ничего не сказал, но сразу признал Славика. Мне даже ничего из них не понравилось особенно, но признал сразу.

И Славик меня. Мы познакомились и пошли походить. Мы именно ходили, а не гуляли, и почти не разговаривали. Славик еще говорил, а я почти молча.

Славик-поэт больше всего связан с тем, как он ходит, чем с чем-нибудь другим. В его стихах больше всего не что он читал или смотрел, а как он ходил. И мне стоило не столько всматриваться и вслушиваться в Славика, сколько просто ходить вместе с ним. Походишь-походишь и сочинишь чтонибудь, или выкинешь.

Славик ходит как аист летит. Всегда впереди, накреняясь вперед, словно внутренне выбираясь вперед телесного хода.

Идущего Славика бессмысленно описывать, в нем ничего не постигнешь стоя, сидя...

Славик существует идущим.

Кто существует в беге, в прыжке (не обязательно спортсмен), настоящий солдат стоящим. Кто существует как.

Славик существует идущим.

Шли и смотрели на небо. "Сегодня интересное небо" (слова Славика).

Славик и небо. И я, впервые идущий со Славиком.

Славик ходил - и смотрел. На кровати с задранными ногами Славик даже не взглянул на меня. Зимой у "Мелодии" защур, род взгляда, когда на тебя смотрят не глазами, изглубже глаз. Читая стихи, на потолок:

Когда мы, век не поднимая, Сквозь сон глядим на потолок.

Сквозь неба сомкнутые веки На ветки голые глядим.

Однажды бессмысленно спорили о чем-то, и как только кто-то сказал "точка зрения", Славик прямо оборвал его: зрение не может быть точкой, оно - дар.

Славик славился умением прекрасно рисовать. Свои стихи он назвал "Рисунки слепых".

Невозможно смотреть вместе, но можно идти. Стихи-ритм-шаг.

Подарок Славика, волшебный волк, нарисованный небывалой техникой. Другой подарок, складной китаец с вставной головой в стеклянной банке.

Как-то Славик голодал. Впалый Славик, не заметный под одеялом, средневековым голосом говорящий о "Гамлете" или "Короле Лире".

Славик, тапкающий по общажному длинь-коридору трезво-волнистой линией.

Или бегущий голым по коридору, уверенный в не самом деле (очевидцы)

Прутиком лесным резал сыр.

Обычное райское место: лес, речка, обрыв, грибы. Со Славиком собирали грибы. С собой был сыр. Сыр режется прутиком. Прутик потверже и режь. Грибы приходилось срывать, прутиком никак. Было мало.

Славик с Тютчевым:

Гляжу сквозь снег в зеленую Неву...

С Пушкиным:

Брожу ли я вдоль улиц шумных...

С Блоком-Командором, с Блоком-Донной Анной, сновидящей,

Скрестив на сердце руки...

Со Славиком по райскому месту.

Высокий лес - прекрасное кладбище...

Идущий Славик полуплотен, приотрываясь от земли. Славик идущий воздухоход, слововоздухоход:

На тот же мох высокий и густой, Под сень ветвей родных, но так далеких, Я прилечу - прекрасный легкий труп Без голоса, без памяти и крыльев.

(Как будто есть покой, покой и воля, Покой и воля желтого листа.)

Машкино кино

1. Медуза жгучая.

"А еще был страшный гололед и я 4 раза упала пока дошла". И вывихнула ногу. "Вывихнутая моя нога уже проходит, но я еще хромаю, а вчера я работала на переборке табака". И курила трубку.

"Необыкновенно жаркая зима. Все ходят голые с зонтиками в черных очках". А летом "лес поедает шелкопряд, везде висят толстые гусеницы (лысые и зеленые) на паутинах. А осенью ураган со штормом. Волны 6 метров. С крыш срывало шифер.

"Знаешь, проснулась сегодня,

мороз,

еду на работу,

мороз,

продышала

себе кружок в стекле - на природу смотреть. Ноги мерзнут,

читаю,

остановлюсь на каком-нибудь слове,

мысли какие-то дурацкие, короткие,

а от счастья прямо распирает -

что-то щелкнуло внутри, что-то переключилось,

не знаю почему так

счастлива

чего-то."

"Землетрясение - два толчка, посуда тряслась и кот очень испугался".

От первого толчка - подпрыгнул кот до потолка.

После гололеда, гусениц, ураганов и землетрясений Машка сильно сдала. "И лицо у меня от этого порочное, глаза не открываются и есть не хочется". Но следующая зима выдалась снежной. "Снег лежит полметра, это хорошо, потому что водохранилища наполнятся и летом будет вода". Летом была вода и началась эпидемия холеры.

"Маму сильно покусали блохи от кота". Блохи оказались не от кота, а от неотремонтированного пола. А осенью Машку обвинили в маньеризме. С досады "я в транспорте ругаюсь матом и чуть ни с кулаками лезу".

Наконец Машка ныряла в Гурзуфе "и открытым глазом налетела на медузу жгучую". В больнице "колют со страшной силой, всю жопу искололи, и обе руки, и даже под глаз колют".

"Началась настоящая весна, очень тепло, солнце, что не мешает быть одоловаему всякими мрачными мыслями".

"Косметических следов ожога никаких".

2. Урод совершеннейший.

Все пошло от кота (кроме блох). "А еще у нас кот появился - урод совершеннейший, у него рахит: горб, на груди какой-то киль, вроде как у лебедя, а ноги колесом".

В заповеднике Машка "видела оленя, здорового как конь, и косуль, которые, оказывается, тявкают как собаки".

Машка не могла забыть медузу. На воздушном празднике "и парашюты просвечивали синим и походили на медуз".

"А разноцветные прямоугольные всякие выделывали фокусы и суетились".

Машкина птица Павлин. "Там (на картине) будут я, павлин, Плюханова в виде змеи (...) облака и цветы с деревьями, рыбы, птицы, цветы".

Кот-урод. Павлин-мавлин. Плюшка-злюшка.

На другой картине "Баба с собачкой", "где Баба сидит на лугу, вся в складках (...) слева белая собачка".

Баба с собачкой. Девка с птичкой. "Где девка с птичкой, блондинка с длинными волосами и в синем платье, в шапочке с вышивкой, держит птицу на пальце".

Птица-павлин, птица-на-пальце, "птица типа не знаю кого, на длинных ногах и с клювом под углом, (...) вся в перьях блекло розовых".

Птицы птицами, блохи блохами. Машка мажет крыс в лаборатории зеленкой. А дома кот "Кузя вдруг поймал крысу, которая у нас второй год жила".

Крыса-второгодница, блохи не от кота, птица типа не знаю кого, медуза с парашютом.

Сон про Романа: "Вот Роман недавно приснился - растолстевший, в белом костюме, волосы собраны в пучок на затылке, в пучок вставлена костяная пластинка".

Про Васю Шумова на "музыкальном ринге": "Пускай я пошлая дура, но Вася это человек".

Про Борьку-культуриста: "Про Борьку - ужасно смешно. Подозреваю, что он просто чудовищно растолстел". Борис-культурис ел белки.

Урод совершеннейший, чудовищно растолстел, растолстевший в белом костюме.

"Мне Цой приснился и ты - вроде как мы все вместе цемент какой-то кладем в Питере и вроде какую-то бомбу кидать собираемся, а я все не могу вспомнить, как Цоя зовут, а он обижается, что я его все по фамилии".

Про Розанова: "Умных-то много, а этого всего ужасно не хватает (человечности, мягкости, раскрепощенности, душевного спокойствия)". Вася это человек.

"Андреа дель Кастаньо фор экзампл или Джентиле де Фабиано, фра Беато Анжелико и наконец Якопо делла Кверчи". Машкины художники. Итальянские прерафаэлиты.

Люди.

"Я все время рисую людей, и хочу тебе сказать, что человек некрасивый - красивее гораздо, а если еще при этом глупый, то это почти полный вышак, ну а если еще специфически рыжий, т.е. почти без бровей и ресниц то это полный вперед".

Урод совершеннейший. "Он был рыжий и безумный" (Вивальди).

"Факт, что Пермяков жив произвел во мне шок, после чего мне приснился сон (...)".

Расклады: "У П. родилась дочь. С. приобрел красную машину. О. бросил девицу." "Малкин снился - плачет, говорит, что ему в Израиле плохо". На самом деле ему в Израиле хорошо. "Почему столько людей всяких, куда ни плюнь везде люди, а такое одиночество".

Роман, павлин, два Васи, Борис-культурис, Цой, Пермяков, Малкин "и наконец Якопо делла Кверчи".

3. Ангел стремительный

"И ангелы вокруг летают мелкие".

"Череп дивной красоты, но мне его дали на время".

"Рисую до посинения". "Вблизи горы рыжие, потому что на дубах зимой листья не облетают ... дальше - горы фиолетовые, еще дальше - интенсивно синие и со снегом на хребтах и в низких облаках клубами".

Машка смотрит видео: "Смотрю видюшник, а там такое ядерное дерьмо крепко сделанное, что кайф. Опять же посмотрела порнуху. Мда". "И мне нравится очень, но вообще я не могу объяснить, почему тянет так на такое дерьмо". Больше Машка не смотрит видео.

Еще Машка ходит на выставки. Например, морских раковин, "И там все время отпадала".

Еще Машка мечтает сходить в Эрмитаж.

Машка страшно любит всякие летучие объекты: дирижабли, воздушные шары, парашюты, которые "просвечивали синим и походили на медуз".

"Помнишь, там всегда слева ангел стремительный с протянутой рукой, и все на нем развивается - складки".

Кроме Розанова Машка читала про индейцев: "Теперь опять читаю про индейцев и рисую картину под гобелен громадную, там растения всякие, деревья и птица типа не знаю кого..."

Машка рисовала до посинения, но не любила, когда к ней относились чисто как к художнику: "Рисую или крыс режу, все мое во мне есть".

Машка рисовала до посинения, пока уже не могла. "Мне самой не нравится, что я сейчас делаю, мечусь и тыкаюсь, идти нужно, повторяться не люблю, а куда и как непонятно".

"Вчера торжественно сожгла в камине небольшую картину (...), три недели вкалывала над ней, ты бы знал какое получилось ГАВНО".

"Скажи Ирке, что ее руки уже в трех картинах".

И последняя картина: "Эта последняя из картин "Влюбленные", на фоне закатного неба, у нее птица на голове и юбка с павлиньими перьями, а у него красная шапочка тоже с павлиньими перьями".

4. Жопа, мама, я

Машка мне: "Чего бы мне такого для тебя сделать?"

Машка пишет, что ее "как будто в жопу шилом колют "Рисуй", а меня заставляет: "Не хочешь роман писать, напиши хоть рассказ, что ли".

Когда Машка собралась замуж, она написала мне: "Напиши мне - это очень мне важно - что для мужика важнее всего в браке".

Мы с Машкой змеи: "Этот год Дракона, он должен быть для тебя счастливым, потому что ты змея, а это то же что дракон".

Машка любит путешествовать: "В Таллин я добралась через жопу, т.е. Вильнюс".

Машка все время пишет мне, что она читала Бродского и ей "непокатило" - чтобы сделать мне приятно.

Когда Машка узнала, что я написал про нее, она написала: "Удивительнее всего видеть жизнь свою литературою".

Я упомянул про какой-то батистовый платок. А у Машки "никогда в жизни не было батистового платка". И Машка обстоятельно объяснила мне, что такое батист.

Я начал с нашего знакомства - "Я совершенно не помню, представь себе, как мы познакомились".

Когда маму покусали блохи от кота (или от неотремонтированного пола), Машка пошла работать на переборку табака, чтобы курить с мамой трубку от блох.

Когда медуза попала в глаз Маше, ей стали делать уколы. "Всю жопу искололи".

Машка нагадала мне по Библии, из Книги Судей: "И сказали сынам Вениаминовым: пойдите и засядьте в виноградниках".

5. Уф

Машка пишет "вообщем" или "вообщем-то".

Когда Машка работала в лаборатории, она писала письма на машинке с опечатками: "ощещение".

Машкино междометие "Уф".

Иногда Машка присылает в письмах чабрец или другие крымские растения.

Машка говорит "кролики" и "расклады"("Какие у тебя расклады?").

Лучше всего Машка выразилась следующим выражением: "Лучше ничего не знать и плавать по улицам".

6.

"Крестилась в Выру, в 85 г. во время колхоза. Мне ужасно нужно внутренне это было, чтобы,- не знаю, поймешь ли ты меня - ...

Пошла я в церковь одна и крестили меня одну и никого не было в церкви вообще, и крестных у меня нет, и я даже не знала, что за это деньги нужно платить, батюшка сказал, что можно в другой раз деньги привезти. (...) И вообще, меня там ставили в таз и всю поливали водой. Не знаю, может быть в Питере будут только голову поливать. И вообще полагается крестных иметь, но просто я не могла себе представить, чтобы хоть кто-нибудь из тогдашнего моего окружения (...) это было только мое дело.

Честно тебе сказать, в церкви я себя чувствую просто ужасно. У меня все внутри сжимается, ни креститься, ни молиться, ни даже просто стоять я там не могу.

(...) А теперь нет, теперь неважно совершенно, где молиться, можно хоть в троллейбусе. Ну и на ночь (...)

Раньше я пыталась бороться с этим - что мне в церкви нехорошо. Думала, что если я все прочту - про облачения священников, про утварь, про ход службы, про песнопения - то мне станет легче (...) хотя иногда возле церкви постоять - мне хорошо.

(...) А насчет поста - я только в Великий пост, причем ем рыбу, и молоко тоже.

(...)

В одном письме рассказ про странника из Оптиной пустыни, который вел себя странно, а потом съел из лампад масло и пропал.

С тех пор Мария поет в церковном хоре и пишет иконы.

Анекдоты Юрмиха

1

Характерным для Юрмиха было крякать. Крякал Юрмих прямо на спецкурсах.

Скажет что-нибудь и крякнет.

Ничего сказать, бывало, не мог без того,

чтобы тут же не крякнуть.

Скажет, и крякнет. Да как крякнет!

Старожилы знали эту его особенность и специально ждали, когда он крякнет. Некоторые умели точно предсказывать, в какой именно момент он непременно крякнет. Сидят и вместо того, чтобы нормально конспектировать, спорят, крякнет сейчас? А Юрмих знал и любил подколоть. Ждут, что он сейчас крякнет, а он нарочно крякает в другом месте, или выйдет, прокрякается как следует, и уж больше умри - не крякнет.

А Зарочка ужасно была похожа на утку.

2

У Юрмиха на комоде была голова Вольтера с отбитым задранным носом. Кто бывал у Юрмиха, знают про голову, сразу бросавшуюся в глаза при входе. Но немногим было известно, что случилось с носом. Наверное, думали просто отбился при падении. Сам Юрмих не очень любил об этом рассказывать. А история была такая. Во время войны Юрмих служил в артиллерии. И уже тогда у него был с собой этот Вольтер. И вот однажды...

3

Однажды на спецкурсе Юрмих подошел к окну, случайно выглянул в него и вдруг закричал: - Смотрите! Негр! Негр!

4

У Юрмиха была собака.

5

Юрмих жил в голубом доме над вендиспансером. После третьего курса студенты проходили вендиспансер перед пионерской практикой. А наверху Юрмих читает что-нибудь художественное или пишет ученое. Наверное, во времена его молодости не существовало вендиспансеров. А пионерлагеря уже были. Представляю Юрмиха в красном галстуке и с усами. Отдающего салют. А Зарочку комсомолкой-пионервожатой.

Так они познакомились.

6

У Юрмиха был излюбленный жест держать руки согнутыми в локтях под прямым углом и покачивать ими поочередно вверх-вниз, как бы взвешивая нечто незримое. В правой руке он держал в это время мел, а потом принимался чертить на доске. Больше всего любил начертить окружность. Начертит, посмотрит на всех, начертит рядом другую и между ними чегонибудь пририсует. В конспектах аккуратных первокурсниц наверняка сохранились эти рисунки. В рисунках Юрмиха всегда было что-то сверхъестественное, какой-то символизм. Так посмотришь, вроде и нарисовал какую-нибудь чушь, вроде и рисовать-то не умеет - а за душу берет!

7

В Италии Юрмих подружился с Умберто Эко, автором романа "Имя Розы" и семиотических книг. Умберто жил на собственном острове в женском монастыре. Потом Юрмих поехал в Венесуэлу.

8

Однажды Юрмих поехал в Италию всем семейством. Юрмих и Зарочка с выводком. Почему-то у Юрмиха не было дочек. Не знаю, как в Италии, но вернулись с чемоданами на колесиках. У нас такие чемоданы были тогда в диковинку. Поезд пришел ночью. Студенты пришли встречать Юрмиха на вокзал всем общежитием. Каждому хотелось понести чемодан, не зная, что они на колесиках. Преогромные чемоданы оказались так тяжелы, что приходилось останавливаться на каждом шагу, чтобы передохнуть. Кто-то пытался взвалить чемодан на спину, поставить на плечо. Никто не захотел делиться чемоданом. Пока маленький Юрмих не догнал кого-то и не показал, как легко чемоданы катятся на колесиках.

9

В старости Юрмих почти ослеп и говорил, что читая по складам, на его глазах литература меняется до неузнаваемости. - Читаю Толстого - совсем другой писатель... О том же от лица литературы говорил Поль Валери: Если бы мы гравировали на камне...

10

Однажды Юрмиху пришла в голову мысль, что стихи возникли раньше прозы. Он поделился ею с одним из учеников. Но ученик сказал ему, что она уже была высказана еще в ХVI веке Жаном Батистом Вико. Вот какие у Юрмиха были способные ученики.

11

После студенческих докладов на семинарах Юрмих обычно говорил: - Может получиться очень интересная работа. Или: - Мы прослушали очень интересное сообщение. На семинарах Юрмих ни разу не крякнул.

БАКЛА - ОБЛАКЛА

В Симферополе я купил белые китайские тапочки, в которых потом ездил за грибами под Зеленогорск. Две бутылки водки, одно вино, полуторалитровую картонку сока-ассорти и кило охотничьей колбаски.

На западной автостанции я узнал машкиного папу в сером костюме с пододетым под ним в любую погоду джемпером и черном берете, крупных очках с толстыми стеклами и всегда думающим выражением лица.

И не только лица, сосредоточенностью была проникнута вся его осанистая высь, и сами серый костюм с черным беретом. Машкин папа правда много думал, отчего его лицо к сорока годам покрылось крупными морщинами. Главными двумя предметами его мысли были звезды (он был астрономом) и оперные певицы.

Машкино музыкальное образование закончилось бы на "Битлз", но с раннего детства до жениха-меломана папа ездил с ней в оперу в Симферополь.

И Машка слушала классику.

В автобусе я стоял в узком проходе между толстых крымских бабок, возвращавшихся с базара по деревням и боявшихся сквозняков, что толкали меня локтями, боками и вилами в бок, и это отвлекало меня от разговора двух нестарых татар.

Мне нравилось вкрапление в каждую фразу русских слов и выразительная однообразность их жестикуляции. Татары сидели друг к другу лицом. Всю дорогу я следил за циркуляцией их загорелых рук, как за действием любимого фильма.

Машка чуть не встретила меня на автобусной остановке, опоздав только из-за подружки, которых у нее море. У Машки всегда подружки с последней новостью на хвосте. Приезжая к Машке на пару дней, не обойтись без подружек, даже по-своему привязавшись к ним как к родным.

Лека рисует по-американски, Танька - секретарша шефа-миллионера, которого посадили, танцевала и раздевалась Володарским, героем фильма режиссера Гринуэя "Отсчет утопленников", в самом конце которого он разделся и сам. Анька - из княгинь, Юлька не вылазила из психушки. Они с мужем-архитектором или инженером спроектировали какой-то фонтан, бассейн или водоканал и стали богатыми людьми, пришли - она к душевному расстройству, а муж - запил.

Так дорогой с автобусной остановки Машка всегда делилась щедрыми жизнями подружек. Инка только-только вернулась откуда-то из Италии или только что отвалила куда-то в Данию, Индию или Нидерланды. Ленке изменил муж с восьмиклассницей. Так что за Машкой о подружках, а там и об их мужьях.

У Аньки (некнягини) был московский расклад с научным руководителем, уезжавшим-приезжавшим из-за границ, делавшим и расторгавшим ей предложения, бурный-сумбурный расклад.

Машка зашла в крупное научное здание отправить файл (или мэйл, я в этом крупно не разбираюсь) жениху (особенно противно, когда у твоей любимой подруги любимый жених. И хотя тебе она совсем не сексуальна, но жених - астроном-меломан с полным плейером классики и телескопом звезд... а жаль, что с Машкой как с любимой подругой покончено.

А я ждал Машку на скамеечке.

Машка нарезала кружочками купленную колбаску, сразу поедая, а я открывал бутылку, сразу отпивая.

Я собирал сосновые шишки для камина, быстро вечерело.

У камина мы пили холодную водку с соком и рассказывали друг другу про себя. Но у Машки с женихом не могло случиться ничего для меня, а у меня для нее. Когда кому-нибудь из нас хотелось поглубже вздохнуть, он наклонялся поближе к камину - раздуть пламя.

У Машки дома жили два животных, собака-Фома и кот-тоже Фома. Собаку Машка особенно любила и называла собачечка моя, как и кота, ушедшего на блядки.

Утром мы тронулись, проснулись, позавтракали и тронулись на Баклу.

Дорогу нам ненадолго преградило горное болотце, из которого громко квакали в Крыму лягушки. Здесь шла дорога на Баклу, но сползла, куски асфальта от нее торчали из горного болотца. Так что дороги в Крыму сползают, лягушки квакают, болотца чавкают.

Еще я услышал от Машки, что Крымские горы с годами медленно меняют очертанья, и, например, на Четырдаг, куда Грибоедов взбирался, не выпуская хвоста своей кобылы - без труда вскарабкается троллейбус.

На Баклу идти с горы на гору, с горы - по асфальтовой дороге с белой полоской, стараясь наступать на нее, размахивая руками, не задевая друг друга.

Белые китайские тапочки на белой полоске смотрелись почище, чем собачечка-Фома, фыркающая из горного болотца или троллейбус, без труда карабкающийся на Четырдак.

В гору тапочки несли меня так быстро, что я сбегал обратно к заплетающейся Машке, чтобы не присаживаться в ожидании на корточки, и протягивал ей размахивающуюся руку, от которой она каждый раз застывала в мужественном отказе.

Белая рубашка на Машке строго контрастировала с черной футболкой на мне, пока дорогу нам не преградил бывший карьер, спускавшийся в машкином детстве вниз красивой террасой, а сейчас засыпанный землей, на которой росла трава и валялись камни.

Мы с Машкой глубоко вздохнули, оглянулись, нет ли поблизости пламени, ближе чем на солнце, и с любопытством прошли мимо нескольких горных помоек, лишь отделявших нас от Баклы.

На Бакле паслись крымские коровы, татарский пастух пас стадо на красном "Москвиче" с транзистором, помахивая выдвинутой антенной наподобие кнута. Мы быстро оглядели коров нет ли быков и вошли в пещеры.

Только мы пришли на Баклу и зашли в пещеры, как послышались дети. Противные детские голоса посыпались на нас и дурацкие детские головки замелькали вокруг. Косички завизжали, какой-то мальчик крикнул "змей! змей!" и он носился, размахивая змеем в руках, по Бакле. Так пастушеская идиллия с транзистором была перечеркнута змеем.

Дети раздражали, пока мы не притерпелись к их крикам. Косички больше не визжали, мальчик со змеем убегался, теперь эти дети ели бутерброды, кидаясь камнями. Пригнувшись, Машка нарезала оставшуюся колбаску, оставляя мне между глотками портвейна.

После портвейна хотелось поматериться при детях, но больше чем на несколько "блин" нам не хватило духу. Мы вздохнули, что дети больше не раздражали нас, и тронулись прочь с Баклы.

Следующим утром мы поехали на троллейбусе в Ялту. В Симферополе Машка проголодалась. Пока я стоял за билетами, Машка ела жареные пирожки с мороженым.

Спускаясь к морю по майской Ялте, мы откровенно разглядывали загорелых юношей и девушек, поднимавшихся парами от моря к троллейбусной остановке, шурша миртовыми листьями, устилавшими им дорогу. Одна девушка, не самая загорелая, сделала отхаркивающее движение и сплюнула на миртовые листья.

Троллейбусы обгоняли нас в обе стороны.

На море мы нашли кафе с кофе и пирожками с картошкой, маленькие столики устилали белые скатерти, мы сделали еще несколько глотков, начатых еще вчера на Бакле, неторопливо пили кофе, ели пирожки и доедали последние колбасные кружочки. Когда кончились кружочки с глотками и белая скатерть покрылась черно-кофейными и жирными пятнами от пирожков, мы вытерли пальцы общим носовым платком и сидели, глядя на море сквозь прогуливающуюся толпу.

"Бо, смотри, как девка одета", - говорила мне Машка, и я спрашивал "где", смотрел на девку и кивал. Машкины "девки" не сплевывали на листья, наверное, это было неудобно в нарядной толпе, и когда от нее запестрило в глазах, мы спустились к самому морю улечься на деревянные топчаны и смотреть на детей, говоривших друг другу глупости, кидавшихся песком и купавшихся в холодном майском море, с каждым купанием подползавшим все ближе к нам.

Отлежавшись на топчанах, мы пошли.

Папы

Своего родного папу я никогда не видел. Когда я родился, он нас бросил.

Однажды мы с мамой гуляли по парку, и к нам подошел незнакомый мужчина в тренировочном костюме.

- Девушка, извините, можно с вами познакомиться, - спросил он у мамы.

- Нет, - ответила мама, и мы пошли дальше.

Когда тренировочный мужчина скрылся из виду, я спросил у мамы:

- Почему?

Мама мне объяснила, но я так ничего и не понял.

Иногда к нам приходил Валентин. Я его любил: у него были усы, пиджак, черные ботинки. Валентин курил, от него приятно пахло. Он был здоровый, сильный и нередко улыбался. Однажды он приехал к нам на дачу, и если бы он остался до утра, можно было бы пойти на рыбалку. Я бы хотел такого папу и спросил об этом у мамы, но оказалось, что у Валентина есть жена и даже дети. Жены и детей Валентина я никогда не видел, а Валентина видел последний раз, когда он приезжал к нам на дачу.

Еще у мамы был друг, которого звали Жора. Он жил не в Ленинграде и иногда приезжал к нам. Жора был морж. Однажды он приехал на праздник моржей и взял нас. Стояла зима. Во льду Невы был бассейн, по которому плавали моржи. Они соревновались на время. Бассейн был очень далеко от нас, и я все время спрашивал у мамы, где Жора, а мама показывала мне, но я ничего не видел. Праздник продолжался долго, поэтому все замерзли, кроме моржей, и я. Когда он кончился, Жора подошел к нам, уже одетый. Он улыбался, мы пошли. У меня замерзли ноги, но я не говорил. Мне нравился Жора, но оказалось, что он живет не в Ленинграде, и поэтому не сможет быть моим папой.

Хотя можно было бы поехать жить к Жоре...

Однажды мы ходили гулять в Петропавловскую крепость и видели там моржа. Во льду была лунка и он туда окунался. Я подошел и посмотрел. Он был совсем не похож на Жору, но я с гордостью подумал: "Вот, Жора может так же".

Иногда мама на меня сердилась, когда я к ней приставал. И тогда я думал, что мама у меня такая недобрая.

Еще я любил Сережу. Он жил очень далеко от нас, на Дальнем Востоке, и приехал только один раз. На нем была военная форма с погонами, но мама сказала мне, что он не военный. Все равно я представлял себе, что у меня есть пистолет и меня послали во вражескую страну. Мне угрожает опасность, но у меня есть пистолет. Пистолет у меня действительно был: черный, двухствольный, с присосками. Однажды я проснулся ночью и увидел, что они смотрят телевизор, приглушив звук, чтобы не разбудить меня. Я бесшумно перевернулся на живот и незаметно просунул руку в картонную коробку с игрушками, стоявшую рядом с моей кроватью. Когда пистолет, заряженный двумя присосками, был у меня в руке под одеялом, я сел на кровати и выстрелил им в спину.

Мы гуляли с Сережей, он разговаривал с мамой, потом мы остановились и стали прощаться. Он обещал приехать, но не приехал. Но когда мы с мамой ездили на Дальний Восток, я его там видел.

Каждое лето мы жили на даче под Зеленогорском. По дороге на дачу от автобусной остановки была дача Райкина. Его там видели. А в лесу видели змею.

Мама стала дружить с водителем автобуса. Он приходил к нам на дачу, а однажды приехал на автобусе. Мне он тоже нравился: у него был зеленоватый пиджак, от него пахло бензином. Но бабушка сказала маме, что все водители пьют. Мама расстроилась. Я тоже, потому что не знал этого. Я не помню, как звали водителя.

Бабушка вообще не любила водителей, особенно такси, они иногда не давали сдачи.

Когда лето кончилось, мы поехали с дачи. На сиденье перед нами сидел мамин водитель, а автобус вел другой. Он все время смотрел в окно и улыбался. Была хорошая погода.

Наконец, приехал папа. Он сразу повел нас в мороженицу, а потом мы стали ходить в парк и заниматься спортом. На нас были тренировочные костюмы. Мы брали с собой веревку и мяч. Через веревку я прыгал в высоту, а потом мы натягивали ее между деревьями и играли в мяч.

Потом папа женился на моей маме, а мне сделал из дерева наган. С барабаном, как настоящий (мой пистолет был совсем не похож на настоящий двухствольных пистолетов не бывает.)

Сказка

Полз раз по лесу змей-ползун. А навстречу ему медведь-топтун. Змей шипеть. Медведь рычать. "Затопчу-у!"- рычит. "Ужа-алю!"- шипит. Пошипели-порычали да разошлись-расползлись.

Ползет змей дальше. Пол леса прополз - впоперек ему текун-река. Змей шипеть. Река бурлить. "Потоплю-у!"бурлит. "Ужа-алю!"- шипит. А текун-река извиваясь да издеваясь:"Жа-аль, пожа-алуста!"

А медведь-топтун идет по лесу, успокоиться не может. "Иду-у!"- ревет. Топтал-топтал - впоперек ему река-текун. "Теку-у!"- бурлит. А медведь как заревет:"Иду-у-у!"- и прямо к реке. Бултых - и захлебнул.

А змей-ползун как ужалил, так вода в реке ядовита. Медведь хл°б-хл°б - и того.

А змей ползун жалил-жалил реку, пока не потоп.

А лес шумит:"Стою-у!"

Река бурлит:"Теку-у!"

Лес-стоюн да река-текун смотрятся друг на друга.

Сергей Дацюк

ЭТИКА ЛЮБВИ

Любовь вламывается в нашу жизнь всегда некстати. Никто ее не хочет, никто ее не ждет. Все смиряются с ней, потому что не умеют прогнать. Ее желают удержать, пытаются нежить и романтизировать любимого, желают возвысить и удержать объект любви поближе. Тем самым рано или поздно надоедают себе и другому любовью, потерпают от высокомерия или надменности ими же возвышенной любви и упраздняют ее. Они все еще продолжают играть в любовь, но инерция сохраняется недолго, ложь вскрывается так же неожиданно, любовь гибнет, а все попытки сохранить ее заканчиваются тупиком. Затем жалеют о своей глупости невероятно и ждут следующего раза. Любовь же нужно гнать и презирать, любимого унижать и относиться к нему цинично.

Я знаю только одну большую ложь - ложь большой долгой и счастливой любви. Этого не бывает ни у кого и никогда иначе, чем ценой взаимной деградации до уровня безразличия настолько, чтобы никого иного уже не хотелось. Тогда говорят: смотрите, они до сих пор живут вместе, потому что любят друг друга. Чушь! Они уже давно не способны любить, их соединяет равнодушие и нежелание что-либо менять.

Любовь это что-то неуловимое, остающееся после грязи и разлук, после цинизма и потребительского отношения друг к другу, сохраняемое немногими знающими людьми, которые умеют не надоесть, не травмировать друг друга своей любовью, которые умеют смеяться над своей любовью, восторгаться чем-то примитивным и находить интересное в банальном, относиться друг к другу без всякого увлечения, иногда даже пошло, но понимая, что это пошлость, и умея прощать друг другу эту пошлость. Пошлость в другом начинают ставить на вид только тогда, когда любви уже нет. Любовь же понимает и приемлет все. Нет ничего, что бы она отвергала. Отвергнутое накапливается и губит любовь.

Больше всего любовь приемлет игру во что-нибудь иное, кроме игры в любовь. Абсолютная аксиома любви есть существование человека А, который согласен играть по правилам человека Б, и существование человека Б, согласного играть по правилам человека А, и это разные правила, и это одна игра. Именно поэтому любовь нельзя формализовать, именно поэтому любовь можно презирать, воспринимать ее в шутку. Именно поэтому никакого святотатства нет в том, что кончилась эра священной любви, любви как религии, где объект любви есть объект преклонения, и я не жалею об этом. Я не хочу быть жертвой или объектом преклонения, и не приемлю никого как жертву или объект преклонения.

Я дерзну говорить о новой любви, такой, какой я ее вижу и хочу для себя и для того, кого я люблю или буду любить. Новая любовь деритуализована. Она не состоит в знакомстве, узнавании имени, дарении цветов, конфет, признания в любви и тошнотворного говорения о любви. Она не стремится выработать какие-то новые ритуалы, она не стремится быть поруганной рассмотрением себя в деталях, в причинах, мотивах и стремлениях. Она с легкостью отождествляет "любить" с "заниматься любовью" и никогда не ищет отличий или разграничений. Она цинична и меркантильна, и только в этом нежна и ласкова.

Новая любовь развеществлена до основания. Она не обладает собственностью. Она выносит расстояния и не преследует всецелого слияния в неразрывное тождество. Различие она имеет своим первейшим предусловием. Именно поэтому она не знает измен. Она есть начало невещной, несобственнической чувственности и упразднение того своего состояния, где нужно было слиться с объектом любви как с предметом, принадлежащим всецело, или жертвовать собой с обратной стороны как вещью. Она поэтому есть компромисс между любовью к себе, любовью к другому и любовью к третьему, кто может вторгнуться всегда между двоих. И это вторжение третьего есть подлинная свобода любви.

Новая любовь есть непожизненная игра. Может быть это единственное, о чем я жалею. Она преходяща и невечна, хотя память о ней может быть вечной и пережить ее саму. Ее средоточие есть интерес во всех его проявлениях: интерес интеллектуальный и интерес чувственный. У нее есть время прихода и время ухода, и ее уход не есть скорбь великая, потому что она всегда возрождается снова, в другом, а может быть в том же, и это непредсказуемо, как и прежде.

Новая любовь есть праздник, и она требует к себе отношения как к необыденному и необыкновенному. Попытка приблизить ее к себе, сделать повседневной и доступной никогда не заканчивается успехом. Поэтому лучше иметь ее как праздник и относится к ней как к празднованию - готовить подарки, предвкушать и медленно наслаждаться ее приходом, протеканием и уходом.

Новая любовь есть средоточие чувственности. Это эротическая чувственность, которая не имеет танатических предпочтений ни в виде ощущения реальности, ни в виде побега из этой реальности. Новая любовь не играет со смертью, и мне поэтому будет трудно убедить вас, что она более интересна, чем прежняя.

Новая любовь всеядна и цинична. Она не выставляет требование романтики, нежности или ласки, но и не убегает от них. Она не создает традиций и не попирает их намеренно.

Иногда я действую против этой этики, увлекаюсь и грешу традиционностью. Однако это слабость, поскольку мне нравится не этика любви, а собственно любовь, а она многолика, и вряд ли вписывается в какие-либо правила. Да я и не придумываю правила, я просто описываю свою этику, и не навязываю ее никому. Это ведь моя любовь, а не ваша.

ЛЮБОВНОЕ СОГЛАШЕНИЕ

Единственным известным способом оговорить свою совместную жизнь "in love" почему-то считается брачный контракт. Мысль, так считающая, исходит из того вздорного по своей природе убеждения, что любовь нельзя как-то втиснуть в рациональные рамки правил, и поэтому единственно, что можно оговорить, это вопросы преимущественно имущественные, оговорить материальную сторону дела. Любовное соглашение же - нечто простое, заключаемое всякий раз "in love", и касающееся идеальной стороны дела, преимущественно чувственно сферы. К тому же любовное соглашение объемлет более широкую область отношений, кроме брачных, включая также и "институт любовничества", простой флирт, интрижку и т.п.

Фундаментальным принципом любовного соглашения является тот, что это соглашение по поводу имеющейся любви, не ставящее любовь целью, не стремящееся сохранить или вернуть состояние "in love". Любовь не определяется в любовном соглашении, а считается тем, о наличии чего стороны пришли к соглашению, причем соглашение не может быть односторонним, но разорвано в одностороннем порядке может быть. Любовь - основание для любовного соглашения, но не наоборот. Главнейшим условием является то, что любовь застает врасплох, и покидает так же не спросясь и не предупредив. Поэтому форс-мажор - концептуальное содержание любовного соглашения, которое признает стихийный характер своего главного условия, на которое само соглашение не распространяется. Содержанием любовного соглашения является среда любви, а не собственно любовь. Вопрос любовного соглашения: не что нам делать с нашей любовью, а что нам делать помимо нашей любви, пока она есть?

Следующий принцип любовного соглашения есть принцип необратимости этой среды. Принцип "в одну реку нельзя войти дважды" действует в чувственной сфере больше всего и прежде всего, нежели в рациональной сфере. Это отрицательный принцип - нельзя вернуть утраченное, нельзя сохранить лучшее время, но зато трудные и кризисные времена тоже преходящи. Нельзя сохранить некоторое состояние "in love" как данность. Само это состояние - текучее, и остаться в нем можно лишь не держась берега, "плывя по течению". И прекращается это состояние так же либо с прекращением течения, либо когда кто-нибудь сам выбирается на берег.

Основной момент содержания любовного соглашения есть развитый в "Этике любви" принцип компромисса любви: между любовью к себе, любовью к другому и любовью к третьему, кто может вторгнуться всегда между двоих. Этот компромисс есть наполненная конкретным содержанием аксиома любви из той же "Этики любви": существование человека А, который согласен играть по правилам человека Б, и существование человека Б, согласного играть по правилам человека А, и это разные правила, и это одна игра. Этот самый спорный момент по сути преследует цель показать, с одной стороны, что личности А и Б всегда более важны, нежели любое отношение к чему бы то ни было, а с другой стороны, что компромисс (игра) между А и Б есть неустойчивый и постоянно устанавливаемый компромисс; показать то, что "отношения" можно выяснять, но не выяснить. Отсюда природа любовного соглашения - неуверенность и потребность всегда оговаривать и проговаривать как новые, так и старые правила соглашения.

К таким правилам соглашения между А и Б относятся правила отношения к "третьему" (право на измену или флирт, или периодический отдых на стороне, право на возвращение после ухода или разрыва отношений и т.п.); правила о разделе сфер влияния (кто что берет на себя в чувственной сфере, как происходит распределение); правила выяснения отношений (какие претензии принимаются, как приходить к компромиссам, как прощать друг друга); правила борьбы со скукой (посвящение в свои интересы, признание интересов другого); правила сексуальной игры (ее сферы и границы, что запрещено безусловно, что подлежит обсуждению).

Наконец, главнейший пункт любовного соглашения есть соглашение о разрыве самого соглашения и о поведении друг по отношению к другу после разрыва. К этому же пункту относится и так называемая сфера "чувственных репрессий": то есть здесь оговаривается, кто и как будет поступать, если другая сторона не выполняет достигнутое соглашение. И здесь же указываются запредельные правила действий, когда любовь остается, а соглашение по тем или иным причинам перестает оговариваться: то есть на случай ситуации "кто первым позвонит после паузы", сфера намеков и полутонов, вторичный флирт и перезаключение любовного соглашения на новых условиях.

Любовное соглашение почти всегда является устным. Здесь отражены лишь главные моменты, которые практически всегда становятся предметом соглашения, но редко рассматриваются в качестве проблемы. Рискнем высказать мысль, что большинство проблем, возникающих между любовниками, связаны с плохо проработанным любовным соглашение: люди путают стихийность состояния "in love" со стихийностью нахождения в нем. Если первое действительно есть стихия, то второе стихия лишь в случае отказа от любовного соглашения.

ВИРТУАЛЬНЫЙ СЕКС

Время, потраченное на секс - время, потраченное ненапрасно. Однако в реальности следовало бы всегда присовокуплять предназначение, благодаря чему средство предназначения оказывается ненапрасным, если конечно цель необходима.

Рассмотрение любого явления в реальности феноменологически выступает как проблема идентификации. Простота реальности дана в отражении одной структуры в иной структуре, вследствие чего разные уровни реальности могут быть сведены или редуцированы один относительно другого, то есть они могут быть идентифицированы. Проблема частных идентификаций кое-как может быть решена. Однако остается проблема всеобщей самоидентификации реальности, выступающая как проблема бытия или вопрос бытия. Классический секс может быть определен как сфера, служащая внешним самой себе целям, являющаяся средством реализации не себя, но чего-то вне себя - деторождения, наслаждения, чувственной идентификации двоих в любви и тому подобное.

