Александр БАЧИЛО

НЕЗАМЕНИМЫЙ ВОР

Глава 1

Так уж повелось в Узловом испокон времен, и администрация порта, сколько ни билась, ни черта не могла поделать – торговали, злодеи, и все тут. Порт Узел-Главный превратили в барахолку. Добро бы еще использовали зал ожидания или прилегающую автостоянку, нет ведь, кругом одно: купи-продай! И в буфете, и на оперативном складе, и даже на стартовой площадке сновали какие-то шустрые ребята, ловко уворачивались от прибывающих межмирников и шептались со стюардессами. Они отчаянно и не без умысла мешали таможенной службе досматривать межмирники на предмет контрабанды, однако поделать ничего нельзя было. Администрация, в конце концов, тоже живой человек, и как всякому живому человеку, проживающему в городе Узловом, ей хочется иметь разные запространственные штучки, чтобы не быть хуже других.

Впрочем, не нужно думать, что коррупция захлестнула Узел-Главный, не оставив островков Закона и Порядка. Время от времени полиция отлавливала уж самых наглых аферистов, вышедших на большую Дорогу Миров. Недолго удавалось продержаться и торговцам оружием. Отношение к ним было самое худое, и у пилотов, и у большинства купцов. Кому, в самом деле, охота расхлебывать последствия разрушения Илиона ракетами класса «Земля-земля»? И что тут можно выгадать, если этак, вразнос, пришпоривать историю? Одни неприятности, хаос, и, обязательно, валютную нестабильность, будь она неладна.

Прибываешь, скажем, как всегда, в Запорожскую Сечь – порт большой, веселый и на торговлишку бойкий. Везешь цветного нейлону чуть не гектар – на шаровары. А тут тебя твои же старинные знакомцы по крымскому гулянью хватают и начинают на кол сажать. Что? Почему? Оказывается, какой-то гад толкнул здесь кому-то ящик гранат из-под Сталинграда, а подкоморий Нечипоренко на них и подорвался. И казну великую, специально для похода в Турещину собираемую, разнесло в пыль. Теперь хоть к ляхам на поклон за деньгами иди...

Вот этой самой нестабильности более всего боялись в ближнем Параллелье, и оттого таможенную службу у честных купцов принято было уважать и всячески демонстрировать ей пиетет.

Капитаном торгового межмирника «Старец Елизарий» был Родион Щетинин, бывший беломорский купец, из раскольников. От тех времен сохранил он только черную встрепанную бороду, да армяк. Сам же был теперь завзятый пилот, прошел огни и воды, побывал и в мегаполисах грядущих столетий, и в бредовых кривых пространствах дальнего Параллелья. Немало повывез оттуда разных диковинных штук, которые, иной раз, черт знает, для чего и нужны. А все же каждый раз, проходя таможенный досмотр, волновался. Вот и сейчас, увидев на пороге своего межмирника человека в строгом темно-синем костюме с петличками и пуговицами, блеснувшими золотом, Родион даже обмер в первый момент. Тут же спина его, траченная плетью на воеводином подворье, несколько изогнулась, а бороду разняло улыбочкой.

– А-а! – пропел он, живо потирая руки. – Милости просим! Ждем уж вас, ваше степенство! Откушать не изволите ли? У меня славно расстегаи закручивают. Повар, пройдоха, черт его знает, просто колдун по этой части. Из обкомовской столовой переманил в девятьсот девяносто первом... Позвольте узнать вашего степенства имя и отчество?

– Реджинальд Квинт, – бесстрастно произнес чиновник. Это был рослый светловолосый человек лет тридцати, с круглым невыразительным лицом и бесцветным взглядом, отливающим, однако, сталью.

Глядя куда-то поверх щетининской головы, гость возгласил стандартную таможенную формулу:

– Прошу предъявить декларацию и погрузочные документы.

Более ни слова.

"Крутенек! " – подумал Родион.

Документы были предъявлены, и цепкий взгляд чиновника заскользил по строчкам. Страницу за страницей просматривал он спецификации перевозимого груза, особое внимание уделяя графе «Объявленая стоимость». Впрочем Щетинин, как ни старался, ничего не мог прочесть на каменном лице стража экспортного порядка.

Один из пунктов Квинт легонько отчеркнул ногтем. Родион не заметил и этого.

– Так, – сказал, наконец, чиновник, прочитав все. – Прошу предъявить соответствующий груз.

Щетинин всячески изъявил готовность немедленно предъявить все, что угодно, и повел строгого гостя в грузовой отсек. Однако на душе у Родиона было гадко. Он чуял, что таможенник попался ему из тех, которые без придирки не пропустят и коробки спичек.

"А у меня там кожи мокросоленые внахлест положены, – думал капитан. – Черт их так-то пересчитает. Расшпиливать придется. Ах-ах, возни на полдня! "

В грузовом отсеке было тесно от штабелей всевозможных товаров, закупленных здесь, в Узловом, и предназначенных к выгодной продаже по всему ближнему Параллелью. Тут были пластиковые лыжи, заказанные первобытными азиатскими народами для перехода на американский континент, экологически чистые продукты средневековых полей и пастбищ, шедшие нарасхват в дымных чахоточных городах двадцать первого века. Высились промасленные, упакованные в полиэтилен, ткацкие станки, очень выгодно поставляемые в эпоху луддизма. Пахло мокросолеными кожами.

Реджинальд Квинт взялся за дело основательно. Для начала он быстро обошел все помещение, сверив по биркам ассортимент. Чуть дольше внимание его задержалось на деревянном ящике с бутылками, обернутыми в фольгу. Номер на бирке этого ящика был тем самым, что чиновник отметил ногтем в документах. Едва удостоверившись в этом, он поспешно перешел к следующему грузу и приподнял край брезентового чехла.

– Так. Это что?

Под брезентом обнаружилась клетка из тонких проволочных прутьев, и сразу что-то живое завозилось там, в темноте.

– Изволите видеть, ваше степенство. Куры, – доложил Щетинин. – Пятнадцать несушек и при них, извиняюсь, кочет. Не для продажи это, для себя. Дача у меня в Мытищах, в восемьсот тридцать пятом году. Будете в тех краях, непременно милости прошу на чаек...

– Прививки сделаны? – сухо оборвал его Квинт.

– Точно так!

– А справка?

– Имеется и справка. Приложена к накладной.

– Предъявите.

– Так ведь, ваше степенство! Куры-то местные, узловые! Чего в них может быть? – Щетинину ужасно не хотелось идти рыться в бумагах в поисках этой никчемной справки. Сроду на досмотрах ничего такого не требовали...

Однако Реджинальд Квинт смерил его ледяным взглядом и произнес только:

– Выкручиваетесь?

Родион испугался. В тихом вопросе таможенника он уловил вовсе не вопросительные интонации. Было там обещание разобрать по винтику несчастного «Старца Елизария» в случае малейшего сопротивления проведению досмотра.

– Ни боже мой! – простонал Родион. – Предоставлю сию минуту. Сей миг!

Он опрометью бросился вон из грузового отсека. Таможенник следил за ним с сонным видом. Однако, едва шаги капитана затихли на лестнице, Реджинальд Квинт ожил. Он поспешно вернулся к ящику с бутылками и, с трудом оторвав его от пола, потащил к люку авторазгрузчика. Ящик цеплялся в узком проходе за каждый угол, Квинт тихо, но безобразно ругался. Наконец, он достиг цели, поместил ящик в кабину лифта и нажал кнопку. Кабина вместе с грузом бесшумно канула вниз.

Вернувшийся вскоре капитан застал таможенного чиновника все в том же полусонном состоянии у клетки с курами.

– Вот. Извольте удостовериться!

В правой руке Щетинин держал справку, а левую робко прятал за спиной.

– Давайте! – сурово произнес Квинт.

Родион протянул было ему справку, но таможенник так скривился, что капитан сразу все понял и подал то, что было в левой руке.

– Безделица, – смущенно пробормотал он ненужные уже, но, видимо, заранее приготовленные слова. – Сувенир. Не побрезгуйте принять...

Квинт повертел в руках отливающий металлом цилиндрик, и глаза его, дотоле сонные, вдруг полезли из орбит. Приблизив цилиндрик к самому носу Щетинина, он свистящим шепотом спросил:

– Это что?!

Родион обмер.

"Не угодил! " – пронеслось в голове.

– Так ведь, ваше степенство... Как же... – начал он, плохо уже соображая. – Господь с вами... да я...

– Что это, я спрашиваю?! – заорал таможенник.

Родион и хотел, и боялся перекреститься.

– Фи... фи... фиксатор, – едва пролепетал он.

– Фиксатор! – лязгнул Квинт. – Так. Для чего?

– Для вас... для вашего степенства... А! – Родион, наконец, сообразил. – Это для запечатления. Навроде фотокарточки. Вот, дозвольте продемонстрировать.

Он вытянул на середину прохода небольшой бочонок с великопоповицким пивом и обрызгал его со всех сторон жидкостью из цилиндрика. В воздухе распространился слабый аромат не то уксуса, не то аммиака. Реджинальд Квинт поморщился.

– Готово! – сказал Родион и взял бочонок в руки.

Квинт вытаращил глаза. Бочонков стало два! Один из них капитан держал в руках, а другой стоял на прежнем месте – на полу, посреди прохода.

– Фантом, – пояснил Щетинин и провел ногой сквозь бочонок, стоящий на полу. – Сиречь, отпечаток натуры. На память, или для приятности созерцания... Правда, со временем бледнеет, конешно. Особенно на ветру.

Он вернул цилиндрик Квинту и, заглядывая ему в глаза, продолжал:

– Есть такая зверуха в среднем Параллелье – называется, с вашего позволения, меражинский нюшок. Вот это самочки у них и приноровились – фиксатором потеть. Чуть где хищника почуют, сразу ему раз – копию персоны своей отпечатают и бежать. Пока это он подкрадывается, да затаивается! А вот самцы, мужики, стало быть, они наоборот, по этим отпечаткам идут, как по следам – нюхом. И никогда свою подругу с чужой бабой не спутают, потому – запах у каждой особенный. А чуют самцы тот запах верст за триста! .. Гм, да. Ну, миражинцы – народ ушлый, придумали из этой зверухи ерозоль гнать, для сохранения всяких образов...

– Это все? – Реджинальд Квинт испытующим взглядом продолжал терзать капитана.

– Все, как есть!

– Ну хорошо, – чиновник неожиданно успокоился, сунул подарок в карман, взял из бумаг паспорт судна и, любовно подышав на маленький прямоугольный штамп, сделал оттиск.

Родион стоял ни жив, ни мертв.

– Можете покинуть порт, – сказал Квинт, подавая ему паспорт. И не задерживайтесь. У нас не хватает стояночных мест.

Щетинин только кивнул в ответ. Обеими руками он прижимал к груди паспорт и мечтал лишь о том, чтобы дверь побыстрее закрылась за таможенным мучителем.

Едва Реджинальд Квинт ступил на плиты стартовой площадки, за спиной его раздался тихий чмокающий звук. Это исчез межмирник. Квинт обернулся и увидел в центре посадочного круга одинокий ящик с бутылками, обернутыми в фольгу, тот самый, который он выгрузил со «Старца Елизария».

Дальнейшие действия таможенника могли показаться странными тому, кто вздумал бы за ними проследить. Однако поблизости никого не было, и никто не увидел, как чиновник проворно снял свой синий китель, вывернул его наизнанку и снова надел, но уже как веселенькой расцветки клетчатый пиджак. Пуговицы на пиджаке были самыми обыкновенными, отнюдь не золотыми.

Обретя, таким образом, цивильный вид, Квинт приступил к новым манипуляциям. Он вынул подаренный Щетининым баллончик, обрызгал ящик с бутылками фиксатором со всех сторон, затем, отодвинув ящик немного в сторону, обрызгал снова. Эту операцию он проделывал до тех пор, пока перед ни не образовался целый штабель ящиков, едва помещавшийся в посадочном круге.

Закончив работу, странный таможенный чиновник торопливо направился к ближайшему межмирнику и скоро вернулся в компании грузного мужчины, одетого в тельняшку и брюки-клеш. Это был старший помощник капитана с торгового судна «Леонид Кудрявцев». Судно как раз готовилось к отправке в каботажный рейс по Дороге Миров.

– Вот они! – Квинт толкнул ближайший ящик прямо под ноги старпому, так что тот должен был остановиться, не дойдя трех шагов до штабеля. – Головка к головке! Сам бы пил, да деньги нужны.

Старпом вынул из ящика одну бутылку, повертел в руках, поглядел на свет. Согласно этикетке и накладной с «Елизария», в бутылках находился редчайший коньяк «Наполеон», изготовленный в одном из параллельных пространств в честь победы великого императора при Ватерлоо.

– Н-да, – неопределенно произнес старпом. – Не положено ведь нам вот так, с рук, покупать...

– Понятное дело! – спокойно ответил Квинт.

– Н-да...

– Ну так как? Берете? За бесценок ведь отдаю. И то из-за срочности только.

Старпом посопел, будто разводя пары.

– Попробовать надо, – пробасил он.

– Что ж прикажешь, откупоривать ради тебя такой дорогущий коньяк? Купи вот и пей, хоть из горла! Да не бойся, не пожалеешь! У тебя же его в любом пространстве с руками оторвут! У меня чуть не оторвали, да я убежал – для заказчика берег. Подвел меня заказчик – спился на прошлой партии. Пятнадцать ящиков оприходовал досуха, в одиночку без закуски. Удержаться не мог. Вот какой это товар! А ты говоришь...

– Да ничего я не говорю! – махнул рукой просоленный параллельщик. – Сколько у тебя тут? – он показал на штабель. – Двадцать ящиков?

– Девятнадцать, – Квинт ногой отодвинул в сторону ящик, стоявший между ним и старпомом. – Один я другу обещал...

– А в документах сколько значится?

– Ну мы же взрослые люди, капитан! – развязно подмигнул совсем уже не похожий на чиновника Квинт. – Сколько понадобится, столько и будет значиться. Документики – шик-блеск!

Старпом поморщился.

– Ладно, по рукам, – сказал он, наконец. – Давай бумаги и жди здесь, сейчас команду пришлю.

– Денежки вперед, – сухо отозвался Квинт. – Межмирник – вещь ненадежная. Вот он здесь, а вот его нет. И с грузом, со всем...

– Ты это про что?! – грозно начал было старпом, но глянув в бесстрастное лицо Реджинальда, понял, что теряет время.

– А, черт с тобой! – он отсчитал требуемую сумму крупными купюрами, вручил ее Квинту, а взамен получил документы на груз.

– Ну вот и все, – сразу заулыбался Реджинальд, – и разбежались!

Он наклонился было, чтобы поднять ящик (единственный настоящий, а не призрачный, из всей партии), как вдруг обнаружил слева от себя ноги в тяжелых тупоносых ботинках и серых брюках. Ноги принадлежали высокому усатому человеку, который вдруг уверенно взял Реджинальда под локоть и спросил в самое ухо:

– Господин Христофор Гонзо?

– Простите, – вздрогнул бывший таможенный чиновник, – не имею чести...

Но справа уже подошел низенький крепыш, мощная шея которого плавно сужалась к голове, и, завладев другим локтем Квинта, произнес:

– Запасаетесь выпивкой, пан Гонзо? Придется отложить до следующего раза. Сюда, пожалуйста!

Подкатил полицейский фургон, принял без особого шума всех троих и также деловито покинул стартовое поле. Последнее, что увидел Квинт сквозь зарешеченное оконце фургона, была грузная полосатая фигура старпома, бегущего по полю с ящиком подмышкой...

Однако в портовом отделении полиции, куда вскоре прибыл фургон, разыгралась куда более шумная сцена.

– Вы будете отвечать! – кипятился Реджинальд Квинт, оказавшийся Христофором Гонзо. – Вы нарушаете межмирное соглашение о туризме!

– Вот как! – рассмеялся невысокий кругленький следователь Полицейского Управления Богоушек. – Так вы теперь турист, пан Гонзо?

– Да, я турист! И только что прибыл из Дремадора-четырнадцать... нет, двенадцать. Я требую, чтобы меня немедленно освободили и принесли извинения. Это произвол!

Богоушек, не особенно торопясь с извинениями, вынул из кармана большой платок в шахматную клетку и стал промокать им свой потный загривок.

– Ф-фу! – отдувался он. – Ну и жара! Воображаю, пан Гонзо, как вам нелегко сидеть в пиджаке. Снимите вы его ради Бога!

– Нет! – живо откликнулся Гонзо. – Мне совсем не жарко, спасибо.

И он отер ладонью струившийся по лицу пот.

– Ах, нет, прошу вас без церемоний, – настаивал полицейский и, обращаясь к одному из агентов, задержавших Гонзо, добавил:

– Луи! Помогите господину туристу снять пиджак.

Прежде, чем Христофор Гонзо успел что-либо возразить, его грубо вытряхнули из пиджака.

– Дайте-ка сюда, – Богоушек взял пиджак и вывернул его наизнанку. – Любопытный фасончик, пан Гонзо! У кого шили?

– Ни у кого, – нахмурился задержанный. – Купил. На рынке. Где-то в Параллелье...

– Ну! Ну! Дорогой! Что это вы говорите? Откуда в Параллелье знают, как выглядит форма узлового таможенника?

– Оставьте меня в покое! – взорвался Христофор Гонзо. – Не знаю я никакой формы! Еще раз повторяю: костюм куплен на рынке. Где – не помню, это было давно. На левую сторону никогда его не выворачивал, понятно?

– А петлицы?! А золотые пуговицы изнутри! Неужели вас не удивляло, зачем они?

– Представьте себе, не удивляло! Какое мне дело?

– Ну, допустим, – Богоушек продолжал исследовать карманы пиджака. На столе перед ним появился баллончик Родиона Щетинина и деньги, полученные Христофором за коньяк, но следователя интересовало нечто совсем иное.

– Ага! – воскликнул он, наконец, держа на ладони маленький прямоугольный штемпелек. – Теперь, Христо, тебе не отвертеться! Слишком узнаваемый почерк. Два месяца ты безнаказанно обворовывал грузовые межмирники, и капитаны помалкивали, чтобы не загреметь в карантин из-за незаконного оставления порта.

Что ж, задумано неплохо. Тебе не повезло лишь в одном. Не будучи на самом деле таможенным чиновником, ты не мог иметь и личного штемпеля. А потому в паспортах всех обворованных тобой судов вместо таможенной отметки стоит вот это...

Следователь подышал на штемпелек и оттиснул на листе бумаги аккуратную надпись в прямоугольной рамочке: «Уплочено ВЛКСМ»...

Глава 2

Христофор Гонзо не любил сидеть в тюрьме. Он считал это занятие пустой тратой времени и ужасно стыдился арестов. Несмотря на кое-какой уголовный авторитет, наработанный с годами, он почти не водил знакомств в воровском мире, работал всегда в одиночку и дело свое полагал тонким, индивидуальным видом искусства, вроде живописи.

Христофор вообще был одинок во времени и пространстве в свои тридцать лет, тем не менее, вынужденная изоляция раздражала его, а грубые тюремные нравы казались оскорбительными.

На третий день после ареста он лежал на койке в камере предварительного заключения, мрачно глядел в потолок и курил сигару, выигранную в карты у соседа-шулера.

"Суп! – думал Гонзо, с содроганием вспоминая сегодняшний обед. – У них еще хватает наглости называть супом эту бурду! А повара? Ворьё и бездари, не видавшие ничего, кроме походных котлов в легионах, да брикетов псевдобелка! И о чем только думает тюремное начальство? Не можете завести приличную кухню, так нечего хватать интеллигентных людей! "

Христофор сердито отвернулся к стене и закрыл глаза, чтобы не видеть ничего вокруг. Ему припомнились отведанные в разное время в «Альгамбре» или у «Максима» супы, бульоны, борщи, кальи, солянки, рассольники, чорбы, харчо, чихиртма, пити, претаньеры и прочие шедевры гастрономического искусства всего ближнего Параллелья.

Он уже начинал дремать под сладкие воспоминания, как вдруг загремел замок, дверь камеры приоткрылась, и заглянувший внутрь усач в галифе с лампасами зычно выкликнул подследственного Гонзо. Христофора отвели к дежурному и дали подписать бумагу, в которой ему запрещалось сообщать какие бы то ни было сведения о соседях по камере, передавать или принимать письма, предметы и так далее, и тому подобное...

Тут только Христофор сообразил, что привели его на свидание. Он удивился, так как встречаться в Узловом ему было решительно не с кем. Никто из мало-мальски знакомых не мог знать о его аресте, да и вряд ли это кого-либо интересовало... Гонзо, однако, не выказал удивления, и на слова дежурного: «Вам разрешено свидание с невестой» степенно кивнул. Любопытство Христофора не на шутку разыгралось. Среди всех женщин, с которыми ему так или иначе приходилось делить досуг (в работе он их вообще не терпел), ни одна не могла претендовать на роль невесты. Относительно любви и брака Гонзо неизменно придерживался широких, но принципиальных взглядов. Впрочем, в нынешних, стесненных обстоятельствах невеста могла ему пригодиться. Только вот которая?

Войдя в помещение для свиданий, Христофор удивился еще больше. По ту сторону барьера сидела юная зеленоглазая красавица с длинными светлыми волосами, чуть отливающими медью и золотом. Совершенно незнакомая.

Прапорщик, приставленный следить за ходом свиданий, совсем забыл о своих обязанностях. Он тихо сидел за столом у стены и, подперев щеку рукой, мечтательно глазел на девушку. Та, в свою очередь, выжидательно глядела на Гонзо. Наконец, конвойный, видя, что начальник совсем разомлел и сейчас пустит слюнку, тихонько кашлянул и доложил:

– Так что, подследственный Гонзо для свидания доставлен!

Эти слова, казалось, послужили сигналом для девушки. Она вскочила, протянула руки навстречу подследственному Гонзо, которого, по-видимому, только теперь узнала, и нежным голосом, полным слез, произнесла:

– О, Христофор!

– Сядьте на место! – ревниво встрепенулся прапорщик.

Девушка немедленно повиновалась, вынула кружевной платок и прижала его к прекрасным глазам.

– Как же так, Христофор? Как же так? – всхлипывала она.

– Ну, ну, будет тебе, – смущенно бормотал Гонзо, усаживаясь напротив.

"Узнать бы еще, как ее зовут, " – думал он про себя.

Невеста подняла на него заплаканные глаза.

– Ведь ты же мне всегда говорил: "Подыщем себе тихий уголок где-нибудь в Атлантиде и заживем, Оленька, как в раю! "

«Ага! – подумал Гонзо. – Оленька. Молодец, девчонка! Ну-ну. Давай дальше...»

– Прости, – сказал он вслух. – Кто мог знать, что так случится? Какая-то чудовищная ошибка. Я до сих пор не могу прийти в себя...

– Это ужасно, – простонала Оленька. – И тебя держат здесь вместе с грабителями и убийцами?!

Христофор удрученно развел руками.

– С кем же меня еще... то есть, я хочу сказать... – он кашлянул, – видишь ли, Ольга, здесь нет другого общества.

– Ах, меня просто в дрожь бросает, когда я думаю об этих холодных сырых камерах, о решетках, о какой-нибудь отвратительной похлебке, которой вас кормят...

Вспомнив похлебку, Христофор и впрямь загрустил.

"Увы, дорогая, все так и есть, как ты говоришь, " – было написано на его физиономии.

– Кстати, – сказала Ольга бросив на Христофора быстрый взгляд, – я принесла тебе небольшую передачу. Много тут не принимают и прямо в руки не разрешают отдавать, дурацкие какие-то порядки...

"Так, так! " – насторожился Гонзо.

– Ты ее востребуй поскорее, что тебе за радость, в самом деле, мучиться от здешней ужасной пищи! Я понимаю, конечно, что в тюрьме кусок в горло не идет (Христофор проглотил слюну), но ради нашей любви! Пообещай мне, пожалуйста, не забывать о еде.

Христофор пообещал.

– Ну, мне пора, – сразу заторопилась Ольга. – Я должна еще поговорить с твоим адвокатом.

Она встала, и все, кто был в комнате, включая Гонзо, сейчас же уставились на ее стройные загорелые ноги.

– Не падай духом, дорогой! – сказала невеста на прощание. – Мы будем бороться за тебя. Главное – хорошо питайся.

Она ушла, а Христофора повели в посылочную – получать передачу.

В посылочной заправлял младший эксперт тюремного управления капрал Бейтс. В его обязанности входила проверка посылок и передач с целью изъятия запрещенных вложений, как то: пилок, лазерных горелок, писем, не прошедших цензуру, и прочего в этом духе. Капрал, прибывший сюда когда-то из мрачного, голодного и насквозь милитаризованного мира Антиутопия-2040, службу исполнял на совесть. Он без устали пересыпал, переливал и откусывал все, что передавали заключенным родственники и друзья, так что в скором времени щеки его стали заметно выпирать из-под каски. От бронежилета пришлось и вовсе отказаться, хотя раньше Бейтс не расставался с ним ни днем, ни ночью.

Посылки и передачи он вскрывал, согласно инструкции, в присутствии заключенного, и тут же начинался дележ: что можно, а что нельзя. В котомочке, предназначенной для Гонзо, оказался кусок копченого окорока, крекеры и баночка варенья. В целом, капрал был удовлетворен, посетовал только на отсутствие сигарет. Окорок он по-братски разделил на две части и большую взял себе, крекеров захватил, сколько в горсть вошло, и, наконец, повертев в руках баночку с вареньем, заявил:

– Стеклянную тару выдавать запрещено!

– А как же? – спросил Христофор.

– Не знаю, не знаю... – Бейтс вскрыл баночку и понюхал содержимое. – М-м!

– Но почему нельзя-то? – напирал Гонзо, уловивший еще во время свидания, что передача эта важна, и ее нужно отстоять.

– Потому что стекло запрещено! – отрезал капрал. – Вам только дай осколок – через день всю охрану перережете и выроете подземный ход... Да нет ли еще тут чего в банке?

Он взял со стола ложку и погрузил ее в варенье. Потом поболтал, покрутил, вытянул на ложке за один раз чуть не половину всего содержимого и сунул себе в рот.

– Мгум-мгум... Кажется, ничего подозрительного нет.

Он протянул баночку Гонзо.

– Можешь лопать прямо тут. Сколько из банки самотеком в рот попадет – твое. Тару вернуть. Или отказываешься?

Христофор посмотрел на лоснящиеся губы капрала, уже потянувшиеся снова за вареньем, и решительно забрал банку.

– Не отказываюсь!

«Слишком много сладкого, – подумал он, – такому губастому. Перебьется.»

Глотать варенье без ложки было неудобно и не так, чтобы очень уж вкусно, но рассчитывать на ложку Бейтса не приходилось, да Христофор и не взял бы – брезговал.

Он сделал, морщась, несколько глотков, когда капрал издал вдруг короткий приглушенный вопль. Христофор только глянул в его сторону и тут же поперхнулся, испачкал вареньем подбородок и выронил банку.

Из-под каски на него смотрела зеленая лягушачья морда с выпученными глазами. Вдобавок, капрал на глазах уменьшался, одежда повисла на нем мешком, а затем мягко опала бесформенной кучей. Каска покатилась по полу.

Гонзо с ужасом заглянул за барьер, но увидел лишь маленькую юркую ящерку, выскользнувшую из правого сапога Бейтса. Христофор узнал ганимедского тритона.

Он оглянулся на дверь, за которой остался конвоир, и хотел было уже позвать его в свидетели удивительного события, как вдруг что-то странное стало происходить с ним самим. Прежде всего, зрение его стало черно-белым, затем появилось ощущение, что во рту прорастают сотни новых зубов. Христофор раскрыл рот и сейчас же увидел свой длинный, как веревка, раздвоенный язык. Тут потолок комнаты стал стремительно уходить вверх, все помещение расширилось до размеров зала ожидания в порту межмирников, потом Христофор провалился в какую-то темную глубину, а сверху на него обрушились тяжелые полотнища грубой ткани, вроде брезента.

"Варенье, черт бы его побрал! – думал Гонзо, выбираясь из-под груды собственной одежды, похожей теперь на рухнувшую крышу шапито. – Ну, Оленька! Ну, спасибо, невестушка дорогая! "

Все же Христофору пришлось легче, чем бедняге Бейтсу. Он, по крайней мере, смог сообразить, что произошло. Гонзо доводилось видеть ганимедских тритонов, ему было известно, что жители Ганимеда-3000 владеют искусством превращаться в это маленькое ловкое животное в минуту опасности. Как они это делают, никто не знал. Впрочем, нет. Знал тот, кто проделал эту шутку с капралом и Гонзо...

Быстро перебирая четырьмя перепончатыми лапками, Христофор выполз на середину комнаты и тут заметил высоко под потолком отверстия вентиляционной решетки. Это было как прозрение.

«Ах я, кретин! – подумал он. – Ну конечно! Вот средство, более надежное, чем все напильники и веревочные лестницы! Кажется, Оленька все-таки готовила мне побег...»

Однако, до решетки еще нужно было добраться. Христофор подбежал к стене и снова глянул вверх. Страшно было подумать – забраться на этакую высоту. В человеческом облике он никогда бы и пробовать не стал, но теперь, будучи ганимедским тритоном...

Христофор поднял переднюю лапку, коготками зацепился за неровности штукатурки, подтянулся, перехватился, еще раз, еще... и бодро зашагал по стене, как по горизонтальной поверхности. Он чувствовал себя необычайно сильным, ловким и проворным, высота его больше не пугала, до спасительного вентиляционного хода оставалось совсем чуть-чуть...

И тут резкий тревожный звонок грянул посреди тишины опустевшего помещения. Гонзо чуть не сорвался со стены от неожиданности, глянул вниз и сразу увидел там, на столе для дележки посылок, второго тритона. Тот приплясывал от нетерпения, взгромоздившись всем телом на кнопку вызова конвоя.

"Бейтс! – подумал Христофор. – Вот дурак, все еще воображает себя капралом. Чтоб тебя задавили! "

Дверь распахнулась, и в комнату влетел конвоир, напуганный тревожными звонками. Но еще больший испуг овладел им, когда обнаружилось, что здесь никого нет. Выпученными, почти как у ганимедского тритона, глазами обвел он помещение.

Христофор замер на стене, пытаясь прикинуться невинной деталью декора, но его выдавало подрагивание хвоста. Как с этим бороться, он не знал, поскольку никогда раньше хвоста не имел.

Впрочем, конвоиру было не до хвостов. С опаской разглядывая кучку одежды на полу, он осторожно приблизился к барьеру и тут увидел Бейтса. Вид мерзкой твари, терзающей кнопку на столе начальника, привел конвоира в ярость.

– Ах ты ж! – прошипел он и, сорвав с пояса связку ключей, швырнул ее в Бейтса.

Христофор зажмурился бы, если бы у ганимедских тритонов были веки. Но нет, их глаза, способные глядеть сразу во все стороны, никогда не закрывались. Именно это и спасло Бейтса. В последнее мгновение он отпрыгнул в сторону и, соскочив со стола, шмыгнул в кучу посылок у стены.

Христофор перевел дух и, воспользовавшись тем, что внимание конвоира было занято охотой на капрала, быстро добрался до спасительного отверстия вентиляционной решетки...

Глава 3

Гонзо проснулся оттого, что ему стало зябко. Он открыл глаза и увидел, что лежит совершенно голый на постели поверх одеяла. Комната была незнакомой, и в голове – никаких воспоминаний о том, как он сюда попал. Христофор закутался в одеяло и спустил ноги с кровати.

Ах, да! Он же бежал из тюрьмы!

Сразу вспомнился первый испуг, когда капрал Бейтс на его глазах превратился в ганимедского тритона. Позвольте! Да ведь он и сам... Христофор резко распахнул одеяло. Человек, как человек... Не бог весть, какая фигура, но своя.

Может быть, все эти превращения просто приснились ему? Но нет, теперь он отчетливо вспомнил: маленькая проворная ящерка проползла по вентиляционному ходу, выбралась на крышу тюремного здания, а затем по тонкому телефонному проводу перебралась за внешнее ограждение. И этой ящеркой был он, Христофор Гонзо.

... Ольгу он заметил, не успев еще спуститься по столбу на землю. Девушка прогуливалась вдоль тюремной стены и, казалось, не обращала никакого внимания на мрачные серые камни, увитые поверху колючей проволокой. В руке она несла сумку на длинном ремешке, так что та почти волочилась по земле.

Гонзо сразу все понял. Ай, да Оленька! Вот если бы она серьезно... что, мол, невеста.

Он поспешно спустился на землю, шурша в траве, добрался до тротуара и, когда Ольга проходила мимо, юркнул в раскрытую сумку. Сейчас же его подняли и быстро понесли куда-то. Затем хлопнула дверца машины, заурчал мотор. За все время, пока они ехали, Ольга не произнесла ни слова. Христофор представления не имел, куда и зачем его везут. Вообще, этот побег все больше начинал смахивать на похищение...

Наконец, сумка снова раскрылась, и Гонзо, вращая во все стороны глазами, выбрался на свет. Он находился в комнате с большим окном, диваном, столом, парой кресел и телевизором. В целом, это походило на гостиную в номере отеля. На диване сидел плечистый парень, одетый по моде орбитальных гонщиков середины двадцать первого века. Сумку с Христофором он держал на коленях.

– Ишь ты! Ну и жаба! – пробормотал он при виде тритона и добавил громко:

– Все-таки это был неоправданный риск! Слишком много самостоятельности такому типу.

– Но ведь он же перед вами, граф, – донесся из другой комнаты голос Ольги.

– Ну да, а если бы он убежал?

Ольга появилась на пороге с блюдечком молока в руке.

– Нет, Джек, – улыбнулась она парню, – он не мог убежать. Куда ему идти в таком виде? Он нашел бы нас где угодно, даже если бы мы прятались. Из-под земли бы достал! Лишь бы снова превратиться в человека.

– Погоди-ка, – удивился Джек. – Ведь ты же говорила, что этот твой горный мед действует всего часов пятнадцать? Значит, он и без нас бы превратился?

Ольга замерла, не донеся блюдечко до стола.

– Граф, ты осел! – тихо произнесла она. – Ты все испортил!

– Ой, прости! – спохватился Джек и заткнул себе рот кулаком. – А... а разве оно понимает? – спросил он чуть погодя.

– Оно-то понимает... – вздохнула Ольга. – А вот ты... Ну как мы его теперь расколем?

«Ишь ты, дьявол в юбке! – подумал Христофор. – Расколем! Однако, что же им от меня нужно?»

Ольга подхватила его под брюшко, перенесла на стол и поставила перед ним блюдце с молоком.

– Все вопросы потом, Христофорчик, – ласково сказала она. – Подкрепись хорошенько, а о делах поговорим после.

Гонзо и впрямь почувствовал волчий аппетит. Превращения и похищения его изрядно утомили. Он решил, пока суд да дело, перекусить, приглядеться к обстановке, навострить, так сказать, уши... Но стоило ему, припав к блюдцу, сделать несколько глотков, как перед глазами все вдруг тронулось с места, уплыло куда-то, и с неумолимой силой навалился сон...

Ничего больше, до самого своего пробуждения голым на кровати, Христофор не помнил. Но и без того все было ясно. Оленька снова опоила его зельем, на этот раз – сонным, чтобы он и впрямь не сбежал до возвращения в человеческий облик.

– Вот ведьма! – проворчал Гонзо.

– Угадал, Гонзик! Ведьма и есть, – Ольга стояла в дверях, небрежно поигрывая крохотной черной статуэткой. – Могу показать диплом.

Христофор плотнее запахнул одеяло. За спиной Ольги маячила рослая фигура Джека.

– Превратился? – спросил он, брезгливо глядя на Христофора. – А это точно тот? Вдруг, подменили?

– Тот, тот! – Ольга ногой пододвинула к себе пуфик и села. – Ну-с, теперь поговорим...

– Может быть, дадите сначала что-нибудь надеть? – спросил Гонзо.

– Успеется, – равнодушно сказала Ольга. – Вообще, тебе лучше пока закутаться с головой в одеяло и нос никуда не высовывать – кругом шныряют полицейские агенты. В свое время ты, разумеется, получишь одежду. В обмен на информацию.

– Информацию? – Христофор снова сел на кровать. – И что же вас интересует? Нет, сначала скажите, кто вы такие, и кто вас просил все это устраивать? Сидел себе человек, никого не трогал...

– И еще бы сидел лет пять, – заметила Ольга. – Да нам плевать, если нравится – можешь идти досиживать. Только верни нам наш груз.

– Какой груз?

– Тот, что ты украл со «Старца Елизария».

– Я украл?! Бог с вами, что это вы такое говорите? – Христофор с оскорбленным видом забросил край одеяла на плечо. – В жизни не видел никакого «Старца Елизария»!

– Ну вот что, не удержался граф Джек, – здесь тебе не полиция. Не вздумай вилять а то я за тебя возьмусь по-настоящему...

Вместо ответа Гонзо смерил графа долгим взглядом и сплюнул на ковер.

– В общем так, – заявил он, помолчав. – Знать я не хочу никаких ваших дел. Вы, ребята, похитили из предварительного заключения подследственного, в бессознательном состоянии и помимо его воли. Я вот сейчас пойду, сдамся властям, и мне еще скидка выйдет. А вы погорели. И груз ваш погорел. Полиция до него доберется и выяснит, почему вы о нем так беспокоитесь...

Христофор встал и решительно направился к двери.

– Куда?! – загородил путь Джек. – А ну, сядь!

– Убери руки, ты! Сейчас весь дом на ноги подыму! Полиция! Полиция! – кричал Христофор, но не очень громко.

Прямо в нос ему уперся толстый холодный ствол.

– Знаешь, что это такое? – тихо спросил Джек. – Это аннигилятор. Совершенно бесшумно, и никаких следов. Был человек, и нету... И никакая полиция никогда тебя не увидит. Понимаешь теперь, жаба?

Скосив глаза на аннигилятор, Христофор упрямо завертел головой.

– Да ладно вам! – сказала вдруг Ольга миролюбиво. – Тут дело-то, не стоит ссоры. Я вижу, наш друг – деловой человек. Он просто хотел бы поближе познакомиться со своими новыми партнерами... Правда?

Христофор улыбнулся.

– И с грузом тоже.

– Ладно уж, так и быть. Переговоры продолжаются. Да сядьте же вы оба!

– Видишь ли, Гонзик, – начала она, подумав, – мы точно знаем, что ящик с девятью бутылками коньяка «Наполеон» ты вынес с межмирника «Старец Елизарий» и кому-то продал... Ну, продал и продал – черт с тобой. В конце концов, это твоя профессия. Скажи только, кому продал, и мы расстанемся по-хорошему. Разумеется, сведения будут оплачены, но только после проверки. Этот коньяк нам очень дорог, его послал мне в подарок один дальний родственник, какой-то там пра-правнучатый дядя, полковник корпуса Мюрата. Я, видишь ли, выхожу замуж за графа Бруклина, (Гонзо заметил, как пунцовый румянец вспрыгнул на лицо Джека), и это был свадебный подарок, редчайшая вещь во всем Параллелье...

– За какого еще Бруклина? – спросил Христофор, хотя собирался сказать что-то совсем другое.

– Вот за этого, – Ольга небрежно ткнула пальцем. – За Джека Милдэма. Он из мира Мэдмакс-2154, лейтенант гвардии герцога Нью-Йоркского и астрогонщик... Я сама из КР-1111, княжна Ольга, дочь Гостомысла, впоследствии киевского князя... в том пространстве. Что тебе еще рассказать? Родилась я в тысяча сто десятом, тогда же взята из своего мира при пожаре. Вся моя семья погибла... – в глазах Ольги вспыхнули колючие оранжевые огоньки, словно сквозь тьму времен она разглядела вдруг отблеск пламени. – Воспитывалась в Узловом, потом в Вернигероде-1649, в Интерцентре колдовства, имею Ваймарский диплом... Вот такая анкета. Теперь ты все о нас знаешь. Мы же о тебе хотим знать только одно: кому ты продал ящик?

Христофор молча теребил уголок одеяла.

– Нет! – решительно сказал он, наконец. – Вы все врете!

– Что?! – рассвирепел граф Бруклин. – Да я тебя сейчас...

Он схватился было за пистолет, но передумал и обратился к Ольге:

– А может его удавкой слегка, а? Или дверью... – Тут бы он все и выложил.

– Позже, – сухо ответила княжна.

– Ну так как же, Христофор? – спросила она Гонзо. – Ведь ты продал ящик на другой межмирник, верно? Ни на что иное у тебя просто не хватило бы времени.

– Допустим, – Христофор пожал плечами. – И что это вам дает?

Ольга вскочила с места.

– Название! Скажи, как назывался межмирник!

Христофор усмехнулся в ответ.

– Забыл. Но даже если бы я вспомнил, что толку? Где бы вы стали искать его?

– Это не твоя забота.

– Да он вольный торговец! Нынче здесь, завтра – там! У вас что, есть собственный межмирник для погони?

– Представь себе, есть!

– Ах, есть! – в глазах Гонзо промелькнули живые искорки. – Ну так я тем более ничего вам не скажу... осторожнее, граф, не размахивайте так аннигилятором, попадете кому-нибудь в глаз... не скажу до тех пор, пока вы сами не выложите, во-первых, всю правду – что именно пересылали и для чего – и, во-вторых, мою долю. По-справедливости.

– Еще чего! – подал голос Джек Милдэм.

– Со своей стороны, – продолжал Христофор, не обратив на него внимания, – я принимаю на себя все обязанности по отысканию ящика. С помощью вашего межмирника, разумеется. Если бы у меня был свой межмирник, я бы и разговаривать с вами не стал. Этот ящик, чтоб вы знали, у меня на крючке. А вот самим вам до него не добраться. Есть тут один секрет...

– Цену набивает, вот и все! – махнул рукой Джек.

– Нет, дорогой граф, – улыбнулся Гонзо. – Я не собираюсь ни набивать, ни сбивать цену. Она останется неизменной всегда – одна треть. Треть настоящей цены вашего груза, чем бы он ни был.

Джек с Ольгой переглянулись.

– Не пойдет, – сказал граф Бруклин. – Тебе какую цену ни предложи, ты все равно не поверишь, что она настоящая!

– Уж вы так сделайте, чтобы я поверил, – усмехнулся Гонзо.

– Мы теряем время, – сказала Ольга нетерпеливо. – Ладно, вот тебе правда: никакой одной трети быть не может. Делить нам нечего. Ты, Гонзик, прав, в бутылках не коньяк... – она помолчала. – Там ифриты...

Христофор почувствовал слабость в коленях. Ему вдруг с непреодолимой силой захотелось обратно в тюрьму, на любимую койку у окна, и чтобы все услышанное им сейчас оказалось сном...

– Вы с ума сошли оба, – пробормотал он, отступая. – Ифритов по почте! В бутылках! Да вы... может, врете опять?

Однако он уже знал, что на этот раз ему сказали правду. Слишком нелепая шутка, так не врут. По-видимому, эти двое сумасшедших в самом деле запустили на трассы Параллелья упакованных ифритов – этих монстров из дальнего пространства ТИОН-500, этих опасных, безжалостных псевдогуманоидов, способных копировать внешность и даже поведение человека, но преследующих при этом цели, необъяснимые с точки зрения человеческой логики. По-существу, каждый из них являлся колонией микроскопических существ, которые сообща могли проявлять самые разнообразные физические, химические, коммуникативные и прочие свойства, с виду совершенно сверхъестественные. Ученые Праллелья никак не могли договориться о том, к чему, собственно, следует относить ифритов – к разумным существам или искусственным структурам, к явлениям природы или, так сказать, общества.

Зато всем хорошо был известен вздорный нрав ифритов, их полное безразличие к интересам людей и упорное неприятие человеческой морали. И, конечно, вывозить их из ТИОНа-500 было категорически запрещено.

– Да на кой черт?! Ну скажите вы мне, – допытывался Христофор, – ну зачем они вам понадобились? Зачем вообще ифриты могут понадобиться? На продажу? Отвечайте вы, психи!

Гонзо, размахивая руками, метался по комнате между Ольгой и Джеком. Они молча глядели на него.

– И вы думаете, что я стану вам помогать?! – кипятился Христофор.

– Но ведь это ты их выпустил, – спокойно сказала Ольга.

– Что?! – Гонзо задохнулся от возмущения. – Меня... впутывать... Да я... Я украл _коньяк_! А ваших ифритов в глаза не видел, ясно?

– Если он выйдут из бутылок, – холодно заметил граф Бруклин, – и об этом станет известно в Узловом, мы не будем тебя выгораживать. Ты – наш конкурент. Такая будет официальная версия.

– О, господи! – простонал Христофор. – Какой еще конкурент?!

Он воздел руки к небу, и Джек Милдэм вдруг с изумлением увидел в правой руке Христофора свой аннигилятор. Толстый короткий ствол уставился прямо в лоб графу Бруклину, бессмысленно похлопывавшему себя по карманам.

– Вот что, ребята, – сказал Гонзо, быстро отступая в угол, – я ваших ифритов видал в гробу. Так им и передайте, если встретите. А сейчас, граф, отойди от двери и ручки держи повыше, пока я тебе ногти не остриг по самую шею...

Он двинулся к выходу, продолжая направлять аннигилятор на Джека. Тот нисколько не испугался, не отступил в сторону, а наоборот, загородил Христофору дорогу.

– Ты думаешь, я пошутил? – прикрикнул Гонзо.

– Нет, – спокойно ответил граф Бруклин, – это я пошутил. Он не заряжен. Дай сюда и сядь на место, а то одеяло потеряешь. И помни: я тебя задавлю безо всякого аннигилятора, когда захочу, понял?

– Отпусти его, Джек, – сказала вдруг Ольга.

– Что? – Джек и Христофор посмотрели на нее с одинаковым удивлением.

– Я говорю, отпусти его! Ты же видишь – ничего нее получается. – Ольга вынула из кармана пачку сигарет и закурила. – Пока он сам не захочет разыскать и обезвредить ифритов, ни черта у нас не выйдет. Слишком сложное это дело. А он не хочет. Ну и пусть катится...

Джек Милдэм, подумав, отошел от двери.

– Да, – сказал он, – кажется, ты права. Толку от него, действительно, мало.

Христофор пропустил эти слова мимо ушей. Он смотрел на Ольгу. Волосы закрывали ее лицо. Худенькие плечи поднялись, словно ей стало вдруг холодно и страшно. Тонкая сигарета мелко подрагивала в ее пальцах.

– Оля! – тихо позвал Христофор.

Она подняла на него большие, поблескивающие слезинками глаза.

– Ну что ты, в самом деле! – Гонзо сунул аннигилятор на стул и подошел к ней. – Найдем мы твоих ифритов, что ты расстраиваешься?

Она схватила его за руку.

– Правда?

Гонзо вдруг увидел Ольгу такой, как при первом их свидании. Тогда она вот так же, с надеждой посмотрела на него и улыбнулась. Невеста...

– Только ты все-таки скажи, – потупился он, – зачем тебе ифриты?..

Предание о девяти сосудах

... О, всемилостивейший владыка, падишах вселенной! Позволь твоему верному рабу, слуге слуг твоих, поведать историю, рассказанную много лет назад дервишем Набикулом великому визирю Мукаддасу!

Немало есть преданий о бесценных сокровищах острова Судьбы, но лишь свидетельство Набикула, любимца пророка, можно считать достоверным. Этот правдивый повествователь, чьим рассказам внимал сам благочестивый калиф Хуссейн, донес до нас, что в стране Хоросан жил просвещенный падишах Адилхан. Немало тайных наук изучил Адилхан, немало древних книг прочел, немало расспросил мореходов и купцов и, наконец, узнал, что далеко в туманном океане Мухит лежит остров Шис, называемый также городом Джиннов. Это и есть легендарный остров Судьбы. Богатства города Джиннов неисчерпаемы, власть над всем миром будет принадлежать тому, кто станет их обладателем. Но жители острова зорко стерегут свои сокровища, и нет в мире стражи надежней, ибо Шис населяют могущественные джинны и ужасные дэвы. Они окружили остров стеной неприступных скал и вскипятили море, так что на тысячи фарсангов вокруг распространился непроглядный туман. Ни один мореплаватель не сможет отыскать остров в этом тумане, и ни один корабль не избежит в нем столкновения с острыми, как сталь, и белыми, как сахар, плавучими рифами. Лишь некоторые суда, попав в бурю, выносились волею волн к острову Судьбы, чтобы найти здесь свою гибель, и только двум или трем морякам удалось вернуться на родину, побывав в городе Джиннов. Они-то и поведали миру о несметных богатствах и бесчисленных опасностях острова Шис.

Адилхан Просвещенный год за годом собирал эти предания, по его приказу были куплены все карты океана Мухит, когда-либо составленные мореплавателями Востока и Запада. Падишах предпринял путешествие в Китай и привез оттуда чудесный прибор, способный указывать дорогу во тьме и тумане, когда нет ни солнца, ни звезд.

Адилхан был мудр и справедлив к своим подданным, но мысль о несметных сокровищах и власти над миром лишила покоя сердце могущественного владыки. В устье Даджлы уже строился корабль небывалых размеров, его днище обшивалось медными листами, а в крутых бортах были проделаны окна и устанавливались греческие машины, изрыгающие пламя.

Но не огромный корабль и не устрашающие орудия были главной силой, на которую надеялся Адилхан. В тайных подземельях дворца премудрый падишах хранил бесценный дар магрибских чародеев – семь сосудов, горлышки которых были залиты зеленой смолой ситтим и запечатаны Малой печатью Сулеймана. В каждом из этих сосудов был заточен могучий джинн-ифрит, повелитель молний и огненных дождей, разрушитель гор и созидатель пустынь. Сила ифрита столь велика, что противостоять ему не может ни один обычный джинн или дэв, люди же бессильны перед ифритом, как муравьи перед степным пожаром. Только чародей, изучивший все секреты Каббалы и владеющий тайными знаниями черных мудрецов Магриба, мог подчинить себе ифрита с помощью особых заклинаний. Таким чародеем был премудрый Адилхан.

В день, назначенный звездами, падишах ступил на свой корабль в сопровождении трехсот воинов и четырехсот рабов. С особой осторожностью были внесены и погружены в трюм сосуды с ифритами. Сотворив молитву, Адилхан приказал поднять парус. Защелкали кнуты надсмотрщиков, рабы налегли на весла, и огромный корабль вышел из гавани в открытое море.

Долгие месяцы длилось это плавание, сначала по волнам свирепых южных морей, потом сквозь непроглядный туман океана Мухит. Не раз верных спутников падишаха покидала надежда добраться до острова Судьбы, не раз казалось, что их капитан давно заблудился среди плавучих гор, и корабль неумолимо приближается к самому краю земли, откуда низринется в бездонную пропасть. Но Адилхан был неприклонен. Несмотря на лютую стужу, он целый день стоял на палубе, и, советуясь лишь с чудесным китайским прибором, знавшим дорогу к острову, отдавал приказания гребцам и матросам.

Проходили недели, не принося никаких изменений, все та же молочно-белая пелена окружала корабль со всех сторон, лишь изредка сквозь нее проступали гигантские силуэты плавучих гор, которые приходилось огибать на веслах. Зыбкие очертания этих гор были всегда одни и те же: плоская, как крыша бедного жилища, вершина горы поднималась над водой на две сотни локтей и покоилась на отвесных, отливающих стеклянным блеском стенах.

Однажды, когда корабль проходил вблизи такой стены, от нее вдруг отделилась огромная глыба и с ужасным грохотом обрушилась в воду возле самого борта. Два весла были размозжены в щепы, снесены в воду вместе с прикованными к ним гребцами и скрылись в кипении водоворота, чтобы никогда более не появиться на поверхности. Всколыхнувшаяся волна прокатилась через палубу и далеко отбросила корабль прочь от коварной горы. Насмерть перепуганные и насквозь промокшие люди разразились жалобными воплями, но Адилхан успокоил их:

– Это добрый знак, – сказал он. – Духи горы взяли свою дань и оттолкнули корабль, вместо того чтобы погубить его. Это значит, что мы должны продолжать путь.

Никто не осмелился возразить грозному падишаху, но в сердцах его спутников росли сомнение и страх. С каждым днем корабль все больше удалялся от населенных стран, и с каждым днем таяла надежда на благополучное возвращение. Наконец, настал день, когда верный слуга падишаха, именем Фаррух, его визирь и товарищ с юных лет, вошел в опочивальню Адилхана и, почтительно приблизившись к своему господину, сказал:

– О, владыка вселенной! Да продлятся дни светлого царствования, дарующего счастье подданным великого падишаха! Да вознаградит Аллах вечной жизнью мудрейшего и справедливейшего из правителей земных!

– Говори, – сказал Адилхан.

– Пусть не прогневается всемогущий падишах, если смиренный раб напомнит ему тексты древних книг. В них же говорится: «Океан, кольцом опоясывающий сушу, простирается до самого края земли, где воды его с ужасающим грохотом низвергаются в бездну...»

– О, презренный муж страха! – усмехнулся Адилхан. – Зачем говоришь ты о крае земли? Он отстоит так далеко, что ни один из смертных еще не добирался туда.

– Ни один из смертных еще не имел такого корабля, какой создали мудрость и богатство великого падишаха! – возразил Фаррух. – Долгие месяцы мы удаляемся от земли под парусами и на веслах. Среди наших матросов немало славных и опытных мореплавателей, но и они твердят в один голос: никто и никогда не уходил так далеко в океан. Знай же, о светоч сердца моего! Ты можешь казнить раба, малодушно твердящего тебе об опасности, но долг повелевает мне предупредить моего господина. О, падишах! Твой корабль приближается к бездне! Прикажи повернуть назад!

– Трусливые собаки! – в гневе вскричал Адилхан. – Так-то вы служите своему повелителю! Не в моей ли власти жизнь каждого из вас? Пусть никто на этом кораблее не страшится смерти в бездне, бойтесь лучше смерти под пытками палача!

– На все воля великого падишаха! – смиренно ответил Фаррух. – Ты можешь казнить любого из нас или всех вместе. Все наши жизни не стоят и одного волоса на голове властелина вселенной, мы с радостью отдадим их за твою безопасность и спокойствие, о бриллиант моего сердца! Но ради бесчисленных подданных венценосного владыки, ради трона твоей великой державы, заклинаю: береги себя!

– Да с чего ты взял, что мне угрожает опасность? – удивился Адилхан. – По воле Аллаха мы вместе с тобой прочитали немало древних книг. Одни из них говорят одно, другие – другое. Разве не должен был высохнуть океан, тысячи лет низвергая свои воды в бездну? Подумай об этом.

– Смилуйся, несравненный падишах! – воскликнул Фаррух, упав на колени, – Ты не веришь тому, что написано в книгах?!

– Да, – просто сказал падишах, – я не верю тому, что написано в книгах об океане, стекающем с края земли, и не поверю, пока сам не услышу грохота низвергающихся вод...

– В таком случае, – с мрачным торжеством произнес визирь, поднимаясь с колен, – да соблаговолит великий падишах выйти на палубу и послушать!

В сопровождении Фарруха Адилхан поднялся на широкую, как городская площадь, палубу своего корабля. Все слуги падишаха, все матросы и рабы, не занятые греблей, столпились здесь и в глубоком безмолвии всматривались в белую мглу, откуда все явственней доносился неумолчный шум падающей воды. Гребцы, подняв весла, сидели неподвижно, готовые по первому приказу ударить ими о воду и увести корабль подальше от этого проклятого места, но никто не смел отдать такого приказа помимо воли падишаха.

Завидев Адилхана, люди поспешно расступились, открывая ему путь на нос судна, и молча распростерлись на палубе, словно боялись даже вопли отчаяния присоединить к нарастающему реву воды. Но и по спинам своих подданных падишах читал их мысли – безудержный страх и жадное ожидание приказа повернуть корабль вспять.

Адилхан, сердито запахнув теплый халат, прошел на нос, где огромная деревянная фигура морского божества грудью рассекала волны, и встал у борта, вглядываясь в ревущую мглу впереди. Неужели все кончено? Неужели бесплодными были его мечты о городе Джиннов и сказочных богатствах? Он не сумел отыскать остров Шис, если только этот остров вообще существует. Значит, нужно поворачивать, пока не поздно, и с позором возвращаться восвояси? Конечно, придворные льстецы будут на все лады прославлять бесстрашного падишаха, достигшего края земли, может быть, им даже удастся его самого убедить, что в этом и состояла главная цель путешествия. Но в народной памяти, но в книгах мудрецов он навсегда останется лишь одним из неудачников, пытавшихся достичь острова Шис. Будь прокляты все мудрые книги на свете! Они вредят и тогда, когда лгут, и тогда, когда говорят правду. Почему не могла оказаться ложью эта сказка об океане, стекающем с края земли? Почему ложью оказалось описание пути к чудесному городу Джиннов?

Потому что так устроен мир, подумал падишах. Кто мечтает о власти над ним, тот рано или поздно падает в бездну. Так не лучше ли довольствоваться тем, что имеешь, и не искушать судьбу?

Но едва Адилхан подумал об этом, как мгла впереди сгустилась, и сквозь белую завесу тумана проступилии темные громады скал. Они тянулись нескончаемой цепью, развернувшейся вдруг прямо перед носом корабля. Их черные иззубренные вершины, совершенно непохожие на привычные очертания плавучих гор, вонзались в клубящееся небо, как зубы тигра вонзаются в трепещущую плоть. К реву воды добавился явственный плеск разлетающихся брызг и шум прибоя.

Сердце падишаха возликовало. Он повернулся к находящимся на палубе и торжественно произнес:

– Да утешатся малодушные, испуганные близостью бездны! Это ревут водопады острова Судьбы!

Глава 4

Когда вентилятор, шепча нечто утешительное, поворачивал свою сетчатую голову к следователю Богоушеку, тот торопливо прижимал ладонью бумаги на столе, закрывал глаза и блаженно подставлял лицо упругому воздушному потоку. Это приносило хоть какое-то облегчение, кроме того, появлялась возможность забыть на минуту о деле. Об этой нелепой истории исчезновения Христофора Гонзо из следственного изолятора.

Вместо того перед мысленным взором Богоушека разворачивались картины, одна соблазнительнее другой: сияющие снежной белизной вершины гор, а у подножия – город в колоннаде пальм, желтая полоса пляжа и море самого интенсивного аквамаринового цвета. Еще представлялся парад шикарных мод на набережной и пиво в запотевшей кружке на столике под навесом...

Но минута блаженства проходила, вентилятор отворачивался от следователя и с тупым постоянством как бы заново оглядывал комнату. Приходилось возвращаться на землю, а точнее, к бумагам.

Следователь Богоушек (тот самый, что арестовал Христофора в порту межмирников) вздохнул и перевернул очередной лист дела.

Итак, вот показания капрала Бейтса, начальника отделения передач и посылок. Собственно, назвать показаниями то, что наплел бедняга капрал, было трудно. Его обнаружили на следующее утро после побега Гонзо, совершенно голым под грудой посылок. Как он туда забрался, зачем разделся, куда, наконец, девался арестованный – в ответ на эти вопросы Бейтс только моргал честными глазами.

Может быть, спрашивали капрала, в передаче, полученной Гонзо, было какое-нибудь парализующее средство, которое он и применил? Ни в коем случае. Никакого такого средства капрал бы не пропустил и подследственному выдать не мог. Но, может быть, оно было добавлено в какой-нибудь из передаваемых продуктов питания? Исключено! Как из продуктов для арестованного оно могло попасть в организм капрала?! В самом деле – как?

Богоушек вспомнил глаза Бейтса, какими они стали в этом месте допроса: чистые озера, в которые глядится еще более чистое небо. Следователь плюнул. Как тут установить истину?

Несколько раз в ходе допроса Бейтс заводил речь о какой-то маленькой зеленой ящерке, о том, как хорошо ей в темной, уютной норке под ящиками, где никто не может убить ее связкой ключей... Словом, ясно было, что капрал совершенно не пригоден к отбору показаний.

Между прочим, о маленькой зеленой ящерке говорил и караульный Перетятько, первым обнаруживший исчезновение арестованного и капрала. Будто бы именно она и подняла тревогу. Да только причем здесь ящерка? Выползла из норки, насмерть перепугала капрала, так что тот голый полез под штабель посылок? А подследственного, что, проглотила?

– Черт бы вас побрал всех, и с ящерками вместе! – выругался Богоушек.

Даже в комиссариате на Сальмовой улице в Праге, где он начинал свою службу и откуда в начале первой Мировой войны бежал в Параллелье, ему никогда не попадались такие запутанные и нелепые дела.

Было очевидно, что тюремное начальство всячески препятствует проведению расследования в своих стенах, во-первых, из-за постоянной вражды с Полицейским Управлением, а во-вторых, чтобы скрыть собственные просчеты, а то и злоупотребления. Когда полицейские эксперты впервые прибыли на место преступления, они прежде всего обнаружили следы спешного наведения порядка в делах тюремного отделения передач и посылок. Там было чисто. Ни настоящих следов, ни свидетелей. Хорошо еще, что Бейтс обнаружил себя, развалив гору ящиков прямо на глазах полиции, а то бы от него вообще не удалось добиться показаний.

Работа следственных органов осложнялась еще и тем, что многочисленные чудеса из других пространств, наводнившие Узловой, фактически снимали с тюремного ведомства всякую ответственность за происходящие порой побеги. В протоколах неизменно указывалось, что арестованный совершил побег «с применением неизвестных технических средств», даже если на самом деле он просто перепилил решетки или подкупил стражу.

– Ищи теперь, свищи... – вздохнул Богоушек.

Словно в ответ на его слова в комнате вдруг раздался негромкий свист.

«Что такое?» – насторожился следователь.

Он выключил вентилятор и прислушался. Ухо сейчас же уловило легкий шорох, доносившийся из кучи бумаг на столе. Богоушек протянул было к ним руку, но в этот момент верхние листы зашевелились, приподнялись, и из-под них на полированную поверхность стола выбралась маленькая зеленая ящерка.

От неожиданности Богоушек вместе с креслом отъехал к стене. Так, подумал он, начинается.

Однако ящерка не проявляла никаких агрессивных намерений, а напротив, сидела на месте смирно, глядела на следователя выпуклыми глазами и дружелюбно помахивала хвостиком.

«Интересно, что она делала в бумагах? – подумал Богоушек. – Читала показания? Что она вынюхивает? Ну, погоди же...»

Следователь осторожно поднялся с кресла и потянул за собой висевший на спинке пиджак.

– Сейчас мы тебя поймаем, голубушка! – он приподнял пиджак за плечи, словно примеривал на себя, а затем ловко бросил его на стол и накрыл ящерицу.

– Ага! – Богоушек устремился вслед за пиджаком, но тот вдруг на глазах следователя стал надуваться, вспухать, обозначая какие-то округлые и быстрорастущие формы, а затем из-под него, к окончательному уже изумлению следователя, появилась пара голых и чрезвычайно изящных женских ног. Рыжая симпатичная девица села на столе и, кутаясь в пиджак, произнесла хрустально:

– Спасибо. Вы очень любезны...

– Я? – просипел Богоушек. – Э-э... разумеется. К вашим услугам, пани... Но с кем...

– Меня зовут Ольга. Ольга Борщаговская. Я пришла, чтобы сделать заявление. А то вы еще подумаете, что я заодно с этим типом...

– С каким типом, пани?

– С Христофором Гонзо!

Она чуть повернулась и ноги поставила на подлокотник следовательского кресла. Богоушек, машинально опустив глаза, кашлянул смущенно и после уже старался глядеть только в лицо посетительнице.

– Кхм! Так. Гонзо, вы говорите? Очень хорошо. Позвольте! Борщаговская Ольга! Так это вы приходили к нему на свидание в тюрьму?

– Я.

– Вы – его невеста?

– Да какая там невеста! – Ольга похлопала себя по карманам следовательского пиджака, выудила пачку сигарет и закурив, доверительно окутала Богоушека облаком дыма.

– Я его жертва. Понимаете, господин следователь? Невинная жертва. Он ведь, подлец, жениться обещал. Богатство сулил, счастье! И вдруг – записка. Приходи, пишет, в тюрьму, на свидание. Ничего не бойся, дескать, скоро буду на свободе. А главное – принеси серебристый аэрозольный баллончик, что лежит в чемодане. Он ведь чемодан у меня держал!

– Ну-ну! – оживился следователь. – И что же это за баллончик?

– Да я ведь и сама не знала! Всегда он с таким баллончиком ходит. Весь день в кармане таскает и ночью... Кхм! Ночью под подушку кладет... Всего у него их два. Один всегда при нем, а другой в чемодане, про запас.

– Ну а в баллончике-то что? – продолжал допытываться Богоушек.

Желая ободрить свидетельницу, он потрепал было ее дружески по колену, но, спохватившись, убрал руки за спину и стал прохаживаться взад-вперед вдоль стены. Оля провожала его умными доверчивыми глазками.

– Вероятнее всего, господин следователь, там содержатся какие-либо естественные галогениды двухвалентной меди в смеси с ее безводным сульфатом или с раствором в бескислородных кислотах, известным также под названием «Зелье Хозяйки Медной горы»...

Богоушек замотал головой, будто хотел отряхнуть что-то с ушей.

– Прошу прощения, пани! Я всего лишь полицейский. Нельзя ли попроще? Для чего нужно это зелье?

– Ну... насколько я понимаю, оно служит для превращения человека в рептилию.

– Позвольте! Как это в рептилию?!

– Очень просто. Путем ускоренной обратной эволюции. Видите ли, я, как химик-технолог по специальности, могу засвидетельствовать, что галогенид меди с хлором... или, например, с бромом...

– Да-да, разумеется! Значит, Гонзо просил вас принести баллончик в тюрьму. Что же дальше?

– А дальше – незаметно обрызгать его из баллончика во время свидания.

– И вы это сделали?

Ольга, потупившись, колупнула острым ноготком крышку стола.

– Н-ну... да. А что? Я же не знала тогда... Поверьте, господин следователь, если бы я знала, что там, в баллончике, никогда в жизни не согласилась бы.. А он даже не предупредил! Я, как дура, прихожу в тюрьму, подвергаюсь унизительным расспросам о своей личной жизни, а потом на свидании, умирая от страха, вынимаю баллончик и жму из всех сил на клапан. С испугу, естественно, я сначала всю себя облила, а потом уж, со второго раза, попала в Гонзо.

– И дежурный ничего не заметил? – спросил недоверчиво следователь.

– Он, видите ли, смотрел, в основном, на мои ноги...

Богоушек почувствовал, что краснеет.

– Ну хорошо. И где сейчас этот баллончик?

– Где баллончик? – ощетинилась Ольга. – А где мой браслет золотой? Кольцо, серьги, все документы, которые со мной были? Все мои вещи теперь – где? Я только успела на улицу выйти, как вдруг – вспышка перед глазами, жар по всему телу... и не успела я оглянуться, как была уже не человек, а черт знает что, с лапками! Вдобавок, чуть под колеса не попала – ведь это случилось как раз на перекрестке...

Следователь сочувственно покивал.

– А как вы провели время с момента превращения до сегодняшнего вечера?

– Очаровательно провела! – Ольга сердито дернула плечом. – В парке скрывалась от машин, на деревьях – от собак и детей. Думала, с ума сойду. Потом решила идти к вам...

– Позвольте спросить, с какой целью? – следователь Богоушек не был наивным человеком и не забыл, что зеленая ящерица рылась в его бумагах.

– Чтобы все рассказать! – заявила Ольга.

– Вы разве могли говорить?

– Н-ну... в письменном виде.

– Ах, в письменном!

Тень глубокого раздумья, как пишут в романах, легла на чело следователя. Богоушек не верил Ольге. Правда, здесь, в Узловом, давно привыкли к разным диковинкам, завозимым из соседних пространств. Все охотно ими пользовались, а без некоторых, особо распространившихся вещиц уже не могли обходиться. Однако, большинство этих вещиц было известно полиции. Что же касается баллончика, превращающего людей в ящериц, то о подобной штуке следователь слышал впервые.

Вдруг его осенило. Он взял телефонную трубку и сказал:

– Хофман? Принеси-ка мне опись изъятого при задержании у Гонзо Христофора... Да. Двадцать пятого, пятого, сего. Угу... Жду.

Всего минут через десять опись, а за ней и сам серебристый баллончик были предоставлены в распоряжение Богоушека.

– Что ж, вы были совершенно правы, пани, – следователь вежливо кивнул Ольге. – Гонзо действительно носил его с собой.

Баллончик был небольшой – легко прятался в ладони, очень легкий, и внутри плескалась какая-то жидкость. Богоушек осторожно держал его двумя пальцами и рассматривал со всех сторон. Но сомнения не проходили. Слишком просто все это у них получалось! Брызнул на человека, и готово...

– Значит вы утверждаете, что если нажать на эту вот пупочку...

Следователь положил большой палец на слегка выступающий бугорок клапана. Ольга хотела было что-то ответить, но в этот момент длинное аэрозольное облако вырвалось вдруг из баллончика и ударило ей прямо в лицо.

– Ах, простите ради бога! – воскликнул Богоушек. – Честное слово, это произошло совершенно случайно!

Ольга молча смотрела на него расширенными от испуга глазами. Следователь еще раз вздохнул для приличия, затем улыбнулся.

– Но раз уж так случилось, будем считать это следственным экспериментом, полностью снимающим с вас подозрение в соучастии.

Он вынул из кармана ключ на длинной цепочке и открыл сейф. Ольга все не отвечала.

– Да вы не расстраивайтесь так, пани! На время эксперимента мы создадим для вас самые комфортные условия, лучшее питание, предупредительный уход... Что?

Богоушек обернулся на какой-то шорох, как ему показалось, в другом конце кабинета. Девушка все также неподвижно сидела на месте, испуганно уставившись в одну точку.

– Ну полно, полно! – следователь подошел к Ольге, намереваясь ободрить ее отеческим похлопыванием по плечу. Рука его вдруг провалилась, не найдя под собой опоры. Сквозь тело девушки она проходила, как сквозь воздух. Богоушек даже отпрыгнул, испугавшись в первое мгновение.

– Да это мираж какой-то! – воскликнул он.

В голосе его звучали удивление и обида. На минуту даже возникла мысль, что никакой девушки-ящерицы, может быть, и вовсе не существовало, а просто кто-то морочит ему голову с помощью голограммы. Такие случаи бывали. Впрочем, Богоушек тут же сообразил, что пиджак-то его голограммой никогда не был, а теперь вот, пожалуйста – он снова провел рукой сквозь изображение – пустота! Неужели всему виной этот дурацкий баллончик?

Следователь потянулся к столу, чтобы еще раз рассмотреть странную, запространственную, как видно, вещицу, и тут же с досадой грохнул по крышке стола кулаком. Баллончик исчез! Исчез так же необъяснимо, как и подозрительная свидетельница Ольга, только от него не осталось даже изображения...

* * *

– ... Как тебе это удалось? – восхищенно спросил Джек Милдэм, выводя машину со стоянки у Полицейского Управления.

– Долго рассказывать! – Ольга, сидевшая на заднем сидении, протянула тонкую белую руку. – Подай-ка пакет с одеждой. И не пялься на меня, отвернись и следи за дорогой. Гонзик, тебя это тоже касается.

– Не понимаю, зачем мне-то следить за дорогой? – отозвался Христофор. – Машину ведет его сиятельство...

– Дадут мне сегодня одеться или нет?! – прикрикнула Ольга, изображая гнев.

– Ну, если бы это зависело от меня... – глубокомысленно произнес Гонзо.

– Ты это про что? – покосился на него граф.

– Да нет, я так... Я просто хотел сказать, что Ольге идет этот пиджак.

– Тебе он еще больше подойдет! – Ольга перекинула пиджак на колени Гонзо. – Там, в кармане, удостоверение на имя следователя по особо важным делам Богоушека.

– Да ну?! – Христофор, несмотря на запрещение, бросил на Ольгу удивленный взгляд. – Вот это класс! Позвольте вам выразить свое восхищение, пани! Ручку поцеловать разрешите! Разумеется, если граф не возражает...

Ольга улыбнулась.

– Так и быть, пан Богоушек, – сказала она, протягивая ему руку.

– Куда ехать-то теперь? – спросил Джек, сердито глядя на дорогу.

– Прежде всего, на птичий рынок! – сказал Гонзо.

– Это еще зачем?

Христофор взял серебристый баллончик и встряхнул его. Внутри плескался фиксатор – жидкость, предназначенная вовсе не для того, чтобы превращать людей в ящериц.

– Нам нужен миражинский нюшок. Самой чистой породы, – сказал Гонзо. – И непременно – кобелёк...

Глава 5

Помещик Новокупавинского уезда, отставной капитан Савелий Лукич Куратов, проснувшись этот день позже обычного, сел за чай попросту: в халате и с матушкой, Аграфеной Кондратьевной.

Старуха по обыкновению завела разговор об картах и вине, коих хотя и не знала сама, все же считала главным на свете злом после Наполеона, а потому всячески старалась отвратить от них сына. Впрочем, матушкины выговоры мало оставляли следа в душе Савелия Лукича. Он был уже и сам волосом сед и знал по опыту, что, в отличие от Наполеона, ни вина, ни карт нельзя прогнать из отечества.

– Ты, Савелий, Бога побойся, коли мать-старуху пожалеть не хочешь, – причитала довольно монотонно Аграфена Кондратьевна. – Ведь ты уже не молодой человек. Куда тебе перед мальчишками-то удаль показывать! И добро бы, в богоугодном каком деле, а то ведь в пьянстве! Срам!

– Оставьте, маман! – простонал Савелий Лукич, прижимая серебряный молочник к пылающему виску. – Как не надоест, ей-богу! Без того голова болит...

– А матери разве не больно смотреть на тебя? Ведь другого и занятия нет, как с актерками да с гусарами травиться калхетинским!

– Дрянь, это верно, – вздохнул Куратов. – Куда против венгерского!

– Что у них ни кола, ни двора нету, так вот они и величаются геройством друг перед другом, пропивают да проигрывают казенное содержание... А у тебя – собственность! Ты – помещик и должен только о том думать, как имением управить, да приращение ему сделать.

– Зачем же приращение? – удивился Савелий Лукич. – Уж, кажется, всего у меня достаточно – и земли, и людей, и угодья всякого... На мой век хватит!

– Не о тебе пекусь! А как пошлет господь наследников, – матушка перекрестилась, – им-то что оставишь?

– Хватит и наследникам! – махнул рукой Куратов. – Не прикажете ли мне с соседями тяжбы заводить ради ваших наследников?

– А хоть бы и тяжбы, – глаза Аграфены Кондратьевны заблестели, видно было, что разговор, наконец, дошел до самого дела. – Вон, сосед Турицыных, Петр Силыч Бочаров...

– Сутяга он и больше ничего! – оборвал матушку Куратов.

Аграфена Кондратьевна постно поджала губы.

– Однако же мельницу оттягал у Турицыных.

– Ну и дурак, что оттягал! Черта ли в ней? Давно сгнила... Отсудил бы лучше Легостаевский лес. Там хоть охота...

– Отсудит и лес! – матушка в запальчивости хлопнула по скатерти костлявою ладонью и вдруг осеклась.

– Ох ты, господи! Я же тебе, друг мой, забыла рассказать главную новость!

– Ну? – Савелий Лукич уже собирался вставать из-за стола, чтобы идти в библиотеку курить трубку и смотреть в окно.

– Прямо страсть! У Турицыных дворовая девчонка в Легостаевском лесу потерялась! Поутру конюх ихний приходил, так я послала с ним Василия да Михайлу, да сыновей Заплаткиных, чтоб пособили искать.

Савелий Лукич покачал головой.

– Что за напасть такая? Не везет Турицыным, да и только! И давно потерялась?

– Третьего дня, конюх говорит, пошла за грибами и сгинула. Ни слуху, ни духу. Я уж думаю, не завелось ли там, на болотах, нечистой силы? Ведь у них и в прошлый раз также было! С коровой...

– Вздор! – Куратов решительно поднялся и бросил на стол салфетку. – Найдется, коли волкам не попалась...

– Страсти какие! – прошептала старушка, крестясь.

– Хотя... может, и беглые шалят. Мало ли их теперь по лесам шастает! – Савелий Лукич зевнул. – Исправнику донести надо бы...

За окном вдруг послышался стук копыт и скрип дорожного экипажа.

– Никак, гости! – оживился Куратов.

– Ну вот, – проворчала матушка, – опять понаедут гусары, покою от них нет...

Однако в коляске, подкатившей к крыльцу, гусар не было. Правда, впереди сидел кучер с усами, как у гусара, но в армяке. Рядом с ним поместилась молодая женщина, по-бабьи закутанная в платок. На подушках расположился барин – человек лет тридцати, весьма ученого вида, который придавали ему сидящие на носу круглые очки.

У ног барина лежала собака, столь лохматая, что невозможно было понять, с какой стороны у нее голова.

Савелий Лукич распорядился подать еще чаю и просить гостя к столу. Через минуту молодой человек был введен в комнату.

– Простите, что беспокою вас во время трапезы, уважаемый Савелий Лукич, – обратился он к хозяину. – Я к вам с поклоном от Петра Андреевича Собакина.

– А! Очень приятно! – Куратов принял гостя в объятия. – Милости прошу откушать со мною и с матушкой, Аграфеной Кондратьевной!

– И вам, сударыня, велел кланяться Петр Андреевич! – добавил приезжий.

– Спасибо, спасибо, – покивала матушка, сама наливая гостю чая из самовара. – Савеша! – обратилась она к сыну. – А какой же это Петр Андреевич? Не Клавдии ли Васильевны зять?

– Нет, это другой, – ответил Савелий Лукич. – Петр Андреевич Собакин – человек занятий ученых. В городе живет. Сам губернатор его любит. За светлый ум, за хитроумные прожекты построения дорог и мостов... А сколько разных чудесных механизмов в дому его! Освещение завел у себя на квартире такое, что у князя на балу, даже глаза слепит, а обходится в копейку. Вот голова!

– Весьма почтенный человек! – оживилась Аграфена Кондратьевна. – И уважаемый, и занятий серьезных. Не то что...

– Впрочем, он и банчок держит, – сказал Савелий Лукич, и матушка тут же умолкла.

– А вы, сударь, – продолжал хозяин, – чем изволите... Но разрешите сначала спросить имя ваше и отчество.

– Конрад Карлович Михельсон, – живо отрекомендовался приезжий. – Э-э... приват-доцент Петербургского Университета. Из немцев. Впрочем, давно. Предки мои жили в России еще при Петре Великом. Сам я, подобно отцу и деду моим, занимаюсь медициной.

– Лекарь! – всплеснула руками Аграфена Кондратьевна. – Да тебя, батюшка сам Бог послал! Здешние-то лекаря ни аза не смыслят, а меня по ночам так вот и разнимает всю!

– Сударыня, – поклонился с улыбкой Михельсон, – был бы счастлив оказаться вам полезным. Однако мои познания лежат в области не так телесного, как душевного здоровья человека. Именно для изучения душевных расстройств обитателей различных губерний я и предпринял это путешествие...

– А! Ну так ты, отец, правильно к нам заехал, – Аграфена Кондратьевна покосилась на сына. – Сумасбродов здесь хватает...

– Что вы! – смутился Конрад Карлович. – Я не затем вовсе! Просто путь мой лежит теперь в стороне от столбовых дорог, и необходимость добывать фураж лошадям и помещение себе... при том, что Петр Андреевич рекомендовал мне ваше замечательное семейство, как...

– Полно, брат, не надо слов! – Савелий Лукич положил гостю на тарелку еще кусок пресного пирога с ревнем. – Вы здесь полный хозяин – и всё. Вот поживите у нас другой-третий день, сами не захотите после уезжать. Что же до ученых ваших изысканий... – Куратов понизил голос. – Матушка права. Тут в округе попадаются такие типы – хоть сейчас в дом призрения! Если останетесь на неделю, непременно уедете отсюда готовым профессором! Пока же позвольте задать вам один вопрос...

– Почту за честь.

– Вы в карты играете?...

В тот же вечер в доме Куратовых составился вист. За карточным столом сидели: хозяин, его ученый гость, сосед Куратова помещик Григорий Александрович Турицын и местный урядник, который по случаю произведенного у Турицыных следствия был уже несколько пьян.

Дворовая девчонка так и не отыскалась. Савелий Лукич положительно был уверен, что ее украли разбойники и бунтовщики, засевшие шайкой в Легостаевском лесу. Он, подкрепив себя парой бутылок шипучего, уже предлагал проект реляции губернатору с требованием послать против бунтовщиков войска под водительством капитана-исправника.

Урядник не возражал. Он знал, что губернатор войска не даст и даже слушать про бунтовщиков не станет. На вверенной ему территории никакого бунта быть не может, хоть пропади тут в лесах вся помещичья дворня, и с помещиками вместе...

Григорий Александрович Турицын лишь горестно вздыхал, во всем обвиняя злую свою разорительницу-судьбу. Вот даже и в карты ему положительно не везло сегодня, меж тем как приезжий приват-доцент метал очень бойко, загребая с приятной улыбкой не первый уже банк. Такая удачливость, вероятно, вскоре начала бы удивлять и самого хозяина, когда бы небольшое происшествие не развлекло вдруг общего внимания. Именно, жена михельсоновского кучера, проходя мимо играющих с подносом в руках, нечаянно облила сюртук своего барина вином из недопитого стакана.

– Ну что же ты, Малаша! – с досадой сказал Конрад Карлович. – Глаз у тебя нету? Новехонький сюртук...

– Прощенья просим! – молодая женщина покраснела. – Позвольте, Конрад Карлович, я тотчас пятно застираю, и ничего не будет!

– Застираю! Изволь теперь прерывать игру посреди талии, да по твоей милости идти переодеваться! .. Простите, господа, – обратился он к сидевшим за столом, – через минуту я вернусь.

– Это чья же такая красавица? – спросил урядник, глядя вслед Малаше, удалявшейся за барином.

– Его, Михельсона, – сказал Куратов. – У него с собою чета людей для услуг. Они с ним ездят и даже по медицинской части помогают. Маланья – на манер милосердной сестры, а муж ее, кучер – видали молодца? – тот как бы санитар. Если вдруг попадется какой-нибудь буйный больной...

– М-м-да! – задумчиво протянул урядник. – Знатная баба!

Меж тем, в покоях, отведенных Конраду Карловичу, состоялся другой разговор, и начала его жена кучера, милосердная сестра Маланья.

– Ты что, сдурел?! – обратилась она к барину, едва закрыв за собою дверь. – ты что тут вытворяешь?!

– В чем дело, Оленька? – с невинным видом спросил тот. – Я не понимаю.

– Оставь свои шулерские замашки для портовых кабаков! Ты прибыл сюда искать ифритов, а не в карты играть! Хочешь, чтобы нас выгнали из дома за твои фокусы?

– Но я должен поближе познакомиться с местными обитателями.

– Не понимаю, Христо, зачем тебе нужны местные обитатели? Почему мы остановились именно в этом доме?

– Потому что ифрит где-то близко. Я это чую совсем также, как наш нюшок! Не зря он привел нас в эту местность...

– Но ты не дал ему привести нас прямо к ифриту.

– Дорогая моя! Здесь деревня! И здесь не принято среди бела дня лазить через заборы барских усадеб.

– Значит, мы дожидаемся только ночи?

– Если мы ночью полезем, так на нас собак спустят. Чтобы делать визиты, нужно быть представленным. Нужно вращаться в обществе, понятно?

– И потрошить карманы окрестных помещиков?

– Ну, сознаюсь, слегка увлекся. Больше не буду... Теперь о деле. Где граф?

– Пошел прогулять нюшка.

– Хорошо. Как вернутся, ты их обоих покорми, и пусть ждут на конюшне. Может быть, ночью мы все же сделаем вылазку.

– Наконец-то!

– Но особенно рассчитывать на нее не приходится. Нюшок идет на запах фиксатора, которым я когда-то обрызгал все бутылки с ифритами...

– Чтобы улучшить их товарный вид.

– Неважно, зачем. Мы знаем, что межмирник «Леонид Кудрявцев» побывал в здешнем пространстве. В его таможенной декларации, в разделе «Спиртные напитки», по прибытии указано девять бутылок, по убытии – восемь. Следовательно, одна бутылка так называемого коньяка «Наполеон» из вашего ящика была реализована и находится где-то здесь, в окрестности. Что дальше?

– Дальше – нюшок приведет нас к ней, и если она еще не раскупорена...

– Если она еще не раскупорена, – перебил Христофор, – то стоит на полке в буфете. В столовой одного из здешних помещиков. Куда нашего нюшка не пустят ни под каким видом. Разве что с хозяином мы будем закадычными друзьями...

– Понятно.

– А теперь представим, что кто-то решил выпить коньячку и раскупорил бутылку... Что будет?

Ольга задумалась.

– Если сделать это без специальных заклинаний, – сказала она, – ифрит вырвется наружу. Дальнейшее его поведение трудно прогнозируется – у ифритов нечеловеческая логика. В принципе, я могу засадить его обратно в бутылку с помощью других заклинаний, если только он их выслушает от начала до конца. Но для этого его нужно, как минимум, обнаружить. Он ведь может и замаскироваться...

– Замаскироваться? А как?

– Да как угодно! Может превратиться в любой предмет, в человека, в корову, в лошадь, в дом, в лес!

– В лес? – живо переспросил Христофор Гонзо. – Так, так, это интересно... Однако, меня уже заждались, наверное, за столом. Пойду, дам им отыграться. А ты сделай все, как мы договорились. Графу скажи – пусть запрягает. И будьте наготове...

Он направился было к двери, но Ольга остановила его:

– Постой! А пятно? Ну-ка, повернись...

С этими словами она прикоснулась к плечу мнимого барина, провела ладонью по его рукаву, и пятно бесследно исчезло. Христофор с восхищением глядел на Ольгу, тихо млея от прикосновения.

– Ведь что делает, ведьма! – прошептал он.

– Ерунда, мелкие фокусы! Мне как профессионалу стыдно было бы не управиться с твоими сюртуками...

– Да разве только с сюртуками! – вздохнул Христофор и вышел за дверь.

* * *

– ... Легостаевский лес? – переспросил Куратов. – Верно, у Григория Александровича там преогромнейший клин. Но вы у него не спрашивайте про Легостаевский лес. Видите, он не в духе! Слышать о нем не может. А коли хотите разузнать, так спросите у нашего соседа, Петра Силыча Бочарова...

При этом имени Григорий Александрович Турицын вовсе сморщился, положил карты на стол и, схватив бокал с вином, изрядно оттуда отпил.

– А что у Петра Силыча, – заинтересованно спросил Михельсон, – также в этом лесу участок?

– Ни черта у него нет! – отрезал Куратов. – Просто свихнулся старый хрыч, перессорился со всеми соседями, затаскал по судам. Подавай ему то одно, то другое. Легостаевский лес, вишь, при царе Горохе изводил на дрова какой-то его предок. Стало быть лес – фамильная их собственность! А с неделю назад понес, дурак, уж и вовсе околесицу. Старик, верно, прямой ваш пациент, Конрад Карлович!

Михельсон поправил очки.

– И что же он рассказывает?

– Право, затрудняюсь вам передать... несвязное что-то. Вот вы поезжайте к нему и послушайте – вы увидите, что он за фрукт. Только один не ходите, лучше с кучером.

– Правильно! – вступил Турицын. – А как начнет рассказывать про нечистую силу, что невидимкой бродит по Легостаевскому лесу, так вы его сейчас хватайте – и прямо в лечебницу. Очень всех нас этим обяжете!

– И то верно! – поддержал Куратов. – Таких господ надо прямо в Петербург переводить! И там в Кунсткамере, в банке со спиртом держать... – он поднял свой бокал. – Други мои! Я пью за науку!

– За медицину! – согласно тряхнул головой Турицын.

– За вас, господа, – вежливо ответил Михельсон.

Урядник же ничего не сказал, так как с четверть часа назад, откинувшись на спинку стула, уснул.

Тут у стола появился Прохор, инвалидный солдат, исполнявший у Куратова обязанности лакея. С четкостью совершенно военной он доложил, что к его благородию Григорию Александровичу Турицыну с поручением от барыни прибыл ихний конюх.

– О, Боже мой! – пробормотал Турицын, схватившись за голову. – Неужели опять что-нибудь?

– Никак нет! – продолжал Прохор. – Сказывает, значить... отыскалась. Девочка та...

– Да ну?! – все сидевшие за столом, за исключением урядника, разом оживились.

Савелий Лукич потребовал привести конюха, чтобы лично его допросить. Конюх, робея, вошел в столовую, поклонился дворянству и, отдельно, спящему уряднику, а затем подтвердил принесенную весть.

– Точно так, барин. Сыскалась. Потемну уже, у оврага за огородами. Акурат – на краю леса.

– Ну а говорит-то чего? – допытывался Куратов. Ему мало было дела до девчонки, а занимала лишь тайна Легостаевского леса. – отпустили её злодеи? Или сама убежала от них?

– Говорит-та? – переспросил конюх, соображая. – Сама-та ничего не говорит. Трясет ее, бедную, всю. Послали за бабкой, чтобы заварила травы.

– А кто нашел ее? – спросил Турицын. – Надо бы угостить молодца...

– На двор привел ее Гаврила Косых, огородный сторож. Барыня уж выслали ему штоф... Только боимся, как бы и его не пришлось лечить...

– А с ним-то что?

– Так ведь трясется, не хуже девчонки той! Языком заплетается. Вроде и рассказывает, но как-то эдак... косвенно. Толком ничего не понять.

– Я сам должен порасспросить его! – Турицын поднялся. – Ты на дрожках приехал?

– Я... изволите видеть... – смутился конюх. – Барыня велели только известить. Так я верхами. Может, думаю, вы не поедете...

– Дурак! – произнес с сердцем Григорий Александрович. – Разве не знаешь ты, что своим людям я – первый заступник и наставитель, все равно как родной их отец?

Последние слова говорил он, обращаясь уже к Михельсону и Куратову.

– Так едемте в моей коляске! – сказал Конрад Карлович. – Я как знал – велел заложить ее для вечерней прогулки.

– Что вы! Я не смею утруждать вас!

– И никакого тут нет труда, а напротив – это мой долг. Как врач я обязан осмотреть пострадавших. При том же, должен сознаться, меня, как человека науки, чрезвычайно интересует этот случай душевного расстройства.

– И я п-поеду! – выговорил Куратов слегка заплетающимся языком. – Меня тоже интересует этот случай!

Он начал было выбираться из кресел, но Михельсон поспешно и довольно решительно усадил его назад.

– Нет, Савелий Лукич, вам никак нельзя ехать! У вас гость, – он указал на неподвижного урядника. – К тому же я тотчас буду назад и все вам расскажу.

– Ну извольте, – неохотно согласился хозяин. – Я готов ждать. Только не забудьте расспросить подробно, в какой части леса скрываются разбойники. А уж мы с урядником составим отношение к губернатору...

Через минуту дорожная коляска выкатилась из ворот куратовской усадьбы. В коляске, кроме Конрада Карловича и Григория Александровича, сидела еще лохматая собака Михельсона, и на козлах – кучер с женою. Последняя взята была для помощи по медицинской части.

Уже совсем стемнело, и в поле стало ничего не видно. Только черная змея дороги проступала порой впереди, когда среди облаков появлялось размытое лунное пятно.

– А что, у этого Бочарова, – задумчиво спросил Конрад Карлович, – давно крыша поехала?

– Что? – Турицын глянул на него испуганно.

– Я хочу спросить, – поправился Михельсон, – давно ли начались у него эти... причуды?

– Да как вам сказать? – Турицын тяжко вздохнул. – Сутягою был он всегда. Еще и отец его славился тем же. Покойник, говорят, по три, по четыре тяжбы заводил в земском суде за раз. Но этот, думаю, переплюнет и отца... И всегда ему, собаке, везет! Честный человек, коего обирает он до нитки, никогда не приберет столько доказательств своей правоты. Да и недосуг! Этот же, крючок, будет корпеть и год, и два, ан к самому-то суду и подгадает! Уж наперед знайте, что найдется у него какая-нибудь мерзкая закладная бумажка или забулдыга-свидетель...

– Значит, раньше он нечистой силы не поминал?

Григорий Александрович невесело усмехнулся.

– Нет. Раньше обходился как-то без нее. Это уж в последние дни на него накатило. Понес семь верст до небес! Думает, разве, напугать меня своими сказками? Так зря старается. Лес – мой, и от владений своих я не отступлюсь, хоть там дьявол объявись!

Сказавши так, Григорий Александрович опасливо огляделся по сторонам.

– А может он и вправду видел что-нибудь в лесу? – беззаботно спросил Михельсон.

– Ну вот и вы туда же, Конрад Карлович! Совестно вам! Образованнейший человек...

– Нет, я не то... – оправдывался Михельсон. – Не то, чтобы это была именно нечистая сила, а так, какое-нибудь явление натуры... Ведь вот и люди ваши испугались чего-то!

– И вовсе нет никакого явления! – отрезал Турицын. – Взбесились все из-за этого Бочарова, вот и все! Право, если он вздумает вещать о конце света, так найдутся, пожалуй, свидетели, рассказывающие, как на их глазах воды обратились в кровь...

Пес завозился в ногах Турицына, устраиваясь поудобнее. Григорий Александрович потрепал было его по голове, но тотчас убрал руку, с изумлением услышав сердитое рычание, раздавшееся в совершенно противоположной части собаки.

Тем временем, коляска уже заворачивала на двор дома Турицыных и скоро остановилась у крыльца. Велев доложить о своем прибытии хозяйке, Григорий Александрович и Конрад Карлович отправились сперва в людскую. Там показали им отыскавшуюся нынче девочку. Успокоенная отваром целебных трав, она спала теперь под приглядом своей исстрадавшейся матери.

Михельсон пощупал пульс девочки и сказал, что опасности теперь нет. Все же он велел своей помощнице Маланье побыть у ее постели, а сам обратился к сторожу, нашедшему девочку.

Гаврила Косых, сидя в одиночестве за длинным скобленым столом, заканчивал штоф, высланный ему в награду хозяйкой, однако, казалось, совершенно не был пьян. Он сидел очень прямо, глядел расширенными глазами на противоположную стену и в припадке какого-то истерического красноречия рассказывал снова и снова одну и ту же историю, ни к кому в особенности не обращаясь. Григорий Александрович и Конрад Карлович, подсев к нему, в четверть часа узнали всё о происшествии на краю Легостаевского леса.

– Главное дело, ветру не было весь день, – говорил сторож. – А под вечер и вовсе тишина – не шелохнет. Стада ушли, на пруду – никого. Даже птиц не слыхать. Иду вот так по дорожке между гряд и чую, как под ногами песок скрипит...

Уже управился я с делами, натаскал воды в бочку и зашел в сторожку квасу попить. Вдруг слышу – стук-стук! – будто ветер на крыше жердями играет, солому ерошит. Что за черт? Ведь тихо было вокруг! На небе – ни хмаринки!

Ладно. Выхожу на двор – мать честная! По огороду вихорь так и ходит! Будто пальцем ковыряет, по грядам, по всему... Землю там, песок, сор всякий – так в нем и крутит!

Ах ты, думаю, поломает ботву-то!

А его понесло дальше, дальше, по-над огуречными грядками, и, вроде, над оврагом пропал... вихорь-то. Я – туда. Искал – искал, не могу найти никакого следа! Все цело на грядах! Ну и слава Богу.

Только вижу – плетень со стороны оврага проломлен понизу широкою дырою. Это уж, думаю, кабан из леса зашел по хозяйскую брюкву. Беда, когда огород близко от леса... Ну да рассуждать тут долго нечего. Как ваша милость поставили меня огородным сторожем, так прямая моя обязанность – соблюдать в порядке плетень. Благо, починить-то его не трудно – весь овраг ивняком зарос, стало быть, матерьял вот он – под рукой.

Сходил я в сторожку, взял топор – и назад. Да пока туда-сюда обернулся, гляжу – обложило все небо тучами, будто горы повырастали вдруг над лесом. Колыхнулись деревья, завыл под ними ветер, и сделалась тьма.

Я забыл и про плетень. Вот-вот буря налетит, уже и молния сверкнула, а в лесу-то так и воет, будто стонет кто. Что за черт, говорю сам себе, это не ветер!

И только успел сказать, как там, в самой чаще зажглись огни – десятка два, аль боле, и все парами! Я и понял: ить это ж волки! Много! Целая стая. А ну как переберутся они через овраг, да сюда?

И опять – будто услышали меня! – мелькнуло что-то на той стороне, простелилось тенью до края оврага. Слышу – уж и кусты трещат на самом дне.

Я не то, что, как бывает, робкого десятка человек. Видывал разные штуки. С покойным барином на медведя вдвоем хаживали. А тут будто столбняк на меня напал. Стою, не шевелюсь, топора в руках и не чую. Слышу только, что треск уж близко, прямо за плетнем, вижу – верхушки кустов дрожат. Потом что-то белое показалось в проломе, плетень рассыпался, точно сдуло его ветром, и вышел прямо на меня зверь страшный, как сам Сатана.

Видом похож он на волка, а величиною – с быка, пламенем жгучим пылают глаза его, и нет от них спасения, ниже укрытия... А в зубах волочет он девчонку, она легче ему той куклы тряпичной, в какие играет детвора.

Вот ближе подходит! Вот ближе! И шагах в пяти от меня, не больше, остановился он. А кабы еще только единый шаг шагнул – мне бы и конец.

Но, благодарение Господу, не пошел он дальше. Положил девчонку на землю, а сам смотрит на меня. Я и молитвы позабыл, и, кажется, кричу от страха, а голоса-то совсем нет никакого! Так, сипит в горле хрипоткое что-то...

Посмотрел тот дьявол на меня, будто подумал: не задрать ли еще душу христианскую? Но не тронул. Поворотился, так что громадою своею заслонил весь божий свет в очах, и пошел прочь.

Тут и мне будто полегче стало. Почуял я, что жив и дышу. Бросил наземь топор, поднял руку, чтобы перекреститься, да так и застыл. Волк ли, Сатана ли в волчьем облике, вдруг обернулся на краю оврага, глянул на меня глазом огненным, да как засмеется по-человечьи!

И от смеха того страшного, зловещего, подкосились мои ноженьки, пал я на землю, не взвидев света божьего, и забылся смертным сном...

Гаврила умолк, пожевал беззвучно губами и протянул руку к бутылке.

– Главное дело, ветру не было никакого! – снова заговорил он, выливая в кружку остатки водки. – Весь день и под вечер – тишина, даже птиц не слыхать! А вот поди ж ты! Только зашел я в сторожку...

Конрад Карлович понял, что повествование пошло по кругу и поднялся.

– Что ж, – сказал он, берясь за картуз, – все ясно. Разрешите мне теперь откланяться, Григорий Александрович.

– Куда же вы? – вздрогнул Турицын. Казалось, он боялся остаться один на один с тихо бормочущим сторожем. – Идемте в комнаты, я представлю вас жене!

– Почту за честь, – Михельсон наклонил голову. – Но в другой раз. Теперь уж поздно... Нужно ехать!

– Как же вы поедете после того, что... – Турицын замялся, поглядел растерянно на сторожа, потом снова на Михельсона. – Нет, я не верю, конечно, но... Право, оставайтесь ночевать! Посмотрите, какая тьма! Мало ли что...

– Вздор! Ничего такого не может быть. Просто... – Конрад Карлович не договорил. За окном раздался вдруг странный, невыносимо тоскливый вой. В его пронзительных переливах, не свойственных ни одному из живых существ, звучала какая-то совершенно неземная печаль.

– Что это?! – прошептал Григорий Александрович, белея.

– М-м... а что? – несколько смущенно спросил Михельсон.

– Вы слышали?

– Нет, ничего не слышал.

– Но как же?! Этот звук! Вой...

Конрад Карлович пожал плечами.

– Я как-то не обратил внимания...

– Но позвольте!!!

– Успокойтесь, Григорий Александрович! Вы слишком возбуждены. Помилуйте, можно ли так волноваться из-за ерунды!

– Но...

– Вам непременно нужно отдохнуть! Лучше всего – ложитесь спать поскорей. Утро вечера мудренее...

– Да какой там сон! Я глаз теперь не сомкну! Все будет мерещиться этот проклятый Легостаевский лес!

– Ну, полно, полно! Кстати, в какой он стороне?

– Сразу за воротами налево... Да зачем вам?

– А затем, что приближаться к нему у меня тоже нет никакой охоты! Не тревожьтесь, я поеду сразу направо. К тому же, меня ждет Савелий Лукич...

– Постойте! Еще только одно слово. – Григорий Александрович вплотную приблизился к Михельсону, взял его за пуговицу и прошептал, кивая на сторожа:

– Скажите же, что вы об этом думаете?...

– А! – Конрад Карлович махнул рукой. – Вздор. Все вздор! Малый испугался волков – что из того?

– А девочка?

– Вот увидите, Григорий Александрович, завтра, как солнышко встанет, все будут веселы и здоровы! прощайте!

Михельсон крепко пожал хозяину сразу обе руки, кликнул Маланью и вышел.

У крыльца его уже поджидала коляска. Кучер, перегнувшись через козлы, крепко держал за холку рвущуюся куда-то собаку.

– Что у вас тут происходит?! – Конрад Карлович поспешил ему на помощь. – Почему нюшок воет? Всю округу до смерти перепугал!

– А черт его знает! – прошипел граф, укушенный в руку и уже осатаневший, управляясь одновременно с лошадьми и с нюшком. – Я сам скоро завою! Где вы пропадаете? Ольга где?

– Тихо! Я здесь. – Ольга легко запрыгнула в коляску, погладила нюшка, и тот, сразу успокоившись, превратился в плоский мохнатый коврик у ее ног.

– Трогай!

Граф щелкнул кнутом, и коляска, скрипя, выкатилась за ворота...

Григорий Александрович Турицын безуспешно вглядывался в темноту за окном. Луна, как назло, снова скрылась за тучами, и стало не видно ни зги.

– Стенька! – крикнул Григорий Александрович в людскую. – Беги сейчас за коляской, посмотри, куда повернут, налево или направо...

– Так ить, барин... – растерянно отозвался ломкий юношеский басок.

– Я вот тебе покажу барина! Беги, чертов сын!

Бухнула дверь, по крыльцу прошлепали босые ноги. Турицын в нетерпении принялся раскуривать трубку. Пальцы его дрожали...

Наконец, снова послышались шаги, входная дверь заскрипела – медленно и неуверенно – и через минуту гонец Григория Александровича появился на пороге комнаты.

– Ну, – живо спросил Турицын. – Куда они повернули?

Стенька в затруднении почесал затылок.

– Да, повернули они... в коляске. Точно так.

– Что точно так?! Налево или направо?

Но вопрос был совершенно непосилен для Стеньки.

– Воля ваша, барин! За воротами сразу повернули и уехали!

– Вот я тебя выдрать велю, остолопа! Куда уехали-то? Куда?

– Ах, куда! – Стенька подсмыкнул штаны. – Что ж вы ругаетесь, ей-Богу? Так бы и спросили! Значит, повернула коляска та и уехала прямиком в Легостаевский лес... Во как!

Глава 6

Лес черной лохматой громадой навис над дорогой. Лошади пошли медленнее, настороженно к чему-то прислушиваясь и косясь во тьму.

– Да, сказала Ольга, – места дикие. Но зачем мы сюда приехали? Не лучше ли было положиться на чутье нюшка?

– У меня свое чутье, – Христофор, стоя в коляске, всматривался в лесную чащу. – И оно мне говорит, что ифрит уже на свободе.

– Откуда ты знаешь?

– Слишком много чудес в одном месте. Для такой дыры это перебор.

– И что ты собираешься делать?

– Посмотрим... Граф, у вас есть фонарь?

Джек Милдэм пошарил под сиденьем, вынул продолговатый поблескивающий предмет и щелкнул выключателем. Сейчас же столб ослепительного света, вспоров темноту, глубоко вонзился в лес. Шум крыльев смешался с треском сучьев. Тысячи птиц и летучих мышей поднялись над деревьями. Попадая в луч фонаря, они казались молочно-белыми вспышками на темном фоне леса и неба.

– Выключите сейчас же! – замахал руками Христофор. – Вы с ума сошли! Вся округа решит, что здесь пожар!

– Тогда зачем было фонарь требовать? – проворчал граф-кучер.

Свет погас, сменившись совсем уж непроглядным мраком.

– Я имел в виду что-нибудь более созвучное эпохе, – объяснил Христофор. – Мне нужен фонарик, а не прожектор противовоздушной обороны... Впрочем, дайте сюда! Попробуем его во что-нибудь завернуть...

Он обмотал фонарь пледом в четыре слоя, но этого оказалось слишком много, пришлось еще долго подбирать нужную толщину. Наконец, Христофор добился того, чего хотел. Теперь он держал в руках сверток, напоминающий спеленатого младенца со светящейся головой.

Джек внимательно следил за всеми манипуляциями Гонзо, пока работа не была закончена. Тогда он осторожно заметил:

– Вообще-то, там есть регулятор яркости...

Несмотря на всю серьезность обстановки, Ольга не выдержала и прыснула в кулак.

Христофор бросил сверток на сидение.

– Что ж ты... так твоё... сиятельство!

Усы кучера зашевелились, он встал, грозно сжимая кулаки. Гонзо посмотрел на Ольгу и потупился.

– Ладно, это я так, – сказал он. – Весьма своевременное заявление изволили сделать, граф! Выручили...

... Лес оказался совсем не таким уж густым и непроходимым, каким представлялся с дороги. В разных направлениях его пересекали тропы, иногда попадались делянки с некорчеванными пнями и молодой еловой порослью.

Но все эти следы пребывания человека не могли рассеять впечатления зловещей тайны и опасности, подстерегающей здесь на каждом шагу. Неуловимые серые тени перебегали с места на место, бесследно растворяясь, если на них падал луч фонаря. Порой за деревьями тяжело ворочалось и вздыхало нечто огромное и бесформенное. Оно сопровождало путников почти от самой опушки, но ни разу не показалось на глаза.