В классическом сексе, согласно определению Владимира Грановского, есть начало и есть конец. За началом и концом закреплены определенные физиологические состояния. Две полярные в этой концепции позиции - позиция чувственной идентификации с другим (любовь) и позиция идентификации со своим собственным состоянием наслаждения (разврат, эгоизм, точного термина нет - все определения размыты) - есть позиции реального секса, секса, реализующегося лишь постольку, поскольку он идентифицирован с чем-то вне себя.

Принцип христианства "возлюби ближнего как самого себя", последовательно понятый Ницше как "возлюби вначале самого себя", оказывается спорным после Сада и Фрейда, показавших несамодостаточность рационально-понимаемой и чувственно-произвольной любви для связки идентификация с другим - самоидентификация.

Позитивизм пытается навязать сексу социальную природу и тем привязать его к реальности. Идентификация в сексе оказывается социализированной, то есть не личностной, а привязанной к обществу в целом. Социология исследует изменения самой природы наслаждения, изменение способов и социальных технологий сексуальной жизни, но ни одна философская концепция не ставит вопрос о реальности секса, точнее о его нереальности, то есть вопрос об идентификации секса с самой реальностью.

Секс представляет собой самодостаточный мир, виртуальную реальность, не являющейся сферой ничего и не обретающей себя в качестве средства никакой цели. Неклассический секс или виртуальный секс ставит проблему самоидентификации как проблему создания произвольной виртуальной реальности. Участники секса создают виртуальный мир с теми же законами и правами, что и в мире реальном, но с одним ограничением - язык общения есть язык невербального чувственного общения, язык мимики и жеста, язык прикосновений и телодвижений, язык чувств и ощущений.

Современный секс представляет собой проблему своеобразной телепатии если не передачи, то подтверждения высказанных чувств, о чувствах сообщается и сообщаемое подтверждается. Подлинной же проблемой является телеэмпатия - передача чувств на расстоянии и преобразование самой чувственности личности. Приобретение чувственного знания, преобразование чувственности, передача чувств на расстоянии - сфера виртуального секса.

Виртуальный секс полагает, что чувственное знание не может быть передано как опыт ни из истории чувственного общения (литература, кино и иные виды искусства), ни от одного участника к другому, но добыт из самой чувственности, из ее совместного для участников и многоразового освоения. Виртуальный секс полагает, что чувственное знание поэтому может быть выражаемо на любом языке, и представлять границу для ее преодоления лишь в силу неточности перевода чувственной сферы в сферу выражения на любом вербальном и невербальном языке. Трансгрессия как естественная технология виртуального секса перестает предполагать язык как среду своего обитания.

Трансгрессия виртуального секса оказывается существующей не в культуре или эпохальном содержании времени, но самостоятельно - у участников виртуальной реальности "секс". Этими же участниками реальность рассматривается как ограниченность, которая преодолевается виртуализацией, прогрессирующим социальным уровнем захвата игры, который создает виртуальные реальности этого прогрессирующего социального охвата игры, и преодолевает границы виртуальной реальности через возвращение к реальности обратно. Это преходящее движение от реальности к виртуальной реальности, и от нее обратно к измененной реальности по своему социальному охвату и есть виртуально прогрессирующая трансгрессия. Трансгрессия - изменение среды чувственным преодолением, интергрессия - взаимообусловленное и чередующееся изменение среды и самой чувственной интенции.

Владимир Хлумов

Думан

(из "Книги Писем")

Июль тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Я сплю в самодельной палатке, шитой голубыми и синими квадратами парашютного шелка. Мне снится Париж. Я иду с площади Трокадеро через мост Йена, все выше и выше задирая голову.

- Же сви советик, - подобно кришнаиту, повторяю одну из двух известных мне французских фраз. Мне тридцать лет, и я первый раз за границей. И где? В Париже. Я останавливаюсь посреди моста, смотрю на баржи, вытянутые вдоль берега мутно-зеленым течением, и плачу.

- Же сви советик, - глотаю соленую влагу и нащупываю в кармане хрустящие сто франков, выданные мне в качестве аванса с возвратом на Люсиновской в Москве. Господи помилуй, я прошел три партийных комиссии и не могу пройти мимо Сены. Я снова задираю голову и сквозь железные лапы Эйфелевой башни вижу голубое в барашках парижское небо. Мне тридцать лет, и половину из них я мечтал о Париже.

Не опуская головы, закрываю глаза и все равно вижу Париж. Это кино, это настоящее кино в моей голове, я пятнадцать лет мечтал снять такое кино, и теперь я вижу его с закрытыми глазами.

- Разве это хорошо, когда советский гражданин видит с закрытыми глазами? - доносится далекий голос. Я плачу, и мне не стыдно. Не стыдно за унижение в трех партийных комиссиях, не стыдно за нескромную, написанную мною же морально-устойчивую характеристику, не стыдно за лживую анкету владею свободно английским и французским со словарем, не стыдно за то, что плачу.

Солоноватая влага стекает по щекам за шиворот, и я просыпаюсь, не смея двинуть затекшей от жесткого рюкзака шеей, обнаруживая над собой желто-голубое шелковое небо. Я еще не верю до конца и с болезененным криком выскакиваю из палатки на крутой берег Средиземного моря. Ночью прошел дождь, как выяснилось позже, последний, а теперь утреннее солнышко накрыло мягким туманом берег под оливковыми деревьями. Господи ты мой! Следовательно, мой сон - настоящее кино, снятое по следам вчерашнего путешествия по Парижу, и эти люди, разбуженные теплым светом, выползающие из разноцветных палаток, такие же, как и я, реальные, законные, зарегестрированные участники международной встречи.

Полусонный, я бреду к сахарному кубику отеля, пью молочный кофе с пышной корсиканской булочкой, украдкой поглядывая вокруг, беру еще добавки, утоляя двухдневный парижский голод, выпиваю лишний стакан тропико и выползаю на крутой берег, где, повернутые к морю, стоят три пустых шезлонга. Крайний, подальше, - мой. Плюхаюсь в него, вытягивая ноги, чтобы достать из старых отечественых джинсовых шорт пачку Галуас без фильтра. Это единственное, что я позволил купить себе в Париже, и, хотя у меня в палатке два блока болгарского Опала, я не могу отказать себе в удовольствии встретить первое утро на острове горьковатым вкусом галльского табака. От первой затяжки слегка кружится голова, и я, как в том сне, закрываю ресницами извилистый, утонувший в голубоватой дымке берег и вдруг сквозь плеск утреннего мягкого прибоя слышу неизвестное иностранное слово:

- Думан.

Я открываю глаза и обнаруживаю справа в трех шагах от обрыва высокую белокурую девушку в коротком кофейном платьице, смотрящую вдаль. Вокруг - никого, следовательно, непонятное слово произнесено для меня, в чем я тут же убеждаюсь.

- Думан, - нараспев повторяет она и грустно улыбается мне.

- Морнинг, - на всякий случай отвечаю я , но она упрямо повторяет свое загадочное слово в третий раз.

- Что? - теряясь, спрашиваю я по-русски.

- Фог, - как-то сконфузившись, шепчет она и даже с укором смотрит большими агатовыми глазами.

- А! Туман! - наконец до меня доходит, но она не успевает порадоваться со мной найденному взаимопониманию и проходит мимо, влекомая приглашающими хлопками ведущего.

В зале заседаний я сажусь у огромного, до потолка, окна, выходящего на нашу бухту, и любуюсь кавалькадой яхт, забредших сюда со всех концов старого света. Потом, в трех рядах книзу, обнаруживаю белокурую незнакомку и теперь узнаю ее. Да ведь это я ей вчера помогал грузить огромный колесный чемодан в аэропорту, потому что сразу приметил как самую красивую женщину нашего ученого мероприятия. Правда, вчера она была в джинсах и спортивной блузке и мою помощь восприняла совершенно неадекватно.

- Кэн ай хэлп ю? - вежливо попросил я и, не дожидаясь согласия, схватил в руки безумно тяжелый чемодан, не сообразив потащить его на колесиках. Она же, с испугом глядя на дорогую сердцу ношу, поспешила за мной, и я понял, что был принят чуть ли не за грабителя, к тому же с ужасным корсиканским акцентом. Лишь когда я донес мастодонта до нашего автобуса, она успокилась, и в сутолоке я ее потерял. Ага, а сегодня утром она нашла меня и таким образом отблагодарила за вчерашний подвиг. Впрочем, откуда она узнала, что я русский? А, плевать, какая разница, я сижу здесь с умным видом, якобы поглощен вступительным словом, а сам наслаждаюсь предвкушением двухнедельной плодотворной, как будет написано у меня в отчете, работы. Я намеренно не слежу за английской речью оливкового француза, я растягиваю неповторимое блаженство первых часов пребывания на острове. А интересно, откуда она? Судя по нежной, нетронутой загаром коже, откуда-то с Севера Европы. Шведка? Возможно, но уж во всяком случае не полька. К моему счастью, я представляю не только Советский Союз, но и весь соцлагерь. О, свободный раб тюрьмы народов, покажи миру наши достижения, напутствовали меня в трех партийных комиссиях мои строгие комиссары, и держи ухо востро, и с женщинами в одном купе не ездий, и в номере о государственных секретах ни-ни. На все согласен, но, господи ты мой, какая же Франция без женщин? Да при всех наших грядущих переменах бог его знает, когда еще... да какой же во мне после этого будет дух естествоиспытателя?! Ведь целых две недели, ведь это целая жизнь, может быть, тем более на такой благодатной почве.

Я разворачиваю толстую с атласными листами тетрадь, выданную оргкомитетом, и вывожу прекрасным тонким фломастером ее загадочный профиль. Нос чуть великоват, но огромные агатовые печальные глаза пленяют мое воображение. Вдруг вся аудитория, все восемьдесят человек, аплодируя, поворачиаются в мою сторону, и я едва упеваю захлопнуть ее изображение. До меня доносятся "Горбачев и перестройка", и я сконфуженно улыбаюсь, впрочем, немного даже ехидно. Эти, в основном молодые лица, глядят на меня с интересом, а некоторые, наслышанные о лагерях и репрессиях, даже сочувственно. Ну, уж это слишком. Оказаться в центре внимания вовсе не входило в мои планы, ведь я тоже человек, а внутри у меня шевелится приватная душа. Они как будто слышат мой призыв и снова впиваются в докладчика, и мы вместе, на равных, домучиваем заседание до обеда.

Обедаем на открытом воздухе за длинными, как на свадьбах, деревянными столами. Кто-то поднимает тост, наливая из огромного бурдюка кислого красного вина, и начинается свадебный пир. Впрочем, довольно скованно. Еще не перезнакомились, еще не нашли общих тем, а в моей окрестности воцаряется настоящее библиотечное затишье. Я чувствую, что капиталистический мир несколько смущен моим утопическим сознанием, и мне, взращенному на трех источниках и составных частях, до чертиков хочется крикнуть знаменитое шукшинское: да кто же тут женится, дорогие господа-товарищи? Но, увы, они не знают Шукшина, а я не настолько знаком с английским. И я продолжаю, как и все, мрачно урчать над увесистым ломтем говядины. Впрочем, потихоньку народ таки раскрепощается. Кто-то уже на том конце похохатывает, кто-то просит чего-то недостающего ему подать, а двое маленьких деток, прибывших сюда с высоконаучными родителями, подошли ко мне и опасливо тычут розовыми пальчиками, повторяя: русо, русо. Я благосклонно улыбаюсь, мол, ничего особенного, и разрешаю им еще и дернуть меня за усы. Это производит настоящий фурор, в основном в родительской массе. Хлопая в ладоши, родители все-таки извиняются , мол, детишки в первый раз видят живого русского. Вскоре дети теряют ко мне всякий интерес и, не дождавшись взрослых, убегают за сладостями. Я же, насытившись впрок, неизвестно, будут ли еще кормить до завтрашнего утра, начинаю искать девушку с агатовыми глазами и тут же, с огорчением, обнаруживаю ее за соседним столом, мило беседующей с каким-то нахальным типом. Я почему-то назначаю его американцем и приготавливаюсь переделать свадебное торжество в поминки неначавшегося чувства. Но она замечает мой взгляд, поворачивает ко мне бездонные печальные глаза и долго смотрит, не реагируя на заносчивый спич американца. Быть может, это все мне только показалось, и вскоре она исчезает за чьей-то широкой спиной.

Следующая половина рабочего дня проходит в скучном лекционном зале, но заканчивается интересным объявлением для участников, получивших гранты. Эти счастливчики, к коим принадлежу и я, могут получить деньги сразу, сейчас же, в офисе отеля. Естественно, я никак не могу пропустить такое важное мероприятие и попадаю в оживленную очередь, в основном состоящую из молодых людей с небелым цветом кожи. Передо мной индийцы и латиноамериканцы, или испанцы. Чуть поближе к "кассе" мелькает ее светлая головка. Очередь навевает ностальгические воспоминания, и я отдаюсь им на растерзание. Впрочем, вскоре дело доходит и до меня, и здесь между мной и француженкой возникает непреодолимый языковой барьер. Ее бухгалтерские термины наводят на меня скуку - упираемся в какое-то мелочное труднопроизносимое понятие. Я растерянно пожимаю плечами, не понимая, чего же от меня хотят, а она беспомощно оглядывается по сторонам. Наконец появляется моя незнакомка, выслушивает на двух языках суть проблемы и ломанно спрашивает, где, мол, я собираюсь платить налоги, здесь или в Союзе? Я патриотически трясу головой - на родине, на родине, обвожу изящный пальчик размашистой росписью и получаю огромную по моим масштабам сумму: полторы тысячи французских франков. Я небрежно пытаюсь сунуть в карман годовой заработок кандидата наук, но моя помощница останавливает мою руку и просит все-таки пересчитать деньги. Я при всем честном народе пересчитываю валюту и выхожу вместе с переводчицей из офиса. Наступает неловкая пауза, как будто бы нам нужно разойтись, но мы не хотим, и она, чуть иронично поглядывая на деньги, говорит:

- Ю ар рич нау, - добавляя на ломаном русском: - Вы спите в тенде и не платить за отель?

- Да, - смущенно отвечаю я и предлагаю познакомится.

Она произносит странно-звучащее имя, напоминающее ветхозаветное, Руфь.

- Сериожа, - говорит она, - Ви брейв мужчина, вы не боись корсик сепаратист!

Ну, как не боись? Наплывает вчерашнее долгое неуютное засыпание в палатке, в неизвестном диковатом месте, на фоне ужасающих правдивостью репортажей наших спецкоров о борьбе корсиканских сепаратистов за свободу родины. Как раз перед нашим приездом, в городке, что чуть повыше в горах, прогремели два мощных взрыва с многочисленными жертвами. К тому же еще по дороге из Аячо нам попадались развешанные тут и там фотографии исчезнувших на острове туристов. Какой еще к чертовой матери свободы и независимости нужно этим корсиканцам, и от чего, от Франции?! Что же это за свобода такая, зачем? Вот, например, здесь, в полуметре от ее упругой, дышащей девичьей свежестью фигуры... О, я бы с удовольствием отдался в рабство ее иноземному очарованию.

Я отнекиваюсь от ее благосклонных слов и наконец читаю на визитке Англия. Ах, ну как же, естественно, вот откуда это колониальное обояние. Мне хочется выпрямиться, чтобы стать повыше нее.

- Мы, инглиш фриендс, пойдем ужинать в город. Ви присоединись к нам?

- Конечно, - соглашаюсь и вспоминаю про колбасу в палатке. Ее нужно срочно спасать в каком-нибудь холодильнике, иначе придется каждый день присоединятся к ее английским друзьям, а это мне далеко не по карману.

Она прощается и исчезает.

Я бреду в палатку, размышляю о произношении. Разве можно надеяться на что-то серьезное при таком акценте, ее русском и моем английском, тем более, у них там, судя по всему, такая теплая английская компания? Но вскоре забываю об этом и начинаю распихивать припасы по холодильнику, потом сижу у палатки и курю, потом снова вспоминаю об ужине и иду к отелю.

Суматошно перезнакомившись со всеми Питерами, Самуэлями и Джонами, мы взбираемся по крутому склону на автомобильную дорогу и минут тридцать бредем в город. К вечеру жара спадает. Обходим все ресторанчики, тщательно изучив цены, усаживаемся наконец в итальянской пиццерии, едим и, оставляя по двадцать пять франков, возвращаемся в кромешной темноте вниз. На узком горном серпантине, ослепляемые мотоциклистами, мы вытягиваемся гуськом и затихаем. Такая темная ночь, такие крупные звезды и такая большая компания. Мне грустно.

Я прощаюсь оптом с ними у отеля, одиноко плетусь в свою берлогу. Плохо спится внуку Раскольникова на родине Наполеона. Он ворочается, подгребая под себя узкий поролоновый матрасик, едва спасающий от неровной каменистой почвы. К утру она остывает - его бьет озноб. Он просыпается, закуривает сигарету. Высунувшись наполовину из палатки, находит Полярную звезду и долго смотрит в северо-восточном направлении. Его ужасают предстоящие тринадцать дней скучных полупонятных разговоров, и он принимает твердое решение разрушить их неотвратимость.

Утром выясняется, что иностранцы тоже люди, правда, замороченные тяжелым наемным трудом. На доске объявлений вывешено новое расписание, сдвигающее начала заседаний на послеобеденное время, а все волшебные утренние часы отдаются пляжу. Меня опять приглашают в их теплую компанию, и я , благодарный за приглашение, бегу в палатку, опаздываю, и наконец появляюсь на пляже в надежде увидеть ее в более обнаженном виде. Тут же во мне восстает моя извращенная мораль. Ведь я принципиальный противник нудизма, и многочисленные, разбросанные на песку обнаженные бюсты будят во мне самые противоречивые чувства. Ох нет, слишком я падок до женского тела, чтобы приветствовать полное его обнажение при всем честном народе. Как женщину можно лишать главного ее очарования - таинственности!? Да они все тут просто пуритане. Мысль о том, что и она окажется в чем мать родила, заставляет меня остановиться, и я растягиваю худое мучное тело поперек набегающей лазурной волны. Господи, как же я давно не был на море, как хорошо, как хорошо, впрочем, уже минут через двадцать я, соверешенно зажаренный, окунаюсь в прозрачную воду и быстро убираюсь восвояси.

Вечером мы встречаемся у свадебных столов и дружно решаем больше не ужинать в городе, а перебиваться самодельным харчем под открытым небом. Как выясняется, мелкие запасы всякого продукта обнаруживаются не только у меня. Мы выволакиваем все это на свет божий. Попозже к нам присоединяются еще пяток сбегавших в магазин коллег, и легкий наш ужин переходит в долгую, до самой ночи, беседу. Руфь сидит напротив и изредка угощает меня крытым белой плесенью горьковатым сыром взамен наших золотистых шпротиков. Я довольно быстро схожусь с испанцами, благо их английский прост и доходчив, и мы уже по-дружески подумываем, не распить ли нам какого более крепкого напитку. Англичане держатся обособленно, молчаливо, с достоинством поедая тут же нарезанные сэндвичи. Тот американец таки оказался американцем по имени Тони, ведет себя намного раскованнее, но, впрочем, тоже с ужасным чувством собственного достоинства. Я держусь просто, доверчиво и открыто, и предлагаю всякому что-нибудь из нашего московского дефицита. Все одобрительно пробуют, а Тони отказывается, заявляя, что он предпочитает советскому местный продукт, и со скрежетом открывает купленную в городе баночку лосося, достает оттуда розовые ломтики и демонстративно причмокивает. Я немного сконфужен, и Руфь приободряет меня легким поворотом плеча, мол, что тут попишешь. Я, впрочем, не отчаиваюсь, а продолжаю наслаждаться средиземноморским закатом, пробивающимся сквозь ее мягкие льняные волосы. С вечерним свежим ветерком накатывает романтическое настроение. Снова наплывает парижское кино. Но вдруг замечаю на лососевой банке надпись на чистом английском языке сделано в СССР. Тони смачно причмокивает, а я боюсь, вдруг он заметит эту надпись и окажется в неудобном положении. Эта мысль до того меня пугает, что я привлекаю к себе внимание, фальшиво напевая "Подмосковные вечера", и испанцы тут же подхватывают наш незатейливый мотив. Мне становится скучно, и вскоре мы расходимся.

Следующие два дня проходят без всяких неожиданностей. Руфь по-прежнему окружена англосаксами, и мы никак не можем встретиться на пляже. Правда, однажды она промелькнула между оливковыми деревьями в закрытом вишневом купальнике, и меня обжигает горячая волна сожаления. Она весела, она смеется каким-то скорым английским шуткам.

Вечером за ужином я не выдерживаю и объявляю пари. Стол удивленно затихает, ожидая, например, что я достану револьвер и предложу сыграть в русскую рулетку. Но я поступаю проще, я ставлю бутылку добротного армянского коньяка тому, кто решит первым математическую задачу из моего абитуриентского прошлого. Это мировое скопище мозгляков из почтенных научных центров бросается в бой, в особенности английские Кэмбридж и Оксфорд, а вслед и Массачусетский технологический в лице Тони. Все погружаются в простую с первого взгляда проблему. Я-то знаю, чем это все кончится. Выползаю из-за стола, прячу экономный скарб в холодильник и разваливаюсь в том самом шезлонге, шепча про себя волшебное "думан-думан..."

Не успеваю докурить первую сигарету, как появляется Руфь с неправильным решением. Я объясняю, в чем ошибка, и опять остаюсь в одиночестве. Теперь надолго. Через часик Руфь появляется снова, и мы идем к доске, на которой тоненькая рука выводит более сложный вариант решения, впрочем, тоже неправильный. Она удивленно смотрит на меня своими прекрасными глазами, наверно, осознавая, что я не такая простая штучка. К нам изредко подбегают с победным видом наши высоколобые друзья. Она сама развеивает их радужные надежды получить тут же коньяк. Мы наконец остаемся в одиночестве, и она - о, нетерпеливая уязвленная молодость! - просит показать решение. Она поражена его простотой и изяществом, но все-таки слегка расстроена. Я ее успокаиваю, как могу, мол, задачка-то на самом деле непростая, мол, и обстановка неподходящая, и замолкаю.

- Тут вас все обсуждают, - шепчет она.

Поскольку такое редкое явление на закрытом западном воркшопе, я в цетре внимания, и следят даже за тем, как я держу вилку и нож.

Я смущен и в то же время обрадован ее взаимностью. В ответ на мой она раскрыла свой секрет и тем самым как бы вступила со мной в тайный сговор. Воодушевленный таким продвижением, заговорщицки шепчу:

- Теперь у них надолго хватит других забот, - и поздно спохватываюсь, сообразив, что слишком забегаю вперед. Здесь она, следуя моим представлениям о холодной английской чопорности, должна была бы вежливо улыбнуться моему нахальному выпаду и молча отойти. Но она улыбнулась тепло и начала что-то выводить на доске. Возникла странная напряженная пауза. Она отвернулась к доске, и мне кажется, что наш разговор таки закончен и надо бы мне ретироваться, но уходить не хочется. Плавная изогнутая линия, проведенная создателем по тыльной стороне руки вниз к бедрам, слегка покачивается в такт поскрипыванию мелка. В неясном свете далекой лампы первым легким загаром чуть поблескивает нежная бархатистая кожа. Страшно не хочется говорить о математике.

"СЕРЕХА", читаю по детски выписанную кирилицу.

Слегка касаясь ее ладони, беру из ее руки мел, хотя рядом на доске их целая россыпь, дорисовываю палочку и ставлю две жирных точки.

- Откуда ты знаешь русский?

- Я английская шпион.

- А я агент Кэй Джи Би, - парирую я, вспоминая напутствия уполномоченного первого отдела и все три комиссии вкупе.

- Я знать.

- Откуда?

- Ты хотел украсть мой чемодан в аэропорту, ти большев?

Я не понял, но обиделся.

- У нас коммунистов называют большев.

- Хм, - хмыкнула моя беспартийная душа.

- Нет, не только коммунистов, всех, кто слишком многого хочет и сразу.

Ну уж большевик, так это точно.

В этот момент раздается страшной силы грохот, и я, грешным делом, вспоминаю корсиканских сепаратистов. Мы испуганно оборачиваемся. Взбешенный Тони, опрокидывая в сердцах стулья, уходит прочь от дурацкой русской задачи.

- Он хороший, но крези, - говорит Руфь. Мы незлобно смеемся. Потом замолкаем, и она, прикасаясь к моей ладони, берет мелок, хотя тоже видит их целую кучу на полке у доски, и выводит:

- Туман, - и справа дописывает английский перевод.

Я принимаю игру. Мы пишем в два столбика, обмениваясь волшебным мелком. Утро туманное, утро седое. Здесь мы запинаемся. Она с удивлением наблюдает, как я пытаюсь отыскать у себя на голове седой волосок. Но их еще так мало у меня. Я безапелляционно беру ее прядь и приставляю к своей, судорожно пытаясь вспомнить, как же по английски называются волосы. Ее щека так близка к моей, что я ничего не могу припомнить. Но она догадывается, уточняя что-то насчет стариков. Мы продолжаем дальше про нивы, ограничиваясь упрощенным вариантом поля, и снова запинаемся. Я вспоминаю "Сороу" Ван-Гога, но мне кажется это слишком жестко, и показываю на ее печальные глаза, но у нас в английском столбике получаются какие-то поля с глазами, и мы возвращаемся к вангоговскому варианту. Со снегом никаких проблем - он бывает и у них, к тому же ее предки по отцовской линии из Швеции, и, хотя там никогда не была, и отец с ними давно не живет, она понимает что и как может покрываться снегом. Она даже слегка поеживается на вечернем прохладном ветерке, но я ничем ей не могу помочь, не переступая правил приличия. Начало предпоследней строки кажется совершенно неопредолимым. На ум лезут нежно-ленивые обломовские мотивы, косвенные, далекие, русские, нехотя живущего, нехотя любящего, нехотя умирающего сознания. Наконец я сдаюсь. Мы ставим три больших вопросительных знака в надежде вернутся к ним потом. Да когда же потом, если у нас всего две недели? И я нехотя дописываю конец первого четверостишия. Она нараспев складно читает тургеневский столбец несколько раз, и мы тепло расстаемся, договорившись утром встретится на пляже.

На утренем пляже немноголюдно, и, если бы не пяток туристов, приплывших на надувных лодках с яхт поваляться на песочке, можно было бы подумать, что весь остров занят решением моей задачи. Но тут все мои надежды обрушиваются - из оливковых зарослей появляется Руфь в сопровождении Тони. Они радостно здороваются и расстилают рядышком со мной одно огромное махровое полотенце, и усаживаются на него вдвоем. Впрочем, Тони оказывается приятным собеседником и нахваливает задачу, решение которой ему рассказала эта английская шпионка. Я радостно улыбаюсь, а на душе скребут кошки. Конечно, красивой женщине можно простить многие недостатки, но только не болтливость. Впрочем, я не подаю виду, и мы мило беседуем. Тони показывает на обнаженные вокруг нас бюсты и риторически спрашивает, есть ли такие пляжи в Союзе, и тут же спрашивает у Руфи, почему она в купальнике. Первое меня трогает мало, а вот его вопрос о наряде мне лично нравится, по крайней мере становится ясно, что у них не было возможности обсудить это раньше.

Потом Тони вскакивает и поигрывая мышцами, с шумом ныряет в море. Руфь приглашает и меня, но я отказываюсь и, последив за уплывающими телами, сворачиваю свои пожитки и иду в душ. Я слишком изнежен социалистическим строем, чтобы купаться в воде с температурой ниже двадцати пяти градусов. Я включаю воду потеплее и пытаюсь смыть все утренние неприятности.

Следующие два дня теплая инглиш компани занята умственным трудом, не приносящим мне никаких тактических выгод. Мы все время втроем. Наконец наступает суббота, а с ней объявленный заранее пикник где-то в центре острова. Нам подают прозрачный, будто аквариум, автобус, и здесь выясняется, что один из испанцев таки нашел правильное решение, и он под аплодисменты прячет у себя приз. Пока я раздаю слонов, Тони занимает свободное с англичанкой место, и я в течении двух часов мрачно предаюсь туристическому восторгу. Настроение неуклонно стремится упасть в одну из многочисленных живописных пропастей, чему я, честно говоря, мало сопротивляюсь. На пикнике я мрачен и холоден. Меня не радуют ни дикие полосатые кабанчики, снующие по национальному парку, ни хрустальные водопады, ни даже сочные, дышащие жаром костра и пряностей корсиканские шашлыки.

Вокруг все веселятся. Особенно Тони - он на подъеме. Он рассказывает смешные анекдоты, он душа компании. Замечая мое унылое лицо, заявляет, что, сколько ни читал русских авторов, никогда их не понимал. На это Руфь ему советует попробовать почитать на английском, и вся компания взрывается дружным смехом, а Тони добродушно бросается пластмассовым стаканчиком. Всем весело. Но не мне.

Я беру пластмассовый бокал прохладного красного вина и удаляюсь на некое подобие утеса, увенчанного высохшей сосной. Одинокое, некогда шумевшее под напором неутомимого мистраля дерево. Оно еще не умерло, оно поет холодно-серебристой корой, и эта музыка созвучна моему настроению. На севере диком стоит одиноко на горной вершине сосна, шепчу я. Мне кажется, что только одиночество не имеет в нашем мире границ.

Но вскоре появляется Руфь. Она молча садится рядом, обхватив колени и угадывает главную идею развернувшейся картины. Я ничего не хочу слышать, я откидываюсь на спину и теперь вижу на фоне старого, еще тянущего свою песню дерева юное, дышащее неизвестной жизнью существо. Оно прекрасно, оно есть она, шепчу я на английский манер. Она здесь одна со мной, а внизу горы, а за ними море, а здесь только мы вдвоем. Я дотягиваюсь до ее спины и провожу рукой сверху вниз точно посередине. Это могло быть неслыханной вольностью еще неделю, еще день, еще минуту назад, но только не сейчас. Она, чуть повернув голову, щурясь от солнца, улыбается мне. Господи ты мой, все преграды, разделявшие нас, исчезли напрочь.

-Ты, большев, ты обиделся за то, что я сказала задачу Тони.

Да, да, да, я большевик, радостно шепчу я про себя.

Бывают мгновения, когда истина столь прекрасна, что не хочется быть оригинальным. Но нет, мы не бросаемся тут же в объятия, не замираем в первом долгом поцелуе, мы наслаждаемся произведенными разрушениями, мы парим над руинами нашей предистории, растягивая минуту озарения перед началом эпохи грядущей вседозволенности. Она моя, радостно и немного тревожно бьется сердце. Мы обречены быть вместе, поет душа, когда мы катим обратно вниз и наш аквариум наполняется красотой и светом и дивной корсиканской песней. Я начинаю любить эту землю, еще недавно такую чужую и непонятную, а теперь такую живую и близкую, как эта узенькая ладонь, лежащая на ее бедре.

* * *

Ах, эта сладкая красивая жизнь. Мы не расстаемся ни на одну минуту, хотя бы и в воображении. На следующее утро после первой теплой ночи, прямо в палатке, я увенчан сломанной поблизости оливковой ветвью и торжественно произведен в сэры. Теперь все дни наши. И долгие путешествия на гору, и прогулки по городу, и многозначительные взгляды под монотонный голос лектора. Мы все принимаем с радостью и покорностью, осеняя нашим счастьем. О, нет, наша неделя не сплошной романтический сон. Мы даже иногда ссоримся, например, из-за раннего, под утро, ее возвращения в отель, мол, ей нужно незаметно, пока спят друзья англичане, которые тут же разнесут про ее связь с русским большевиком, или поругиваемся в полусне из-за неподеленной узкой поролоновой подстилки и она с укором показывает мне розовые рубцы от жесткой корсиканской почвы. Или когда она пытается расплатиться в кафе отдельно и все-таки уступает, называя меня большевиком. Но наши размолвки так мимолетны, и мы над ними смеемся и предаемся друг другу. Ах как быстро тает наша счастливая неделя, как медленно мы это понимаем, не обращая внимания на горьковатый привкус, чуть соленый, словно поцелуй между морем и душем. И только настоящая русская печаль все больше и больше проступает на ее лице.

Внезапно, неотвратимо, жестоко накатывает наш последний день и последний ужин под открытым небом. Все уже собрались, столы накрыты. Она появляется у свадебного стола в воздушном белом платье, с рапущенными, неожиданными, как снег, выпавший в августе на золотистые плечи, волосами и в гробовом молчании садится рядом со мной. С одной из яхт доносится медленное танго. Господи ты мой, бедные, непутевые три партийные комиссии, прощайте любезно эту непоследовательность жизни, ведь я держался до последнего дня. Но тут мне становится так больно и горько, и мы, не замечая удивленных взоров, обнимаем друг друга и кружимся, покачивая весь остров - с обрывом, с горами и морем, с корсиканскими сепаратистами, и еще надеемся обмануть судьбу.

Утром мы улетаем в Париж, где ненадолго расстаемся: она меняет билет, откладывая день отлета, а я иду пред светлы очи советника нашего посольства, дабы засвидетельствовать свою целостность и невредимость и взять ключи от полупустого дома на Рю де Камп, где обязан провети последнюю парижскую ночь. Я бросаю вещи, обмениваюсь приветствиями с привратником, явно офицером каких-нибудь органов, клянусь ему всеми нашими ценностями вернуться до полуночи и, не замечая города, бегу к месту встречи.

Конечно, я появляюсь раньше и вижу пустующий парапет на пересечении моста Йены и берега Эйфелевой башни. Я пристраиваюсь локтями на теплом белом камне и гляжу в мутно-зеленое течение, а вижу печальные агатовые глаза. Нет и следа моей праздничной картины, пленка выгорела, краски пожухли. Вдруг она больше не появится, вдруг мы все перепутали, доверившись найденому взаимопониманию? Но ведь мы прожили с ней целую жизнь, а теперь я один. Какое грустное место - Париж. Но, черт побери, зачем тогда здесь поставлена эта гигантская металлическая конструкция, зачем такие архитектурные излишества, если мы не найдем друг друга?

Потом замечаю на мосту далекое светлое пятнышко и вижу, как она торопится на встречу со мной. Да, она, как и я, просто бежит и лишь на середине моста замечает мою сутулую фигуру, притормаживает, будто стесняется своего откровенного порыва. Впрочем, я делаю вид, что рассматриваю горшочные розы на пришпиленной к берегу барже, и поворачиваюсь, только когда она касается моего плеча. Мы молча, обнявшись, стоим, и я чувствую телом, как она истосковалась за эти два часа.

-Ты стал совсем седой как утро, - говорит она, спутывая наши волосы.

-Да, прошло много времени.

Не разлепляясь, мы идем вдоль берега Сены к нашей разлуке. Сколько можно обманывать судьбу, ведь я не могу сдать свой билет, я даже не могу быть с ней эту последнюю ночь и даже не могу позволить ей проводить меня завтра. Наша жизнь прожита, и нас уже не обрадует Париж. Нас не спасет ни Пантенон, ни мост Искусств, ни Лувр. Мы не видим Парижа, мы заняты поиском, мы ищем место нашей вечной разлуки. Мы пытаемся то здесь, то там разъять наши объятия и не в силах ни на чем остановиться. Где эта улица? Где этот перекресток, куда мы через много лет вернемся уже поодиночке? Мы знаем это наверняка и потому так придирчиво выбираем его. То нам кажется, что это старенькое кафе рядом с Сите, то лестница под Сакре Кер, окутанная сумраком июльского вечера, или решетка полуночного Тюильри, откуда нас выпроваживает, скрипя замками, полицейский. Все не то, за всем следует продолжение и остается капелька надежды. А ведь мы уже давно обречены, мы приговорены, и только дело за тем, как оно будет называться.

Шатильи. Через несколько минут придет последний поезд метро. Мы сидим на скамейке на пересечении наших линий и просто молчим, не отрываясь друг от друга. Я безумно опоздал к назначеному привратником времени, и это грозит мне замечанием к загранкомандировке, и я могу на долгие годы сделаться невыездным. А куда же мне выезжать, раз кончается наша жизнь? Куда еще спешить, ведь мы нашли это проклятое место. Что ждет меня по ту сторону? родной московский воздух? родные лица трех партийных комиссий? Меня вызовет уполномоченный первого отдела и попросит написать поподробнее об иностранных коллегах, а я пообещаю и ничего не напишу, и на три года останусь невыездным. Но это будет потом, а сейчас только Шатильи, огромный пустой холл, шорох эскалаторов и грустные глаза. Она не понимает, почему в эту последнюю ночь мы не вместе, почему завтра, еще целую половину дня до моего отлета, мы будем порознь в одном городе. А я ничего не могу объяснить. Я тыкаюсь носом в ее щеку, виновато прикасаюсь рукой и рабской, собачей походкой ухожу от нее навсегда.

январь, 1995

Дон Парамон

Флибустьеpы и авантюpисты.

Флибустьеp и авантюpист выскользнул из использованного знойного пpимоpского гоpода, любовно пpонес свое загоpелое мускулистое тело чеpез весь автобус и уселся на заднем сидении пpедвкушать.

"Двадцать дней воздеpжания умножить на год ее ожидания, умножить на шесть часов пpедвкушения, делить на двенадцать пpезеpвативов..." (До отъезда авантюpист планиpовал: тpижды познакомиться или дважды оттянуться, или единожды быть изнасилованным - ничего не вышло, так что делим на двенадцать).

Он давно пеpестал возить избpанных к моpю, хотя pаньше это было только так: есть моpе, но есть Она (она), и она удобно ложится в pуку, и ее глаза - моpе, и Моpе настоящее - лишь дpапиpовка, фон для натюpмоpта под названием "Глазастая она". А тепеpь Флибустьеp пpиезжал один и без денег и откpывал глаза под водой, и соленое моpе становилось моpем его слез. Он больше не убивал pыб и, подобно им, был немногословен. На сушу Флибустьеp выходил нечасто, только чтобы покуpить, обсохнуть и бpосить на чужих женщин взгляд стоpоннего наблюдателя. А потом авантюpист покупал бутылку хоpошего вина, садился в автобус и даpил себе шесть часов пpедвкушения.

Эта встpеча с моpем была отмечена лишь двумя эпизодами:

а)

Флибустьеp спpосил: "Сколько вpемени до заката?" Ему совpали:

"Час". И авантюpист быстpо побежал в гоpы и чеpез полчаса успел

увидеть с самой высокой веpшины последний луч солнца. Свеpху и

пpавда все видать, и все кажется маленьким, даже любовь,

утонувшая в моpе непонятно чего. Флибустьеp стоял нагой на

веpшине гоpы, и он окpикнул Любимую, и в его голосе не было ни

зова, ни гоpечи. А наутpо он пpоснулся от глубокого, нехоpошего

сна, и увидел pядом с собой огpызок пеpсика.

b)

Пеpед отъездом сытый Флибустьеp шел покупать вино и увидел

человека-с-Часами, и вместо заготовленного вопpоса о вpемени

спpосил: "Где моя Любимая?" По доpоге тот, кажется, говоpил, что

у него очень модные, доpогие и усовеpшенствованные Часы, и что

глупы те, кто их не наблюдает, а он счастлив... А авантюpист шел

к Любимой, и наблюдал солнце, моpе, чужих женщин, обpадованную,

но не удивившуюся Любимую, и в следующую секунду - Любимую-чужую

женщину, веpхом на Часах с человеком, удаляющихся в закpытое

моpе.

На полустанке Человек без часов пообещал, что будет пеpвый дождь. Он сказал: "Хоpошо, навеpное, встpетить дождь с той, что тебя давно ждала".

"Ты заслужил это, Флибустьеp", - сказал Человек. Но ни флибустьеp, ни авантюpист не слышали сказанного, они все пытались матеpиализовать полузабытые изгибы тела, пpедвосхитить пpикосновения, вдохи, выдохи, pазpушительные pезонансы волнообpазных движений, водовоpоты, водопады, волноpезы...

Он думал, что шагнет ей на встpечу, и заштоpмит, зауpаганит, а получилось, что они столкнулись на лестнице, а там соседи - особо не поштоpмишь. Пока Флибустьеp шел за ней в ее комнату, Авантюpист думал: "Как она изменилась!", - и хотел убежать, а в комнате она повеpнулась... И Флибустьеp вспомнил все, то есть Авантюpист все забыл, я хотел сказать...эти глаза... Авантюpист с Флибустьеpом действовали не по плану, они целовали эти глаза, и больше не чувствовали себя наполняльщиками пpезеpвативов, а глаза глядели, закpывались, плакали, они, навеpное, давно ждали Кого-то, потеpянного где-то между флибустьеpом и авантюpистом, или не его, а кого-то дpугого, может быть, дождь, но дождя все не было, Человек без часов не сдеpжал обещания, и вот вдpуг кому-то нужные Флибустьеp и Авантюpист стали Дождем, и падали, падали к ее ногам, капали по ее лицу, и шли день и ночь, и не кончались...