Будь на месте компании Гонзо деревенские жители, они давно бежали бы без оглядки прочь из этой жуткой чащи, куда христианская душа может забрести лишь на погибель. Но трое завсегдатаев межмирных трасс – аферист, ведьма и гвардеец-астрогонщик – были людьми тертыми, видавшими, так сказать, виды. Христофор уверенно шел вперед, освещая фонарем путь. Он был занят своими мыслями и мало обращал внимания на чудеса. Ольга, привычно ступая за ним след в след, зорко щурилась по сторонам и со знанием дела принюхивалась к лесным запахам. На поводке она вела нюшка, который, один из всей компании, был беспокоен. Вопреки ясно выбранному направлению, он рвался все время куда-то вправо, где кроме стены непролазной чащи ничего не было видно. Ольге приходилось тащить его силой. Шествие замыкал Джек Милдэм, полагавшийся, главным образом, на две вещи: свою мгновенную реакцию и тяжелый аннигилятор, который он сжимал в руке.

А лес, тем временем, становился все тревожнее. Деревья со скрипом и стонами наклонялись над тропой, протягивая к ней свои сухие, скрюченные пальцы.

– Зачем пришли? – сварливо каркнул ворон и, не дожидаясь ответа, вспорхнул с еловой ветки.

– Мой лес! – прорычал медведь, выворачивая из земли корневище старого пня.

– Лес-с! – тяжело вздохнула за деревьями гигантская туша, всколыхнув кроны порывом сырого ветра.

Желуди дождем посыпались с дуба и разбежались по траве, визжа и прыгая друг через друга.

Путникам пришлось переждать этот ливень под шляпой мухомора – желуди пребольно кусались, попадая за шиворот, и нагло забирались в карманы. Однако, долго стоять на месте тоже не приходилось – обувь быстро покрывалась лишайником, грибница опутывала ноги, а нюшок скулил и все рвался куда-то в самую глушь. К тому же и мухомору такое соседство, как видно, не нравилось, он сопел и морщился – того и гляди чихнет спорами.

Гонзо, граф и Ольга поспешили покинуть ненадежное убежище. Запинаясь о крупные ягоды земляники, они отправились на поиски исчезнувшей тропы. Тропа, оказывается, времени не теряла. Пользуясь остановкой путников, она попыталась укрыться в молодой дубраве, поднявшейся на месте падения желудей. Но это не помогло. Сколько она ни извивалась, Ольга быстро отыскала ее, а Христофор пригвоздил к земле лучом фонарика. Тропа перестала петлять, понуро затрусила вперед и скоро вывела отряд к обширной поляне, ярко освещенной луной.

Казалось, каждый кустик, каждая травинка на поляне испускали собственный серебристый свет. Стволы берез по краям ее сияли, словно неоновые трубки.

– Странно, – заметила Ольга, – до сих пор луны не было видно...

Христофор вглядывался в лес на противоположной стороне поляны.

– Кажется, подошли к самому логову, – сказал он. – Оля, будь наготове. Граф, поосторожнее с оружием... Ну, вперед!

Он уже занес было ногу, чтобы шагнуть в освещенное пространство, но вместо этого вдруг отпрянул, наступив на лапу нюшку. Вместе с воплем несчастного животного вся поверхность поляны дрогнула от края до края. По ней, как по экрану телевизора, пробежала мелкая рябь.

– Это что еще за... – начал Джек Милдэм.

– Назад! – крикнул Христофор. – Это ловушка!

Он оказался прав.

Изображение, покрытое рябью, вдруг сложилось гармошкой, открывая под собою черный провал. Там, на дне, копошилось нечто живое и огромное. Гонзо направил в провал луч фонаря, но успел разглядеть лишь множество колючих членистых ног, которыми перебирало чудовище, быстро приближаясь к краю ямы. Тяжелая иззубренная клешня метнулась навстречу Христофору...

... Григорий Александрович Турицын со страхом подошел к окну. Что-то тянуло его выглянуть еще раз на дорогу, ведущую к лесу. Так человека, проходящего по кладбищу, неодолимо тянет заглянуть на самое дно пустой могилы. Мучаясь страхом и любопытством, Григорий Александрович всматривался во тьму – туда, где за полем смутно угадывалась зубчатая полоска леса.

Там было явно неладно. По небу гуляли отдаленные сполохи, потом громадная черная масса налетела с той стороны и, приблизившись, превратилась в тучу воронья. Что-то вдруг мелькнуло в темноте совсем близко, у самого дома. Тусклый свет из нижнего окна лизнул по боку чье-то вытянутое черное тело... Мороз пробежал по коже Григория Александровича.

"Стенька ведь дверь за собой не запирал... " – вспомнил он вдруг.

За окном в саду пробежал ветер, качнулись деревья. Им тотчас ответил тихий скрип.

" Так и есть! " – подумал Григорий Александрович.

Он вышел из спальни в коридор, стараясь не шуметь, но повсюду его сопровождали тяжкие стоны рассохшегося паркета.

– Стенька! – сиплым шепотом позвал Григорий Александрович. – Эй! Кто-нибудь!

Никто не отозвался, только отдаленный храп доносился из людской.

– Спят, черти! – проворчал Турицын. – И дела ни до чего нет. Хоть в постели хозяев зарежь, им и горя мало!

Григорий Александрович спустился в прихожую и направился к двери. Так и есть! Засов отодвинут, створка прикрыта не плотно. Ветер залетает с улицы и гуляет по дому, а на окне догорает забытая свеча. Ну что ты будешь делать с этими людьми? Перепороть всех...

Дверь вдруг заскрипела и стала медленно раскрываться навстречу Григорию Александровичу. Турицын задохнулся от страха. Вот сейчас она откроется, а там...

Не выдержав напряжения, он бросился вперед и всем телом навалился на дверь. Заледеневшие руки долго не могли справиться с засовом... Вот как ударит сейчас снаружи! Как полезет из темноты... кто? Нет, лучше не думать об этом!

Еще миг, и Григорий Александрович не удержался бы, заверещал бы от страха, как раненый заяц... К счастью, засов подался, наконец, и с лязгом, совершенно зубовным, вошел в петли.

Турицын перевел дух. Сердце в груди его бешено колотилось, холодный пот, стекая за ворот, щекотал шею.

– Теперь, пожалуй, спать... – слабым голосом произнес Григорий Александрович и сам себе не поверил.

Какой уж тут сон, когда поджилки трясутся, глаза шарят по всем углам, а уши сами, помимо воли хозяина, ловят каждый шорох. Вот свеча затрещала догорающим фитилем, вот снаружи царапнула стену ветка яблони, вот... Но что это?

Совсем рядом, в темной гостиной, явственно скрипнуло кресло. Григорий Александрович встрепенулся. Кто там еще? Он схватил огарок свечи и решительно вошел в гостиную, громко топая ногами, подгибающимися от страха.

Сомнений больше не оставалось – в кресле у стола кто-то сидел. Тьма не давала рассмотреть ночного посетителя, неприятно обманывая в очертаниях. То казалось, что у него большие заостренные уши, то лицо его представлялось чрезвычайно вытянутым и неестественно темным.

– Кто тут? – испуганно спросил Турицын.

– Гость, – глухо вымолвила фигура в кресле.

– Какой гость? Откуда? – Григорий Александрович поднял свечу повыше.

– Откуда же, как не из леса...

– Из ка-какого леса? – Турицын попятился.

– Из моего, конечно! Мой лес! Мой! – прокричала осветившаяся луной огромная волчья морда и хрипло рассмеялась прямо в лицо Турицыну...

... Христофор, уклоняясь от удара клешни, поскользнулся и упал прямо под ноги чудовища. Еще мгновение, и он был бы раздавлен, но тут аннигилятор в руке Джека Милдэма выпустил длинную молнию, точно направленную в голову зверя. Кошмарная тварь остановилась, в ярости поводя глазами на длинных пульсирующих стеблях. Она не получила никаких видимых повреждений. Мощный заряд аннигилятора произвел на нее не большее впечатление, чем простая вспышка света.

Едва Христофор успел ползком убраться с дороги чудовища, как оно снова бросилось в атаку. Графу Бруклину пришлось удирать назад по тропе, отстреливаясь на ходу. Одну за другой, он без промаха посылал в тело чудовища ослепительные молнии, но добился лишь того, что деревья на противоположной стороне провала занялись огнем. Огромные клешни плотоядно скрежетали за спиной Джека Милдэма, и с каждой секундой этот скрежет становился все ближе...

Христофор выбрался из высокой травы на тропу, подхватил на ходу обломок березового ствола и, рискуя попасть под луч аннигилятора, бросился вдогонку за членистоногой тварью. Он еще не знал, чем поможет графу, просто решил напасть на зверя сзади, а там будь, что будет...

– Стойте! – раздался вдруг где-то совсем рядом голос Ольги.

Все, даже чудовище, сейчас же остановились.

– Перестаньте дурачиться! Вы что, не видите? Это же морок!

– Какой морок? – Тяжело дыша, спросил Христофор.

– Пугало для дураков! – проворчала невидимая Ольга, и чудовище вдруг исчезло.

Гонзо с занесенной для удара дубиной оказался прямо напротив графа, державшего наизготовку аннигилятор. Оба почувствовали себя довольно глупо и поспешно опустили оружие.

– Соображать же надо! – Ольга и нюшок выбрались на тропу из ближайших кустов.

– Что именно соображать? – спросил Христофор, стесняясь своей дубины.

– Что глупости это все и чистой воды галлюцинация! Чего вы сразу в драку кидаетесь? Чуть друг друга не угробили!

– Мы кидаемся? – удивился граф. – Это оно на нас кинулось. Прет, как танк! И аннигилятор его не берет!

Джек заглянул в ствол аннигилятора.

– Я им астероиды в пух разносил... – добавил он задумчиво. – А этому – хоть бы что! Не может такого быть!

– Не может, – согласилась Ольга. – И земляники с футбольный мяч величиной тоже, между прочим, не бывает. И желуди не пищат. Все это бред, понятно? Морок.

Христофор с удивлением огляделся по сторонам. Он словно проснулся вдруг и понял, насколько нелепым было то, что во сне казалось вполне естественным. В самом деле, какая земляника? Какие говорящие вороны и медведи? Ничего этого нет и никогда не было. Померещилось. Примстилось. Он с нарочитой небрежностью отшвырнул дубину и зашагал по тропе обратно к поляне.

Поляны не было. Луны тоже не было. На тропе лежал фонарь, включенный на полную мощность. Собственно, он был единственным реальным источником света в этом лесу. Впрочем, нет. Справа, там, где раньше угадывалась лишь непролазная чаща, теперь как будто поредело, и даже маячили какие-то дальние огни. Туда же, повизгивая от нетерпения, рвался и нюшок. Похоже было, что все представление, разыгранное на тропе, полностью ускользнуло от его внимания.

Христофор, прикрывая рукой глаза, поднял фонарь, пригасил слепящее пламя до нужного уровня и стал придирчиво рассматривать окружающую растительность. Все было неподвижно, безмолвно и вполне обыкновенно.

– Ну и что все это значит? – спросил он, наконец, ни к кому в отдельности не обращаясь.

– Очень просто, – откликнулась Ольга. – Нет его здесь!

– Кого нет? – спросил Джек Милдэм, разглядывая следы на тропе.

– Ифрита, – объяснила Ольга. – Он оставил здесь только мороки, а сам отсиживается где-то совсем в другом месте.

Христофор поскреб затылок.

– А на кой черт ему здесь мороки? Я думал, раз тут все страсти-ужасти, значит, тут же у него и гнездо...

– Вот-вот! Он как раз и хотел, чтобы ты так думал. Может быть, он знал, что его будут искать, и устроил все это для отвода глаз.

– В этакой-то глуши!

– Нельзя понять логику ифрита, не зная его цели... – наставительно произнесла Ольга.

– А какая у него может быть цель?

– А черт его знает!

– Подумать только! – Христофор возвел глаза к небу. – Тюрьма в Узловом переполнена честными спекулянтами, а контрабандисты, переправляющие по почте ифритов, разгуливают на свободе! Линчевать вас некому, дорогие друзья!

Граф Бруклин только вздохнул и в ответ на этот раз ничего не сказал. Ольга сделала вид, что замечание Гонзо к ней не относится.

– Между прочим, – капризно заявила она, – ваш нюшок мне уже всю руку оторвал! Поскольку ты, Христо, свое чутье уже показал, держи теперь поводок, и пойдем за нюшком.

– А? Ладно... – рассеяно согласился Христофор. – По крайней мере, здесь больше делать нечего...

Нюшок сразу взял круто вправо и заставил весь отряд нестись без дороги туда, где за деревьями мелькал далекий огонек. Лесная чаща, казавшаяся недавно такой густой, расступилась, но вместо нее впереди в человеческий рост поднялся бурьян. Углубившись в него, путники уже не видели ничего вокруг. Теперь они пробирались наощупь, иногда сдавленно чертыхаясь, потому что в бурьяне попадалась и крапива. В одном месте Христофор вдруг вскрикнул и высказался как-то особенно зло.

– Что там? – спросила Ольга.

– Да не видно ж ни... – прошипел Гонзо, потирая ушибленное колено, – жердь какая-то. Кажется, забор. А ну иди сюда, чтоб тебе провалиться!

– Да здесь я, чего ты?

– Пардон, это я нюшку. Он, подлец, в щель пролез, а надо через верх. Погоди, Оленька, давай я тебя подсажу...

Ольга с презрительной усмешкой отстранила Гонзо и легко перемахнула через забор, мягко приземлившись на голову нюшку. Жуткий, буквально потусторонний вой пробуравил сельскую тишину. Нюшок метнулся обратно в щель под забором, оставил там клок шерсти, бросился к Христофору, ища защиты, и сбил его с ног.

Только железная рука графа Бруклина остановила обезумевшее животное. Джек ухватил нюшка за ошейник, выставил перед собой аннигилятор и приготовился к нападению из темноты. Гонзо даже залюбовался с земли этой живописной парой.

– Не трепещу никого с Трезоркой на границе, – пробормотал он, вставая и отряхиваясь. – Спасибо, граф. Держите его покрепче.

– Что случилось? – встревоженно спросил Джек.

– Так, ерунда! – отозвался Христофор. – Штурмуем забор...

Бурьян по ту сторону забора оказался еще выше и гуще, и крапивы в нем заметно прибавилось. Но нюшок по-прежнему не обращал на это внимания. Оправившись от пережитого потрясения, он снова резко натянул поводок, рвался из ошейника и задушенно хрипел.

Бег вслепую сквозь заросли сорняков продолжался. Неожиданно нюшок круто свернул в сторону. Христофор, который следовал за ним уже почти волоком, едва не угодил в яму, раскрывшуюся вдруг у его ног. На сей раз это была самая обычная яма, довольно обширная, но неглубокая, вернее, заполненная почти до краев обыкновенным деревенским мусором – главным образом, увядшей ботвой. По ту сторону начинался нарезанный грядами огород, а за ним, на пригорке, возвышалась темная масса – довольно внушительных размеров строение.

– Любопытно, куда это нас занесло, – пропыхтел Христофор. – Еще интересней, как нас тут встретят...

Он думал, что нюшок направится прямо к дому, но тот и не думал удаляться от ямы, а сиганул вдруг в кучу мусора и принялся разгребать ее всеми лапами.

– Что он там нашел? – Ольга, а за ней и граф, спустились по сыпучему откосу к нюшку. Христофор, осторожно наступая на зыбкие кучи ботвы, подошел к нему сзади.

– Есть! – вскрикнула вдруг Ольга. – Ну-ка, оттащи его, Христо!

Из-под носа у рычащего нюшка она выхватила темный продолговатый предмет. В луче фонаря матово засияло стекло, и золотом блеснула знакомая этикетка: «cognac NAPOLEON. Vive L»Imperior! "

– А пробка? – нетерпеливо спросил Гонзо.

Ольга вздохнула.

– Пробки нет. В бутылке пусто. Зря мы надеялись...

– Вылез, гад! – подытожил граф Бруклин и с досады плюнул.

В унылом молчании неудачливые охотники за ифритами выбрались из ямы. Первым заговорил Гонзо.

– Уходить надо, – сказал он, вытирая сапоги о траву. – А то еще застукают нас здесь, в огороде, собак спустят...

– Я удивляюсь, что их до сих пор не слышно, – заметила Ольга. – Шумим тут, у самого дома...

– А может в доме и нет никого? – предположил Джек.

– Как же нет, когда мы видели свет в окнах? – возразила Ольга. – От самого леса были видны огни.

– Но теперь-то глухо! Ни собак, ни людей... Что бы это значило?

– А ну, пошли, посмотрим, чего там делается... – Христофор, бесшумно ступая, направился к дому.

Длинное строение в два этажа с бельведером казалось необитаемым. Между тем, окна не были закрыты ставнями, парадная дверь оказалась и вовсе настежь распахнутой. Отряд охотников вступил в темную прихожую. Здесь было несколько дверей, ведущих во внутренние покои, и две лестницы – наверх и вниз, в подвал. Возле лестницы, ведущей в подвал, нюшок вдруг принялся жалобно скулить и рваться назад, на улицу.

Ага! Что-то там есть! – Ольга направила луч фонаря на лестницу.

На ступенях, покрытых толстым слоем пыли, не было видно никаких следов.

– Ни черта там нет! – прошептал граф.

– Нет, нужно посмотреть! – зеленые ведьмины искорки блеснули в глазах Ольги. – Я же чувствую!

– Если ты чувствуешь то же, что и я, – сказал Гонзо, оглядываясь по сторонам, – То лучше не смотреть... А что ты чувствуешь, Оленька?

– Колдовство!

– Я так и думал.

– Ну вот, – вздохнул Джек Милдэм, – опять начинается чертовщина!

За поворотом лестница уперлась в подвальную дверь, запертую на тяжелый висячий замок.

– А ну, посторонитесь! Сейчас я ее... – Джек поднял аннигилятор.

– Вот не надо этого! – поморщился Христофор. – Спрячьте оружие, граф. Поберегите батарейки...

Он вынул из кармана плоско заточенный гвоздик и поковырял им в замочной скважине.

Замок, тихо щелкнув, открылся.

– Прошу! – сказал Гонзо и толкнул дверь.

Однако, никто не спешил воспользоваться его приглашением. Нюшок пятился, оскалив три ряда раздвоенных клыков. Граф вскинул аннигилятор и приник к прицелу. Ольга прибавила света в фонаре.

За дверью рядами тянулись полки, уставленные кадушками, ушатами и берестяными туесами. Сквозь паутину поблескивало стекло бутылок. Потянуло смешанным запахом имбиря и огуречного рассола. На первый взгляд, ничего необычного здесь не было.

– А это что такое? – Ольга, раздвигая свисавшие с потолка пучки трав, направилась вглубь подвала.

Здесь, за пирамидой пустых бочонков, обнаружился длинный ряд весьма вместительных стеклянных сосудов. Узкие горла их были залиты зеленым смолистым веществом и запечатаны затейливым оттиском.

Христофор смахнул пыль с одного из сосудов и отшатнулся. Из-за стекла на него смотрели широко раскрытые человеческие глаза!

Морщинистое, обрамленное бакенбардами лицо человека в бутыли выражало удивление и муку, большие белые ладони упирались в стенки сосуда, словно бедняга пытался выдавить стекло изнутри, да так и застыл навеки.

– Кто это? – испуганно спросил Гонзо.

– Ольга провела лучом фонаря по длинному ряду бутылей.

– Бывшие обитатели дома. Ифритова работа, сразу видно! Он поступил с ними также, как мы поступаем с ифритами. Запечатал.

– Они живы?

– Живы. Но время внутри сосудов течет в тысячу раз медленнее, пространство несколько искривлено. Словом, для ифрита это очень удобно – они занимают мало места и не мешают ему обделывать свои дела....

– Какие дела?

– Если бы мы знали!

– Тсс! – сказал вдруг Джек. – Смотрите! Что это с нюшком?

Лохматый зверь, который так боялся таинственных сосудов, стоял теперь к ним спиной и глухо рычал на входную дверь.

– Кто-то идет, – объяснила Ольга. За прошедшие дни она научилась разбираться в рыках нюшка. – Но, пожалуй, еще далеко...

Граф кашлянул.

– Не лучше ли нам пока... кхм... отсюда убраться?

– Да, – согласилась Ольга, – пошли.

– А этих... – Христофор кивнул на бутыли, – ты не можешь расколдовать?

– Могу, но это долго. Да и не грозит им здесь ничего. Пусть посидят, для них это несколько лишних секунд...

– Хорошо тебе говорить, – проворчал Гонзо, – а когда скрючит эдак, небось будешь каждую секунду считать!

Ольга посмотрела на него с веселым изумлением.

– Христо! Ты стал заботиться о людях! Вот что значит войти в роль доктора!

Христофор смутился. Действительно, что это в нем не ко времени проснулась филантропия? Как бы самому не пришлось занять место в ряду бутылей!

– Я подумал: может устроим засаду? Если явится ифрит, мы на него навалимся всей толпой, а ты прочитаешь заклинание и загонишь парня в бутылку, а?

– Нет, Христо, не сегодня, – Ольга улыбнулась ему почти ласково. – Я еще не готова. Да и вы тоже. Так что лучше нам пока уносить ноги...

Охотники за ифритами торопливо покинули подвал, а затем и дом. На улице нюшок несколько раз порывался завыть, но Ольга зажимала ему пасть.

– Вон там, за изгородью, кажется, проезжая дорога, – сказал Христофор. – Идем туда. И быстро!

Отряд, пригибаясь на бегу, пересек огород. Едва успели перелезть через невысокий тын, как со стороны леса послышался шелест раздвигаемой травы – кто-то пробирался в зарослях бурьяна по их следу.

Размытая серая тень вдруг показалась на краю ямы, постояла с минуту, словно принюхиваясь, а затем бесшумно скользнула к дому и растворилась в его тени.

Ольга, Христофор и Джек Милдэм поспешно выбрались на дорогу. Они долго молча вглядывались в темноту. Присмиревший нюшок тоже не подавал голоса.

Ольга вдруг схватила Христофора за руку.

– Что это там? – прошептала она.

– Где?! – вздрогнул Гонзо.

– Там, у поворота. Будто кто-то стоит...

– Да где? Не вижу я!

– А по-моему, это столб... – просипел у Гонзо над ухом граф Бруклин. – Ну точно, столб! Или, может быть... Да нет, столб! Не шевелится... оно.

Все осторожно приблизились к темному предмету у поворота дороги и скоро убедились, что граф Бруклин был прав.

Перед ними возвышался резной деревянный столб, накрытый небольшой дощатой крышей в виде шатра. Под шатром было укреплено некое подобие скрижали – мраморная плита с вырезанными на ней буквами.

Христофор включил фонарь на самое слабое свечение и прочел надпись вслух:

– "Владение помещика, отставного коллежского секретаря Петра Силыча Бочарова"...

Предание о первом ифрите

... О, всемилостивейший владыка, падишах вселенной! Твой верный раб, слуга слуг твоих, просит позволения продолжить рассказ и спешит сообщить тебе, о, перл творения, что корабль Адилхана три дня шел вдоль череды скал, окружающих остров Судьбы. Сколько ни вглядывались мореплаватели в черные изломы нависающих над водой стен, нигде не находили они места, пригодного для высадки на берег. Наконец, Адилхан приказал бросить якорь напротив одной из скал, казавшейся не такой высокой, как другие. Она далеко выдавалась в море, и волны прибоя, разрезаемые ею, бились о стену с меньшей яростью, чем в других местах побережья.

Несколько смелых матросов и с ними любимый раб падишаха юный Саади вызвались отправиться в лодке к скале, и попытаться влезть на ее вершину – может быть так удастся отыскать путь в глубь острова. Падишах поначалу не хотел отпускать Саади, к которому очень привязался за время путешествия и предпочитал всем другим рабам, прислуживающим за столом. Но мольбы юноши были так горячи, а желание его отличиться в глазах господина так сильно, что Адилхан, в конце концов, согласился.

В лодку были положены несколько мотков прочной веревки, топоры, какими пользуются каменотесы, и длинные шесты, чтобы уберечь борта лодки от ударов о камни. Шестеро матросов сели на весла, Саади, успевший за время плавания стать заправским моряком, взялся за рулевое весло, и лодка, то медленно поднимаясь на волне, то быстро скользя вниз с ее гребня, стала приближаться к берегу.

Однако, когда черная громада скалы нависла над головами матросов, смелость едва не покинула их. Мрачные утесы, казалось, готовы были обрушиться и попохоронить под собою любого, кто осмелится прикоснуться к ним. Под утесами, покрытые белой шапкой пены, бурлили волны, словно и впрямь прибрежные камни острова Шис кипятили море. Пристать здесь к берегу не было никакой возможности.

Огибая скалу, матросы нашли место, где волна не ударяла в стену, а мчалась вдоль нее. Высадиться здесь было также невозможно, как и в других местах, но лодка, по крайней мере, могла подойти вплотную к берегу. Ее несло вдоль стены вместе с волной, шесты лишь царапали гладкий камень, не имея возможности упереться хоть в какой-нибудь выступ. Берег острова Судьбы – такой загадочный и такой желанный – был совсем рядом, хоть дотронься рукой, но попасть на остров было также трудно как и в начале путешествия...

Неожиданно Саади радостно вскрикнул и указал куда-то вверх. Там, на недосягаемом уступе, прижавшись к скале, росло маленькое узловатое деревце с короткими, но довольно прочными на вид ветвями. Не долго думая, Саади схватил веревку с привязанным к ней небольшим якорем, сильно раскрутил его и забросил на уступ так ловко, что веревка дважды обернулась вокруг древесного ствола. Матросы быстро закрепили другой ее конец на корме, и лодка надежно встала на причал у скалы.

Саади сунул за пояс топор, а затем, упираясь ногами в стену, стал подниматься по веревке к уступу. С корабля за ним внимательно наблюдала вся команда во главе с Адилханом. Видя ловкость и сообразительность Саади, гребцы и матросы разразились приветственными криками, даже падишах не смог удержаться от радостного восклицания. Между тем, ловкий юноша уже добрался до уступа. Он обнаружил здесь неглубокую расщелину, совершенно незаметную снизу, из лодки, и ведущую к вершине скалы. Саади велел оставшимся в лодке бросить ему еще моток веревки, привязал ее к стволу дерева и полез дальше, цепляясь за края расщелины. Ветер с берега почти развеял туман, клубившийся над морем, так что маленькая фигурка в белой одежде была хорошо заметна на угольно-черном утесе. Падишах и его приближенные, затаив дыхание, следили за продвижением белой точки к вершине скалы. От этого продвижения, возможно, зависел сейчас исход всего путешествия.

Наконец, Саади добрался до иззубренной вершины скалы, встал на ней во весь рост и, повернувшись лицом к кораблю, замахал руками. Ответом ему были дружные крики восхищения всей команды. Сам Адилхан воскликнул с воодушевлением:

– Вот славный отрок, достойный любви и наград падишаха!

Но внезапно общие крики радости превратились в тысячеголосый вопль ужаса. За спиной Саади из-за скалы поднялась вдруг гигантская безобразная голова с клювом, как у орла. Кроваво-красный глаз, не мигая, уставился на юношу, все еще приветливо размахивающего руками. Затем чудовищная птица раскрыла клюв и издала зловещий пронзительный крик, эхом прокатившийся по всем окрестным скалам. Саади замер и остался стоять, как был, с поднятыми руками, не смея даже обернуться.

Голова птицы на голой морщинистой шее все выше поднималась над скалой. Она поворачивалась из стороны в сторону и глядела на Саади то одним глазом, то другим. Так курица разглядывает слишком мелкую букашку, раздумывая, стоит ли ее клюнуть или лучше поискать добычу покрупнее.

– Беги, несчастный! Спасайся! – крикнул в отчаянии падишах, но его голос затерялся в волнах.

Неожиданно два огромных крыла развернулись над скалой. От поднятого ими ветра в воду полетели камни, а по волнам пробежала рябь, как перед бурей. Саади, наконец, обернулся, но, увидев прямо перед собой готовое к нападению чудовище, в ужасе отступил, поскользнулся на гладком камне и упал со скалы. Весь корабль ахнул, как один человек. Падишах закрыл глаза, чтобы не видеть неминуемой смерти мальчика.

Но Саади не погиб. Обвязанный веревкой, он повис в каких-нибудь тридцати локтях от воды. Ствол деревца, к которому была привязана веревка, согнулся дугой, но корни его продолжали цепляться за расщелину в скале и удержали на весу неподвижное тело мальчика. При падении, а может быть и еще раньше Саади потерял сознание; прийти ему на помощь было некому – матросы, едва услышав крик гигантской птицы и увидев краешек ее крыла, бросили веревку, расхватали весла и принялись изо всех сил выгребать прочь от острова – назад, к кораблю.

Именно это и привлекло внимание птицы. Заметив в море, недалеко от берега лодку, она неторопливо взмахнула крыльями, взлетела над скалами, а затем камнем упала вниз, к волнам.

Матросы, сидевшие в лодке, закричали от ужаса, когда небо вдруг померкло, и оттуда протянулись к ним две огромные когтистые лапы. Раздался оглушительный треск, когти птицы смяли лодку и все, что в ней находилось, в один кровоточащий комок. Единый взмах крыльев снова поднял чудовище на скалу, и сейчас же из-за нее высунулись головы птенцов – почти такие же гигантские и еще более безобразные. Искалеченные тела матросов вместе с обломками лодки полетели с большой высоты в гнездо и попали прямо в разинутые клювы чудовищных птенцов.

Все, кто был на палубе корабля, в тягостном молчании смотрели на эту ужасную трапезу и на бедного Саади, все еще беспомощно висевшего над водой. Но трапеза ненасытных птенцов на этом не кончилась. Птица снова снялась с гнезда и полетела прямо к кораблю. На палубе его поднялась суета. Матросы полезли на мачты ставить паруса, воины с копьями в руках выстраивались вдоль бортов. Адилхан приказал готовить огнеметные машины.

Крылатое чудовище сделало круг в небе над кораблем и стремительно бросилось в атаку. От взмаха его могучих крыльев большой парус лопнул по всей длине и вместе с реей рухнул на головы воинов. Когтистая лапа вцепилась в мачту, с тошнотворным хрустом вырвала ее из тела корабля и тут же отшвырнула далеко в море вместе с матросами, запутавшимися в вантах. Две огнеметные машины испустили языки пламени, но не могли причинить вреда птице, находившейся прямо над кораблем. Она же схватила сразу десяток гребцов, оторвала их от весел и, покалеченых, истекающих кровью, понесла в гнездо. Еще три огнеметных машины ударили ей вслед, но даже перьев не опалили.

Из дымного облака, затянувшего палубу, к падишаху выбежал Фаррух. Адилхан не сразу узнал его – лицо визиря было окровавлено.

– Она вернется! – прокричал Фаррух, зажимая ладонью рану на виске. – Эти чудовища ненасытны!

Падишах смотрел на скалу, где продолжалось кошмарное пиршество птенцов.

– Хорошо, -сказал он, – пусть принесут магрибский сосуд.

Слуги бросились исполнять приказание падишаха с поспешностью, выдающей их собственную заинтересованность, но когда один из девяти магических сосудов был принесен из трюма и поставлен перед Адилханом, все в страхе расступились. Даже раненые, оставляя на палубе кровавые следы, расползлись по щелям. Никто не хотел в момент появления ифрита оказаться поблизости. Возле падишаха остался один Фаррух.

Адилхан прочитал необходимые заклинания, острым, как бритва, ножом срезал с горлышка сосуда печать Сулеймана и поспешно отступил на несколько шагов. Тотчас раздался взрыв, сосуд разлетелся вдребезги, на его месте образовалось огненное облако. Фаррух в страхе забормотал было какие-то молитвы, но падишах остановил его. Он смело шагнул навстречу огню, протянул руку и сказал:

– Слушай меня, существо из другого мира! К тебе обращается твой хозяин!

Сейчас же огненный шар вытянулся кверху и стал приобретать форму человеческого тела. Через несколько мгновений перед Адилханом стояла фигура, точно повторяющая его собственную. Она казалась тенью падишаха, но не темной, как всякая тень, а полыхающей оранжевым пламенем.

– Там, на скале, – произнес Адилхан, указывая на берег, – птица кормит своих птенцов. Ты уничтожишь птицу и ее гнездо вместе со скалой!

– Слушаю и повинуюсь! – раздалось из пламени.

Тотчас огненная фигура с шипением взвилась в воздух и полетела к скале, разбрасывая искры. Протянувшийся за ней пылающий шлейф делал ее похожей на предвестницу несчастий – комету.

– О, падишах, зачем ты велел ифриту взорвать скалу? – вскричал верный Фаррух. – Разве не мог он просто убить птиц?

– А мы бы так и остались перед неприступной стеной? – Адилхан невесело усмехнулся, – без мачты и парусов нам не найти другого места для высадки...

– Но разве нельзя было сначала спасти Саади?

Адилхан пожал плечами.

– Я не могу посылать одного ифрита с поручением два раза. Я вообще не могу вернуть ифрита, выпущенного из сосуда! Он выполнит приказ и исчезнет.

– Но ведь Саади там, на скале! – Фаррух, забыв об этикете, схватил падишаха за руку. – Его ждет неминуемая гибель!

Адилхан с досадой посмотрел на визиря и отвернулся.

– У меня много рабов... – сказал он тихо, – а ифритов осталось только восемь...

Гневный крик птицы снова разнесся над морем. Она заметила врага и взмахнула крыльями, чтобы встретить его в воздухе. Но ифрит опередил ее. Развивающийся за ним огненный шлейф расширился и превратился в такие же, как у птицы, крылья, вперед выдвинулась тяжелая голова на длинной шее, хищно раскрылся огромный клюв, и два чудовища, одно покрытое перьями, другое пламенем, сшиблись прямо над гнездом.

Раздался оглушительный взрыв. Черное облако, пронизываемое оранжевыми сполохами, закрыло берег. По палубе корабля застучали дымящиеся осколки. Набежавшая с берега волна тяжело ударила в борт.

Когда дым рассеялся, измученные страхом мореплаватели увидели, что скала исчезла. Усыпанная обломками полоса берега полого спускалась к морю, а за ней, словно в детском цветном сне, во всю ширь открывалась долина, покрытая пышной растительностью. Путь в сердце острова Судьбы был открыт...

Глава 7

На другой день Савелий Лукич Куратов снова проснулся позже обычного и некоторое время еще оставался в постели по причине болезни головы, распространенной в русских уездах по утрам. Ночевавший в его доме урядник головной боли не знал вовсе, а потому давно уже поднялся и уехал куда-то по казенным надобностям. Савелий Лукич, таким образом, не мог быть свидетелем одного незначительного эпизода, разыгравшегося с участием урядника и кучера доктора Михельсона. Впрочем, эпизод этот вряд ли мог заинтересовать Савелия Лукича, так что он не много и пропустил. А вот докторский кучер прямо-таки пылал негодованием. Поутру он принес Конраду Карловичу умыться и, убирая его постель (что проделывалось обязательно, согласно легенде, разработанной местным отделением Дороги Миров), рассказал о стычке с урядником.

– Только я на соломе прилег, – говорил кучер с обидой в голосе, – только глаза закрыл – является этот пузатый. Седлай ему коня, и все тут! Я ему, роже пьяной, объясняю, что для того есть хозяйский конюх или кто-нибудь из дворни, а мне выспаться надо, я еще не ложился... Куда там! Слушать ничего не хочет. По шее дал, скотина. Если бы не легенда, показал бы я ему! Подумаешь, какой дворянский чин – урядник! Я сам – граф.

– У него род древнее, – сказал Христофор, натягивая панталоны.

– У нас это не считается... Я, между прочим, личный адъютант герцога Нью-Йоркского, почетный водитель Его Императорского Высочества дворцового «Шаттла»...

В комнату вошла Ольга с подносом, накрытым салфеткой.

– Изволите откушать, барин! – сказала она громко, а затем плотно прикрыла за собой дверь.

– Вот спасибо, Оленька! – Христофор, потирая руки, уселся за стол.

Граф потянул носом воздух и тоже стал придвигаться к столу.

– Откровенно говоря... – он смущенно кашлянул, – я бы тоже чего-нибудь... перекусил. Или неудобно?

– Да садитесь, ешьте! Чего вы застеснялись? – Христофор снял салфетку с подноса и заправил ее себе за воротник. – Я специально предупредил хозяйку. что не выйду к завтраку. Садись, Оленька, нам нужно все обсудить...

Отряд охотников принялся с аппетитом закусывать.

– Итак, – сказал Гонзо, прожевав первый кусок, – логово ифрита мы все-таки нашли. Правильно я понимаю?

– Правильно, – Ольга кивнула.

– Остается только загнать его обратно в бутылку, верно?

– Кстати, а где бутылка? – Джек оторвался на миг от куриной ноги. – Мы ж ее там забыли!

– Бутылка у меня, – успокоила его Ольга, – и пробку я уже приготовила, и печать...

– За чем же остановка? – спросил Гонзо.

– За ифритом. Как заставить его выслушать заклинание?

– Я же говорю – навалиться! Что он сделает со здоровым коллективом?

– Да все, что захочет! Может нас самих загнать в бутылку.

– М-м-да-а... – протянул Гонзо. – Понимаю. Кто быстрее прочтет заклинание...

Ольга покачала головой.

– Ифриты не используют заклинаний. У них свой экспресс-метод. Только я его не знаю.

– Тогда это дело безнадежное!

– Подожди, не все так печально. Ифрит ведь не знает, что это заклинание. И, может быть, будет настроен добродушно.

– А может и не будет! Уж очень он вспыльчив, этот добряк. Расфасовал по бутылям добрый десяток человек и в ус не дует!

– Чтобы узнать как он себя поведет, надо с ним встретиться где-нибудь, в нейтральной обстановке...

– Да какая там нейтральная обстановка! Сидит у себя в берлоге и ждет, когда мимо него какая-нибудь Элли пойдет в Изумрудный город. Со Страшилой Мудрым и этим... – Христофор покосился на графа, – металлическим...

– Ты напрасно приписываешь ему столько коварства. У ифритов ведь нет разума. Они действуют инстинктивно. Я даже думаю, что ифрит не знает...

Ольга не договорила. Раздался вежливый стук в дверь.

– Быстро все вон из-за стола! – прошипел Христофор. – Лишнюю посуду убрать! ... Да-да! – проговорил он громко.

Джек Милдэм отпер дверь и в смятении отступил. На пороге стоял невысокого роста пожилой человек с бульдожьим лицом и отвислыми, как собачьи уши, бакенбардами.

Христофор обернулся к вошедшему и от неожиданности уронил вилку. Он узнал человека из бутыли!

– Позвольте представиться, – сказал вошедший, – помещик здешний, Петр Силыч Бочаров, – он смело шагнул в комнату. – Я было понаведался к Савелию Лукичу, да он еще не поднялся, а матушка, Аграфена Кондратьевна, сказала, что-де приехал доктор из самого Петербурга. Вот я и решил засвидетельствовать... Простите старика, коли помешал! Мы здесь, в деревне, без чинов...

– Покорнейше прошу садиться, – совладав с первым удивлением, сказал Гонзо и, в свою очередь, представился.

– Вот славно, что заглянули к нам, любезнейший Конрад Карлович! – сказал Бочаров, усаживаясь. – И как раз в самую пору! Здесь у нас рай, и воздух очень здоров. Не то что в Петербурге, где, я чай, теперь и пыль, и духота...

Он запустил два пальца в жилетный карман и вынул оттуда курительную трубку длиною в добрый аршин. Из трубки тотчас повалил дым. Бочаров глубоко затянулся, пожевал губами и, исторгнув из ушей сизые облака, продолжал:

– Вот говорят, деревня, глушь. А не в этой ли глуши жили и прародители наши? Не с нее ли начинались все царства земные?

– Совершенно справедливо, – согласился Конрад Карлович.

– Не правда ли? А какая здесь охота! Особенно у меня... – последнее слово Бочаров произнес с особой силой, словно выписал жирным шрифтом, – *у меня, в Легостаевском лесу*. Ей-богу, иной раз выгонят такого зайца, что не знаешь, стрелять или бегом бежать от этакого зверя... Вот вы приезжайте ко мне, мы с вами на рябчиков сходим! Только один не ходите, а то там у меня чудеса завелись...

– Какого же роду чудеса? – спросил Михельсон.

– А такого роду, что никому нет проходу! – Бочаров захохотал, потом вдруг стал суров.

– Тут, в округе, есть такие, – сказал он, понизив голос, – которые хотят у меня лес оспорить. За то им и наказание: как пойдет чужой человек в лес, так его нечистая сила водит. А со мной – ничего. Чует хозяина! – он чиркнул пальцем о стену и зажег от него погасшую было трубку. – Видать, и нечистая сила знает: мой лес!

– Но может быть, о чудесах, это так только... языки чешут? – изо рта у Конрада Карловича вытянулся длинный раздвоенный язык и, не найдя, обо что почесаться, лизнул чаю из чашки.

– Нет, не говорите этого! – возразил Бочаров. – Знаете, я вас, людей науки, ставлю очень высоко... – Конрад Карлович почувствовал, что поднимается вместе с креслом под самый потолок, – ... но и мы здесь, хоть и живем в деревне, а тоже, знаете, не лаптем щи хлебаем! – Бочаров с аппетитом отхлебнул щей и снова обулся.

Конрад Карлович, вытирая спиной потолок, передвинул кресло ближе к окну и велел Маланье заново накрывать стол. Кучера он послал было в кухню за чаем для Петра Силыча, но в эту минуту дверь снова открылась, и в комнату вошел всклокоченный со сна Савелий Лукич. Некоторое время он мутно смотрел на прижатого к потолку Михельсона, затем не без труда произнес:

– Что же это вы, г-господа... одни? Идемте в обеденную залу! Там уж и стол накрыт!

Бочаров немедленно проглотил трубку и заявил, что сыт, но из уважения к Савелию Лукичу готов позавтракать и вдругорядь. Конрад Карлович, кряхтя, тоже изъявил готовность:

– Сию минуту присоединюсь к вам, господа. Вот только завершу... туалет.

– Ну разумеется, доктор! Однако, помните, что мы ждем вас с нетерпением... – Савелий Лукич, а за ним и Бочаров удалились. На минуту в комнате установилась тишина, только под потолком, устраиваясь поудобнее, возился высоко поставленный доктор.

Первой подала голос Ольга:

– Ну и как он тебе? – спросила она Гонзо.

– Довольно бесцеремонный тип, – пропыхтел Христофор. – Только не понимаю, как ему удалось выбраться из бутыли?

– Кому удалось?

– Ну этому... Бочарову. Петру Силычу.

– Ну что ты, Христо! Петр Силыч Бочаров запечатан и по-прежнему содержится в подвале собственного дома. Это совершенно очевидно.

– Пардон! Кто же тогда только что вышел из этой комнаты?

– Неужели ты до сих пор не понял? Ведь это Он!

– Кто – Он?

– Ифрит!

– Да с чего ты взяла?

– А ты что же, ничего не заметил?

– Н-нет...

– Ничего необычного?

– Да нет же! Граф, скажите ей!

Граф – кучер неопределенно пошевелил усами.

– Ну... Не знаю я... Барин как барин. Все они одинаковые...

– Ах, все одинаковые? Прекрасно! – Ольга щелкнула пальцами.

Христофор вдруг сорвался с потолка и вместе с креслом грянулся об пол. Некоторое время он только хлопал глазами, испуганно озираясь.

– А теперь вспоминай, вспоминай! – Ольга взяла его за ворот халата и как следует встряхнула. – Все одинаковые, да? Все дым из ушей пускают? Все от пальца прикуривают? Ну?

Христофор помотал головой, взглядом измерил расстояние до потолка и, наконец, произнес:

– Вот сукин сын! Опять обморочил!

– Ну то-то же! – Ольга выпустила Христофора и повернулась к графу. – Джек, ты все понял?

– Ну еще бы! – граф невольно отодвинулся.

– А я не все! – упрямо мотнул головой Христофор.

– Чего же ты, Гонзик, не понял?

– Как нам дальше себя вести, чтобы паренька этого изловить?

– Очень просто. Веди себя с ним так, будто он настоящий П. С. Бочаров, а никакой не ифрит.

– А вдруг он заметит, что мы догадались?

– Не заметит! Он и сам не догадывается.

Христофор уставился на Ольгу.

– Ты... о чем это?

Ольга махнула красивой рукой.

– Нам давно надо было сообразить, что в незнакомой обстановке ифрит будет в первую очередь подчиняться инстинктам. А главный инстинкт у него – какой?

– Какой? – живо спросил Христофор.

Ольга подняла палец.

– Мимикрический! Инстинкт маскировки. Вот он и замаскировался...

– Под Бочарова! – воскликнул Христофор.

Ольга кивнула.

– Наверное, старик сам откупоривал бутылку или оказался ближе других, когда джинн вырвался на свободу. Всех, кто был в доме, он тут же запечатал, чтобы не мешали, а с хозяина еще и копию снял. Да какую копию! Во всех подробностях, внешних и внутренних. Теперь наш ифрит искренне считает себя помещиком Петром Силычем Бочаровым. У него бочаровское лицо, тело со всеми болезнями, но бессмертное, бочаровский характер, привычки и желания – у ифритов ведь нет собственных интересов в нашем мире... А ты обратил внимание на характерную фразочку: "Мой лес! "? Не правда ли, что-то очень знакомое? Одним словом, это все тот же Бочаров, только гораздо более могущественный. Он продолжает тяжбы с соседями, но методы использует свои, сверхъестественные, и для начала решил запугать всю округу, чтобы никто на его лес не претендовал.

– Н-да-а... – протянул Гонзо. – Типчик. Теперь мне понятно, кто у Турицына украл девчонку и перепугал до смерти сторожа. И таких, вы говорите, у вас целый ящик – по одному в каждой бутылке?

Ольга неопределенно пожала плечами.

– Ну да... в общем. И нам нужно торопиться, пока они еще не все на свободе!

– Торопиться нужно, – согласился Христофор, – но не спеша...

Он осторожно выбрался из кресла, несколько пострадавшего при падении.

– Ладно! Пойдем, посмотрим на вашего Наполеона.

– Минуточку! – остановил его граф. – У меня вот тоже возник вопрос.

Видно было, что высокородный кучер, которому так и не удалось принять участие в дискуссии, чувствовал себя обиженным.

– Ну? – повернулась к нему Ольга.

Джек Милдэм нахмурил брови и глубокомысленно произнес:

– Как же он все-таки дым из ушей пускает?

* * *

Завтрак, накрытый в столовой зале Савелия Лукича, более напоминал торжественный обед где-нибудь в губернаторском доме. Впрочем, и время для завтрака было уже слишком позднее.

Вошедшему в столовую Конраду Карловичу видно было вдруг, что хозяин, движимый побуждениями гостеприимства, а может и не только ими, собрался закатить настоящий пир. На столе, покрытом крахмальной скатертью, словно гвардейцы в каре, выстроились бутылки и разноцветные графины. Буфетчик ловко выставлял возле каждого прибора по целому строю бокалов и рюмок всех размеров. С кухни доносился звон, шкворчание и частый стук ножей. Порою оттуда в столовую, вслед за пробегающим слугой, проникали душистые пары самого аппетитного свойства.

Хозяин с Петром Силычем стояли у столика с закусками и под темную наливку, заедаемую паюсной икрой, беседовали о недавней игре у земского судьи.

– А! Вот и приват-доцент! – оживился Савелий Лукич, завидев Михельсона. – Знали бы вы, Петр Силыч, что это за игрок! Везуч, как черт! Но азартен, как все молодые люди. Вчера ободрал нас с урядником, ровно липку, да тут же все и спустил Тури...

Савелий Лукич поперхнулся.

– Да, господа! – сказал он, откашлявшись. – Прежде, чем мы сядем за стол, я хотел бы сообщить, что жду еще одного гостя.

– Уж не Турицына ли? – криво усмехнулся Бочаров.

– А что же, Петр Силыч, хоть бы и Турицына! Я человек военный, и решительные объяснения мне более по вкусу, чем окольные пересуды! Вам бы нужно поговорить с ним лично и решить дело полюбовно. А то что же это? И не по-соседски даже выходит: один злится, другой дуется... Ну да не беда, вот я вас помирю! – после рюмки наливки к Куратову вернулась вся его обычная живость, военная выправка и громкий командирский голос. Щеки отставного капитана горели румянцем, а усы уже завернулись на гвардейский манер.

– Не правда ли, Конрад Карлович? – он протянул Михельсону полную рюмку. – Мы их помирим!

– Непременно! – кивнул Конрад Карлович, искоса поглядывая на Бочарова.

– Помилуйте, господа! Да ведь я нисколько не прочь от того! – Петр Силыч проглотил наливку и с хрустом закусил ее рюмкой. – Со своей стороны я даже делал шаги... Не далее, как сегодня утром заезжал к Турицыну, искал примирения, да мне сказали, что он болен. Будто бы ночью случился с ним какой-то припадок или колика... А я так думаю – просто муки больной совести.

– О болезни его я уж слыхал, – гордо заявил Куратов. – Урядник с утра успел побывать у Григория Александровича и только что привез эту весть. Да я расписал ему, каков будет обед, велел снова ехать и непременно привезти Турицына... Надобно вам, Конрад Карлович, знать нашего урядника. Ради такой закуски он мертвого на ноги поставит! Впрочем, они с Турицыным приятели.

В эту самую минуту уже знакомый нам Прохор, инвалидный солдат, исполнявший обязанности лакея, доложил о приезде обоих приятелей.

Урядник вошел с такой поспешностью, будто боялся опоздать к отходу Ноева Ковчега. Если бы доблестный страж не тащил за собой под руку Григория Александровича, так, пожалуй, вбежал бы бегом. Турицын же, напротив, в каком-то подобии сна лишь косвенно переставлял ноги и почти въехал в столовую на уряднике. Здесь неразлучная пара, наконец, распалась: урядник без лишних разговоров проследовал к закускам, а Турицын был принят в объятия хозяином.

– Душа моя, Григорий Александрович! – Куратов троекратно расцеловал гостя, словно не виделся с ним Бог знает сколько времени. – Скажите же, как ваше драгоценное здоровье? Все прошло, не правда ли?

– Правда... ли, – глаза Григория Александровича блуждали. Казалось, он не узнавал ни хозяина, ни места, куда его привезли. – Здоровье... да. Прошло.

– И слава Богу! – заключил хозяин. – А то мы уж испугались...

– Кого испугались? – Турицын вдруг встревожился.

– За вас, за вас, почтеннейший! Ну да вам-то бояться нечего, – поспешно добавил Куратов. – Поверьте моему опыту: один бокал вина – и все совершенно пройдет! Вот и доктор советует...

«Я советую?» – удивился Михельсон, но ничего не сказал.

– Господа, прошу к столу! Конрад Карлович! Петр Силыч! Где же он?

Хозяин и не заметил, как Бочаров, вытянувшись в черную дымную струю, мгновенно перетек через всю комнату к своему месту за столом. Он поместился напротив урядника, который успел-таки сесть еще раньше.

Бутылка шампанского, обернув себя салфеткой, выстрелив в потолок пробкой, вспорхнула над столом, чтобы наполнить бокалы. Никто не обращал на нее внимания.

Григорий Александрович Турицын долго невидящим взором глядел через стол на Михельсона. Затем некое подобие мысли или воспоминания промелькнуло в его глазах.

– А! Здравствуйте, Конрад Карлович, – произнес он печально.

– Мое почтение, – ответил Михельсон, несколько удивленный запоздалым приветствием. – Как чувствуете себя?

– Значит, вы все-таки поехали туда... – не отвечая на вопрос, продолжал Турицын. – А ведь клялись мне, что и ногою не ступите в лес...

При слове «Лес» свечи в канделябре, стоявшем на столе, вдруг вспыхнули бенгальским огнем и ярко осветили лицо Турицына, хотя в комнате и без того было светло. Никто, казалось, не заметил этого, только Петр Силыч Бочаров придвинулся ближе и устремил на говорившего пронзительный взгляд.

– В лес? – переспросил он. – В какой это лес?

– Ну раз уж вы сами завели об этом разговор, – обрадовался Куратов, – значит, судьба. Господа! – он поднял бокал. – Я юлить не умею и скажу вам прямо: мы здесь нарочно собрались, чтобы мирно, как подобает добрым соседям, разобрать сей недостойный предмет, под коим я разумею ваш злосчастный Легостаевский лес...

– Ради Бога, не надо! – Григорий Александрович так замахал руками, что едва не перебил всей поставленной перед ним посуды. – Я слышать о нем не могу больше! Пускай его забирает, кто хочет. Только вряд ли найдется охотник владеть этим дьявольским местом, кроме одного черта!

– Кхм! Однако... – Куратов смущенно покосился на Петра Силыча, но тот слушал Турицына в полном умилении. Трубка его, высунувшись до половины из жилетного кармана, и приняв позу, какую принимает кобра во время охоты, тоже слушала очень внимательно.

– Отчего же вы так скоро переменили свое мнение? – спросил, обращаясь к Турицыну, Конрад Карлович. – Вероятно, что-то произошло этой ночью?

В глазах Григория Александровича отразился затаенный ужас.

– Нет. Ничего, – глухо сказал он. Право, все вздор...

– Что-то, связанное с лесом? – безжалостно допытывался Михельсон.

– Не говорил ли я вам, господа! – воскликнул Петр Силыч. – Там определенно водится нечистая сила. Напрасно вы мне не верили. О! Чудеса натуры неисчерпаемы!