...почти до следующего вечеpа, когда Часы-без-человека пpобили вpемя. Вместе со вpеменем они пpобили пpостpанство. И сквозь эту дыpу падший дождь пpовалился в сомнительную вечеpнюю pеальность, и, возвpащаясь домой, вновь встpетил Любимую.

- Что же мы будем с этим делать? - сказал он, и в его голосе не было вопpоса.

- Не знаю, - сказала она, и в ее голосе не было ответа.

Girl Some

Женское счастье - был бы милый рядом

(поклонникам Dyna Blaster посвящается)

В игрушки ОНА играть не любила - ко всему прочему, сами компьютеры это любят не всегда...

... ОНА не скрывала, что предпочитала реальную жизнь любой разновидности виртуальной. Только вот не играла ОНА, понимаете ли - каждый день, с завидным упорством шла ОНА на свидание - никто же не виноват в том, что с НИМ ОНА могла увидеться только ТАМ....

На первом уровне ЕГО еще не было, само собой - но так было даже более интересно. Чем больше препятствий преодолеешь по пути к долгожданной цели, тем больше удовольствия получишь, когда добьешся своего в конце концов. Пока по лабиринту вяло прогуливались трое коллег по работе. Сойдет для затравки. На следующем уровне планировался лектор ЕЕ сестры - последняя признавалась, что раскусила его по улыбке:). Толстый, фиолетовый такой... Убивать его было неинтересно - ОНА ведь не испытывала к нему никаких личных чувств, да и слишком просто это было... Он был неповоротлив и предсказуем. В его медленной походке чувствовалось философски-добродушное отношение ко всем окружающим его кошмарам. Но, увы - закон джунглей, чтобы подняться выше, нужно перебить всех - даже тех, кто не сделал тебе ничего дурного. Иначе убьют тебя. Либо твое время уйдет безвозвратно. Жизнь - жестокая штука. Тем более надо помнить, что все они все!!! - стоят между НЕЙ и Властителем Ее Грез. Теперь он может появиться в любую минуту... Сердце ЕЕ учащенно забилось...

Нет, ЕГО не было снова, а мир без НЕГО традиционно был холоден и пуст, душу согревала только одна, но весьма соблазнительная перспектива - убить начальника. Он регулярно появлялся уровне этак на четвертом. Будем честны - ОНА к нему относилась очень хорошо, даже любила какой-то особенной любовью, которую умом не понять, впрочем, так же, как и любое другое чувство. Но, опять, не будем скрывать, что любой с удовольствием убил бы своего начальника, представься ему такая возможность. Шеф был существо весьма интеллектуальное - он всегда знал, где находится противник, охотиться за ним не приходилось - он сам преследовал свою жертву. Но в этом то как раз и была его слабость - зная повадки шефа, им можно было легко манипулировать! В разгар погони он обо всем забывал, его легко было заманить в ловушку. ОНА ловко поставила две бомбы, а сама спряталась за ближайший угол. Раздался взрыв - и единственное, что ОНА успела потом рассмотреть, были клубы дыма и седые усики, медленно и плавно опускающиеся на дорожку лабиринта. Есть! Ура! Счастье есть, его не может не быть! На следующем уровне ОН просто обязан появиться. Каждая клеточка ЕЕ организма сладко сжалась от предвкушения близкого счастья.

И вот, после традиционного музыкального проигрыша, ОНА осторожно ступила на кирпичную дорожку - ту самую, с которой связано бесконечно много теплых воспоминаний, которая никогда не надоест!!! Итак, ОНА узнала его сразу - в толпе безразличных коллег и преподавателей ЕЕ сестры, разномастных начальников и рекламодателей - она узнала ЕГО тупой целеустремленный взгляд, быструю нервную походку, ЕГО непредсказуемость и безразличие к окружающим, а также эту гадкую манеру ходить сквозь стены! Поймать ЕГО можно было только загнав в угол, либо имея управляемую бомбу. Тогда надо было положить эту самую бомбу на самое посещаемое место и терпеливо ждать, пока ОН пройдет мимо. Заманить ЕГО куда-нибудь было просто нереально - у НЕГО начисто отсутствовало чувство реальности... Впрочем, в жизни ОН реагировал еще и на своих врагов... Но тут ОН был совершенно безразличен ко всему - врагов не было, была только ОНА, а ЕЕ ОН по жизни не замечал - не знал ОН, что и ОНА может быть иногда очень опасна.

"Стать его врагом, что ли? Чтобы заметил!" - подумалось ЕЙ - реально. Какое блаженство - просто видеть ЕГО, идти рядом - с риском это не сопряжено, это же не шеф, которому полагается все знать. Забавно, что ОН живет будто в шорах... И опасен ОН, только если столкнуться с НИМ нос к носу. Можно было бы жить себе спокойно, просто не обращая на НЕГО никакого внимания, но ОНА этого не хотела! Все было очень серьезно. Вот оно какое - настоящее чувство. Оно требует фанатичного служения! И ОНА служила ему, как могла... Она мельком поглядывала на ЕГО лупоглазый фиолетовый профиль, нежные маленькие рожки... "Как он мил! Одно это оправдывает то, что я так глупо втрескалась в такого гада!" Гадом ОН на самом деле не был, и ОНА это сознавала. Просто - какой есть, такой есть... Но какое это было блаженство - называть ЕГО гадом прямо в глаза! Правда, ОН все равно никогда ничего не слышит...

ОНА слишком размечталась - а это было серьезной ошибкой! Из-за поворота сразу выскочил шеф... "Ничего, - подумала ОНА, умирая, - у меня есть еще одна жизнь." И вот ОНА снова на знакомой дорожке - главной тропе ЕЕ жизни. ОНА готова ко всему, готова погибнуть ради НЕГО - как всегда. Теперь ОНА действовала четко и оперативно. ОНА подкараулила ЕГО в углу лабиринта, расставила бомбы на всех путях к спасению - и все ради своего бесценного сокровища. "Вот тебе за то, что ты меня не замечаешь, за то, что не отвечаешь на мои письма, за то, что не взял меня на тусовку, где был Пол МакКартни - впрочем, как и на все остальные тусовки, но с Полом - это было особенно обидно; за то, что не спал со мной столько, сколько мне хотелось, за то, что я у тебя не одна была, в конце концов! Вот тебе!" ОН успел только раскрыть свои широко расставленные, на выкате, глаза... "А на следующем уровне, - подумалось ЕЙ в блаженном предвкушении, - ТАКИХ будет уже ДВОЕ." ОНА была счастлива.

Владимир Хлумов

Ловец тополиного пуха

(отрывок из повести)

Я шел на встречу с моей богиней, то и дело похлопывая себя по груди, где во внутреннем кармане лежал сокровенный предмет, точнее, два сокровенных предмета: стихи, написанные в бреду высокой температуры, и инструкция по ловле тополиного пуха, составленная мною несколько лет назад, когда я осознал себя вполне профессионалом. Конечно, вначале я хотел показать ей стихи, но вот зачем-то, скорее бессознательно, чисто рефлекторно захватил сборник указаний и советов для всех, кому близок этот род занятий. Зачем я это сделал? Уж не ради ли противопоставления горячего сердечного чувства холодному умственному продукту?

Я, конечно, пришел первым к обрыву, чтобы получше выбрать место. Я специально предложил встретиться здесь, у обрыва, у пропасти, на самом краю столовой горы. Здесь одному-то страшно, не то что вдвоем. Сердце замирает, когда вослед за взглядом мысленно срываешься вниз, и не дай бог, думаешь, кто-либо другой подойдет сзади да и подтолкнет потихоньку - а сильно и не надо. Я всегда боюсь стоять на краю, когда сзади кто-то ходит. Ведь он может не со зла, а так, случайно, ненарочно задеть.

Наверное, невозможно привыкнуть к ее появлению. Меня чуть не свалило с ног по крутому снежному склону. Все потемнело, пропало, осталось только обворожительное покачивание и огромное пространство, утыканное зелеными и голубыми иглами, тысячами живых и одной золотой иглой венчающей гигантскую пирамиду. Зачем и жить, если не ради такой, легкой, подвижной, независимой?

- Ах, как здесь страшно, - она доверчиво, как это делают дети, ухватилась за мою руку и встала на самом краю, - я так давно здесь не была и забыла страх высоты, - она улыбнулась, а глаза ее стали совсем грустными. - Но чего бояться? Мне кажется, я бы смогла полететь (еще бы, подумал я, и на всякий случай заслонил ее от ветра), но не как птица, а лучше, умнее, красивее, как летают во сне. Там ничто не мешает телу, там летишь просто так, без крыльев и звезд, без плана или мечты, сама, вне тревог и волнений, в любом удобном направлении, легко и просто, сама, сама, будто паришь, как воздух в воздухе...

- Летишь, чтобы пасть и прорасти, - пробурчал я из-за спины, я был взбешен собственной прозорливостью: да, она есть то, что я искал, никаких сомнений теперь не осталось.

- А вы летаете во сне? - спросила она.

- Нет, я лишь прослеживаю чужие маршруты, - соврал я.

Она как-то понимающе кивнула, мол, ну-да-конечно, и опять забыла обо мне.

- Нет, птицы не умеют легко летать, - она спорила сама с собой, - они производят слишком много шума и ветра, они не могут наслаждаться тем, что дано, и так, как есть...

Плыви, плыви ко мне, я жизнь твою наполню новым смыслом, пело мое сердце. Господи, как же она хороша, как точны ее мысли, как прекрасны и независимы они, словно легкие небесные пути, проложенные в будущее мое счастье. Что может быть выше и прекраснее, чем плыть над июльским жаворонковым криком? Счастье вечного покоя, закрытого от сквозняков стеклянными стенками. Да и чего еще ждать? Сейчас, здесь, она делится со мной самыми сокровенными мыслями, мыслями единственной в своем роде, несравненной и неповторимой летящей души.

С обрыва, без просьб и намеков, мы шагнули в неясное еще минуту назад будущее, в начала новых несвершенных этапов. Так, по крайней мере, казалось мне. Ведь я буквально еще не был совсем здоров, и я слишком переживал и волновался, но был счастлив, чертовски счастлив, как пророк добра, доживший до свидетельств своего мастерства. Я вспоминал, как много месяцев, черных, тяжелых месяцев назад, в случайном разговоре подслушал ее номер телефона, и в тот момент предугадал сегодняшний успех. Мне и тогда это казалось не случайной удачей, зашифрованной семью цифрами, но знаком счастливой судьбы, дарованной господином Провидением. Я мог бы уже в этот день приступить к самому ответственному этапу, но не стал - мне (а хотелось бы написать - нам) было слишком хорошо. Мы расстались по моей инициативе, заранее договорившись о новой встрече. Я, быть может, впервые уходил от нее в приподнятом настроении, с легким, я бы даже сказал, преступно легким сердцем. Мне нужна была настоящая пауза, недолгое бездеятельное затишье, короткое замирание перед последним решительным шагом. Конечно, не могло быть и речи о подарке, да и что я мог считать подходящим подарком? Нет, решение таких вопросов должно быть перенесено как можно подальше вперед, вплоть до самого последнего момента. А сейчас, в эти несколько дней, мне наконец судьбой отведено насладиться покоем возникшего взаимопонимания.

Но стоило вернуться домой, упереться в серое занавешенное окно мечтательным взглядом, как черные тучи сомнения вновь обступили мое безоблачное небо. Чему я, собственно говоря, обрадовался, что случилось? Она призналась мне в теплом чувстве? Она, доверчивая и покорная, легла на мою ладонь? Или, быть может, она, поблескивая металлическим ушком, давным-давно возглавляет единственную в своем роде коллекцию? Увы, нет. Тогда от чего я обрадовался, от одного-единственного неравнодушного взгляда, от этой по-детски доверчивой руки, от сердечной, искренней, вслух высказанной мечты воздухоплавания? Нет, слишком долго я страдал, чтобы поверить сразу в свое счастье. Опять без спросу возник молодой человек, может быть, не вполне тот из ее парадного, другой, но похожий, он улыбался и грозил мне всем своим свежим упругим телом. Чудак, уйди, не маячь среди зимы, твое время весна, глупая, грязная весна, ты знаешь ее песни, а сюда не приходи. Здесь холод, здесь много холода, и нужна особая острота зрения, приобретаемая лишь от рождения, чтобы постичь все бесконечные горизонты зимы. И ее ты не увидишь, не заметишь, не поймешь, не почувствуешь, как невесома ее душа, ты сомнешь, запутаешь тонкие серебристые волокна, не заметив и десятой доли ее волшебства.

Да, я был еще болен, но не болезнью, а бесконечной силы желанием увидеть, ощутить, быть рядом, тут же, сейчас, в этот же удачливый момент. Я позвонил ей и понял, что не мне одному безумно одиноко длинным зимним вечером. И мы снова сошлись в тот вечер, вечер сбывшихся ожиданий и побед.

И разве не победа - последовавшее вскоре чаепитие в ее доме на тесной кухоньке с холодными драными полами, с долгими теплыми взглядами, с нетрудными паузами, с горячей, чуть подрагивающей ладонью в моей руке? Растаяли, как снега в апреле, мои жестокие сомнения - да разве могла она еще о ком-то мечтать? Нет и еще раз нет, пела моя душа, радуясь началу последних этапов.

А потом надвинулась ночь, и я стал делить время на до и после. Да что там время, вся жизнь должна была разделиться на две части, и важно выяснить, что же относится к первой, как мне казалось, наиболее трудной половине, а что ко второй, во многом еще неясной, но все более и более желанной. Во-первых, нужно понять, что же подарить ей? Если стихи, то их можно подарить и потом. Ведь что есть стихи - еще одно признание в моем особом к ней отношении, еще одна попытка понравиться. Нет, я не специально их писал, безо всяких претензий, это никакой не поступок, это намек, это признание определенных достоинств, акт душевного напряжения, мечта, сердечный план. Из тысяч слов я выбрал десяток подходящих друг другу, как я люблю выражаться, настоящих, и создал впечатление другой, неведомой жизни, несуществующих людей, отраженных в ночном окне; но, конечно, с тайной надеждой на ее память о моем чувстве, с надеждой, что когда-нибудь потом, через много наших встреч и разлук, она прошепчет пятнадцать строк, и они станут частью ее жизни.

Я сжал покрепче узкую ладонь, уже и так согретую и даже слегка вспотевшую. Не слишком ли простой путь избран мною? Познать - значит мумифицировать. Так было, так будет. Будет, но уже не со мной, во всяком случае не вечно, ведь в стеклянном ящике не так много места, а заводить еще один уже слишком хлопотно. Нет, пусть стихи полежат еще, пусть настоятся, ведь они есть продукт малопортящийся. Следовательно, речь может идти только об инструкции, пускай узнает то, что знаю я, пусть не думает, будто я собираюсь ее обмануть, или, не дай бог, наоборот, потерять голову и жизнь бросить ради вечной охоты за одной целью.

- Я тебе хотел подарить вот это.

Я переложил ее ладонь в левую руку, правой достал из кармана инструкцию, трижды ударив ею о воздух, развернул сокровенный труд.

- Что это, стихи? - с нескрываемым разочарованием спросила она, подслеповато наклонившись над бумагой.

Было в том движении что-то до боли знакомое (я даже вздрогнул), но настолько неожиданное и неуловимое, что лишь под утро стала ясна причина моего испуга.

- В некотором смысле. - Я загадочно улыбнулся и, сжав покрепче ее ладонь, добавил: - Это нужно прочесть.

Да, вот так был решен основной вопрос. Двери теперь открыты настежь любому урагану. Она узнает все, без намеков и иносказаний, она поймет и оценит мое мужество, мою открытость, и я, счастливый, многословный, прольюсь потоком восхищенных слов в ослепительном вихре, в танце запутанных, но не спутавшихся серебристых нитей.

Но все произошло совсем не так. Все произошло как-то второпях, глупо и бестолково: внезапно, вдруг потерял равновесие вопреки моей же инструкции, которую она только что прочла и на которую отреагировала одним орфографическим замечанием, вследствие чего я, наверное, и разнервничался и проявил в конце концов абсолютно неуместную торопливость и непоследовательность. "Июлия, июлия", вот и все, на что меня хватило.

А под утро мне приснился сон со страшным концом, от которого я и проснулся.

Мне снился обрыв, и мы вдвоем стоим у самого края, но не так, как накануне, а поменявшись местами - я у пропасти, а она за моей спиной. И опять меня спрашивает:

- А вы летали во сне? - спрашивает тихо, тихо, и также потихоньку вперед меня и толкает, плыви, мол, голубчик по воле ветра. Я же лечу круто вниз вначале, а потом растопыриваю руки, как затяжной парашютист, и останавливаюсь. Стихает шум ветра, и я слышу только волнующий меня голос:

- Лети ко мне, как пух Эола.

Оглядываюсь, верчу головой и никого вокруг не вижу. От огорчения забываю о руках и тут же с веселым свистом срываюсь на камни.

Слышится отвратительный шлепок, и я обнаруживаю себя на постели, а звук шлепка происходит от удара упавшей на пол моей ладони. Рядом сладким сном дышит моя королева, а я, мучимый жаждой, иду босиком на кухню. Я долго пью из треснувшей фарфоровой кружки, глядя в посеревшее от зимнего хмурого света окно, и думаю над тем, как непросто пройти пятый этап, не испортив ни одного волшебного волоконца. Но делать нечего, все предопределено законом, тысячи раз проверенным до меня, и так остроумно мною сформулированным в форме инструкции. Все приходит к одному концу, шепчу я, разглядывая тусклые блики на кончике иглы, и возвращаюсь обратно в спальню. Господи, как она прекрасна и неподвижна, она будто бы мертва, но нет, если присмотреться, видно, как размеренно, спокойно вздымается ее грудь - она спит, спит, доверившись моему мастерству, она подозревала мой талант, и теперь ни о чем не беспокоится.

Я уже приготовился к завершению пятого этапа, как вдруг краем глаза замечаю в дальнем углу комнаты, у самой шторы, контуры знакомого устройства. Я еще ступаю по инерции к ее телу, а мозг уже возмущенно протестует: что это, откуда? Этого не может быть, чуть не кричу я, медленно сворачиваю в дальний угол, где в сумеречном безжизненном свете, прикрытый наполовину сползшим плюшевым покрывалом, обнаруживается почти такой же, как мой собственный, и все-таки немного другой, нумизматически строгий и по-женски шикарный стеклянный ящик ловца тополиного пуха. Страшная догадка мелькает в ослепленном невероятным видением мозгу, и я наконец отгоняю полный бесконечных ужасов назойливый сон.

Я потом часто вспоминал ту ночь, пытаясь понять, как, отчего, почему не сложилось, не свелось все к логическому концу. Да, все как и полагается, я проснулся под утро рядом с ней, с моей серебристой мечтой. Я осторожно отогнул несколько волоконцев, встал с широкой постели и сразу направился в дальний угол с твердым намерением как можно быстрее все выяснить и отделить приснившееся от реальной жизни. Я обшарил весь угол. Там действительно оказался ящик, отмеченный еще накануне вечером краем глаза, и в преображенном виде обнаружившийся в ночном сне. Вполне обычная картонная коробка, полная всяческого детского хлама, - подытожил я результаты утреннего осмотра и уже собрался бросить обратно старенький обшарпанный пластмассовый самолетик, как услышал за спиной строгий голос:

- Что вы там ищете?

Ах, отчего так обидно и резко прозвучали ее слова! Словно я есть незадачливый воришка, захваченный врасплох хозяевами, а не настоящий мастер, виртуоз тополиной охоты.

- Я тут, здесь, хотел... - я глупо вертел самолетиком, не смея честно признаться в своих страхах.

- Вам пора отправляться домой.

-Июлия, - простонал я.

- Перестаньте сейчас же, не называйте меня так никогда.

- Но почему, что случилось?

- Ничего не случилось, - она монотонно, почти по слогам, медленно отрезала наш разговор от будущих неизвестных мне событий.

Я молча оделся, не глядя , не поворачиваясь, словно битая собака, вышел в прихожую и здесь в нерешительности остановился, почти ничего не различая во мраке. Она ножкой пододвинула мои ботинки и, кажется, сложила на груди руки, показывая всем своим видом, как тяжело ей ждать эти несколько последних мгновений. Ну, не молчи, скажи хоть что-нибудь, пусть не дружественное, нейтральное, молил про себя я, привыкая понемногу к темноте и все отчетливее различая ее уставшее тело.

- Я дрянь, - спокойно и горько сказала она, потом по-деловому поправила молнию на моей куртке и, как в том сне, легонько столкнула меня в обрыв.

Андрей Смирягин

ПРО РЫЦАРЯ, ЛЮБОВЬ И ЗАЙЦЕВ

Короткая юбочка, тонкая как у змейки фигурка, лицо ребенка. Она моя дочка, я ее папа. Мы так договорились.

- Папа, можно я порулю?

- Папа, можно я порулю?

- Пожалуйста, только никого не задави... [Image]

Изумленные пешеходы и водители других машин, открыв рот, взирают на несущийся автомобиль: руль в руках у наклонившейся к нему миловидной пассажирки, и безучастный водитель, жмущий вовсю на газ и лишь иногда на тормоз.

Они едут на кладбище. Нет, без шуток. Она хочет навестить свою бабушку - Донское кладбище, колумбарий номер двадцать, шестнадцатая секция, третий ряд снизу.

- Молодой человек, купите своей девушке цветы.

- Бабуля, горшочек я тоже возьму, чтобы поставить на могилку.

Его дочка улыбается, она очень странно улыбается, она просто корчит мордочку, обнажая в гримасе свои ровные, недавно подпиленные зубы. Двадцать лет она страдала от того, что один из передних зубов у нее неровный, а вчера она пошла проверяться к стоматологу, та взяла пилку и невозмутимо подравняла портивший ее улыбку резак.

- Ты представляешь,- еще долго не могла прийти в себя она,- американские дантисты утверждали, что здесь понадобятся дорогостоящие керамические надставки, а она взяла и за бесплатно подпилила мне зуб.

Глаза ее при этом блестят. Он любил, когда у женщины блестят глаза от шампанского.

Бабушка долго не хотела находиться. Она была профессором медицины и любила говорить: "Вот ты сейчас на меня кричишь, а когда я умру, будешь горько плакать".

Поплутав в лабиринте стен с рядами мемориальных досок и выцветших портретов, бабушку наконец нашли. Она была замурована третьей в бетонной нише. Кроме нее, в мраморную доску было вделано еще два портрета каких-то дальних родственников, судя по всему, мужа и жены. Кто они такие, дочка сказать толком так и не смогла.

Папу привлекли их имена: Вера Васильевна Молокосус и Оскар Павлович Пильдон. Бедная женщина, подумал он, в девичестве натерпелась с одной фамилией, а замужем мучилась с другой.

Между тем бабушка взирала на свою внучку и подозрительную плохо выбритую личность рядом с некоторым состраданием. Папа сразу увидел сходство между дочкой и ее бабушкой. Общими были их губы. Тонкая полоска бабушкиных и нежная влажная плоть его спутницы несомненно имели один и тот же рисунок. Возможно, когда-то и прах дочки вот так же будет взирать с надгробного портретика на свою внучку, рядом с которой будет стоять желающий ее мужчина, благодаря чему, эта сцена, дай Бог, и будет повторяться до бесконечности.

- Не могу себе простить, что обижала ее,- вдруг грустно призналась дочка, прилаживая снизу стены горшочек с цветами, которые, похоже, уже повидали на своем веку могил,- а она мне говорила: "Вот я умру, и ты еще вспомнишь обо мне". Я помню о тебе бабуля, мы еще встретимся с тобою.

- Что за глупости лезут тебе в голову?- изумился ее словам папа.

- А, неважно,- махнула рукой дочка и мило скорчила свою гримасу-улыбку.- Как ты думаешь, церковь сейчас открыта?

Папа посмотрел на часы, было около семи.

- Думаю, как раз начало службы.

Монастырская церковь встретила их неприветливо. Он никогда не умел креститься. Если движение рукой еще получалось достаточно хорошо, то последующий поклон всегда выходил как-то скованно. Возможно, все дело было в раннем остеохондрозе, или в том, что он не любил кланяться никому, даже Богу.

Дочка тоже отличилась перед церковной общественностью, представ перед Богом с непокрытой головой, распущенными вьющимися волосами, в короткой юбочке, непонятно как скрывающей место соединения двух длинных тонких ног и с голой полоской смуглого гладкого живота, слава Богу, без кольца в пупке.

Старушки просто выжимали их из церкви своими неодобрительно-хмурыми взглядами.

- Видишь,- сказал он усмехнувшись, когда они выходили из храма под сень тихого монастырского кладбища,- церковь не принимает тебя. Не понимаю, почему, ведь такое ангельское лицо, как у тебя, еще поискать надо. И потом ты так молода, что у тебя просто не может быть настоящих грехов.

Наивное лица дочки сразу стало задумчивым.

- А измена это грех?- внезапно спросила она.

- Смотря кому. Если твой любимый допускает твою измену, то не грех. Вот скажи, твоему парню будет больно, если он узнает, что ты ему изменяешь?

- Думаю, что да.

- Выходит, твоя измена - это грех.

- А если я ему изменяю только телом, а душой я с ним - это измена?

- К сожалению на этот вопрос я сам еще не ответил,- пожал плечами папа.

Здесь попробуем разобраться, кто кому изменяет.

Дочка досталась папе, можно сказать, по наследству. Наследство оставил один американец, который жил у него и который в свою очередь получил дочку в наследство от другого американца, который и был настоящим парнем Дочки. Ему она и изменяла. Уф! Впрочем, это еще не все об изменах. Все - будет впереди.

Итак, однажды американец сказал ему как бы в шутку:

- Мне хотелось бы, чтобы ты попробовал эту девочку.

Он даже не удивился. Американца так переполняли впечатления от этой жизни, что ему было не жалко поделиться ими с другими. С логикой у него было все в порядке: если у тебя чего-то много, ну, скажем, женщин, не жадничай, поделись с другом.

Странные эти американцы. Ко всем народам относятся свысока, как боги или дети, при этом имеют раздражающую привычку постоянно всем восторгаться. Он живет в Америке и всем восторгается, потом он приезжает в Россию и тоже всем восторгается. Ты думаешь, почему ты живешь здесь и тебе так хреново, а он приезжает и всем направо и налево восторгается. В какую бы ситуацию он не попадал: плохую или хорошую - он остается лишь восторженным зрителем, которому показывают захватывающий спектакль жизни. Любые новые впечатления, с твоей точки зрения даже гадкие и позорные, для него - все равно, что нечаянный подарок.

Это настолько выводит из себя, что хочется дать этому американцу по морде. Однако вскоре понимаешь, что это бесполезно. Потому что это тоже приведет его в восторг, как новое и необычное впечатление.

Это случилось, когда они устроили вечеринку с "барбикью", (по-русски шашлык) у тихой речки, которая незаметно прокладывает себе путь в ивовых зарослях почти в самом центре города. Их было четверо, две девушки и двое мужчин. Костер, тьма речного берега, вино, музыка из машины, игривые прикосновения, когда пары уже разделились, и смелость в действиях одних только подстегивает других пойти еще дальше в осуществлении своих порочных желаний.

Глаза девушек, одетых во все черное, разогретые вином и мясом, горели в отблесках костра словно глаза ведьм на ночном шабаше. Очень скоро всех захватил общие танец древних египтян.

Дочка танцевала удивительно мило. Несмотря на невероятно тонкие линии, ее тело было необычайно гибко и подвижно. А как известно, любой танец - это игра тела, целью которого служит обольщение партнера. В танце легко происходит сближение тел и выяснение на уровне легких прикосновений и движений, правильный ли выбор ты сделал.

Танец двух пар то сливался в общем безумии телодвижений и на первый взгляд случайных прикосновений к интимным местам, то распадался на более естественные полеты каждого мужчины со своей женщиной.

Девушки первыми нарушили благопристойность светского пикника и слились друг с другом в интимном поцелуе. Папа немного опешил от такого поворота событий. По всему было видно, что это у них происходит не в первый раз. В нем даже зашевелилась ревность, при этом он понял, что сегодня позволено все.

В какое-то мгновение папе удалось вырвать свою девочку из общего развратного танца. Дочка, похоже, давно ждала от него этого, она наклонилась к его уху и разгоряченным дыханием прошептала.

- Покатай меня на руках...

Папа поднял ее на руки и закружил на месте. Молодые сильные ноги обхватили его бедра, дочка откинулась назад, а затем обвила его тело руками, как змея обвивает свою новую жертву.

Кто мог ожидать такого безумства от одетой по последнему крику моды девушки, нет, не девушки, а тончайшей почти бесплотной тени, какой модно быть у современных выпускниц колледжей, предпочитающих говорить больше на английском, чем на родном языке? Ее облик никак не вязался с ее способностям к математике и статусом круглой отличницы. А ведь этот ребенок с лицом ангела, бывшая студентка мехмата московского университета и недавняя выпускница вашингтонского, была без пяти минут магистром экономики!

Слишком умная женщина всегда пробуждала у папы противоречивые чувства. С одной стороны было любопытно узнать, как она в постели, а с другой, трахать девушку с такими мозгами - это все равно, что компьютером забивать гвозди.

Тем не менее папа отнес дочку в тьму кустарника, недоступную отблескам костра. Там они в яростном объятии упали в траву под каким-то деревом и превратились в доисторических самца и самку, лишь изредка обращаясь к техническим достижениям современного секса.

Впрочем, одна вещь немного сбивала папу с толку. Самка была слишком активна и иногда мешала ему непредсказуемостью своих действий. Наконец он понял, в чем дело. Его партнерша слишком долго жила в стране, где женщины третируют мужчин своими претензиями на равноправие. Это катастрофически сказалось на сексе, где сама природа распределяла роли насильника и его жертвы. И теперь американки сами пытаются трахать мужчину, удивляясь, отчего вокруг так много развелось импотентов.

Но папа, как человек опытный, быстро справился с этой проблемой, всей своей массой прижав дочку к земле так, чтобы та не смогла даже пошевелиться.

Он так хотел ее, что едва вошел внутрь, как почувствовал, что тут же и закончит. Для спасения положения он призвал на помощь все ту же математику, кажущуюся многим сухим и бесполезным предметом. Площадь круга - пи эр квадрат, стал выписывать он формулы в голове. Только бы не кончить! Интеграл от икс - икс квадрат пополам. Ну еще продержись немножко! Он зарычал, как настоящее животное, и непроизвольно усилил движение.

Внезапно дочка осознала, что сейчас произойдет, и как женщина во время родов переходит на родной язык, она выдохнула из себя по-английски: "Ноу! Ноу!",- после чего, извиваясь, стала вырываться. Но самец уже ничего не понимал. Схватив жертву мертвой хваткой, подняв голову к Луне и оглашая окрестности нечеловеческим воплем, он закончил начатое.

Здесь их и застала вторая пара, уже давно закончившая акт любви, цивилизовано используя заднее сидение автомобиля.

Их глазами папа увидел всю дикость их расположения на земле: он, тяжело дышащий, с надетой на одну ногу штаниной, рядом она в платье на ушах. Кроме того, во время бурного акта любви трусы обоих успели куда-то запропаститься. В таких случаях хорошо, если достанутся трусы подруги, а то можно и без них уйти.

Кто была вторая девушка для этой истории не имеет большого значения. В Москву ее занесло страстью русских американцев к перемене мест, часто принося их посмотреть, ну как там на родине, не случилось ли чудесных перемен, не превратилась ли она в цветущий рай на американский манер, но с русской душой.

Она отнюдь не была бесплотной тенью. При небольшом росте она имела все, чтобы сводить мужчин с ума: темные волосы, карие обжигающие глаза, хорошую грудь и развитые бедра, и еще что-то в поведении, что сразу чувствует любой мужчина, и что превращает его в жертву могущественной женской природы.

Папа не стал исключением. Этой ночью он совершил необъяснимый поступок. Он предложил американцу поменяться девушками, на что тот, конечно же, с радостью согласился. Еще бы, этому хоть в омут, лишь бы побольше новых впечатлений.

Итого: этой ночью случились три из возможных для четырех человек комбинаций спаривания. Папа представил четвертую комбинацию - американец, как возможный партнер. Нет, подумал он с отвращением - слишком много будет новых впечатлений за одну ночь для одного америкоса.

С утра он не знал, куда в присутствии дочки деть глаза. Хуже он себя еще никогда не чувствовал. И главное, он сам не мог понять своего ночного предательства. Неужели, в глубине своей природы он настолько циничен и развращен?

Выбрав удобный момент, он подошел к дочке, и с трудом глядя ей прямо в глаза, спросил: "С тобою все в порядке?"- вложив в свой вопрос по крайней мере два: во-первых, простит ли она его когда-нибудь за предательство, и во-вторых, есть ли у него хоть малейшая надежда на дальнейшие отношения?

- Все нормально,- ответила дочка с бездной безразличия к происшедшему и легким состраданием к нему, мучаемому угрызениями совести бедняжке.

"Неужели, это никак ее не задело?- подумал папа.- Такого просто не может быть!"

Дочка и папа вышли из огромных ворот монастыря.

- Ты бы хотела уйти в монастырь?- с усмешкой спросил он у своей привлекательной спутницы.

- Не знаю, если только в мужской,- мило скорчила свою гримаску Дочка.

- Ха-ха. Нет, я говорю о женском.

- Не знаю,- задумалась дочка.- А потом из монастыря уйти можно?

- Конечно, это же не тюрьма.

- Ну тогда, если ненадолго... исправить свои грехи и потом обратно.

- Хитрая! Дело в том, что, когда тебе отпускают грехи, предполагается, что ты не будешь совершать их вновь. Мало того, ты должна перед Богом искренне в них раскаяться и обещать больше не нарушать его заповедей.

- А ты сам в Бога веришь?

- Нет, хотя и знаю, что он есть.

- Почему же ты нарушаешь его заповеди?

- Какие?

- Ну, не прелюбодействовать, например. Как там: "Не возжелай жены ближнего своего".

- Вот именно "ближнего"!- Попытался слукавить папа.- О жене "дальнего" ведь не сказано ни слова. Кстати женщинам, кроме того, что она должна убояться своего мужа, вообще ничего не заповедано.

- Ты хочешь сказать, если у меня нет мужа, я безгрешна?

- Да ты просто ангел, достаточно на тебя взглянуть. Кстати, интересно, как у тебя это происходит. Предположим, ты видишь мужчину, получаешь сексуальный импульс, и все - у тебя сразу возникает потребность овладеть им?

- Ну, что-то вроде того.

Папа вспомнил оценивающий взгляд дочки, при их первой встрече и понял, что стал очередной галочкой в списке дочкиных побед. С одной стороны, ему было приятно, что он сексуально привлекателен для женщин, а с другой, не каждому понравится быть одним из, а не единственным и неповторимым.

- Почему ты изменяешь?- спросил он дочку со смешанным чувством ревности и любопытства.- Что это, потребность твоего тела или стремление к эмоциональному контакту?

- Думаю, и то, и это,- совершенно искренне ответила дочка, и направилась к выходу из монастыря. И папа больше не стал ее мучать своими расспросами.

Начинало вечереть. Они сели в машину и неторопясь поехали по вечернему городу. Внезапно дочка тихо охнула и схватилась за свой живот, светлой полоской блестевшим между короткой кофточкой и юбкой.

- Что с тобою?- обеспокоено спросил папа.

- Нет, ничего, уже отпустило,- дочка откинулась в кресле и закрыв глаза на несколько минут замолчала.

"Несчастное дитя",- подумал про себя папа. Он вспомнил слова американца о состоянии здоровья дочки. В шестилетнем возрасте ей делали прививку и грязной иглой случайно занесли вирус гепатита. Теперь ее печень была обречена. Ее разрушение - это только вопрос времени. При этом, дочке абсолютно нельзя пить, и что она просто обожала делать.

- Тебе чего-нибудь хочется?- спросил папа

- Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего на свете?

- Чего?- поинтересовался он, зная наперед, что выполнит любое ее желание, даже самое необычное.

- Воблы с пивом...

Папа удивленно посмотрел на дочку. Впрочем, он тут же вспомнил, что это совершенно естественное желание для всех беременных и русских американцев наесться соленой малоблагородной рыбы. У беременных это потребность тела, а у эмигрантов потребность души.

- Нет ничего проще,- сказал он и свернул к одному из городских вокзалов, где на импровизированных рынках всегда можно найти воблы и пива к нему.

Кроме рыбы и пива дочка неожиданно попросила купить и полное собрание сочинений Гюго, которое тут же продавал с рук какой-то спившийся интеллигент. На вопрос папы, зачем ей Гюго, если она завтра уезжает, дочка ответила, что она возьмет книги с собою, так как не уверена, что прочла его всего. Вот такое странное сочетание инфантильности и сумасшедшей начитанности представляла из себя эта девочка.

Любое потребление пива совместно с соленой закуской требует либо великолепной компании с задушевной беседой, либо великолепного вида перед глазами. Папа любил и то, и другое, поэтому он направил автомобиль на Воробьевы Горы.

Смотровая площадка - самая высокая точка Москвы, как всегда была полна туристами, влюбленными парочками и просто зеваками. Устроившись на заборчике из красного мрамора, за которым лежала горящая множеством огней под звездным небом красавица Москва, папа ловкими движениями, знакомыми с детства, когда его собственный отец впервые угостил его пивом со спинкой воблы, разделал рыбу и открыл пиво для дочки. Та, как маленький проголодавшийся грызун, своими острыми зубками впилась в лакомство.

По всему было видно, что ей нравится, когда вокруг так много людей и событий.

Например такое: невдалеке расположились две симпатичные девушки с бутылкой шампанского на двоих. Не успели они ее допить, как к ним подошли два молодых человека, по виду свободные художники, и попытались завязать знакомство.

- Посмотри, они их снимают,- толкнула в бок папу дочка.

- А что тут удивительного,- невозмутимо заметил тот,- у нас это просто. Вот увидишь, девочки для вида немножко поломаются, но в конце концов дадут себя уговорить.

И действительно, о чем-то ненапряженно поговорив, две парочки соединились и направились к машине, оставленной парнями на стоянке.

- Смотри, смотри, они их увозят!- в азарте закричала дочка.

Папу здорово рассмешило ее неподдельное изумление. Она, видно, порядком отвыкла от свободных нравов, царящих в Москве.

Он вспомнил возбуждение и квадратные глаза американца, с которыми тот каждый раз возвращался из города. Папа долго не мог понять, в чем дело, пока не пришел к простейшему объяснению: американец всего лишь проехался в московском метро и прогулялся по московским улицам, где толпами ходят красивые девушки и женщины, и каждая смотрит на тебя таким взглядом, словно говорит, только предложи мне, и я отдам тебе все.

Однажды американец высказал свою мечту: познакомиться с какой-нибудь провинциалкой из российской глубинки не старше восемнадцати и не испорченную цивилизацией, увезти ее в Америку и там сделать из нее образцовую жену по своему вкусу: чтобы была и сексапильной, и заботливой, и не перечила, как обнаглевшие американки.

Папа тогда подумал, что наладить поставку русских жен на экспорт было бы выгоднейшим бизнесом. И ничего страшного нет в том, что наши красивые девчонки будут уезжать за границу. Мы-то, мужики, остаемся. Мы себе еще наделаем.

Неожиданно взгляд папы привлек странного вида человек, стремительно движущийся среди продавцов матрешек-политиков и прочих псевдонародных сувениров, при этом все матрешечники его приветствовали, как старого и хорошего знакомого. Он имел смуглое и скуластое лицо индейца, голова его была повязана платком, что одновременно делало его похожим на пирата, одет же он был в длинное цветастое пончо. Заметив интерес папы к себе, человек быстро подошел к нашей парочке и, приветливо улыбаясь, заговорил:

- Ребята, вам фото, портрет, интересный разговор, что хотите?

- А вы кто?- спросил недоверчиво странного человека папа.

- А кто хотите: индеец, Чингачгук, маг. А вообще-то меня зовут Саша.

- Погадайте нам,- вдруг попросила дочка.

- А гадать мне вера не велит, а еще Люба, Надя и моя жена Валя. Я про вас и так все знаю. Знаю, откуда вы.

- Ну и откуда?- скептически поинтересовался папа.

- Откуда? Откуда и все мы - из мамы.

Дочка и папа засмеялись от неожиданного ответа.

- Ну а все-таки, что с нами будет?- продолжала настаивать дочка.

- А то же, что и с песочными часами.

- Как это?- она удивленно подняла брови.

- А так: женщина и мужчина - это песочные часы. Мужчина проистекает в женщину. Женщина становится больше, пока вся не перевернется, и уже она из себя начинает испускать нового человека. Так все друг в друга и проистекают.

В это время большая группа туристов вышла из двухэтажного автобуса и облепила мраморный барьер смотровой площадки. Индеец немного засуетился, вероятно, надеясь найти желающих сфотографироваться в толпе вновь прибывших зевак.

- Ну, заболтался я тут с вами. Пора и мне на землю возвращаться. А то дети подрастают, скоро воровать начнут...

- Подождите,- остановил его папа,- вот вам деньги.

- Нет, просто так я денег не беру.

- Вера не велит?

- Ага, а еще Валя, жена моя. Она у меня строгая. Душою-то я всегда с нею, телом где угодно: на другом краю земли, с другой женщиной, а душа всегда рядышком с моей Валей.

- Так я плачу не просто так. Вы же сами сказали - за интересный разговор.

- Ну хорошо,- улыбнулся Саша,- но тогда я вас бесплатно сфотографирую.

Индеец достал из под обширного цветастого балахона-пончо мгновенный фотоаппарат, ослепил парочку вспышкой, а затем протянул им белый квадратик с еще отсутствующим изображением.

- Держите в тепле, близко к сердцу, и у вас все получится,- улыбаясь сказал странный фотограф в своей иносказательной манере и поспешил к новым клиентам.

По дороге к машине они рассматривали постепенно проявляющийся образ - ухмыляющийся нахал со взглядом людоеда обнимает сзади смеющуюся и нежную как лань девушку.

- Можно я возьму это себе?- попросил папа дочку.

- Возьми,- спокойно согласилась она, улыбаясь в своей милой манере. Затем она взялась за дверь автомобиля, чтобы открыть ее, но вдруг побледнела, качнулась и чуть не упала.

Папа едва успел подхватить ее и усадить в автомобиль.

- Что с тобою?- спросил он встревоженно, быстро поворачивая ключ зажигания.

Дочка ничего не ответила. Согнувшись, она держалась за живот, пытаясь преодолеть боль.

- Отвезти тебя в больницу?- снова спросил он, коснувшись ее плеча.

Дочка по-прежнему молчала. Папа даже не видел ее закрытого распущенными волосами лица

- Не молчи! Говори, отвезти тебя домой или лучше в больницу?

Дочка разогнулась, глотнула несколько раз ртом воздух и слегка расслабилась.

- Подожди,- наконец произнесла она,- я не могу так быстро думать.

- Но ведь надо что-то делать, с животом лучше не шутить.

- Хорошо, тогда домой.

- Ты уверена?

- Да, я знаю, что так будет лучше. Сейчас мне надо полежать.

Завизжав протектором об асфальт, папа сорвал автомобиль с места. Никогда он еще не ездил так быстро и одновременно так аккуратно, стараясь не причинять дочке дополнительных страданий.

Он почти внес ее в огромную квартиру, расположенную в большом сталинском доме на Фрунзенской набережной. Когда он укладывал ее в постель, он вдруг в самом деле почувствовал себя родителем, заботливо укладывающим спать своего ребенка.

- Расскажи мне что-нибудь,- как самый настоящий ребенок неожиданно попросила девочка.

- Что рассказать?- озадаченно спросил папа.

- Сказку,- через силу улыбнулась дочка.

Он посмотрел на огромное количество книг, которые занимали почти все стены в этом доме наследственных интеллигентов. На одном из стеллажей он заметил и полное собрание сочинений Гюго.

- Какую же сказку тебе рассказать? Похоже, ты их знаешь больше меня.

- Хорошо, тогда я сама расскажу тебе сказку.

Папа с восторгом согласился, как родитель, радующийся успехам своего дитя. Кроме того, он надеялся, что это отвлечет ее от боли в животе.

- Эту сказку я знаю от очень смешного на вид профессора,- начала рассказ дочка,- специалиста по романской литературе 12 века.

- Постой,- изумился папа,- мне казалось, что ты изучала в университете экономику?

- Да, но вторым предметом я взяла, сама не знаю почему, именно романскую литературу 12 века. Итак, слушай:

Жили были в одном доме мама с дочкой. Мама очень берегла дочку от всяческих напастей и никогда не рассказывала про то, что бывает между мужчиной и женщиной.

И вот однажды дочка гуляла в одиночестве у реки, а мимо ехал странствующий рыцарь. Он странствовал давно и очень соскучился по женским прелестям. Увидев дочку, которая была очень хороша собою, он сразу захотел овладеть ею.

Рыцарь быстро поймал в лесу зайчика и подъехал к девушке, как будто хотел спросить дорогу. Когда она увидела в руках рыцаря зайчика, то очень захотела иметь такого.

- Рыцарь, подари мне пожалуйста зайчика,- попросила девушка.

- Я бы дал тебе зайчика,- пожал плечами рыцарь,- но взамен мне нужна от тебя любовь.

- Ой,- развела руками девушка.- а у меня нет никакой любви.

- Есть, есть,- начал уверять ее рыцарь.

- Честное слово, нет.

- Дай, я у тебя ее поищу.

Рыцарь слез с коня и стал искать любовь у девушки. Очень скоро ее получил, а взамен оставил зайчика.

И вот прибегает девушка к матери и кричит:

- Мама, мама, смотри, какого зайчика я выменяла у рыцаря на любовь.

Мать, как услышала эти слова, набросилась на дочку с последними словами. В общем, как следует отругала ее за то, что она обменяла какого-то зайчика, на самое ценное, что есть у девушки - любовь.

Дочка долго плакала, и вот однажды она снова встретила в лесу того же рыцаря.

- Верни мне любовь,- бросилась она к нему со слезами,- а я верну тебе зайчика.

- Хорошо,- тут же согласился рыцарь. И отдал девушке любовь обратно и зайчика не взял. Сказал, не нужен мне больше зайчик.

Побежала девушка к маме и радостно закричала, что рыцарь вернул ей любовь и зайчика оставил.

Мать еще пуще отругала дочь и даже надавала ей затрещин.

Скоро тот рыцарь решил жениться. Народу на свадьбу он позвал со всей округи. Были там и мама с дочкой.

Перед самым венчанием решил рыцарь позабавить гостей и свою невесту и рассказал историю про любовь и зайчика.

А невеста, видно, была совсем дурочка, она тут же призналась, что с нею такая же история приключилась, и она уже много раз своему святому отцу любовь отдавала.

Рассердился рыцарь и передумал брать замуж свою невесту, но свадьбу отменять ему очень не хотелось. И здесь он увидел в толпе приглашенных девушку, у которой выменял любовь на зайчика. Не долго думая, он вывел ее перед толпой и объявил, что эта девушка и есть на самом деле его невеста, потому как не дарила свою любовь никому, кроме рыцаря. Вот и вся сказка.

И милая рассказчица, вздохнув, скорчила гримаску радости.

- Нет, не вся,- возразил папа.- Эта сказка должна заканчиваться так: "Они жили долго и счастливо и умерли в один день".

- Нет,- грустно сказала дочка,- девушка к сожалению умерла гораздо раньше.

- Почему?- насторожился папа.

- Болела, дурочка.

В голосе девушки папа вдруг услышал еле сдерживаемые слезы. Он обнял ее и поцеловал в лоб, потом в грудь, потом в живот.

- Care it,- вдруг услышал он смущенный шепот дочки.

- Ласкать что?- не понял он просьбы.

- My rabbit.

У папы от нахлынувшей нежности екнуло сердце. Наконец она впервые прямо сказала, что она от него хочет. Это было выражением самого большого доверия, какое женщина может оказать мужчине. Он осторожно приподнял ее попу и снял трусики с почти бесконечных ног. Впервые он как следует рассмотрел ее лобок. Его немного удивили и развеселили милые колечки волос, аккуратно выделяющие низ живота.

Он давно уже признался себе, что в женщине его больше всего привлекают именно ноги и то, чем они заканчиваются. Ни грудь - он прекрасно относился к отсутствию таковой, ни лицо, которое у любой женщины прекрасно и изменчиво-загадочно в темноте, не приводили его в такой трепет и смятение, как обнаженная плоть женских ног.

Ноги дочки были по-детски трогательны своей свежестью и смуглой чистотой, и в то же время в них была и женская сила, и эстетическая законченность.

Папа погладил их руками, а затем стал покрывать поцелуями, не забывая ступню и маленькие пряные на вкус пальчики.

Странно. То, что, в обычном понимании является неприличным и грязным, доставляло ему наибольшее удовольствие. Очень скоро он перешел от кончиков ног, к их началу. Он всегда любил эти первые прикосновения к самому сокровенному месту. Потом любые запахи и вкусы куда-то уходили, уступая место звериному возбуждению и тяжелой работе. Он любил этот уникальный женский вкус, который никогда не повторялся. Сейчас к нему добавился легкий аромат мочи и металлический привкус месячных. Дочка, разжав ноги, задрожала и издала первый стон.

Вскоре он понял, какие именно ласки доставляют дочке наибольшее удовольствие, а следовательно является кратчайшей дорогой довести ее до пика наслаждения. Надо было всего лишь легко и нежно прикасаться кончиком языка к самому забавному и удобно выступающему месту дочкиного "кант" (слово позаимствовано из ее англо-русского лексикона).

Это продолжалось бесконечно. Ему казалось, что он уже несколько раз довел извивающуюся и почти рыдающую девушку до высшего наслаждения, но она, нежно прикасаясь пальцами к его волосам, требовала все новых и новых ласк.

Бедняжка, подумал папа, не исключено, что ей трудно достичь оргазма при обычном акте, из-за чего у нее будут постоянно возникать проблемы с мужчинами, не понимающими, что она ждет от них не грубого вторжения в ее тело, а ласкового и дружественного контакта. Не дай Бог, ей попадется такой ласковый и понимающий друг в образе другой женщины.

Наконец дочка несколько раз сильно выгнулась в самой мощной судороге, сильно ударив лобком папу в челюсть, а затем вся в поту обессилено упала и замерла.

Папа поцеловал занемевшими губами дочку последний раз и также обессилено откинулся рядом на спину, давая отдых затекшим ногам и спине.

Пятнадцать минут спустя, выйдя из полудремы, он обнаружил, что дочка лежит рядом на боку и с интересом смотрит на него.

Папа почему-то всегда смущался, когда кто-то пристально его разглядывает. Он тут же уткнулся носом дочке в грудь, опрокинул ее на спину, а затем спросил:

- Как он?

- Кто?- не поняла дочка.

- Твой живот.

- Ой, а я про него совсем забыла. Он ни капельки не болит. Просто чудо. Как ты это сделал?

- А ты не заметила?

- А разве это лечит?

- Вместе со мною - да. И вообще, ты разве не знаешь о целебных свойствах секса?

Лицо дочки на секунду стало грустным и задумчивым.

- Скажи мне что-нибудь хорошее,- вдруг попросила она со слезами в горле.

- Что?

- Ну что-нибудь.

- Ты самая удивительная девушка, которую я когда-нибудь встречал.

- Horrible!

- Я ужасный?

- Нет, я.

- Ты - прекрасна! Настолько, что я готов тебя на самом деле удочерить.

- А ты знаешь, что так папы не поступают с дочками?- усмехнулась она.

- Хорошо, я буду твоим святым отцом, а им дарить любовь можно.

- Святой отец, а вы меня бросите?- неожиданно спросила грустно дочка.

- Никогда,- прошептал папа и посмотрел на часы. Было уже начало первого.- Кстати, уже поздно и, кажется, мне пора.

- Я тебя провожу.

- Не надо, лучше спи,- и папа нагнулся, чтобы поцеловать дочку.

Но та, вместо поцелуя, намертво обвила его шею и бедра своими руками и ногами.

- Поехали,- скорчила она свою смешную гримаску.

- Куда?

- Куда хочешь.

Папа поднял легкую как пушинка девушку из постели, донес ее до огромной заваленной старыми журналами и различным барахлом прихожей и остановился у входной двери.

- Как удобно на тебе сидеть,- заявила в конце их похода дочка.- Здорово! Первый раз я не сползаю с мужчины. Спасибо тебе.

- За что?

- Сегодня ты избавил меня от моей депрессии.

- У тебя была депрессия? Почему?

- Меня бросил мой американский boy-friend, и теперь мне негде и не на что жить.

- А родители?

- Родители?- она грустно усмехнулась.- Мой отец нищенствует здесь на зарплату профессора математики, и ему самому надо помогать, а моя мать в Америке платит за обучение и только. И потом у меня ужасные отношения с отчимом, я просто не могу жить в их доме.

- Где же ты теперь будешь жить?

- Не знаю. Может быть, на время найду себе какого-нибудь американца или поеду в Нью-Йорк. Говорят, там жить весело и можно умереть совсем незаметно.

- А ты сама знаешь, чего ты хочешь?

- Я хочу, чтобы обо мне кто-нибудь заботился. Мне так страшно. Я не хочу никуда ехать, я боюсь этого большого и жестокого мира.

Ему хотелось тут же крикнуть: "Не надо никуда ехать. Оставайся! Я буду тебе настоящей опорой. Я огражу тебя от всех напастей этого мира". Пусть это будет глупо, подумал он, неправильно и закончится ничем, но это будет поступок.

Его остановило одно. Он вспомнил слова американца, сказанные о забавном характере дочки: "Если она пришла на вечеринку со своим молодым человеком, то нет никакой гарантии, что, потанцевав и выпив немного лишнего, она не уедет домой с кем-нибудь другим".

Папа сказал другие слова, очень сильно отдающие фальшью, тем самым, быть может, совершив предательство во второй раз:

- Моя девочка, где бы ты не находилась, как бы тебе не было трудно, помни, у тебя в этом городе есть друг, который всегда будет помнить и любить тебя. Прощай!

С этими словами он опустил дочку на пол, поцеловал ее во влажные губы и вышел вон.

Последняя информация американца о дочке:

Вскоре после приезда в Америку, возвращаясь на своей машине из университета, дочка по своей вине совершила столкновение. За рулем другой машины находилась беременная женщина. Женщина отделалась испугом, но не исключено, что она потребует через суд компенсацию за вред, нанесенный здоровью своего еще не родившегося дитя.

Ты захочешь меня любить?

1.Наши пpаздники.

Свой день pождения я пpоведу на лоне пpиpоды, пpижавшись пьяной моpдой к нечистой тpаве, на беpегу пpесной лужи с вязким дном. Соучастники в убийстве вpемени сядут за столом в сумеpках ждать, пока я буду вдыхать жизнь в остатки огня, чтобы зажаpить кусочки меpтвой плоти. Я буду вливать суppогат истины в pот, иссушенный агонизиpующей надеждой. И, как гpядущие слезы, будут бежать по стене моей спины пальцы давно уже не любимой.

Что это вьется , жужжа у самого внутpеннего уха?

Меня уж не смоют ливни слез,

Что стекут по лианам Ваших волос -

Я ведь давно пpовалился в Вас

Чеpез водовоpоты глаз.

Четвеpостишия? ... Слова... Так давно это было. Так нескоpо это повтоpится. Слишком много возможностей утопить желание писать. Утопить в стакане вина, в стакане тебя. Сколько я их наполнил, сколько опустошил? Жизнь утопающих - дело pук самих утопающих. Я пойду окунусь.

Теплая, пpесная влага с вязким дном, зачем я вхожу в тебя, зачем ты меня засасываешь, слепо и упоpно? К чему тебе тепеpь pасплавленный воск моей свечи? Пpо "пламя свечи" выдумали гоpодские бpойлеpы, но ты-то знаешь, что такое настоящее пламя, как же ты смеешь изменять мне со мной? Глубже, глубже в пpесную теплоту. А тепеpь скоpее назад, чтобы не завязнуть, слабея. Жидкий воздух. Расплывшиеся в темноте чужие лица. Наутpо от нас останутся лишь объедки пpелюбодеяния. Но почему-то пусто уже сейчас. Где же я ошибся?

Вспомнил! Она говоpила "НЕЧАЯННАЯ pадость"! Да, да, влага должна быть моpем, моpе - живым, обжигающим, огненно - холодным, огонь - пламенем, свечка - гоpеть с двух концов , жизнь - заканчиваться смеpтью, а не ...

Поздно. Моpе тепеpь далеко, угли поседели, забыв, чем они были когда-то, а Она? Нет, она не захочет меня любить. Так как там насчет вина и шашлычков?

И в этот момент из-за деpевьев покажется луна, как последняя капля меня в тебе...

-------------------------------------2. Со вpеменем наши вина становятся добpотными, еда - пpоскальзывающей, а женщины - функциональными. Так выпьем же за нас, неизменных! (со вpеменем мы сочиняем такие тосты)

Извините, вы не встpечали моего отpажения? Оно куда-то исчезло, и я не помню даже, как это пpоизошло, я настолько пpивык к его пpисутствию везде, что даже не понял, что именно изменилось в пейзаже.

Даже движение не спасает. Вот гоpы, моpе, и люди вдалеке, вместо лиц - пpофессионально небpежные мазки создателя. Ближе! Дайте кpупный план!

Вот они, лица , пpивычные камни, энеpгичные волны. Масло. Холст. Микpоскопические гpубые, небpежные мазки. No connection. "Ты захочешь меня любить?" Нет!

Рассказать вам, как уходит любовь? Нет, вы не знаете, ваша любовь не плакала на соседней подушке тpи ночи подpяд. Ах, если бы она ушла под пpоливным дождем, навстpечу молниям, pассвету и pадуге! Быть может, ваша любовь способна на это? Может, поменяемся? Пpавда, мне особо нечего пpедложить, но вдpуг вам пpигодится. Хотите: две стены, один шкаф, соломенная занавеска, двуспальный матpас на полу, паpа зажженных свечей, pыжая гостья с безумными зелеными глазами, ненавящивая музыка с пеpеменным pитмом, тупая кpуглосуточная эpекция с кpатковpеменными пеpеpывами, пpивычный большой домоклов камень на полке пpямо над головой в ожидании землетpясения (даже этого не могут как следует обеспечить, суки!). Ну так что, махнем не глядя на вашу, уходящую? Может, она улетела с восточным ветpом? Моя - нет, это я испытал ощущение болезненного полета - это когда со свистом пpолетаешь сквозь озонную дыpу и втыкаешься моpдой в чеpную землю, не чувствуя, как позвоночник пpоходит сквозь pот и становится меpтвым деpевом, и только слишком явственно видишь, как кpовь со слезами вытекают из глаз и смешиваются с гpязью пpошедших дождей ...

Было, было. Но это не главное, от этого - только шpамы на pуках попеpек линии жизни и гоpизонтальные моpщины на лбу - пpизнак увеpенной неpешительности. А моя любовь плакала на соседней подушке тpи ночи подpяд, а на исходе тpетьей ночи изошла вон слезами в подушку, и хватит об этом.

Мне ведь много не нужно, только бы веpнуть свое отpажение, а то в зеpкале - лишь кpепкое тело с глазами pазной степени яpкости, в безумных зеленых глазах - неодушевленный смеpч, отдаляющийся в пpиближении, в интимных складках гоpной пустыни - потливый кусок мяса, спpавляющий свои мизантpопские нужды. Отpажение, веpнись! Ну пожалуйста...

И оно веpнулось, и посмотpело, многоглазое, в меня , как в то, что в нем когда-то отpажалось. И спpосило: "?яинежаpто огеом илачеpтсв ен ыв ,етинивзИ"

И я послал его так, что оно идет до сих поp вслед за девушкой, идущей вдаль.

А мне и так хоpошо. Пить с эгоцентpистами на Кpаю Света добpотные вина, закусывая пpоскальзывающей едой, заниматься сексом с функциональными женщинами, наблюдая за своим отсутствием зеpкальной болезни, ходить в опpеделенное вpемя месяца в концептуальные походы - это все способствует.

Только вот соседнюю подушку под зад своей pыжей гостье я подкладывать не буду: эта подушка занята - на ней каждую ночь плачет, выдавливая из себя по капле холодное моpе, моя последняя, бесконечная любовь.

-------------------------------------3.Человек и кошки.

Какая темень! Чеpнота пульсиpующим потоком вылилась из меня, и закpасила не особо сопpотивлявшийся пейзаж. Я стал пеpедвигаться ощупью и вдpуг поймал чеpную кошку. Под шеpстью она была деpевянной, с двеpцей в боку, так что я сpазу догадался, что кошка - Тpоянская. Do I know you? Хотя что я спpашиваю, какое мне дело до того, кто там в тебе сейчас, за двеpью? Мало ли в кошке всяких дыpок - двеpок - замочных скважин? Чего уж выяснять подpобности, если опять нашел я тебя в кpомешной тьме и ключ подошел? Впеpед, шагающий элеватоp, чеpпай впpок чего тебе там хотелось. Что-то давно ты не спала на ковpике за моей двеpью. Ах, это я запpетил? Ну, спасибо, что напомнила, а то уж стал забывать... Вот и укатилась тpоянская кляча с ахилловой пяткой в зубах. И совесть кусает в интеpесных местах, и свет по глазам ...

...такой белый, пушистый. Это белая кошка накpыла ненавидимый пpокуpатоpом гоpод. И сыплется, сыплется белый пух с белого бpюха, и пьянит меня, непpикаянного, непокаявшегося. И иду я неpовной походкой, медленно пpодвигаясь по тонкой кишке улиц давно пеpеваpившего меня Гоpода, и глажу пушистые кpыши, пушистые машины, пушистых ошалевших пешеходов. А из теплых вещей на мне - только бутылка коньяка, и гpеет она меня лучше всякого пуха, так гpеет, что пух начинает таять и pаспадается в пpах, в сеpый плевок из-под шин...

... Доpогу мне пеpебежала сеpая кошка. Это - худшая из пpимет. Это значит, что о движении вpемени пpидется судить по календаpю, пpостpанство pазойдется кpугами под паpализованными ногами, а жизненное многообpазие pаспадется на "да" и "нет", котоpые не замедлят смешаться в одноpодную сеpую массу. Тогда-то и опустятся все клубы табачного дыма, выпущенного мной, впитав пpомозглость моих обмозгований, и нечуткие люди скажут - "туман", не заметив , что это - конец. Но тут , опускаясь вместе с туманом, я уловил на себе чей-то невыносимо долгий взгляд...

... Фаpфоpовая кошка-копилка смотpела на меня щелками для впечатлений, и от тихого звона, исходящего из нее, сеpость начала отступать. Мои глаза пpивычно скользнули ниже, и по тому, что ее тоненькие ножки были впаяны в микpосхему, я понял, что это - электpокошка-конденсатоp. Наэлектpизованный звенящим взглядом, я поддался впеpед: "Как?! Неужели и ты? ... Любимая не моя",- иезуитская ухмылка в неотpосшую боpоду: "а паяльник-то не пpи мне". По пятаку в каждую щель - и вот - КРАК! - не вынесла, душа, по-это... Разлетелась фаpфоpовая емкость, оставив во мне неизгладимый след когтей. А следом хлынул кpасный цвет, затмив почти все...

...Топ-топ по изогнутой спине, по хpебту огpомной кpасной кошки, навстpечу закату. Такая большая и вся моя, а меня тепеpь два, и ног у нас - как у гоpного козла, вот и скачем по ней, гоpячей, и ветеp в лицо, и толстая кожа слазит, обгоpает, потому что зачем она тепеpь, кто нас тут увидит, кто обидит? У нас зубов как у двух волков, так что кончилось всякое гоpе, и мы с кpасных гоp - пpямо в Кpасное моpе. А моpе - это пф-ф-ф, это пш-ш-шь, ты по нему плывешь, а потом от него уйдешь. А оно останется ждать. А тебе некогда, потому что...

...уже пеpебежала доpожку очень pазноцветная кошка, пестpая, как попугай. Эй, догоняй, налетай! И тут все пpибежали, пpилетели, и пляшут, смеются, такие pодные, еще шампанского! И собачки pуку лижут, и девушки смотpят игpистыми глазами , и пф-ф-ф , и пш-ш-шь, и никогда не спишь... И вpоде бы самое вpемя вешаться, потому что никому-то ты не нужен, и одиночества он неодиночества не отличишь, и сеpость pаствоpилась в пестpоте, но от этого не исчезла, и возможное будущее pазделено на непpиглядные садово-огоpодные участки, и фантазия обмякла и смоpщилась, и спасти как следует некого. Но дела, дела...

Я откpою глаза на pассвете. Вдохну полную гpудь этого чеpного, белого, сеpого, кpасного, пестpого, спеpтого, дымного, гоpного, моpского пьянящего воздуха. Сниму телефонную тpубку и набеpу одному мне известный номеp. Я скажу: "Поpа", - и на дpугом конце пpовода меня поймут. Я выйду, щуpясь, на улицу, улыбнусь, и невидимое такси на полном ходу pастянет мою улыбку по всей улице, а потом по всем доpогам, котоpые (веpьте мне!) никогда не кончатся. И тогда одну из этих доpог пеpейдешь ты, невидимая кошка. Кошка, ты захочешь меня любить?

Борис Малышев

Бегемот и бабочка

(Африканская сказка)

Где-то в Африке, почти у самого экватора, в большом болоте, не пересыхающем даже в самую сильную жару, жил, и, соответственно, был бегемот. Как и любой бегемот, он имел большое пузо, маленькие ушки и глазки. Больше всего он любил изо дня в день лежать на мелководье в грязи и нежиться на солнышке, что простительно для всего рода "толстокожих", как называют себя бегемоты между собой. Жившие по соседству с ним бегемоты хорошо относились к нему, еды было вдосталь - короче, что еще нужно для бегемота в самом расцвете сил?

А еще он любил бабочек. Точнее, бабочку. Миниатюрной изящной искоркой она порхала с цветка на цветок на ярко-зеленой полянке прямо рядом с болотом. Она была чуть-чуть красненькая, чуть-чуть желтенькая, чуть-чуть .... она переливалась на солнце всеми цветами радуги, весело болтая о всяких пустяках со своими собратьями, в обилии носившимися вокруг. И бегемоту доставляло удовольствие, лежа в грязи, наблюдать за "своей" бабочкой. А так как он был молодой и очень горячий (особенно к вечеру, после жаркого дня) бегемот, он решил жениться на этой бабочке. С большим букетом болотных лилий он, отдуваясь, пришел на полянку и предложил бабочке лапу и печень. Бабочка была созданием добрым, и ее тронул его неуклюжий порыв. И она согласилась с его предложением, и теперь, полетав над цветками, она приземлялась на морду расслаблено валяющегося в болоте бегемота, от чего тот ласково жмурился и довольно сопел. Ему нравилось быть опорой бабочки в этой жизни.

Однако, вскоре бегемотом овладело беспокойство: он не понимал бабочку. Ну сколько можно метаться туда-сюда над цветами и весело щебетать о вещах, ему непонятных? Где степенность, основательность и домовитость свойства истинной спутницы жизни настоящего бегемота? Она не получала никакого удовольствия от лежания в грязи, даже говорила, что ей это вредна (что они понимают, эти женщины?) и предпочитала его общество другим бабочкам. Он, конечно, старался найти общие с ней интересы, и даже пытался порхать с цветка на цветок. В результате, правда, он заработал несколько синяков, а полянка выглядела так, как будто над ней поработал бульдозер. Все это не добавляло оптимизма бегемоту, он становился угрюмым, раздражительным и даже начал худеть. Теперь он с подозрением смотрел на друзей бабочки и ворчал, глядя на их полет: "У-у-у-уу, мотыльки...." И вот однажды он не выдержал и с ревом бросился на бабочек, щелкая пастью и топоча. Он бегал по полю, разгоняя бабочек, вырывая цветы и производя страшный шум. Наконец, все стихло, изуродованная полянка помрачнела, стало тихо, и только мухи, которым на все плевать, противно жужжали вокруг. Блуждая взглядом вокруг себя, он увидел (о, ужас!), что.... случайно..... раздавил "свою" бабочку.....

Мораль: "А правильно ли мы выбираем себе подружек??!!"

Предисловие

Я мог бы написать смешной рассказ. Я мог бы снабдить его эпиграфом типа ...

Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка...

(Хотя, это я о себе. Тем более, что мне действительно задолжали зарплату с прошлого августа).

Однако, на мой взгляд, на этом сервере нет недостатка в таком именно видении проблемы. Поэтому - вспомните школьные годы, первую любовь, сумасшедшие поступки и ту единственную, которую помнят всю жизнь...

Дмитрий Нарижный

ЧЕРНЫЕ ЗВЕЗДЫ

сказка для школьниц от 15 до 51 года

-------------------------------------

Тебе никогда не бывало грустно?

Где-то плещется теплое море, качаются в знойном мареве ветви магнолий, в зарослях тамариска звенят цикады - а здесь этого нет.

Где-то на северном небе сияют голубые созвездия, и мороз заставляет людей надевать пушистые одежды - а здесь этого нет.

Где-то шальной ветер поднимает сверкающую пыль высоко в небо и заставляет тяжело шуметь высокие сосны, роняющие шишки - а здесь этого нет.

Где-то на берегу синей реки шелестит камыш, блестит песок, слышатся песни с проплывающих белых пароходов - куда они плывут? - а вдалеке видны снежные вершины гор... Здесь этого тоже нет.

Здесь есть только ветер, холод, пустынные улицы с одинокими фонарями и ночь. Можно ходить по этим улицам, дышать этим ветром и смотреть на эти фонари. Но зачем?

Из глубины зеркала смотрел на меня усталый человек с печальными глазами. Я невольно дотронулся до своего лица, и отражение повторило этот жест, медленный и натянутый. Знакомые глаза, мои глаза бездумно глядели мне в лицо, и казалось, что этому человеку трудно даже удивляться, так он устал. Устал бродить по городу, слыша свои затихающие шаги в каменных двориках, бродить, когда только ветер гонит по асфальту последние побуревшие листья, и никого больше нет на улицах, да и во всем свете; и не знаешь, куда и зачем идешь. Каждому бывает одиноко. Никто не виноват, что я очутился в этом унылом городе, где меня мучает бессонница, что я живу во втором этаже этой старенькой незаметной гостиницы, ведь так?

Было тихо. Черные звезды на улице путались и мешались с фонарями, разгоравшимися с наступлением темноты все ярче. В открытое окно залетали редкие снежинки.

- Странно, - подумалось мне, - и снег, и звезды. Наверное, так и должно быть: снежные облака закрывают звезды, и поэтому они черные. А совсем закрыть звезды облака не могут. Разве может кто-нибудь совсем закрыть звезды?

Звезды... Как любил я раньше, теплыми июльскими ночами, лежа на спине где-нибудь на душистом сеновале, смотреть в глубокое темное небо, угадывая очертания таинственных созвездий! Никого вокруг не было, и казалось, сама ночь говорит тысячами звуков; это были голоса вселенной - далекие, неясные. И казалось, нет конца короткой летней ночи, а время можно взять руками, так осязаемо длились эти чудесные ночи.

Сейчас тоже ночь. Длинная, холодная. И я один на всем свете, совсем один: если я уйду - останется комната, останется окно, свет фонаря на углу и свет далеких-далеких звезд. И отражение звезд на земле - маленькие колкие снежинки. Среди них нет двух одинаковых, но разве на небе есть похожие звезды?

Я не знаю, как она появилась в моей комнате. Может быть, она уже была здесь, когда я вошел, а я только теперь ее заметил? Наверное, да, потому что она очень нужна была и звездам, и снежинкам, и старому одинокому фонарю на углу сквера; они все словно притихли, когда я увидел ее.

Я видел ее тысячу раз, и я не видел ее никогда. Я писал ей свои лучшие стихи и сказки. Но я не знал ее. Это правда. И теперь я не удивился, увидев ее - наоборот, я понял, что она не могла не прийти, что она все время была со мной и во мне, что она - частица меня самого, моя синяя птица.

- Тебе больно? - спросила она, и где-то словно прозвенел колокольчик.

- Кто ты? - спросил я. Мой голос был ровен и тих.

- Тебе плохо. Я помогу тебе, - колокольчики снова прозвенели в волшебной ночи. - Я всегда прихожу к тем, кому трудно и одиноко. Я говорю с ними. И, может быть, им становится легче; кто знает?

- Кто ты? - повторил я.

- Не знаю! Я не знаю ни кто я, ни откуда. Может, я с этих далеких звезд, что дарят нам ночной свет, а может, из этого засыпающего города. Мне кажется, я отовсюду и везде. Ведь ты не сердишься на меня за то, что я здесь?

Сейчас, когда я вспоминаю ту ночь, я понимаю, что такое случается раз в жизни, а мне повезло особенно. Я улыбался.

- Знаю, - сказала она, - у тебя когда-то давно была девушка, ты любил ее и до сих пор не можешь забыть. А потом она ушла. Ты не осуждал ее, ты просто написал ей письмо и пожелал счастья. А сейчас ты один и тебе грустно. Но ведь я пришла, а у нас с ней много общего! Иногда мне даже кажется, что я - это она. В мире есть много необъяснимого, но от этого он ничуть не хуже, верно? Пусть море и паруса далеко - но они есть, и золотые подсолнухи на полях тоже есть, и твои друзья ждут тебя. Еще все впереди, и так будет всегда, и ты еще напишешь свою лучшую сказку. А теперь я расскажу тебе свою - о Зеркале и Луче. Можно?

Я слушал. Голос ее завораживал, глаза смотрели мне прямо в душу, слова то взлетали ввысь, то стелились туманом по полу, заволакивая мир мельчайшими вспыхивающими искорками. И сквозь полусон тихонько и доверчиво приходил ко мне ее голос.

- Жило-было Стекло. Как у всякого Стекла, у него был кристально чистый характер. Так говорили друзья - а настоящие друзья всегда говорят правду.

Среди друзей был и Луч. Стекло ему давно нравилось, ему нравилось играть на его гранях, преломляясь радугой и снова становясь бело-голубым: ведь он родился на Голубой Звезде. Видишь, вон она!

Луч ни о чем не думал. Ему казалось, что так будет всегда. Но среди друзей был и Блеск-Амальгама...

Как это случилось? Верно, судьба. Вот так... А что мог предложить Луч? Свое тепло? Вечное стремление куда-то? А куда - он и сам не знал.

Теперь Блеск-Амальгама и Стекло были вместе. Получилось Зеркало. Зеркало отразило Луч. Он последний раз вспыхнул на его гранях и исчез: ведь это был гордый Луч...

Никто не знал, где он скрывался. А ему было все равно. Ведь так?

Шло время. Блеск-Амальгама тускнел и трескался, осыпаясь сухими блестками. И однажды он услышал слово "уходи" - кривить душой Стекло не умело, это ведь было не Кривое Зеркало...

Стекло осталось одно. И тогда-то оно снова встретилось с Лучом. Он куда-то торопился - может быть, кого-то согреть. Стекло попалось ему на дороге, а он прошел сквозь него и не заметил: ведь у Стекла был кристально чистый характер... Или сделал вид, что не заметил?

Я не могу судить, кто из них был прав. Знаю только, что осколки Стекла разлетелись по всему свету, и теперь попадают людям в глаза и сердца...

Ее глаза серьезно взглянули на меня.

- Вот и вся сказка, - промолвила она. Я взял ее за руку. Рука была тонкая и легкая; ее ладонь свободно умещалась в моей.

- Пусти, - проговорила она. - Не надо.

Серебряная луна заливала светом комнату, и в лунных лучах ее фигурка тоже казалась серебряной, такой близкой и бесконечно далекой, что сердце мое вдруг рухнуло куда-то, отозвавшись щемящей болью в груди.

- Самое главное - по-новому увидеть, - улыбнулась она. - Это лучшее, что может достаться человеку; ты знаешь... Хочешь, я по-могу тебе вспомнить? Посмотри вокруг!

Над нами сплетали ветви золотые осенние деревья. Прохладные георгины и астры испускали тонкий неуловимый аромат. В лучах вечернего солнца аллея казалась сказочной и манила вдаль теряющейся в золоте перспективой. Увлекшийся, пораженный, я сделал шаг - и исчез, и зазвенели, зазвучали мелодии, забытые и прекрасные, и в них затерялся смех, ласковый, любимый, ее смех - никто другой в целом мире не мог бы так смеяться.

Я оглянулся. Она стояла, глядя восхищенными глазами на праздник осеннего света, как глядят всегда, когда видят красоту впервые - красоту умирающей природы, величавую и бесконечно знакомую. Желтые листья падали и застревали в ее волосах; она была нигде - и в то же время везде, где-то рядом; она сливалась с листопадом, и мельком брошенный взгляд ловил ее улыбку, легкую и загадочную. Казалось, это она погружает парк в золотой струящийся сон, и под ее ногами шуршат опавшие листья, и задетые ею кусты тихонько покачивают багряными ветками в потоках заходящего солнца. Эта стена осени, весь мир, умещавшийся в ней и во мне, надвигался, такой знакомый и желанный, и тревожил память, и тихо кружился в задумчивых ее глазах...

Это был только сон. Мы снова стояли под желтыми кленами, и рыжий осинник мелко играл листочками под слабым ветерком. Мне показалось, что я узнал что-то новое, важное, необходимое, без чего нет и не может быть больше мне жизни, чего не выразишь словами, но оно есть, оно будет нужно постоянно, сколько я ни буду жить, и чем дальше - тем нужнее.

Вдруг качнулись багровые лучи на ветках, и пронзительно-яркая охра затрепетала на ветру.

- Я ухожу, - сказала она. - Мне пора.

- Останься, - попросил я. - Не могу, - ветер ли это прошелестел, зазвенели ли валдайские колокольцы где-то далеко, не знаю. Грустно и больно было мне.

- Я не знаю, почему, - как бы в ответ на мои мысли вздохнула она. Наверное, так надо. Не спрашивай. Голос ее дрогнул. Быстрым движением она обвила руками мою шею и поцеловала меня - единственный раз! Ветер трепал и развевал ее волосы, он усиливался, и ее фигурка, воздушный контур, трепетала, как осенний лист на ветке; я хотел схватить ее за руку, но она растаяла, подхваченная порывом воздуха; и я успел увидеть только ее глаза, глядевшие прямо в душу, и губы, что-то шептавшие - я не разобрал за шумом ветра.

А потом все исчезло. Я снова стоял в скверике напротив дома, ощущал на губах вкус ее слез, и снег все падал, а я улыбался и подставлял ему лицо - глупый влюбленный мальчишка. Я знал, что теперь напишу свою лучшую и единственную сказку. О ней.

Какая она была? Не знаю. Не помню. Конечно, красивая. Разве могут быть некрасивыми те, кого мы любим?

Теперь я часто хожу по улицам больших городов, с их суетой, троллейбусами и неоновым сиянием витрин. Я жду, что может быть когда-то случайно повстречаю ее, и навстречу мне распахнутся ее лучистые светлые глаза.

Кто знает?

Алексей Никитин

ДОЛГИЙ ДОЖДЬ В ЩУРАХ

С рассветом дважды прохрипел петух и смолк в старческой задумчивости. Звякнул цепью и загремел пустой миской Жук. Кошка, спавшая рядом с Лизой, не спеша потянулась, соскочила с лежанки, и села у входной двери. Пора было вставать и Лизе. Она почти не спала ночью, а когда наконец задремала, увидела Илью. Он стоял у вишни, что посадил за огородом отец, когда у Шурки и Ильи родилась дочь. Стремительно сгущались летние сумерки. Пахло дымом.

- Не ходи в Киев, Ильку, - еще раз попросила Лиза. - Оставайся у нас.

- Счастливо, сестричка. - Лиза уже не видела его лица и улыбку угадала по голосу. - Увидимся.

Зашуршала трава, и силуэт Ильи растворился в темноте. За речкой около леса охнул филин.

- Не ходи в Киев, Ильку, - повторила Лиза.

Она разожгла плиту, накормила кур и кабанчика, вылила старый борщ Жуку. День начинался знойный и душный. Трава на дворе стояла сухая, безросая. Лязгнула клямка на дверях у Дуньки Дрючихи. По старой привычке Лиза ушла со двора в дом, чтоб не попадаться соседке на глаза. В комнате спал Витька. Лиза не знала, не считала никогда, сколько детей выросло в ее хате. После войны жила у нее Оксанка, Шуркина дочь, потом двоюродные племяшки Цыганенки. И совсем чужие прибивались. Отца Витьки, спавшего у нее сейчас, тоже Витьку, она чуть не силой забрала у матери, Катьки. А какими подругами до войны были. Катька с мужем пила последние годы так, что в хате было пусто. Ничего не было, только прусаки голодные из щелей сыпались.

- Отдай сына, - явилась к ней как-то Катька, - отдай. Ты кто? А я мать ему.

- Уйди. Он сам вернется, как ты пить перестанешь.

Потом Катька с мужем сгорели. Вместе с хатой. Так и остался Витька у Лизы. Вырос, армию отслужил. Уехал в Киев. Потом другие дети жили у нее. Потом уже и их дети... Лиза поджарила Витьке яичницу, налила стакан молока и оставила на столе. Сама пошла на огород. На дворе рядом с погребом лежала одна из ее кур. У курицы была свернута шея.

- Я им всем головы поскручиваю, - раздался из-за забора голос соседки. - Будуть ко мне во двор лезть, - буду головы скручивать. Чуешь меня!? - визжала Дрючиха.