– По правде говоря, не верю я в эти чудеса.. – пробормотал Куратов, пытаясь поймать порхающий графин рыболовным сачком. – А вот что по этому поводу говорит наука? – он повернулся к Михельсону.

– Я со своей стороны тоже... – начал было Конрад Карлович, но вдруг умолк. В дверях, пристально глядя на него, стояла Малаша.

– ... Впрочем, бывают разные обстоятельства... – произнес он медленно. – Не далее как в пятницу, будучи еще в Хвалынске и обедая у губернатора, я имел удовольствие быть представленным одной даме, о которой говорят, что она правнучка самого доктора Фауста!

– Да что вы говорите! – удивился Савелий Лукич, живо интересовавшийся всякого рода знаменитостями, особенно из числа дам. – Правнучка Фауста – и в нашей губернии? А как ее зовут?

– Мадам Борщаговская. И должен сказать, господа, правнучка вполне достойна своего великого прадеда. Спиритические сеансы, которые дает она по временам в первых европейских столицах, снискали ей славу самой таинственной женщины и самого сильного медиума в Европе. Общение с душами умерших столь же привычно для этой дамы, как для нас разговоры с трактирной прислугою.

– И что же, она хороша собою? – жадно допытывался Куратов.

– И хороша собою, и умна, – ответил Конрад Карлович, положив себе на тарелку ломоть проплывавшей мимо семги. – Лучшие петербургские фамилии наперебой зазывали ее в гости и почитали за честь, если в их доме давала она свой сеанс. И представьте, какое совпадение: именно сегодня будет проезжать она здешним уездом, направляясь к святым местам язычников на Тибете, и даже остановится в местной гостинице.

– Помилуйте! – вскричал Куратов. – Зачем же в гостинице? У любого из нас дом всегда открыт для столь исключительной персоны! Ей-богу, будь я лично знаком, немедля поехал бы в уезд за мадам Борщаговской! Ах, надо было мне напроситься на обед к губернатору в пятницу!

– Не тревожьтесь, Савелий Лукич! – успокоил его Михельсон. – Я не только познакомился с Борщаговской, но даже получил приглашение навестить ее сегодня в Новокупавине.

Куратов порывисто схватил руку Конрада Карловича и прижал ее к сердцу.

– Я не смею просить вас о том, – сказал он с волнением, – но почту себя обязанным вам по гроб жизни, если вы привезете эту особу ко мне.

– Но почему же к вам, Савелий Лукич? – Бочаров ревниво заерзал на стуле. Ему тоже хотелось принять у себя персону, из-за которой волновался весь Петербург. – У меня и просторнее, и меблировка новая, а у вас, глядите, все стулья рассохлись...

Раздался сухой треск и звук падения, после чего уряднику пришлось отряхнуть сюртук, пересесть на другой стул и налить себе еще рюмку.

– Ах, нет! Уж вы, пожалуйста не мешайтесь в это, Петр Силыч! – поморщился Куратов. – И потом, в доме вашем нет ни одной дамы, чтобы принять гостью, как того требует приличие. А у меня все же хоть матушка...

В кухне раздалось громкое кудахтанье и хлопанье крыльев.

– Матушка яйца несет... – умильно проворковал Савелий Лукич.

Из кухни показалась Аграфена Кондратьевна с лукошком яиц.

– Вы, батюшка, будете сегодня в городе? – обратилась она к Михельсону. – Так не откажите в милости, поклонитесь от меня вот этими яичками священнику отцу Феоктисту! Его дом всякий знает...

– Непременно исполню, сударыня! – Михельсон поднялся со своего места и с поклоном принял от Аграфены Кондратьевны лукошко.

– Поезжайте же, любезный Конрад Карлович! – говорил Куратов, едва ли не силой провожая его до дверей. – И непременно привезите ее ко мне!

В передней Михельсон подозвал к себе кучера с женой.

– Что ты задумал, Христо? – тихо спросила Ольга.

– Мы устраиваем сеанс спиритизма, – ответил Гонзо. – Ты сможешь взять это на себя?

– Ну, если будет кое-какое оборудование... А зачем тебе понадобился спиритизм?

– А затем... – Христофор нежно обнял девушку за плечи и, притянув к себе, зашептал ей что-то на ухо.

– Правда! – Ольга просияла и бросилась на шею Гонзо.

– В чем дело? – сердито спросил кучер. – Чего вы взялись целоваться?

– У нас хорошие новости, – сказал Гонзо, с сожалением выпуская Ольгу из объятий. – Скорее запрягайте, мы едем в город. Да! Заодно отнесите в коляску вот это... – и он вручил графу Бруклину лукошко с яйцами.

Глава 8

Резидентом Дороги Миров в пространстве Хвалынь-1853 был Петр Андреевич Собакин, состоявший когда-то инструктором горкома партии в Каунасе-2000. Говорили, что он занимал посты и в Москве и даже играл заметную роль в победном путче 1991 года, который в его пространстве принято было называть Августовской Революцией. Когда новое партийное руководство, по обыкновению, принялось «обрубать с хвоста» бывших соратников, Петра Андреевича загнали на ничтожную должность в провинциальный Каунас. Он, однако, не стал дожидаться перевода в места, менее отдаленные, а, обнаружив пространственную флуктуацию, бежал в Узловой.

В Управлении Дороги ему быстро подыскали новую должность, и он осел резидентом в тихом, не раздираемом партийными битвами, девятнадцатом веке.

Патриархальный уклад уездного городка пришелся по вкусу Петру Андреевичу. Он с удовольствием ездил к местному начальству свидетельствовать почтение, был в трогательной дружбе с супругой городничего и приглашал к себе на бостончик гарнизонных офицеров.

Некоторые блага цивилизации, от которых не смог отказаться Петр Андреевич, создали ему в городе репутацию чудака-изобретателя. Не желая привлекать излишнего внимания, Собакин ограничивал себя во всем, но приспособиться к неудобным свечам и канделябрам ему так и не удалось. В его доме повсюду горели электрические лампочки, ибо Петр Андреевич в последние годы работы в горкоме стал несколько бояться темноты. Лампочки поначалу вызывали вежливое недоумение отца Феоктиста, но постепенно город к ним привык и считал чересчур дорогой и довольно пустой забавой, вроде праздничной иллюминации...

Межмирники, появлявшиеся порой на пустыре за домом, не слишком докучали Собакину. Охраняемая им пространственная флуктуация именовалась портом только в официальных документах, сам Петр Андреевич в шутку называл себя «станционным смотрителем». Торговцы залетали к нему крайне редко, а следователя Полицейского Управления Дороги Миров он вообще видел впервые в жизни.

Представительный молодой человек, предъявивший удостоверение на имя следователя по особо важным делам Богоушека, прибыл в порт Хвалынь-1853 на межмирнике «Флэш Гордон» в сопровождении здоровенного детины – явного спецназовца и юной красавицы с золотыми волосами – по-видимому, эксперта-криминалиста. В распоряжении оперативной группы была и служебная собака, которая взяла чей-то след, едва оказавшись в порту.

Следователь велел показать таможенные декларации залетавшего сюда недавно торгового межмирника «Старец Елизарий», а затем потребовал разработать легенду и предоставить все необходимое для проведения специальной операции в местных условиях.

Резидент Собакин, воспитанный в традициях беспрекословного подчинения начальству, не ударил в грязь лицом и в кратчайшие сроки укомплектовал опергруппу лошадьми и коляской, одеждой, всеми необходимыми бумагами и вполне достоверной легендой.

Опергруппа укатила, и два дня от нее не было никаких вестей. Собакин, сильно переживавший поначалу, не вышло бы какой неприятности из-за этого несчастного «Старца Елизария», постепенно успокоился. Он понял, что лично к нему претензий у следствия нет, и стал даже подумывать о награде.

К вечеру второго дня знакомая коляска показалась на дороге. У крыльца из нее вылезли следователь Богоушек и его эксперт-криминалист (другими словами – Христофор Гонзо и совсем не его княжна Ольга). Они вошли в дом, дав Петру Андреевичу возможность еще раз продемонстрировать свою замечательную выучку и служебное рвение.

Он шагнул навстречу гостям, принял положение «смирно» и доложил:

– Товарищ следователь! На территории вверенного мне порта никаких происшествий не случилось! Проведенное лично наружное наблюдение показало: обстановка в городе нормальная, население спокойно!

– Свадьбы, похороны были? – отрывисто спросил Христофор, поддерживая реноме строгого начальства.

– Никак нет!

– Плохо это, – следователь неодобрительно покачал головой. – Выходит, жизнь в округе замерла. Так?

Петр Андреевич смутился.

– Да нет, что вы, товарищ... гражданин следователь... Она не замерла, она, как бы это...

– А по докладу вашему получается, что замерла!

– Виноват! – Собакин вытянулся в струнку, поедая глазами начальство, перед которым испытывал теперь священный трепет. – Да еще вот... информация по Дороге Миров. Прикажете доложить?

– Ну, что там? Докладывайте.

– Нелетная погода ввиду магнитной бури. Дорога закрыта до семи утра.

Вот тебе раз, подумал Гонзо. А если когти рвать придется? Впрочем, до утра еще многое нужно сделать...

– Хорошо! Идем дальше... – Гонзо уселся за письменный стол хозяина, взял перо и, неторопливо его ощипывая, приступил к постановке новой задачи. Петр Андреевич слушал стоя.

– Для проведения операции мне понадобится небольшой столик, – сказал Гонзо, – круглый, черного цвета...

– Восьмиугольный есть, если прикажете, – заметил Собакин. – С росписью под Хохлому.

Гонзо вопросительно посмотрел на Ольгу, присевшую рядом на край стола. Ольга кивнула.

– Пойдет, – согласился Христофор. – Кроме того, из дамского платья что-нибудь такое, поэкзотичнее...

– Платьем я займусь сама, – сказала Ольга. – Нужны ещё свечи...

– Свечей, извиняюсь, не держу... – Собакин развел руками. – Лампочки, если угодно...

– Свечи возьмем у Куратова, – сказал Христофор. – Что ещё?

Ольга задумчиво пощелкала выключателем настольной лампы.

– Вообще, если бы нашлась красная лампочка, не такая, а поменьше, это было бы полезно...

– Для чего? – тихо спросил Гонзо.

– Для гипноза, – также тихо ответила Ольга.

– Ты собираешься гипнотизировать ифрита?!

– Нет, остальных. Им незачем видеть того, что там будет происходить...

– Есть лампочка! – в восторге, что может ещё угодить, воскликнул Собакин. – От старого смотрителя осталась в инструментах. Малюсенькая такая штуковина, всего-то в ней и есть – батарейка, да лампочка. Включишь – горит. От межмирника, что ли, запчасть...

– Годится! – сказала Ольга. – Несите всё сюда, а я пока пойду, посмотрю наряды...

Они ушли – хозяин в кладовку, где хранились инструменты, а Ольга – в костюмерную, которая обязательно имелась в каждом порту. Гонзо остался один.

Ему было удобно сидеть в глубоком хозяйском кресле. Впервые за все время розысков наступила небольшая пауза – не нужно было бежать куда-то сломя голову, пробираться лесными чащами, лазить через заборы или строить из себя приват-доцента. Можно было просто посидеть в кресле и спокойно собраться с мыслями. Погони узловой полиции он не боялся. Между различными пространствами не было иных средств сообщения, кроме межмирников. По существующим правилам, капитан межмирника, покидая порт, обязан сообщить, куда он направляется, но всегда имеет возможность отправиться совсем в другое место. Именно так и поступил экипаж «Гордона», возглавляемый мнимым следователем Богоушеком. Если бы Полицейское Управление и вздумало отрядить за ними погоню, преследователям пришлось бы наудачу посещать, один за другим, сотни тысяч портов.

Ничтожная вероятность встречи с Дорожной полицией давала Христофору возможность хоть всю жизнь заниматься поисками ифритов. Но что с них толку? Гонзо так до сих пор и не уяснил, для чего они нужны зеленоглазой княжне. В истрепанной книжке, которую она дала ему вместо объяснений, не было ничего, кроме полузнакомых с детства и совершенно бесполезных восточных сказок. Там какой-то туповатый, но упрямый падишах с помощью ифритов все пытался добраться до каких-то невообразимых сокровищ где-то на мифическом острове. Словом, полная чушь. А между тем в погоне за ольгиными ифритами проходило золотое время, которое Христофор предпочел бы провести в Узловом – кипучем, веселом и доходном центре всего Параллелья. Провести не без пользы и удовольствия. Хотя бы с той же и княжной...

Так нет же, нашел себе работенку! Ни денег, ни отдыха. Нельзя даже здешних помещиков слегка пощипать за картами – Ольга не позволяет... Ведьма рыжая... Зеленоглазая... Оленька... Христофор вздохнул.

Вот что удерживает его в этой сумасшедшей компании – ведьмины зеленые глаза и золотые волосы... Руки, каждое прикосновение которых заставляет его, угрюмого уголовника, дрожать от незнаемой раньше мучительной сладости... Её губы, то надутые обиженно, то смеющиеся, то говорящие что-то... И хочется послушать, послушать их речей, а потом взять да и впиться, поймать ртом, ощутить вкус этих губ и долго-долго их не выпускать, все говорить и говорить вот так, слившись губами, но уже совсем о другом...

Эх, Оленька! И что она нашла в этом своем графе? Титул? Рост? Усы? Неужели, этого достаточно? Даже для такой девушки, как Ольга? Нет, что-то тут не так. Не может ей нравиться этот... конь в пальто!

Гонзо представил себе графа в черном фраке, ведущего Ольгу под руку. Ольга была в белом платье и с букетом. Да, картинка выходила эффектная.

"Но ведь ты с ним умрешь от скуки! – подумал Христофор, обращаясь к Ольге. – Вам просто не о чем будет поговорить! "

"Ты на себя посмотри, вошь тюремная! " – ответил воображаемый граф, и Христофор сразу загрустил.

Да, это верно. Если начать сравнивать недостатки... Уж он-то Ольге и подавно не пара. Без роду, без племени. Без дома. Аферист в розыске. Всю жизнь думал только о деньгах, да так и не нажил ни гроша. А она – вон какая!

Христофор снова посмотрел на Ольгу. На ней было теперь кроваво-красное платье и шляпа с вуалью. Глаза ее сияли сквозь вуаль и, казалось, говорили: «Вот видишь, Христо. Ты сам все понимаешь...»

– Ну как, годится для спиритического сеанса? – раздалось вдруг над самым ухом Христофора, так что он вздрогнул и проснулся. Перед ним стояла Ольга в темно-красном бархатном платье, тесно охватившем ее изумительную фигуру и наглухо закрытом до самого горла. На голове ее была шляпа с вуалью. Глаза сияли сквозь вуаль торжеством. Ольга понимала, какое впечатление она производит на Гонзо, и, кажется, это ей нравилось.

– Ух, ты! – Христофор выбрался из кресла и, прикрывая внезапное смущение чрезмерным восторгом, обошел вокруг Ольги.

– Вот это женщина! С такой бы женщиной – да в Ялту! А, Оленька? Между прочим, я серьезно... Имеем же мы право на небольшой отпуск! Давай плюнем на ифритов, графа оставим посторожить здесь, а сами махнем в Крым, хоть на пару дней, а?

– Погода нелетная, – улыбаясь, ответила Ольга.

– Ну, с утра махнем. Там теперь рай, тысяча девятьсот третий год. Его Императорского величества Ливадийский дворец. Большой прием. У меня там знакомые есть, потусуемся, а? Море, солнце, лучшие вина, экология...

Ольга покачала головой.

– Нет, Христофор, не до того сейчас. Вот, переловим ифритов...

– И тогда – в Ялту? – живо подхватил Гонзо.

Ольга вздохнула мечтательно.

– Эх, Гонзик! Что мне тогда твоя Ялта! Я ведь тогда, знаешь...

Христофор почувствовал, как хочется ей поделиться чем-то, тщательно скрываемым от всех, без исключения, но в этот момент открылась дверь, и в комнату вошел Джек Милдэм. Он тяжело дышал, видимо, очень торопился. Сапоги его были в грязи.

Гонзо поморщился.

– В чем дело, граф? – спросил он. – Что-то стряслось?

– Отец Феоктист велел благодарить за яйца! – радостно сообщил Джек, поглядывая на Ольгу. – И просил при случае пожаловать к обеду... А что, уже переодеваемся, да?

– Не все, – сказал Христофор. – Вы пока остаетесь кучером. Кстати, как там лошади?

– Задал овса, не распрягая, как сказали...

– Прекрасно! Можете подавать к крыльцу, мы сейчас выходим.

Граф-кучер удалился, но едва Христофор хотел продолжить начатый разговор, как в комнату, пыхтя, протиснулся хозяин. Он притащил восьмиугольный столик, неизвестную запчасть с красной лампочкой и бронзовый напольный канделябр – на всякий случай.

– Вот, – сказал он, сложив все на полу. – Полный боекомплект. У другого какого-нибудь резидента в хозяйстве вечно не доищешься того, что требуется. Взять хотя бы моего предшественника...

– Надо будет, возьмем и предшественника, – прервал его Христофор. – Вы можете не беспокоиться, ваша помощь следствию не останется без внимания.

– Всегда готов! – вытянулся Собакин. – А ещё я послал за землемером...

– За кем? – не понял Гонзо.

– За землемером Акимушкиным, который ходит тут к одной вдове... Он, сукин сын, у меня вот где! Так что свадьба завтра же. А там и похороны организуем. Оживим обстановку, товарищ следователь! Так и передайте руководству: Собакин отрапортует в ударном порядке!

– Не надо шумихи, – возразил Гонзо. – Я сам отрапортую. Помните: наше оружие – бдительность... Несите вещи в коляску и проследите, чтобы перед домом никого не было. Мы уезжаем.

Через минуту все вещи, за исключением напольного канделябра, были погружены в коляску, и оперативная группа выехала на задание, оставив резидента Собакина оживлять обстановку в городе.

– Это займет его на какое-то время, – сказал Христофор. – Удачно я, однако, припугнул его свадьбами! Откровенно говоря, ляпнул совершенно наобум, первое, что в голову взбрело, а он и рад стараться! Приятно иметь дело с аппаратными работниками! Никаких сомнений, никаких вопросов, для чего да почему... Однако, куда это мы едем, граф?

– Как это – куда? – удивился кучер. – Вы же сами сказали – к Куратову!

– Да-да! Все в порядке! – кивнул Гонзо. – Просто мне показалось, что мы не ехали этой дорогой.

Джек пожал плечами.

– Здесь другой нет.

– А, ну хорошо. Лишь бы не плутать зря по проселкам, а то мы и так задержались. Смотрите, уже темнеет!

Действительно, небо на закате мрачнело, и вместе с тучами быстро надвигалась ночная тьма.

Граф хлестнул по лошадям.

– Стану я плутать! – пробурчал он. – Я в Поясе Астероидов не плутал!

– Да никто и не спорит, – миролюбиво сказал Гонзо. – Я и сам вижу теперь, что это та самая дорога.

– Я в Море Спокойствия без навигатора ходил... – не унимался граф, – и весь Гарлем с закрытыми глазами, как свои пять... Стоп, а это что такое?

Из-за поворота дороги вдруг углом выступил темный массив леса.

– Вот леса точно не было! – сказал Христофор.

– Сам знаю! – огрызнулся Джек Милдэм, натягивая поводья.

Коляска остановилась. Ветер прошумел в вершинах черных елей.

– Что за чертовщина? – тихо ругался кучер. – Где мы свернуть-то могли?

– Просто ума не приложу... где _вы_ могли свернуть, – произнес Христофор голосом следователя Богоушека. – Оля, ты случайно не знаешь, куда это мы заехали... с графом?

– Знаю, – просто сказала Ольга. – Это Легостаевский лес...

– Как Легостаевский лес? – удивился Джек. – Ах, Легостаевский! Ну, значит, я просто левее взял... Тогда едем дальше, а там вырулим!

– Да, – согласилась Ольга, – поезжай. Теперь уже все равно...

Коляска снова тронулась в путь. Черные ели пошептались над ней, качаясь на ветру, и отступили. Дорога снова пошла полями. Уже, кажется, замелькали по сторонам знакомые места, но наступивший сумрак мешал их как следует рассмотреть. Наконец, впереди показались выстроившиеся двумя рядами огоньки – освещенные окна большого дома.

– Да вон же усадьба! – обрадовался Джек. – Не такой уж и крюк получился.

– Ну, слава Богу! – Христофор облегченно вздохнул. – А то я уж боялся, что заедем к черту на кулички...

– Вот именно, – тихо сказала Ольга.

– Что ты говоришь, Оленька?

– Я говорю, это именно то, что нам нужно...

– Да! Вот только не пойму, с какой это стороны мы подъезжаем... – граф, привстав на козлах, огляделся вокруг, – ворота-то где?

– Вон там, напротив столба, – сказала Ольга.

– Какого еще столба?

– Того самого: «Владение помещика, отставного коллежского секретаря...» и так далее.

– Оля, ты на что намекаешь? – встревожился Христофор.

– Какие уж тут намеки! Смотри сам.

Большое двухэтажное строение, постепенно приближаясь, казалось все более знакомым, но все меньше походило на дом Куратова.

– Значит, мы все-таки заблудилсь... – произнес Христофор.

– Нет, – отозвалась княжна, – не заблудились...

– Но ведь это дом Бочарова!

– Правильно. А вон и хозяин...

Плотная приземистая фигура показалась в воротах. Петр Силыч широко расставил руки, словно хотел обнять сразу всех гостей вместе с тройкой коней.

– Наконец-то! – закричал он еще издали. А уж мы ждем-пождем, все очи проглядели! Думаем, не сбился бы кучер с дороги, темень-то какая! На-ка, вот, тебе, братец, на водку!

Бочаров вскочил на подножку, сунул растерявшемуся графу какую-то мелочь в руку и повернулся к Ольге.

– Сударыня! – произнес он, сняв картуз и приложив его к сердцу, – Я счастлив принимать в своем, так сказать, скромном жилище особу столь знатную и столь, так сказать, sharmant... Доктор, что же вы? Представьте меня!

Христофор, несколько опешивший от такого напора, прокашлялся и сказал:

– Рекомендую, мадам... Петр Силыч Бочаров, богатейший здешний помещик...

– Готов служить! – Бочаров поцеловал Ольге руку и заговорщицки подмигнул Христофору. – Вы уж простите старика, что слегка покривил вам дорогу и заманил, так сказать, не спросясь... Просто мечтал оказать гостеприимство!

– Позвольте, но ведь Куратов.. – начал было Христофор.

– И Куратов здесь! Все здесь!

– Да как же он согласился?!

– Упрям, что и говорить! Весь в матушку! Да, впрочем, и Турицын хорош. Так что я их и спрашивать не стал. Перенес к себе всю компанию – и дело с концом! Только прошу вас, ничего им не говорите. Пусть думают себе, что хотят... Вон они, высыпали!

На крыльце показались Савелий Лукич Куратов с матушкой, Григорий Александрович Турицын и осовело хлопающий глазами урядник, видимо, только что разбуженный.

Когда коляска подъехала ближе, Куратов выступил вперед и, прижав руку к сердцу, с чувством произнес:

– Сударыня! Я счастлив принимать в своем, так сказать, скромном жилище особу столь знатную и столь, так сказать, sharmant...

Ольга покивала ему шляпой и, выходя из коляски, подала руку.

– Он думает, что это его дом! – прошептал Христофор.

– Нормально, да? – отозвался граф.

Бочаров, стоявший тут же, только хихикнул. Обман его блестяще удался, однако все присутствующие чувствовали себя немного не в своей тарелке. Турицын и Аграфена Кондратьевна испуганно косились по сторонам, урядник хмурился, протирая заспанные глаза, да и сам Куратов, пригласив гостей в дом, то и дело спотыкался о пороги и, казалось, не знал, как пройти в гостиную.

Петр Силыч вызвался помочь ему в распоряжениях по дому, сам слетал на кухню и в столовую, тотчас вернулся и объявил, что стол накрыт к ужину.

Ольга оставила шляпу и дорожный плащ в отведенной ей комнате, после чего вышла к столу, поразив присутствующих странной, нездешней красотой и почти демонической остротой черт лица. Умело наложенные краски грима и тушь сделали ее взгляд пронзительным, придали бровям надменный излом, а губам – властное и неулыбчивое выражение.

Это сразу настроило всех сидевших за столом на серьезный лад. К тому же еще выяснилось, что мадам Борщаговская плохо говорит по-русски, из помещиков же только Турицын кое-как мог объясниться по-французски. Так что ужин почти весь прошел в чинном молчании. Впрочем, доктор Михельсон успел рассказать, что спиритическое искусство родилось в Америке, в Европу же быстро перекочевало оттого, что именно здесь еще, над полями былых сражений витает самый славный из духов – дух императора Наполеона.

Любому человеку он может раскрыть тайны грядущего, если только умелый, отмеченный печатью небес медиум заставит его явиться и говорить со смертными...

– С нами крестная сила! – прошептала Аграфена Кондратьевна, незаметно помахав перед собою щепотью.

– Простите, а как же он будет говорить? – Куратов задумчиво почесал в затылке. – Я хочу спросить, на каком языке?

– Да что вы, право, Савелий Лукич, точно маленький! – рассмеялся Бочаров. – Будто не знаете, что император Наполеон – француз! Не по-китайски же ему говорить!

– Не скажите, Петр Силыч! – возразил Куратов, любивший, чтобы последнее слово оставалось за ним. – Во-первых, Буонапарт – корсиканец, а во-вторых, среди духов бестелесных, как я слышал, все наречия равны, и они легко общаются друг с другом на любом языке.

– От кого же это вы слышали? – язвительно поинтересовался Бочаров. – Уж не от них ли самих?

– Господа! – грудным оперным альтом произнесла вдруг Ольга и отложила салфетку. – Вы все увидаете сам! Главное – спирит, то бишь дух визиват, с ваша помога! Если он прилетай – ви разговаривать, если нет – пер бакко! – ви сами виноват, плёхо помогаль! Давай начинаем! Герр доктор! Зовите, битте, ваш кучер с мой багаж!

Через минуту в гостиной, где по распоряжению Ольги были погашены почти все свечи, Джек Милдэм установил столик резидента Собакина, расписанный под Хохлому. Гости, волнуясь, рассаживались. Всем, даже уряднику, весьма любопытно было побеседовать с духом покойного императора, и только матушка Аграфена Кондратьевна пыталась ретироваться. Бедная старушка, стуча зубами от страха, уверяла, что лучше пойдет готовить чай, потому что этого Бонапартия вдоволь насмотрелась еще в молодости, живя у тетки, в Смоленской губернии...

Но Ольга не отпустила Аграфену Кондратьевну.

– Нас тепер рофно семь, – сказала она. – Это есть «Нумеро магика». Никто не мошет уходить, не то дух пойдет за ним...

При этом известии матушка только слабо пискнула и без сил опустилась на стул. Глаза ее, выпученные от ужаса, неподвижно смотрели в одну точку. Гипноз больше не нужен был бедной старушке, она и так впала в беспамятство.

Прежде чем начать сеанс, мадам Борщаговская подозвала михельсоновского кучера и шепотом отдала ему какое-то приказание. Тот поклонился, вышел из комнаты и плотно запер за собой дверь.

Ольга велела всем положить руки на стол и раздвинуть пальцы так, чтобы каждый мизинец касался мизинца соседа. Куратову и Михельсону пришлось помочь Аграфене Кондратьевне справиться с неживыми пальцами, после чего все руки, наконец, коснулись друг друга, образовав замкнутую кольцом цепь.

Тотчас Христофор ощутил некое подобие электрического разряда, пробежавшего по рукам. Он не мог бы сказать, что это было – судорога в чрезмерно напряженных пальцах или эффект от прикосновения к ифриту, сидящему рядом с ним. Впрочем, это могли быть и первые фокусы зеленоглазой ведьмы.

– Астарот, Аллохим, – глухо заговорила Ольга. – Аполлион, Асмодеус... Их кенэ ирен намен, их ладе зи айн! ... Элвус, Гномус, Нимвус, Саламандер! Субординате тус миос! ... Ключ и врата! Четыре стихии, три начала, семь сфер... Ваши руки теплеют, расслабляются. Вы дышите глубоко и спокойно. Вы не слышите ничего, кроме моего голоса. Вы не видите ничего, кроме тлеющего огонька...

В центре стола вдруг сам собою заалел огонек и притянул к себе все взгляды. Даже Христофор, знавший, что это всего лишь лампочка крохотного прибора, не мог оторвать глаз от светящейся точки.

Никто и не заметил, что мадам Борщаговская перешла на русский язык и говорит совершенно без акцента.

– Вы слышите только меня, – продолжала Ольга. – Ваши ноги теплеют и расслабляются... Духи земли и воды, воздуха и огня повинуются мне... Дух великого императора стоит передо мной... Руки его сложены на груди, вежды его сомкнуты сном смерти. Слушай меня, существо из другого мира! К тебе обращается твой хозяин!

Голос Ольги неузнаваемо изменился с первыми словами нового заклинания. Собственно слов Христофор не услышал. Комната вдруг наполнилась звуками, напоминающими многоголосый шепот, беспорядочно окрашенный самыми неожиданными эмоциями – вздохами облегчения, безутешным всхлипыванием, сладострастными стонами. Ольга быстро шевелила губами, то монотонно бормоча что-то, то вдруг вскрикивая гортанно.

Христофор почувствовал, что оцепенение его постепенно проходит – новое заклинание предназначалось одному ифриту. Пытаясь усилием воли заставить себя отвести взгляд от лампочки, Гонзо заметно шевельнулся. Ольга тотчас уловила передавшееся столу движение и снова заговорила по-русски:

– Вы совершенно спокойны, вы слышите только меня. Ваши руки теплеют и расслабляются. Все ваше тело расслаблено. Оно теплеет... теплеет...

Блаженный туман снова начал было заволакивать сознание Христофора, как вдруг острая обжигающая боль заставила его отдернуть руку от руки соседа. Христофор вскрикнул и повернулся к Петру Силычу Бочарову. Тело ифрита светилось в полутьме малиновым жаром. В воздухе запахло паленым деревом и шерстью – обивка стула под Бочаровым уже тлела, над столиком, в том месте, где лежали его ладони, поднимался розовый дымок.

– Вот тебе и «руки теплеют»! – прошипел Христофор, дуя на обожженный мизинец. – Кончай его скорей, а то все сгорим тут!

Ольга не ответила. Глядя на ифрита в упор, она все быстрее шептала заклинания. Петра Силыча Бочарова сотрясала крупная дрожь. Столик под его ладонями подпрыгивал и стучал ножками в пол. Посуда в шкафу отзывалась мелодичным звоном.

Дрожь все усиливалась, силуэт Петра Силыча стал терять четкость, расплылся по краям. Вскоре светящийся туманный ореол полностью окутал тело ифрита.

И тогда княжна вынула бутылку. Багровый отсвет лизнул матовое стекло. Появление этого нового магического объекта, вероятно, было исполнено грозного смысла, так как ифрит вдруг совсем потерял форму. Округлое багровое облако повисло в воздухе над обожженным стулом.

Ольга поставила бутылку на стол и призывными пассами тонких белых рук с неумолимой силой потянула облако к себе. Сначала лишь слабая струйка тумана вырвалась из клокочущей массы в сторону бутылки. На полдороги она остановилась и даже немного подалась назад. Ифрит сопротивлялся. Но княжна крепко держала его силой своих заклинаний.

Мало-помалу светящаяся субстанция стала вытекать из облака, наполняя собой тонкий туманный ручеек. Он ширился, наливался силой и, наконец, сложным извилистым путем снова двинулся к горлышку бутылки.

Ольга, закусив губы от напряжения, молча тянула ифрита к себе. Христофор всей душой желал ей помочь, но не знал как. Ифрит сопротивлялся. Светящийся ручеек тек все медленнее и, наконец, замер всего в нескольких сантиметрах от горлышка.

– Не могу! – простонала Ольга.

Силы ифрита и колдуньи уравнялись.

В этот момент рубиновый огонек на столе потух, но сейчас же снова вспыхнул. Лампочка неизвестного прибора начала равномерно мигать.

– Что это? – испуганно спросил Христофор.

– Не знаю... – с трудом выговорила Ольга. – Это не я... Посмотри, что с ней!

Христофор склонился было над лампочкой, но тут открылась дверь, и в осветившуюся комнату вошел Джек Милдэм. В руках у него была огромная бутыль – одна из тех, что хранились в подвале бочаровского дома.

– Ну что, пора? – спросил Джек у Ольги. – Я Бочарова принес.

Он окинул взглядом комнату, остановился на мигающей лампочке, и вдруг глаза его расширились.

– А зачем это вы детонатор завели? – спросил он с опаской.

– Какой детонатор? – Христофор, проследив его взгляд, тоже уставился на лампочку.

– Да вот этот, ДП-300, для пластиковой взрывчатки, – сказал граф. – С такими вещами не шутят!

– Детонатор... – задумчиво произнес Христофор. – Ложись! – заорал он вдруг и, схватив Ольгу за плечи, повалил ее на пол.

Граф лишь мгновение растерянно смотрел на неподвижные фигуры людей за столом, а затем с отчаянной решимостью размахнулся и швырнул бутыль прямо в центр круга.

Столик вместе с детонатором отлетел в дальний угол, бутыль с настоящим Петром Силычем внутри и бутылка для ифрита ударились друг о друга. Раздался короткий звон лопнувшего стекла. В ту же секунду в углу грохнуло так, что разом вылетели все стекла в окнах. Оранжевая вспышка на миг осветила комнату, после чего наступила тьма и тишина...

Первым нарушил безмолвие голос Петра Силыча Бочарова.

– Степан! – сипло позвал он и закашлялся. – Степан! Принеси свечу! Не видишь – погасла! ... Что это, – продолжал он вполголоса. – Точно обухом по голове... Хотел только рюмочку выпить – и бац! Не помню даже, выпил или не выпил... Вот это коньяк! Что это... какие-то осколки под ногами... Степан, чтоб ты лопнул! Где тебя черти носят?

Джек Милдэм щелкнул зажигалкой и, перешагнув через урядника, зажег свечи на камине. На полу зашевелились пришедшие в себя гости.

– Господа... – растерянно сказал Петр Силыч, увидев их. – Это большая честь для меня... Я рад принимать... Когда же вы приехали, господа?

– К-куда... приехали? – с трудом произнес Куратов.

– К-ко мне?... – так же неуверенно ответил Бочаров.

Савелий Лукич долго озадаченно озирался.

– А ведь и правда, – вымолвил он, наконец, – мы у вас...

– И я очень рад! – Петр Силыч помог ему подняться. – Хотя мне что-то сегодня нездоровится... И, простите, я как-то не всех узнаю...

Он покосился на Ольгу и Христофора, хотел было сделать шаг им навстречу, но, поскользнувшись на битом стекле, попал прямо в объятья Турицына.

– Гри... Григорий Александрович! – пробормотал пораженный Бочаров. – И вы здесь! Вот уж, действительно, сюрприз! ...

– Что это с ним? – прошептал Христофор.

– Ты разве не понял? – отозвалась княжна. – Это настоящий.

– Как настоящий?! – Гонзо округлил глаза. – А где ифрит?

Вместо ответа Ольга демонстративно отвернулась от него. И тут Христофор увидел бутылку. Княжна держала ее за спиной. Бутылка была совершенно цела и закупорена пробкой.

– Ты все-таки сумела! – обрадовался Гонзо, – Но как? Когда?

– Когда взорвалась эта штука. Ифрита слегка тряхнуло, он и расслабился... Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло...

– Олька, ты молодец! – Гонзо наклонился к уху княжны, так что ее золотые волосы щекотали ему нос. – Значит, уже можно рвать когти?.. Ах, черт! Порт до утра закрыт! Но все равно, дай я тебя поцелую! ...

– Тсс! – Ольга приложила палец к губам и, продолжая прятать бутылку за спиной, вышла на середину комнаты.

– Ви сами увидаль, господа, – снова заговорила она ломаным языком, – что визиват спирит есть очень опасно! Она может уносить вас на край свет или память дистроинг... отбивать, как у дорогой Петер Силович! Но это не есть беда, он все вспомянет... Ведь вы уже вспоминаете, не правда ли?

Последние слова она произнесла тихо, пристально глядя Бочарову прямо в глаза.

– П-правда... – едва ворочая языком, произнес Петр Силыч. – Как же! Я вспоминаю... А что я вспоминаю?

– А все! – уверенно заявила Ольга. – Как мы гостеваль у господин Куратофф с матушка и визиваль дух л'эмпериор Наполеон. А он перенес всех нас в ваш дом.

– Да-да. Конечно... Дух... Наполеон... – Бочаров пожал плечами. – Не беспокойтесь, господа! – обратился он к гостям, – я уже все вспоминаю! Идемте в столовую, слегка закусим. А с Наполеоном продолжим, когда пожелаете.

– Нет, – возразила Ольга. – Сегодня дух есть сердит. Визиват больше не будем...

– Господи, слава тебе, милостивец! – тихо проголосила Аграфена Кондратьевна, впервые после сеанса подавая признаки жизни.

– А и правда, не мешает слегка освежиться... – урядник подкрутил усы и решительно направился в столовую.

– Ну что ж, господа, – сказал Христофор, поправляя часы на стене, – до утра еще далеко. Одно остается – пропустить по рюмочке, да под это дело – в картишки!

Предание о втором ифрите

... О, владыка, затмевающий дневное светило! Позволь ничтожнейшему из рабов твоих продолжить рассказ о путешествии бесстрашного Адилхана!

Даже пойманная птица, услышав в небесной выси голос своей подруги, не рвется из клетки так, как рвалось из груди сердце премудрого падишаха при виде цветущей долины на острове Судьбы. Всей душою стремился Адилхан поскорее высадиться на остров и углубиться в эти чудесные сады, чтобы отыскать дорогу, ведущую к несметным сокровищам. Однако ему пришлось сначала привести в порядок свой корабль, отдать все необходимые распоряжения экипажу, остающемуся на борту чинить оснастку и ждать, может быть, до конца своих дней, возвращения повелителя...

Лишь на третий день падишах во главе большого отряда ступил на вожделенный берег. Здесь по-прежнему было пустынно. Среди камней не замечалось ни малейшего движения какой-либо живности, словно гигантская птица и ее выводок были последними живыми существами, обитавшими на побережье. Еще удивительнее, что и со стороны долины не доносилось ни звука. Впрочем, люди Адилхана были даже рады этому запустению. После знакомства с чудовищем, гнездившемся на скале, они не торопились повстречаться с новыми обитателями острова.

– И не удивительно, что все зверье разбежалось, – говорили воины. – Разве можно жить и растить потомство, имея таких страшных соседей? Вдобавок, великий падишах, да продлит Аллах его дни, устроил здесь такой взрыв, что все живое разбежалось и разлетелось в ужасе на сотни фарсангов. Воистину, нет силы, способной противостоять воле и мудрости нашего повелителя!

Построившись в походную колонну и высылая вперед разведчиков, отряд тронулся в путь. Адилхан не рискнул брать лошадей в длительное плавание по океану, поэтому воинам пришлось теперь идти пешком. Два десятка рабов, сменяя друг друга, несли паланкин падишаха. Следом за паланкином восемь самых сильных воинов несли сосуды с ифритами. Еще шестеро сгибались под тяжестью двух огнеметных машин, снятых с корабля. Остальные шли налегке. Отряд перевалил через жалкий бугор – каменную россыпь, оставшуюся на месте разрушенной скалы, и углубился в долину.

По сторонам узкой тропы, представлявшей собой русло пересохшего ручья, поднялись крутые склоны, густо заросшие кустарником, над которым лишь кое-где возвышались искореженные стволы мертвых деревьев. Зато ветки кустов, тесно сплетенные друг с другом в сплошную непролазную чащу, казалось, были полны жизненных сил. Крупные белые, желтые и нежно-розовые цветы, сиявшие там и сям среди зелени, радовали глаз путников, отвыкших в туманной мгле океана от ярких красок. Это пестрое многоцветье и делало долину похожей издали на райский сад. Цветы источали сильнейший аромат, необычайно сладкий и такой бодрящий, что сердца людей начинали биться чаще, а ноги совсем не чувствовали усталости.

Чем дальше углублялся отряд в благоухающую долину, тем больше цветов было вокруг. Они росли все гуще и уже сплошь покрывали ветки кустов, совсем заслонив собой листья.

Все же Адилхан был недоволен. Он рассчитывал найти в саду дорогу, прямо ведущую к цели, а здесь отряд вынужден был продвигаться совершенно нехоженым путем между двумя стенами диких зарослей, не имея возможности свернуть ни налево, ни направо. Казалось, не только человек, но и животные никогда не забредали в эти места. Козы и олени не щипали сочную траву в русле ручья, пчелы и бабочки на кружились над цветами, из кустов не доносилось ни одной птичьей трели. Час за часом проходили в напряженной тишине. Люди сами невольно притихли и переговаривались друг с другом только шепотом, бросая недоуменные взгляды на застывшую в мертвом безмолвии растительность.

Движение сильно затруднялось неровностью почвы, усеянной мохнатыми кочками. Легче всего было идти друг за другом гуськом, и постепенно отряд растянулся в цепочку на целый фарсанг. Это не понравилось падишаху.

– Беги к Маджиду, – приказал он одному из воинов, – и скажи, что я назначу его погонщиком в караван, если он немедленно не построит людей в колонну, как полагается!

– Колонной идти труднее! – неожиданно возразил солдат. – Мы и так полдня бьем ноги по бездорожью.

– Ступай к командиру, – едва сдерживая ярость, произнес Адилхан, – передай ему мой приказ и добавь еще, что я велел наказать тебя плетьми, за то что ты осмелился заговорить!

Лицо солдата вспыхнуло пунцовым румянцем. Он судорожно сжал древко копья, но ничего не сказал, повернулся и медленно побрел в хвост колонны.

– Что это за деревенщина? Откуда он взялся? – сердито спросил Адилхан, обернувшись к другим воинам, и вдруг поймал на себе несколько недоброжелательных взглядов.

– Что такое?! – в гневе закричал он. – Кто-нибудь недоволен моим приказом?

Но солдаты шли молча, опустив головы, и Адилхан уже не мог определить, в чьих именно глазах только что видел осуждение и даже неприкрытую злобу.

– Фаррух! – позвал падишах. – Где ты бродишь, бездельник? Я не доволен дисциплиной в отряде! Позови сюда Маджида, а сам проследи, чтобы мой приказ о наказании солдата был исполнен, как следует. Да пошевеливайся, пес! Я вижу, ты разленился на своей должности! Придется мне подыскать визиря порасторопнее...

Фаррух с удивлением глядел на своего повелителя, всегда столь милостивого к нему, а теперь вдруг впавшего в неистовый гнев. Но сильнее удивления была жгучая обида верного слуги, несправедливо униженного господином.

– Ты можешь сместить визиря, – тихо произнес Фаррух, – но этим лишишь себя возможности услышать добрый совет в минуту гнева. Например, такой: не настраивай против себя солдат, под защитой которых собираешься совершить опасное путешествие!

– Что?! Да как ты смеешь, раб?! – кровь ударила в голову падишаха, он схватился за саблю. – Как дерзнули твои скверные уста разговаривать с падишахом без страха? Без прибавления титулов? На колени, собака! Я сам отсеку эту непокорную голову!

Адилхан спрыгнул с носилок, не дожидаясь, когда рабы опустят их на землю. Размахивая саблей, он бросился на Фарруха, но в этот момент сзади из колонны послышались истошные крики и звон оружия.

– Что там стряслось? – Адилхан повернулся на шум.

Расталкивая воинов, к нему подбежал помощник Маджида – десятник Сардар.

– Великий падишах! – вскричал он, падая на колени. – Позволь спросить тебя, о владыка вселенной, посылал ли ты воина к Маджиду?

– В чем дело? – нетерпеливо спросил Адилхан. – Я посылал воина с приказанием! Ответь мне, если тебе дорога жизнь, почему мое приказание до сих пор не выполненно?

– Знай же, о, несравненный! Твой посланный сказал Маджиду, что он разжалован и будет продан в первый же встречный караван погонщиком. От этих слов мой начальник впал в неистовство, выхватил саблю и зарубил солдата на месте. Тогда другие солдаты бросились на него с оружием. Началась драка между солдатами и офицерами твоей гвардии. Если ты, о многомудрый, не вмешаешься и сам не отменишь своего безумного приказа, то через минуту останешься без отряда!

Лицо падишаха посерело. Он задрожал всем телом и, подняв саблю, шагнул к Сардару.

– Ты назвал мой приказ безумным?! Это что, бунт?!

– Прости, о повелитель! – отвечал Сардар, тоже дрожа, как в лихорадке. – Я не могу удержаться, чтобы не сказать тебе правду в глаза! Гнев затопляет мой мозг, когда я думаю, что из-за твоей глупости гибнут ни в чем не повинные люди... И больше всего мне хочется... убить тебя!

Сардар вскочил. В руке его блеснул клинок. Как безумный он бросился на падишаха, страшным ударом выбил оружие у него из рук, но сейчас же упал, насквозь пронзенный саблей Фарруха. Фаррух повернулся к Адилхану. Падишах отпрянул в ужасе – лицо визиря было искажено злобной гримасой, зубы оскалены, изо рта вырывалось хриплое дыхание. Но Фаррух не собирался нападать.

– Я все понял! – закричал он. – Это цветы! Мы все одурманены запахом!

– Цветы? – падишах удивленно оглянулся на стену зарослей.

Огромные чашечки цветов, которыми был усыпан каждый куст, все, как одна, нацелились на людей. Источаемый ими приторный аромат становился нестерпимым. Адилхан только сейчас почувствовал как бешено колотится в груди его сердце, как туманит глаза кровавая пелена. Хотелось закричать, что есть силы, броситься в остервенении на кого угодно и рубить, рубить без пощады...

Падишах судорожно вздохнул. Ему не хватало воздуха.

– Цветы... – повторил он. – Но что же теперь делать? Поворачивать назад?

– Поздно! – отозвался Фаррух. – Мы перебьем друг друга прежде, чем выберемся из этих зарослей... Нужно их сжечь.

– Но как? – Адилхан глядел на сочные мясистые чашечки цветов. Кое-где в них еще поблескивала роса. – Они не будут гореть!

– Ифрит, – твердо сказал визирь. – Он может опалить огнем всю долину, и запах исчезнет.

Падишах вздрогнул. Красная пелена гнева снова застилала ему глаза, они загорелись безумным огнем.

– Так вот что ты задумал! – вскричал Адилхан. – Подбираешься к моим ифритам? Хочешь сам завладеть сокровищами? Не выйдет!

Он вдруг бросился к ближайшему воину, вырвал у него из рук сосуд с ифритом, и, прижав драгоценную ношу к груди, пустился бежать.

Однако бежать было некуда. Со всех сторон к падишаху подступали солдаты с выставленными копьями и занесенными саблями. Глаза воинов наливались яростью.

– Рубите его! – надрывался чей-то визгливый голос. – Чего встали? Это не падишах! Это злой дух, принявший его облик!

Фаррух подбежал к Адилхану и загордил его собой от угрожающе нацеленных копий.

– Скорей же, глупец! – закричал он со злостью. – Вызывай ифрита, или погибнешь!

Последним невероятным усилием воли Адилхан стряхнул с себя ядовитый дурман и тогда только увидел безумные глаза окруживших его солдат. Ломая ногти, он сорвал печать с горлышка сосуда и с лихорадочной быстротой стал читать заклинание, пока Фаррух отбивался от нападавших. Круг их почти сомкнулся, острые, как бритва, изогнутые клинки готовы были опуститься на головы Фарруха и Адилхана, как вдруг из сосуда повалил густой дым, а затем раздался взрыв. Солдаты в страхе отступили, вместе с ними попятился и Фаррух, потому что перед падишахом в огненном облаке появился ифрит.

– Немедленно сожги все цветы этой проклятой долины! – хрипло выкрикнул Адилхан.

– Слушаю и повинуюсь! – раздалось из глубины облака.

С оглушительным ревом ифрит устремился ввысь, и сейчас же над долиной развернулось огромное огненное покрывало. Казалось, все небо, от края до края, запылало огнем. Пламенные волны чередой ходили по небесному океану, сталкиваясь друг с другом и выпуская грохочущие оранжевые языки.

Люди с воплями попадали на землю, когда все это море огня вдруг рухнуло прямо в долину. Сырые дебри на склонах вспыхнули, как тополиный пух. В одну минуту цветущая долина превратилась в дымную, усыпанную пеплом пустыню.

Когда дым немного рассеялся, обнаружилось, что никто из людей не пострадал от пламени. Солдаты чихали и кашляли, выдыхая остатки яда и стряхивая с себя пепел, но лежать на земле остались лишь те, кто был убит в безумной схватке своими товарищами.

Гвардейцы, окружавшие Адилхана, почтительно склонились перед ним, в страхе ожидая гнева повелителя.

– О, всемилостивейший падишах, чьё могущество не имеет границ... – начал было Фаррух.

Адилхан положил ему на плечо испачканную руку и сказал с улыбкой:

– Знаешь что, друг мой, оставь-ка ты все эти титулы до лучших времен!

Глава 9

Тоска вселенская! Христофор захлопнул потрепанную книжку и широко зевнул. Неожиданно он уловил на себе пристальный взгляд Ольги. Она помогала Джеку Милдэму готовить межмирник к переброске, вернее, обманывать самописец, фиксирующий пункты отправления и прибытия. В руках у нее была целая охапка разноцветных проводов, которые она по одному подавала графу, орудующему паяльником. Кроме того, княжну, оказывается, интересовало, какое впечатление производят на Гонзо сказки об ифритах.

– Нет, в общем-то занимательно, – поспешно сказал Христофор, – красивая легенда. Но лично мне чего-то не хватает в этом тексте...

– Чего же тебе не хватает? – улыбнулась Ольга.

– Практической ценности. Никак не могу понять, что тут можно вычитать полезного.

– Ты требовал объяснений, зачем нужны ифриты. Вот тебе самые подробные объяснения.

– Надеюсь, ты не собираешься искать сокровища?

– А почему бы и нет?

– Но ведь это сказка! Тысяча и одна ночь! И потом, зачем они тебе? Не проще ли слетать на Протопопова-2? Там, я слышал, золото черпают ковшами...

– Мне не нужно золото, – сказала княжна.

– А что же тебе нужно?

Ольга ответила не сразу. Она задумчиво плела из проводов разноцветную косичку, не замечая протянутой руки графа. Тому пришлось самому выуживать очередной проводок из охапки, отчего все они рассыпались, а граф обжегся паяльником. Но Ольга не заметила и этого.

– Мне нужно то, что спрятано на острове Судьбы, – сказала она.

– А ты знаешь, что там спрятано? – осторожно спросил Христофор.

– Догадываюсь. Во всяком случае, это не золото и не побрякушки. Просто человек, который много столетий назад записывал предания об ифритах, не мог представить себе ничего более заманчивого, чем «несметные сокровища». Кроме того, он был не один. Рассказы много раз переписывались разными людьми по устным преданиям. Вот так и появились «несметные сокровища острова Шис». Каждому ведь не объяснишь, что там на самом деле...

– А что там на самом деле?

– А ты почитай дальше. Может, догадаешься! – княжна снова улыбнулась.

Ее улыбка могла заставить Гонзо поверить во что угодно. Он снова взялся было за книгу, но тут граф выключил паяльник и, облизывая обожженный палец, сказал:

– Я, конечно, извиняюсь, что приходится прерывать вашу беседу, но у меня все готово. Мы можем отправляться.

– Очень хорошо! – оживилась княжна. – Стартуем немедленно! – она заглянула в справочник «Дороги миров». – Следующий порт, согласно записи капитана «Леонида Кудрявцева», Н-ск-2000. Вводи код.

– Да ввел я код сто лет назад! – раздраженно ответил Джек.

В последнее время он часто бывал сердит, неизвестно на кого, и за что. Впрочем, Христофор догадывался кое о чем, когда, беседуя с Ольгой, вдруг ловил на себе косой взгляд графа.

«Ревность – отвратительное чувство, – мысленно произносил он в таких случаях, – по себе знаю...»

Межмирник «Флеш Гордон» лишь секунду накапливал заряд, а затем, проколов оболочку пространства, скользнул по Дороге миров и в то же мгновение прибыл в порт Н-ск-2000. Экипаж вышел на пустынное поле под палящим солнцем и направился к зданию порта. Солидных размеров постройка, предназначенная для приема и таможенного обслуживания большого грузопассажирского потока, имела теперь вид нежилой и запущенный. Порт Н-ск-2000 вел когда-то оживленную межмирную торговлю, но политические катаклизмы постепенно измотали местную экономику. Заводы, представлявшие, в основном, оборонный комплекс, закрылись все до одного, покупательная способность населения легко преодолела в падении черту бедности и приблизилась к нулю. Общение с иными мирами больше не входило в список насущных потребностей местных жителей. Экипаж «Флеша Гордона» убедился в этом, обнаружив, что двери здания порта заперты. Звонок не работал. По крайней мере, нажатие кнопки ничего не дало.

Граф и Гонзо принялись барабанить в дверь, уже не особенно надеясь на результат, но неожиданно изнутри послышались шаркающие шаги, и невнятный голос, лишенный всякой приветливости, произнес:

– Чтобы так стучать, нужно уже сильно соскучиться. Мы же виделись совсем недавно!