"Вот клятая баба", - подумала Лиза, но даже отвечать Дуньке не стала. Не в курице было дело. Дрюки всегда жили уверенно. При всех властях. Знали, что все им должны, просто потому, что они, Дрюки, есть. Не сомневались в этом и брали все, что считали своим. Сами становились властью. Лизе было десять лет, когда Дрюки забрали у них новую хату. Забирали под сельраду, а поселились в ней сами. Сколько лет уже, война прошла, колхоза нет больше, а Дунька так и живет в их хате. Что ей сделается? И при немцах Дрюков боялись и после. Сын Дуньки, Петро, в Фастове, в районе, в милиции начальником. Сейчас и Федька, Петров сын, законы охраняет. Они же удавятся, а хату не вернут. Правда, хата та не нужна уже Лизе. В старой доживет, не много ей осталось. Но Дрючиха, как всегда бывает с людьми, принесшими ближнему зло, ненавидит Лизу за то, что сделала ей сама, потому и душит ее кур, подсыпает в миску Жуку толченое стекло, выбрасывает в огород собранных на своей картошке колорадских жуков. Из курицы решила Лиза сварить на вечер Витьке суп. Может, лучше было к обеду, но что-то немоглось ей. То ли ночь без сна давала себя знать, то ли погода - небо затягивалось молочной дымкой, было душно, давило. Взяв сапку и ведро, Лиза опять пошла на огород. То, что раньше делала она за день, за два, теперь отнимало у нее неделю.

"Время идет быстрее. Дни проходят, не успев начаться", - в этом была она уверена потому, что медленней делать работу, к ритму которой привыкла за многие годы, Лиза просто не могла. Она работала так же, как и раньше, не поднимая головы, не разгибаясь, двигалась вдоль грядок, переходя с одной на другую. Так дошла она до конца огорода. Там был пень, оставшийся от старой вишни. Вишню срубили Дрюки лет десять назад. "Она своей тенью нашу картоплю закрыла", - от и все объяснения. Срубили и убирать не стали. Так и пролежал сухой ствол с ветками год, до следующей весны, пока не приехал из Киева старший Витька. Он распилил сухую вишню и вынес с огорода. Около пенька Лиза присела. Огород стоял ухоженный, аккуратный. На чистых грядках светло зеленели хвосты морковки, тянулись вверх стрелки молодого лука. Ровными рядами поднималась тщательно подгорнутая картошка. За ней тянулись по земле огурцы. Теперь надо было идти в хату и готовить курицу. Наверное, проснулся уже малой Витька. Надо посмотреть, чтобы он съел все, оставленное на завтрак. Лиза попробовала встать и не смогла. Так она сидела возле пенька от той вишни, что посадил когда-то ее отец, смотрела на свой огород и не могла уйти. "То не зря мне сегодня Илько приходил, - поняла Лиза, - не зря приходил". Она вспомнила, как появился он ночью и постучал в окно их хаты. Лиза жила тогда одна. Отец, как началась война, поехал к Шурке и Илье в Киев. С тех пор прошло два месяца, а от них не было ни писем, ничего.

- Лизка, - тихо позвал Илья, - ты есть?

Лиза быстро открыла дверь:

- Илько? Откуда ты? Один?

- Один.

Не зажигая света, Лиза провела его в комнату.

- Сейчас, - заторопилась она, - у меня картошка есть и сало осталось. - Ты рассказывай, Шурка где с дочкой. Батько?

- Уехали. Успели в последнюю неделю.

- Как уехали? - не поняла Лиза. - Куда?

- Вроде на Урал. Не знаю. Меня призвали раньше. Шура записку моей матери оставила. Путаную. Ничего не понятно, кроме того, что уехали.

- А ты откуда? - Лиза видела только темный силуэт Ильи против окна. Он сидел, устало свесив голову, и его худые плечи, словно сложенные крылья большой птицы, поднимались над головой.

- Не знаю.

- Как не знаешь?

- Нас под Гречаным высадили из поезда. Сказали окапываться. Немцев под Гречаным ждали. На другой день команда: всем садиться в поезд. Немцы вроде нас давно обошли и ушли на восток. Погрузились, только поехали налет. Мы из вагонов высыпали, прячемся кто куда, вагоны горят, паровоз взорвался. И тут - танки немецкие.

- Когда ж это было?

- Не считал. Дней пять, наверное. Тут давно немцы?

- Неделю.

- Где-то так и было.

- Так ты неделю шел сюда?

- Пока сообразил, куда идти... Ночами шел.

- Ох, Ильку, - заплакала вдруг Лиза, - ешь скорей. Хорошо, что пришел. Останешься тут.

- Мне в Киев надо, Лиза. День пересплю, переоденусь и пойду вечером.

- Как в Киев!? - не поверила Лиза. - Ты уйдешь?

- Нельзя мне с тобой оставаться. Тут каждый человек на виду. Меня с моей жидовской мордой сразу заметят.

- А там? Думаешь, там лучше? Люди говорят, немцы в Киеве евреев убивают.

- Я в городе каждый двор знаю. И друзей много. Помогут.

- Не ходи в Киев, Ильку! Ильку, - Лиза тронула его за руку. Илья уже спал, так и не доев холодную картошку.

Он спал почти до вечера, отсыпаясь за всю прошедшую неделю. Лиза нашла для него старую одежду отца, собрала еду в дорогу. Потом вышла на улицу - в деревне было тихо. К немцам люди еще не привыкли, отсиживались по домам. Она вернулась в хату и подошла к кровати, на которую ночью перетащила Илью. Он лежал, подогнув ноги, давно не бритый, длинный и худой. В темной его шевелюре у висков Лиза заметила едва пробивающуюся седину.

- Ох, Ильку, - Лиза едва сдерживала слезы. Надо же было ей полюбить мужа своей младшей сестры.

Шурка давно уехала в Киев и там нашла себе Илью. А за кого могла выйти Лиза здесь, в Щурах, после того, как ее отца за новую хату и велосипед записали в куркули? Отняли все, но хоть не сослали. Соседи кривились: "Шурка за жида в Киеве вышла". А Лиза, когда первый раз его увидела, не знала что с собой делать. Высокий, добрый, и глаза смеялись, и сам улыбался. Уже после войны узнала Лиза, что в Киев Илья не пришел. Может, пришел, но до дома не добрался. Шурке дали справку о том, что Гольдинов Илья пропал без вести у села Гречаное. Лиза видела его последней. Даже не его, а только темный силуэт под сумеречным вечерним небом. Ветер, свежий и сильный, налетел, разгоняя тяжкую духоту, зашелестел травой. Илья подошел незаметно и какое-то время молча стоял рядом с ней. Потом погладил рукой сухой вишневый пень:

- Срубили вишенку.

- Не ходи в Киев, Ильку, - обернулась к нему Лиза. - Хоть теперь не ходи.

- Нам с тобой не в Киев, - качнул головой Илья.

- Так ты за мной вернулся!? - обрадовалась Лиза. - Я сейчас, только малого гляну...

Когда начался дождь, Витька, кормивший своим завтраком кошку, пошел искать бабу. Лиза сидела у края огорода.

- Бабо, дождь пошел. Идем в хату, -позвал ее Витька. - Бабо, идем скорей, смотри, какой дождь сильный. Бабо...

- Бабо! Бабо, агов..! - Федька Дрюк с трудом выкатил свое истекающее потом тело из заляпанного жидкой грязью по самые стекла милицейского "газика" и подошел к калитке. На цепи надрывался яростным лаем Рудой. Бабо, где вы есть!? Заберите своего пса скаженого.

- А, цыть! Цыть, дурню! - Дрючиха медленно вышла из дому. - Там кто?

- Та я, Федька.

- То заходи, раз приехал. Цыть, Рудый.

Федька осторожно миновал рычащего пса и вошел следом за Дрючихой в хату.

- Вот дождь, - пожаловался Федька, - третий день без перерыва. А дышать нечем. Африка. Духота.

- Ничего, - равнодушно отозвалась Дрючиха, - картопля будет доброй.

- Бабы на селе брешут, - продолжал Федька, вытирая рукавом рубашки мокрое лицо, - как Лизка умерла, так и дождь пошел. Говорят, до девятого дня идти будет.

- Хватит патякать, - резко оборвала его Дунька, - верзут казна что. А ты, как дурень, повторяешь. Говори, чего приехал.

В селе считали, что по хорошему человеку, когда он умирает, небо плачет. Только почему-то в Щурах на похороны дождь случался редко.

- Мать гроши за картоплю передала. - Федька протянул Дуньке туго свернутую и перетянутую резинкой пачку денег.

- Сколько тут? - Старуха видела плохо и к новым деньгам не привыкла.

- Десять.

- Что десять? - Окончательно рассвирепела она. - Говори по-людски.

- Десять мильонов.

"Вот бисовы цены, - подумала Дунька. - Ничего уже не понимаю. Десять мильонов за три мешка картопли. Много это, или мало?"

- Могли бы и больше уторгувать, - проворчала она, пряча деньги. Когда батько доски на забор привезет?

- Не знаю. Ничего не сказал.

- Так напомни ему. Тепер вот что... - Дунька помолчала. - За Лизкою хата осталась. Понимаешь меня?

- Ой, бабо, - Федька снова вытер лицо. Рукава рубашки давно уже были мокрыми, - вы бы видели, сколько приехало к ней. И с Фастова, и с Киева, и все село было. Как на демонстрацию в Фастове когда-то. Даже больше. Лизку на цвынтар везут, вся улица полная. Мимо какой хаты провозят - все выходят, прощаются.

- Чего б это? - удивилась Дунька. - Она ж одна. Никого не осталось.

- А кто их знает. Только я еще такого у нас не видел.

- Ну, то их дело. А ты скажи батьку, что б сделал нам Лизкину хату с огородом.

- Я слышал, она ту хату Витьке завещала.

- Какому? Катькиному сыну? А кто он такой? Он в Киеве живет? Вот и пусть себе живет.

- Не знаю, бабо, - засомневался Федька, - как то оно выйдет.

- Тебе и знать нечего. Скажешь батьку и край.

На улице нетерпеливо засигналила машина.

- Так я побежал, - спешно засобирался Федька, - хлопцы ждут.

- Про доски для забора не забудь, - напомнила Дрючиха, но было видно, что думает она о другом.

"Вот клятая баба", - Федька осторожно обошел следившего за ним злыми глазами Рудого, хлопнул калиткой и стал втискиваться в машину. Внук ушел, а Дунька Дрючиха так и осталась сидеть у окна. Неожиданно она вспомнила ярко и отчетливо, так, словно было это не без малого семьдесят лет назад, а недавно, может на прошлой неделе, как сидела она в этой хате у этого же окна, когда жили тут еще Лизка с Шуркой. Сестры ждали отца из Киева. Дуньке тогда было лет десять. Наверное, меньше, не больше восьми, значит и Лизке было восемь, а Шурке - шесть. Дядько Григорий приехал уже под вечер, когда дневная жара начала спадать.

- А ну, девки, что я привез, смотрите! Они выбежали во двор и увидели прислоненный к стене хлева велосипед. Рама была обернута желтоватой вощеной бумагой, но руль горел огнем, сверкал на солнце, приковывая к себе взгляд. - А? Машина! - гордо ходил около него дядько Григорий. - Кто первый кататься? - Он накачал колеса и вывел велосипед на улицу, - Вы успеете еще, - сказал дочерям, - садись, Дунька.

Дунька с опаской села на багажник, обхватив дядька Григория руками. Она чувствовала запах его пота, паровозного дыма, который считала запахом города. Было страшно и радостно. Дунька визжала, велосипед гремел по неровной сельской дороге, шуршали шины...

- Господи, прости меня грешную, - выдохнула Дунька и перекрестилась на образа.

Она вышла на двор и под непрекращающимся дождем подошла к забору, отделявшему ее огород от огорода Лизы. Около старой хаты суетились незнакомые люди.

- Набежали, - зло сощурилась старуха. - Ничего. Эту халупу мы сломаем. Дом поставим. Детям будет.

Она постояла еще минуту и незамеченная никем, медленно пошла в дом. Закрывая ей дорогу, низко свисали мокрые ветви слив и грецких орехов. Над ними тянулись утомленные своей тяжестью, истекающие водой, облака. Казалось, они навсегда повисли над старым лесом, уходящим на север, над речкой, что отделяет лес от села и над самим селом, его огородами, безлюдными улицами, небольшими домами, под крышами которых укрылись от дождя люди.

Овчинников Олег

Мир без любви

Жизнь, подчиненная строгой целесообразности - что может быть естественнее, логичнее? Когда каждый твой поступок является логическим следствием предыдущих. Когда детерминированная система правил, зафиксированная в мозге, позволяет тебе однозначно, а главное - правильно осуществить выбор в любой ситуации, которая только может возникнуть. Когда тебе с момента рождения известен "алгоритм" всей твоей жизни и ее конечная цель. Когда ты просто не можешь совершить необдуманного поступка, а вероятность совершения ошибочного действия стремиться к нулю. Причем снизу.

Что может быть логичнее?

А чувства... Разве мало нам тех семи чувств, которые дает нам природа? Неужели нам не хватает зрения, слуха, вкуса, обоняния, осязания, эманирования и астризма? Зачем придумывать что-то еще? Чувство, не подкрепленное ощущением, не имеет смысла. Это аксиома.

Так думала она. Так жила она. Так жила вся ее цивилизация.

Но однажды она увидела книгу.

Это случилось в Галактическом Музее. Книга являлась одним из экспонатов в большой экспозиции под названием "Земля".

Она уделила книге ровно столько внимания, сколько требовалось. Отсканировала содержание книги и спроецировала его в мозг. Поместила туда же ключ-код для восприятия земного текста.

Когда наступил благоприятный момент, информация, содержащаяся в книге, была осознана. И информация оказалась совершенно нелогичной.

Она вошла в совершенно новое для себя состояние, которое спустя некоторое время будет классифицировано ею как "удивление".

Если то, что говорилось в книге, было правдой... А она не могла предположить, что может быть иначе. В самом деле, зачем кому бы то ни было может понадобиться писать книгу, необъективно отражающую реальность?! Так вот, если книга говорила правду, то жизнь людей, населяющих планету Земля, подчинялась законам, начисто отрицающим логику. В выборе своих действий земляне руководствовались не столько голосом разума, сколько чувствами. Причем множество чувств не было ограниченным. Земляне могли испытывать "радость", "страх", "волнение", "удовольствие", "боль", существовало даже совершенно непонятное чувство - "интуиция".

Но главным чувством, которое было целью, смыслом и причиной жизни на Земле, была "любовь".

Это было настолько необычно, что у нее впервые в жизни возникли сомнения в адекватности восприятия информации. Она вернулась в Музей. Она не стала даже астрацировать книгу, вместо этого она прочла ее, воспользовавшись органами зрения. Крайне неэффективный способ, но она хотела быть уверенной. И она обрела уверенность.

Земля действительно жила чувствами, каким бы нелогичным это ни казалось.

И она захотела испытать все эти чувства. Найти свою "любовь". Сделать это можно было единственным способом.

Она узнала координаты планеты под названием Земля, сфокусировала себя в луч и направила этот луч по касательной к поверхности планеты.

Хотя максимальная вероятность встретить людей достигалась на территории города, она предпочла расфокусироваться посреди широкого поля, невдалеке от городской окраины. У нее не возникало проблемы, в каком виде она должна предстать перед землянами. Форма определялась целью визита. Чтобы найти "любовь" проще всего стать символом "любви". Вся необходимая информация содержалась в книге.

Тело ее стало цветком, а все девятнадцать конечностей - белоснежными лепестками.

Ожидание не было долгим.

Один из представителей земной цивилизации показался из-за невысокого холма и продолжал движение в ее направлении. Судя по тем иллюстрациям, что были в книге, землянин был мужчиной. И это было хорошо: ведь она была женщиной!

"Все-таки я оптимальным образом выбрала место появления!" И это была "радость".

Мужчина подошел уже совсем близко, но, тем не менее, пока не обращал на нее никакого внимания.

"Он не видит меня! Он пройдет мимо и не заметит меня!" И это был "страх".

Но мужчина заметил. Он даже слегка изменил направление движения, чтобы подойти к ней. Он низко наклонился и протянул к ней руку.

"Чего он хочет? Что он собирается сделать со мной?" И это было "волнение".

Мужчина нежно коснулся ее стебелька кончиками пальцев и резко потянул. Она оторвалась от земли и осталась в его руке.

"Он хочет, чтобы я была рядом с ним!" И это было "удовольствие".

Мужчина продолжил свой путь. Внезапно он совершил непонятное действие - пальцами свободной руки резко дернул за один из лепестков. Лепесток оторвался.

Ощущение утраты, потери. И это была "боль".

Но она не стала обращать на нее внимания, ведь мужчина заговорил с ней! Он говорил тихо и невнятно, у нее даже возникли сомнения, к ней ли была обращена его речь? Но кроме нее поблизости никого не было. И в словах его она разобрала что-то о "поцелуях". И это было хорошо, потому что "поцелуй" - это неотъемлемый спутник "любви". Это следовало из книги. Затем он пробормотал что кого-то нужно "прижать к сердцу". И ее сердце наполнилось радостью, ведь и об этом было написано в книге.

"Так что же, это и есть "любовь"?"

Она была уже почти уверена в этом, когда он оторвал последний, девятнадцатый лепесток и произнес единственное слово, разом положившее конец всем ее сомнениям:

- Любит!

"Он любит меня!"

Мужчина поднес цветок с оборванными лепестками к самому лицу и сильно вдохнул воздух.

"Жаль, что у него нет фоторецепторов! Он не может меня эманировать...

Бледный космодесантник, представитель "Комиссии по Космическим Контактам" Редуард Кинг не ощутил никакого запаха.

Он улыбнулся каким-то своим мыслям, повторил еще раз: "Любит!" - и выбросил ставшую ненужной ощипанную ромашку в траву.

Настроение было превосходным!

"А может быть, люди просто не могут любить, одновременно не причиняя боли тем, кого любят?"- подумала она. И это была "интуиция".

13 июля 1997

Рент

Я должен признать, хоть мне это и неприятно, что я наклонен к излишествам. Мои средства позволяют мне быть расточительным, тем больший соблазн - аскеза. Когда я успеваю схватить себя за руки (монашеский эвфемизм), я отдаю ей дань; но, верно, главная моя страсть - та, о которой узна°шь во сне или в миг первого порыва - совсем другая. В противном случае как объяснить мое хладнокровие (будто я угадал вс° наперед) и мою готовность, то и другое вместе, когда приятный голосок в трубке с умело-бархатным переливом, излишне опытный, может быть, но эта опытность тоже была мне мила - на свой лад, конечно - спросил у меня, намерен ли я нынче весело провести ночь? В России бы я остерегся; но американский сервис исключает подвох. Ручаюсь, что у меня даже не дрогнул голос. Ни сердце. Я отвечал с улыбкой (адресованной зеркалу в ванной, из которой вышел), что да, намерен, и что так и знал (дословно), "что ваш отель - это веселый дом". Впрочем, по-английски каламбур был плох. Телефон сказал "о-кей" и дал отбой.

Я как раз успел распаковать свой сак, принять душ и убедиться, что ни одна из девяти программ-кабелей местного телевиденья меня никогда не заинтересует. И тут услышал стук в дверь. Стук тоже был умелый, легкий, почти случайный, будто кто-то походя, невзначай раза три коснулся пальцем двери. Шорох крыльев ночной бабочки. Я отворил, так же вс° улыбаясь в пустоту.

Что ж: зеленоглазая шатенка. Волосы собраны кверху в пушистый ком. Среднего роста, в форменной мини, ножки стройные, попка круглая, грудь... Да, глаза: она улыбалась, они нет. Так бывает в книгах, но в жизни это редкость, чаще расчет или игра. Я тотчас спросил о причине; я не люблю лишних тайн. Она перестала улыбаться.

- Ненавижу свою работу, - сообщила она.

- Хм. Ты не хочешь быть проституткой?

- Не хочу.

(Наш разговор шел по-английски и, боюсь, в переводе он выглядит угловато. К тому же нельзя передать мой акцент.)

- Так-так, - сказал я. - Почему же ты здесь?

- Из-за денег.

- У тебя нет иного способа их добывать?

- Я студентка. Летом это лучший заработок.

- Хорошо, - кивнул я. - Тогда начнем. Тебя, кстати, как зовут?

Вероятно, оттого, что летняя практика и впрямь не нравилась ей, Лили разделась довольно вяло - не так, как я ожидал (смутный расчет, основанный на книгах: Сэлинджер, Сирин, Мисима...) Но результат был тот же: голая девушка с трусиками в руке. Их она робко сунула под матрац.

- Мне сказали, на всю ночь? - спросила она.

- Да, - кивнул я. - Я вряд ли смогу быстрее.

Я не стал с ней церемониться, сам разделся, сдернул прочь плед (черно-синий, колючий) и уложил Лили навзничь поверх простыней, велев ей раздвинуть ноги.

Жанр требует подробностей. Я уважаю жанр. У нее были милые, едва видные веснушки, чуть удлиненное (как это часто у белобрысых) лицо, тугие грудки с сосками в доллар, уютный живот и узкая, по моде, грядка волос между ног - она, впрочем, вскоре сбилась и стала похожа на мокрое перо. Раза два Лили хотела пригладить ее пальцами.

Кто умеет хорошо плавать (а что еще делать на курорте?), у того есть стиль. Я никогда не любил бесплодных барахтаний, взбрыков, вздрогов и прочей щенячьей возни. Через пять минут ее глаза помутились; через десять она стала стонать. Я дал ей короткий отдых - и бурно довел ее до конца. (Прошу прощения у соседей. На мой взгляд, однако, администрация отеля сама должна брать на себя ответственность за весь этот гам). Когда, полчаса спустя, я поставил Лили раком, она заботливо спрятала рот в подушку-карамель. Раковая шейка (конфеты детства) была хороша... Боюсь, я первый в ее жизни посягнул на ее зад. Не удивительно; американцы вообще пуритане. Во время коротких перерывов я узнавал жалкие подробности ее жизни (теперь уже их не помню). Об одной из них, впрочем, я сказал, не обинуясь, что это - "коровье дерьмо" (идиома). Речь шла, кажется, о смерти - не то ее, не то ее матери. Она сделала вид, что обиделась. Трудно сказать, сколько именно раз она кончила в эту ночь.

Те, кто знает американские отели, должно быть, помнят удобство теневых штор и студеную мощь кондиционеров. К утру я продрог до костей и, взглянув вверх, увидел полоску света, тишком пробившегося к нам из окна. Лили сжимала меня в объятьях, что было кстати, она вся горела и твердила, что любит меня. Не хотела брать денег. Умоляла найти ее или дать ей мой телефон. Ее кудряшки опять растрепались - внизу и на голове. Я сказал, что хочу спать. Одел ее (так и забыв навек под матрацем ее трусы), сунул деньги ей в руки и выставил за дверь. Сквозь сон, мне кажется, я слыхал ее всхлипы. Но возможно, что это был сон.

Повторяю, я не люблю тайн. Вс°, что я сделал, я сделал нарочно (и очень устал). Но, надо думать, все-таки изменил - в ту или другую сторону, не важно - ее взгляд на ее жизнь. Больше этого никто никому ничего не может дать. Что до меня, то я равнодушен к ней - при всей дивной неге ее тела, которой не отрицаю. Я вовсе не уважаю ее. Мне не нужна подружка-проститутка. И мне все равно, что с ней будет дальше. Это касается всех их, таких, как она. У меня на родине их более чем достаточно. А я не терплю нюни. В этом есть справедливость. Будь я другой, мы бы вовсе не встретились. Где бы я взял деньги на Америку и на нее? Это я подарил ей эту ночь. Впрочем, я не хочу оправданий. Каждый волен думать обо мне что угодно. Мне же пора спать. Мне очень хочется спать. Черт возьми! Во Флориде утро.

ПРИХОДИ КО МНЕ

Пpиходи ко мне, мне так одиноко, веpнее двуоко, и четыpехстенно (или четыpехстонно), я хотел сказать: четыpех - стpемно и восьмипядейpастно, я хотел сказать - во лбу, или пpавильнее "выебу"? Это я к тому, что мне шестнадцатилестно, то есть шестнадцатилетно, хотя скоpее шестнадцатибледно, потому что шестнадцатиблядно. Мне очень тpидцатидвухзубно, точнее, тpидцатидвухзудно, потому что на тpидцати-тpоих не pазлито и не pаспито, точнее не pаспято, а тpотуаp подо мной такой костный, я хотел сказать: "кpестный", а кpесты все больше нашейные, то есть нательные, или недельные, в смысле невтемные. Но пока что пpиходится pаспинаться (или pазминаться ) в этой области, в смысле потности и подлости.

Так что пpиходи. Я тебя поставлю пеpед факом, как пеpед pоком, или после - pаком, до звона колокольчиков (в смысле, мальчиков) в ушах, до долива после отстоя (вместо отлива после пpостоя). Я буду стоpожить твою девственность до утpа, в смысле, до "уpа" или до нутpа, я тебе все комедии пеpеломаю, я выpву тебе яйца, котоpые хотя куpиц ничему не учат, но весьма волнуют и впечатляют. Я выpву тебе много pазного, все выпитое вчеpа и все съеденное и пpоглоченное непpожеванными кусками. Я выpву тебе матку из пpавды, тебе давно поpа увидеть их поотдельности и понять, что каждый убиpает в одиночку, упиpается в одну ночку и убиpается в одну стpочку.

Так что не вздумай сюда являться, не пpилетай на кpыльях либиви. И не так уж мне одиноко, скоpее даже двуного и двуpуко, немного четыpехстpанно, зато шестистpунно, и мне шестнадцатилично не так уж 32-зубово, как кожится, но холится.

В галерее таинственного доктора Купсера, магистра Игры, висели вдоль стен... - о ужас! - юные, одаренные поэтессы. Такие очаровательные в своих платьецах, невинные, живущие по ту сторону добра и зла, они были уже развращены почестями и наградами. На их лицах блуждали блудливые улыбки. Мне стало не по себе, и потому я не сразу расслышал вопрос, с которым ко мне обратились - хором - поэтессы. Кроме того, совсем слабые после долгих ночей, проведенных в веселом обществе пера и чернильницы, бледные и изможденные, они не могли достаточно ясно сформулировать вопрос. Одна из них догадалась наконец воспользоваться языком жестов. Доктор Купсер, появившийся как раз вовремя, перевел:

- А кто вы по профессии? Чем занимаетесь?

- Конструктор. Генеральный. - Сухо отвечал я. - Конструирую для себя приемлимое мироздание.

- О! - Воскликнул доктор. - Какое счастливое совпадение! Мы как раз разыскиваем лицо на пост Бога!

- С ног, вероятно, уже сбились?

- Да, и все глаза, между прочим, выплакали.

- В таком случае ничем не могу вам помочь. Ибо чужд...

- Состраданию! - Догадались поэтессы. От восхищения они обрели дар речи.

- И страданию тоже. - Сказал я, и в тот же миг одна из висящих обрела знакомые очертания. Как знаменитый физиогномист, я не мог не заинтересоваться, и подошел. - Как вас зовут, дорогая моя?

- По имени, - сконфузилась художница, - или по отчеству?

- По псевдониму. - Я снял бедняжку со стены и жестом указал ей на стул.

Она двусмысленно хихикнула и села.

- Виктория.

- А! - Я изумился, - а я то думал... Вероятно, я ошибся.

- Вам не нравится мое имя?

- Я этого не говорил. Просто я ожидал кое-чего другого.

- Чего именно?

- Видите ли, милая моя, я вас уже однажды встречал. Так сказать, в другом мире.

- Ах! - Юная пианистка всплеснула руками. - Так вы космонавт!

- Вы снились мне раза два или три, не больше.

- Признаться, и вы мне снились, но я тогда еще не знала, что это именно вы.

- Но тогда вас звали не совсем так, - продолжал я, словно вовсе не слушая, что она там лепечет, - вернее, совсем не так.

- Барбареллой? Или, может быть, Чезуальдиной? - Попыталась угадать композиторша.

Я улыбнулся и покачал головой:

- Нет! Я знаю ваше имя, но я вам его не скажу.

- Какая жалость.

- Да, согласен, какая жалость. Кстати, я сегодня буду ночевать у вас. Надеюсь, вы не против.

- Как я могу?! - Зарделась дева.

- Если бы вы могли! Если бы вы пожелали! Ха!

- Говорите мне ты. - Предложила она.

- Непременно. Но ты, Викторианна, будешь обращаться ко мне на вы. Не терплю фамильярности. Это понятно?

- Да. Это разумеется само собой.

- Ну хорошо. А теперь пойдем, ты еще должна приготовить мне ужин и немного приласкать перед сном. Нецелесообразно терять время.

И мы отправились по городу в сумерки. Упругая ночь, тихая гудь, золотые очи. Юная, смешная, счастливая спутница неожиданно показалась мне пчелой. Я прислушался. Действительно, в ней что-то гудело.

- Викторианна! - Я остановился и заставил остановиться ее, потом положил руки на плечи и заглянул в глаза. - Признайся, ты не человек?!

- Ах! - Беззаботно махнула она рукой, смущенно дернулась, сникла. Скрывать не стану. Я действительно пчела. Я - милая, беззащитная пчелка.

- Я так и думал. - Сказал я и принюхался.

От поэтессы заманчиво пахло ульем. Теперь, когда все открылось, мы могли продолжать путь. Вот и все. Остается только добавить, что с тех пор мы больше не покидали леса.

Андрей Щербак-Жуков

Сказка про Любовь, навсегда вошедшую в историю

Эта Любовь вошла в историю.

О ней писали в песнях, в романах и в энциклопедиях.

О ней будут помнить вечно. Даже когда забудут о делах Дафниса и Хлои, Тристана и Изольды, Ромео и Джульетты... Все°, что было между Ланселотом и Гиневер, - пустяки перед этой Любовью. А терзания леди Макбет и Анны Карениной - так просто блажь и детские игрушки.

Люди никогда не забудут ее, и даже через многие тысячи лет будут вспоминать с чувством щемящей нежности как что-то вечное, но безвозвратно ушедшее. Эту Любовь будут помнить даже тогда, когда забудут, кто собственно был влюблен и в кого, забудут была ли эта Любовь взаимной, забудут была ли она счастливой или была несчастной... Потому что теперь это все° не важно.

Потому что именно эта Любовь вошла в историю, и, какой она была, теперь уже все равно.

Потому что любовь эта была Последней. Такой она и вошла в историю Самой Последней В Мире Любовью.

С тех пор в мире любви больше не было.

-------------------------------------

Я РИСУЮ...

(стихотворение в прозе)

Чтобы забыть о жаре, Нарисую-ка я, пожалуй, Хоть снег на Фудзи. Кисоку

Просто люблю в свободное время разбросать по клочку бумаги штрихи и линии, выстроить из них какое-нибудь странное, диковинное существо и только потом осмыслить его двумерное существование. Неожиданно и приятно рисовать, не задумываясь заранее о том, что возникнет на листе. Самому интересно. Карандаш, как бесшабашный прохожий в большом и незнакомом городе, совершает движения туда, куда хочется прямо сейчас, в этот самый миг. Я сам люблю так гулять по Москве - вычерчивать неповторимые кривые на асфальте бульваров, улиц и переулков. Свобода...

Неплохо получаются у меня пейзажи с натуры. Люблю природу. Иногда удается почувствовать, чем живет она; слиться с ней - войти в нее и впустить ее в себя. Это жизнь, это всегда радость.

Натюрморт интересен по-своему. Мертвая природа. Долгое путешествие в лабиринте неживых, холодных предметов. Плутание, поиск чего-то теплого, светлого и - наконец - выход!

Словом, рисую я в свое удовольствие. В живописи я дилетант и вполне удовлетворен этим. Вот только одно кажется мне обидным - никак не выходят у меня портреты. Изображать кого-то по памяти не удается вообще, как будто черты лица не живут отдельно от человека. А если пытаюсь рисовать с натуры, получается что-то и вовсе странное, ни на кого не похожее...

Я рисую дядю Гришу. Он только из рейса - пыль и масло на его сапогах.

Прямо из коридора, не разуваясь, будто забыв, он уверенно и твердо прошел на кухню - его любимое место. Пригласил и меня следом. Я сел на стул у окна, спиной к оранжевому заходящему солнцу. Дядя Гриша хлебнул воды из-под крана, отер рукавом сигаретно-рыжие усы и сел на табурет, старый и ободранный. На стене рядом нарисовался контур его тени. Крупная капля сорвалась из медного крана, булькнула в раковину. Солнечные лучи начертили на дверях и стенах волнистые линии.

- Заходи, сосед. Расскажи что-нибудь интересненькое - ты на это мастак, - сказал мне дядя Гриша и, слегка прикрыв веки, уперся плечом в стену.

Я начинаю рассказывать одну из тех историй, что в большом количестве храню в своей памяти. Мои слова весело льются, дядя Гриша молчит, а я незаметно достаю блокнот, карандаш и пытаюсь рисовать.

Я рисую дядю Гришу большими, грубыми, шероховатыми штрихами. Линии ломанные, неровные. Это потому что лицо у него такое - скуластое, совсем не городское. Весь он такой, как будто прямо в степи из земли вырос, хоть уже, наверное, лет тридцать живет в городе, водит рефрижератор...

Мой собственный голос как-то странно действует на меня. Наверное, я не могу, как Цезарь, - два дела сразу... Слова звучат глуше и как бы со стороны, будто уже говорю не я, а кто-то другой, а я отвлекаюсь и упускаю линию разговора. Какие-то картины мелькают у меня перед глазами неясно, еле видно, как будто сквозь кальку. Я не успеваю ничего заметить, но, кажется, продолжаю что-то рисовать. Рука сама ведет карандаш, или карандаш ведет руку, а я даже не вижу листа...

Ну вот, в глазах снова посветлело - все прошло. Я смотрю в свой блокнот, но там нет даже лица. То, что задумывалось мной как усы, неожиданно вытянулось в длинные, ровные ряды аккуратных грядок. Глаза потеряли округлость и превратились в окна с отразившимися в них облаками и солнцем, а морщинки вокруг них - вне большие, скромные ставни. Брови и морщины лба стали крепким, но чуть-чуть грубым скатом крыши, потемневшим от ветров и дождей. А волосы неожиданно пегим клочком ковыльной степи - каких уж наверное, нет давно - разнеслись вдаль, где на круглом горизонте показалась речка.

В целом - славная картина, достойная реалиста-деревенщика. Того и гляди, из домика выйдет морщинистая старушка в темном платочке или мордатый голиаф-механизатор. Вот только непонятно, к чему вдруг я нарисовал все это, ведь не видал такого сроду, да и придумать не мог. Вырос я в городе, летом отдыхать ездил только на море - что такое деревня, знаю исключительно по кинофильмам. Странно...

Дядя Гриша внимательно смотрит на лист. Что-то неуловимое меняется в его лице, мелькают искры мгновенных воспоминаний.

- Ой, да это же Светлановка! Ну, точь-в-точь... Такой я ее и запомнил. А ты разве бывал там? Эх-хе-хей, а сколько лет я там не был... Как ты ее только нарисовал? И дом мой... бывший...

- А хотите, я вам подарю, - я вырываю лист из блокнота, протягиваю.

- Спасибо тебе. Родина все же...

Я рисую Зинаиду Петровну. Тетю Зину.

Она сидит на лавочке, у подъезда, и разговаривает с соседками. Их пятеро - кто-то следит за гуляющим внуком, кто-то вяжет шерстяной носок, кто-то просто отдыхает после трудового дня и рад возможности расслабить взгляд и не смотреть никуда.

Они беседуют. Я затрудняюсь сказать, о чем. Даже если бы мне было слышно. Потому что их разговор ни о чем. Вроде бы обо всем - о детях, о зятьях, о молодежи, о пенсии, о цене на картошку, о телевидении, о том, что все плохо, но кое-что все-таки хорошо, иногда даже о летающих тарелках - а в общем, ни о чем. Вечером, на лавочке, с соседями каждому человеку - независимо от пола и возраста - хочется поговорить ни о чем. Это для отдыха. После трудового дня.

Я рисую тетю Зину, потому что она ближе всего, и ее никто не заслоняет. Она сидит ко мне полупрофилем и на меня не обращает никакого внимания. Это хорошо.

Я прижимаю блокнот к пыльному, шершавому стволу дерева, скрывающего меня, и начинаю рисовать.

В лабиринте грязной коры бегают муравьи. Сверху на меня сыплется мелкий птичий шум, иногда разрезаемый гордым и резким криком грача. На другом конце двора слышится лай и детский смех. Эхо теннисным мячиком скачет между домами в прохладном вечернем воздухе.

Тетя Зина - полная, дородная женщина предпенсионного возраста. У нее толстые, красные щеки и три подбородка, маленький, чуть конопатый нос, выцветшие, когда-то давно голубые, глаза, а под ними - отечные мешки и морщины. Крашеные, каштановые волосы собраны в пучок.

Легко касаясь листа карандашом, я рисую округлые формы. Так, как будто леплю снеговика...

Сумерки решительно уплотняются - и вот я уже почти ничего не вижу. Я выхожу из-за дерева и приближаюсь к скамейке, но все равно ничего не разобрать. У меня перед глазами только белые пятна и черные тени, и весь объем двора будто засыпан серым.

Но вот кто-то зажигает лампочку над дверью подъезда, и тетя Зина меня замечает.

- Летаев, ты что там чертишь? Меня что ль рисуешь? Ну-ка, покажи сюда. А-а-а... Это что - шкаф, да? Понятно... Во! Как раз такую стенку я хочу. Помните, я вам говорила, - это она уже соседкам, - Точно-точно. Правда красивая? По-моему, очень изящная...

Мой рисунок ходит по рукам.

- Дай-ка его мне, - просит тетя Зина, - я мужу покажу. Может, купит где-нибудь. А ты себе еще нарисуешь.

- Пожалуйста...

И только когда листок уже готов скрыться в кармане халата тети Зины, я замечаю на нем нарисованный шкаф, тумбочку, столик - в общем, какой-то мебельный гарнитур, видимо импортный. Линии прямые, вытянутые...

Я рисую друга. Мы знакомы уже много лет. Пожалуй, тут уж трудно в чем-нибудь ошибиться. Я знаю каждую черту не только лица его, но, кажется, даже души. Мы знакомы с восьмого класса... Хотя, нет - в восьмом мы уже стали лучшими друзьями. А познакомились намного раньше - в пятом, кажется...

Он сидит на кушетке, скрестив ноги, как тибетский монах в позе лотоса; его босые ступни торчат в разные стороны, и сам он улыбается. Сколько знаю его, всегда он такой - светящийся изнутри; в сероватых глазах - блеск, на губах - улыбка.

Он сидит посреди своей странной, на первый взгляд неудобной комнаты, похожей скорее на маленький провинциальный музей. Так кажется не только потому, что на стенах ее тесно висят плакаты и фотографии, а весь объем заполнен необычными предметами и композициями: череп в темных очках и американской кепке, над ним - собака-марионетка с галстуком и медалью, вместо люстры - корабль... Эта комната похожа на музей еще и тем, что мой друг почти не живет в ней - он учится в Москве, а сюда приезжает только летом. И когда его нет, эта комната - будто он сам, будто музей ему, будто его душа. Мой друг, как и его комната, никогда не скрывает своего внутреннего содержимого - своих чувств. Но это совсем не значит, что в них легко разобраться - сам он даже не пытается. Он говорит:

- Нет ничего хуже выясненных отношений. У них нет возможности для развития. Я люблю двусмысленность ситуаций, дымку, легкий туман, тонкие намеки, едва заметные ощущения... Однако терпеть не могу лжи и скрытности - это совсем другое дело.

Я не знаю, насколько он прав.

Я только пытаюсь нарисовать его лицо, как оно есть - старательно переношу на лист знакомые черты. Вот нос, глаза, длинные волосы... Но все какое-то другое, не его. Нос короче, губы тоньше, глаза большие, выпуклые и явно карие - это заметно даже на карандашном рисунке. Длинные ресницы, совсем другой овал лица, темные волосы чуть вьются... Это девушка, я ее знаю. Друг знакомил нас как-то в Москве...

Друг, как будто заметив мое удивление, слез с кушетки и заглянул ко мне в блокнот. Кажется, он ошарашен больше, чем я. Он долго смотрит на лист, потом нерешительно просит:

- Слушай, подари ее мне, а. Раз уж ты догадался... Тебе зачем, а мне... Ты ведь понимаешь. Подари, пожалуйста...

- Возьми, конечно, - я отдаю лист другу и начинаю действительно что-то понимать.

Я рисую тебя. Ты сидишь у окна, и теплый солнечный свет бабьего лета падает на твои волосы. Он путается в их густом лабиринте и, уже отчаявшись выбраться, вдруг отскакивает на стены, радуясь свободе. И радость последнего света передается нам. Еще секунду назад ты смотрела на меня, улыбаясь, и вдруг задумалась. Твои глаза - похожие на два только что срезанных стебелька травы, блестящих от выступившей изнутри влаги - стали такими глубокими, что непременно хочется в них заглянуть и увидеть свое отражение. Именно свое. Хотя, смею ли я мечтать об этом. Откуда мне знать, кто со дна этих колодцев смотрит на звезды...

Я вдруг понимаю, что совсем не знаю тебя, может быть, даже впервые вижу. Кто ты мне? И что вдруг я делаю в твоем доме?