– Нам нужен начальник порта! – крикнул Христофор.

– Ой, да зачем вам начальник порта? Что он решает и что он имеет? Так, служит за кусок хлеба...

– Не морочьте мне головцу! – строго сказал Христофор. – Сейчас же откройте дверь и проводите нас к начальнику!

– А вы от кого? От Федула?

– Нет, мы не от Федула.

– Ага, значит, вы от Амира. Я так сразу и подумал: эти ребята от Амира, не будь я начальник этого проклятого богом порта!

– Послушайте, господин начальник, – сказал Христофор, теряя терпение, – мы не от Федула и не от Амира. Но если вы не откроете дверь, я вам устрою крупные неприятности.

– Неприятности? – встревоженно отозвались из-за двери, – Имейте в виду, я под крышей у Федула! Впрочем, и у Амира тоже...

– Прекрасно! – усмехнулся Христофор. – Я рад, что вы под крышей. Но мы-то стоим на солнцепеке! И у нас к вам разговор.

– А где ваша машина? – с искренней заинтересованностью спросил голос.

– У нас нет машины, – терпеливо объяснил Гонзо. – У нас межмирник. Мы прибыли из Узлового. Мы ваше начальство из Управления дороги, будем проводить у вас инспекционную проверку.

– Какое уж теперь начальство! – вздохнули за дверью. – У кого кулак больше, тот и начальство... Ладно, входите!

Загремел замок, тяжелая дверь раскрылась ровно настолько, чтобы можно было с трудом протиснуться боком. Охотники за ифритами оказались в темном, пропахшем кашей помещении.

– Как, и это все? – удивился маленький седой человек с крупным висячим носом и до невозможности печальными глазами. – Вас что, всего трое?

Он осторожно выглянул за дверь, потом захлопнул ее, тщательно запер на замок и махнул рукой в темноту:

– Прошу в кабинет.

Они прошли по гулкому холлу, свернули в служебный коридор и оказались перед дверью, обитой дорогой кожей, правда, варварски изрезанной в нескольких местах ножом. Потускневшая металлическая табличка на двери извещала о том, что начальник порта «Н-ск-2000» Эдуард Маркович Бегун принимает граждан по средам и пятницам с пятнадцати до восемнадцати часов. Под этими строками чьей-то уверенной рукой было выцарапано короткое энергичное слово, сводящее на нет всю строгость служебного расписания.

Кабинет начальника порта оказался просторным, но чересчур обжитым для административного помещения. В углу на электроплитке пускала пары кастрюля с потеками каши на стенках, двухтумбовый стол был уставлен кастрюльками поменьше, бутылками из-под кефира, эмалированными кружками, тарелками, пустыми банками и прочей посудой. На веревке, протянутой поперек кабинета, сушились самые разнообразные предметы одежды, от верхней, представленной лохматой меховой шапкой, до нижней, которую представляли аккуратно заштопанные теплые кальсоны.

– Вот, полюбуйтесь, молодой человек, – сказал Эдуард Маркович, пропуская вперед Христофора, – живу, как в осаде, перебиваюсь с хлеба на воду, денег совсем не имею... И вы еще говорите, что у вас ко мне дело! Извините, но это смешно. Вы кто по профессии?

Гонзо полез в карман за удостоверением.

– Старший следователь Полицейского Управления Дороги Миров Богоушек, – отрекомендовался он.

Эдуард Маркович повертел в руках коричневую книжечку, прищурясь, сравнил фотографию с оригиналом и неопределенно пожал плечами.

– Здесь лучше делают, – сказал он, возвращая удостоверение Христофору. – Если вам понадобится новое, звоните, буду рад помочь...

Гонзо смущенно кашлянул и спрятал книжечку в карман.

– Я вижу, вы действительно с Дороги Миров, – продолжал Эдуард Маркович. – Вот жаль, угостить мне вас нечем, хоть вы и с дороги. Тут такая жизнь пошла, что угощения уже не в ходу. В гости ходят только те, кто сам угощается и хозяев не спрашивает. Вы говорите, из Узлового прибыли?

– Совершенно верно, – подтвердил Христофор.

– Ну и кто там у вас держит?

– Что держит? – не понял Гонзо.

– Мазу, – пояснил Бегун.

– Какую мазу?

– Неужели вы не понимаете? Ну, деньги вы кому платите?

– За что?

– Да ни за что. Именно ни за что. За то, чтобы про вас забыли и вспоминали как можно реже.

– Вы имеете в виду рэкетиров? – начал понимать Христофор.

– Это они меня имеют в виду, а не я их! – вздохнул Эдуард Маркович. – Так кому вы платите?

– Послушайте! Я вам уже говорил: я старший следователь Полицейского Управления!

– А разве кто-нибудь сказал, что вы младший? Слава богу, я еще разбираюсь в чинах! И мне сдается, что старший следователь должен платить несколько больше, чем нестарший, если он уважает свою работу.

Христофор видел, что Ольга и Джек начинают нетерпеливо переглядываться, но его неожиданно увлекла беседа со стариком.

– Мы в Узловом не платим бандитам, – сказал он веско, – мы их ловим.

– О, это вы еще не видели настоящих! – заявил Эдуард Маркович с затаенной гордостью. – Им просто пока некогда. Когда они все здесь поделят, то доберутся и до вас.

– Так уж и доберутся! – защищался Гонзо. – Между прочим, на Дороге работает немало своих криминальных авторитетов. Они не потерпят конкуренции.

– Ха! – обидно рассмеялся Бегун. – Что ваши авторитеты! Кустари, одиночки! А здесь – организация, да не одна.

– Подумаешь, организация! – не сдавался Христофор, – эта ваша организация межмирника в глаза не видела! Чтобы прибыльно работать на Дороге Миров, нужно быть квалифицированным специалистом! Тупоголовые громилы там не приживаются.

Он и сам не понимал, чего ради взялся отстаивать достоинства своих коллег – аферистов с Дороги Миров. Никогда раньше Гонзо не замечал в себе даже зачатков корпоративного духа. Вероятно, слова Эдуарда Марковича все же внушили ему некоторую тревогу.

Бегун, выслушав его, покивал.

– Тупоголовые громилы, – сказал он с горечью. – До недавнего времени я сам так думал. Но они поразительно быстро развиваются! Вечно мы недооцениваем нашу молодежь! А между тем, она так талантлива, так быстро осваивает все новое... – он тяжело вздохнул, – что уже не знаешь, куда бежать! Раньше здесь заправлял некто Колупай. Кто знал тогда Федула, и кто знал Амира? Они были мелкими сошками среди людей Колупая. Зато Колупая знали все. А почему? Я вам скажу. Это был скромный интеллигентный человек. Четыре отсидки, общирные связи в уголовном мире, но при этом он уважал закон... Я имею в виду понятку воровскую, разумеется. Он давал жить всем, потому что знал: если он не даст жить, ему будет нечего брать. Конечно, я платил ему! Хотел бы я видеть человека, который ему не платил! Но я платил в меру и не жаловался.

Как-то купил я по случаю две бутылки хорошего коньяка. Купил просто так, в запас. Но когда пришел Колупай и увидел эти две бутылки, я с удовольствием ему их отдал. Почему с удовольствием? Потому что он интеллигентный человек, а иметь дело с интеллигентным человеком – это большое удовольствие! За которое нужно платить. Он взял коньяк и больше уже ничего не требовал... в этот день.

Услыхав про коньяк, Ольга тоже почувствовала интерес к разговору.

– Скажите, Эдуард Маркович, – спросила она, мило улыбаясь, – где это вы достаете хороший коньяк?

– О, это чистая случайность! – сказал Бегун. – Здесь ведь почти никто не бывает с Дороги Миров. За весь год был только один межмирник, незадолго до вас. Старпом этого межмирника – кристальной души человек, но с больной печенью – предложил мне купить бутылочку коньяка. О, как он мучался, бедняга, что не может пить его сам! Ведь коньяк-то прямо из буфета императора Наполеона, с острова Святой Елены! Поверженный император, дескать, заливает им тоску по утраченной власти над миром. И говорит, хорошо помогает. Только вот буфетчик императора беспокоится, что такое количество спиртного может повредить здоровью бывшего монарха, и на Елене он долго не протянет. Из уважения к бессмертной славе императора старпом согласился купить излишки коньяка, хотя у него самого проблемы с печенью...

Когда он мне все это рассказал, я подумал, что его история стоит тех денег, которые он за нее просит, и взял не одну бутылку, а две. Со скидкой, разумеется, ведь история-то на две бутылки одна. Если бы я тогда знал, что вас интересует хороший коньяк, то закупил бы его на все деньги... – Эдуард Маркович остановился и смущенно покашлял, – ...потому что тогда у меня еще были деньги!

– Так значит эти самые бутылки вы и отдали Колупаю? – уточнила Ольга.

– Эти самые. А что? Я считаю, что еще дешево отделался, ведь историю про Наполеона я ему так и не успел рассказать, а она недешево стоит! Он забрал бутылки и уехал со своими ребятами куда-то на стрелку...

– А где это – стрелка? – спросила Ольга.

– Я тебе потом объясню, – тихо сказал ей Христофор и снова обратился к Бегуну. – Значит, вы говорите, Колупай. Очень интересно! Хорошо бы взглянуть на эту выдающуюся личность. Но как-нибудь неназойливо, одним глазком... А, Эдуард Маркович?

Начальник порта вздохнул.

– Я и сам хотел бы его увидеть. Поверите ли, я иногда скучаю за этим человеком! Но увы! Он исчез бесследно.

– Как это бесследно? – заволновалась Ольга. – Нам совершенно необходимо его найти!

Бегун покачал головой.

– Я вам не советую его искать. Это небезопасно и, к тому же, совершенно бесполезно. Тот, кто помог ему исчезнуть, знает свое дело, можете мне поверить! Я же говорю: мы недооцениваем нашу молодежь! Когда Колупай приходил ко мне за деньгами, это было страшно. То есть это он так думал. Он думал, что берет меня на испуг, а на самом деле брал только то, что я ему отдавал.

Теперь за деньгами ко мне приходит молодежь – Федул и Амир. И это горько, потому что они-таки берут. У каждого из них своя банда, простите, своя бригада. Так здесь говорят. Федул в первый же приход взял в порту подземное хранилище местных денежных знаков, о котором знал только финансовый директор Дороги Миров. Амир, тоже, заметьте, с первого захода, взял сейф с моими личными сбережениями, о котором не знал никто. Я видел, как они работают, и, признаюсь вам, поверил в чудеса. Та часть здания, где был спрятан сейф, уже не подлежит ремонту. А на месте подземного хранилища теперь бездонная дыра, из которой подозрительно попахивает подпространством. Когда я увидел это, мне в голову пришла одна простая мысль: если им под силу _такое_, значит они могут все. Хотите добрый совет? Не попадайтесь им на глаза!

– Очень хорошо, – с легкостью согласился Христофор, – мы последуем вашему совету. Только скажите: каких именно мест нам нужно избегать, чтобы не попасться им на глаза?

Эдуард Маркович, прищурившись, внимательно посмотрел на Христофора.

– Федул почти каждый вечер сидит в ресторане «Быль». С ним всегда человек пять-шесть из его бригады... но я вам этого не говорил.

– Амир тоже там бывает? – спросила Ольга.

– Ну нет! У них же война! Правда, пока скрытая. Когда она станет открытой, я не позавидую жителям этого города. Себе я тоже не позавидую, потому что завидовать тут будет нечему...

Эдуард Маркович горестно покачал головой.

– А из-за чего война? – впервые подал голос граф. Видимо, разговор, наконец, заинтересовал и его.

– А я знаю? – Бегун сердито вскинул руки. – Разве им вообще нужна причина? Им нужны деньги – вот они и делят между собой рестораны и ларьки, с которых можно брать... Вот Колупай – тот действительно имел цель. Он искал полиноид...

– Как, неужели полиноид?! – воскликнул Христофор.

– Представьте себе, именно полиноид! – подтвердил начальник порта. – Когда-то давно его завез сюда из дальнего Параллелья один купец. До сих пор никто не знает, что случилось с полиноидом дальше: продал ли его купец кому-нибудь, или просто спрятал. Известно лишь, что порт «Н-ск – 2000» он покинул без полиноида. Колупай весь город перевернул вверх дном – так хотел найти эту штуку.

– Еще бы! – понимающе ухмыльнулся Гонзо.

– Вы, конечно, понимаете все значение полиноида, – сказал Бегун с важностью.

– Разумеется, – кивнул Христофор и посмотрел на Ольгу. Та лишь едва заметно пожала плечами. О полиноиде, к своему стыду, она слышала впервые.

– В таком случае, – подхватил Бегун, – не будете ли вы любезны сообщить мне, что это такое, и для чего оно нужно? Здесь никто понятия об этом не имеет.

Гонзо смущенно покашлял.

– Ну как вам сказать... Полиноиды, они... По правде говоря, я и сам их довольно смутно представляю...

Бегун некоторое время смотрел на него, прищурившись, затем произнес:

– Вот и Колупай ничего не знал. Однако, он говорил, что владение полиноидом может дать ему власть над миром, и ради этого готов был все вокруг перерыть. Федул с Амиром тоже поначалу искали полиноид. Они и ко мне-то из-за него приходили. Но полиноида, конечно не нашли, а забрали все мои кровью и потом заработанные деньги... Скажите пожалуйста, зачем Федулу мои деньги, если он целый день сидит в ресторане, где его и так кормят и поят бесплатно?

– Вы еще не рассказали, где можно найти Амира, – заметила Ольга.

– Вернее, где его можно случайно встретить, – поправил Гонзо.

Бегун печально усмехнулся.

– Везде! И Федула, и Амира можно встретить где угодно. Этот город принадлежит им, все двери для них открыты, везде они у себя дома... Разве что в промзоне они не бывают, так там и никто не бывает. Заводы давно заброшены, разграблены, вдобавок, на «Спецагрегате» произошла утечка какой-то гадости, так что делать там решительно нечего...

Христофор надолго задумался.

– Про утечку я не знал... – обескураженно произнес он. – Так вот почему до сих пор никто не нашёл...

– Чего не нашёл? – живо спросил Эдуард Маркович.

– Нет, это я так... – Христофор казался смущенным. – Просто вспомнилось нечто подобное... Наверное, эта промзона теперь – самое тихое место в городе?

– Да уж тише не бывает!

– Ну и слава богу! – Гонзо заметно утешился. – Спасибо вам, Эдуард Маркович, вы все так понятно нам объяснили... Мы, пожалуй, прогуляемся по городу, понаблюдаем местные нравы и вообще... А завтра, если удастся одно наше маленькое предприятие, двинем назад, в Узловой.

– Желаю вам всяческих успехов! – разулыбался Бегун, быстро смекнувший, что инспекционная проверка ему не грозит.

– Вот только... Эдуард Маркович! Нам бы местной валюты...

В глазах начальника порта промелькнул тревожный огонь.

– Но ведь я объяснил, господа! Местные деньги изъяли ребята Федула! Вместе с хранилищем. Если хотите, я могу проводить вас туда, вы сами убедитесь – это жуткое зрелище. Черный, бездонный провал...

– Однако в хранилище находились не все деньги...

– Разумеется! Остальные забрал Амир. Это же ясно, как день!

– Эдуард Маркович, – снова вступила в разговор Ольга. Её доверчивая улыбка действовала на старика расслабляюще. – Вы нас неправильно поняли. Нам нужно немного местных денег в обмен на твердую валюту Дороги Миров.

Бегун смущенно развел руками.

– Рад бы помочь, да нечем...

– По двойному курсу, – прибавила Ольга.

Эдуард Маркович глубоко вздохнул.

– Ну разве что по двойному...

Глава 10

Зал ресторана «Быль», мягко говоря, не потрясал. На окнах – застиранный тюль, под потолком – пыльные решетки, прикрывающие лампы дневного света, на стенах – жестяные квадраты, изображающие медную чеканку. Впрочем, бифштекс оказался съедобным. Чувствовалось, что Федул в своем отношении к ресторану проявляет принципиальность: ест-пьет, использует это помещение, как свой личный штаб, но чересчур процветать не дает.

Сейчас, в послеобеденное время, народу в ресторане было немного. Кроме Ольги, Христофора и Джека Милдэма в зале находились еще только четверо посетителей – плечистые ребята, гладко выбритые от бровей до затылка. Несмотря на духоту, они сидели в тяжелых кожаных куртках и пили шампанское, не чокаясь и не закусывая. Время от времени то один, то другой бросали взгляды в сторону компании Гонзо, дольше всего задерживаясь на Ольгиных ногах.

Но княжне было не до них. Она с воодушевлением вертела в руках пустую бутылку из-под коньяка «Наполеон», час назад обнаруженную нюшком в мусорном ящике на заднем дворе ресторана. Нюшок от этой находки пришел в такое возбуждение, что его пришлось отвести обратно в порт и запереть в межмирнике. После этого княжна, пришедшая почти в такое же возбуждение, потащила всю компанию в ресторан.

– Итак, он где-то близко, – говорила Ольга, запивая бифштекс вином. – Раз уж бутылки попали к этому Колупаю...

– Потише, пожалуйста, – перебил ее Христофор.

– ... Значит ифрит, – продолжала Ольга вполголоса, – по крайней мере один из двух, должен был под Колупая и замаскироваться.

– А второй? – спросил граф.

– А второго, может быть, и выпустить не успели!

– Даже и не надейся! – Гонзо покачал головой. – Помнишь, что Бегун говорил? Он говорил, что банда, пардон, бригада раскололась. Когда? Сразу после того, как в нее попали наши гремучие бутылки. Раскололась на две новых бригады, под командой, прошу заметить, _двух_ новых бригадиров. И каждая половина успела продемонстрировать Эдуарду Марковичу свои новые чудесные способности! О чем это говорит?

– О том, что молодежь наглая пошла? – предположил граф.

– О том, что коньяк мог открывать не Колупай, а кто-нибудь из членов банды, – поправил его Гонзо.

– Я именно об этом и говорю! – закивал Джек.

– Если бы ифриты стали членами банды, – возразила Ольга, – они были бы по-прежнему верны Колупаю, ведь они копируют характер того, в кого превращаются.

– Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, – сказал Гонзо. – На место Колупая, наверняка, претендовали многие, да не у каждого хватит силенок, а, главное, смелости скинуть главаря. Другое дело, если ты ифрит! Ифриту, который мечтает стать приемником Колупая, ничто не помешает справиться и с ним, и со всеми своими конкурентами. Но приемников оказалось двое!

– Значит они оба – ифриты! – Джек в восторге грохнул кулаком по столу.

– Это еще нужно проверить... – Христофор поднял бокал и посмотрел сквозь него на свет. – Есть у меня один план... Только вы должны слушаться и не задавать лишних вопросов.

– Ну? – Ольга придвинулась к нему ближе. – И что за план?

– Я не понял, вы согласны слушаться?

– Согласны, согласны! – княжна нетерпеливо тряхнула копной золотых волос. – План-то в чем?

– А вот это уже лишний вопрос! – усмехнулся Гонзо. – Коротко могу сказать следующее: я здесь – заезжий криминальный авторитет. Джентльмен на отдыхе. Граф – мой телохранитель. Он будет изображать этакого безмозглого громилу – убийцу.

– А что я для этого должен делать? – спросил граф.

– Ничего, – ответил Гонзо. – То есть, ничего нового...

– Ну а я? – спросила Ольга.

– А ты будешь... – Христофор чуть замялся, – ...моей девочкой, очень красивой, очень ласковой и очаровательно глупенькой. Такой, знаешь, кошечкой пикантной... но с коготками.

– Тьфу, какая пошлость! – поморщилась Ольга.

– Что-то у тебя все глупые получаются, – проворчал граф, – один ты умный!

– Что поделаешь! – Христофор развел руками. – Это типовая легенда для здешних мест. Она не вызовет подозрений.

В сонной тиши ресторана раздались торопливые шаги. Появился человек в вытянутом свитере, с большой рояльной клавиатурой подмышкой. Он прошел к невысокой сцене в углу зала, установил там свой аппарат, подсоединил провода, пощелкал тумблерами, и из колонок полилась томная мелодия.

– Ага, – сказал Христофор, – кажется, начинается! Все помнят свою роль? Работаем слаженно и агрессивно...

Словно послушавшись Христофора, один из четырех бритых парней поднялся с места и расслабленной походкой направился к их столику. Христофор, откинувшись на стуле, смотрел на сцену. Ольга рассеянно поигрывала бокалом. Джек без всякого выражения глядел прямо перед собой.

Бритый остановился возле Ольги и, небрежно облокотясь на стол, дыхнул благородным шампанским перегаром:

– Потанцуем?

Княжна устало подняла на него свои длинные ресницы и презрительно скривила губки:

– Иди, начинай. Я потом подойду...

И отвернулась, как видно, утратив к нему всякий интерес.

– Не понял... – прорычал бритый. Он хотел было грозно выпрямиться во весь рост, но вдруг обнаружил, что рука его прочно прижата к столу, и выпрямиться он не может. Бритый потянулся другой рукой к заднему карману, но тут из-под стола высунулось толстое дуло аннигилятора и уперлось ему в низ живота. Вряд ли парню доводилось видеть аннигилятор раньше, но безошибочным инстинктом битого пса он понял, что трепыхаться больше не стоит.

– Можно стрелять? – спокойно спросил граф. Он сидел все также неподвижно, только чуть наклонился к бритому, будто хотел рассказать ему что-то интересное.

Гонзо не торопился. Он понаблюдал, как с лица паренька сходит краска, сменяясь синюшной белизной, и только после этого медленно покачал головой.

– Рано...

Бритому неудобно и стыдно было стоять перед столиком на полусогнутых ногах, но неприятный холодок внизу живота заставлял мириться с неудобствами.

– Вы чего, мужики? – просипел он. – Я же только потанцевать позвал... Ну, нельзя, так нельзя...

– Ты чьих будешь? – высокомерно оборвал его Христофор.

– Я у Федула в бригаде, – живо отозвался бритый. – Так что вы смотрите, мужики...

– У какого еще Федула? – поморщился Христофор. – Колупай где?

– Списали Колупая, – бритый позволил себе усмехнуться. – Да куда ему, баклану, до Федула! Федул – это сила!

– А район кому достался? – спросил Гонзо.

Он поманил официантку и велел подставить бритому стул. Тот облегченно распрямил ноги, но руки, по просьбе Гонзо, продолжал держать на столе, и аннигилятор по-прежнему упирался ему в гульфик.

– Район-то? – переспросил он с некоторым смущением. – Федулу. Кому ж еще?... Правда, не весь пока...

– А говоришь – сила! – обидно засмеялся Христофор.

– Да путается тут один гад под ногами! – бритый зло сплюнул. – Пацанов хороших сманил, наехал на начальника милиции в Южном округе, бары, рестораны подобрал под себя... Ну да недолго ему осталось жировать!

– Кто такой? – спросил Гонзо.

– Амирка – татарин! Всю жизнь в шестерках у Колупая ходил, а теперь, думает, крутой стал...

– Понятно, – кивнул Христофор. – Он, значит, контролирует Южный округ, так?

– Ну да.

– А остальной город?

– Остальное – наше! У нас весь Центр, весь Северный округ с поселками, потом еще река по обоим берегам, базы отдыха там, ларьки, палатки – все под Федулом! – бритый горделиво вскинул голову, тряхнув несуществующими кудрями. – Так что вы, ребята, лучше бросьте это дело...

– Какое дело? – не понял Христофор.

– Да ладно! – отмахнулся парень. – Будто непонятно! Решили обосноваться в наших местах? Да еще, поди, и бригаду за собой повезете? Не советую. Напрасно прокатитесь... по Дороге Миров.

– А ты откуда знаешь, что мы с Дороги Миров? – почти искренне удивился Христофор.

– Разведка работает! – рассмеялся парень, показывая острые редкие зубы. Он подмигнул музыканту, и тот, взяв микрофон, пробубнил неразборчиво:

– Для наших друзей из города Узлового звучит популярная композиция "Эх, дороги! "

"Ай да Бегун! – подумал Христофор. – А еще начальник порта! "

Впрочем, это было именно то, на что он рассчитывал.

– Тебя как зовут-то? – спросил он бритого, сделав графу знак убрать аннигилятор.

– Меня-то? – бритый, наконец, свободно развалился на стуле и закурил. – Ну, вообще... Серёгой. Наши еще Стопарём называют... я поначалу бил за это, а потом чё-то привык...

Христофор, ни о чем больше не спрашивая, налил полный фужер вина и пододвинул его бритому. Тот серьезно взял фужер за ножку, поднял его на уровень глаз и сказал:

– За знакомство, значит!

Он залпом выпил вино до дна, поморщился, занюхивая согнутым указательным пальцем, потом глубоко затянулся сигаретой.

– Вот что, Стопарь, – сказал Гонзо. – Надо мне с Федулом поговорить...

– Да поговорить можно! .. – Серега неопределенно повел плечом. – Сегодня-то он на работе, а завтра – пожалуйста. Только бесполезно все это. Ничего вам, мужики, не обломится. Тут всё уже поделено!

– Так уж и всё! – усмехнулся Христофор. – А «Спецагрегат» кто контролирует?

– Какой «Спецагрегат»? – Стопарь захлопал глазами. – А! Завод «СпаСибЗаТруд»? Так ведь это – промзона! Оттуда всё сто лет назад вывезено. Да еще авария случилась...

– Значит, теперь в промзоне никого нет? – спросил Гонзо.

– Конечно, нет. Кому она нужна, здоровье губить?

– Ну и правильно. И нечего там делать... – Христофор подозвал официантку и расплатился по счету. – Передай Федулу, – сказал он, поднимаясь из-за стола, – что я на днях загляну, почирикаем...

– А что у вас там, на «Спецагрегате», клад? – с опозданием заинтересовался Стопарь.

– Да какой там клад! – Гонзо махнул рукой. – Ни черта там нет! Вы не переживайте, пацаны, мне чужого не надо. Тусуйтесь себе в городе! Тут рестораны, ларьки... барменов можно пощипать... лафа! Пойдем, Оленька...

В сопровождении княжны и графа он чинно проследовал к выходу и в дверях сделал общий прощальный жест.

– Чао!

Едва компания Гонзо вышла из ресторана, Серега Стопарь вернулся к столику, где сидели трое его приятелей.

– Лёха, – быстро заговорил он, – беги, найди Федула. Он уже должен быть в курсе. Скажи, надо послать пацанов на дорогу к промзоне, лучше малолеток. Пусть оденутся бомжами да спрячутся там хорошенько, я их сам найду... Ты, Пузо, пойдешь в порт, приглядишь за Бегуном, чтобы он татарину не успел настучать. Кисель! Останешься в кабаке. Если наши будут подходить, ты их тормозни, скажи – работа будет.

– А ты куда? – спросил щекастый Пузо.

– Я за этими пойду – Серега кивнул на дверь. – Тут большими делами пахнет...

Выйдя на улицу, княжна крепко взяля Христофора под руку и потребовала объяснений:

– Чего ты привязался к этой промзоне? Какой нам от нее толк?

– Во-первых, ты обещала не задавать лишних вопросов... – начал было Христофор, но, заметив закипающую в ольгиных глазах бурю, поспешно добавил:

– А во-вторых, промзона необходима нам до зарезу! Ты даже не представляешь...

– Ты что, здесь раньше бывал?

– Какая разница? Будто я в других местах не бывал! Промзона, она везде одинаковая.

– Но зачем она тебе понадобилась?

– Как ты не понимаешь, Оля? Такое место, как завод «Спецагрегат» – это идеальный полигон для испытания ифритов! Ты же не хочешь, чтобы они бились друг с другом в центре города?

Ольга пристально посмотрела на Гонзо, пытаясь угадать его мысль.

– Почему ты думаешь, что они станут биться?

– А это как раз наша задача – найти им достойный повод для мордобития. К счастью, такой повод у нас уже есть...

– Ты имеешь в виду...

Но княжна не успела сказать Христофору, что он имеет в виду. Шедший позади Джек Милдэм быстро догнал их и проговорил вполголоса :

– По-моему, за нами следят...

Гонзо ничуть не удивился.

– Конечно, за нами следят. После того, что мы наговорили Бегуну и Стопарю, за нами просто обязаны следить! И знаете, что меня расстроит больше всего?

– Что? – послушно спросил граф.

– Если следить за нами будет только одна бригада...

Стопарь, отпустив интересующую его троицу всего на полквартала вперед, спокойно двинулся следом за ней по обочине тротуара. Тополя, выстроившиеся вдоль дороги, могли надежно укрыть его, если бы преследуемым вздумалось оглянуться. Но они не оглядывались.

«Интересно, что за волына у этого шкафа? – так Серега рассуждал об оружии Джека Милдэма, – ствол толстенный, внутри увеличилка, как у фильмоскопа... Хорошо бы, если все дело выгорит, взять эту штуку себе. Говорят, у капитанов с Дороги Миров попадаются такие стволы – танк может разнести! Редко, но попадаются. Правда, с нашим Федулом никакой танк не сравнится...»

На перекрестке Стопарь, чтобы не отстать от компании Гонзо, перебежал дорогу перед носом длинной белой «Тойоты»с наглухо закрытыми тонированными стеклами. «Тойота» тормознула с визгом, но сигналить нарушителю не стала.

«Уважают, – отметил про себя Стопарь. – Еще бы! Кто не знает бригадников Федула! Все-таки хорошо работать на человека в авторитете... Как он со сберкассой управился – это ж цирк был среди бела дня! Хочу, говорит, чтобы она развалилась по кирпичам! И готово. Нет сберкассы. Лежат стройматериалы кучами. Отдельно кирпичи, отдельно плиты, отдельно – рамы оконные. Отдельно сейф с деньгами стоит. Хоть новую сберкассу строй! Интересно, где он, подлец, научился? Ведь из последних шпыней был! А теперь?...»

Стопарь зорко следил за экипажем межмирника и не оглядывался назад. Между тем, белая «Тойота» медленно катилась позади него примерно на таком же расстоянии, какое отделяло его самого от компании Гонзо. Но Стопарь ничего не замечал. Ему не давали покоя мысли о Федуле.

«Каких девок завел! Какие тачки у него в гараже! Шеф-повар „Были“ ему отдельно обеды готовит! Охранников шесть человек при нем постоянно находятся. Да еще, для смеху, что ли, бомжа этого, Очкарика, везде за собой таскает. Нашел, тоже, кореша себе, придурок! ... Эх, если бы такую силу – да толковому человеку! ... Нет, я бы совсем по-другому...»

Увлеченный нахлынувшими мечтами, Серега не сразу сообразил, что уже где-то видел машину, которая обогнала его и остановилась в трех шагах впереди. И только узнав темные стекла белой «Тойоты», он понял, что влип.

Из машины выскочили двое парней, по виду отличавшихся от Стопаря только тем, что в руках у них были автоматы. Больно подталкивая Серегу стволами под ребра, они запихнули его в машину и сами сели по бокам. Но по-настоящему Стопарь испугался только тогда, когда с переднего сидения ему тепло улыбнулся Амир.

– Ну, здравствуй, – сказал татарин. – Совсем друзей забыл, на улице не узнаешь. Нехорошо!

Один из охранников, приобняв Стопаря, быстро обшарил его карманы, забрал пистолет и нож.

– Ты не думай, – сказал Амир, – я на тебя зла не держу. Просто расскажи, о чем у вас был разговор...

– С кем? – без голоса просипел Стопарь и только прокашлявшись смог продолжить. – Какой разговор?

– С межмирниками, – сурово произнес Амир. – О чем они тебя спрашивали?

"Ай да Бегун! – подумал Серега. – А еще начальник порта! "

– Ну? – в голосе Амира уже не было дурашливых ноток.

– Да какой разговор? – помялся Стопарь. – Не было никакого разговора...

– А вот теперь ты меня разозлил! – оборвал его татарин.

Прямо перед Серегой возник вдруг огромный топор с полукруглым лезвием. Он лежал словно на воздушной подушке, не имея никакой видимой опоры.

– Значит, не было разговора?

Топор стремительно придвинулся, и Серега почувствовал на горле неприятный стальной холодок.

– Н-ну почему... Поговорили, вообще-то... – выдавил он, снова срываясь на сиплый шепот.

– О чем они спрашивали? – повторил Амир.

– Н-ну... спрашивали, например, кто контролирует промзону...

–Так, правильно. А не сказали, зачем им промзона?

– Не сказали, – ответил Стопарь и, почувствовав, что лезвие топора сильнее давит на кадык, поспешно добавил:

– Нет, правда не сказали! Но я думаю... – он закашлял.

Топор слегка отодвинулся, Амир взял его за рукоять и стал небрежно поигрывать, перебрасывая из руки в руку.

– И что же ты думаешь? – спросил он.

Стопарь набрал полную грудь воздуха и с безумной храбростью выпалил:

– Я думаю, они знают, где полиноид!

Предание о третьем ифрите

... Да продлятся дни величайшего из повелителей, снизошедшего до жалких речей ничтожнейшего из его рабов! Прикажи, о владыка, продолжить рассказ о судьбе славного Адилхана и его бесстрашного отряда!

Счастливо избежав гибели от цветов Гнева в коварной долине, падишах вывел свой отряд на бескрайнюю, иссушенную солнцем равнину и направился на юго-восток – туда, где, по его предположениям, должен был находиться Город Джиннов. Солдаты удивлялись обширности острова Судьбы – дни проходили за днями, а вокруг расстилалась все та же безжизненная пустыня. Найти воду здесь было нелегко. Приходилось нести ее с собой в больших мехах и расходовать крайне экономно. Даже падишах был вынужден сократить процедуру омовения до пяти возлияний и одного умащивания. Отряд изнывал от жажды. Люди, как могли, прикрывались от солнца, постоянно со вздохами вспоминая ледяные горы океана Мухит. Но Адилхан был непреклонен. Он упорно направлял свой пеший караван все дальше в глубь острова.

Помимо тяжелых мехов с водой, солдаты несли три огнеметные машины, снятые с корабля, и семь магических сосудов с ифритами. Сосуды тоже были нелегки, однако носильщики не роптали: во-первых, никто не спрашивал их мнения, а во-вторых, они и сами успели убедиться, что этот груз бесценен для всего отряда. Чудесное избавление от когтей гигантской птицы и сожжение долины ядовитых цветов каждому внушили почтение к ифритам.

Чтобы жара и жажда не так мучили людей, Фаррух, преданный визирь Адилхана, любимый солдатами за справедливость и ровный нрав, старался отвлечь их от мыслей о переносимых лишениях. Когда отряд останавливался на ночлег, Фаррух нередко подсаживался к солдатскому костру и начинал рассказ о несметных сокровищах Города Джиннов. Каждому воину, говорил визирь, достанется столько золота, алмазов и жемчуга, сколько он сможет унести. На родину все они вернутся богатыми людьми, и великий падишах, в награду за преданность, сделает их первыми сановниками своего государства. Но для того, чтобы скорее наступил этот благословенный день, каждый солдат должен выполнить свой долг до конца, и если понадобится, отдать жизнь за мудрого Адилхана и его дело. Ведь лучше умереть на чужбине, защищая своего повелителя, и с честью предстать перед лицом Аллаха, чем возвратиться на родину с пустыми руками и служить посмешищем последнему нищему в Хоросане. Эти рассказы и посулы визиря действовали ободряюще как раз на самых ненадежных солдат – тех, чья преданность уступала алчности.

На девятый день пути дорога пошла в гору. Постепенно из дымки на горизонте выступили белоснежные вершины отдаленного хребта, поначалу принятые Адилханом за облака. Вскоре впереди обозначилась еще одна, более низкая и расположенная значительно ближе гряда, состоящая из каменистых холмов. Перевалить через них не составляло особого труда. Солдаты, первыми поднявшиеся на холм, радостными криками оповестили товарищей о близости воды. Все, включая носильщиков, припустили бегом. С вершины холма перед Адилханом и его отрядом открылся чудесный вид: в прихотливых изгибах скалистого русла белопенным потоком, ослепительно сверкающим на солнце, катила свои воды река. Она была широка и стремительна, но совсем не глубока – от берега до берега всю ширину реки покрывали мелкие бурунчики от подводных камней.

К удивлению воинов Хоросана, исток большой реки оказался совсем рядом. Вода с ревом вырывалась из полукруглого отверстия пещеры, зияющего на склоне соседней горы, и, достигнув подножия, растекалась во всю ширь пробитого в скалах русла.

Не дожидаясь команды, солдаты бросились к воде. Она оказалась очень холодной и чрезвычайно приятной на вкус. Впрочем, проведя больше недели в пустыне, не станешь слишком привередничать и с удовольствием напьешься даже из лужи. После того, как жажда была утолена, воины, во главе с самим Адилханом, еще долго с удовольствием плескались в ледяной воде. Казалось, усталость от долгого перехода смывалась вместе с пылью пустыни.

– Эй! Да здесь полно рыбы! – воскликнул вдруг десятник Касим.

Он отошел довольно далеко от берега, но и там вода не доставала ему до колена. Касим наклонился, пошарил руками среди камней и с победным криком поднял над головой большую трепещущую рыбу. Другие воины поспешили к нему, чтобы рассмотреть добычу. Рыба напоминала большого озерного карпа, но была покрыта такими крупными чешуями, каких не бывает и у морских рыб. Чешуйки отливали желтым металлическим блеском и удивительно ярко сияли на солнце. Один из солдат оторвал чешуйку и, взвесив ее на ладони, присвистнул от удивления:

– Да это не иначе как золото!

В самом деле, на вид, на вес и даже на зуб чешуя удивительной рыбы ничем не отличалась от золотых монет, правда, без всякой чеканки. Касим живо прижал рыбу к груди, чтобы уберечь драгоценную чешую от проворных пальцев своих боевых товарищей.

– Ого! Из нее икра посыпалась! – сказал тот же солдат, что оторвал чешуйку. Он живо протянул руку, и в ладонь ему упало несколько крупных белых шариков.

– Да ведь это жемчуг! – в восторге завопил солдат.

На этот крик сбежался уже весь отряд. Касим поспешно перевернул рыбу кверху брюхом, и выпадение жемчуга прекратилось. Десятник с изумлением смотрел на неожиданное богатство, попавшее ему в руки. Рыба беззвучно открывала и закрывала рот. Если бы она вдруг заговорила, Касим вряд ли удивился бы сильнее. Неожиданно из раскрытого рта рыбы вылетело пламя, едва не опалив десятнику лицо. Тот очень испугался, но добычу не уронил – не так просто было заставить Касима выпустить из рук золото. Впрочем, эта струйка пламени была последним сюрпризом – рыба уснула. Едва переведя дух, десятник сунул ее себе за пазуху и сейчас же принялся ловить следующую. К нему присоединились все, кто был рядом. Над водой то и дело вспыхивала золотом чешуя, дождем сыпался жемчуг и раздавался хохот солдат, которых страшно веселило пламя, испускаемое рыбами перед смертью.

В общем веселье не принимал участия один падишах. Дав солдатам лишь немного порадоваться добыче, он подозвал к себе сотника Маджида и сказал:

– Построй людей, и начинайте переправу. Да прикажи выбросить из мешков всю рыбу! Мы не за золотом пришли сюда.

А за чем же?! – не сдержав удивления, спросил Маджид, сам еще опьяненный золотым блеском. Но под гневным взглядом падишаха он сразу пришел в себя и с поклоном поспешил исполнять приказание.

Непростым делом оказалось оторвать солдат от их занятия. Все, о чем мечтали они и их семьи, живя в бедности, все, что помогало им не упасть духом в этом рискованном путешествии на край света, наконец, все, что обещал в своих неправдоподобных рассказах Фаррух, исполнилось вдруг в одночасье. Они купались в золоте и без сожаления рассыпали жемчуг – чего же еще? В своих руках они держали сверкающее, трепещущее счастье, набивали им дорожные сумки и никак не могли понять, чего хотят от них командиры. Зачем еще куда-то идти? Зачем испытывать судьбу, уже одарившую их сверх всяких ожиданий? Не лучше ли поскорей выловить всю эту рыбу, доставить ее на корабль и с триумфом вернуться на родину?

Только вооружившись плетьми, сотники сумели заставить носильщиков вернуться к своим ношам, а солдат – снова построиться в ряды. Восстановив походный порядок, отряд начал переправу.

Но золотая лихорадка неизлечима с помощью одних лишь плетей и окриков. Десятник Касим и его люди, которые должны были замыкать колонну, не смогли равнодушно стоять по колено в воде, больше похожей на кипящее золото. Один из солдат не удержался, украдкой схватил рыбу и тут же спрятал ее под одеждой. Это заметил другой солдат и сейчас же сделал то же самое. Их товарищи, увидев, что кто-то уже опять набивает карманы, не захотели отставать. Наконец, не выдержал и сам десятник. Он погнался за большой рыбиной, плескавшейся у самых его ног.

Вся колонна уже выбралась на противоположный, еще более крутой берег и выстроилась на склоне холма, охватив полукругом носилки падишаха. Только Касим и его солдаты, как зачарованные, все еще бродили кругами на самой середине реки. Они спотыкались о камни, падали в воду, теряли в потоке свой драгоценный груз, но, едва поднявшись на ноги, снова бросались в погоню за рыбами. Походный строй, суровая дисциплина, строгие начальники и даже обожаемый падишах – все было забыто, словно не существовало вовсе. Осталась лишь жажда обогащения – немедленного и беспредельного.

Фаррух заметил, как наливаются гневом глаза падишаха, наблюдавшего за этой картиной, и не на шутку испугался за Касима.

– О, владыка, подобный солнцу! – поспешно заговорил визирь. – Да не обрушится твой гнев на этих несчастных! Безумие овладело ими при виде богатств того края, в который привела их твоя неизъяснимая мудрость. Не тревожь себя, о бриллиант небес! Я сам выгоню этих слепых щенков на берег и объясню, сколь ничтожна цена их минутного богатства по сравнению с вечным величием падишаха!

Но едва Фаррух направился обратно к реке, как один из солдат закричал:

– Ого! Вот это рыбина!

Он показывал не на саму реку, а на скалистый склон, где река брала свое начало. Поток уже не извергался из темного провала пещеры, от него осталось лишь несколько жалких струек, то совсем исчезающих, то рассыпающих фонтаны брызг. Во тьме пещеры ворочалось нечто огромное, живое, по временам там мерцали огни – не то глаза, не то и в самом деле, рыбья чешуя.

– Вон она! Снова появилась! – закричал тот же солдат.

Теперь и остальные увидели отливающую золотом голову с большими круглыми глазами и широко раскрытым рыбьим ртом, усеянным острыми зубами.

– Да это настоящее чудовище! – пробормотал Маджид.

Рыба была так велика, что с трудом проходила в отверстие пещеры. Вместо передних плавников у нее были лапы, как у ящерицы, ими она помогала себе выбраться наружу, оставляя когтями длинные борозды на скале. Если бы не это отличие, выглядевшее как уродство, да не огромные размеры, рыба была бы точной копией тех золотых карпов, что обитали в реке.

– Ну и пасть! – тихо переговаривались меж собой солдаты. – А глаза-то! Больше, чем колеса у арбы!

– Что глаза! Ты посмотри, какая чешуя! Вот бы такую чешуйку домой увезти...

– А какие у нее должны быть жемчужины в брюхе! На рынке в Хиве или Дамаске за одну такую жемчужину можно полцарства взять!

– Глупцы! – рявкнул на своих солдат Маджид. – Вам лишь бы карманы набить! Вы забыли, что золотые рыбки, кроме жемчуга, мечут огонь!

– А ведь верно сотник говорит, – зашептались в строю. – Может быть, все здешние рыбы – мальки этой твари...

– Кажется, зря мы позарились на легкую добычу. Не вышло бы беды...

– А Касим-то с ребятами до сих пор ведь рыбачат! Они, дураки, и не видят, что делается!

– Надо их позвать.

– Позовешь их, как же! Им теперь хоть в ухо кричи.

– Ой, беда будет! Смотрите, рыба-то вылезает из дыры!

И действительно, чудовище уже далеко высунулось из пещеры, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, будто разглядывая людей то одним глазом, то другим. За первой парой лап показалась вторая, затем третья, а странная рыба все выползала и выползала из пещеры. Все ниже по склону спускалось извивающееся тело на уродливых лапах, покрытое золотыми пластинами, каждая из которых превосходила размерами щит воина. На полпути к руслу реки чудовище остановилось, так и не показавшись из пещеры целиком. Как ни скребло оно когтями по камням, как ни извивалось – ни шагу больше сделать не могло. Тело его, постепенно утолщаясь, полностью перекрыло отверстие пещеры и застряло в нем. Солдаты Адилхана вздохнули с облегчением. По рядам пронеслись радостные возгласы. Кто-то предложил даже напасть на беззащитное чудовище и оторвать у него пару чешуек.

Но в это время рыба, без выражения глядевшая неизвестно куда, вдруг широко раскрыла зубастую пасть, и оттуда с ревом вырвалась струя пламени. В иссякшую было реку хлынул новый поток, но теперь это был поток огня. Казалось, сама вода превращается в пламя, соприкасаясь с огненным течением. На границе двух стихий вздыбилась кипящая волна, высотой в человеческий рост. С ревом и шипением она стремительно понеслась по реке.

Только теперь Касим и его люди заметили опасность. Золотая пелена в одно мгновение слетела с их глаз, и вместо сладостных грез вдруг предстало кошмарное чудовище, изрыгающее пламя. С воплями бросились они к берегу, спотыкаясь и падая на каждом шагу. Вода доходила им до колена и не давала бежать достаточно быстро.

– Они не успеют! – в отчаянии вскричал Фаррух. – О, великий падишах! Только ты можешь им помочь!

На лице Адилхана была написана досада, но он не дал воли гневу, а с нарочитой неторопливостью спросил:

– Чем же, о мой мудрый визирь, я могу помочь этим бездельникам, которые ослушались моего приказа и страдают теперь по собственной вине?

– Пошли ифрита! – почти выкрикнул Фаррух, – спаси своих солдат, и они будут готовы отдать за тебя жизнь!

– Они и так отдадут ее через несколько мгновений, – насмешливо ответил Адилхан. – Это будет хорошим уроком для остальных. Не будут в другой раз, забыв о долге, гоняться за презренными побрякушками...

– О, падишах! – зарыдал Фаррух. – Пусть уроком для них будет чудом спасенная жизнь! Не забывай о человеколюбии! Пошли ифрита, и твое имя прославится в веках!

– А с джиннами будешь сражаться ты, мой человеколюбивый друг?

– Если понадобится, я выйду на бой с кем угодно!

– Ну да, чтобы геройски погибнуть, как последний глупец. Хватит! Я не желаю больше слушать этот бред. Следуй за мной, или Маджиду будет приказано арестовать тебя!

С этими словами Адилхан подал знак, рабы подняли его носилки и продолжили трудный подъем на крутой береговой откос. Падишах даже не обернулся, когда несчастных, так и не успевших добраться до берега, накрыло огненной волной. Их вопль мгновенно оборвался, его сменил рев пламени. Чудесная река, распространявшая прохладу и свежесть, превратилась в пышущий жаром смертоносный поток, который можно увидеть лишь при извержении вулкана.

Солдаты поспешили вслед за паланкином падишаха, подальше от страшной реки. Только Фаррух да четверо воинов, которым было поручено его охранять, долго еще стояли на берегу. Когда визирь, наконец, повернулся, чтобы идти за остальными, солдаты увидели слезы на его лице. Впрочем, все воины отряда шли, скорбно опустив головы, думая о печальной судьбе своих товарищей и о том, какие еще опасности таит в себе эта негостеприимная страна.

Опасности не заставили себя ждать. Едва воины, идущие в авангарде, вскарабкались по откосу наверх, как раздались их крики, полные отчаяния. Адилхан сразу понял, что солдаты увидели нечто страшное впереди. Один из них кубарем скатился навстречу паланкину падишаха и, едва не сбив с ног одного из носильщиков, распростерся на земле.

– О, великий падишах! – вскричал он. – Ужасное несчастье!

– Говори! – приказал Адилхан.

– Знай же, о, бесценный! Мы на острове!

– Как, на острове?! – падишах, нахлестывая плетью носильщиков, поспешил подняться на вершину холма и только тут понял всю опасность своего положения.

Немного выше того места, где находился отряд, поток разделялась на два рукава, а чуть ниже по течению они соединялись снова, оставляя посреди реки небольшой остров. Адилхан и его спутники, подходя к реке, приняли его за противоположный берег. Теперь они были отрезаны от земли потоком огня, обтекающим остров с двух сторон. Чудовище, изрыгавшее пламя, и не думало выдыхаться. Наоборот, струя огня била из его пасти все сильнее, оглушительный рев, с которым она вырывалась наружу, превратился в неумолкающий гром. Уровень реки, вернее, уровень раскаленной огненной жижи, волны которой ударялись о подножие острова, быстро поднимался. Адилхан в страхе оглядывался, ища спасения. Он понял вдруг, как было образовано это глубокое русло в окружающих скалах. Судя по оплавленным склонам долины реки, огненная жидкость могла затопить остров, вместе с холмом, на котором сейчас столпился отряд.

Фаррух последним поднялся на вершину холма. Сложив руки на груди, он с каким-то мрачным удовлетворением глядел на бушевавшее вокруг пламя. Адилхан, покинув носилки, сам подошел к нему.

– Я жду совета, – тихо произнес падишах. – Что скажет визирь?

Фаррух низко поклонился, но ответил с прежней мрачностью:

– Скажу, что в беду может попасть любой – и глупый молодой солдат, и поражающий мудростью падишах.

– Ну, о беде говорить рано, – возразил Адилхан. – У меня есть ифрит...

– Разумеется, о, владыка! Но если бы ты использовал его раньше, то мог бы спасти и Касима с его людьми, и себя.

– Так что ты мне посоветуешь? Сидеть, сложа руки, и погибнуть вместе со всем отрядом, в память о Касиме?

Фаррух вздохнул.

– Нет, о, драгоценный, я этого не говорил. Поскорее вызови ифрита и прикажи ему уничтожить чудовище – вот мой совет! Каждый попавший в беду заслуживает помощи и спасения, будь то простой воин или великий владыка... Но не оказавший помощи должен помнить, что и он не бессмертен.

– Что ты хочешь сказать? – нахмурился падишах. – По-твоему, я попал в эту переделку из-за того, что не помог Касиму?

Визирь только пожал плечами.

– Кто знает?...

Глава 11

Пропеченная солнцем дорога, вся в черных трещинах и выбоинах, словно подгоревшая корка хлеба, увела экипаж межмирника далеко в поля. Впрочем, равнина, расстилавшаяся вокруг, никогда не была полем. Промзона, которая раньше вплотную подходила к городу, теперь медленно отступала, зарастая полынно-горьким разнотравьем. То тут, то там в ковылях еще попадался ржавый остов неведомого механизма или иззубренный обломок стены, но больше ничто не указывало на индустриальную, а не сельскую принадлежность этой территории. В траве стрекотали кузнечики, в воздухе, гоняясь за насекомыми, носились стрижи. Людей не было видно. Только однажды граф заметил вдалеке две жалкие оборванные фигуры. Они вылезли из трубы разрушенной теплотрассы, но, увидев путников, быстро уползли обратно.

Изнывая от жары, Гонзо, княжна и Джек Милдэм поднялись на пригорок. Отсюда открывался вид на бескрайнюю территорию завода «Спецагрегат». К радости Христофора все заводские сооружения оказались в относительном порядке – их не пустили на металлолом, не растащили в качестве строительных материалов по личным гаражам и дачам. Свою роль в этом сыграл, вероятно, высокий, в три человеческих роста, бетонный забор, опоясывающий производственную площадку завода по периметру. Но главной гарантией сохранности всего оборудования была, конечно, давняя авария, сделавшая эти места опасными для человека.

Пока, однако, не было видно ничего подозрительного. Дорога, ведущая к воротам завода, продолжалась за ними и по прямой уходила вглубь территории. Слева от дороги, сразу за забором, возвышалось здание заводоуправления, а справа тремя рядами тянулись низенькие одноэтажные постройки, вероятно, гаражи. Минуя обширную поляну, бывшую когда-то главной площадью перед фасадом заводоуправления, узкая полоска асфальта тянулась дальше – к большому цеху. Цех некогда был застеклен, но теперь превратился в простой навес. Под ним угадывались силуэты огромных станков. Все пространство вокруг зданий, также как и главная площадь, сплошь заросло травой, и только вдали, за цехом, виднелись рыжие проплешины – там лежали металлические щиты заготовок, штабеля труб, катушки с намотанной на них проволокой. Дальше дорога раздваивалась, образуя тенистую аллею. За прошедшие годы аллея разрослась до размеров рощи и обзавелась густым подлеском. Деревья мешали рассмотреть остальную территорию завода, вдобавок, там, за зелеными кронами, стеной поднимался туман, совершенно неуместный в такую жару. Сквозь зыбкое марево зловеще проступал силуэт полуразрушенной заводской ТЭЦ с наискось обломанной трубой.

Граф опасливо тянул носом воздух и поглядывал на ручной счетчик Гейгера.

– Не пойму я, – произнес он, наконец, – зачем нас сюда принесло? Не хватало еще отравиться какой-нибудь гадостью...

– Ничего, мы осторожно, – сказал Гонзо. – Ну пошли, что ли?

Охотники за ифритами неторопливо спустились с холма и направились к воротам. Вблизи ворота казались непомерно высокими и массивными. Они были надежно заперты и не оставляли ни малейшей щели, через которую можно было проникнуть или хотя бы заглянуть на территорию завода.

– М-м-да, положение! – озадаченно произнес Христофор, на глаз измеряя высоту ворот. – Первый раз в жизни вижу завод без дыры в заборе! Как они работали в таких условиях?

– Где-то недалеко должна быть проходная... – сказала Ольга.

– Сейчас будет проходная! – пробормотал Джек Милдем. – А ну-ка, отойдите подальше.

Он вынул из-за пояса аннигилятор, направил его на ворота и нажал на спуск. Гулкий колокольный удар прокатился над полем, тучей взметнулись над воротами многолетние наслоения пыли. Когда пыль рассеялась, в нижней части створки обнаружилась оплавленная по краям дыра, сквозь которую даже граф мог пройти, не нагибаясь.

– Очень аккуратное отверстие, – похвалил Гонзо, – спасибо за труд, граф, вы облегчили задачу и нам, и тем, кто, как говориться, придет за нами, то есть бандитам. Можно продолжать путь... Постойте, а это что такое?

Только теперь Христофор заметил на воротах запыленную табличку, слегка поврежденную выстрелом и болтавшуюся на одном гвозде. Потерев ее пальцем, Гонзо смог прочитать:

«Внимание! Вход на территорию завода строго воспрещен! Утечка констраквы.»

– Ну, конечно! – со злостью проговорила княжна, – Опять Дорога миров! Я так и думала!

– О чем ты так и думала, Оленька? – спросил Христофор. Ему никогда не приходилось слышать о констракве. – Разве эта штука с Дороги миров?

– Откуда же еще! – усмехнулась Ольга. – Такой гадости в нормальном пространстве не найти. Ее добывают в дальнем Параллелье, развозят по разным мирам и продают. А что потом делается с этими мирами, всем наплевать!

– А что с ними делается? – спросил Джек.

– Увидишь! – отрезала Ольга.

Она нырнула в отверстие, пробитое в воротах, и решительно зашагала по главному заводскому проезду.

Гонзо и граф не без опаски последовали за ней.

– Все-таки любопытно, – снова заговорил Христофор, поравнявшись с княжной, – зачем эта самая констраква понадобилась заводу «Спецагрегат»?

– Видно, нашлось применение! – все также сердито отозвалась Ольга. Каждому ведь хочется превращать глину в золото, вот и хватаются за констракву!

– Она превращает глину в золото?! – оживился Гонзо.

– Превращает. Не в золото, так в серебро, стронций или уран, смотря что превращать. Одним словом, пустая порода становится ценным сырьем.

– Так это же замечательная вещь! – Христофор потер руки. – Как ты думаешь, трудно будет ее отсюда вывезти?

Ольга посмотрела на него с подозрением.

– Зачем это ее отсюда вывозить?

– Как зачем! Я тоже хочу превращать глину в золото!

– Вот-вот, – княжна мрачно покивала. – И этот туда же – превращать! А когда сам превратишься черт знаешь во что, тогда как запоешь?

– Почему это я должен обязательно превратиться? – возразил Христофор, – Я осторожненько...

Ольга махнула рукой.

– Все думают, что можно «осторожненько». Но с констраквой одной осторожности мало. Это тебе не керосин...

Охотники за ифритами миновали площадь перед заводоуправлением. Серое шестиэтажное здание провожало их пустыми глазницами окон. Посреди площади из густой травы поднимался постамент, некогда увенчанный фигурой какого-то вождя. От фигуры остались одни ноги в широких неглаженных брюках и ботинках на чрезмерно толстой подошве. По расположению ног трудно было представить себе позу вождя. Казалось почему-то что он должен был стоять подбоченившись, будто готовился пуститься в пляс.

Экипаж межмирника, не прерывая беседы, прошел мимо постамента. Впереди вставала громада заготовительного цеха.

– Констраква, – продолжала рассказывать Ольга, – это живая, почти разумная жидкость. Куда бы ее ни поместили, она везде создает привычные для себя условия, преобразовывая все вокруг по образу и подобию своего родного мира. Попадая на земную почву, она быстро впитывается. Кремний, углерод и другие, обычные для нашего грунта элементы заменяет металлами, в том числе и драгоценными, кислород превращает в аммиак, но больше всего измывается над органикой. Не знаю, как выглядят растения и животные в том мире, где существует констраква, но из наших растений и животных у нее получаются настоящие монстры. Из людей – тоже.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Христофор.

– В колледже я прошла курс экологии Параллелья. У нас часто проводились экскурсии в те места, где поработали и существа, и вещества из других миров. Все они были завезены нашими же купцами. Достаточно один раз побывать в таком месте, чтобы навсегда прошла охота торговать с Параллельем. Будь моя воля, я не в тюрьму, а именно туда помещала бы торговцев всякой запространственной дрянью...

"И тех, кто посылает ифритов по почте, " – чуть было не брякнул Христофор, но сообразил, что княжне сейчас не до шуток. Таинственным образом запыленная табличка у входа на территорию завода испортила ей настроение. Может быть, именно об ифритах Ольга и думала сейчас...

Тем временем, экипаж межмирника приблизился к распахнутым воротам заготовительного цеха. По сторонам длинного цехового прохода расположились устрашающего вида механизмы: гильотины для разрубания брусков и раскроя металлических плит, циркулярные пилы для разрезания труб, ножницы для листового железа, массивные прессы, огромный фрезерный станок с каруселью, на которой сразу шестерых человек можно было подвергнуть казни четвертованием... Общее мрачное впечатление усугублялось запекшейся на сверлах и ножах кровавой ржавчиной и мертвой тишиной, царившей здесь. Гонзо постоял в воротах, но входить в цех не стал.

– Ладно, поищем что-нибудь более подходящее, – пробормотал он.

– А мне здесь нравится, – заявил вдруг граф. – И даже план у меня есть. Смотрите: мы заходим в цех, тихонько прокрадываемся на ту сторону, выходим наружу и делаем засаду, ясно? Бандиты идут за нами, заходят в цех... и тут я обрезаю все оставшиеся подпорки! Крыша падает и всех накрывает!

– А потом? – спросил Христофор.

– А потом тому, кто выползает из-под обломков, Ольга читает свои заклинания. Если он ифрит, мы его сажаем в бутылку – и готово.

– А если не ифрит? – поинтересовался Гонзо.

– Ну... тогда я сам ему читаю заклинание... по башке, и ждем следующего. Ну как?

– Что ж, очень остроумно! – сказал Гонзо. – Только неаппетитно как-то будет, когда мы их всех крышей... Пусть лучше эти ребята сами выводят друг друга из игры. А мы пока в тихом, безопасном месте подождем победителя.

– Да где ж найдешь такое место?

– Будем искать, – смиренно вздохнул Христофор.

– Ну вот, еще искать чего-то. А здесь все готово. Вот он цех, вот она – крыша. Не пойму, почему мы должны отказаться от такого остроумного плана!

– Потому что это бред собачий, – спокойно произнесла Ольга. Она круто повернулась и, не оглядываясь, зашагала дальше по дороге. Щеки графа вспыхнули пятнистым румянцем. Обиженно хлопая ресницами, он смотрел вслед княжне. На мгновение Христофору даже стало его жаль.

– Нет, почему же? – Гонзо постарался придать голосу побольше бодрости, – Ваш план остается в качестве резервного. Всякое ведь может случиться! Может быть, мы не найдем ничего более подходящего...

От ворот заготовительного цеха дорога пошла через площадку, служившую складом материалов и заготовок под открытым небом. Путь преграждали ржавые трубы, скатившиеся со штабелей, россыпи мелких деталей, которые кто-то пытался вывезти, да так и бросил. Вдоль дороги возвышались пирамиды из катушек, нанизанных на телеграфные столбы, опасно покосившиеся стопки железных листов и просто горы всякого хлама, поросшие травой и кустарником. Преодолев эту индустриальную полосу препятствий, охотники за ифритами оказались на опушке светлой березовой рощи. Здесь, у входа в бывшую аллею, некогда оживлявшую серый заводской пейзаж, дорога обрывалась. Густой подлесок давно взломал весь асфальт, перемолол его в мелкие камешки и теперь плотной зеленой стеной стоял на пути Гонзо и его спутников. В воздухе крепко пахло березовым листом.

– Эх, – вздохнул Христофор. – Этот бы березняк, да в баньку, на веники!

Ольга взглянула на него с удивлением.

– Где это ты пристрастился к русской бане?

– В Крыму, Оленька, в Крыму, – разулыбался Христофор. – Все в том же тысяча девятьсот третьем году. Я ведь тебе рассказывал. Вот где рай! Вечером – прием в Ливадийском дворце, потом у Сумарокова приватная пирушка, а под утро – в баньку! Ляжешь на полок, разомлеешь...

– ... Натрешься медом с травами... – подхватила Ольга. В глазах ее впервые за этот день сверкнули веселые огоньки.

– Ага! – согласился Христофор, – Потом поддашь кваску на каменья и велишь девкам взять веники... То есть, тьфу! Не девкам, а этому... денщику.

– Ну что ж, – сказала Ольга мечтательно, – денщику – тоже неплохо...

И оба рассмеялись.

В то же мгновенье из-за зеленой стены, преграждавшей им путь, донесся протяжный вой, бурлящий и сиплый, превратившийся под конец в низкий голодный рык.

Улыбка сразу сползла с ольгиного лица.

– Ну вот, начинается! – сказала она. – Привет от констраквы!

– А кто это выл? – спросил почему-то шепотом Христофор.

– Внеземные формы жизни, разумеется! – сказала княжна.

– А они нас не того?

Ольга пожала плечами.

– Не должны. Как правило, они могут существовать только в тех местах, где почва пропитана констраквой, а атмосфера насыщена аммиаком...

– Это как правило, – согласился Гонзо. – А как исключение?

– Исключений мне видеть не приходилось, – сказала Ольга.

– Ну тогда пойдем посмотрим...

Раздвигая березовые прутики и ступая по обломкам асфальта, Гонзо, граф и Ольга друг за другом проникли вглубь зарослей. От поднятого ими треска птицы покидали упрятанные в чаще гнезда и стаями носились над лесом.

– По крайней мере, нас не потеряют из виду, – бормотал Христофор, шагая вслед за графом и едва уворачиваясь от ударов березовых веток.

– А, черт! – тихо ругался он, получая прутьями по лицу. – Вот тебе и банька! С легким паром!

Граф вдруг резко остановился и присвистнул. Христофор уперся ему в спину. Обойти графа он не мог, поэтому поднялся на цыпочки и выглянул из-за его плеча.

Роща кончилась. Они находились на краю обширного котлована, скорее даже оврага причудливой формы, пустившего длинные змеистые ответвления в окружавшее его ковыльное поле. Слева, на самом краю оврага примостилось длинное приземистое здание. Это был, судя по бункеру для опилок на крыше здания, столярный цех. На холме, а лучше сказать на острове, поднимавшемся далеко впереди в самом центре котлована, стояла заводская ТЭЦ с косо обломанной трубой. Справа по полю проходила железнодорожная колея. Ее совсем не было бы видно в траве, если бы не стоящий на ней длинный состав цистерн. На краю оврага колея обрывалась, так что часть состава свалилось под откос. Цистерны вверх колесами, боком, торчком и просто искореженной грудой металла лежали на дне.

Но не впечатляющая картина железнодорожной катастрофы привлекла к себе внимание экипажа межмирника. Граф, Гонзо и княжна во все глаза смотрели на дно котлована. Там, в аммиачных парах, столбами поднимавшихся к небу, кипела странная жутковатая жизнь. Заросли красно-голубых спиралевидных растений всей своей массой дружно двигались по кругу, огибая остров. Словно гигантская грампластинка, насаженная на холм с колючей трубой ТЭЦ, поворачивалась перед глазами. Голова кружилась от этого равномерного вращения огромной территории, начинавшейся у самых ног и уходящей за горизонт. Казалось, что сам несешься на большой скорости вокруг этого сине-красного кратера и вот-вот скатишься по откосу на его дно. Время от времени по дрожанию спиральных крон видно было, что растения натыкаются на какие-то массивные препятствия на дне. Но и препятствия не стояли на месте, они бороздили котлован во всех направлениях, то скрываясь за центральным холмом, то снова показываясь из-за него. Однажды река растительности вдруг раздалась, и из нее выпрыгнуло длинное червеобразное тело. Высоко взлетев в воздух, оно извивалось и било раздвоенным хвостом, совсем как ерш, выскочивший из воды на стремнине. Вот только размером здешняя рыбешка почти не отличалась от цистерны, лежавшей неподалеку, у края потока. Совершив прыжок вперед на добрую сотню метров, гигантский червь снова нырнул было в поток, но навстречу ему из кипящей растительности вдруг метнулась еще более крупная тварь и заглот ила беднягу налету.

– М-м-да, – ошарашено произнес Христофор, – Здесь не пройдешь. Затопчут.

Ольга покачала головой.

– Здесь не потому не пройдешь, что затопчут, а потому, что в этой луже ты сам моментально превратишься в такого же червячка...

– Хрен редьки не слаще! – философски изрек граф. Это выражение он почерпнул в беседах с турицынским конюхом. – Только я что-то не вижу здесь никакого золота.

– Оно там, внизу, – сказала Ольга. – Металлическая почва, над ней – слой бродячей растительности, среди которой живут ползучие животные. И пропитывающая все констраква. Это и есть мир Протопопова-2.

– Так вот он какой! – Христофор изумленно присвистнул. – Мир Протопопова-2, где золото черпают ковшами... Честно говоря, я его представлял себе несколько иным...

Княжна только невесело усмехнулась в ответ.

– Но как все это попало сюда? – недоумевал Джек Милдэм.

– А вон, видишь цистерны? – Ольга махнула рукой в сторону состава. – Наверняка в них и гоняли констракву по Дороге миров. Случилась небольшая утечка, констраква проела дыру сначала под железнодорожным полотном, а потом, когда рухнули другие цистерны, разлилась по всей округе. Теперь здесь филиал Протопопова-2. И все это произошло из-за Дороги миров.

Гонзо внимательно посмотрел на Ольгу.

– Ты, кажется, не очень любишь нашу Дорогу миров? – спросил он.

– Да! – с вызовом ответила княжна. – Я не люблю _вашу_ Дорогу миров. От нее все беды!

– Ну, не стоит преувеличивать, – попытался возразить Христофор.

– Преувеличивать?! – Ольга показала на котлован, – вот плоды контактов с параллельным пространством! Тебе этого мало?!

– Так это дальнее Параллелье! – не сдавался Гонзо, – С ним, конечно, нужно поосторожнее...

– Ближнее ничуть не лучше! – отрезала Ольга.

– Чем же тебе Ближнее не угодило? – не без ехидства спросил Христофор.

Ольга отвернулась и не ответила. Христофор уже решил было, что она не желает больше разговаривать на эту тему, но она вдруг снова заговорила.

– В тысяча сто одиннадцатом году, – голос княжны звучал странно – глухо и отрешенно, – в Киеве случился большой пожар. Горели только что отстроенные терема Гостомысла – главного претендента на киевское княжение. Сам князь, пытаясь спасти из огня свою семью, погиб... Это был мой отец. Погибли все – моя мать, два брата и сестра Любава... Род Гостомысла пресекся. Причиной пожара было прибытие в Киев первого межмирника. Так был открыт новый порт Дороги миров – КР -1111...

Ольга повернулась и посмотрела на Гонзо. Тот только неуклюже развел руками.

– Да... Это штука...

– Всю свою жизнь я провела на Дороге миров, – продолжала Ольга, – но так и не смогла ее полюбить. Будь моя воля, я бы ее вообще отменила...

Христофор удивленно поднял брови.

– Это как?

– А так! Пусть будет одно безальтернативное пространство, и пусть оно живет без вмешательства извне. Ведь обходились же как-то без параллельных пространств до того, как их открыли.

Христофор позволил себе усмехнуться.

– Что теперь рассуждать об этом! Они ведь уже открыты!

– Еще не поздно их закрыть! – живо возразила Ольга.

– Как? Запретить передвижение по Дороге миров?

– Ничего и не понадобиться запрещать. Все можно сделать гораздо изящнее. Вот смотри: сколько всего существует параллельных миров?

– Теоретически, – сказал Христофор, напустив на себя академический вид, – их число бесконечно.

– Правильно! – подхватила Ольга, – и каждое пространство имеет хотя бы одну особенность, одно уникальное свойство, отличающее его от всех остальных. Так?

– Ну так.

– Таким образом, все пространства вместе обладают бесконечным количеством свойств. Отсюда вывод: любое свойство можно где-нибудь да отыскать. Есть миры, где планеты и звезды не притягиваются, а отталкиваются, есть миры, в которых пифагоровы штаны равны не на все стороны. Есть миры, где бога нет, и миры, где бог есть...

– Ну и что из этого?

– А то, – торжественно провозгласила княжна, – что существуют миры, в которых параллельность пространств является фикцией! Если попасть в один из этих миров – выбрать самый подходящий – то все остальные превратятся в пустую выдумку...

– Хорошенькая перспектива! – перебил ее Христофор. – Где же ты найдешь настолько подходящий мир? Одним ведь нравится одно, а другим – другое! Я, например, считаю лучшим местом во вселенной Крым 1903 года. А граф может со мной не согласиться. Разве на всех угодишь?

– А зачем на всех? – холодно удивилась Ольга, – Если выбирать буду я, то выберу пространство, которое устроит _меня_. Это же естественно!

– Ну да, для тебя естественно! А остальные пускай исчезают?

– Да никто не исчезнет! Просто выяснится, что их вообще никогда не существовало! И некому будет возмущаться. Ведь не возмущается же Карлсон, который живет на крыше, по поводу того, что его на самом деле не бывает!

– Да-а, – задумчиво протянул Христофор. Такого в моей практике еще не было. Прикладной субъективный идеализм. Подгонка вселенной под свои собственные представления о ней...

– Да это делается сплошь и рядом! – заявила княжна. – Правда, в мелких масштабах.

– А что, у тебя действительно есть такая возможность? – Христофор искоса бросил на нее беспокойный взгляд.

– Если бы у меня была такая возможность, – медленно произнесла Ольга, – ничего этого, – она показала на котлован, – давно уже не существовало бы!

– Неужели тебе не нравится это симпатичное болотце? – улыбнулся Христофор.

– А тебе нравится? – запальчиво спросила княжна.

– А что, по-моему, мило. Эта бурлящая каша напоминает мне розовое детство... Главное, оно как нельзя лучше подходит для охоты на ифритов...

– Что? На ифритов? – Ольга словно проснулась вдруг. Лицо ее радостно осветилось. – На ифритов – это другое дело! Что же ты молчал?

– Не хотелось тебя перебивать. Ты очень интересно объясняла, что можешь легко обойтись без параллельных пространств и без живущих там Карлсонов. К каковым я, вероятно, должен причислить и себя...

– Да ладно тебе! Это же так – философия! Ты лучше скажи, как мы будем охотиться?

– Оставим приманку в каком-нибудь труднодоступном месте и устроим засаду... Эх, если бы нам удалось добраться вон до того здания на острове! Это было бы вообще идеально! Оно стоит достаточно высоко, зверюшек там нет, и воздух, кажется, чистый. Только как туда попасть?

Ольга, прищурившись, оценила расстояние до ТЭЦ.

– Н-ну... – сказала она задумчиво, – Я, пожалуй, могла бы долететь туда и одного из вас прихватить...

– Долететь? – Христофор выпучил глаза. – На чем?

– На метле, конечно! Это самое надежное.

Христофор недоверчиво посмотрел на княжну, пытаясь понять, не шутит ли она.

– А ты разве умеешь? – осторожно спросил он.

Ольга подарила ему снисходительную улыбку.

– Я ведьма, Гонзик! Полеты на метле входят в обязательный курс Ваймарского колледжа. Только нужна настоящая метла или, хотя бы, щетка.

– Прекрасно! – оживился Христофор. – Просто великолепно! Тогда мы именно там назначим точку рандеву!

Он показал на обломанную трубу ТЭЦ. Граф проследил за его рукой, потом скептически посмотрел на проносящуюся внизу растительную массу.

– Кому это мы назначим точку? – хмуро спросил он. – Туда никто не сможет добраться.

– Правильно! – подтвердил Христофор. – Никто, кроме ифритов. Там мы их и будем ждать. Как здесь говорят, набьем ифритам стрелку. И возьмем тепленькими.

Граф снова посмотрел на здание, слегка размытое и подрагивающее в испарениях, поднимающихся из котлована.

– А чего они туда полезут? – с сомнением спросил он.

– Полезут, как миленькие! – заверил Гонзо. – За полиноидом – еще как полезут!

На этот раз удивилась Ольга.

– Разве у тебя есть полиноид? – спросила она.

– А как же! Пошли.

– Куда?

– Ну, например, сюда, – Христофор повернул налево и зашагал по краю котлована в направлении столярного цеха.

Первое, что обнаружили охотники за ифритами, взломав дверь цехового тамбура, была прислоненная к стене длинная дворницкая метла.

– Где же ее еще искать, как не в столярке? – сказал Христофор и торжественно вручил метлу Ольге.

Юная ведьма принялась шептать над ней свои заклинания, а Гонзо тем временем вскрыл следующую дверь и проник в цех. Скоро он вернулся, сияющий, волоча за собой вместительный деревянный ящик с металлическими уголками и скобами для замка. В таких ящиках перевозят артиллерийские снаряды или особо ценные приборы.

– Что это? – изумленно спросил граф. – Неужели полиноид?!

– Полиноид, – просто сказал Христофор. – Разве плох? Как раз таким я его себе и представлял...

Он подтащил ящик поближе к окну и снова куда-то убежал.

Граф осторожно приблизился к ящику, потом, после минутного колебания, слегка приподнял крышку.

– Да ведь тут пусто! – воскликнул он с обидой.

– Ничего, – сказал Христофор, появляясь в дверях с банкой краски в одной руке и кистью в другой. – Это даже лучше. Не таскать же нам его вместе со всем содержимым!

– А где содержимое-то? – все еще недоумевал граф.

– Представления не имею! – беззаботно ответил Гонзо. Он окунул кисть в краску и вывел на крышке ящика крупными аккуратными буквами: "Осторожно, Полиноид! Не бросать! Боится сырости! ". Потом, перевернув ящик, сделал такие же надписи на дне и на боковых стенках. Только после этого он сжалился над Джеком Милдэмом и объяснил:

– Видите ли, граф. Никто не знает, как выглядит полиноид – ни мы, ни бандиты. Почему бы ему не выглядеть вот так? В упаковке, разумеется.

– А какой нам прок в одной упаковке, без содержимого?

– Она будет издали манить ифритов.

– Ну хорошо, она будет издали манить, а что она будет делать, когда ифриты до нее доберутся?

– На этот случай, – сказал Христофор, – у меня припасен еще один фокус. Но о нем пока рано говорить.

Христофор еще раз оглядел ящик со всех сторон, после чего с удовлетворением вытер руки о траву, пробивавшуюся сквозь пол.

– Оленька! – позвал он. – Я надеюсь, ты сможешь это транспортировать?

Ответа не последовало. Гонзо обернулся и обнаружил, что княжна исчезла.

– Оля! – испугался Христофор. – Ты где?

– Да здесь я! – раздалось сверху.

Гонзо и граф подняли головы и, как по команде, разинули рты. Ольга, оседлав метлу, кружила под потолком.

– Ну, чего уставились? – княжна сердито швырнула в них туфельку и поспешно снизилась.

– Вообще-то мини-юбка – не самый подходящий наряд для полетов на метле, – сказала она, – так что имейте ввиду: я согласилась на это только ради дела.

– А я слышал, что на метле летают голыми... – Христофор мечтательно вздохнул.

– Летают, – сказала княжна. – Но те, кто это видит, обычно сходят с ума.

– Есть от чего! – согласился Гонзо. – Мне даже кажется, что я уже немножко...

Его прервала раздавшаяся где-то вдалеке длинная автоматная очередь.

– Это что? – спросил граф.

Христофор потряс головой, отгоняя сладкие видения.

– Это первый теплый контакт двух бригад, – сказал он. – Исторический момент – встреча на констракве... Впрочем, они еще далеко.

– Все равно, времени лучше не терять, – сказала Ольга. Что мы теперь должны делать?

– Прежде всего, перебираться на остров. Тебе, Оля, придется сделать три рейса, чтобы перенести меня, графа и ящик. Справишься?

– Насчет ящика я уверена, – усмехнулась княжна. Держа метлу подмышкой, она вышла на улицу.

– Оленька! Чем я хуже ящика!? – Христофор устремился следом за ней.

– У него нет нервов, – серьезно сказала Ольга, – А у тебя... Ладно, садись сзади и запомни два главных правила: держаться крепко и глаза не открывать!

Глава 12

Здоровенный, как самосвал, «Джип» Федула остановился на пригорке, не доезжая заводских ворот. Следовавшие за ним машины с «братвой» сейчас же припарковались рядом, полностью перегородив дорогу. К «Джипу» подбежал небритый мужичок в изорванном пальто, но с цейсовским биноклем в руках.

– А напылили-то! – поморщился Федул, выходя из машины. Его красное мясистое лицо казалось усталым и добрым. – Кто стрелял?

Мужичок с биноклем слегка помялся.

– Да мы тут... на всякий случай одного... Он возле теплотрассы терся.

– А нельзя было без стрельбы обойтись? – проявил гуманность Федул. – Не могли просто удавить?

– Так мы подумали, вдруг это амировские за нами идут?

– Ну?

– Нет. Обычный бомж оказался.

– Подумали они! – рассердился Федул. – На весь город слышно, как вы тут думаете! – он повернулся к машине. – Вылезай, Очкарик, надо пообсмотреться.

Из «Джипа», неуклюже болтая ногами, выбрался скромно одетый молодой человек, чихнул от пыли и принялся протирать очки.

– Это и есть «Спецагрегат»? – спросил он, близоруко щурясь.

– Он! – подтвердил Федул. – «СпаСибЗаТруд». Я тут в фазанке учился с полгода... Надо же, как заросло все! ... Ну, докладывай, – сказал он небритому, раскрывая золотой портсигар.

Сейчас же через плечо его протянулась рука одного из сопровождающих и щелкнула зажигалкой.

– Они были здесь с полчаса как... – рассказывал человек с биноклем. – Проломили дыру в воротах, – он показал на круглое отверстие, проделанное аннигилятором Джека Милдэма, – а потом двинули по дороге через всю территорию, прямо к Луже.

– Так, – Федул только теперь прикурил и задумчиво выпустил сизое облако в лицо человека с биноклем. – Кто их ведет?

– Максимка и Баштан, – ответил небритый, деликатно покашляв в кулак. – Баштан – вон, на краю леса маячит... – он махнул рукой в сторону бывшей заводской аллеи, – а Максимка дальше за ними пошел.

– Глядите-ка! Чего это там, на трубе? – сказал вдруг один из людей Федула. Он тоже держал в руках бинокль и разглядывал в него обломанную трубу ТЭЦ.

– Где? – Федул схватил бинокль, даже не сняв его с шеи стоявшего перед ним бомжа, и припал к окулярам. – На какой трубе?

– Да вон, на косой! Черт, туманом застилает... Люди там были!

– Какие еще люди? – зло бормотал Федул, лихорадочно подкручивая резкость. – Ты похмелись сначала, понял? Это ж на острове, туда хрен залезешь. Люди ему...

– Вон, опять развидняется!

– Ну и где твои люди?

Вся имевшаяся в бригаде оптика, включая прицелы снайперских винтовок и спешно развернутую артиллерийскую стереотрубу, нацелилась на заводскую ТЭЦ.

– Ушли, – разочарованно сказал первый заметивший людей. – Ящик какой-то оставили и ушли...

– Ящик! – ворчал Федул. – На плечах у тебя ящик! Я и сам вижу, что ящик, да на кой ляд он им понадобился?

– Федул, – позвал вдруг Очкарик, – можно тебя на минутку?

Он смотрел на ТЭЦ в стереотрубу, дающую стократное увеличение и, судя по голосу, видел нечто такое, чего никто еще не разглядел.

– Ну, что у тебя там? – Федул подошел и заглянул в окуляры стереотрубы. – Ну, ящик стоит на самой верхушке, ну и что? Это и в бинокль видно...

– Подожди, пока туман рассеется, – сказал Очкарик.

– Жду, – Федул пожал плечами, – ... Как же все-таки эти черти на остров забрались? Там же вокруг яма, а в яме, как в бетономешалке... Ну да ничего. Теперь все в наших руках. Мне бы только... Погоди, погоди... На ящике-то буквы!

– Вот-вот, – сказал Очкарик.

– Остро..., нет, осторо... Осторожно, По... ли..., Полино... Ах!

Федул резко выпрямился и посмотрел на Очкарика дикими глазами.

– Так ведь это же...

– Прочитал?

– Прочитал! Прочитал, Очкаричек ты мой дорогой! Моментально рвем туда, всех мочим, и железяка – наша!

– Н-не знаю, – Очкарик задумчиво поправил давшие ему прозвище очки. Меня смущает одно обстоятельство... Для чего они выставили ящик напоказ? А вдруг это ловушка?

Федул плюнул с досады.

– Ну и труслив же ты, Очкарик! Мамка тебя в детстве запугала, что ли? Ты гляди на меня! "Я без мами жил, и без папи жил! " И сроду никого не боялся! И ты не ссымневайся – мы ихнюю ловушку знаешь куда им засунем? А когда у нас полиноид будет, мы ж просто... это... в облаках витать будем! И всем на головы гадить! Ну, держись теперь, Амирка! Откуковался, татарин! ...

– Легок на помине! – сказал вдруг один из бригадников. Он глядел не на ТЭЦ, как все, а в противоположную сторону. Федул обернулся, глянул на дорогу и длинно выругался. Со стороны города медленно и величаво надвигалось гигантское облако не то пыли, не то просто клубящегося мрака. Время от времени его пронзали молнии, и тогда раздавался глухой рокот, такой низкий, что, казалось, дрожит сама земля. Порой клубы мрака обретали форму огромных коней, и тогда молнии становились сверкающими саблями в руках черных всадников.

– Джигит хренов! – процедил сквозь зубы Федул. – в цирке ему выступать, а не делом заниматься! Ну ничего, я ему устрою представление... По машинам, братва! Открыть ворота!

– Что ты собираешься делать? – спросил Очкарик.

– Заманить их на территорию, устроить засаду, хоть вон там, на задах у заготовительного...

– А потом?

– А потом замочить всех до одного!

– То есть – убить?

– Да, родной, убить. А что мне, целоваться с ними? Они сами к Амиру ушли, я никого не гнал. А в городе должен быть только один хозяин. Либо я, либо... больше никто.

– Да, но убивать! Ведь ты же обещал зря кровь не лить!

– Разве же это зря, Очкаря?! Ты что, брат? Это же для дела!

– Нет, Я так не могу! Сколько раз договаривались никого больше не убивать – и все снова начинается!

– А в морду хочешь? – вдруг спросил Федул.

Очкарик вздрогнул и попятился.

– Хочешь в морду или нет, я тебя спрашиваю? – Федул оной рукой ухватил его за одежду на груди и подтянул к себе. – Ну?

– Н-не надо... – очкарик в страхе закрылся ладонью.

– Сейчас пойдем на завод, поставим ловушки, да такие, чтоб ни один гад не ушел! Ты будешь мне помогать. Хорошенько будешь мне помогать, без халявы. Понял?

Очкарик только пискнул что-то в ответ. Федул свирепо тряхнул его так, что пуговицы полетели.

– Не слышу! Повтори, как следует!

– П-понял... – задыхаясь, выдавил Очкарик.

– Убивать будем их, понял? – Федул перешел на истерический крик. – Пачками убивать! Давить в кашу! Живьем в землю закапывать! Правильно?

Очкарик, у которого при каждом слове Федула голова, как на нитке, болталась из стороны в сторону, уже не способен был возражать.

– Правильно? – еще раз выкрикнул Федул.

– Правильно, – покорно сказал Очкарик. Он больше не думал об отвращении к убийству, он боялся, что Федул его ударит.

Но тот неожиданно успокоился.

– Вот и хорошо. Лезь в машину. Да не бойся! Я сегодня добрый...

В машине Федул вынул из золотого портсигара очередную сигарету и велел Очкарику достать у него из бокового кармана зажигалку.

– Зажги-ка мне, а то тесно тут.

Дрожащей рукой Очкарик поднес ему огонь. Федул, наконец, улыбнулся.

– За что я люблю интеллигентов? – сказал он, прикуривая, – за то, что с ними всегда можно договориться без базара! Правильно, Очкарик?

Очкарик ответил ему неуверенной улыбкой...

... Первый взрыв раздался минут через десять после того, как компания Гонзо обосновалась в здании ТЭЦ. Огненный шар поднялся из-за леса, и полутемный зал, служивший когда-то пультовой, осветился вдруг красноватыми отблесками.

– Наконец-то! – сказал Христофор, – я думал, они никогда не начнут!

За первым взрывом сразу последовал второй, потом третий, поднялась беспорядочная стрельба.

– Однако, начинают они довольно бодро! – Ольга стояла у окна, и лицо ее беспрерывно озаряли багровые вспышки.

– То ли еще будет! – уверенно пообещал Христофор.

Сейчас же к раскатистому гулу разрывов присоединились новые звуки. Словно гигантские каменные плиты со скрежетом поворачивались на шарнирах и ударялись друг о друга, сотрясая землю.

Граф, который с живейшим любопытством прислушивался к шуму битвы, удивленно повернулся к Христофору.

– А это что такое?

– Это за дело взялись ифриты. Теперь там будет по-настоящему жарко.

Снова послышался скрежет, от которого ныли зубы, и стены начинали мелко вибрировать. В ответ раздался многоголосый вопль, заглушивший грохот боя. Сколько ужаса было в этом вопле, что даже Джек Милдэм от ужаса покачал головой.

– Залетела братва...

Пол под ногами дрогнул от тяжелого соприкосновения невидимых каменных ладоней. Вопль оборвался.

– Будто комаров прихлопнул, – поморщился граф. – Что ж они там вытворяют такое?

– Может быть, слетать, посмотреть? – предложила Ольга. Ей невмоготу было сидеть здесь в полном неведении.

– Ни в коем случае! – сказал Христофор. – Это было бы непростительной глупостью. Во-первых, мы не должны вмешиваться во внутренние дела Н-ска – 2000. Во-вторых, можно было бы и вмешаться, но сейчас это небезопасно. И, наконец, в-третьих и в-главных – это совершенно не нужно.

– Но должны же мы хоть как-то контролировать ситуацию! – возразила княжна.

– Уверяю тебя, Оленька, ситуация полностью под контролем. Мы сидим в самом безопасном месте и знаем все, что нужно.

Новый подземный удар прервал речь Христофора. С потолка обвалилась штукатурка. Где-то за стеной посыпались кирпичи.

– Знаем! – усмехнулся Джек Милдэм. – Ну вот это, например, что бухает?

– Да какая разница? – отмахнулся Гонзо. – Вы поймите, нас не должно интересовать то, что делается _там_. Нам нужны только те двое, которые доберутся _сюда_! Переживать за их безопасность не приходится – они неуничтожимы. Упустить их мы тоже не рискуем: им нужен полиноид и, судя по тому, как они за него бьются, нужен позарез. Сейчас они заняты одним – освобождением друг друга от сопровождающих лиц. Прекрасно! Это выгодно Н-ску – 2000 – меньше будет бандитов. И это выгодно нам – меньше будет путаницы, не нужно разыскивать ифритов по всему городу. Как только они наиграются в войну и перебьют всех бригадников, оба немедленно пожалуют сюда. И это произойдет, кажется, очень скоро...

Взрывы за окном слышались все сильнее и ближе. В небо взлетали светящиеся ракеты, а навстречу им прямо из пустоты сыпались снаряды и бомбы, вспарывая воздух тошнотворным свистом.

– Надеюсь, до ядерных зарядов они не дойдут? – спросила Ольга.

– Сюда, по крайней мере, не будут стрелять! – прокричал Гонзо, перекрывая гул разрывов. – Побоятся испортить полиноид.

– Глядите-ка, вот они! – крикнул граф.

Из леса на краю котлована появились, один за одним, четыре человека с автоматами. Часто припадая к земле, они отстреливались от кого-то, кто преследовал их в березняке. Оттуда неслась ответная стрельба, и охотникам за ифритами пришлось присесть пониже, так как некоторые пули стали ударяться в стену ТЭЦ. Четверо выбежавших из леса решили, по-видимому, закрепиться на краю котлована, тем более, что отступать дальше им было некуда. Но едва один из них ступил на глинистый откос, как земля под его ногами качнулась и раздалась широкой расщелиной. Констраква выпустила очередную змеистую трещину прямо вглубь леса. Деревья и люди посыпались на дно, вспыхнувшее на мгновение золотым блеском. Но почву, превратившуюся в металл, тут же покрыли растения. Березовые стволы корчились, соприкасаясь с констраквой, трескались по всей длине и выпускали пучки красно-синей листвы. Люди, попавшие в расщелину, еще пытались карабкаться вверх по склонам, но их тела уже распухли от бесформенных наростов, одежда лопалась на спине, из под нее показывались толстые шипы. Развернулись чешуйчатые хвосты, и четыре аспидно-черных монстра с воем скрылись в зарослях кипящей растительности.

– Господи, спаси и помилуй! – пробормотал граф. – А мы над этой гадостью на метле летали! И топтались там, на краю...

– Вот почему люди боятся даже приближаться к территории завода, – сказала Ольга.

– Слушайте! – насторожился вдруг Христофор. – Что это?

Ольга замерла на полуслове.

– Ничего не слышу, – сказал граф.

– Вот именно! – подтвердил Христофор. – Ничего. Стрельба кончилась!

И действительно, наблюдая за судьбой несчастных, попавших в констракву, экипаж межмирника не заметил, как, мало-помалу, утихли разрывы, прекратились выстрелы, и только рваные полотнища дыма в небе еще напоминали о прошедшем сражении.

– Что бы это значило? – спросила Ольга.

– Перебили всех, что ж еще? – уверенно сказал граф.

– Ну, сейчас пожалуют! – прошептал Христофор.

В подтверждении его слов послышался отдаленный треск. Верхушки деревьев, растущих на краю котлована, дрогнули, густые зеленые кроны легко валились в разные стороны, словно там, по бывшей заводской аллее, прокладывал себе путь танк или бульдозер. Стволы, стоявшие у него на дороге, разлетались в щепки. Подлесок хрустел, как чипсы в зубах проголодавшегося школьника.

– Ну-ну, – произнес Джек Милдэм, поудобнее перехватывая аннигилятор, – напугать хочешь? Давай, напугай...

Волна лесоповала докатилась, наконец, до края котлована. Одно из деревьев рухнуло прямо в констракву, другое упало поперек только что образовавшейся трещины. Широкая полоса мелкого березняка была безжалостно смята, и на опушке показался... человек.

Он был один. Ни впереди, ни позади него не следовал никакой механизм. Он был безоружен. И все же с первого взгляда было ясно, что все произведенное в лесу опустошение – дело его рук.

– Так вот ты какой, цветочек аленький! – Ольга произнесла это нежно, но Христофору, глянувшему на нее краем глаза, вдруг почудился ястребиный изгиб в аккуратном милом носике княжны.

– Тьфу, сгинь, нечистая сила! – пробормотал он.

– Нет, зачем же? – княжна поняла его слова по-своему. – Милости просим! Только почему же он один? Где второй?

– Должен быть где-то недалеко...

На всякий случай Христофор открыл дверь в генераторный зал и сквозь пролом в крыше поглядел на трубу ТЭЦ. На самом острие неровного скола трубы одиноко маячил ящик с надписью «Осторожно, полиноид».

Ифрит, задержавшийся на краю котлована, тоже смотрел на ящик. Если бы Ольга, граф и Гонзо могли видеть его злые, раскосые глаза, они прочли бы в них алчность. Ифрит знал свои силы, но близость непонятной констраквы останавливала его. Некоторое время он принюхивался, глухо ворча и вращая глазами, а потом вдруг решительно шагнул вперед.

Словно резиновая, его нога вдруг вытянулась в неимоверно длинное, тонкое щупальце и, перешагнув через озеро констраквы, ступила на остров. Сейчас же все тело ифрита перелилось по этому жгутику через котлован и собралось в прежнем виде у самого подножия ТЭЦ. После этого ифрит просто зашагал вверх по стене. В три прыжка он достиг вершины трубы. Вожделенный ящик с полиноидом был перед ним. Осталось только протянуть руку... Огромные скрюченные пальцы ифрита, увенчанные для цепкости стальными когтями, сомкнулись на полиноиде... и прошли сквозь него! Ифрит схватил пустоту. Оглушительный рев обиды и разочарования прокатился над констраквой. Он был громче, чем все взрывы прошедшего сражения. Словно газовый факел вспыхнул над трубой – это разгневанный ифрит выпустил в небо струю пламени. Сбросив таким образом излишки ярости, он огляделся по сторонам. Он искал того, кто позволил себе так дерзко разыграть его. Но врага поблизости не оказалось, зато внимание ифрита привлек пролом в крыше здания ТЭЦ, возникший, вероятно, при падении трубы. Там, в проломе, среди искореженных металлических конструкций и кусков бетона, лежал ящик с черной надписью на крышке. Будто нарочно, он находился в самом центре пятна света, проникающего сквозь пролом, и такому зоркому наблюдателю, каким был ифрит, ничего не стоило прочитать: "Осторожно, Полиноид! Не бросать! Боится сырости! ".

Прямая, как луч, огненная полоса под реактивный грохот пролегла от вершины трубы к пролому – ифрит ворвался в генераторный зал ТЭЦ со скоростью артиллерийского снаряда. Он спикировал прямо на ящик и сейчас же разразился новым яростным воплем: огромные клешни, заменяющие ему руку, хватали воздух, камни, обломки металла, во множестве разбросанные вокруг – все, что угодно, но только не полиноид! Ящика не было – вернее, существовало лишь его изображение, неизвестно как оказавшееся в развалинах ТЭЦ заброшенного завода. В отчаянии ифрит щелкнул когтями и срезал торчащую из стены стальную балку. Упав, она прокатилась сквозь ящик, но тот даже не дрогнул.

– Не получается? – участливо спросил голос откуда-то сверху.

Ифрит вскинул голову. На металлическом балкончике под потолком зала он увидел человека, восседающего на ящике с черной надписью "Осторожно, полиноид! ". На вполне реальном, отнюдь не призрачном ящике, судя по тому, что человек не проваливался сквозь него, а сидел, болтая ногами. Правда, он сам мог оказаться таким же призраком...

– Осторожно! – сказал Христофор, заметив движение ифрита. – Тебе лучше постоять внизу, а то опять все испортишь и останешься без полиноида... Да-да! – прибавил он, – ты не ослышался. Я могу подарить тебе полиноид. Если будешь хорошо себя вести. Только имей в виду: без меня тебе все равно его не взять.

– Почему он не дается? – пророкотал ифрит, но с места не двинулся и клешни, потянувшиеся было к Христофору, убрал.

– Почему! – передразнил его Гонзо, подбрасывая в руке серебристый баллончик. – Понимать надо! Полиноид – штука запространственная, не каждому он по зубам. Сначала заклинание нужно прочитать! А потом уж пользоваться...

– Ты знаешь заклинание? – спросил ифрит.

– Заклинание-то я знаю... – Христофор с сомнением почесал затылок, – я тебя не знаю. Ты, вообще, кто?

Ифрит самодовольно усмехнулся.

– Я – Амир! Может, слышал? – у него вдруг выросла целая сотня рук, в каждой было зажато какое-нибудь оружие, от вульгарного топора, до реактивного «стингера».

– Как же, как же, – покивал Гонзо с полным равнодушием. – Так вот, Амир. Я отдам тебе полиноид. И заклинание прочитаю. При одном условии: ты доставишь мне Федула. Знаешь такого? Ну вот. Прямая тебе выгода: избавляешься от конкурента и получаешь полиноид. Идет?

На угрюмом лице ифрита промелькнула кривая усмешка. Он развел руками.

– Нету больше Федула. Сгинул.

– Как это сгинул? – не понял Христофор.

– Загнал я его в болото, – ифрит ткнул когтем в сторону котлована, – поглотило его...

– Не может этого быть! – запальчиво возразил Гонзо. Он был по-настоящему удивлен.

– Обзовусь, – заверил его Амир. – Век воли не видать!

– Не могло Федула поглотить! – настаивал Гонзо. – Видно, плохо ты его знаешь. Федул – мужик крутой. Ему это болото – плюнуть и растереть! Захочет – лужу из него сделает, захочет – клумбу. Захочет – вообще зароет!

– Да ни хрена он не сделает! – заорал выведенный из себя ифрит. – Баклан твой Федул! Я сам думал, что он крутой, вроде меня, а он фраер оказался!

– С кем же ты полдня воевал? – ехидно спросил Христофор.

– Не знаю, – угрюмо сказал Амир. – Только это не Федул, точно. Федула я по всему заводу, как зайца гонял, и на моих глазах его поглотило... А дрались мы с кем-то другим. Тот и носу из засады не высовывал, а сколько моих положил, гад!

– Почему же он сюда не пришел?

– А черт его разберет! Он, похоже, не за полиноид бился, а сам за себя. Бросил, слякоть, и Федула, и ребят его, окопался где-то в заводоуправлении и сидит, дрожит за свою шкуру. Ну да ничего. Вот будет у меня полиноид, я с ним еще поговорю!

– М-да, – задумался Гонзо. – Что же мне с тобой делать?..

– Ничего, – сказала Ольга, появляясь в другом конце зала с метлой подмышкой, – нам придется отдать полиноид Амиру. Теперь он – главная сила в городе, а силу мы уважаем.

– Давно бы так, – оскалился ифрит, переводя взгляд с Ольги на Христофора и обратно.

– Хорошо, полиноид твой. – Ольга, оседлав метлу, взлетела к балкончику Гонзо, забрала у него ящик и поставила в трех шагах перед Амиром.

– Погоди, – сказала она заволновавшемуся ифриту, – сначала заклинание...

Повинуясь властным интонациям княжны, тот остался на месте и старался не пропустить ни одного слова из ее заклинаний.

– Слушай меня, существо из другого мира! – говорила Ольга, в упор глядя на полиноид. – К тебе обращается твой хозяин! ...

Христофор отвернулся. От Ольгиных заклинаний ему становилось не по себе. На несколько минут в генераторном зале установилась почти полная тишина. Слышалось лишь бормотание Ольги и алчное сопение ифрита. Христофор стал смотреть на вечернее небо, кусочек которого был виден в пролом. Прямо над трубой зажигались первые звезды. Они складывались в совершенно незнакомое созвездие, по форме напоминающее часовую пружину. Видимо, стремление констраквы преобразовать все вокруг по образу и подобию своего мира распространялось и на вид звездного неба.

Но Христофора сейчас волновало другое.

«Почему не пришел второй? – думал он. – Какую блестящую комбинацию загубил! Как он мог отказаться от полиноида? Или это действительно не Федул? Тогда кто? И как к нему теперь подобраться? Номер первый говорит, что он окопался в заводоуправлении. Но можно ли ему верить, членисторукому?»

Гонзо посмотрел на ифрита. Тот стоял на прежнем месте, и в облике его ничто не изменилось. Страшные клешни все также пощелкивали от нетерпения и с вожделением протягивались к ящику. Ольга выглядела утомленной. Опять у нее что-то не получается, подумал Христофор. Между тем, заклинание подходило к концу. Ольга в последний раз поводила руками над ящиком, поплевала на него и устало кивнула ифриту:

– Все, можешь забирать.

С недоверчивым хихиканьем Амир протянул лапы и осторожно коснулся ящика. Когти его заскребли по дереву. Ифрит радостно загоготал – ящик был настоящий! Стальные клешни вцепились в крышку и с треском оторвали ее вместе с замком и петлями. Но то, что обнаружилось за ней, привело ифрита в ужас. Вместо вожделенного полиноида в ящике находилась незапечатанная бутылка с золотистой этикеткой: «Cognac Napoleon».

При виде этого зловещего сосуда ифрит жалобно вскрикнул и отпрянул было от ящика, но поздно: обе клешни его затянуло в горлышко бутылки.

– Да вы что?! – успел еще выкрикнуть Амир. – Вы на кого за... – но безжалостно смятый всасывающей силой, исчез в бутылке, оставив только слабый дымок над горлышком. Ольга взяла бутылку, небрежно дунула в горлышко, как в ствол револьвера, и заткнула пробкой.

– Ловко, – сказал Христофор, спускаясь с балкона по металлической лестнице. – А я думал, у тебя опять что-то не ладится...

– Ерунда, – махнула бутылкой княжна. – Это было гораздо проще, чем в первый раз. Я кое-что подправила в заклинаниях, потом, он сам ловил каждое слово, будто хотел выучить наизусть.

– Эй! – подал голос граф. – Уже все или как?

– Все. – сказала Ольга. – Можешь выходить.

Держа аннигилятор наготове, Джек Милдэм выбрался из своего укрытия за кожухом генератора.

– А где второй? – спросил он, бдительно озираясь по сторонам.

– Да, в самом деле, – поддержала его княжна. – Где второй? Ты обещал двух, Гонзик!

– Не напирайте, граждане! – ответил Христофор. – Вас много, я одна. Ифриты выдаются по одной штуке в одни руки.

– А если серьезно? – Ольга сурово нахмурила брови, но не выдержала и улыбнулась.

– Ладно, – сказал Христофор. – Будет вам и второй. В порядке живой очереди...

Предание о четвертом ифрите

... Сколь упоителен для ничтожного раба тот миг, когда сиятельные уста властелина земли и небес отдают приказ усладить драгоценные уши преданиями легендарных времен! Слушай же без гнева, о перл творения, и какой бы невероятной ни показалась тебе судьба падишаха Хоросана, помни, что никогда еще эти древние стены не слышали более правдивого рассказа.

Лишь тайное искусство помогло Адилхану спасти свой отряд и самого себя от неминуемой смерти на острове посреди огненной реки. Семь волшебных сосудов с ифритами оставалось у падишаха, всеми силами стремился он сохранить их для решающих битв за бесценные сокровища острова Судьбы, ради этого он пожертвовал жизнями десятника Касима и шестерых солдат, но теперь приходилось расстаться с одним из сосудов, иного выхода не было. По приказу падишаха, ифрит, освобожденный из заключения в сосуде, набросился на изрыгающую пламя чудовищную рыбу. Схватка длилась недолго. Сила джинна была так велика, что неповоротливое чудовище не могло ему противостоять. Через минуту тело гигантской рыбы было разорвано в клочья, и огненный поток иссяк. Выполнив приказание Адилхана, ифрит растаял в дымных небесах – падишах был более не властен над ним.

Ступая по раскаленным еще камням, хоросанские воины поспешили перебраться через выжженное русло на противоположный берег. Многие из них предпочли бы вернуться назад в пустыню, лишь бы не углубляться дальше в эту страну, таящую опасности на каждом шагу. Но падишах был неумолим. Он только выслал вперед разведчиков, чтобы не угодить в ловушку всем отрядом, и приказал продолжать путь.

Горы были еще далеко, путь проходил по каменистой равнине, иссеченной кое-где руслами пересохших ручьев. Солдаты, так и не успевшие запастись водой на реке, снова начинали страдать от жажды. Впрочем, Адилхан был даже рад этому, так как жажда гнала людей вперед, в горы, помогая забыть страх.

Полдня отряд медленно брел по равнине, огибая широкие расщелины и преодолевая узкие. Солнце также медленно ползло по небу, но упорно забиралось все выше и сияло все жарче. Здесь, на острове, оно, к удивлению Адилхана, поднималось очень высоко, тогда как во все время путешествия через океан Мухит едва показывалось над горизонтом. Когда ленивое светило достигло зенита, к отряду прибежал один из разведчиков. Фаррух выслушал его и подошел к носилкам Адилхана.

– О, великий падишах! – сказал визирь. – Маджид прислал сказать, что он со своими людьми вышел к дороге.

– К дороге? – оживился Адилхан. – И что за дорога?

– Она идет с востока на запад.

– А как она выглядит? Да позови сюда разведчика! Я сам его расспрошу...

– Это широкая дорога, о, великий падишах! – доложил подбежавший солдат. – Широкая, пыльная дорога, и на ней – следы...

Он замолчал, не договорив.

– Какие следы? – торопил Адилхан – копыт, колес, ног?

– Да хранит Аллах премудрого падишаха! – в страхе пробормотал разведчик. – Это следы когтистых лап!

Весть о страшных следах, сплошь покрывающих первую обнаруженную на острове дорогу, мгновенно облетела весь отряд. Солдаты тихо переговаривались, опасливо озираясь по сторонам и с минуты на минуту ожидая появления новых чудовищ, еще более ужасных, чем те, что встретились им до сих пор. К счастью, на равнине, простиравшейся далеко до самых гор, не было видно никакого движения. Все же Адилхан приказал остановить отряд.

– Местность здесь чересчур открытая, – сказал он. – На пыльной дороге отряд будет виден за три фарсанга. Придется двигаться по ночам. На привале костров не разводить. Фаррух, предупреди людей: мы вступаем в населенную часть острова.