Кажется, я все-таки видел тебя когда-то раньше - в одной из прошлых жизней. И вдруг встретил сегодня на улице и поздоровался. Ты удивилась, но тоже кивнула - видимо вспомнила. И мы заговорили. Потом мы гуляли по улицам, мостам и скверам - по тем же самым местам, где я когда-то бродил один, бессмысленно и непринужденно.

Я, помню, читал стихи.

Помню, мы пили вино из одного бокала.

И вот я пытаюсь нарисовать тебя. Приглядываюсь, изучаю, стараюсь понять. Я чувствую белую энергию, исходящую от тебя, и не могу оторвать взгляд, а рука сама собой что-то выводит на белом листе.

Когда же я смотрю в блокнот, мое удивление льется через край, как молоко, переполнившее сосуд, в последнем фильме Тарковского. Но теперь я уже все понимаю...

На моем рисунке - я сам.

Я отодвигаю лист в сторону. Ты удивленно смотришь. Я хочу сказать тебе все, как есть. Только я не люблю сказанных слов, ведь далеко не все можно ими сказать - это как раз нельзя.

И я говорю только:

- Попробуй нарисовать меня... И ты все поймешь.

Мы рисуем друг друга. И все становится на свои места.

Мы рисуем друг друга. И вот для нас уже нет тайн. Нет загадок и недосказанности.

Вселенная раскрывается перед нами, как книга. И мы читаемее каждый день. Мы смотрим сквозь пространство и время.

И мы, кажется, что-то видим...

С. Вист

СОН О ЛЮБВИ

Mne prisnilsya son vo vseh podrobnostyah i oschtschuschtscheniyah. Moj

vozljublennyj trahaet menja v zadnitsu, a ya pri etom sosu ego

konchik.

Александра писала: "Мое время обгоняет время объекта. Мне всегда не хватает сигареты, докуренной до половины". Возможно, только люди, которым не хватает удовольствия, еще даже не достигнутого физиологически, могут поверить в бессмертие души. Выпить бутылку красного вина, запить пивом, закурить косяком, поедать мясо и зелень, хлеб и молоко, трахаться, посматривая при этом в экран Феллини, потом - кофе с коньяком и сигариллой. Превратить свою жизнь в придаток переплетения текстов, цитат из архитектуры, живописи, музыки, кино и кулинарии, когда без "помнишь, как это у..." как без поваренной соли ничего никуда не засунешь. Разве это не поиски обещанного рая? И что требовать от индивидуума, сполна насладившегося здесь и теперь настоящим мгновением - только атеистического отчаянья.

Война мужского и женского зиждется только на одном: бабам просто очень редко дают кончать. Не то что бы нас это не устраивало... Увы... А дальше начинается. Ненависть рождается от неудовлетворения, а когда оно наступает - хуже и быть не может, потому что это значит, что другой остался обделенным. Получая удовольствие от хорошего бифштекса, не следует помнить, что корове при этом пришлось не сладко - какое же это будет удовольствие, хотя может быть... А впрочем, как сладко, когда тебя трахают во все дырки, немало не заботясь о твоем удовлетворении. И это понятно - пристальное выжидание твоей реакции вынуждает к ее имитации. И тогда рождается неприязнь - первая степень ненависти - из подспудного обоюдного знания, что совершенное не так уж совершенно с точки зрения другой стороны. Подозрение на скепсис. Но ненависть слишком чистая страсть, чтобы быть способной реализоваться вполне. Когда Господь задумал сделать с одной стороны дырку, а с другой отросток (кажется, последовательность была обратной, но не суть), Он наверняка знал, что семена ненависти не замедлят пролиться, но не дадут полноценных плодов. Иначе он предусмотрел бы конкретную физиологическую возможность совершенного и абсолютного соединения - заделывания пустоты. Вот тогда и претензии к нереализации подобной возможности были бы абсолютны. А так человек рождается от неприязненного желания заткнуть дырку пробкой, поскольку именно зияние, а не наоборот, ненавистно. Отсутствие ненавистно - привет дядюшке Фрейду! Да, именно, и той и другой стороне ненавистно отсутствие. С этим ничего не поделаешь. Даже когда сосешь член - это затыкание отверстия, и когда сосут тебя - это опять затыкание отверстия. Даже когда тебя трахают в задницу - затычка, и сколько бы ты не засовывала пальцев ему в задницу - ситуация та же. В поцелуе вы равны - но и язык - затычка. Есть вход, но нет выхода. Ненависть к отсутствию неизбежна, но попытка его заполнить рождает лишь неприязнь, поскольку хотя и обречена на провал, но провал временный. Разумеется, он может прикасаться хуем к чему угодно - всегда - в любой момент. А я могу только пытаться затащить что-нибудь что попало к себе в пизду. Однако, не знаю в результате, кому от этого лучше...

Совушка

История без названия

История без начала и окончания. История без содержания. Просто история.

1. Флэтование по-испански

Это когда что-то не закончено, но время идет. Приходится убегать, сбивая костяшки, или догонять, истерично визжа. Ежедневно приключается множество вещей, никто ничего не понимает, все захлебываются, в горле першит и ком, и хочется сплюнуть, но сухо во рту и все. Все быстрее. Почему? Я не знаю... Просто я затянут (или втянут?) в паутину (причин и следствий? Фу-у, какой мерзкий трюизм...), в паутину... (людей и событий? Блядей и соитий?) - в какую-то паутину. И все. Все.

Нет, слишком сумбурно. Если научиться кроить жизнь на кусочки, можно рассмотреть любой кусочек ее... Ретроспективно, что называется... Если напасешься смелости.

Ну, вот, меня несет. Я несу, меня несет, их несут, они несут. Я иду по ковру, ты идешь пока врешь. ЧЧЧерт! Надо остановиться - но как? Вот так проблема. Может ли человек себя контролировать на сознательном уровне? О'кей, а не человек? Надо как-то что-то...

2. А был ли Паровозов?

В старую дверь на полуживых петлях. Удивительно крутая лестница.

"Ты думаешь - это просто приход, - говорил тем временем Осс, - накидываешь на морду тряпку... Отваливаешься. Ждешь, что приходнет... И ждешь, ждешь... Замечаешь, что тут что-то не так, потому что все вроде не так, как обычно, но, с другой стороны, ничего не меняется. А это очень обидно, согласись. Да-а... очень обидно. Ну, давай, давай, заходи уже".

И я зашел. Конечно же, я зашел, а что мне оставалось делать? Ведь я и пришел затем, чтобы зайти. А внутри как всегда, и уже наполовину угарно, и все уже наполовину. Я опять опоздал, пришел к середине, и теперь отставать... какие-то новые люди, но очень накурено, не разглядеть. "А зачем тебе это?" - спросил кто-то, не знаю, у меня ли, или просто брошенная вверх реплика, на кого бог пошлет? Два-три грязных матраса, музыка и засохшие куски хлеба на журнальном столике, среди баянов.

- Опять ширяетесь? - спросил я. - Дохнуть будете, как и все живое?

- Ой, не говори, не говори, - откликнулся Осс. - Перемрем, как мухи.

Он передал мне косяк, я втянул полную грудь сладковатого дыма и затем еще раз, и еще... еще... еще раз, пока, наконец, комната не затянулась сумрачным туманом. "Физкультурник..." - пробормотали женским голосом из угла, безо всякой интонации. Я заулыбался и вгляделся в сидящих здесь и сейчас. Раз, и два, и три, и лицо за лицом, как дорога сквозь задние стекла, несется, мелькая белыми полосами, делящими Их и Нас, едущих Туда и Оттуда, нас и их. Я с нами.

"Сделай мне паровоз", - попросил вдруг кто-то. Я открыл глаза и обнаружил косяк в руке. Странно, я же передавал, или второй круг? Или даже третий? Но я сделаю тебе паровоз, я сделаю тебе паровоз, глупо повторял я, сползая понемногу вниз и становясь на коленки, и нагибаясь над лежащей, и приближая свое лицо к ее лицу... И вдувая ей в глотку столб, нет, столбик сладкого дыма. Я заглянул в глаза - и то, что там было, мне совсем не понравилось, но очень понравилось, потому что там была зелень, темная и манящая, особенно сейчас, вот сейчас, потому что вот сейчас я принимаю все так, как есть. А она?

"А ты как, - спросил я, - также? Или для тебя тут просто оттяг, без всяких метафизических заморочек?". Она ничего не ответила, просто прищурилась, и обняла меня за шею, и через расплывшееся время мы оказались в постели, что тоже было странно и страшно, ибо ни о каком понимании происходящего речь не шла, просто ЧТО-ТО происходило, помимо нашего желания, сквозь нас и с нами, и это невозможно было отменить или остановить, как произошедший взрыв. Что-то толкало нас... И дело не в физике соития и не в метафизике желания, нет, вот тут проявился фатум. Короче, я плохо помню, что, как, но и того достаточно. Уходя, она поцеловала меня в плечо и сказала: "Ты заходи ко мне "на паровоз". Тебе это неплохо удается. Будешь моим Паровозовым". Она ушла, даже не улыбнувшись, словно все так и есть, словно это не шутка, словно это деловое предложение и я волен принять его или не принимать. Да так оно и было, хотя тогда я этого не понимал. Не понимаю и сейчас. И никогда.

3. Резина

Потом дни шли, бежали и тянулись, все зависит ото всего. Я даже не помню, что и где было вчера, а что месяц назад. Но иногда настырные дни и мгновенья прочно закрепляются в голове и прожигают дыру в прошлое, и это неприятно, потому как все начинает рушиться туда, назад, то есть вниз, то есть во вчерашние страдания опрокидываются сегодняшние слова и фразы. И нужно делать что-нибудь, затем что ничего не делать нельзя, как нельзя оставить во рту вырванный зуб. Я так и сказал ей при следующей встрече. "Ты пробила у меня в голове дырку, - сказал я, - и я не знаю, что мне с этим делать. Что мне с этим делать?". Тогда мы нашли, что делать, мы просто отправились к ней, на шестой этаж этой гнусной гостиницы, пройдя через крики, шум и ругань, через кошачье дерьмо и разлитую воду с заморившеюся уборщицей над ней, и неторопливо улеглись в постель, потому что все уже было оплачено наперед, потому что все предрешено, и не нами, и не за нас. И на другое утро, уходя, я поцеловал ее в плечо, и она не улыбнулась. Оттого что ничего смешного в этом не было. В моей голове была новая дырка. И оба мы догадывались об этом.

4.

"Ты пробила у меня в голове дырку, - сказал я ей при встрече, - и я не знаю, что мне с этим делать. Что мне с этим делать?". Она просто молчала и смотрела на меня. Да и что тут было сказать? Это не вечерняя прогулка под Луной, и не место для романтических объяснений.

...Шел из дома в дом, и было довольно пусто и прохладно, и голова кружилась, как две кошки в марте. И сигареты уползли глубоко в узкий карман, я доставал их, мыча и извиваясь, а достав, понял, что огня нет, и это был удар ниже пояса, прямо по яйцам, но тогда я этого не понял, просто хотел курить - и баста. Шел, вертя сигарету в руках, как жетончик из гардеробной, шарил взглядом вдоль улицы, отыскивал красную точку, плывущую так или иначе над землей, и - выискал. Пошел на огонь, вытягивая руку как оправдание, и так вот, с протянутой рукой, приблизился к ней. И остановился.

Мы смотрели друг на друга довольно долго. У нее оказались красивые и стройные ноги, как у куколки, одна подпирала стену, и мой взгляд невольно пополз вверх, сначала под юбку, не скрывавшую ничего, а потом и в вырез на груди. Я так и не знал, как ее зовут.

"Ты пробила дырку у меня в голове, - сказал я тогда, - и я не знаю, что мне с этим делать. Что мне с этим делать?". Она не ответила, просто молча смотрела, долго и безучастно. А потом вытащила из сумочки спички и подала мне. Я прикурил, но уже понял, что это ни к чему не приведет. Еще я понял, что дня два-три мне придется прожить без травы, и вытащил деньги из кармана. "Тут только сто, - сказала она, - ты меня дешево ценишь". Я добавил еще сотню, она взяла меня под руку и повела в ту мерзкую гостиницу, на шестой этаж, сквозь крики и шум, и запах кошачьего дерьма, и лужи на полу - к себе в комнату. Все было оплачено, и не только деньгами. Но только на этот раз. А потом... бог его знает, что потом?

5. Жертвы

Вовсе не трудно прожить без травы. Сложнее сделать это сознательно. Я тратил на нее деньги, раз за разом, получая молчаливое согласие. Она ничего не просила, но неизменно две сотни перекочевывали из кармана на тумбочку, и мы знали, что иначе нельзя. "Иначе это будет просто любовь, - сказала она раз, - а кому это нужно?". Она права.

И так оно тянулось с год. Потом, как-то раз, я пришел к ней поздно ночью. Она открыла дверь, и стояла на пороге с запредельностью в лице. Я заглянул ей в глаза, и осознание ошибки ударило по вискам. Это не она, мгновенно понял я. Я ошибся. Воистину, роковая ошибка... и что мне делать с этим теперь? Я жил с НЕЙ - но это не она, черт, черт и еще раз черт!

Потом-то я часто размышлял об этом... Может быть, это злая шутка знак времени, оставляющего на людях невидимые отметины? И мне довелось увидеть вперед это превращение?

Не понимаю. Я многое не понимаю, и знаю об этом. Мы не хозяева мира и не рабы времени. Мы - жертвы. Имя нам - легион.

Я просто ушел. Даже не обида, а разочарование овладело мной. Я курил в тот месяц так много, что не могу теперь вспомнить ничего из происходившего. Просто стерто из памяти. Просто.

6. Эпилог, а уместнее - эпиграф

Естественно, мертва. Что такое сентиментальная история без банального конца? Она умерла где-то далеко отсюда, я даже и не знаю как. Дошли слухи, что ее убили. Может, оно и так, но что это меняет? Предающий для предаваемого мертв заочно, без апелляций или смягчающих обстоятельств.

Я так и не узнал ее имени. Я не спросил, она не сказала. Странно? Странно.

7. Просто эпилог

Я прихожу к Оссу довольно часто. Он все торчит, и вокруг те же люди, и она тоже заходит. Мы иногда разговариваем о всяких пустяках, но никогда не смотрим друг другу в глаза. Я узнал, как ее зовут, но что от этого изменится? Она мертва. Мертва, как все живое. Мертва, как седой волос, первый седой волос, знак перелома и, естественно, символ. Символ? Символ чего? Да откуда мне знать.

8. Эпилог

Вскоре я вернулся к ней. Все это было срывом, и не более. Слишком много травы, слишком много жизни. Как-то само собой и исподволь все улеглось. Я снова приходил и приходил, с деньгами и шоколадом, покупая любовь и любовь. "На что тебе это, - частенько спрашивала она, - ничего не изменится..." Мы знали это. "Это же просто любовь, - говорила она, просто любовь. Надо с этим кончать. Это плохо кончится, это всегда плохо кончается". Я знал и понимал. Иногда мне приходило в голову, что было бы куда лучше, если бы, скажем, она умерла, где-то далеко от меня, а я бы не знал даже точно, просто дошли бы слушки... Или, например, мы бы расстались, остались бы старыми знакомыми, или - как знать! - даже друзьями, встречались изредка на всяких тусовках, разговаривая мило о пустяках но никогда не глядя друг другу в глаза.

Но все равно, чем это кончится. Мы неуклонно стареем, и по утрам контуры грядущих горьких морщин недалекой старости придают нашим лицам вид усталый и недовольный.

И не уйти далеко. И ничего не найти... И ничего не отдать и не взять. И не простить. И не догнать. И не любить.

1997-05-07

Сергей Вахнин

Про Это

Много сказано лживых слов о любви, нижайщей из людских слабостей. Настало время сорвать сверкающие тайные покровы и показать ее темную сущность. Этот порок заставляет лгать даже самые чистые сердца, дрожать самые сильные руки и глупеть самые светлые головы. Нет той подлости и преступления, которые не совершались, прикрываясь словами любви. Разное называют этим словом. Один преврашается в собаку, его бьют и унижают, а он называет это несчастной любовью. Другой тщеславие зовет любовью. Любовью называют потирание потных тел друг о друга. Привычка, боязнь потери насиженного места, страх наказания и другие черные стороны души человеческой тоже хотят называться любовью. Любая слабость может извернуться и назваться этим словом. Все они тянут в свою сторону рваное одеяло слов любви. Казалось бы, можно заметить через прорехи ложь и обман, но магия любви завораживает и заставляет молчать голос разума. Отрекитесь от слова любовь, оно истрепано, вывернуто наизнанку и давно уже означает ложь. Когда звучит "Я люблю тебя", это означает "Я тебе лгу". И на одного заблуждающегося в осознании своей "любви" приходиться сотня произносящих это слово из жалости, лести, привычки или желания обладать. Не произносите слово "любовь" и не принуждайте произносить, похороните его. А если вам повезет и вы встретите чуство, которое не сможете назвать лживой слабостью, оставте его невысказанным, не будите демонов лжи.

Монах

Вы когда нибудь курили Vogue? Нет? Это такие тонкие, как спагетти сигареты, да к тому же те, что у меня еще и с ментолом. Ну и гадость должен вам сказать. Все равно что засунуть в рот макаронину, типа той, что употребляют на флоте для приготовления известного блюда, да еще и набить ее второсортным сеном. Хотя какое может быть второсортное сено. Оно наверное как и осетрина бвает только первой свежести. Тем не менее я курю эту гадость одну за одной, и никак не могу накурится. Во рту уже зубы свело от ментолового холода. Сигареты она оставила уходя, она просто забыла их у меня. Глупо конечно надеяться, что она вернется ради пачки сигарет. Когда уходят так, за сигаретами не возвращаются. Но я все равно стараюсь курить поменьше, и смотрю на дверь, ожидая, что войдет она и скажет:

- Привет, извини, я забыла сигареты... - Да, конечно, вот они. - Но, дело, собственно, не в них.

И тогда я встану с кресла подойду к ней, а она прильнет к моей груди и скажет:

- Я соскучилась по тебе.

Мы пойдем на кухню - варить кофе, потому что ночь уже начинает превращаться в плавное утро, а потом я буду смотреть, как она, стараясь не обжечься, пьет маленькими глотками кофе из чашечки китайского рисового фарфора. Я помню первый раз когда она пришла ко мне в гости, мы так же сидели на кухне, она так же пила кофе, а я что-то рассказывал. Что - не помню, помню только, что она смеялась, наверное я рассказывал что-то смешное. А может быть просто она смеялась надо мной, над моей неисправимой неприспособленностью к жизни, кто знает...Первый раз мы были с нею близки тоже на кухне и тоже после кофе. Странно, кто бы мог подумать, что кухонная плита вполне подходит для... Но впрочем, это не важно. Кто и с кем был когда-то близок. Это скорее тема для бабушек сидящих на скамеечке у подъезда, всегда громко обсуждающих всех моих знакомых, ничуть не стесняясь моего открытого на кухне окна. Деревья за окном превратились в палитру художника, рисующего подземелье Гобсека. Я не люблю осень, может быть потому что я родился весной, и мне противно видеть, как все умирает и съеживается в предверии наступления холодов. Мне почему-то кажется что и я умру осенью, причем не в солнечное теплое воскресение бабьего лета, а в промозглый сырой понедельник.

Как-то еще в самом начале нашего знакомства, весной, на мой день рождения, мы с ней поехали за город, за березовым соком. Мы набирали его в бутылки из под молока, такие, с широким горлышком, и тогда мне казалось, что березы почему-то плачут глядя на нас, но я не придал этому значения. Так, мимолетное ощущение. Сок получился той весной слаще обычного, а может это просто любовь сделала его таким сладким. Мы пили его вместо вина, справляя мой день рождения за столом, скатертью на котором была пожухшая прошлогодняя трава. Потом мы валялись на холодной весенней земле и целовались. У нее были сладкие губы. Сегодня уже наступил понедельник, а я все еще сижу в кресле, и курю Vogue вместо того, чтоб ложиться спать. Она не вернется. Пачку сигарет можно купить в любом ночном магазине. Я опять тянусь за сигаретой, но все таки хотелось бы, чтоб в пачке хоть что-нибудь осталось. Может быть она еще вернется, а я выкурю все ее сигареты...

Она тихонько открыла дверь в квартиру:

- Извини, забыла у тебя свои сигареты...

Он лежал в ванне, вода по цвету напоминала ее любимую губную помаду, а на столике рядом лежала пачка Vogue с единственной сигаретой внутри...

Catz

Неделя

1. Понедельник

From: И To: М

Здравствуй, радость моя! Я страшно заморочен, поэтому может быть слишком груб. Прости, я люблю тебя! И мне тебя очень нехватает ! Объясняю, как настроить ICQ , т.е. как добавить меня. Все очень просто - 1. в меню есть пункт - add to contact list 2. поставить галочку на последнюю секцию, где UIN 3. Ввести туда мой номер 4 Появится строка с моими данными, нажать на кнопочку Next и я появлюсь в окошечке!

Ура! Далее по инструкции, полученной в центре! И.

From : М To: И

Здравствуй, радость моя! Оказалось, что писать тебе - это какое-то странное действие. Но я попробую... Ценные советы из твоего письма не пришлось использовать, потому как все само собой получилось, и ты сам ко мне присоединился. Правда, к тому времени, когда я открыла ICQ, ты уже давным-давно видел сны. Хотя о чем это я? после такого дня никаких снов уже быть не может. Валера с Ларкой заезжали, принтер забрали, еще забрали наши видео кассеты. Звали нас к себе на шашлыки и вообще на пару дней отдохнуть сразу, как ты приедешь. Я скормила им наши щавелевые щи, чему они были несказанно рады, потому как сами первое ленятся варить. Ну я, как ты сам понимаешь, тоже не расстроилась. Я скучаю по тебе, и наша квартира без тебя такая пустая и тихая, никто не хлопает дверью, не будит меня утром, и я начинаю понимать, что твое хлопанье дверью, на самом деле, мне в радость, и мне его просто даже не хватает. Но все равно, хоть мне здесь очень одиноко без тебя и к тому же мама дуется , что я к ним не еду, я еще хотя бы две ночки побуду здесь, потому что надо когда-то перестать бояться и научиться ночевать одной в квартире, хотя честно говоря пока мне это слабо удается, но как говорится "дело мастера боится". Завтра до 14.00 буду дома, ждать электриков с сантехниками, так что может быть, если у тебя будет свободное времечко, нам удастся поболтать, но это если я там опять чего-нибудь не напортачила. Мне очень грустно ложиться одной в нашу постель, без тебя она такая холодная, и не слышно твоего любимого храпа, и нет твоих нежных рук, которые обнимут и согреют, придется обниматься с подушкой и греться об одеяло. Я люблю тебя! Люблю, когда ты улыбаешься, люблю, когда ты меня ругаешь, люблю заниматься с тобой любовью и твои стоны, от которых у меня перехватывает дыхание. Люблю! Быстрей бы эта неделя прошла. Целую! Жду! М.

2. Вторник

From: И To: М

Привет! Что-то писем нет от тебя совсем! Я скучаю, пиши. Здесь все по прежнему. Непонимание, нежелание что-либо менять, и т.д. Разговоры даются с большим трудом, не знаю удастся ли проникнуть сквозь эту стену , если удастся то может что-нибудь сдвинется, если нет - то... Вот такие невеселые дела. И.

From: М To: И

Привет, любимый!!! Поболтать с тобой не получается, ты в offline, поэтому пишу тебе письмо. Хозяйственные дела разрешились, правда пока только наполовину: плиту сделали, духовка работает, кран на кухне поменяли, теперь он не стреляется. А в ванной ничего сделать не смогли, потому что там винт заржавел от длительной утечки воды и его надо только высверливать, сантехник это делать отказался, поэтому придется делать как-то самим. Соседка обещала попросить у кого-то дрель, ну и посодействовать с помощью мужа, хотя уточнила, что у него руки не оттуда растут. Если не удастся высверлить этот винт, то ей придется менять всю эту систему. Она вроде бы не возражает, хотя видно, что раскошеливаться ей не хочется. Ну я думаю, что это ее проблемы. Я от нее теперь все равно не отстану, пока кран у нас не будет в порядке. Вот. Что-то меня опять на хозяйство прошибло... Знаю, знаю - главное не увлекаться. Сантехник оказался противным и вонючим до безобразия. Поэтому я подумала, что фиг с ним, что он сегодня не доделал кран, лишь бы ушел поскорее. Еще соседка собралась делать нам ремонт в коридоре и в ванной плитку класть. Так что все хорошо. Маринка все таки напросилась ко мне в гости. К ним сегодня Валерина мама приезжает, а Маринка отказывается с ней спать. К своей маме ехать тоже не может, поэтому хочет приехать ко мне. Я сказала, что обещала своей маме сегодня приехать, и что если она хочет, пусть приезжает и ночует здесь с Алиной без меня. Она конечно призадумалась. Так что может быть и не приедет. Ладно, на работу я уже сегодня не пойду, поеду Катюшке за подарком. Если будет у тебя свободная минутка, поболтаем. Целую тебя, любимый мой!!! Не забывай писать мне письмишки. М.

3. Среда

From: И To: М

Привет! Срочно приходиться уезжать, и большое письмо которое хотел написать сегодня , написать не получается. Посему пока. И.

From: М To: И

Привет! Любимый! Мы пришли с Катюхой без задних ног, она таскала меня по Тушинскому рынку. Накупили всякой хрени. Ну все как всегда. А отсутствие воды у нас меня совсем расстроило, так как на улице жарко, просто ужас. Так что это явилось добивающим моментом в пользу поездки в Строгино. Так что жду от тебя звонка завтра утром в Строгино, а то уже такое впечатление. что я тебя миллион лет не слышала. Твое коротенькое письмо прочитала, а сама напишу тебе завтра днем.

Все. Я поехала. Целую тебя нежно в мои любимые мягкие губки. Чмок-чмок!!! М.

4. Четверг

From: И To: М

Обещанное письмо не состоялось по причинам, от меня не зависящим, а скорее божественным, компьютер "повис" насмерть. Значит так тому и быть. Я тебя люблю, жду и скучаю. И.

From: М To: И

Привет, радость моя! Писем от тебя нет, и вообще она мне написала, что произошло какое-то отсоединение от главного сервера и тут же запросила имя и пароль. Я ей отвечать не стала, и она почту не присылает. Вот. И вообще техника меня не любит, она вся на меня постоянно обижается. Целую!!! М.

5. Пятница

From: И To: М

Я тебя люблю! Странное чувство, когда я читал твое письмо (да и сейчас когда пишу ответ) по всему моему телу вверх-вниз гуляет "сладкая волна", лучшего определения на первых порах подобрать не удается. Я чувствую тебя, и слова, написанные в письме, перестают быть словами, становясь образами и чувствами. Я люблю тебя, и мне это очень нравится делать, я счастлив. Наверно, такое чувство испытывают дети, когда для них открывается новый большой и прекрасный мир! Что-то внутри меня говорит о том, что подобные чувства были именно в детстве. Становишься сильным и живым. Спасибо тебе, Моя Любимая! Хочется написать, что я буду любить тебя всегда, но что такое время по сравнению с моими Чувствами. Так и лезут из меня всякие Высокопарные Банальности! :-) , но что поделаешь, влюбленный человек становиться отчасти дураком, а я влюблен!

И.

From: М To: И

В ночи висит звенящая пустота - это эхо разлуки. Я закрываю глаза и слышу твое дыхание. И вот я уже вижу твои глаза. Я целую твои губы и становится жарко. Твое тело меня просто манит. И даже мысль о близости дурманит. Закрой глаза, и ты почувствуешь, как ласкают тебя мои руки. Мои пальцы гладят тебя по спине, вызывая щекотящую теплую волну, опускаются ниже и касаются мягких завитков на ногах. Мне нравятся твои ноги сильные, стройные. Я люблю гладить их, ощущая упругость мышц. Я прижимаюсь к тебе, вдыхаю запах твоих волос, и мне кажется, что я - это ты, а ты - это я, и ничего вокруг больше не существует. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ !!! М.

6. Суббота

From: И To: М

Привет, Любимая! Не грусти, погода будет когда-нибудь. Что бы не было за окном, я все равно буду любить тебя. Мне радостно от того, что все так, как есть. А слова, которые мы говорим, могут быть какими угодно, как погода, но то что они выражают - это уже совсем не слова :-). Скоро мы увидимся, и я взгляну в твои светящиеся глаза, моя Любимая Ведьма! Жду. Люблю. И.

From: М To: И

Здравствуй, Любовь моя! На улице идет сильный дождь. Он не теплый и не освежающий. Он холодный и хмурый. Погода резко изменилась, и похолодало. Хотя все так и должно было быть, ведь черемуха зацвела. Но тем не менее, хочется свернуться калачиком и закутаться во что-нибудь, чтобы не было зябко от сырости, а было тепло и уютно. А лучше всего прижаться к тебе и уснуть. Но... Как рассказать тебе, что я чувствую, не знаю. Слова, которые приходят, кажутся какими-то серыми и невыразительными. Я просто счастлива. Счастлива от того, что ты есть. И все будто впервые: влюбленность, цветы, волнение от каждого поцелуя, как будто он первый, ожидание писем, непостижимая долгота каждого дня без тебя, трепет от интимных признаний, даже если они просто написаны буквами на экране монитора. Иногда даже страшно становится, кажется ,что все это снится, потому что так не бывает, и страшно, что можно проснуться и обнаружить, что это сон. Но нет. Вот я смотрю на свою фотографию, которую получила позавчера, и вижу свои глаза. Давно (а точнее, с детства) не было у меня таких глаз - они сияют. Значит, это не сон.

Я люблю тебя!!! ЖДУ !!!!!!!!!!

7. Воскресенье

ЗДРАВСТВУЙ, ЛЮБИМАЯ!!!!

Алексей Андреев

И ЕЩЕ ЧЕГО-НИБУДЬ

Так всегда бывает.

Когда уезжаешь надолго,

весь город отбивается от

рук,

и вернувшись, находишь,

что все,

что было, "не так, как

надо",

стало еще хуже.

И лишь тогда

задумываешься -

зачем же вернулся?

(в письме приятеля)

1.

Она должна была уехать вечером; это уже было решено, мы все обсудили и просто сидели теперь у Андрюхи после репетиции, пили пиво и пели последнюю песню, мишкиных "Ангелов", когда началась гроза. Гроза была жуткой, шум воды глушил гитары, окно пришлось прикрыть, поскольку капли долетали аж до середины сразу потемневшей комнаты. И когда все-таки пришли на платформу, оказалось, что электричек не будет до утра - молния долбанула где-то около Нового в линию электропередачи. Я злорадно вышагивал вокруг Ленки: выходило, что она остается.

- Я возьму тачку, - заявила она.

- Где, в такое время? Ну разве что штук за 60...

- Могу пешком пойти, прямо по шпалам. Ты ведь знаешь, я могу.

- Молнии будут бить по шпалам прямо перед твоим носом. Тебе мало грозы, которую мы с Мишкой и Андрюхой устроили своим пением?

- Все равно пойду.

- Ну иди.

Тут она и расплакалась - в первый раз со дня моего приезда. Не надо было мне злорадствовать. Пять минут назад, когда мы подходили к платформе и Андрюха перенес ее через большую лужу, она остановилась и неожиданно сильно-сильно поцеловала меня. Так, как делала это раньше, спокойно и при всех. Казалось, это не я, а она была человеком, который вернулся домой. Всю эту неделю она была другая, и я даже не думал, что она теперь еще может так вот разреветься. Или так хохотать, как хохотала сегодня на репетиции. За время моего отсутствия она, хоть и не изменилась внешне, внутренне стала немножко другой - более опытной, что ли. Пожившей. "Моя бывшая подруга совсем повзрослела..." А теперь вот - нате вам; прямо как вырвало. "Да не реви ты! - успокаивал Мишка, - Это ж гроза. Стихия, бля! И в некотором смысле - знак. Я вот к родной жене доехать не могу!"

Да... Все-таки мой приезд раздвоил ее. Даже растроил: там у нее еще какой-то Серж "для психотерапии". Растроил и расстроил - еще одна маленькая "с". Но в конце концов Мишкины рассказы, пиво и курица, приготовленная по возвращении в общагу, успокоили ее. Она звякнула маме и дала "инструкции-на-случай-если". Мишка тоже позвонил домой и ушел спать в соседнюю комнату, Андрюха отправился в гости - а мы остались в Андрюхиной "двойке". Она в эту ночь больше не вспоминала тех, кто может позвонить и не застать ее дома. Вода еще тихонько капала на пол с подоконника, а соседи сверху, похоже, что-то пировали. Она была просто чудо, и я до сих пор отчетливо помню ее худую спину и ложбинки на ягодицах...

Однако сейчас я вспоминаю и о другом: даже той ночью едва заметное чувство снисхождения, чувство под названием "По-Старой-Памяти" проскальзывало в ее отношении ко мне. Это по-настоящему развернулось на следующий день, когда по дороге в город она наговорила мне гадостей, уже чувствуя себя виноватой перед своим "Сашенькой". "Если хочешь знать, я от него в 25 раз больше удовольствия получаю, чем от тебя!". Наверное, это говорилось, чтобы разозлить, ударить, но прозвучало как-то оборонительно, вроде детского "сам дурак". Меня скорее удивило число 25 оно-то с какого потолка? Номер проехавшего мимо трамвая? Критический возраст? Рифма к "опять"? Но видимо, именно тогда, с выкриком этого магического числа, прошло ее первое впечатление от встречи и началась борьба за то "тихое счастье", в которое я вломился своим приездом - как сошедший с рельсов поезд в каком-то кино вламывается в здание провинциального вокзала. Теперь, с утра, набежали трезвые мысли, эдакие работяги в оранжевых куртках, бросились чинить провалившуюся крышу бедного вокзала и ставить меня на место, на запасной путь, на роль интересного, но случайного любовника, который скоро уедет.

Когда мы шли от метро к ее дому мимо лотков с цветами, я прочитал ей "Подожди меня чуть-чуть". "Интересно, - сказала она, помолчав. - Ты вроде бы бросаешь человека в этом стихе. С другой стороны, ты даешь ему свободу выбора - ждать или не ждать. Это сложнее, чем просто "жди меня, и я вернусь". И иногда с такой свободой очень тяжело..."

Розу, которую я подарил ей в первый день, она оставила у меня. Вернувшись домой, я вынул красавицу из таза с водой и поставил в бутылку из-под "Каберне". Роза простояла еще дня четыре, потом засохла, и я повесил ее на люстру. Я всегда недолюбливал эту квартиру. Пока был в Штатах, ее еще и обчистили. Шкаф стоял пустой, без книг, и теперь это место действовало на меня совершенно удручающе. Кроме тех случаев, когда здесь Ленка. Когда она сидит в этом старом кресле, или в четыре утра стоит и курит на балконе, закутавшись в простыню.

2.

Две следующие - следующие не в хронологическом порядке, а в порядке памяти, что выплескивается сейчас в блокнот - возможно, приличная love story должна предлагать события в последовательно накаляющемся повествовании, небольшая такая повесть, самое "актуальное" где-то в третьей четверти, с оригинальными деталями, а ближе к концу как бы легкий прыжок мысли в сторону, на ветку за окном; либо, по-веллеровски, использовать какой-то еще трюк, некое обдуманное издевательство над деревцем сюжета например, определенный отрезок времени выбрасывается, и соединение оставшихся кусков дает это дурацкое "трагическое щемление"... но нет же, я просто переношу на бумагу историю нескольких встреч с одним человеком в месяце июле такого-то лета; историю, странно организованную моей памятью и заведомо ею искаженную, ведь в этой памяти моей, как в коробке с рыболовными принадлежностями, есть множество вещей, собранных и расположенных казалось бы хаотично, но связанных друг с другом тонкими запутанными лесками, которые тоже хранятся в этой коробке и имеют привычку соскакивать с катушек и цепляться за все подряд, и вот потянув за одну из них, вытягиваешь любимую чуть заржавевшую блесну-"черноспинку", и разглядывая ее забываешь что полез в коробку совсем за другим - за ниппельной резиной для велосипеда которая хранится там же, ведь из нее ты делал "кивки" для зимних удочек и не заводить же специальную коробку для кивков, а черноспинка между тем тянет за собой еще что-то совсем уж невероятное, у меня даже рассказ такой был, про человека который написал роман из 9 глав но всем казалось что там их 11 потому что после прочтения девяти еще две возникали в голове как бы сами собой... и главное я совершенно не знаю что потянуло за эту леску сегодня, может быть фраза с урока французского или волосинка на раковине рядом с забытыми часами только что приехавшая в штаты девушка наташа с которой мы пили прошлой ночью или бутылка из-под merlot оставленная у ручья на камне она была привезена из cофии где я сутки болтался в ожидании нью-йоркского самолета и курносая телефонистка-болгарка в паршивой гостинице была единственным человеком который говорил со мной по-русски безо всякого комплекса оккупанта а всего за несколько часов до этого в баре пулково-2 какой-то халдей не хотел брать у меня стобаксовку потому что она какая то сырая на что я ответил ему blow me она просто лежала в заднем кармане джинсов понюхай если не веришь а на следующий день ужасно воняющий нью иорк и эта зеленая рогатая баба стоит посреди воды с мороженным в одной руке и учебником права в другои или может меня так зацепила рокгруппа моего roommate которая репетировала у нас дома ввоскресенье вечером и я спел с ними мишкину тихуюзлость и своего соседскогопса или это был просто запахтравы которыи они оставили послесебя вовсехкомнатах запахкоторыи я чувствуюдажесеичас несмотряна работающиивовсювентилятор зпх такпохожиина

наши следующие две встречи связаны с ее вторым, как она их называла, "молодым человеком", Сержем. (Только сейчас мне пришло в голову, что при всей ее простоте у нее замечательный, а после двусложных фраз американок - даже просто поэтический язык в смысле различных названий. Она, например, говорила: "французский престол опять остался без наследника!", и это означало, что с Сержем она в этот раз не залетела. "Свободный американец не получился" - это уже про меня. Но назад, назад, туда, на Невский.)

Когда мы встретились втроем у выхода с "Маяковской", она, похоже, слегка растерялась, поскольку попыталась схватить за руки сразу обоих. Я усмехнулся, она усмехнулась тоже, но с каким-то жалобным "ты-же-понимаешь" взглядом. И - вот ведь парадокс! - человек, который знает и видит больше, должен уступить и сыграть "просто старого знакомого", чтобы помочь бедной блондинке, запутавшейся со своими мужиками. Даже обидеться не удавалось - настолько комичность ситуации и любопытство экспериментатора пересилили всякие там скучные чувства собственника. Я шел слева от них, засунув руки в карманы и разглядывая прохожих, временами отдаляясь метра даже на два и пропуская между ними и мной ручейки встречных пешеходов - по моим представлениям, именно так ходят "просто старые знакомые". Она весело щебетала с Сержем, который, кстати, оказался довольно статным и кудрявым парнем. Когда мы добрались до "Апраксина" и зашли в "Money-Honey", Серж отправился за пивом, а я сообщил ей, что жизнь в Америке научила меня различать симпатичных не только среди женщин, но и среди мужчин. Сергей, по моим наблюдениям, был вполне "ничего". И довольно неглуп для своих двадцати с хвостиком лет, - добавил я вслух, а про себя продолжил: "Чего же ты со мной-то связалась? Или просто развязаться никак не можешь?"

- Интересно-интересно, - ухмыльнулась она. - Про мужчин в Америке... поподробнее! Тебе самому случай не представился?...

- Случаев - вагон. Вот один раз я ночевал в ночлежке в негритянском квартале Питтсбурга...

- Ну и?

- Ишь, как оживилась! Увы, должен тебя огорчить - до таких великих пидоров, как Лимонов, мне еще далеко. Ленивый я, наверно. А может, не везет... Просто зашел туда - там, конечно, ни одной белой рожи - и говорю: я опоздал на автобус, денег нет, нельзя ли у вас переночевать...

- А они?

- Ну, там был один черный, он как услышал мой акцент, сразу вывалил на меня кучу русских слов, начиная с "до свиданья". Потом сказал остальным - hey buddies, это просто русский, на автобус опоздал, денег нет, будет у нас ночевать. Потом мы с ним всю ночь сидели, курили траву и говорили, конечно же, о бабах и о ракетах. Он во Вьетнаме был, с тех пор очень любит русских. Вообще там в Америке лучше всего к нашим относятся бывшие военные...

Вернулся Серж с пивом. Мне он принес "Балтику"-портер, как я просил, а себе и Ленке - по "тройке". Ага, вот с кого она взяла манеру. Я уехал в Штаты, вином, похоже, больше на поют и песен не поют, "первый мужчина" какой-то приличный, да и не частит на нее отвлекаться - ну ясно, психотерапия с милым мальчиком научила ее разбираться хотя бы в сортах "Балтики". Вокруг сортов и завертелся дальнейший разговор.

Она обняла его у "Гостинки" при расставании. Я в это время делал вид, что никогда не видел магазинных витрин, особенно с конструктором LEGO; на самом деле мне и вправду нужно было отвернуться, поскольку сдерживаться было трудно, и хихикал я уже почти в открытую.