Визирь низко поклонился

– Знать бы только, кем она населена... – тихо добавил он, направляясь к солдатам.

... Казалось, эта ночь никогда не кончится. Днем отряд плохо отдохнул из-за жары и постоянного, гнетущего чувства близкой опасности. Пока было светло, солдаты, не доверяя сторожам, то и дело поднимались со своих мест и вглядывались в пыльную даль, где исчезала дорога. С наступлением сумерек сотники принялись поднимать едва задремавших людей и снова строить их в колонны. Отряд двинулся по дороге на восток – как раз туда, где его должна была поджидать главная опасность.

Тьма спустилась как-то особенно быстро. В небе зажглись звезды. Из-за дымки, окутавшей все вокруг, они казались зловеще-багровыми. Незнакомые созвездия и странные светящиеся облака, закрученные спиралью, с заметной скоростью поползли по небу. Это было чудесно и страшно. Солдаты старались не глядеть на них и ступать по возможности бесшумно. Только в задних рядах, глотавших дорожную пыль, слышался порой приглушенный кашель.

Незадолго до полуночи поднялся ветер. Сначала далеко впереди заклубилось огромное черное облако, казавшееся горной грядой, встающей на пути, затем оно быстро надвинулось и скрыло звезды. Первый порыв ветра прошелестел в чахлой траве и, набирая силу, завыл где-то в камнях по обеим сторонам дороги. Мелкая пыль, засыпавшая глаза путников, сменилась крупным песком. Воины закрывались щитами от его хлестких ударов. Идти становилось все труднее.

– Ты слышишь это? – прокричал Адилхан Фарруху, откинув полог паланкина.

– Что, мой повелитель? – отозвался визирь.

Он слышал лишь свист ветра.

– Мне показалось, над нами прокричали какие-то птицы!

Фаррух только развел руками. Птицы, так птицы. Все равно в такую темень ничего не разглядеть.

– Не прикажет ли мудрейший сделать остановку? – крикнул он. – Как бы нам не забрести в новую ловушку...

Падишах помотал головой.

– Некогда! Нужно идти, пока нас никто не видит...

С этим визирь согласился. Вряд ли кто-нибудь может разглядеть бредущий по дороге отряд, когда солдатам самим не видно друг друга...

Не видно и не слышно, подумал Фаррух. Даже если бы они шли с песнями, под звуки труб, никто бы их не улышал из-за неумолчного воя ветра. Гудит, как в ущелье...

Он вдруг остановился. Теперь и до него откуда-то сверху донесся протяжный крик, легко пронзающий завывания ветра. А ведь это не птица, подумал Фаррух. Мы действительно в ущелье...

– Это засада! – крикнул он, схватившись за носилки падишаха.

Но было поздно. Огромный камень, точно с неба упавший, смял авангард – четверых воинов, идущих впереди отряда – и преградил дорогу остальным. Сразу со всех сторон на головы солдат посыпались обломки скал, стрелы и копья.

– Назад! – кричал, надсаживаясь, Фаррух. – Назад! К выходу из ущелья!

Но и назад дороги не было. Оттуда, из кромешной тьмы, вдруг покатился многоголосый звериный вой, дробный топот, лязганье и рев, заглушившие даже шум бури.

– Джинны идут на нас! – раздался вопль в дальнем конце колонны.

– Джинны! Джинны гонятся за нами! – ответил ему хор испуганных голосов.

– Молчать! – Фаррух метнулся в арьергард. – Приготовить огнеметные машины! Зажечь факелы!

Солдаты, прикрываясь щитами от камней и стрел, развернули греческие орудия в сторону быстро приближающейся погони. Зажечь факел на таком ветру было бы нелегким делом, к счастью Адилхан позаботился об этом заранее и приготовил запас факелов, пропитанных наговоренным составом. С шипением вспыхнул первый факел, за ним второй. Ослепительное сияние вырвало из тьмы часть ущелья, а вместе с ним и смутные очертания наступающей армии. Это была толпа каких-то нелепых чудищ, многоногих уродцев, больше всего похожих на полотняные шатры, быстро бегущие по дороге. Шатры были увенчаны большими круглыми головами со множеством рогов, торчащих во все стороны. Уродцы мелко тряслись на бегу, головы их болтались, словно плохо сидели на туловище. Толпа могла показаться забавной, если бы не целый лес длинных копий, покачивающихся над рогатыми головами.

Падишах, наконец, выбрался из своего паланкина и, прикрываемый щитами воинов, подбежал к огнеметным машинам.

– Чего ждете? Уснули?! – напустился он на факельщиков.

– Рано... – попытался возразить Фаррух.

Адилхан не стал его слушать.

– Жги! Жги! – скомандовал он.

Два длинных языка пламени вылетели навстречу толпе чудовищ, но до нее было еще слишком далеко. Струи огня упали на дорогу, пламенные вихри заплясали в облаке пыли. Ветер срывал их, уносил еще дальше, но и они не долетали до вражеской армии.

– Рано, – согласиться Адилхан. – А ну, не стоять, не стоять! Поднять выше на два клина! Нефть – заливай! Факел – держи!

– Они отступают! – прокричал вдруг один из лучников.

В самом деле, рогатые головы, уже не раскачивались на бегу, а смешав ряды, толкаясь и напирая друг на друга, пятились назад. Огонь, ковром расстилавшийся по дороге, ярче осветил эти странные существа. Их лица с торчащими из пасти огромными клыками, выкаченными белками глаз с кровавым зрачком, выражали крайнюю степень ярости, но были совершенно неподвижны и, как две капли воды, похожи друг на друга. Чудовища продолжали отступать, пока не вышли за границу освещенного пространства. Превратившись снова в плохо различимые рогатые силуэты, они остановились.

– Джинны боятся огня! – радостно вскричал Адилхан.

– Скорее, света, – отозвался Фаррух.

– Так ударим по ним, как следует! – падишах выхватил саблю. Пламя отразилось в его глазах.

– Чем ударим? – визирь тоже смотрел на пламя, но взгляд его был тускл. – Мы отрезали себе путь.

Тут только Адилхан понял, что натворил. Его залп, правда, остановил наступление уродцев, но не мог остановить обстрела сверху. Огонь, который должен был упасть на вражескую армию, разлился по всей ширине дороги, от одной стены ущелья до другой, и пока будет гореть греческая смесь, отряд не сможет двинуться с места.

Казалось, это поняли и нападавшие. Со скал еще гуще посыпались камни и стрелы. Воин, стоявший рядом с падишахом, вдруг вскрикнул и схватился рукой за шею. Из-под пальцев потекла кровь.

– Что с тобой, Бахром? – спросил Фаррух.

– Ерунда, царапнуло чем-то, – гвардеец погрозил скалам кулаком. – Вот я до них...

Он не договорил. Алая струйка, стекавшая ему за ворот, вдруг потемнела. Из-под пальцев толчками полезло черное пузырящееся месиво. Глаза Бахрома широко раскрылись, словно от удивления. Какой-то миг солдат стоял неподвижно, а затем с его телом случилось нечто странное. По нему во всех направлениях побежали черные, быстро расширяющиеся трещины, из которых выдавливалось все то же пузырящееся вещество. Стоявшие рядом в страхе отпрянули. Гвардейцы плотнее загородили падишаха щитами. Через минуту все, что было плотью и одеждой Бахрома, оплыло с отвратительным бульканьем и превратилось в черную маслянистую лужу у ног неподвижного, опирающегося на копье скелета в медном шлеме.

По колонне пролетел разноголосый вопль:

– Это оружие джиннов! Мы все погибнем!

Адилхан бросился к огнеметной машине и сам начал разворачивать ее жерлом кверху. В глазах падишаха ярость мешалась с ужасом. Фаррух недоуменно следил за действиями своего повелителя.

– Что ты собираешься делать? – спросил он с тревогой.

– Ты сам сказал, – отозвался Адилхан. – Джинны боятся света. Сейчас я им устрою вспышку!

– Остановись, о, падишах! Твой благородный гнев затмевает разумную осторожность!

– Какая там осторожность! Ты видишь, что они делают с нами? Я истреблю их пламенем!

– Может быть, – согласился Фаррух. – Но потом горючая смесь стечет обратно в ущелье. Ты зажаришь всех нас живьем.

Он решительно вырвал из руки падишаха факел. Адилхан не сопротивлялся.

– Что же делать? – растерянно спросил он, меряя взглядом отвесные стены ущелья. Они терялись во тьме наверху, почти сходясь над головами хоросанских воинов.

– Ифрит, – коротко произнес Фаррух.

– Нет! – Адилхан отчаянно замотал головой. – Их так мало осталось!

– Враг снова наступает! – доложил подбежавший гвардеец.

Он указал туда, где за огненной преградой маячили силуэты чудовищ, но в этот самый момент короткая черная стрела пронзила его вытянутую руку. Воин, казалось, не почувствовал боли. Он с изумлением смотрел на торчащее из ладони оперение. И вдруг рука, словно сделанная из песка, стала осыпаться, начиная с кисти. Пальцы, ладонь, предплечье, локоть – все стремительно обращалось в пыль, мгновенно уносимую ветром. Стрела упала на землю. Фаррух и Адилхан, забыв о наступлении врагов, не в силах отвести взглядов от кошмарного зрелища, смотрели, как на глазах рассыпается тело гвардейца. Не успев проронить ни звука, солдат превратился в горстку пыли и растворился в песчаном вихре, пробежавшем по ущелью. Сейчас же вслед за этим тяжелый камень, сброшенный сверху, ударил в огнеметную машину и расплющил ее медный ствол у самого жерла. Второй камень покалечил факельщика. Вдали послышался нарастающий вой. Пользуясь тем, что пламя греческой горючей смеси быстро затухало в песке и уже не освещало ничего вокруг, рогатые головы снова пришли в движение и стали приближаться.

– Ну, хорошо, – хрипло сказал падишах. – Воля Аллаха да свершится над исчадиями тьмы! Принесите сосуд с ифритом!

Рабы и солдаты сломя голову бросились исполнять приказание падишаха. Под прикрытием щитов они принесли один из волшебных сосудов и поставили его перед Адилханом. Падишах прочитал заклинание, освободил горлышко сосуда от печати и поспешно отступил на несколько шагов. Все, кто стоял рядом, последовали его примеру. С оглушительным грохотом сосуд разлетелся на тысячу кусков, а на его месте образовалось багровое светящееся облако. Падишах вышел вперед и произнес:

– Слушай меня, существо из другого мира! К тебе обращается твой хозяин!

Багровый шар вздрогнул, вытянулся, стал приобретать очертания человеческого тела. Фигура склонилась перед падишахом, выражая готовность исполнить его волю.

– Приказываю тебе... – начал Адилхан, но в это мгновение длинное копье, перелетев через огненную преграду, отделявшую отряд от врага, ударило падишаха в грудь.

Воины Хоросана вскрикнули, как один человек. Копье отскочило, не пробив дамасской кольчуги, но Адилхан пошатнулся и схватился за сердце. Фаррух первым подбежал к нему. Падишах без сил повалился ему на руки.

– Игла, – простонал он, показывая на грудь. – Здесь...

Фаррух уложил повелителя на землю и схватил лежащее рядом копье. Черный блестящий наконечник копья не был затуплен – он обломился у самого острия, и это острие, вероятно, очень тонкое и длиное, проникло сквозь кольцо кольчуги в грудь падишаха.

Слезы брызнули из глаз верного визиря. С плачем подозвал он солдат и велел закрыть лежащего щитами, а сам принялся снимать с него кольчугу, чтобы осмотреть рану. Но Адилхан оттолкнул его и протянул руку к огненной фигуре, все еще ожидающей приказаний.

– Ифрит, – прохрипел он, – держите ифрита... Темно, не вижу... Свет! Дайте света!

При звуках этого слабого голоса огненная фигура всколыхнулась.

– Слушаю и повинуюсь! – пророкотал ифрит.

Ослепительный столб света протянулся вдруг от земли до неба. Тучи, несущиеся над ущельем, запылали так ярко, что люди вынуждены были зажмуриться. Солнечный день показался бы кромешной мглой по сравнению с тем сиянием, что разлилось над землею. С минуту никто не мог раскрыть глаз, а когда способность видеть вернулась к воинам Хоросана, совсем близко от себя они увидели врагов. Всего двадцать шагов отделяли отряд от толпы нелепо подскакивающих рогатых чудовищ, но те, испуганные внезапной вспышкой света, уже не мчались в атаку, а метались из стороны в сторону, вертелись на одном месте, вздымая тучи пыли.

– Смерть им! – вскричал Фаррух и с копьем в руке бросился в гущу уродцев, каждый из которых был вдвое выше его.

Воины Адилхана, получившие, наконец, возможность видеть и поражать противника, действовали быстро и умело. Не напрасно падишах набирал свой отряд из лучших солдат Хоросана. Туча стрел ударила в толпу чудовищ. Вопли и стоны, раздавшиеся в ответ, показали, что залп не пропал даром. Выставив копья, отряд плотной фалангой стремительно покатился навстречу врагу. Но Фаррух не стал занимать своего места в строю. Он первым добежал до остановившихся рядов вражеской армии и, отбив направленную на него пику, нанес удар копьем в голову чудовища.

К его изумлению, рогатая голова вдруг раскололась, развалилась на части, как арбузная корка, а под ней обнаружилась изумленно хлопающая глазами самая обыкновенная человеческая голова.

– О, Аллах! – вскричал, испуганно отшатнувшись, Фаррух. – Это человек!

– Что за черт? – отозвалась голова. – Да ведь это же человек!

К ногам Фарруха упал кусок распавшегося рогатого черепа с огромным глазом, и визирь увидел, что глаз просто нарисован на маске, сделанной из древесной коры.

Чудовище с человеческой головой сбросило свой неимоверно длинный и широкий балахон, напоминающий степной шатер. Ткань упала на землю, и Фаррух, уже в полной растерянности, увидел перед собой всадника на гнедой лошади.

Тот, вероятно, был командиром, потому что по его знаку все рогатое войско разом избавилось от уродливых голов и приобрело более или менее человеческий облик. Хоросанские солдаты, подоспевшие было на помощь визирю, в недоумении остановились позади него.

– Кто вы такие? – спросил всадник. – Мы приняли вас за огнедышащих демонов!

– Не одни демоны могут метать огонь! – с достоинством произнес Фаррух. – Мы – воины великого Адилхана, могущественного падишаха страны Хоросан, а я – его визирь. Отвечай, по какому праву вы устраиваете засады на дороге и губите людей отвратительным колдовством? Для чего наряжаетесь, как базарные маскаравозы?

Всадник спешился и безоружный шагнул навстречу Фарруху.

– Умерь свой гнев, чужеземец, – сказал он, – и знай, что за последние триста лет ты – первый человек, который пришел по этой дороге со стороны моря.

Мой народ живет в этом краю в окружении полчищ злых духов и демонов, под самым носом у медных стражей Города Джиннов. Если духи узнают, что здесь поселились люди, ничто не спасет Аренжун от разрушения. Поэтому нам приходится прятать человеческие лица под уродливыми масками, избегать яркого света, чтобы обман не раскрылся, ковать коней подковами в виде когтистых лап и подстерегать разведчиков на дорогах... Но появление людей – праздник для Аренжуна, ибо встречи с братьями по человеческому племени случаются у нас не каждое столетие, о них слагаются легенды и поются песни.

– Тепло же вы встречаете соплеменников! – сказал Фаррух.

Впрочем, речь командира всадников показалась ему вполне искренней. Суровое, но открытое лицо аренжунца не носило ни малейшего отпечатка хитрости. Видно было, что этот человек привык командовать, привык исполнять приказания, много раз водил в бой своих солдат, но мало занимался дипломатией.

– Я сожалею о пролитой крови, – просто сказал аренжунец. – Позволь нам взять на плечи твоих раненых и нести их в город. Вы будете желанными гостями в Аренжуне, мы вылечим пострадавших, справим тризну по погибшим и устроим пир в честь воинов страны Хоросан и ее могущественного падишаха.

– Падишах ранен, – сказал Фаррух.

Он решил довериться аренжунцу – другого выхода не было, ни у него, ни у несчастного Адилхана.

– ... Ранен вот этим копьем. Острие осталось в груди...

Командир всадников взглянул на копье. Лицо его омрачилось.

– Скорее! – сказал он. – Это очень опасно. Только верховный жрец может спасти ему жизнь!

Он взглянул на небо, где зажженное ифритом зарево угасало, сменяясь робко разгорающейся утренней зарей, и тихо добавил:

– Если еще не поздно...

Глава 13

Совершая обратный перелет с острова на «материк», Ольга выбрала для посадки плоскую крышу столярного цеха. Это должно было обезопасить экипаж межмирника от сюрпризов констраквы. После полета на метле над бешено несущимся потоком, Христофору и графу приятнее было ступить на железобетонные перекрытия, чем оказаться на зыбком, иссеченном трещинами, краю котлована. Пройдя по крыше к противоположному концу цеха, охотники спустились на землю по пожарной лестнице и оказались на безопасном расстоянии от озера – в самой глубине леса. Прежде чем спуститься, Христофор бросил последний взгляд на остров в дымке испарений и на красно-синее месиво, совершающее бесконечный бег по кругу. Все вместе создавало буйный, совершенно неземной, но не лишенный дикого очарования пейзаж.

– Что ж, прощай, констраква! – произнес Гонзо и, вздохнув, добавил:

– Куда только черт не занесет...

В ответ на это приветствие бурлящая масса выпустила из своих недр столб аммиачного пара. В том месте, где это произошло, на мгновение показалась гигантская чешуйчатая спина и голова неведомого чудовища. Над озером пронесся длинный тоскливый вой.

– Что там? – спросила Ольга. Она уже стояла на земле.

– Констраква прощается с нами, – сказал Христофор, спускаясь по лестнице.

– Что-то в этом прощании чересчур много надежды на новую встречу, – мрачно пошутила княжна.

Продираясь сквозь заросли, Ольга, Гонзо и граф не раз позавидовали способности ифрита превращаться по своему желанию в танк или бульдозер. Это полезное умение здорово пригодилось бы им теперь. К счастью, лесная полоса была здесь не очень широкой, но и за ней путь был не легче. Асфальтовая дорога, по которой они пришли к озеру, осталась далеко в стороне – именно там, где констраква глубоко вклинилась в лес своим новым отростком, так что рассчитывать на асфальт пока не приходилось. Охотники находились теперь на краю большого поля, служившего складской площадкой заготовительного цеха. Но и это место неузнаваемо изменилось за последние несколько часов. Если раньше в расположении штабелей заготовок, катушек с проволокой и стопок металлических листов наблюдался хоть какой-то порядок, то теперь от него не осталось и следа. Все было разбросано, размотано, искорежено и смято. Из земли, перепаханной взрывами, торчали прутья арматуры и обрывки кабеля в оплавленной свинцовой оплетке. Уродливыми скульптурами поднимались над кучами глины скрученные винтом стальные плиты и шестигранные, толщиной с хорошее бревно, прутки, завязанные в узел. Больше всего неудобств доставляла проволока. Она пряталась в траве везде, где еще была трава, цеплялась за ноги колючками или ловила в затяжные петли, от которых очень трудно было освободиться.

– Да она за нами ползет! – вскричал выведенный из терпения граф.

– Не выдумывай, – устало отмахнулась Ольга.

– Чего не выдумывай! Вон, смотри, трава шевелится!

– Это за мной, – сказал Гонзо, – я опять запутался... впрочем, вы тоже.

– А? – граф не успел посмотреть под ноги и растянулся во весь рост. Обе лодыжки его были туго стянуты витками тонкой, как струна, но чрезвычайно прочной проволоки.

– Что же вы, ваше сиятельство, при даме – такими словами! – укорял Гонзо, помогая ему распутаться. – Небось, при дворе герцога Нью-йоркского не стали бы так загибать. Этикета бы постеснялись...

– Ничего, – сказал Джек, – у нас этикет позволяет. Герцог сам иногда такое завернет – телохранители обижаются... Да и как тут утерпеть! – он со злостью дернул ногой, и взвыл – проволока врезалась еще глубже. – Ведь нарочно так не замотаешь!

– И не говорите! – согласился Гонзо. – У нас эту проволоку, вот так же, кольцами, раскладывали между двумя рядами колючки. Прямо беда! Колючку еще перерезать можно, а в этой точно запутаешься. Особенно если ночью...

– Где это у вас? – спросил граф.

– Ну... там! – Христофор неопределенно махнул куда-то вдаль. – На этой... Да! На ранчо у меня.

– О! – сказал освобожденный от проволоки граф, вставая и пожимая ему руку. – Вы занимались скотом?

– В общем... имел с ним дело, – вздохнул Гонзо.

– Идите сюда! – позвала Ольга. – Здесь асфальт начинается!

Она ушла далеко вперед и, раздвигая метлой траву, наткнулась вдруг на край какого-то фундамента, на полметра поднимающегося над землей. Вряд ли это был фундамент здания – перед княжной во всю ширь раскрылась огромная площадь, вся состоящая из того же темного камня.

«Аэродром, что ли?» – подумала Ольга.

Подошедшие граф и Гонзо тоже не могли понять назначения такой большой и совершенно пустой площади, но открытие княжны больше обрадовало их, чем озадачило. Здесь не нужно было обходить воронки, ломать ноги и рвать одежду – гладкая, как стол, поверхность пролегла до самого заводоуправления, а именно туда и направлялись теперь охотники за ифритами. Когда все трое выбрались из травы на каменное возвышение, позади послышался слабый шелест – где-то там, свивая и развивая кольца, еще шевелилась потревоженная проволока.

– М-да, – сказал Христофор, с сомнением оглядываясь вокруг, – не то чтобы мне все это нравилось... Пошли-ка побыстрей!

Экипаж межмирника бодро зашагал к зданию управления.

– Ты заметил что-то подозрительное? – спросила Ольга.

– Да как тебе сказать? В общем-то... нет.

– Тогда что тебе не нравится?

– Вот это и не нравится. Слишком все идеально. Слишком тихо, слишком светло. Площадь слишком ровная. Ты посмотри – ни кучки мусора, ни царапины от снаряда. А ведь здесь самая битва была...

– Почему именно здесь?

– Не знаю. Мне на острове так казалось... Может быть, я и ошибаюсь. Просто хочется побыстрей добраться до заводоуправления, а оно никак не приближается.

– А что будет, когда мы туда придем?

– Там посмотрим...

Некоторое время они шли молча.

– Ты знаешь, Оля, – сказал вдруг Христофор. – А ведь наши приключения действительно напоминают сказки про твоего Адилхана...

Княжна только посмотрела на него искоса.

– Правда, он разбрасывал ифритов, а мы собираем, – продолжал Гонзо, – но конечная-то цель одна, ведь так?

Ольга кивнула, но снова как-то набок и от этого весьма неопределенно. Христофора это не смутило.

– Вот я и думаю, – сказал он. – Что все-таки было нужно этому пронырливому падишаху?

Княжна улыбнулась.

– И какие напрашиваются выводы?

– Пока не знаю. Но когда ты сказала, что мир можно переделать, как хочешь...

– Ага! Уже горячо! Близко, Гонзик, очень близко!

– К чему близко? К тому, что ты сама задумала проделать с миром?

Два зеленых огня из-под опущенных ресниц коротко выстрелили в Христофора, но сейчас же погасли.

– Н-ну... не совсем так... – не без смущения сказала Ольга.

– Да нет уж, рассказывай все до конца, раз начала! Для чего-то ведь ты заставила меня читать эти сказки?

Ольга ответила не сразу. Она все глядела на заводоуправление, которое, казалось, застыло на месте, нисколько не приближаясь, хотя охотники шли быстрым шагом.

– Ну хорошо, – сказала она, наконец. – Сознаюсь. Я дала тебе эту книжку неслучайно. Мне хотелось проверить на тебе некоторые собственные догадки. Не потому, что я в чем-то сомневаюсь, все слишком очевидно... для меня. Я хотела, чтобы ты это подтвердил... И ты подтвердил.

– А почему ты не проверила их на графе? – спросил Гонзо. – Дала бы книжку ему...

Княжна ничего не сказала в ответ, только укоризненно посмотрела на Христофора. Этот взгляд он записал себе в актив.

– Ну хорошо, – продолжал он скромно, – я подтвердил. А что я, собственно, подтвердил? Предположим, что Адилхан действительно искал не золото. Предположим, он добивался власти над миром. Это видно из текста. Но в народных сказках можно вычитать все, что угодно. Одни находят там свидетельства контакта с инопланетянами, другие – сведения о всемирном потопе. Но именно потому, что сказки намекают сразу на все, можно смело не верить ничему. Адилхан добивался власти над миром? Прекрасно! Но ни он, ни рассказчик не знали, где берут эту власть, как ею пользуются, и в чем она, собственно, заключается. Может быть, в этой красивой легенде как раз и выражено отчаяние человечества, неспособного представить себе власть, отдельную от денег и военной силы.

– То есть как это неспособного?! – возмутилась Ольга. – Ты вспомни-ка: «Конан поставил золотые жертвенники в Пантеоне, и боги наполнили зерном его житницы, рыбой его реки, а паруса его судов – попутным ветром. В годы его правления не случилось ни одной засухи и ни одного наводнения, кометы не окутывали звезд своим саваном, а подземные духи не сотрясали твердь...» О чем это, по-твоему?

Христофор пожал плечами.

– Ну, о чем... – он немного подумал, потом вдруг стал очень строг, поправил воображаемые очки и лекторским голосом произнес:

– Данная легенда являет нам наглядный пример наивной веры безграмотных людей в мифическую возможность задобрить богов с помощью жертвоприношения...

– Будешь издеваться – превращу в жабу, – сказала Ольга.

– ... Впрочем, вера была не такой уж наивной, – быстро добавил Гонзо. – Чем я могу тебя задобрить, Оленька? Я готов принести в жертву свои взгляды, если ты откроешь мне истину, о богиня!

– Да ну тебя! С ним пытаешься серьезно поговорить, а он придуривается...

– Все-все! Я абсолютно серьезен! Ну, высказал предположение. Ну, ошибся... А теперь – правильный ответ. Внимание на экран!

Ольга покачала головой.

– Неужели ты сам не видишь? Он же управлял случайностями!

– Кто?

– Конан! Это совершенно очевидно. Ни одной засухи за все правление, а правил он – слава богу! Лет двести. Ни одного землетрясения. И это в горах Эль-Бур, где трясет чуть не каждый день!

– Из чего ты делаешь вывод, что он управлял случайностями. Но у авторов этого текста ничуть не меньше оснований считать, что Конан просто усердно молился богам и уломал-таки, языкастый, не устраивать засух и наводнений. Еще проще считать эту легенду выдумкой от начала до конца. Такой вывод кажется мне наиболее вероятным, потому что я не знаю ни одной действенной молитвы против землетрясения и ни одного способа управлять случайностями.

– Зато я знаю! – сказала Ольга. – Случайностями управляет тот, кто владеет параллельными пространствами. Не жалкой Дорогой Миров, которая тянется от одной случайной точки Параллелья к другой, а всеми пространствами, без исключения.

– Сомневаюсь я... – скривился Христофор. – Нет, не насчет пространств и прочего – тебе, конечно, видней, как там и что – а насчет тех, кто сочинял предания. Не могли они описывать параллельные пространства! Просто потому, что им вовек не понять, что это такое. В средние века человек был неспособен даже вообразить что-либо подобное. С воображением у него было туго. Ты же сама говорила: несметные сокровища да ужасные чудовища – вот и все, что он мог себе представить. Зато уж вставлял их в каждую байку, где надо и не надо.

– Да, – согласилась Ольга. – В этой легенде почти все выдумано. Кроме одного. Туманный океан Мухит действительно существует. И остров Шис тоже. Это я узнала не из преданий. На острове Шис находится вход в пространственную флуктуацию, известную как порт «Ноль»...

– Какой порт «Ноль»? – не сразу понял Христофор.

– Тот самый. Закрытый, – пояснила Ольга.

– Да ты что?! – Гонзо от испуга запнулся на ровном месте. – Час от часу не легче! Мало того, что она ифритов распустила, так теперь еще собирается проникнуть в порт «Ноль»! Ну, знаешь, княжна, с тобой не соскучишься!

– Разве это недостаток? – улыбнулась Ольга.

– Да ведь туда запрещено соваться под страхом смерти!

– Правильно. А почему?

– Ну... – Христофор развел руками. – Я не знаю... Секретный порт, чего еще? Оружие какое-нибудь там... или заразное что-нибудь...

– Нет там никакого оружия! – заявила Ольга. – Ни заразного, ни здорового. Просто через этот порт можно попасть в любое пространство. Абсолютно в любое, а не так как по вашей Дорога Миров – через пятое на десятое...

– Честно говоря, я плохо в этом разбираюсь, – после некоторого раздумья признался Христофор.

– Чего там разбираться! – Ольга махнула рукой. – Все элементарно! Чем отличаются друг от друга два соседних пространства? Одним случайным событием. В одном мире оно произошло так, в другом иначе. Мир, в котором взбунтовавшийся экипаж каравеллы заставил Колумба повернуть назад, выглядит не так, как мир, в котором Колумб открыл Америку. Мир, в котором вокруг вот этого атома вращается электрон, отличается от мира, в котором этот электрон сорвался с орбиты и улетел. И таких миров – бесконечное множество. Они могут отличаться лишь одной ничтожной деталью, а могут быть абсолютно непохожими друг на друга. Тот, кто может выбрать любое пространство, способен сконструировать любой мир, по своему вкусу.

– И каким должен быть мир на твой вкус?

– Я не привередлива... Мне подойдет любой, лишь бы в его истории было записано, что семья киевского князя Гостомысла жила долго и счастливо. А там уж посмотрим, что делать с последующими годами... И еще. Там не будет Дороги Миров...

– Но если бы это было так легко устроить, – не унимался Христофор, – все давно пробрались бы в этот порт «Ноль» и настряпали бы тысячи миров по индивидуальным проектам!

– А кто говорит, что это легко устроить? – возразила княжна. – Пробраться в порт «Ноль» – не проблема. Загвоздка в том, что управлять параллельными пространствами могут только особые существа, живущие на острове Шис – мойры.

– Вот тебе раз! – удивился Христофор. – Теперь еще какие-то мойры! А что, с ними легко договориться?

– Почти невозможно, – сказала Ольга.

– Слава богу! – вздохнул Гонзо. – А то я уже начал беспокоиться за наш мир...

– Но человек может в них превращаться, – добавила Ольга, и Христофор осекся.

– Для этого необходим особый эликсир, – продолжала княжна. – В предании об Адилхане его называют «Эликсиром Владения»...

– И ты собираешься превратиться в эту... – Христофор кашлянул, – в мойру?

– Только в самом крайнем случае, – ответила Ольга. – Это, к сожалению, необратимое превращение, да и необходимости в нем нет. Можно ведь превратить в мойру кого-нибудь другого...

– Кого, например?

– Да кого угодно! Любого человека, с которым можно договориться о будущем устройстве мира...

Пораженный неожиданной мыслью, Гонзо обернулся и посмотрел на Джека Милдэма. Граф шел поодаль, небрежно помахивая ольгиной метлой и щурясь на все еще далекое заводоуправление, угасающее вместе с последней полоской заката.

– А если он не согласится... превращаться? – спросил Христофор.

– Кто не согласится?

– Ну, этот... любой человек...

– Вопрос техники, – мило улыбнулась княжна. – Вряд ли у него будет выбор...

– М-да, – Гонзо покачал головой. – Цель, значит, оправдывает средства? Понятно...

– Все не так мрачно, – сказала Ольга. – Мойры, я слышала, вполне довольны своей судьбой, которая, к тому же, зависит только от них. И живут они столько, сколько хотят, и органов чувств у них больше, чем у людей, а значит и наслаждений они знают больше... Одним словом, если бы можно было бросить клич – мигом набежали бы толпы добровольцев!

– А этот... Эликсир Владения... – осторожно спросил Христофор, – он у тебя есть?

Ольга снова испытывающе выстрелила в него взглядом из-под ресниц.

– Пока нет...

– И где ты собираешься его взять?

– Знаешь, Гонзик, – княжна капризно тряхнула золотой гривкой, – ты задаешь слишком много вопросов... Смотри-ка! Там действительно что-то блестит, или это мне кажется?

– Где?

– Вон, на земле!

Христофор решил было, что Ольга просто хочет уйти от разговора, но тут и сам увидел неподалеку на асфальте отливающий металлическим блеском предмет. Гонзо сбегал за ним и вернулся, вертя в руках небольшую металлическую пластинку, напоминающую лезвие ножа или вырезанный из жести силуэт гриба на длинной заостренной ножке.

– Что это? – спросила Ольга.

– Не знаю. Но мне это определенно что-то напоминает... Где-то я видел такую штуку, только очень давно, еще в детстве... Вспомнил! – закричал он вдруг. – Ну конечно, в детстве! Мы тогда ходили на железную дорогу гвозди плющить!

– Что делать? – не поняла Ольга.

– Берешь гвоздь, – пояснил Христофор, – кладешь на рельсу, поезд проходит, и гвоздь сплющивается!

– А зачем это?

– Зачем! – Христофор усмехнулся с видом превосходства. – Вам, девчонкам, этого не понять! – он подбросил пластинку на ладони, немного подумал и сказал:

– Вообще-то, я уже не помню, зачем. Но твердо знаю, что такие вот штучки получаются из гвоздей. Собственно, это и есть гвоздь. Сплющенный.

– Сплющенный – чем? – спросила княжна.

Гонзо внимательно посмотрел на нее, и вдруг улыбка сошла с его лица.

– Сплющенный – чем?... – повторил он деревянным голосом.

Пронзительный, тошнотворный скрежет в ту же секунду наполнил собою пространство. Охотники разом обернулись. Та часть площади, по которой они недавно прошли, медленно поднималась позади них и становилась стеной.

– Бежим! – крикнул Гонзо своим спутникам. – Это ловушка!

Они бросились бежать, но сейчас же увидели впереди вторую преграду, такую же высокую и бесконечно длинную. Достигнув высоты десятиэтажного дома, обе стены тронулись с места и с нарастающей скоростью понеслись навстречу друг другу. У охотников, попавших в ловушку, одновременно вырвался вопль ужаса. Но и в собственном крике, также, как в этом отвратительном скрежете, они вдруг узнали звуки, которые уже слышали, сидя в засаде на острове.

– Выскочить! – прохрипел Христофор. – Сбоку!

Он схватил Ольгу за руку и потащил ее влево – к тому краю площади, который был ближе и не проявлял пока попыток превратиться в стену. Там, почти на недосягаемом расстоянии, покачивались от свежего вечернего ветерка длинные, колючие стебли репейника. Какими желанными и нежными казались они теперь!

Стены сближались все быстрее, но просвет между ними, тот последний выход, к которому так стремились охотники, был еще довольно широк. У Христофора появилась надежда. Оставалось пробежать каких-нибудь три десятка шагов до края площади, и они спасены!

Но в этот момент черная каменная твердь, по которой они бежали, покрылась вдруг трещинами, вздыбилась бугром на их пути, а затем рассыпалась на куски. Из образовавшейся дыры волной хлынула маслянистая, радужно переливающаяся жидкость. И сейчас же куски камня, края дыры и большое пространство перед ней, на которое попала жидкость, засверкали чистым серебряным блеском.

– Стой! – завизжала Ольга. – Это констраква!

Но Гонзо остановился бы и без ее крика. Навстречу ему из дыры, взламывая камень и разбрызгивая констракву, выползало белесое червеобразное тело, покрытое, словно чешуей, шестиугольными хитиновыми щитками. Сначала Христофору показалось, что перед ним такой же «ерш», размером с цистерну, как тот, что плескался на его глазах в озере, неподалеку от острова. Но он ошибся. Чешуйчатый червяк оказался лишь рылом гигантской твари, вылезающей из-под земли. Когда на поверхности появилась ее голова, каменное покрытие площади треснуло у самых ног Гонзо. Стреляй же, граф, лихорадочно думал Христофор, почему не стреляешь?

Что-то вдруг больно ткнуло его в спину.

– Что ты стоишь?! – прокричала Ольга, – хватайся!

Только теперь он увидел метлу в ее руках. Это был последний шанс спастись, потому что обе стены, грохочущие и несущиеся, как цунами, были уже совсем близко. Гонзо не заставил себя упрашивать и ухватился за черенок метлы. Граф уже держался двумя руками за ее комель. Ольга вспрыгнула на метлу верхом и выкрикнула заклинание. Подъемная сила резко оторвала экипаж межмирника от земли. Христофор увидел, что черенок изогнулся дугой. В следующую секунду он с хрустом переломился пополам, и трое охотников за ифритами упали на землю. Гонзо больно ударился коленями о проклятое твердое покрытие. Он застонал, но не от боли. Спасения не было. Узкая полоса неба между двумя нависающими стенами готова была исчезнуть. Сейчас они погибнут, раздавленные, растертые в порошок невообразимыми каменными жерновами...

Последним усилием Христофор подполз к Ольге, лежащей неподвижно, приподнял ее за плечи и повернул лицом к себе.

– Оля! – крикнул он сквозь нарастающий скрежет. – Я давно тебе хотел сказать, Оля...

Оглушительный удар оборвал его крик...

Предание о пятом ифрите

... О, сверкающий бриллиант в короне царя небес! Нет большей награды для усердного рассказчика, чем благосклонное внимание того, кому внимают тысячи подданных! Позволь мне, ничтожнейшему из повествователей, чье имя недостойно упоминания рядом со славными именами любимца пророка Набикула и великого воина Мукаддаса, лишь кратко пересказать историю, принесенную ими в мир. Ободренный милостивым соизволением достойнейшего из властителей, я продолжаю историю Адилхана, падишаха Хоросана.

Жизнь едва теплилась в недвижном теле падишаха, когда он, раненый в грудь, был принесен в Аренжун – город, служивший убежищем людям, чьи предки волею судеб оказались в стране, населенной демонами. Если бы не рана падишаха, он вместе со своим верным Фаррухом наверняка подивился бы жилищам аренжунцев, выдолбленным прямо в скалах. Дома и дворцы, мастерские ремесленников и конюшни были искусно замаскированы, двери, окна и дымоходы (используемые только по ночам) так точно вписывались в неровности скал, что разглядеть их сверху было невозможно. По-видимому, жители города больше всего опасались именно крылатых врагов. У входа в каждый дом из земли торчал длинный заостренный кол, нацеленный прямо в небо. Воины Хоросана не удивлялись этим предосторожностям, вспоминая гигантскую птицу, напавшую на их корабль у берегов острова.

Но Фаррух не замечал ничего вокруг. Все его внимание было отдано другу и повелителю. Адилхан слабел с каждой минутой. Горящий лоб его был покрыт испариной, глаза закатились, с языка срывались бессвязные обрывки речей.

Процессия, состоящая из воинов двух армий, в сопровождении любопытных горожан проследовала через весь город к храму. Снаружи он представлялся лишь наибольшей из городских пещер, но внутреннее убранство заставляло забыть о скромности фасада. Резные колонны и огромные статуи из нефрита соседствовали с золотыми украшениями, способными составить богатство целого царства. Рубиновые светильники, оправленные в платину, заливали храм кровавым светом, отчего тени в глубине колоннады становились еще гуще, а статуи казались более зловещими, чем замышлял создавший их скульптор.

Попав в это царство полумрака, Фаррух еще больше нахмурился. Негоже правоверному мусульманину, каким был его повелитель, обращаться за лечением к служителям темного культа. Но выбирать не приходилось. Именно здесь готовился яд для копья, поразившего падишаха. Значит, и противоядие, если оно существует, можно найти только здесь.

Тяжелый, шитый крупным жемчугом, полог, закрывающий вход в соседнее помещение, чуть колыхнулся, из-за него показалась темная фигура. Фаррух гордо выпрямился и придал лицу надменное выражение. Он приготовился сурово встретить языческого жреца, колдовство которого, пусть невольно, повредило светлейшему падишаху правоверных. Однако, едва темная фигура вышла на середину зала, где сходились лучи от рубиновых светильников, Фаррух от удивления растерял всю свою надменность. Перед ним стояла молодая девушка яркой, хоть и незнакомой визирю красоты. Ее золотые волосы казались драгоценной оправой лица, где жемчуг сверкал в коралловом обрамлении губ, а под длинными ресницами прятались изумруды глаз.

Командир всадников Аренжуна, также сопровождавший носилки падишаха, вышел вперед и, склонив перед девушкой голову, сказал:

– Сиятельная госпожа Вайле! Радость и горе привели нас в храм Ассуры. Эти отважные воины прибыли в Аренжун из-за моря. Но тьма и буря в Сторожевом ущелье помешали нам узнать наших братьев. Прежде, чем мы увидели, что сражаемся не с демонами, а с людьми, многие мои солдаты и воины Хоросана были убиты. Их вождь ранен копьем Ассуры. Только премудрый Ктор может спасти его!

Вайле подошла к носилкам падишаха и обратилась к Фарруху:

– Копье Ассуры беспощадно лишь к врагам Аренжуна. Скажи, чужеземец, с какими намерениями твой вождь пришел в эту землю, и я скажу, можно ли ему помочь.

– О, могущественная пери! – с поклоном отвечал визирь, не в силах отвести глаз от лица девушки. – Мой повелитель – великий падишах Хоросана, превосходящий мудростью всех знаменитейших мудрецов прошлого. Следуя его указаниям, мы благополучно пересекли безбрежный океан Мухит, достигли острова Судьбы, избежали множества опасностей, подстерегавших нас на его берегах. Но клянусь твоей несравненной красотой, о, сиятельная госпожа, что ни падишах, ни кто-либо из отряда не имел никаких сведений об Аренжуне, а потому не мог иметь относительно этого города злых намерений.

– Для чего же вы предприняли столь длинное и опасное путешествие? – спросила Вайле, также пристально разглядывая благородное лицо визиря. – Куда вы направляетесь?

Фаррух быль не в силах скрывать правду от этой девушки.

– Мы идем в Город Джиннов, – сказал он.

Вайле ахнула.

– В Город Джиннов?! Но зачем? Знаете ли вы, что ждет вас там?

– Не спрашивай меня, зачем – я не знаю конечной цели путешествия, как не знаю своей будущей судьбы. Мой долг – беспрекословно подчиняться своему повелителю. Впрочем, подвластные ему силы достаточны для того, чтобы справиться с любыми врагами.

– Так вы направляетесь в Город Джиннов... – зачарованно повторила Вайле. – Хорошо! Я сейчас же расскажу о вас Ктору, верховному жрецу Ассуры...

– Не нужно, девочка, я все слышал, – раздался вдруг тихий голос, от которого, однако, вздрогнули все, кто был в храме.

Посреди зала стоял высокий человек в черном одеянии, с резкими, суровыми, как скалы Аренжуна, чертами лица. Черны были его глаза, будто вовсе лишенные зрачка, черным кантом обрамляла лицо борода с редкими проблесками седины. Никто не заметил, откуда появился верховный жрец, и как он оказался прямо перед носилками Адилхана.

Едва взглянув на рану падишаха, Ктор поднял руку и сказал:

– Теперь пусть все выйдут.

Заметив беспокойство в глазах Фарруха, он добавил:

– Ты можешь остаться, воин Хоросана... Вайле! Позаботься об остальных раненых и дай знать старшинам Аренжуна, чтобы приготовили помещения для гостей.

Видимо, в Аренжуне было не принято возражать этому человеку. Все горожане послушно направились к выходу. По знаку визиря за ними последовали и солдаты Адилхана. Когда в зале воцарилась тишина, Фаррух сказал:

– Надеюсь, в вашем городе есть хирург? Прежде всего нужно вынуть острие копья из груди повелителя...

– Поздно, – оборвал его жрец. – В целом мире не найти хирурга, способного вынуть острие копья Ассуры. Оно давно уже растворилось в жизненных соках тела...

Гнев закипел в душе визиря. Как смеет этот черный колдун, явный виновник злого недуга Адилхана, так бездушно обрекать падишаха на смерть?

Ктор тем временем снял с шеи плоский фиал на золотой цепи, с рубиновой жидкостью внутри. Несколько капель жидкости он влил Адилхану в рот. Раненый заметно шевельнулся, жадно облизал губы. Тогда жрец полил жидкостью запекшуюся рану на груди падишаха. Жидкость впиталась в кожу без остатка. Дыхание раненого выровнялось, румянец тронул иссиня-белое лицо. Казалось, Адилхан просто отдыхает после долгого, утомительного пути.

– К завтрашнему утру он поднимется, – сказал Ктор.

Фаррух чуть не подпрыгнул от радости. Он схватил жреца за руку. Рука была твердой и холодной, словно принадлежала одной из окружавших их статуй.

– Так он поправится? – радостно воскликнул визирь. – Ты обещаешь?

Ктор посмотрел на него ничего не выражающими глазами.

– Я не сказал – поправится, – медленно произнес он, – я сказал – поднимется...

* * *

Весь день и всю следующую ночь визирь не отходил от постели падишаха, устроенной в одном из помещений храма. Вайле три раза приносила ему еду, хотя, как постепенно догадался Фаррух, девушка не принадлежала к числу слуг Ассуры, а была дочерью какого-то весьма знатного горожанина.

Каждый раз, оставляя новые блюда взамен уносимых слугами и почти нетронутых визирем, Вайле на минуту задерживалась в комнате. Казалось, девушка хочет что-то спросить, может быть даже обратиться с просьбой к Фарруху, но смущение или запрет, наложенный Ктором, останавливали ее. Она расспрашивала лишь о состоянии раненого и уходила. При других обстоятельствах Фаррух и сам попытался бы задержать девушку хоть на миг. Красота ее поразила молодого визиря в самое сердце. Но смертельная опасность, угрожающая другу, заставляла его выбросить из головы все теснившиеся там слова восхищения и любви.

На следующее утро, как и предсказывал жрец Ассуры, Адилхан открыл глаза и приподнялся на ложе.

– Где я? – спросил он, с удивлением оглядывая резные своды и стены, украшенные фресками.

Визирь, обрадованный пробуждением падишаха, поспешил рассказать ему о событиях последних суток. Как раз в ту минуту, когда он заканчивал рассказ, в комнату вошел Ктор. Он учтиво поклонился падишаху и спросил его о самочувствии.

Адилхан ощупал свою рану.

– Боли нет, – сказал он, – осталась только легкая слабость. Трудно вздохнуть полной грудью. Но я уверен, что твое искусство поможет мне окончательно исцелиться.

Падишах встал с постели и сделал несколько шагов по комнате.

– Теперь я вижу, жрец, что ты умеешь готовить не только убивающие снадобья. Когда-нибудь я найду способ отблагодарить тебя! – он криво усмехнулся. – Теперь же я хотел бы знать, как далеко отсюда находится Город Джиннов.

– Это зависит от того, какой ответ желает получить великий падишах, – Ктор тоже усмехнулся весьма двусмысленно. – Говоря коротко, Город Джиннов находится совсем рядом, если идти прямо на восток. Но добраться до него по прямой невозможно. Горы, стоящие на пути к Городу, неприступны... если только могущественный падишах не умеет летать.

– Да говори толком! – рассердился Адилхан. – Как туда попасть?

– Есть обходной путь, – продолжал жрец, словно не замечая гнева падишаха. – Длинный и опасный, но проходимый. Он идет вокруг горных хребтов Каука и Эль-Бур, кольцом опоясывающих Город Джиннов. В юго-западной части Эль-Бура находится вход в целый лабиринт ущелий и долин, приводящих прямо на плоскогорье в центре горного кольца. Плоскогорье называется Крышей Судьбы. На нем-то и стоит Город Джиннов... Впервые этим путем прошел легендарный Конан-разрушитель.

– Как?! – удивился Адилхан. – Тот самый варвар? Но ведь это же миф!

– Не могу согласиться с мудрейшим падишахом, – Ктор язвительно поджал губы. – Население Аренжуна состоит, в основном, из потомков солдат армии великого короля Конана. Сомневаясь в его существовании, я должен был бы и самого себя считать мифом...

– Если Конан и существовал, – возразил просвещенный падишах, – то в самые древние времена. Никакие достоверные сведения о нем не могли дойти до наших дней!

– Не забывайте, – жрец заговорил вдруг высокомерно и даже грозно, – время и пространство не властны над страной Шис! Вы называете ее островом, но попробуйте пересечь этот остров с севера на юг, и через полгода пути вас будет окружать все та же суша. Отсюда можно попасть, не пересекая океан, в страну свирепых норманнов, в край диких скифов и даже на вашу родину, такую, какой она была тысячи лет назад. С незапамятных времен здесь проходит незримая дорога, соединяющая земли и времена. Бородатый варвар с берегов Енисея метко назвал ее Дорогой Миров. Великие Мойры, управители судеб, владеют ею безраздельно и направляют к любым мирам, по своему усмотрению. В подземельях Города Джиннов берет она свое начало – и нигде не кончается!

Ктор замолчал, переводя дух. Взгляд его был устремлен поверх голов слушателей куда-то в невообразимую даль.

Адилхан и Фаррух переглянулись.

– Ну ладно, – сказал падишах. – Мудрость твоя столь велика, что кажется совершенно недоступной простым смертным. Мои стремления гораздо скромнее, они не простираются дальше Города Джиннов.

– И все же это дерзкие стремления! – заявил жрец. – Ибо Город Джиннов охраняется так, как ни один другой город в мире. Непобедимые Медные Стражи обходят его вечным, неусыпным дозором.

– Кто такие эти Медные Стражи? – спросил визирь.

– У них нет имен. Известно лишь, что это лучшие витязи, пришедшие из разных миров. Среди них есть прославленные бойцы, разбойники, наводившие некогда ужас на целые страны, бывшие короли могущественных держав...

– Что же заставило их поступить на службу в Город Джиннов? – падишах скептически усмехнулся. – Бедность?

– А что заставляет великого падишаха искать дорогу к Городу? – улыбнулся в ответ Ктор. – До сих пор только Конану-разрушителю удалось побывать в Городе Джиннов, присоединиться к племени мойр и остаться королем людей. Для всех остальных Медные Стражи оказались непобедимыми...

– Ничего, – сказал Адилхан. – Мы найдем способ победить непобедимых. Если король Конан, реальный или мифический, сумел туда пробраться, то проберусь и я. Думаю, дня через два мы можем выступать...

– Не торопись, падишах! – Ктор был теперь совершенно серьезен, а вернее сказать – мрачен. – Я не все еще сообщил тебе. И новость, которую ты сейчас услышишь, повергнет тебя в отчаяние. Знай же: ты не исцелен. И неисцелим. Ты умрешь.

Статуи храма не могли стать более неподвижными, чем Адилхан, услышавший эту весть. Не обращая внимания на его состояние, жрец продолжал:

– Копье Ассуры не убивает жертву немедленно. Оно лишь впрыскивает ей в сердце яд, ускоряющий старение плоти. Зыбкая плоть демона стареет и рассыпается мгновенно. Человек живет дольше, дней тридцать-сорок, и каждый день отнимает у него год жизни. Прошел всего один день, ты еще не замечаешь внешних признаков старения своего сердца, но пройдет неделя, и они станут очевидными. Через месяц ты станешь глубоким старцем, через полтора – тебя не будет в живых...

– Ты лжешь, колдун! – в неистовстве вскричал Адилхан.

Вместо ответа Ктор подошел к оконному проему и откинул серую ткань, маскирующую окно снаружи. Луч солнца ударил в зеркало на стене. Комната осветилась. Адилхан всмотрелся в свое отражение. Он и Фаррух были одного возраста, но сейчас из двух людей, отражающихся в зеркале, один был явно старше. Глубокие морщины пролегли по лицу Адилхана, избороздили его лоб. Глаза приобрели нездоровый желтоватый оттенок. Все это можно было отнести к последствиям болезни, но падишах уже понял, что Ктор не лжет.

– Будь ты проклят, – простонал он, закрыв лицо руками и падая на постель.

– Неужели ничего нельзя сделать?! – Фаррух заметался по комнате.

– Единственный способ лечения, – спокойно сказал жрец Ассуры, – это замена сердца. Но чтобы приживить падишаху сердце другого человека, необходима вода из волшебного источника, что, говорят, протекает в недрах Горы Духов. Увы! Эта гора слишком велика и тверда. Никаких человеческих сил не хватит, чтобы пробить ее и добраться до источника...

– Не хватит?! – Адилхан вскочил. – Как бы не так! У меня есть ифрит!

– Я так и думал, – еле слышно пробормотал Ктор и громко добавил:

– А! Ну тогда – другое дело! Простите, что понапрасну напугал вас.

– Да, да, ифрит, и не один! – Адилхан возбужденно потирал руки. – Послать за ним немедленно!

– Теперь остается только подобрать подходящее сердце, – сказал Ктор. – К сожалению, оно может быть взято только у кого-то из ваших соплеменников, иначе не приживется. Впрочем, это ведь честь для ваших солдат – отдать жизнь за повелителя?

– Разумеется, – падишах кивнул. – Фаррух, подбери кого-нибудь из гвардейцев покрепче...

Визирь медленно покачал головой.

– Как?! – взвизгнул Адилхан. – Ты отказываешься?!

Фаррух загадочно улыбнулся.

– Никого из моих людей я не могу обречь на смерть, – спокойно сказал он. – Есть только одно сердце, которым я вправе распорядиться по своему усмотрению. Возьми его!