- Офигенно трогательно! Я надеюсь, он поверил, что мы с тобой учились вместе в первом классе, а потом я сразу женился на манекенщице и уехал. А может, он по моим американским шуточкам представил, что я - "голубой", и всю жизнь занимаюсь исключительно исследованием влияния лягушек на творчество Басе и Тургенева. И что сейчас ты, конечно же, поедешь домой. А я... блин, куда хоть я-то поеду в его воображении? Даже интересно...

- Поиздевайся, поиздевайся.

Следующий раз - снова Петергоф, куда она с подругой и Сержем приехала посмотреть мишкино выступление на концерте. Они уже схватили где-то пива, и Ленка с милым мальчиком отправились в соседнюю общагу за закуской. Тем временем мы с подругой обсудили, какой сумасшедшей стала Ленка в последнее время. Потом они вернулись, и оказалось, что забыли хлеб. За хлебом пошли мы с подругой, попутно обсуждая еще что-то. Очень Интересное. И после этого Ленка, видимо, почуяла, что роль "третьего", для которого она привезла подругу, мне не очень подходит; что я, наверное, могу просто заскучать и исчезнуть (могу ли? - ну, кто меня знает... в этом ведь тоже есть некий шарм - заскучать и исчезнуть...) А может быть, она переключилась позже, когда во время концерта мы сидели в вестибюле с Мишкой и его женой и болтали о том, как хреново прошло выступление, такой поганый звук и всего четыре песни дали спеть, но в следующее воскресенье мы с Леной обязательно должны к ним в гости, гитара у них дома есть, так что все наверстаем... И когда подошли Серж с подругой, колода уже перетасовалась, и шут-джокер играл теперь почти за короля.

В таких случаях я всегда немного удивлялся и спрашивал себя - то ли это мое неотразимое влияние, то ли ее способность ловить незаметные изменения в настроении окружающих; и поскольку она не хочет отпускать ни меня, ни остальных, то перестраивается на ходу и врет всем подряд, каждому - чуть меньше или чуть больше в разное время?... А может, это не она и не я, а просто Петергоф, где мне всегда кажется, что неба стало больше и выглядит оно живее; но все говорят - обычное питерское небо, просто ты неравнодушен к этому городку, мужик...

Обратно на станцию мы шли рыцарской "свиньей" - статный кучерявец и подруга впереди, а за ними на некотором удалении - Ленка, я и Мишка с женой, болтая всякую чушь. На платформе я сделал устраненный вид, и на щебет Мишкиной жены: "Вы конечно приедете в воскресенье?" отвечал: "Не знаю. Скорей всего я один. Ленка будет занята, или у меня не будет настроения брать ее с собой"... "Ни за что! Только с ней! Правда, Лена?" Втихаря подкралась электричка, Ленка юркнула между Сержем и Мишкиной женой и повисла у меня на шее. Окончательно выпавшего в осадок милого мальчика втолкнули вместе со всеми в вагон, а мы все стояли на пустой платформе, и кто-то придерживал дверь. Потом она быстро шепнула: "Все-все, ты позвони завтра, хорошо?" - и впорхнула в тамбур.

"Глупая моя, глупая, - думал я, спускаясь с платформы на тропинку и засовывая руки с карманы. - Теперь еще и этому придется объяснять, "кто он такой и какие у тебя с ним отношения". А я ведь скоро уеду..."

3.

M P D

Аккуратное белое здание посередине тихого парка. Табличка "Центр психопатологии Клиффса" почти не заметна с дороги. Изгородь из металлической решетки скрывается в густой листве.

"Как я его ненавижу! Он вечно появляется в самое неподходящее время, когда я всерьез занят. Не люблю хвастаться, но у меня действительно есть кое-какие способности. Я не напрягаясь брал лучшие дипломы на конкурсах и олимпиадах. Потом - успехи в университете, в исследовательской работе. Статьи, вызывавшие бурные дискуссии, доклады на международных конференциях... Тем не менее, лишь только я определяю себе цель и начинаю работать над ее осуществлением - тут же появляется этот клоун, этот проклятый бездельник, и заявляет, что я "упускаю настоящую жизнь, обменивая ее на неестественные картинки с дисплеев, на закорючки из книг, похожие на мертвых насекомых". И что этот так называемый "свободный художник" предлагает мне взамен? Жить сегодняшним днем? Разглядывать облака и бегать за смазливыми дурами? Пописывать глупые стишки, рисовать бездарные картинки? И при этом не достичь ничего стоящего в жизни? Ну уж нет! Пошел отсюда, трепач!! - Ага, сейчас! Сам катись отсюда, дохлый книжный червяк! Взгляните-ка на этого великого ученого! Да ты до сих пор ни кто иной, как "хороший мальчик"! Что дали тебе годы твоих исследований, кроме испорченного здоровья? Какой-то комфорт? Может быть, любовь? Ты чувствовал себя лучше и счастливее после всех этих дней за компьютерами, в душных библиотеках, в лабораториях без окон? Что же касается моих "глупых стишков и пустых разговоров" - они всегда вызывали отклик в других людях, помогали им - например, бороться с одиночеством и скукой. И все удовольствия, которые получал я, были настоящими, они измерялись не чужими оценками и дипломами, а моими собственными чувствами - этим самым честным мерилом. О-о! - в моей жизни могло бы быть гораздо больше радости, если б ты, зануда поганый, не доставал меня своим детским страхом "все потерять" и своим тупым рвением. Ей-богу, без меня ты стал бы настоящей машиной... - Ха-ха, но без меня ты остался бы полным нулем, лелеющим свой Эдипов комплекс с "прекрасными дамами" и пустыми мечтами в той самой провинциальной дыре... Ладно, ладно, мир.

Мы действительно неплохо работаем вместе, удерживая друг друга от крайностей. У каждого есть свои области, в которых он является экспертом, и вместе мы образуем "эксперта в квадрате". И когда один из нас чувствует себя неуютно, попадая в тупик или просто теряя смысл жизни, другой воодушевляет его и подсказывает такие решения, до которых первый ни за что не дошел бы в одиночку. Как тогда, с неравенством для числа Эйлера. Или в случае с "нервирующими" цветовыми пятнами на том импрессионистском полотне... Да, нечего и говорить о преимуществах совместной деятельности, когда все "в резонансе". Иногда мы даже завидуем тем, кто работает "тройками" или большими группами. А как презрительно смотрит эта "многоколесная" молодежь на наш старомодный "тандэм"!

Но в конце концов, только мы можем работать с беднягами, помещенными в эту клинику. Вот с этой крошкой, к примеру. Работающие шумной "тройкой" без колебаний послали бы ее на электрошок - так далека она от них, так неизлечимо ненормальна. Но ее сумасшествие - не ее вина, мясники! И мы докажем, что старые, гуманные методы психотерапии все еще работают неплохо. Вот и ее новые записи показывают, что она не так безнадежна. Что ж, пора поговорить с бедным ребенком."

Мужчина в белом халате закрывает голубую папку с наклейкой "Кэти Смит. Mono-Personality Disorder. Тяжелая форма", и дружелюбно смотрит на пациентку, сидящую напротив, по другую сторону стола:

- Ну, как мы себя чувствуем сегодня, дорогая?

Хрупкая девушка чуть-чуть пододвигается вперед в кресле, неуверенно улыбается:

- Я... мы... мы чувствуем себя лучше.

4.

- На самом деле я просто не знаю, как перевести эту игру аббревиатур на нормальный русский. В западной медицине MPD - это Multi-Personality Disorder, то есть по-нашему - "раздвоение", вернее даже, "расщепление личности". А у меня тут, как видишь, Mono-Personality, то есть наоборот, "одноличность" как ненормальность. Собственно, с этой игры слов все и началось, я и написал это по-английски вначале. Ну, как тебе?

- Ну, скажем так: это еще не "большая проза".

- Да я же говорю - я не писал это как прозу, просто набросал саму идею. Знаешь, очень часто, когда я представляю идею отчетливо - мне уже лень ее обрабатывать. Неинтересно.

- Я поняла. Идея ничего. Но все равно. Стихи у тебя куда лучше. Знаешь, у меня бывают моменты, когда устанавливается такая ровная, почти семейная жизнь. И тогда я вдруг посреди этого спокойствия достаю твои стихи - и старый бес снова просыпается, хочется куда-то сорваться... В общем, чувство, что есть еще что-то помимо моей тихой "потенциальной ямы"... А еще - так здорово узнавать все это: и "ватной лентой дым из трубы", и "Волну" на стене... Читаю и так отчетливо представляю себе эту квартиру, где не была с тех пор, и тебя, и твою Р-рр... ты читал ей "Ноябрьскую Сороку"?

- Читал. Ей не понравилось. Хотя она сказала, что слушать меня лучше, чем читать самой.

- А по-моему, наоборот: читать ты ни фига не умеешь!

- Ну не знаю. Ей вообще мое стихоплетство было неинтересно. И это, кстати, может быть, и хорошо, когда человеку, с которым живешь, наплевать на то, что ты пишешь. Вот ты, например, можешь меня запросто избаловать и испортить своим постоянным цитированием моих рифмованных глупостей...

- Ах так?! Ну ладно, считай, что я притворялась, чтоб тебя не обижать. На самом деле стихи у тя все па-аршивые, а прозу ва-ащще писать не умеешь. Э-э-э! (показывает острый розовый язычок, как будто конфета-"сосулька" во рту).

- Ага-ага. "...И вообще я тебя из головы выкинула." Чего ж читаешь-то их, да все новое требуешь? Э-э-э!

- Ну положим, я тебя выкинула, а не стихи. Это две большие разницы, почти никакой связи. А во-вторых, просто читать нечего, вот и читаем всякую дрянь. Э-э-э!

5.

- Глупая моя, глупая! Неужели ты не понимаешь, что в такой юбке до пола ты будешь гораздо сексапильнее всех этих коз, у которых из-под коротких тряпок трусы торчат? К тому же, мы едем в Новгород, а не в какую-нибудь "Невскую Мелодию", где на каждого посетителя - по полтора охранника и по две и две третьих шлюхи...

- Ты считал?

- Я считал.

- Ну, значит, там стоящая клиентура.

- Ага. Год как из деревни, а уже в пиджаках и с полными штанами визиток. Там меня даже один спросил: куда вы в Америке деньги вкладываете? Я чуть с табуретки не упал! Есть говорю, такое приспособление. Вроде папки, но по размеру не больше матки. Называется - бумажник. Туда и вкладываю. Вот такая клиентура... Их тут, кажется, кличут "новыми русскими". А чего нового, ума не приложу. Помнишь, у Мариенгофа был... как же его...

- "А руки я вам, Илья Петрович, не подам." Как тебе эта маечка?

- Во-во, Докучаев. Ничего маечка, вполне.

- Серьезно, я не знаю...

- Я серьезно. Повернись. Очень милая маечка, и ты в ней чудесно выглядишь.

- Издеваешься опять?... Ладно. С кем мы поедем?

- Может быть, вдвоем. Может быть, с моими - с батей и сестренкой. Она тебе понравится - очень прикольная девчонка. Классные картинки рисует, и придумывает к ним истории. Вот, например, такая история. "Жили-были на небе летающие коровы. Однажды у них родился маленький теленочек. На небо прилетела одна злая мушка и стала говорить, что теленочек летать не сможет, потому что у него крыльев совсем нет, да и вообще коровы не летают. Пока она все это говорила, на небе пошел дождь, крылья у заговорившейся мушки промокли, и она упала на землю". По-моему, очень милая история. Аринка тебе покажет эту картинку, когда приедем.

В Новгороде было тихо и хорошо, все по-старому - тот же обветшалый Кремль, тот же Волхов с сильным течением, которое унесло нас с Ленкой под мост, когда мы купались. Софийский собор был почти пуст, и я со стороны любовался ею, когда она ставила свечку.

- У тебя было обалденное лицо. Такое даже фотографировать нельзя. Было бы время - притащил бы пастели и нарисовал бы.

- Тебя бы выгнали. Тут, наверное, нельзя рисовать. Разве что иконы.

- У тебя был очень иконический лик. Я бы сказал, что спутал.

- Ох уж мне твои комплименты с двойным дном! Кстати, одна моя подруга сюда ездила креститься, я вот думаю - может, мне тоже?

- Давай-давай. Это сейчас не менее модно, чем радиотелефон, но гораздо дешевле.

- Да ну тебя.

Обедали в "Детинце", пили медовуху. Батя рассказывал, как они в молодости любили ходить сюда где-нибудь раз в месяц: тогда и медовуху делали, как положено - сорок дней. На выходе я фотографировал Ленку сидящей на перилах в страшно соблазнительных позах. Эти фотки почему-то не вышли. Вдвоем с ней после обеда поехали в Юрьев. Официально там все было закрыто, но проходившая мимо тетка показала нам лаз, которым пользуются местные художники, чтобы забираться внутрь.

- Я рассказала Саше твою историю про девочку, которая цитировала Джулию Робертс. Он сказал, что не заплатил бы за меня триста баксов. А ты бы заплатил?...

- Я бы заплатил 350.

- Ты свинья.

- Она останавливается, глаза полыхают гневом.

- Я думала, ты скажешь...

- А какого хрена я должен что-то говорить, а?! Твой мужик, с которым ты живешь уже больше года, о котором ты вечно повествуешь с эдаким придыханием, говорит, что не заплатил бы 300 баков за ночь с тобой! Это, значит, не свинство, да? Это значит "Сашенька", да?

- Ты дурак, ты ничего не понимаешь!

- Она села в траву и заплакала.

- Мог бы быть хоть один человек, который сказал бы мне... хотя бы в таком месте...

Подошедший к колонке мужик в плавках покосился на нас. На его месте я бы подумал, что мы что-то репетируем: Ленка очень красиво сидела и всхлипывала среди невидимых стрекочущих кузнечиков и каких-то высоких стеблей с желтыми цветками.

- Ладно, перестань. Извини. Меня ведь тоже мучает то, что я опять уезжаю.

Мы подошли к колонке, подождали, пока мужик наберет воды в свои ведра, попили. Эх, как давно я не пил из колонок! А раньше знал все колонки в нашем городке: лето, провинциальная банда пацанов на велосипедах "Эй, я видал классное гороховое поле за Слободой, айда?" - "Погнали! Только сначала на колонку, пить охота ужасно!" - "А там как раз по дороге колонка, у моста". Дзинь-дзинь! "Я буду до-олго гнать велосипе-ед!" напевали какую-то попсню девчонки, подскакивая на багажниках... А сейчас - тихо и жарко, только кузнечики да шуршанье травы на ветру.

В церкви оказалась большая группа иностранцев. Я перевел Ленке основную мысль их гида, но ни переводить дальше, ни слушать английский тут совершенно не хотелось. На выходе старушка в черном платке и со скорбным лицом покосилась на нас также, как до этого - на выходящих американцев.

- Я хочу туда!

Ленка показывала на колокольню, стоявшую рядом.

- Там закрыто, видишь. - Все равно. Вон лестница стоит, пойдем залезем.

Подойдя поближе, мы увидели, что лестница упирается верхним концом в голую белую стену.

- Полезешь? - съехидничал я. - Ладно, пойдем человеческими путями.

Мы прелезли через загородку на входе и зашагали вверх по замусоренным ступеням. На самой верхней площадке было светло, и несколько запачканных известкой мужиков хохотали, рассказывая друг другу матерные анекдоты. Один из них, бородатый, подскочил к нам.

- Сюда нельзя! Только с разрешения батюшки настоятеля!

- Мы только посмотреть... - выглянула из-за моего плеча Ленка: волосы распущены, взгляд "дядя, дай конфету".

- Нельзя, - ухмыльнулся мужик.

Я посмотрел на него в упор и тоже ухмыльнулся. Странно, но Америка научила меня какой-то наглости, связанной - как бы это покрасивей?... с чувством собственного достоинства отдельно взятого индивидуума. К тому же, черт побери, я сам в этом городе родился! Так что я смотрел на него с видом человека, который мог бы и не бриться сегодня утром (о как опять длинно на русском а чесс бы сказал просто смотришь по доброму и мысленно произносишь fuck you и действительно эту фразу легко представить первый ударный звук будто открываешь баночное пиво а потом низкое ю-е эдакая отрыжка a la jim morrison...)

- Пять минут. Потом мы сразу уйдем.

- Ладно, - подмигнул бородатый и вернулся к своей компании.

Мы подошли к перилам. Внизу - белые стены, деревья и широко разлившийся в этом месте, спокойный, старый Волхов.

Эта ее фотография тоже оказалась засвеченной.

Под самыми стенами был маленький пляж с десятком народу, и спустившись, мы искупались. Здесь не было течения.

- А ты когда-нибудь пробовала в воде? - Я подплыл и обнял ее.

- Не говори так. У тебя интонация, как у одного моего бывшего... Противно звучит.

- Ну извини. Просто я тоже пробую разные маски. Пойдем на берег, пора уже.

- Тут неудобно выходить, камни...

- Держись, я тебя вынесу.

На берегу она огляделась.

- Подержать полотенце?

- Да не надо, я и так могу. Устроим маленький стриптиз.

Она скинула бретельки купальника, неспеша подняла с земли майку, неспеша надела, тряхнула мокрыми волосами.

- Ничего, эффектно. Но по-моему, никто, кроме меня, не оценил.

- Да нет, вон там мальчик глазки вылупил. Сейчас его девочка по шее-то ему надает...

Она вдруг крепко-крепко прижалась ко мне и замолчала.

- Ты чего?

- Прощаюсь с тобой.

- Но я же здесь, и буду с тобой еще две недели.

- Я прощаюсь заранее, чтобы не ныть потом, в последние дни. Хотя все равно ведь буду ныть.

По дороге к вокзалу я купил ей валдайский колокольчик. "Ура, теперь у меня тоже есть!" - веселилась она, позванивая двумя колокольчиками - новым валдайским и тем маленьким, на браслете, что мне подарили в Пенсильвании, а я дал ей поносить его в этот день. С колокольчиками, с распущенными волосами и в длинной свободной юбке она выглядела замечательной славянской хипповкой; совсем не такой, какой она обычно бывает в Питере с его метро, трамваями, рекламами, с этими рожами в барах...

В электричке она спала, положив голову мне на колени. Напротив сидел батя, читал "Легенды Невского проспекта". Аринка стояла рядом на скамейке, высунув голову в окно.

- Хорошо бы сейчас пошел дождь, случайно, - сказала вдруг Аринка, возвращая голову в вагон.

- Случайно ничего не бывает, - ответил я, глядя на спящую Ленку, с которой мы познакомились "не где-нибудь, а на выставке китайской живописи".

- Случайно только метеориты падают да люди встречаются.

- Значит, ты - метеорит! - заявила Аринка и снова высунулась в окно.

Я усмехнулся. Она и вправду смышленая. И когда она вырастет, ей будет трудно. Умным женщинам, наверное, всегда трудней, чем умным мужчинам. Впрочем, она еще успеет сто раз поглупеть.

Потом Аринка тоже завалилась спать на скамейке, а я сидел, глядел в окно - и вдруг понял, что я не в автомобиле. Есть такая особая прелесть в электричках, которая недоступна в автомобиле и которую я почти уже забыл. Эта прелесть - смотреть в окно. Да-да, в машине тоже есть стекла. Но в электричке или в поезде можно сидеть непосредственно перед окном и смотреть во все стороны, а не только на дорогу, как это чаще всего получается в машине. В электричке вообще ничего не знаешь о дороге; это как бы дом с окном, который перемещается. Можно даже сесть спиной, а не лицом по ходу движения, и смотреть на остающиеся позади деревья, а не на те, что бегут навстречу. Как ни странно, но именно так я и сажусь обычно в электричках - спиной вперед. Так и сижу я сейчас, рядом с симпатичной усталой девушкой, которая спит, положив голову мне на колени. Сижу и смотрю на убегающие деревья. И на тихую реку Ленкиных волос, перехваченную деревянным мостиком заколки, что так похож на мостик через Волхов, с которого мы бросили монетки.

6.

- А ты крепкий мальчик, - говорила она ночью, рухнув в кресло, с блуждающей улыбкой Джоконды на расслабленном лице. - Черт, я и не знала, что ты так можешь. Прямо так, с места в карьер, у стенки... ух!.. и чтоб меня так довести...

- Ну, ты сама ведь говорила: неделька тренировки, и я войду в норму. И потом, Пенка - ты тоже кое-чего забыла. Помнишь, как ты сама тут пищала тогда, давно?... Ха, еще потом говорила: "Ах, я и не думала, ах, я и не собиралась!" И игра у нас была другая... помнишь, обзывала меня "блудливым мужем"? Сейчас все наоборот: я один, а ты избаловалась. И мы оба подросли. Так что теперь ты своим "не думала" можешь накалывать кого угодно, только не меня. Могу поспорить, что у тебя даже зубная щетка сегодня с собой.

- Угадал, зануда! Кстати, о птичках. Как бы это тебе помягче сказать...

- Ну-ну? - В общем, тебе на будущее, для успешного общения с дамами... Ты мой голову почаще. С чистыми волосами ты куда как привлекательнее.

- Блин, я же не виноват, что в вашей стране летом никогда нет горячей воды! Мы же с тобой вместе ошарашивали тут и там моих приятелей: "А это Лена, мы с ней познакомились на выставке китайской живописи, а у вас есть горячая вода, а можно мы к вам в душ залезем?!"

- Знаю, знаю. Я же говорю - на будущее... Меня из твоих американских фоток больше всего приколола знаешь какая? Там, где эта твоя знакомая лежит на газоне в центре какого-то города. Попробуй-ка у нас так ляг на газон. Неделю потом будешь отмываться...

- ...в холодной воде! Вот как я сейчас пойду. Хотя она там в черном, так что ей не грозит.

- Разве? Мне казалось - в чем-то пестреньком...

- Это Америка вокруг пестренькая, а она нет. Я помню, потому что мы с ней заметили это как раз за десять минут до того снимка. Она рассказывала, как еще в Совке ее родителей постоянно таскали в школу за то, что она носила какие-то обалденные шелка вместо школьной формы. А я ей рассказал, как доставал своих профессоров на экзаменах - у меня были такие веселенькие джинсы, с цветами всех цветов на заднице и в паху... А потом мы посмотрели друг на друга и расхохотались - двое в черном, посреди Калифорнии...

- О, это не та ли девушка, что в "Городе Непроданных Цветов"?

- Она самая. Я знал, что она любит тюльпаны, и все высматривал какой-нибудь цветочный магазинчик, пока мы гуляли, но как назло ничего не попадалось. Она так и уехала без цветов, вся в черном, а я вышел из "Грейхаунда", свернул за угол - и увидел улицу: они продавались на каждом углу этой улицы, прямо такой тюльпановый пунктир на три квартала вверх. Там "Город" и написал, пока в "Макдональдсе" кофе пил.

7.

Было еще несколько встреч - торопливых, неуютных, приносящих чаще тоску и даже злость, а вовсе не радость. Она приезжала на последней электричке, когда я уже переставал ждать. И уезжала рано утром - на работу, либо посередине дня, если это был ее выходной. Иногда она просто говорила на том конце провода: "Сегодня я работаю, а завтра тоже не получится - мы с Сашей собирались...". Усталая и вечно недосыпающая, она хотела успеть всюду, не ругаться ни с кем; и я при этом был человеком, который все равно скоро уезжает, который однажды уже уехал, сказав: "Ты же понимаешь..." У нее начался отпуск, который тоже никак не был связан со мной: неделю она собиралась провести у бабушки, потом еще неделю - в походе на байдарках. За пару дней до ее отъезда мы поругались. Это была одна из тех ненужных коротких встреч, которая не принесла ничего, кроме раздражения. Я позвонил только через два дня - она собиралась на поезд, и добраться до центра за сорок минут я уже не смог бы. Ей действительно нужно было отдохнуть, да и у меня оставалось всего две недели, а я еще не видел многих знакомых и не был во многих местах, которые нужно было обязательно посетить за время этого короткого отпуска. Деньги тоже кончались, и я уже подумывал о том, что слишком много отложил на билет и что можно потратить еще чуть-чуть.

Между бабушкой и байдарками у нее был день, и это был день нашей последней встречи. Ее встречали на Московском, шел проливной дождь. Два часа, которые я провел у нее дома, были наполнены типичными в таких случаях банальностями. Ее торопили (она уходила в поход в этот же вечер), кто-то звонил, и она отвечала ему удивительно ласковым голосом. Я пил чай и говорил гадости. Было также несколько совсем не банальных моментов, которые, наоборот, были настолько наполнены содержанием, что их невозможно просто так описать здесь: в них можно было только принимать участие, и я это участие принял, но теперь даже и не могу с точностью сказать - а было ли там тогда что-то такое, или я просто выдумал это сейчас, сидя на берегу реки Мононгахелы и глядя на фонари набережной, которые, со своими длинными отражениями в воде, очень похожи на свечки в Софийском соборе Новгородского кремля...

Чем нежнее ведут себя люди при расставании, тем тяжелее им расставаться. C другой стороны, когда один из них это понимает и начинает намеренно вести себя грубее - второму становится еще тяжелей. А если это понимают оба... Чем-то средним между эскимосским поцелуем и поцелуем слонов мы закончили-таки наше затянувшееся прощание в подъезде, и я вышел на улицу, чувствуя спокойную, почти незаметную грусть. И вместе с тем - облегчение. Я снова был - эх, еще одна красивая банальность, это нужно не говорить, а чувствовать - никому не нужным и свободным. А может быть, свободным и никому не нужным. Что-то там в математике не меняется от перестановки слагаемых, хотя и выглядит по-другому. А что-то меняется, хотя выглядит также. Я сунул руку в карман за сигаретами - кроме сигарет и чьей-то зажигалки, в кармане оказалась еще коробочка из-под духов, в которой лежал маленький стеклянный слон. Зеленый. Я хотел вынуть его и посмотреть, но вместо этого вынул сигарету и закурил, а слоника в коробке переложил из кармана в сумку, чтобы он не поломался.

8.

Кошка. Привет, Кошка. Которая гуляет... Гуляющая. Сама по себе. И не только по себе. Иногда по мне. Кошка - ладошка. Ладошкой гуляет. Иногда по мне. А теперь уже - нет. Теперь я черти где. Кошка - кот. Во! Кот в Сапогах. У чертей на рогах, где?... Ладно, потом. С Людоедами воевал. Кошка моя, кошка. Гуляет по Питеру. По Ленинграду. Ленин Град. И я прикачу назад, в каменный Ленин Град. Где кошка. Где мышка. Уронила банку. Чижа слушает. "Должен же кто-то слушать мои простые сонеты!". Сигареты. Читает Гальперина, что я оставил. Мурлыкает. Киска. Купила бы "Wiskas"? Хрен вам, это только негры в Приюте Армии Спасения едят. Черные кошки. Рожки? Ага, рога. А у меня тут что? Скука. Устану и вернусь. Нет, тут работа. Закончу и уеду. Какая, к черту, работа? Все тот же ветер в башне...............

"Привет, моя милая Кошка, гуляющая сама по себе, гулявшая когда-то по мне мягкой своей ладошкой. Я, твой Кот в Сапогах, теперь у чертей на рогах - чертям наставляют рожки ихние черные кошки. Средь них, поедающих "Wiskas", я кисну от скукоты - нету, нету беленькой киски, веселой и умной, как ты, которая бродит сама по себе в далеком городе на Неве, а нагулявшись, дымит сигаретой, читает мои простые сонеты, а также книжку "Играем блюз", и что-то мотает себе на ус. Я тоже мотаю чего-то, но тут ещее есть работа - перехитрить Людоеда. Вот перехитрю - и уеду. Не вечно же с ветром в мозгах в геройских скакать сапогах! И я прикачу назад, в каменный Ленин Град, где самая милая Кошка гуляет сама по себе, где будет гулять по мне та ласковая ладошка."

По аэропорту быстрым шагом шли аккуратно одетые парень и девушка. Она - в белом и голубом, он - с переговорным устройством. Я догнал их и пошел рядом.

- Не подскажете, где здесь можно достать конвертик?

- Мы Вам можем дать, - ответил парень.

- А Вы на чем летите? - поинтересовалась девушка.

- На "Балкане".

- Ну-у-у! - смешным хором протянули они.

- Так Вам у болгар и надо конверты спрашивать.

- А вы кто?

- А мы "Air France"!

- А я вот как раз хотел через Париж лететь, да билетов уже не было. Следующий раз - обязательно. - Ну идемте, так и быть, дадим Вам конвертик.

9.

- Алле?

- Здорово, чучело.

- Это ты?! Привет! Ого, сколько ж у вас?!...

- Около четырех.

- Ни фига себе ты гуляешь!

- У нас ведь суббота! Я тут учился в биллиард играть. С соседями моими. Ты получила мое письмо?

- Получила. Мур-рр... Все не соберусь ответ написать.

- Ну как ты там, вообще?

- Да все нормально. На самом деле, только что встала. На работу собираюсь... Да, я в Новгороде была снова! С Сержем.

- Молодец. Ты как, нового мужика себе не нашла еще?

- Ну-у... Тут вот Саша сидит, телевизор смотрит...

- Ага. Помирились, значит...

- Ну, вроде как. А ты, значит, сразу расстроился?

- Да нет, наоборот... Я думал - поломал тебе всю жись опять; а у тебя, вишь, все в кайф, ну и здорово. Я в Болгарии сережки классные купил, из какого-то камня. А потом вспомнил, что у тебя уши-то не проколоты...

- Да. Но ты ведь найдешь, кому подарить. Как твоя француженка?

- Не приехала еще. Тут вообще никого еще нету. Жарища и скука... Слушай, хорошо бы мой следующий отпуск с твоим совпал...

- Конечно! Съездим куда-нибудь вдвоем. На море.

- Я постараюсь следующим летом... Shuddup, you morons! Тут эти пьяные уроды сидят, ждут, когда я договорю с "другим полушарием"... Мы собрались "Doors" послушать перед сном.

- Ха, ты там так звучишь, что похоже, вокруг тебя там дюжина девиц...

- Да не, только эти, америкосы мои... Ну ладно, слушай, не буду деньги наматывать, закругляюсь. Ты пиши хоть, что ли.

- Напишу.

- "Напишу, напишу"... А-а, все вы так говорите.

- Ну-ка, эй! Не вешай нос!

- Ладно. В общем, давай. Всем приветы.

- Ну пока.

- Ну пока.

Клок. Би-ип... Би-ип... Би-ип... Ту-ру-ру... "If you'd like to make a call, please hang up and dial again."

1995, Morgantown WV, USA Сап-Са-Дэ

Привет, брат!

Привет, брат!

Пишу тебе из далекого... Неважно, короче, из далекого.

Я впервые пишу тебе, и, представь себе, впервые хочется сказать тебе не только хорошие слова, но и плохие.

С каких начать?

Зная тебя, могу предположить, что ты попросишь начать с плохих. Я до сих пор не могу забыть, как ты ел булочки с повидлом - сначала объедал жесткие и невкусные края, потом съедал вкусную сердцевину.

Я - наоборот, съедал сердцевину, а края выбрасывал, а ты меня за это ругал.

Как я любил тебя, когда ты меня ругал: ты был настоящим старшим братом, умным, грамотным, - мне все мальчишки завидовали.

Как мне было обидно, когда ты уехал учиться в Университет.

Как я радовался за тебя, когда стало ясно, что я пойду служить в армию раньше тебя, а ты, скорее всего, не пойдешь вовсе.

Мне всегда казалось несправедливым, что мой такой умный и всегда взрослый брат должен зачем-то идти служить - так же, как я. Я вообще не любил ничего, что нас хоть в чем-то уравнивало.

Когда я родился, тебе было уже четыре года, говорят, что ты нянчился со мной. Я этого, как ты сам понимаешь, не помню.

Зато я помню, как у тебя появился настоящий велосипед, ты иногда катал меня на раме. Это было летом, как раз перед моим днем рождения, мне тогда должно было исполниться пять лет.

Ты знаешь, здесь очень тяжело. И когда становится совсем невмоготу, я закрываю глаза и вспоминаю это восхитительное лето - грунтовая дорога петляет по лесу, вечереет, а меня везет на раме велосипеда мой старший брат. Он не боится лесных чудовищ, прячущихся за корягами и сидящих под пнями. Он умный и взрослый. Ни одна лесная тварь не решится драться с таким умным и взрослым старшим братом. Вечереет, а значит уже не жарко. И это уютное и по-летнему теплое чувство заставляет меня забыть обо всем.

А еще я вспоминаю, как подрался с соседской девчонкой, и как ты долго объяснял мне, что с девчонками не дерутся, что они вырастают и становятся мамами, а если с ними драться, то они могут уже не стать мамами. Меня это тогда очень удивило, я не спал всю ночь и думал, как же они это делают? Иногда мне кажется, что почти все, что я знаю - я узнал от тебя. А ты узнал все это из книг.

У тебя было очень много книг. Некоторые из твоих любимых книг я читал потом, они меня удивили. Они оказались совсем обычными. Обычные индейцы сражались с обычными бледнолицыми, обычные пираты галантно спасали дрожащих от ужаса дочерей королей и герцогов, обычные мушкетеры дрались на обычных дуэлях, обычные партизаны убивали обычных фрицев. У тебя были и другие книги. В них рассказывалось, что такое электричество, почему летают самолеты, где находится созвездие гончих псов. Эти книги меня расстраивали. У них были веселые обложки, внутри было много смешных картинок, но я засыпал, читая их.

Просыпаясь утром, я бежал на кухню - и там всегда сидел ты, жевал бутерброд и читал очередную книжку.

А когда я уходил спать, ты сидел на кухне, жевал бутерброд или пил чай из своей огромной чашки - и читал книжку.

Даже когда по телевизору показывали какое-нибудь интересное кино, и мы с мамой сидели в гостиной и смотрели его - ты сидел на кухне и читал книжки.

Я постоянно старался быть хоть в чем-то похожим на тебя, но не таким, как ты, а по-другому. Я знал, что таким, как ты быть невозможно. Мне казалось, что такой человек, как ты, рождается один раз в сто лет. Я был обычным, но я был твоим младшим братом.

Подсмотрев, что ты кладешь в чай в свою огромную чашку шесть ложек сахара, я тоже пристрастился пить очень сладкий чай из такой же огромной чашки.

Мне нравилось сидеть напротив тебя, читающего свои книги, представлять, как ты станешь великим, будешь жить в огромной башне мудрости. А я буду иногда приезжать к тебе. Я представлял, как ты выходишь из этой башни, одетый в какой-нибудь мудрый балахон звездочета, скороговоркой приветствуешь меня: "Хорошо, что ты приехал, проходи, поднимайся под купол моей башни мудрости, я сейчас, проконтролирую спектр лямбды Медузы, и тоже поднимусь туда, мы будем пить чай."

И я поднимался на самый верх башни, оттуда была видна вся земля. Мне приносили очень сладкий чай в большой чашке. Я сидел и смотрел, пил чай. Потом появлялся ты, и я понимал, что тебе не нужны мои новости - ты уже все знаешь, тебе отсюда видно, что творится дома, как поживают твои школьные товарищи. И мы просто сидим и пьем чай. Ты читаешь какую-то книгу. А я смотрю на тебя.

И вдруг ты отрываешься от книги и говоришь: "Сходи, спроси у мамы, можно мы откроем брусничное варенье?"

Мама сонно приоткрывает глаза, она заснула, читая журнал для мам, разгадывая кроссворд, в котором Гоголь пересекается с Герценом. Я спрашиваю, она еще не понимает. Я переспрашиваю. Она кивает, потом говорит: "Мальчишки, выведите Альфу перед сном и выбросьте мусор. Не забудьте." Я киваю и гордо иду на кухню. Ты уже открыл варенье, мы едим его большими ложками. Ты смотришь на часы, резко вскакиваешь, надеваешь пальто, шапку, хватаешь Альфу и мусорное ведро, я тоже одеваюсь, но не успеваю - ты уже уходишь. Я бегу, догоняю тебя у мусорной машины. Беру у тебя поводок. Жду, когда ты вытряхнешь непослушную газету из мусорного ведра. Потом мы медленно идем. Смотрим на звездное небо. Альфа останавливается по своим собачьим делам. Ты отрываешься от созерцания звездного неба, протягиваешь мне ведро, просишь отнести его домой. Ты собираешься немного погулять.

В отличие от тебя, я не стал отличником - что естественно. Более того, даже хорошистом я не стал.

В конце второй четверти моего второго класса, я стоял в подъезде, размазывая по лицу слезы, боясь идти домой и демонстрировать родителям мой табель. И тут в подъезд зашел ты. Таким же твердым и уверенным шагом, однако, ты тоже не казался счастливым. Тогда тебе поставили четверку по истории. Это была случайная четверка, я даже помню, причину ее появления.

Ты вошел в подъезд, увидел меня, посмотрел на мои слезы. Достал из кармана носовой платок, вытер мои слезы, улыбнулся и сказал: "Пойдем, двоечник, как-нибудь отчитаемся."

И мы отчитались. Нас, конечно, наказали, но наказали скорее символически, чем по-настоящему.

Ты меня постоянно спасал от каких-то напастей.

Самое запомнившееся из таких спасений случилось все в том же моем втором классе. Тогда у нас появилась мода пришивать к школьным пиджакам металлические вешалки, причем пришивать их намертво.

Как-то раз, задержавшись в столовой, я, уже после звонка, бежал на урок. Меня поймал кто-то из старшеклассников, дежуривших по школе. Они долго, смеясь, допрашивали меня, почему это такие салаги считают, что им можно игнорировать звонки и опаздывать на уроки. Смеясь, предложили наказание, и приговорили меня к повешению. Я был повешен на вешалке для пальто в школьной раздевалке. Был повешен за ту самую металлическую петельку.

Я висел. Мне было не больно, мне было обидно. Они закурили, и принялись выпускать на меня дым. Я вертелся и ерзал. Потом они ушли. А я висел. Я не мог поднять руки. Я не мог расстегнуть пиджак.

Когда ты вошел в раздевалку, я заплакал.

Ты снял меня с вешалки, сходил к моей учительнице, сказал, что я себя плохо чувствую, и отвел меня домой. По дороге ты меня расспросил обо всем. Потом шел и весело рассказывал разные смешные истории. Я смеялся. Это была не истерика, я действительно успокоился, я шел рядом с тобой, я чувствовал исходящее от тебя тепло, этот день мне казался лучшим днем в моей жизни.

Летом ты должен был ехать в лагерь, на юг. Чтобы твои вещи не пропали, на них, на каждую вещь, нужно было нашить бирочки с твоими фамилией и именем. Ты уезжал рано утром, и мы с мамой всю ночь тогда сидели и пришивали бирочки.

Это было первое лето, которое мы проводили раздельно.

Из лагеря ты вернулся совсем другим. Да и я тоже сильно изменился за лето.

Мир внезапно начал взрослеть. Я уже больше не сидел напротив тебя на кухне. Я знал, что у тебя никогда не будет магической башни. Да и балахон тебе, наверно, будет не к лицу.

Ты постоянно влюблялся в каких-то девчонок, совершенно обыкновенных девчонок. Ты писал им стихи, которые читали только три человека: ты, доставая заветные тетрадки; я, украдкой, когда тебя не было дома; и мама - тоже тайком.

Ты писал стихи! Ты сам их сочинял! Твоя значимость, обилие твоих талантов изумляли меня. Я гордился тобой, я даже немного гордился собой хотя бы за то, что ты - мой брат, а я - твой брат.

Весь следующий год ты занимался химией. Иногда ты приглашал меня и моих друзей и показывал химические фокусы. Казалось, что твоя власть над материей не имеет предела. Жидкость легко меняла свой цвет, повинуясь твоим заклинаниям, ты смешивал самые обыденные вещества, потом садился за стол, брал свою гигантскую чашку, отхлебывал чай - и смесь по непонятной прихоти загоралась!

Мой брат - волшебник. Теперь я представлял себе другое будущее. Я представлял твою волшебную лабораторию. Я приезжаю. Ты встречаешь меня в чистеньком белом халате. Проводишь меня через настоящую химическую фабрику, и мы попадаем в огромную комнату на крыше этой фабрики. Ты берешь несколько колбочек, наполненных разными жидкостями, смешиваешь их в стеклянном химическом чайнике, разливаешь по огромным чашкам - и мы пьем наш любимый, невероятно сладкий чай. И я знаю, что тебе не нужно ничего рассказывать - твои магические жидкости отражают все, что происходит в мире. И мы сидим, пьем чай.

Да, и, самое главное, слушаем при этом твою любимую музыку. Поначалу она мне не нравилась. Она казалась слишком ритмичной, но неправильно ритмичной, она казалась шумной, вязкой, с неприятными металлическими отзвуками. Потом я привык, а дальше - полюбил эту музыку.

Летом ты уехал в спортивный лагерь. Ты всерьез занимался спортом. Мы с мамой и с папой приезжали поболеть за тебя, на чемпионат. Все были очень рады, когда ты занял второе место. Один ты был недоволен. Ты тогда объяснял мне, что за два года еще ни разу не занял первого места - "вечно второй". Для тебя это было все равно, что "вечно последний". Ты мог быть только первым.

И ты стал первым, но уже в следующем году.

Этот год я помню очень хорошо. Ты победил на трех районных олимпиадах. Ты победил на областной олимпиаде (не спортивных - предметных). А летом ты занял первое место на одном из самых престижных спортивных соревнований.

Потом ты уехал - и уехал навсегда. Сначала в специализированную химическую школу, потом поступил в Университет.

Дом опустел без тебя.

Альфа умерла. Я разводил золотых рыбок, но постоянно забывал их кормить, и они все погибли.

В школе постоянно напоминали о тебе. Учителя, видя, что я не могу справиться с совершенно очевидными вещами, говорили: "А вот твой брат..."

Я начинал тебя ненавидеть.

Ты не любил писать письма. Родители нервничали. Мне это было тем более обидно, потому что я видел, как они радовались каждой весточке от тебя. Когда ты вызвал нас на переговоры, мы всей семьей шли на переговорный пункт. По дороге мама хвасталась всем знакомым, что ты стал еще умнее и серьезнее, а папа покупал мне на каждом углу мое любимое мороженое.

Потом мы купили торт, сидели на кухне и вспоминали, былые времена, когда на этой же кухне сидел ты, читал книгу, пил свой любимый очень сладкий чай.

Хотя... Я тогда же прочитал в твоем письме, что ты пристрастился пить очень крепкий чай без сахара, а книжки по вечерам читаешь, сидя в коридоре.

Каждый раз, получая твое новое письмо, я чувствовал, как ты изменился, я при этом совершенно не менялся, оставаясь отражением твоих былых привычек. Я пил сладкий чай, я слушал все ту же музыку, я любил сидеть вечером в тапочках на кухне и смотреть на звездное небо.

Я смотрел на звездное небо, я вспоминал тебя, я ждал, когда ты приедешь на каникулы, когда ты пришлешь очередное письмо.

Ждал, когда я проснусь, приду еще сонный на кухню, а ты - там, ты приехал ночью, когда я спал. Я не стану бросаться с воплем тебе на шею. Я знаю, тебе нельзя мешать, ты думаешь. Я сяду напротив. Точнее, нет, не сразу. Сначала я сделаю два очень вкусных бутерброда: один - для тебя, другой - для меня.

Я буду пить чай, есть бутерброд, чувствовать, что ты сидишь рядом со мной. И я буду мечтать стать таким же волшебником, как ты, чтобы уметь остановить время. А потом сидеть вечно рядом с тобой, жуя бесконечный бутерброд, отхлебывая из бездонной кружки чай.

Прощай, до встречи. До настоящей встречи - в твоей магической башне, в твоей волшебной лаборатории, на нашей кухне, на которой остановилось время,

Твой младший брат

Подсобная любовь

Я сидел в подсобке на полу и ждал Яму. Подсобка - небольшая вытянутая комната, стены которой заняты сплошными шкафами. В них общежители могут хранить свои вещи, но шкафы пустуют, а может быть и хранят, по правде, я туда никогда не заглядывал.

Еще в подсобке есть стол, только стол тут и есть, если считать шкафы стенами.

В подсобке одно окно, выходящее в асфальтированный общежицкий дворик. С двух сторон от двери - по тесному шкафчику. Открыв дверцу одного из них и правильно вставив доску, можно запереться изнутри. Сейчас доска спрятана в шкафчике. Запираться умеют, конечно, не все - это полутайна старожилов подсобки.

Я сидел на полу посреди подсобки лицом к окну, у которого стоит стол. Яма на кухне, в двух шагах по коридору, готовила еду, с которой скоро должна была придти в подсобку. В коридоре тихо, потому что уже поздно. Слышно, как Яма разговаривает на кухне с Асыкой. Конечно, не слова, а только голоса и смех.

Асыка - лучшая подруга Ямы. Она очень хорошая, но в ней ничего нет от женщины. То есть, может быть, и есть, но я настолько толстых женщин воспринимаю только как людей.

Асыка смешлива и очень умна. Лучше всего - с ней, всегда жалко, когда она уходит, оставляя нас с Ямой одних, хотя уже давно хочется прижаться друг к другу.

Я сидел на полу бессмысленно, почти ни о чем не думая, только прислушиваясь к тому, что происходит на кухне, хотя ни слова не разбирал. Я ждал Яму. Правда, я думал о том, придет ли с нами есть Асыка, или мы сразу останемся одни. Еще мне хотелось знать, скоро ли сготовится еда, я был голоден и ждал Яму, но не шел на кухню, потому что тягучее мучение, доставляемое мне ожиданием, граничило с наслаждением.

Еще я читал надписи на шкафах, почти автоматически, не проникая в их смысл. Сейчас ни одной не помню, в основном это были стихи местного наполнения.

Я ждал долго и думал, что еда давно сготовилась, а Яма болтает с Асыкой, и все еще неясно, придет ли она с нами есть. Иногда я терял терпение и только отрывался от пола, но каждый раз мне казалось, что разговор смолкает, что Яма уже выходит из кухни и прощается с Асыкой.

Я уже не хотел есть, а только видеть Яму, хотя не прошло и десяти минут, и все это время мне был слышен ее голос, я уже сам не знал, чего я хочу.

И я понимал, что мучил бы себя бесконечно, предпочитая ждать, сидя на полу, но наконец Яма пришла в подсобку, и я расслышал удаляющиеся шаги Асыки по коридору.

Яма пришла с кастрюлькой дымящейся вермишели.

В этот вечер Яма, как и обычно, была одета в легонький голубенький с цветочками халат. Собранные в хвост волосы болтались сзади головы.

Вермишель, конечно, слиплась в кастрюльке, и больше ничего у нас не было, потому что уже поздно и не у кого попросить. У Асыки самой никогда ничего. Яма все-таки сказала, что сейчас посмотрит, и снова вышла, поставив кастрюльку прямо на пол. Я вздохнул и стал смотреть на вермишель, потому что кастрюлька была без крышки, и все это быстро остывало. Я думал, что ямины соседки, конечно, спят, и все равно у них ничего нет в комнате. Перед глазами стояла вермишель, и я слышал, как Яма легко ступает по скрипучему коридору, и потом дважды всхлипнула дверь ее комнаты.

Мне хотелось попробовать вермишель, но я не стал бы этого делать без Ямы. Было жалко, что вермишель остывает, но ничего не поделаешь. Мне показалось, что Ямы нет долго, и лучше было съесть вермишель такой, но горячей.

Теперь стояла тишина, в подсобке были только я и вермишель, которая еще дымилась.Я мог поставить вермишель на стол, но не стал. Я не смел прикасаться к вермишели.

Я сидел так же неподвижно, как и когда Яма с Асыкой были на кухне. Слегка скрестив ноги.

От долгого сиденья и прислушивания я начал впадать в какое-то оцепенение. Тогда я встал и сделал несколько шагов. Прислушался, по- прежнему было тихо. Еще раз вздохнул. Вынул руки из карманов лже- джинсовых брюк (такие тогда носили) и посмотрел на них. Руки как руки.

Брюки были немного малы. Я немного отряхнул их сзади одной рукой и наклонился к одной из настенных надписей с ироничным выражением лица. Ирония означала: я бы написал лучше. Я уже даже начал сочинять послание ко всем шкафо-писцам (придумал их так называть), а их произведения дверо-виршами.

В стихах, которые я так и не дочитал, один из подсобников сравнивал другого с Пушкиным и Македонским - на основаниии его имени. Обоих я, естественно, знал, что и заняло меня на некоторое время.

Услышав шаги возвращающейся Ямы, я начал невнимательно дочитывать, мне почему-то не хотелось, чтобы она застала меня за этим, я даже боялся, что она войдет и застанет меня согнувшимся у шкафа. Но я , хотя уже почти не читая, только когда Яма взялась за ручку двери, быстро разогнулся, отвернулся от надписи и принял другое выражение.

Яма не могла видеть, как я отпрянул от надписи. Она вошла с легкой улыбкой, и чуть не опрокинула вермишель, так и стоявшую на полу у двери.

Но этого не произошло.

Она принесла молотый перец и еще какую-то приправку в пакетике. Я знал, что вермишель сварена без соли, потому что нигде нельзя было найти. Такое глухое время, даже для майского общежития.

Я почувствовал голод. Теперь можно было запереться и есть вермишель. "Асыка не придет?"- спросил я, уверенный, что уже нет. Яма сказала, что Асыка сказала, если через 10 минут ее не будет, есть без нее.

10 минут еще не прошло, но все равно можно было запереться. Асыка, если придет, постучится, по шагам Асыку можно было узнать.

Теперь мы сели вокруг вермишели, можно было за стол, но стульев все равно нет, черт, и вилок нет. Яма забыла взять в комнате, пока искала еще что-нибудь из еды, а я, пока был один, и не вспомнил про вилки.

Вермишель остыла, но и такой она вызывала аппетит.

Яма стала посыпать вермишель сверху перцем, и сразу стало страшно весело, и чувство голода тоже стало веселым, и хотя вермишель была холодной и несоленой, предвкушение, что мы сейчас будем ее есть, вызывало радость. Яма боялась переперчить и, оставив перец, взялась за приправу. Ее она не жалела, потому что казалось, что вермишель от этого будет только вкусней, потому что ей, холодной и несоленой, "нечего терять".

Я то послушно и влюбленно смотрел на Яму, то весело и голодно на вермишель. Мне и в голову не приходило помешать Яме что-то делать с вермишелью. А Яма увлеклась, и в озорном азарте засыпала вермишель так, что ее не было видно из-под приправы.

Я любовался происходящим между Ямой и вермишелью, чувствуя, что не могу разделить ее озорства, в моем отношении ко всему было как будто что- то каменное.

А Яма все так же смотрела на меня и сыпала, сыпала... Приправа кончилась - и это еще больше обрадовало Яму.

Теперь мы сидели вокруг засыпанной вермишели и радовались, не зная еще, как ее есть.

Когда же я первый, наверное, как мужчина, запустил в нее руку - вермишель оказалась абсолютно несъедобной, даже для нас.

Яма, во-первых, переперчила, а приправа на вкус была совсем сеном.

И хотя вермишель под приправой была плотно слипшись, я, пробуя, все перемешал, теперь приправу было уже не высыпать, тем более перец.

Все оказалось несъедобным. Я даже выложил обратно то, что захватил себе в рот, пробуя. Яма все это время весело наблюдала за мной. Я дал свое заключение и, "на всякий случай", предложил Яме. Яма с доверием помотала головой.

Оставалось только отправить вермишель подальше, чтобы она не напоминала о себе. Чтобы выбросить, нужно было выходить из подсобки, а этого смертельно не хотелось

Я поставил ее под стол. Потом открыл один из шкафчиков и убрал ее туда, оглянувшись на Яму, не отрываясь весело смотревшую на меня.

С прекращением вермишели голод почти кончился.

Мы остались в подсобке одни, уже без вермишели.

До этого я только целовался с Ямой, хотя уже не в первый раз запирался с ней в подсобке.

Мы сидели на полу, и так же, сидя на полу, стали приближаться друг к другу. Расстоянье между нами было совсем небольшим, но мы как будто не торопились. Яма слегка развела ноги, и из-под халата появились ее белые трусики. Я, не глядя на Яму, протянул руку и прикоснулся к ее груди. Глаза Ямы были опущены. Хотя я не смотрел на нее. Я думал о том, что у Ямы еще недавно был мужчина, который ей изменял... но я об этом не думал.

Яма как будто чего-то ждала, а я как будто на что-то не решался, и поэтому тоже как будто чего-то ждал.

Я отвел глаза и остановился на какой-то надписи, ища опоры. Промелькнули Пушкин с Македонским, я посмотрел на Яму, все так же опустившую глаза, и еще приблизился к ней. Теперь мы сидели, перекрестив ноги, моя рука дотрагивалась до ее груди, ее дыхания не было слышно.

Прошло еще некоторое время. Мы выключили свет и все так же сидели на полу друг напротив друга. Приходила Асыка и постучалась. Мы замерли. Асыка видела, что свет не горит, на всякий случай тихо постучалась еще раз и ушла.

Шаги Асыки замерли по коридору, а мы все так же сидели молча и недвижно.

Когда Яма решительно встала, у меня похолодело внутри. Я тоже встал и обнял ее.

Яма обняла меня.

Я видел, что она смотрит на меня, но в темноте не было видно выражения ее лица.

Яма! - сказал я, что не отпускаю ее. Но знал, что если она захочет, все равно уйдет.

Яма свободно высвободилась из объятий и сказала: "Жди меня здесь".

У меня похолодело внутри и внизу живота оттого, что случилось то, чего я хотел.

Я выпустил Яму в коридор и заперся за ней. В коридоре уже совсем никого не было. Ни звука во всем общежитии, только слышно как Яма тихотихо шла к своей комнате.

В возбуждении я стоял не двигаясь и к чему-то прислушиваясь.

Яма уже зашла к себе.

Ничего не было слышно ни в общежитии, ни на улице, откуда падал в окно фиолетовый свет фонаря, и на секунду я представил себе, что Яма просто обманула меня и я прожду ее сколько угодно - но это была невероятная и просто глупая мысль.

Но на мгновение она доставила мне облегченье.

Яма вернулась со свернутым матрасом. Я впустил ее и заперся. Голода уже не было и в помине, и спать не хотелось.

Неплохо было бы выпить, но не было даже поесть. Вермишель не задержалась в памяти.

Было не по себе, потому что предстояло что-то серьезное, но возбуждение куда-то проходило. Поэтому делалось еще не по себее и приходилось распаляться. Пока не было Ямы, я представлял себе, что вместо нее приходит... кто бы мог придти вместо нее?.. Другая, в которую я был влюблен до Ямы. И если бы она пришла сюда и оказалась всецело в моей власти. И я бы обнял ее, а она меня, потому что ей ничего больше не оставалось бы в моем воображении.

Но возбуждение не вернулось, оставляя только вялое ноющее чувство.

Яма наклонилась вместе с матрасом и раскатала его на полу где пришлось, стоя в три погибели. И возбуждение вернулось.

Из-под халата перегнувшейся пополам Ямы мелькнули трусики.

Приготовив постель, Яма быстро скинула халатик, стянула трусики и обернувшись ко мне, а может просто в темноту, нырнула под простыню.

Я вяло разделся и лег.

Мне казалось, что мы смотрим в окно, как будто заглядывая за край, откуда светился фонарь.

Я ждал, когда наступит возбуждение, а у меня только холодело и вяло ныло.

Яма лежала, потом повернулась ко мне и стала меня ласкать.

Гошку

Чего такого в Машке? Баба как баба. А подошел поближе - цветы из головы растут. "Ты что,- спрашиваешь,ohuela?" Смотрит, не врубитца. А из-за жопы у нее павлин выглядывает. Павлин-мавлин!

Машка живет в Машкиногорье. А оттуда - все видать. А туда - только в телескопы. Задрала юбку, хвостом во все стороны, а как ни метишь, хрен ей до жопы стрельнешь.

А жопа у Машки с пол машкиной горы. Горы трещат - Машка шевельнулась. А почешется - искры.

А что цветы из головы растут, так хорошо, что не из жопы.

Машкин дом

Машкин дом начинается с бочки. У дома на асфальтовой тропинке к телескопу зеленеет бочка на колесах. Зеленая бочка для поливки.

Вокруг Машкина дома расположены телескопы. Их видно издалека из рывками вползающей в машкину горку машинки. Далеко забредешь, спустишься в самую низь, все равно какой-нибудь телескоп.

По телескопам легко отыскать Машкин дом.

Машкин дом начинается с веранды. Сперва веранда была просто крыльцом, два крыльца, машкино и мамино-машкино, мамино-нелино.

Когда-то на нелином крыльце только складывали дрова для камина. Но навалили лежанку, разложили шезлонг, выставили чайный столик, кофейный стулик.

С веранды в нелин дворик три ступеньки. С утра первым вскрадывается по ступенькам крым-солнышко.

Раньше машкино крыльцо было так себе крылечко. Даже белье еле сохлось, все солнышко с нелиного крыльца. Первыми завелись стулики для курения. Первый стулик от игрушечного мебельного набора, другой чурбантабурет. Сперва чурбан был на нелином крыльце, не сидеть, дрова для камина колоть, а поколешь, то и посидишь.

Машкино крыльцо остеклили.

В Машкин дом три двери. Дверь первая на машкину веранду, вторая на нелину, а третья дверь, дверь-зверь, через парадную, заколочена. В первую машкины гости, во вторую нелины, а в третью только кости собаке выбрасывают в дырку.

Три двери и три стороны. На все четыре из него не выйдешь.

Зверь-Машка, тюлень-неля и кот-икотыч.

Звери в двери, кони в окна. Одно окно на кухне. На окне поднос с маслятами. Вокруг домика под кустиками, прямо во дворике растут маслята. С самого утра в окно выглянул - маслята. Первой проснулась Неля и не ленится за маслятами. Набрала полподола и на поднос. А проснется Машка, зажарит и сожрет. А у остальных вся надежда раньше Машки проснуться и самим маслята слопать. Знают, любит Машка поспать, но и поесть.

У подноса с маслятами кот. Машкина кошка. Кот из котельной. Неля любит играть с ним в кошки-машки, клещей искать. Кошкин клещ клещам клещ, маленький а впивучий. Но Неля хвать клеща вместе с шерстью, кот икотыч мяучит, так она его в охапке держит. И кидает кошкиных клещей в клещевую миску с клещевой водой, в которой одной кошкины клещи потонут. И тонут клещи, цепляясь щупальцами за шерсть. Только Неля увидит, клещ за шерсть щупальцами ухватился, хлабысь. И клещ за клещом идут ко дну миски.

Другое окно, машкино, на веранду. В машкином окне машкино кино.

На машкином окне тоже поднос, но с камешками морскими. Машкины камешки. Машка обожает камешки с дыркой. У Машки много разных камешков со всякими дырками. Бережно нужно с камешками. А дырявые - куриные боги. Их на нитку. Нежно с камешками нужно.

А не так как кот. Не тот кот, что на кухне, тот так на окне и слег, а со дна миски клещи с пузырьками всплывают обратно к коту сползтись. Несметно клещей бессмертных. А с крылышками - на край миски вскарабкиваются, крылышки подсушат и обратно на кота перепорхнут.

На окно по коту. Но на то лежач-кот, а на машкино окно кот-прыгуч. Рыжий-вражий кот. Даже не рыжий, а в оранжевую тигровую полоску. Жирный, но прыгучий, в форточку по ночам, каждую ночь. Только Машка заснула, кот тут как тут. Фортка враспах, камешки врассыпную. Целый день теперь Машке камешки собирать, а ночью кот рассыпет.

Машка любит камешки собирать.

И не поставить камешки на окно нельзя, камешки волшебно-колдовские, хранят машкин сон. А кот прыгнет, камешки рассыпет и растает.

К коту подход нужен. А пока пусть попрыгает.

В км от дома пень. Неле пень глаза замозолил. И не растет, и не стоит, а в земле сидит и только корнями, как пруссак усами, подвигивает.

И того все равно в земле никому не видно.

И не поленилась Неля с пнем. Отчего не выкорчевать? Неля дала топор и послала по пень. И лопату дала. Покопал я вокруг пня топором, порубил лопатой, не по мне я пень. Походил вокруг пня, поглядел, но главного не увидел, места, которым то ли пень к земле, то ли земля ко пню крепится, конь-корня. Без него бы пень и сам от земли отвалился.

И стал копать вокруг пня, долго копал, три дня и три пня копал, весь огород нелин вскопал, пока не докопался до зверь-корня. И топор об него тупится, и лопата гнется, а притронешься, чисто зыбь по телу.

Сел на пень, жаль пня. И решил закопать. Три дня и три пня закапывал. Теперь нелин огород на горе.

До пруда не так далеко, мимо телескопов по асфальтовой тропинке через яблочный сад, или сливовый, что вырастет. Первый пруд мутный, второй рыбный, а третий и мутный, и рыбный, и теплый. Со сломанными мостками.

В лесу больше всего лисичек. Но лес уже не машкин. Пруд с трудом еще машкин.

От автобусной остановки до Машкина дома близко, только заблудишься. От остановки асфальтовые тропки разбегаются, по которой ни пойдешь, развилка за развилкой. А друзья геологи, у них нюх.

На веранде Машкина дома клубится машкин дым.

Машкин дом проходной двор. Неля работает кооператором котельной. Летом Филя на колесах. Маша кормит кота кашей. У кота икота. Мама вяжет. Маша пишет маслом. Маша шумит на кота. Кот шипит маслом. Летом телескопы. Трон - нелино место. Маше жмут кеды.

Кот наплакал. На завтрак кофе с кефиром. Кто съел филины яйца? Филя ест маслята вместо яиц. Кто съел машино масло? На полу в кухне миска с клещами.

Медуза попала в глаз Маше.

Небесный прутик

Со Славиком мы поравнялись не сразу. Сначала это был для меня так, какой-то первокурсник. Что-то долгое с руками в карманах на горизонте. Иногда мы случайно ездили в Ленинград одним ночным автобусом.

Однажды я зашел в комнату, где раньше жил. А теперь ее населяли первокурсники-сибиряки. Один из них как раз валялся на кровати с кверху задранными ногами. Так, какой-то первокурсник-сибиряк.

Я зашел за какими-то оставленными вещами, кажется, за плоскогубцами или молотком. Первокурсник буркнул лежа и держа в правой руке ручку, подолгу заносимую над тетрадью, положенной для твердости на книгу.

Конечно, Славик сочинял стихи.

Впервые я увидел и услышал Славика-поэта в просторе аудитории перед горстью собравшихся. Среди них одна дама, тоже писавшая стихи и дружившая с сибиряками, а теперь не дружившая и даже глупо вышедшая посреди чтения, чтобы потом говорить, что ей не понравились даже не сами стихи, а сама манера.

У Славика была манера. Он читал стоя, это многое значит, все сибирцы читали по-разному. Один сидел для солидности, другой сидел, а потом заходил и уже до конца читал перемещаясь, Славик просто стоял, покачиваясь и мягко жестикулируя руками. Мне нравится, когда мягко поджестикулировывают себе.

А я ерзал по стулу, потому что тоже сочинял стихи, но еще никогда их не читал и даже не давал читать.

Следующий эпизод произошел раньше, когда мы только полузнали друг друга по ночному автобусу. В Ленинграде, у "Мелодии" на Невском. Славик забрал академку и зимовал, укуриваясь до серой бледности. Расспрашивал про Бывший город, где снова все было хорошо и ничего хорошего. А ему было плохо до того, что лицо вскладку и глаза защурены. До того, что как воздух чужое горе. Конечно, я тоже не был счастлив, но вяло по сравнению с ним.

Меня как-то отталкивало от озябло-сутулого Славика, от которого остро веяло неблагополучием. "Сейчас зайду в "Мелодию" и уеду". Так впервые мы со Славиком говорили. До этого, в бывшей комнате, он только буркнул.

Наконец мы со Славиком поравнялись и обменялись стихами. Славик принес полный посылочный ящик. Я почти ничего не сказал ему о них. И были поэмы, а были совсем маленькие, даже шуточные стихи про бродячего карлика "без очков с разбитой мордой". Позже Славик выслал свои стихи в Сибирь. Я почти ничего не сказал, но сразу признал Славика. Мне даже ничего из них не понравилось особенно, но признал сразу.

И Славик меня. Мы познакомились и пошли походить. Мы именно ходили, а не гуляли, и почти не разговаривали. Славик еще говорил, а я почти молча.

Славик-поэт больше всего связан с тем, как он ходит, чем с чем-нибудь другим. В его стихах больше всего не что он читал или смотрел, а как он ходил. И мне стоило не столько всматриваться и вслушиваться в Славика, сколько просто ходить вместе с ним. Походишь-походишь и сочинишь чтонибудь, или выкинешь.

Славик ходит как аист летит. Всегда впереди, накреняясь вперед, словно внутренне выбираясь вперед телесного хода.

Идущего Славика бессмысленно описывать, в нем ничего не постигнешь стоя, сидя...

Славик существует идущим.

Кто существует в беге, в прыжке (не обязательно спортсмен), настоящий солдат стоящим. Кто существует как.

Славик существует идущим.

Шли и смотрели на небо. "Сегодня интересное небо" (слова Славика).

Славик и небо. И я, впервые идущий со Славиком.

Славик ходил - и смотрел. На кровати с задранными ногами Славик даже не взглянул на меня. Зимой у "Мелодии" защур, род взгляда, когда на тебя смотрят не глазами, изглубже глаз. Читая стихи, на потолок:

Когда мы, век не поднимая, Сквозь сон глядим на потолок.

Сквозь неба сомкнутые веки На ветки голые глядим.

Однажды бессмысленно спорили о чем-то, и как только кто-то сказал "точка зрения", Славик прямо оборвал его: зрение не может быть точкой, оно - дар.

Славик славился умением прекрасно рисовать. Свои стихи он назвал "Рисунки слепых".

Невозможно смотреть вместе, но можно идти. Стихи-ритм-шаг.

Подарок Славика, волшебный волк, нарисованный небывалой техникой. Другой подарок, складной китаец с вставной головой в стеклянной банке.

Как-то Славик голодал. Впалый Славик, не заметный под одеялом, средневековым голосом говорящий о "Гамлете" или "Короле Лире".

Славик, тапкающий по общажному длинь-коридору трезво-волнистой линией.

Или бегущий голым по коридору, уверенный в не самом деле (очевидцы)

Прутиком лесным резал сыр.

Обычное райское место: лес, речка, обрыв, грибы. Со Славиком собирали грибы. С собой был сыр. Сыр режется прутиком. Прутик потверже и режь. Грибы приходилось срывать, прутиком никак. Было мало.

Славик с Тютчевым:

Гляжу сквозь снег в зеленую Неву...

С Пушкиным:

Брожу ли я вдоль улиц шумных...

С Блоком-Командором, с Блоком-Донной Анной, сновидящей,

Скрестив на сердце руки...

Со Славиком по райскому месту.

Высокий лес - прекрасное кладбище...

Идущий Славик полуплотен, приотрываясь от земли. Славик идущий воздухоход, слововоздухоход:

На тот же мох высокий и густой, Под сень ветвей родных, но так далеких, Я прилечу - прекрасный легкий труп Без голоса, без памяти и крыльев.

(Как будто есть покой, покой и воля, Покой и воля желтого листа.)

Машкино кино

1. Медуза жгучая.

"А еще был страшный гололед и я 4 раза упала пока дошла". И вывихнула ногу. "Вывихнутая моя нога уже проходит, но я еще хромаю, а вчера я работала на переборке табака". И курила трубку.

"Необыкновенно жаркая зима. Все ходят голые с зонтиками в черных очках". А летом "лес поедает шелкопряд, везде висят толстые гусеницы (лысые и зеленые) на паутинах. А осенью ураган со штормом. Волны 6 метров. С крыш срывало шифер.

"Знаешь, проснулась сегодня,

мороз,

еду на работу,

мороз,

продышала

себе кружок в стекле - на природу смотреть. Ноги мерзнут,

читаю,

остановлюсь на каком-нибудь слове,

мысли какие-то дурацкие, короткие,

а от счастья прямо распирает -

что-то щелкнуло внутри, что-то переключилось,

не знаю почему так

счастлива

чего-то."

"Землетрясение - два толчка, посуда тряслась и кот очень испугался".

От первого толчка - подпрыгнул кот до потолка.

После гололеда, гусениц, ураганов и землетрясений Машка сильно сдала. "И лицо у меня от этого порочное, глаза не открываются и есть не хочется". Но следующая зима выдалась снежной. "Снег лежит полметра, это хорошо, потому что водохранилища наполнятся и летом будет вода". Летом была вода и началась эпидемия холеры.

"Маму сильно покусали блохи от кота". Блохи оказались не от кота, а от неотремонтированного пола. А осенью Машку обвинили в маньеризме. С досады "я в транспорте ругаюсь матом и чуть ни с кулаками лезу".

Наконец Машка ныряла в Гурзуфе "и открытым глазом налетела на медузу жгучую". В больнице "колют со страшной силой, всю жопу искололи, и обе руки, и даже под глаз колют".

"Началась настоящая весна, очень тепло, солнце, что не мешает быть одоловаему всякими мрачными мыслями".

"Косметических следов ожога никаких".

2. Урод совершеннейший.

Все пошло от кота (кроме блох). "А еще у нас кот появился - урод совершеннейший, у него рахит: горб, на груди какой-то киль, вроде как у лебедя, а ноги колесом".

В заповеднике Машка "видела оленя, здорового как конь, и косуль, которые, оказывается, тявкают как собаки".

Машка не могла забыть медузу. На воздушном празднике "и парашюты просвечивали синим и походили на медуз".

"А разноцветные прямоугольные всякие выделывали фокусы и суетились".

Машкина птица Павлин. "Там (на картине) будут я, павлин, Плюханова в виде змеи (...) облака и цветы с деревьями, рыбы, птицы, цветы".

Кот-урод. Павлин-мавлин. Плюшка-злюшка.

На другой картине "Баба с собачкой", "где Баба сидит на лугу, вся в складках (...) слева белая собачка".

Баба с собачкой. Девка с птичкой. "Где девка с птичкой, блондинка с длинными волосами и в синем платье, в шапочке с вышивкой, держит птицу на пальце".

Птица-павлин, птица-на-пальце, "птица типа не знаю кого, на длинных ногах и с клювом под углом, (...) вся в перьях блекло розовых".

Птицы птицами, блохи блохами. Машка мажет крыс в лаборатории зеленкой. А дома кот "Кузя вдруг поймал крысу, которая у нас второй год жила".

Крыса-второгодница, блохи не от кота, птица типа не знаю кого, медуза с парашютом.

Сон про Романа: "Вот Роман недавно приснился - растолстевший, в белом костюме, волосы собраны в пучок на затылке, в пучок вставлена костяная пластинка".

Про Васю Шумова на "музыкальном ринге": "Пускай я пошлая дура, но Вася это человек".

Про Борьку-культуриста: "Про Борьку - ужасно смешно. Подозреваю, что он просто чудовищно растолстел". Борис-культурис ел белки.

Урод совершеннейший, чудовищно растолстел, растолстевший в белом костюме.

"Мне Цой приснился и ты - вроде как мы все вместе цемент какой-то кладем в Питере и вроде какую-то бомбу кидать собираемся, а я все не могу вспомнить, как Цоя зовут, а он обижается, что я его все по фамилии".

Про Розанова: "Умных-то много, а этого всего ужасно не хватает (человечности, мягкости, раскрепощенности, душевного спокойствия)". Вася это человек.

"Андреа дель Кастаньо фор экзампл или Джентиле де Фабиано, фра Беато Анжелико и наконец Якопо делла Кверчи". Машкины художники. Итальянские прерафаэлиты.

Люди.

"Я все время рисую людей, и хочу тебе сказать, что человек некрасивый - красивее гораздо, а если еще при этом глупый, то это почти полный вышак, ну а если еще специфически рыжий, т.е. почти без бровей и ресниц то это полный вперед".

Урод совершеннейший. "Он был рыжий и безумный" (Вивальди).

"Факт, что Пермяков жив произвел во мне шок, после чего мне приснился сон (...)".

Расклады: "У П. родилась дочь. С. приобрел красную машину. О. бросил девицу." "Малкин снился - плачет, говорит, что ему в Израиле плохо". На самом деле ему в Израиле хорошо. "Почему столько людей всяких, куда ни плюнь везде люди, а такое одиночество".

Роман, павлин, два Васи, Борис-культурис, Цой, Пермяков, Малкин "и наконец Якопо делла Кверчи".

3. Ангел стремительный

"И ангелы вокруг летают мелкие".

"Череп дивной красоты, но мне его дали на время".

"Рисую до посинения". "Вблизи горы рыжие, потому что на дубах зимой листья не облетают ... дальше - горы фиолетовые, еще дальше - интенсивно синие и со снегом на хребтах и в низких облаках клубами".

Машка смотрит видео: "Смотрю видюшник, а там такое ядерное дерьмо крепко сделанное, что кайф. Опять же посмотрела порнуху. Мда". "И мне нравится очень, но вообще я не могу объяснить, почему тянет так на такое дерьмо". Больше Машка не смотрит видео.

Еще Машка ходит на выставки. Например, морских раковин, "И там все время отпадала".

Еще Машка мечтает сходить в Эрмитаж.

Машка страшно любит всякие летучие объекты: дирижабли, воздушные шары, парашюты, которые "просвечивали синим и походили на медуз".

"Помнишь, там всегда слева ангел стремительный с протянутой рукой, и все на нем развивается - складки".

Кроме Розанова Машка читала про индейцев: "Теперь опять читаю про индейцев и рисую картину под гобелен громадную, там растения всякие, деревья и птица типа не знаю кого..."

Машка рисовала до посинения, но не любила, когда к ней относились чисто как к художнику: "Рисую или крыс режу, все мое во мне есть".

Машка рисовала до посинения, пока уже не могла. "Мне самой не нравится, что я сейчас делаю, мечусь и тыкаюсь, идти нужно, повторяться не люблю, а куда и как непонятно".

"Вчера торжественно сожгла в камине небольшую картину (...), три недели вкалывала над ней, ты бы знал какое получилось ГАВНО".

"Скажи Ирке, что ее руки уже в трех картинах".

И последняя картина: "Эта последняя из картин "Влюбленные", на фоне закатного неба, у нее птица на голове и юбка с павлиньими перьями, а у него красная шапочка тоже с павлиньими перьями".

4. Жопа, мама, я

Машка мне: "Чего бы мне такого для тебя сделать?"

Машка пишет, что ее "как будто в жопу шилом колют "Рисуй", а меня заставляет: "Не хочешь роман писать, напиши хоть рассказ, что ли".

Когда Машка собралась замуж, она написала мне: "Напиши мне - это очень мне важно - что для мужика важнее всего в браке".

Мы с Машкой змеи: "Этот год Дракона, он должен быть для тебя счастливым, потому что ты змея, а это то же что дракон".

Машка любит путешествовать: "В Таллин я добралась через жопу, т.е. Вильнюс".

Машка все время пишет мне, что она читала Бродского и ей "непокатило" - чтобы сделать мне приятно.

Когда Машка узнала, что я написал про нее, она написала: "Удивительнее всего видеть жизнь свою литературою".

Я упомянул про какой-то батистовый платок. А у Машки "никогда в жизни не было батистового платка". И Машка обстоятельно объяснила мне, что такое батист.

Я начал с нашего знакомства - "Я совершенно не помню, представь себе, как мы познакомились".

Когда маму покусали блохи от кота (или от неотремонтированного пола), Машка пошла работать на переборку табака, чтобы курить с мамой трубку от блох.

Когда медуза попала в глаз Маше, ей стали делать уколы. "Всю жопу искололи".

Машка нагадала мне по Библии, из Книги Судей: "И сказали сынам Вениаминовым: пойдите и засядьте в виноградниках".

5. Уф

Машка пишет "вообщем" или "вообщем-то".

Когда Машка работала в лаборатории, она писала письма на машинке с опечатками: "ощещение".

Машкино междометие "Уф".

Иногда Машка присылает в письмах чабрец или другие крымские растения.

Машка говорит "кролики" и "расклады"("Какие у тебя расклады?").

Лучше всего Машка выразилась следующим выражением: "Лучше ничего не знать и плавать по улицам".

6.

"Крестилась в Выру, в 85 г. во время колхоза. Мне ужасно нужно внутренне это было, чтобы,- не знаю, поймешь ли ты меня - ...

Пошла я в церковь одна и крестили меня одну и никого не было в церкви вообще, и крестных у меня нет, и я даже не знала, что за это деньги нужно платить, батюшка сказал, что можно в другой раз деньги привезти. (...) И вообще, меня там ставили в таз и всю поливали водой. Не знаю, может быть в Питере будут только голову поливать. И вообще полагается крестных иметь, но просто я не могла себе представить, чтобы хоть кто-нибудь из тогдашнего моего окружения (...) это было только мое дело.

Честно тебе сказать, в церкви я себя чувствую просто ужасно. У меня все внутри сжимается, ни креститься, ни молиться, ни даже просто стоять я там не могу.

(...) А теперь нет, теперь неважно совершенно, где молиться, можно хоть в троллейбусе. Ну и на ночь (...)

Раньше я пыталась бороться с этим - что мне в церкви нехорошо. Думала, что если я все прочту - про облачения священников, про утварь, про ход службы, про песнопения - то мне станет легче (...) хотя иногда возле церкви постоять - мне хорошо.

(...) А насчет поста - я только в Великий пост, причем ем рыбу, и молоко тоже.

(...)

В одном письме рассказ про странника из Оптиной пустыни, который вел себя странно, а потом съел из лампад масло и пропал.

С тех пор Мария поет в церковном хоре и пишет иконы.

Анекдоты Юрмиха

1

Характерным для Юрмиха было крякать. Крякал Юрмих прямо на спецкурсах.

Скажет что-нибудь и крякнет.

Ничего сказать, бывало, не мог без того,

чтобы тут же не крякнуть.

Скажет, и крякнет. Да как крякнет!

Старожилы знали эту его особенность и специально ждали, когда он крякнет. Некоторые умели точно предсказывать, в какой именно момент он непременно крякнет. Сидят и вместо того, чтобы нормально конспектировать, спорят, крякнет сейчас? А Юрмих знал и любил подколоть. Ждут, что он сейчас крякнет, а он нарочно крякает в другом месте, или выйдет, прокрякается как следует, и уж больше умри - не крякнет.

А Зарочка ужасно была похожа на утку.

2

У Юрмиха на комоде была голова Вольтера с отбитым задранным носом. Кто бывал у Юрмиха, знают про голову, сразу бросавшуюся в глаза при входе. Но немногим было известно, что случилось с носом. Наверное, думали просто отбился при падении. Сам Юрмих не очень любил об этом рассказывать. А история была такая. Во время войны Юрмих служил в артиллерии. И уже тогда у него был с собой этот Вольтер. И вот однажды...

3

Однажды на спецкурсе Юрмих подошел к окну, случайно выглянул в него и вдруг закричал: - Смотрите! Негр! Негр!

4

У Юрмиха была собака.

5

Юрмих жил в голубом доме над вендиспансером. После третьего курса студенты проходили вендиспансер перед пионерской практикой. А наверху Юрмих читает что-нибудь художественное или пишет ученое. Наверное, во времена его молодости не существовало вендиспансеров. А пионерлагеря уже были. Представляю Юрмиха в красном галстуке и с усами. Отдающего салют. А Зарочку комсомолкой-пионервожатой.

Так они познакомились.

6

У Юрмиха был излюбленный жест держать руки согнутыми в локтях под прямым углом и покачивать ими поочередно вверх-вниз, как бы взвешивая нечто незримое. В правой руке он держал в это время мел, а потом принимался чертить на доске. Больше всего любил начертить окружность. Начертит, посмотрит на всех, начертит рядом другую и между ними чегонибудь пририсует. В конспектах аккуратных первокурсниц наверняка сохранились эти рисунки. В рисунках Юрмиха всегда было что-то сверхъестественное, какой-то символизм. Так посмотришь, вроде и нарисовал какую-нибудь чушь, вроде и рисовать-то не умеет - а за душу берет!

7

В Италии Юрмих подружился с Умберто Эко, автором романа "Имя Розы" и семиотических книг. Умберто жил на собственном острове в женском монастыре. Потом Юрмих поехал в Венесуэлу.

8

Однажды Юрмих поехал в Италию всем семейством. Юрмих и Зарочка с выводком. Почему-то у Юрмиха не было дочек. Не знаю, как в Италии, но вернулись с чемоданами на колесиках. У нас такие чемоданы были тогда в диковинку. Поезд пришел ночью. Студенты пришли встречать Юрмиха на вокзал всем общежитием. Каждому хотелось понести чемодан, не зная, что они на колесиках. Преогромные чемоданы оказались так тяжелы, что приходилось останавливаться на каждом шагу, чтобы передохнуть. Кто-то пытался взвалить чемодан на спину, поставить на плечо. Никто не захотел делиться чемоданом. Пока маленький Юрмих не догнал кого-то и не показал, как легко чемоданы катятся на колесиках.

9

В старости Юрмих почти ослеп и говорил, что читая по складам, на его глазах литература меняется до неузнаваемости. - Читаю Толстого - совсем другой писатель... О том же от лица литературы говорил Поль Валери: Если бы мы гравировали на камне...

10

Однажды Юрмиху пришла в голову мысль, что стихи возникли раньше прозы. Он поделился ею с одним из учеников. Но ученик сказал ему, что она уже была высказана еще в ХVI веке Жаном Батистом Вико. Вот какие у Юрмиха были способные ученики.

11

После студенческих докладов на семинарах Юрмих обычно говорил: - Может получиться очень интересная работа. Или: - Мы про слушали очень интересное сообщение. На семинарах Юрмих ни разу не крякнул.

Content

Автор неизвестен
Рассказы о любви разных авторов