Падишах подошел к нему и, взяв за плечи, повернул лицом к свету.

– Ты с ума сошел! – прошептал он, заглядывая в глаза визиря. – Несчастный! Как можешь желать смерти ты – мой первый советник, мой главный военачальник, мой лучший друг?! Неужели отдашь в жертву себя, чтобы спасти никчемную жизнь грязного солдата? Да все они погибнут рано или поздно! Другие придут им на смену, точно такие же! А ты – единственный друг падишаха, тебя ждет блестящее будущее, огромная власть, несметные сокровища, лучшие наложницы! Неужели можно вот так взять и отказаться от всего этого? Не верю!

– Есть еще одно соображение, – сказал Фаррух. – Позволь мне напоследок поговорить с тобой откровенно. Знаешь ли ты, Адилхан, как прозвали тебя на родине? Знаешь ли, как называют тебя не придворные льстецы на большом посольском приеме, а подданные в своих домах, крестьяне на полях, солдаты в походе? Они зовут тебя Адилханом бессердечным. И у них есть на то основания. Они ограблены поборами, они запуганы казнями и пытками, они принесены в жертву прихотям повелителя. Посуди сам, как должен поступить я, твой самый преданный друг? Я люблю свой народ, и мне небезразлично, какое сердце будет у падишаха моего Хоросана. Что если оно окажется еще более злым, трусливым, алчным, чем прежнее? А в этом, – он приложил руку к груди, – в этом сердце я, во всяком случае, уверен...

Глава 14

... Придя в себя, Христофор прежде всего удивился. Как! Это еще не все? Некоторое время он прислушивался к своим внутренним ощущениям. Они не были похожи на ощущения человека, раздавленного в лепешку. Хотя, кто знает, какие при этом бывают ощущения?...

... Постепенно в сознание стали проникать разрозненные сигналы из внешнего мира. В отдалении с дробным стуком сыпались камни, едкая пыль висела в воздухе и скрипела на зубах. Гонзо открыл глаза, но сначала ничего не увидел – либо наступила ночь, либо свет сюда вообще не проникал.

Где-то вверху послышалась возня, снова посыпались камни. Христофор поднял голову и увидел звезды. Они казались красноватыми, неуверенно перемигивающимися сквозь пыль. Опять это незнакомое созвездие в небе, подумал Христофор. Где-то он его уже видел. Совсем недавно... Над трубой... И тогда это не казалось странным. Он понимал тогда, почему над трубой такое удивительное созвездие. В голове вдруг огненной надписью вспыхнуло слово: КОНСТРАКВА. Вместе с ней навалилась неосознаваемая до сих пор боль и тошнота.

"Похоже, меня здорово садануло по голове, " – подумал Гонзо.

Но боль помогла ему вспомнить: такое созвездие он видел в небе над озером констраквы. А это значит, что и сейчас...

Он вздрогнул и стал вглядываться в окружающую темноту. Пыль немного осела, проступили смутные очертания каких-то предметов, пока совершенно бесформенные. Где же стены?... Теперь он вспомнил точно: ифрит, эта сволочь из бутылки, заманил их в мышеловку и прихлопнул, столкнув между собой две стены. Или не прихлопнул? Может быть, они все-таки в последний момент убежали? Нет. Убежать нельзя было, потому что из-под земли прорвалась констраква, а вместе с ней и одно из чудовищ нездешнего мира...

Христофор принялся ощупывать землю вокруг, боясь наткнуться на маслянистые потеки констраквы, и неожиданно обнаружил лежащее возле него тело.

– Оля! – голос его прозвучал едва слышно. В горле запершило от пыли, Христофор закашлялся.

Он перевернул Ольгу на спину, и на него уставилась черная бесформенная маска вместо лица. Христофор отшатнулся в ужасе, но это была только пыль. Ольга застонала и открыла глаза. На ее перепачканном лице поочередно отразились боль, испуг и удивление. Она села, оглядываясь по сторонам, попыталась что-то сказать и тоже поперхнулась.

– Где... Джек? – удалось ей выдавить сквозь кашель.

– Здесь я! – граф лежал неподалеку, слегка приваленный камнями. – Что произошло?

– Только это и осталось выяснить, – сказал Христофор. – Оля, ты как?

– Кажется... – сказала Ольга, пытаясь подняться.

Христофор, как мог, помогал ей, несмотря на дьявольскую боль в коленях. В каких-нибудь две минуты они поднялись на ноги и, пошатываясь, приблизились к Джеку Милдэму. Но тот уже сам справился с лежащими на нем глыбами. Тренированное тело лучшего гвардейца герцога Нью-йоркского совершенно не пострадало. Что же касается последствий удара головой о землю, то Джек не испытывал их вовсе. Гонзо, к сожалению, не мог сказать того же о себе. Голова его раскалывалась, и перед глазами плавали какие-то радужные пятна. Тем не менее, он первым сообразил, что нужно сделать прежде всего.

– Граф, там у вас в сумке... кстати, вы сумку не потеряли?

– Здесь она, на мне.

– А бутылка с Амиром?

– На месте.

– Цела?

– Цела и запечатана.

– Прекрасно! Значит нас гвоздит только один ифрит? Это радует. Так вот, граф... о чем бишь я?.. Да! Там, рядом с бутылкой, должен быть фонарь. Достаньте его... Достали?

– Ну да.

– Так включайте! Должны же мы, наконец, узнать, где находимся!

Луч фонаря уперся в гладкую черную поверхность, заскользил по ней вдаль и, наконец, затерялся в глубине узкого прямого коридора, образованного двумя стенами, отстоящими шагов на двадцать друг от друга.

– Вот тебе раз! – с веселым удивлением сказал Христофор. – Они все-таки не столкнулись! Интересно, почему это?

– Он еще недоволен! – хохотнул граф, но тут же умолк, потому что сверху снова посыпались камни.

Джек круто развернулся и направил луч фонаря в противоположный конец коридора.

– Мама! – испуганно вскрикнула княжна, хватая за руку Христофора.

Прямо перед ними коридор перегораживало гигантское, вытянутое кверху до края стены, тело какого-то существа. Разделенное на одинаковые сегменты, каждый из которых имел свою пару маленьких ножек, оно напоминало земную сколопендру по строению, но в сотни раз превосходило ее по размеру. К тому же хитиновая броня, как видно, отличалась огромной прочностью – достаточной, чтобы заклинить каменную мышеловку ифрита. Столкнувшиеся стены зажали сколопендру, но не смогли ее раздавить. Гонзо, граф и Ольга с изумлением смотрели на кошмарное детище констраквы, которое сначала помешало им выбраться из ловушки, а затем спасло жизнь.

Голова чудовища, с острым винтообразным рылом вместо челюстей, нависала над коридором. У основания головы зияла воронка ротового отверстия, окруженная пучком длинных тонких щупалец. И эти щупальца, так же как и вся сотня ног сколопендры, бесшумно и быстро шевелились.

– Вот что, ребята, – сказал Христофор, – пошли-ка отсюда, пока эта штука не вырвалась на волю...

Охотники поспешили ретироваться со всей быстротой, на которую были способны их избитые, натруженные за день ноги. Они направились к противоположному концу коридора, надеясь, что и там стены мышеловки не смогли сомкнуться.

– Давайте поднажмем, – озабоченно говорил Христофор, морщась от боли в коленях. – Если сколопендре удастся высвободиться, перед нами откроются две дивные перспективы: во-первых, мышеловка может захлопнуться...

– Но может и не захлопнуться... – сказал Джек.

– А во-вторых, этот милый червячок может проголодаться.

– Есть еще третья возможность, – тихо сказала Ольга.

– Какая?

– Констраква. Она польется, когда червячок перестанет затыкать дыру в земле своим телом.

– Но откуда здесь констраква?

– Не знаю. Сама удивляюсь.

– Может быть, это ифрит постарался? Специально для нас...

– Черт его разберет, – устало сказала Ольга. – Я уже ничего не понимаю! Зачем ему мешать самому себе? Он построил каменную мышеловку, ловко нас в нее заманил и захлопнул... А тут вдруг, ни к селу, ни к городу, выброс констраквы и этот червяк... Ясно, что ифрит не мог такого предусмотреть!

– Нашла коса на камень! – глубокомысленно изрек граф, припоминая еще одно высказывание турицынского конюха.

– Кстати, граф! А почему вы не стреляли? – спросил Гонзо. – Может быть, мы успели бы выскочить на ту сторону...

Джек Милдэм пожал плечами.

– Так ведь я думал, что это опять морок...

– Какой морок? – не сразу понял Христофор.

– Да тот, что был в Легостаевском лесу. Кажутся всякие чудеса, а на самом деле ничего нет.

Христофор смотрел на графа с изумлением.

– Так вы считали, что нам все это кажется? И бегущие стены, и это чудище из-под земли, все – морок?

– Ну да... – скромно признался граф.

– А, простите за любопытство, когда же вы поняли, что все это происходит на самом деле?

– Да вот сейчас, когда мы пошли в обратную сторону...

Христофор вздохнул.

– Счастливый вы человек, граф!

– Почему?

– Потому что вам все нипочем. Приключения, от которого у меня до сих пор дрожат коленки, вы даже не заметили. Это редкое качество!

Граф глубоко задумался.

– Да, – сказал он, наконец, – меня трудно выбить из колеи.

– Практически невозможно, – подтвердил Гонзо.

Он посмотрел на Ольгу. Княжна шагала быстро, а если надо, могла бы, наверное, и бежать, но Христофору хорошо было видно, с каким трудом дается ей каждый шаг. Плечи ее опустились, спутанные волосы почти закрывали перепачканное лицо. Узенькая юбка расползлась по шву, на бедре видна была свежая царапина. Ольга не смотрела по сторонам, она вышагивала, точно машина, потерявшая управление. Машина, которая движется неведомо куда, пока в запасе есть хоть капля горючего...

Христофора пронзило вдруг острое неуютное чувство. Это была не просто жалость, он испугался за Ольгу.

– Оля! – он взял ее под руку, хотел сказать что-то ободряющее и одновременно нежное, но ничего так сразу не придумалось, и он спросил:

– Ты как?

– Я очень устала, – еле слышно произнесла Ольга, не поворачивая головы, – и мне страшно...

– Ну ничего, – уговаривал Христофор, – сейчас выберемся из коридора, а там легче пойдет...

Ольга равнодушно кивнула, хотя и она, и сам Гонзо прекрасно понимали, что легче не пойдет. Пойдет самое интересное.

Тем не менее, до выхода добрались благополучно. С огромным облегчением охотники за ифритами, чуть было сами не превратившиеся в охотничьи трофеи, спрыгнули в густую траву у края бывшей площади. Снова под ноги стали попадаться металлические листы, бруски и проволока, но теперь они уже ни у кого не вызывали раздражения. К тому же, совсем рядом была дорога. За ней гостеприимно распахнул ворота заготовительный цех. Выйдя на дорогу, Ольга и Христофор прежде всего тщательно исследовали асфальт. Он, как и прежде, был покрыт трещинами, но свежих среди них, кажется, не было. Со стороны леса доносились какие-то непонятные звуки, зато дорога к заводоуправлению была пуста и просматривалась ясно, как на ладони. Словом, пока все складывалось хорошо.

Однако Ольга уже не верила в спокойствие здешних мест. Ступая по асфальту, как по тонкому льду, она осторожно приблизилась к воротам цеха. Луч фонаря осветил безмолвные ряды покрытых ржавчиной станков. Здесь все было по-прежнему, но княжна поспешно отвела луч в сторону и отошла от ворот подальше.

– Ладно, – сказала она, собравшись с силами и снова переходя на командный тон. – Попробуем двигаться по дороге. Я иду первой. Гонзо за мной, в пяти шагах. Джек, ты замыкаешь. Если из леса что-нибудь появится – стреляй. И не забывайте смотреть под ноги. Все, пошли!

Охотники, невольно пригибаясь, двинулись по дороге в сторону заводоуправления. Они не разговаривали и старались ступать потише – может быть, из-за того, что в эту минуту стихли все звуки на территории завода. Не слышно было даже привычных завываний со стороны озера.

– Чего это они? – не выдержал граф. – То галдели без умолку, а то вдруг затихли... И тишина какая-то странная... будто земля дышит...

– В каком смысле – дышит? – спросил его Христофор, озираясь по сторонам.

– А в таком! Поднимается медленно и опускается, разве не чувствуешь?

– Нет, – сказал Гонзо. – Это у вас головокружение. От полетов на метле...

– Тихо! – Ольга вдруг остановилась и присела. – Что это там?

– Где? – граф и Гонзо тоже пригнулись пониже.

– Вон, впереди, на дороге!

Христофор медленно приблизился к Ольге, пытаясь определить, куда она смотрит.

– Ничего не вижу, – сказал он, – дай-ка фонарь... Вон то черное, что ли? – он встал на цыпочки и поднял фонарь над головой. – Обычный канализационный люк. Закрытый. Ржавый. Чего ты испугалась?

– Мне показалось, там что-то шевелится...

Гонзо еще посветил.

– Нет, – сказал он убежденно. – Люк, как люк. Если земля и дышит, как утверждает граф, то, во всяком случае, не через эту дыру – она надежно закрыта...

В следующее же мгновение Христофору пришлось пожалеть о сказанном, потому что крышка люка вдруг сорвалась с места и, словно тарелочка для стендовой стрельбы, улетела далеко в траву. Из колодца фонтаном ударила знакомая маслянистая жидкость, а вместе с ней наружу полезли верткие хвостатые существа размером со взрослого крокодила. Прокатившись несколько метров по земле, они поднимались на задние лапы и деловито разбредались, кто в траву, а кто вдоль по дороге, как видно, на поиски пищи. С десяток этих существ, оставляя на асфальте блестящие пятна констраквы, направились прямо к экипажу межмирника.

– Ну ясно! – угрюмо сказала Ольга. – Констраква прорвалась в канализацию. Теперь они могут вылезать на поверхность в любом месте...

– Вот откуда взялась сколопендра, – почти равнодушно сказал Христофор. – А я-то голову ломал!

– Констраква в канализации... – произнес граф. – Ну, конец теперь промзоне...

– Какой промзоне!? – закричал Христофор, выходя из оцепенения. – Это нам конец! Что делать будем?

– Спокойно, – сказала Ольга. – Отступаем к лесу...

Экипаж межмирника повернул назад и снова стал приближаться к деревьям, то и дело оглядываясь на бродящие по дороге силуэты. Слева из темноты опять выступили стены каменной мышеловки, а справа распахнулся черный зев входа в заготовительный цех.

– Попрощались, называется! – ворчал Христофор. – Опять к озеру идем!

Он говорил тихо, но княжна услышала.

– Нет, – ответила она, – не к озеру. Попробуем укрыться в чаще. Лесом проберемся до заводского забора, а потом обойдем все это болото по кругу...

– Не выйдет, – заявил вдруг Джек Милдэм.

– Почему не выйдет? – Ольга повернулась к нему.

– Да ты посвети в лес!

Едва луч фонаря уперся в ярко-зеленую листву, как в чаще все зашевелилось, затрещало, из-за деревьев показались сразу сотни извивающихся, прыгающих, шагающих и переваливающихся фигур. С воплями, визгом, рычанием и клекотом они высыпали на дорогу и двинулись навстречу охотникам. Опережая всех, по земле расплывалась жирная лужа констраквы.

Вот так, вероятно, выглядит карнавальное шествие в аду, подумал Христофор.

– Стрелять, что ли? – спросил граф.

– Бесполезно, – Ольга опустила голову, – нам все равно не перебраться через лужу...

Сзади тоже послышались вопли. Вылезшие из колодца существа были уже близко и теперь не то приветствовали сородичей, не то радовались, что добыче некуда ускользнуть.

Оставалась только одна возможность.

– Быстро – в цех! – сказала княжна.

Гонзо и граф не без колебаний последовали за ней в черный провал ворот, понимая, что цех не может служить надежной защитой – у него нет стен. В то же время, здесь было абсолютно темно из-за стоящих плотными рядами станков и низко нависающей крыши. Все же Христофор, войдя в цех, дернул ручку ближайшего рубильника. Он сделал это почти машинально, совершенно не рассчитывая на какой-либо эффект. К его немалому изумлению и общему испугу, раздался пронзительный скрип, завывание перегруженного электромотора, и огромная железная воротина, рассыпая хлопья ржавчины, перекрыла выход из цеха. Как только это произошло, мотор пролил дождь электрических искр и замолк навсегда. Путь к отступлению был отрезан. Впрочем, на отступление рассчитывать и не приходилось. В закрытые ворота уже ударили снаружи чем-то тяжелым.

– Так, – сказал Христофор, – куда теперь?

Ольга медленно пошла по проходу между рядами станков. Луч фонаря выхватывал из темноты застывшие справа и слева гильотины, прессы и циркулярные пилы. Неизвестно отчего, на Христофора все эти лезвия, зубья и прочие сверла производили зловещее впечатление.

«Ерунда, – думал он, отгоняя страх, – просто горы ржавого металлолома. Одна опасность – могут рухнуть на голову.»

Гонзо старался идти по самой середине прохода. Он зорко вглядывался в темноту и в то же время прислушивался к звукам, доносившимся снаружи. Сердитые удары в ворота сыпались теперь непрерывно.

«Совсем как тогда, в Сент-Луисе... – подумал Христофор. – ... До сих пор не пойму, кто запустил среди вкладчиков утку, будто я собираюсь удрать с деньгами? И кто знает, если бы они не принялись тогда высаживать дверь, может быть, я бы и не удрал?»

После уголовной полиции Христофор больше всего на свете не любил обманутых вкладчиков, разумеется, после того, как они открывали обман. И все же сейчас он, пожалуй, предпочел бы иметь дело с ними, а не с этими исчадиями констраквы, которых нельзя ни поссорить друг с другом, ни обмануть поодиночке, ни натравить на кого-нибудь другого.

А ведь они раньше тоже были людьми! Христофор вдруг вспомнил, что сделала констраква с Федулом и его бригадниками. Может быть, не все это кишащее стадо, но какая-то часть его – бывшие люди. Рабочие, застигнутые аварией, любопытные, желающие поближе рассмотреть невиданное озеро, и, конечно, предприимчивые ребята, вроде него самого, мечтающие грести золото лопатой, а откуда – неважно, хотя бы и со дна озера констраквы. Интересно, что они чувствуют? И что они помнят? Судя по их поведению – ничего. А может быть, им просто наплевать на то, кем они были в прошлой жизни, и нынешнее положение заботит их гораздо больше. Также, впрочем, как и нас...

Всем нам место в этом стаде, горестно вздохнул Христофор. Правильно Ольга говорит. Всех, кто собирает сметану на констракве и на других, подобных ей «прибыльных предприятиях», следует загонять сюда и превращать в крокодилов. Одного только княжна не учитывает – ведь это относится и к тем, кто разбрасывает по разным мирам беспризорных ифритов... Вот, кстати, один из них уже шлет весточку!

Где-то под крышей цеха вдруг загудело, в дальнем конце его обнаружилось движение, и скоро охотники увидели несущуюся на них широкую тень. Это был довольно обычный механизм – кран-балка – предназначенный для переноса грузов внутри цеха. Вот и сейчас под крюком у него раскачивалась на длинном тросе большая вязанка металлических туб. Ничего особенного не было бы в этой картине, если бы трубы не летели так стремительно прямо над проходом – как раз навстречу экипажу межмирника.

Гонзо застыл на месте. Он понял, что будет, когда вязанка окажется над их головами. Укрыться здесь совершенно негде...

Не успев еще до конца додумать эту мысль, Христофор схватил за плечо графа и выкрикнул ему в ухо:

– Срезать трос!

В следующее мгновение аннигилятор был уже в руке Джека Милдэма. Христофор увидел только, как над трубами, там, где проходил почти невидимый отсюда трос, вспыхнул сноп искр. Вязанка сначала даже не дрогнула, продолжая лететь над проходом. "Не вышло! " – испугался Христофор, но тут же увидел, что она стала снижаться – сначала медленно, затем все быстрее и, наконец, врезалась в пол, не долетев всего шагов двадцати до замерших охотников за ифритами. Раздался звонкий грохот, вязанка рассыпалась от удара, и трубы, подпрыгивая и кувыркаясь, разлетелись в разные стороны.

И вдруг весь цех пришел в движение. Взвыли моторы, закружились, набирая обороты, диски циркулярных пил, сверла, фрезы и маховики. Труба, отброшенная мощным поворотом карусели, влетела прямо в пасть гильотины, и та с тяжелым паровозным вздохом сейчас же перекусила ее пополам. Одна половина затряслась под ударами стоявшего рядом перфоратора, а другая откатилась в сторону и попала под пресс. То же самое происходило по всему цеху. Отовсюду летели обрезки, осколки труб, искры и стружка.

Охотники за ифритами поняли, какой сюрприз был приготовлен любому, кто войдет в цех. Если бы не выстрел графа и не рассыпавшаяся вязанка труб, все эти станки рано или поздно набросились бы на людей. Теперь же, пока оборудование было занято работой по металлу, можно было попытаться ускользнуть. Эта мысль одновременно пришла в голову всем троим.

– За мной! – крикнул Гонзо и первым бросился вперед по проходу. Ольга и Джек не отставали.

Огни электросварки, прилежно кромсавшей железо, освещали все вокруг. В этом рваном бенгальском свете то и дело мелькали высовывающиеся из рядов шатуны, опасно занесенные над проходом рычаги и крюк крана-балки, переносящий какие-то изогнутые, сплющенные силуэты с одного пыточного места на другое.

– Держитесь середины прохода! – крикнул Христофор.

Совет был хорош, но только до половины пути. В самом центре цеха, как раз на середине двух пересекающихся проходов и, как положено, вровень с полом, лежала крышка канализационного люка. Подбежав ближе, Христофор вдруг заметил, что край крышки уже выступает над полом, словно какая-то сила давит на нее снизу. Гонзо хорошо знал, что это за сила, но останавливаться было поздно.

– Прыгай! – крикнул он Ольге, а сам с разбегу наступил на крышку, стараясь всем своим весом вдавить ее обратно в углубление. На какую-то долю мгновения это ему удалось. Ольга и граф пронеслись мимо него, счастливо миновав опасное место, если только в этом цеху могли быть безопасные места.

Гонзо не любил долго геройствовать и что есть сил припустил вслед за ними. Центральный перекресток остался позади. Теперь охотники быстро приближались к противоположному выходу из цеха. Позади них, сорвав люк, выплеснулась наружу волна констраквы. В ней, как и в прошлый раз, копошились зубастые твари. Оказавшись на поверхности, они по привычке разбрелись в разные стороны и сейчас же попали в сферу действия станков.

– Ого! – воскликнул Христофор, оглядываясь на бегу и снова приходя в хорошее настроение. – Прямо как в песне... "И бесплатно отряд поскакал на врага, завязалась кровавая битва! "...

Битва и в самом деле разгорелась не на шутку, но крови не было. Дети констраквы оказались явно не по зубам ржавому заводскому оборудованию. Их можно было толкать, бить, подвешивать на крюк – все без малейшего для них ущерба, а вот проткнуть или распилить, раздавить прессом или разрезать электросваркой – совершенно невозможно. Один за другим, станки выходили из строя: крошились зубья, ломались лезвия, тяжелые молоты разлетались на куски, а невредимые монстры, напоминающие сонных кенгуру, высвобождались из-под обломков и брели к следующему механизму.

«Этих игрушек им хватит ненадолго, – подумал Гонзо. – Нужно сматываться...».

Он оказался прав. Пресытившиеся луддиты все чаще стали появляться в центральном цеховом проходе и вместе с волной констраквы пускались вдогонку за беглецами. К счастью, вторые ворота цеха были открыты настежь, и в проеме не было видно ничего подозрительного. Экипаж межмирника с разбегу выскочил во тьму за воротами. Но прежде, чем бежать без оглядки подальше от этого опасного места, Гонзо снова схватил за руку Джека Милдэма.

– А теперь, граф, – быстро сказал он, – план номер один!

Нужно отдать должное графу Бруклину. В боевой обстановке он соображал достаточно быстро. К тому же план номер один принадлежал лично ему. Выслушав Христофора, граф спокойно повернулся лицом к цеху, поднял аннигилятор и прицельным огнем срезал, одну за другой, все стойки, поддерживающие крышу.

Христофор надеялся таким способом хоть немного задержать погоню, но то, что произошло в следующую минуту, даже для него оказалось полной неожиданностью.

Крыша рухнула со скрежетом, звоном и грохотом, накрыв собою поле битвы, но этим дело не кончилось. Вероятно, от удара большой массы металла о фундамент, почва под ним вдруг просела, и все здание разом провалилось в какую-то подземную бездну. Цех исчез в одно мгновение, а следом за ним в бездонные провалы, выеденные констраквой, обрушились и складская площадка, и березовая роща, и многое другое, скрытое от глаз темнотой. Почти вся территория завода «Спецагрегат» оказалась на дне нового котлована.

Охотники за ифритами, далеко разбросанные друг от друга землетрясением, не сразу пришли в себя. Первой подняла голову Ольга. Она нашарила возле себя погасший при падении фонарь и включила его на полную мощность. В ярком прожекторном луче замелькали отдельные детали нового пейзажа – дикого и ни на что не похожего. Граф, оказавшийся ближе всех к обрыву, с изумлением смотрел на дело своих рук.

– Вот это долбануло! – пробормотал он. – Ничего не пойму. Аннигилятор, что ли, сломался?

Но аннигилятор был ни при чем. Просто разлившаяся под землей констраква отвоевала у этого мира очередной кусок территории. Из старого котлована в новый уже хлынул поток красно-синих растений и сейчас же закружился водоворотом, прямо на глазах растворяя в себе острова рухнувшей земли. В нем бесследно исчез не только заготовительный цех, но и столярный, и стены ифритовой ловушки, и, что самое страшное – здание заводоуправления. На краю обрыва возвышался только чудом сохранившийся памятник.

Гонзо со стоном поднялся с земли, вытряхнул глину из волос и медленно поплелся вдоль обрыва. Он не сказал ни слова, да Ольга с графом ни о чем его и не спрашивали, они просто по привычке побрели следом. У подножия памятника Гонзо остановился, чтобы подождать своих спутников. Он тяжело опустился на нижнюю ступеньку постамента, расстегнул рубашку и вытряхнул из-за ворота еще порцию глины. Памятник, изображавший не то директора, не то главного конструктора завода, в очках и с портфелем в руке, слегка накренился во время землетрясения, но стоял вполне надежно и довольно далеко от обрыва.

Подошла Ольга. Она попыталась сесть рядом с Гонзо, но не смогла – ноги уже не слушались ее. Она осталась стоять и спросила:

– Здесь было заводоуправление?

Гонзо молча кивнул.

– И там прятался ифрит?

– Амир сказал – там.

Ольга сделала шаг к обрыву. Перед ней в темноте ворочался океан констраквы.

– Теперь мы его никогда не найдем... – сказала княжна.

Гонзо пожал плечами.

– Почему? Найдем.

– Если я его найду, – сказал граф, – то я его без заклинаний в бутылку забью. Задницей вперед. Только вот где его искать? – он подошел к Ольге и тоже стал смотреть в темноту под обрывом.

– А чего его искать... – Христофор с трудом поднялся со ступеньки и повернулся к памятнику. – Ладно, – сказал он, – хватит, слезай. Не смеши людей!

Граф и княжна медленно обернулись и ошарашенно уставились на памятник. Каменные черты лица вдруг дрогнули, забегали глаза под дужками очков, памятник судорожно вздохнул и превратился во вполне обычного человека. На вид ему было лет двадцать пять, он был скромно одет и смертельно бледен...

Глава 15

– Слезай, говорят тебе! – прикрикнул Христофор.

Человек в очках немедленно повиновался. Он неуклюже слез с постамента и встал, прижавшись к нему спиной.

– Ишь, где вздумал прятаться! – весело ворчал Гонзо. – Ты что думаешь, я идиот? Ты думаешь, я не помню, что на этой тумбочке, – он указал на постамент, – одни ноги торчали, и никакого памятника не было? Конспиратор! Тебя как зовут-то?

– Очкарик, – буркнул бывший памятник и на всякий случай добавил: – Из бригады Федула...

– Не больно-то похож ты на бригадника... – усмехнулся Гонзо.

– Погоди-ка, – отстранил его граф. – Это, значит, вот кто нас убить хотел?

Он шагнул к человеку в очках с явным намерением превратить его в человека без очков. И, может быть, не только без очков. А может быть, и не в человека.

– Не... не надо! – Очкарик, не выносивший кулачной расправы, пытался закрыться портфелем. – Я не хотел убивать! Оно само! Я не знаю, почему так получается! Честное слово! Я вообще ничего не понимаю... Это какой-то ужас...

Он скорчился у подножия постамента, плечи его затряслись, из-под очков потекли слезы.

– Джек, оставь его в покое, – сказала Ольга, и Очкарик сейчас же с надеждой посмотрел на нее.

– Я клянусь вам, это только от страха! – продолжал он, обращаясь к Ольге. – Я сначала вообще не верил, что это происходит на самом деле, думал – шизофрения, бред... Как бы я хотел, чтобы это был бред! Но они действительно умирают... Я их убиваю... То есть нет! Я никого не убиваю! Это как видение, как кошмар... Я представляю себе, что может случиться, и это сразу случается! И невозможно остановить! Знали бы вы, чего мне это стоит... Били меня, издевались – я терпел. Заставляли сейфы ломать – ломал. Но зачем же убийцей-то меня сделали?! Не могу я так жить! Мне умереть хочется. Но я и умереть не могу... Чего бы я только не дал, чтобы все это оказалось сном! – голос его пресекся и превратился в едва различимый шепот. – ... Вот так проснуться бы – и ничего нет. И ничего не было. Никаких чудес. Никаких ловушек. И главное, чтобы я никого не убивал!

Княжна подошла ближе и, несмотря на боль в ногах, опустилась на ступеньку рядом с ним.

– Когда это началось? – спросила она.

– Когда... – Очкарик послушно наморщил лоб. – Давно... то есть, не очень. Не помню... Все так перемешалось за это время... Да! Это началось, как только я познакомился с Федулом.

– А как ты познакомился с Федулом? – княжна придвинулась ближе и положила руку на его плечо. – Расскажи-ка все по порядку. Может быть, мы сумеем помочь...

– Да, да! Конечно. Спасибо! – Очкарик утерся рукавом и, доверчиво заглядывая Ольге в глаза, принялся рассказывать.

– Как познакомился с Федулом? Это я помню хорошо... В «Поганке». Да. Это ресторан. У меня в тот день почему-то были деньги... не помню. И я зашел пообедать. Там никого не было. Вообще. И тут появился Федул. Он был пьян. То есть, почти не мог стоять на ногах, но в руке держал бутылку коньяка. Очень дорогой коньяк. «Наполеон», знаете?

– Знаю, – сказала Ольга, – дальше.

– Так вот, – продолжал Очкарик, шмыгая носом. – Он подсел ко мне и сказал, что этот ресторан принадлежит ему. Или, вернее, его бригаде. Я тогда плохо разбирался. Потом он стал ругать Колупая. Это был такой авторитет до Федула. Федул стал рассказывать про свои подвиги – на кого где наехал да сколько взял... Он сказал, что рисковал шкурой и лез под пули для Колупая, а в награду получил вот – бутылку. Но ничего, говорил он, придет время, и Колупай страшно пожалеет. На брюхе будет ползать и просить прощения. И по этому поводу мы должны немедленно выпить. Вообще-то я не пью, но не смог ему отказать, потому что он ничего не понимал и все время ругался... И бутылку открыть он сам не мог – отдал мне. Помню, она была запечатана сургучом или чем-то таким... Я соскоблил печать, и тут со мной что-то произошло. Обморок, наверное. Я очень волнуюсь, когда меня заставляют пить...

Очкарик неуверенно улыбнулся сквозь слезы. Граф и Гонзо удивленно переглянулись. И это – ифрит?! Однако Ольга слушала очень внимательно и даже, казалось, с сочувствием. Очкарик, обращаясь именно к ней, продолжал:

– Когда я пришел в себя, Федул уже требовал у официантов другую бутылку. Я спросил, может быть, нам хватит этой? Он захохотал и сказал, что для двоих она маловата, и раз уж я залез в эту бутылку, то он мне ее дарит, а себе купит отдельную и тоже в нее залезет... В общем, он нес околесицу, а когда увидел, что я его не понимаю, протянул бутылку мне. Да ты, говорит, загляни в горлышко! Я заглянул и чуть второй раз не упал в обморок. Там был...я. Вернее, сначала я увидел только глаз. Большой глаз на маленьком лице. Но там было не только лицо, там было все: плечи, руки, туловище, ноги... ноги совсем малюсенькие, будто их вытянули куда-то в неимоверную даль. И все это было мое, я сразу узнал. Лицо мое, пиджак мой и глаз. Он был больше всего остального. Он смотрел на меня и не мигал... Тут Федул отобрал у меня бутылку и сказал, что теперь я у него в руках. Ему как раз нужен человек, который может показывать такие фокусы. Я не показывал ему никаких фокусов. Но этот глаз... Он сказал, что это моя душа, и если я буду капризничать, то ей не поздоровится. Я, конечно, не поверил в этот бред, и тогда он начал меня бить. Ну, пришлось с ним согласиться. Когда бьют, так на все согласишься, правильно?...

Очкарик искательно посмотрел на всех по очереди, но не дождался ответа.

– Простите, – сказал он, – я понимаю, вы думаете иначе. Но что поделаешь? Так уж я устроен. Во мне совсем нет агрессивности. И когда на меня кричат, я совершенно теряюсь. Да разве я один такой? Нам всем с детства объясняли, что агрессивным быть плохо. Задиристым быть нельзя, ай-яй-яй! Скандальным быть стыдно и мелочно. А добрым быть хорошо. И послушным быть хорошо. Только одни этого не поняли, другие не поверили, третьи не послушались – и спаслись. А те, кто понял, поверил и послушался, стали такими, как я... Мы не выносим скандалов, даже простых ссор. Мы всегда готовы уступить, даже неправому, лишь бы не обострять отношений. Я уже не говорю о драках. Когда назревает драка, мне просто делается плохо. И еще. Нас постоянно используют. Нами командуют все, кому не лень, нам угрожают и бьют нас только потому, что мы не можем ответить тем же... Ну что плохого в человеке, который не может ответить злом на зло? Кому он мешает? Я вас не трогаю, и вы меня не трогайте! Но так не получилось...

Очкарик рассеянно снял очки и принялся протирать их грязной полой пиджака. Подслеповатые глаза его невидящим взглядом уставились в пространство.

– ... Сначала он потребовал убрать Колупая. Я сказал, что не могу. Он пригрозил разбить бутылку и уничтожить мою «душу». Я все равно отказался. Тогда он ударил меня в ухо, и я согласился. Только я не знал, как это делается. Он показал мне машину Колупая и сказал, что остальное – моя забота. Колупай сидел в машине вместе с охранниками. Они поджидали кого-то на стоянке у заправочной станции. У них это называется «стрелка». Вокруг – ни души, только мы с Федулом. Но они нас не видели, потому что мы прятались в кустах. Был очень жаркий день. Солнце раскалило асфальт, он стал такой мягкий, что мне даже пришло в голову: вот сейчас он расплавится и потечет. И как только я об этом подумал, асфальт действительно расплавился. На месте стоянки образовалось асфальтовое озеро. Я сначала этого даже не понял. Только вдруг вижу – машина Колупая стала тонуть. Она сначала наклонилась капотом вперед, а потом косо ушла в асфальт. Никто даже не закричал – не успели. Только большой черный пузырь надулся и лопнул на поверхности, и тут же асфальт снова застыл – как будто ничего и не было... Вы мне, наверное, не верите?

– Верим, – сказала Ольга. – Но у нас мало времени. Вы говорите, что бутылка была у Федула?

– Да. И он всегда мне ее показывал, чтобы заставить что-нибудь для него сделать. Говорил, что я у него в руках. Я сначала не верил, а потом и правда стал бояться. Ведь что-то такое от меня там точно было! А вдруг он разозлится и разобьет бутылку? Что будет со мной? Я ничего об этом не знал, но старался его не злить. А он снова и снова заставлял меня убивать... Началась война с Амиром. Амир – единственный человек, с которым я ничего не мог сделать. Он сам мог вытворять какие угодно чудеса и убивал наших людей. Я имею в виду людей из бригады Федула. А я должен был защищать бригаду, но для этого мне приходилось убивать людей Амира. Я совсем запутался. Мне хотелось самому умереть, чтобы никого больше не убивать, я даже пытался застрелиться, но ничего у меня не вышло. Я не смог нажать на спуск. Потом пришел Федул и отобрал пистолет. Он ударил меня по лицу и с тех пор не подпускал к оружию... Но все равно заставлял убивать. А я не могу! Не могу я жить и считать себя убийцей. Я хочу остановить это любой ценой. Помогите мне! Убейте, что ли! Только не больно...

Очкарик умолк и закрыл лицо руками. Плечи его снова мелко затряслись.

– А где теперь эта бутылка? – спросила Ольга.

Не переставая всхлипывать, Очкарик расстегнул свой портфель и несмело, только до половины, вынул оттуда знакомую бутылку с золотой этикеткой.

– Вот. Федул бросил, когда убегал...

– Разрешите-ка... – княжна протянула руку к бутылке, но Очкарик испуганно отпрянул.

– А вы меня... не заставите снова... а?

– Дай сюда! – оборвала его Ольга, и Очкарик немедленно отдал ей бутылку.

Княжна повертела ее в руках, заглянула в горлышко и с одобрением кивнула.

– Здесь он!

– Кто? Ифрит? – удивился Гонзо.

– Почему ифрит? Настоящий... – тихо ответила княжна. – Вот ведь какая штука! Даже не знаю, что делать...

– Как это не знаешь? – Гонзо склонился к Ольге и зашептал ей в ухо. – Ты что, не можешь его вытащить?

– Вытащить этого не трудно, – прошептала княжна, еще раз заглянув в бутылку, – трудно того посадить...

– Почему? – спросил Христофор.

Ольга как-то странно, беспомощно захлопала своими длинными ресницами.

– Жалко...

– Да ты что?! – просипел ей в ухо Христофор. – Соображаешь, что говоришь? Это же ифрит!

– Я понимаю, – горько покивала княжна. – И все равно – жалко.

– Да как можно такого жалеть?! – горячился Христофор, не особенно даже понижая голос. – Слизняк! Манная каша! Таких надо в стаде держать, чтобы удобней было доить.

– Ошибаешься, – прошептала в ответ княжна. – Это тоже характер. И не такой уж слабый. Даже ифрит ничего не смог с ним сделать – он как был Очкариком, так Очкариком и остался. У него в крови отвращение к убийству и насилию, а ифриту такие чувства вообще недоступны. И потом... он такой несчастный! Не могу я просто так его в бутылку загнать!

– Вот женщины! – пробормотал Гонзо. – Найдут же кого пожалеть! Я, может быть, тоже несчастный! Почему меня никто не жалеет?

– С тобой после, – жестко сказала княжна. – А сейчас... у меня, кажется, появился план...

Она повернулась к Очкарику и протянула ему бутылку.

– Я думаю, нам незачем играть в кошки-мышки, – сказала она. – Лучше будет, если вы узнаете всю правду.

– Правду? – со страхом переспросил Очкарик. – О чем правду?

– О самом себе, – сказала Ольга. – Дело в том, что вы не человек...

Гонзо схватился за голову.

– Оля, что ты делаешь?! – тихо произнес он. – У тебя переутомление!

Очкарик нахмурился.

– В каком смысле – не человек?

– В прямом. Вы – существо из другого мира. Конкретно – из пространства ТИОН-500.

– Да какое еще существо? Вы о чем?

– В вашем мире такие существа известны как джинны или ифриты. Читали «Тысячу и одну ночь»? Там они довольно подробно описаны.

– Постойте! – Очкарик нервно усмехнулся. – Вы что, хотите сказать, что я джинн, что ли? Из лампы? Что за бред?!

– И я говорю – бред, – вставил Гонзо.

– Я бы сказала точнее: вы – ифрит. Из бутылки. Вот из этой самой.

Очкарик недоверчиво покачал головой.

– Знаете, эту бутылку я в первый раз увидел совсем недавно. А себя, извините, помню с раннего детства...

– Не себя. У вас чужая память.

– Как это – чужая?

– Вы скопировали память того человека, которого вместо себя посадили в бутылку.

– Просто сумасшествие какое-то! Кого это я посадил в бутылку?

– Настоящего Очкарика.

– Что-то не припоминаю!

– Разумеется, вы не припоминаете, ведь сначала вы его посадили, а затем, по обычаю всех ифритов, сами стали Очкариком. У вас его тело, его сознание и память. Различия существуют только на молекулярном уровне. Да еще разве что вот это...

Ольга быстро наклонилась к ботинкам Очкарика и дернула за шнурок. Со звонким щелчком шнурок отломился – он, как и весь ботинок все еще оставался каменным.

– Вы не припомните за собой в детстве способности превращаться в памятник? – спросила Ольга, протягивая Очкарику обломок шнурка.

Тот покосился на шнурок, но в руки не взял.

– А мастерить мышеловки из каменных плит ? – продолжала Ольга. – Не приходилось в детстве? Ведь нет? Эта способность появилась у вас недавно. Именно после знакомства с Федулом. В тот день, когда вы встретились в ресторане, Колупай подарил ему бутылку «Наполеона». У Колупая было две таких бутылки, полученных с Дороги Миров. Знаете, кому он подарил вторую?

– Кому? – живо спросил Очкарик.

– Амиру, – ответила Ольга.

– Вот черт! – пробормотал Очкарик. – Но откуда вы знаете?

Ольга подозвала графа и вынула у него из сумки вторую бутылку.

– Вот она. Амир открывал ее сам, поэтому ифрит превратился именно в него.

– И где же теперь настоящий Амир?

– Вот это мне не известно, – призналась Ольга. – Наверное, для него нашелся более удобный сосуд. По правде говоря, у меня нет желания его разыскивать и освобождать – город проживет как-нибудь и без Амира. Главное, что мне удалось поймать ифрита и посадить его обратно в бутылку.

– А зачем он вам?

– Это не важно. Он мой. Он был у меня украден. Также, как и второй...

Ольга в упор посмотрела на Очкарика. Тот понимающе кивнул.

– Значит, теперь пришла моя очередь? Я, значит, ифрит, а здесь, в бутылке – настоящий Очкарик. Так?

– Да, – просто сказала Ольга. – Вон он сидит. В сжатом, искривленном пространстве и во времени, замедленном в тысячи раз... Сидит с того самого момента, как соскоблил печать и выпустил из бутылки ифрита.

– Постойте! – Очкарик поднялся на ноги. – Так он ничего и не знает? О том, что было потом...

– Конечно, не знает. Он заморожен во времени.

Лицо Очкарика вдруг просветлело.

– Так он ничего и не делал... – прошептал неудачливый ифрит. – Значит он... нет, не он, а я! Настоящий Я – никого не убивал! Он, то есть я – невиновен! А джинн из бутылки... какая разница, что натворил какой-то там джинн? Он в него и не поверит. Я ведь и сам не верю. Джинн сделал свое дело, джинн может уходить. Черт, над этим стоит поразмыслить...

Он задумчиво прошелся туда-сюда по ступеням.

– А вы можете его выпустить?

– Могу. Вы этого хотите?

Очкарик снова уперся спиной в постамент.

– Хочу.

– Но готовы ли вы к такому зрелищу? – с сомнением спросила Ольга. – Не хватало мне только нервной истерики у ифрита...

– Ничего, – сказал Очкарик. – Истерики не будет. Я тут за прошедшее время разных зрелищ насмотрелся... – он поставил бутылку на ступеньку и отступил на шаг. – Начинайте! Должен же я проверить вашу историю на прочность...

Ольга произнесла короткое заклинание над бутылкой, затем передала ее графу:

– Ударь кулаком в донышко.

Граф продемонстрировал знакомство с предметом и ударил, как следует. Вероятно, гвардейцы герцога Нью-йоркского упражнялись в этом искусстве не реже, чем гусары Александра Первого.

С резким хлопком бутылка испустила клуб белого дыма, и через мгновение перед публикой предстал второй Очкарик – точная копия первого, но, разумеется, без каменных шнурков и с гримасой крайнего изумления на лице. Он едва устоял на ногах и в первую минуту был лишен дара речи. Огромные глаза, часто мигая, рассматривали окружающих сквозь стекла очков, пока не остановились на ифрите.

– Ой! – сказал Очкарик-два. – Кто это?

Он подался вперед, навстречу своему двойнику, разглядывающему его не менее внимательно. Могло показаться, что близорукий человек просто захотел рассмотреть что-то у себя на лице и подошел к зеркалу.

И тут до него дошло.

– Так ведь это же... – пролепетал Очкарик-два, растерянно оглянувшись на Ольгу.

Выпуклые глаза его вдруг подернулись туманом и съехались к переносице. Слабо отмахнувшись рукой, он осел в траву.

– Обморок, – сказала Ольга.

Очкарик-один подошел и склонился над своим прототипом, заслужившим пока только второй номер.

– Да, – вздохнул он, – слабоват...

Ольга пощупала пульс лежащего.

– Ничего, скоро он придет в себя. Просто перенервничал в бутылке. Ему надо отдохнуть...

– Тогда не будем терять времени, – сказал Очкарик.

Княжна удивленно подняла голову.

– В каком смысле?

– Вам же нужно вернуть своего ифрита? Он и так достаточно набедокурил в этом, как вы его называете, пространстве. Правильно? Вот и приступайте... И не надо изображать изумление! – может быть, первый раз в жизни Очкарик выглядел рассвирепевшим. – Я же знаю, вы рассчитывали на то, что я именно так и решу! Но мне наплевать. Настоящий Очкарик – он. И он никого не убивал! Вы должны будете ему это подробно объяснить, слышите? А я вернусь в бутылку. Для меня... нет, для него – это единственный шанс все начать сначала и не стать тем, кем стал я...

Ольга с трудом поднялась и, подойдя ближе, заглянула ифриту в лицо.

– Но я должна вас предупредить: вернувшись в бутылку, вы навсегда перестанете быть Очкариком. Вряд ли у вас сохранятся даже воспоминания, ведь ифриты – негуманоидные существа, и никто не знает, о чем они думают. И думают ли вообще...

Очкарик вздохнул, поглядел в рассветное поле, простиравшееся по одну сторону постамента и в туман над констраквой, лежащей в противоположной стороне.

– Тем лучше, – решительно сказал он. – Не вспоминать и не думать – это именно то, что мне нужно. Читайте ваши заклинания! Я готов.

Предание о шестом ифрите

О, Аллах! Среди безграничных милостей, которыми ты осыпаешь правоверных, главная – это справедливые правители. Сколь счастлив народ, живущий в нашем благословенном вилояте под десницей премудрого шаха! Его беспристрастную справедливость и отеческую доброту я испытал на себе, получив лишь легкое наказание плетьми, тогда как заслуживал, готов признать, самой суровой кары. Действительно, в своем предыдущем рассказе я позволил себе недостаточно почтительные высказывания о правлении великого падишаха Хоросана. Но Аллах свидетель, у меня и в мыслях не было распространять смысл этих слов на всю шахскую власть в целом. Кому, как не мне, знать, что завидное благоденствие народа в нашем вилояте зиждется исключительно на попечении его мудрого правителя! Вообще, мне кажется, что Высокородный Властелин чересчур серьезно относится к моим незатейливым рассказам. В конце концов, это всего лишь байки седой старины, за подлинность которых я, лично, не дал бы и одного ашрафи. Будь моя воля, я и вовсе не стал бы отягощать слух Великого Владыки столь жалким вымыслом. Угораздило же меня увлечь его этим Адилханом! ... Но поскольку таково желание Повелителя, я уже не могу отказаться от исполнения своего долга и, умоляя его о снисхождении, смиренно продолжаю рассказ о путешествии падишаха Хоросана.

Путь хоросанского отряда, сильно поредевшего в боях и бедствиях, лежал теперь на юго-восток, в обход непроходимых горных круч, кольцом охвативших Город Джиннов. Разумеется, и этот путь был сложен и полон опасностей, но для Адилхана, с тех пор, как он из дорожного паланкина пересел в седло, не существовало больше препятствий.

Воины не переставали удивляться перемене, произошедшей с их повелителем. Перед ними был не прежний Адилхан, надутый спесью Падишах Вселенной, с которым никто не мог говорить иначе как через визиря. Теперь он сам вел свой отряд, не особенно даже нуждаясь в советах Навтана – аренжунского купца, взятого проводником. Здесь, вероятно, следует пояснить, откуда вообще взялись купцы в Аренжуне – городе, расположенном под самым носом у свирепых джиннов и скрывающем самое свое существование. Дело в том, что аренжунцы, укрывая город от глаз ближайших соседей, в то же время вели оживленную торговлю с соседями дальними. В числе их компаньонов были не только люди, населяющие отдаленные страны этой обширной земли, ошибочно принимаемой Адилханом за остров, но и разбросанные по ней редкие семейства ушедших на покой дэвов, колдуны-отшельники, а также потомки смешанных браков людей с джиннами. Все эти пустынные жители при внешне грозном облике и, часто, несносном характере, обладали одним, несомненно привлекательным для аренжунских купцов свойством: они нуждались в простых произведениях рук человеческих – гончарных, кузнечных, ткацких изделиях, и готовы были отдавать за них плоды своего труда и колдовства. Даже кровожадные правители Города Джиннов находили некоторое удобство в этой торговле. Они, вероятно, догадывались, что где-то неподалеку находится людское поселение, но не стремились уничтожить его во что бы то ни стало, предпочитая время от времени грабить богатые караваны. Так племя львов, наводящее страх на округу, мирится с живущими у него под боком волками и лишь иногда отбирает затравленную ими добычу.

Следуя долиной реки Тур, отделяющей друг от друга два хребта Каука – Большой и Малый, воины Хоросана продвинулись довольно далеко на восток. От конечной цели их отделяли теперь лишь покрытые лесами горы Эль-Бур. Здесь нужно было повернуть на юго-восток и идти вдоль подножия гор, избегая по возможности лесистых склонов. Этот путь был указан прежде всего соображениями безопасности. Молодые горы Каука и Эль-Бур непрестанно сотрясались землетрясениями. Лавины, обвалы, оползни следовали друг за другом почти ежедневно. Из трещин в скалах вырывались языки пламени и облака ядовитого дыма. Приходилось держаться подальше от этих сюрпризов разгневанной природы. Но не землетрясения были главной опасностью, подстерегавшей отряд. В этих горных лесах таилась и другая опасность – настолько страшная, что Адилхан, знавший о ней, решил до поры до времени ничего не рассказывать солдатам, а Навтану, если тот проболтается, обещал выпустить кишки.

Несчастный купец напрасно просил отпустить его назад, в Аренжун. Бедняга был готов в одиночку снова пройти все ущелья и камнепады Каука, лишь бы не входить в леса Эль-Бура. Но Адилхан был непреклонен. В ответ на мольбы Навтана он согласился лишь держаться в пути открытых мест и ночевки устраивать на равнине, подальше от леса.

Все же хоросанцам приходилось время от времени подниматься в горы, чтобы отыскать под деревьями родник или ручеек, извивающийся среди корней. Отряд не мог, подобно купеческому каравану, надолго запастись водой и отправиться далеко в обход Эль-Бура, через соляные пустыни. Вдобавок, Адилхан, направляясь в Город Джиннов, предпочитал прибыть туда тайно, прячась в горах. В пустыне же остаться незамеченным было практически невозможно.

Четыре дня пути на юго-восток вдоль подножия Эль-Бура не принесли никаких неожиданностей. Если бы не налетавшее порой жаркое дыхание пустыни и не лихорадочная спешка, с какой Адилхан заставлял двигаться отряд, путешествие можно было бы назвать приятным. Воды было вдоволь, леса изобиловали дичью, отроги кое-где поросли фруктовыми деревьями и виноградником.

На пятый день утром Адилхан проснулся с восходом солнца и впервые за много недель почувствовал, что от усталости дня прошедшего не осталось и следа. Не было желания полежать еще немного, по очереди расправляя затекшие суставы. Едва очнувшись ото сна, он упруго вскочил на ноги, окинул зорким взглядом горизонт, потянул носом воздух, несущий лесные запахи, и тогда только вспомнил вдруг, как давно эта зоркость и чуткость перестали быть для него привычными. Прежде чем сердце верного Фарруха застучало в его груди, прошло двадцать мучительных дней, в течение которых падишах постарел на двадцать лет. За эти дни Ктор подготовил его к тяжелой операции, а выпущенный из сосуда ифрит отыскал Гору Духов, пробил ее несокрушимую толщу и принес верховному жрецу волшебную воду, способную приживить чужое сердце. Уже пятый ифрит был использован Адилханом в стране Шис, но в этот раз падишах не сокрушался о потере – в конце концов, именно для таких случаев ифриты и предназначались. Гораздо сильнее горевал он о погибшем друге, сердце которого теперь наполняло силами его молодеющее с каждым днем тело...

Маленький лагерь еще спал, когда поднялся падишах, только носатый черноусый Тофия, заступивший на стражу часа три назад, старательно таращился, переводя взгляд с гор на пустыню и обратно.

– Никто не появлялся? – спросил Адилхан.

– Ни души, – ответил Тофия, – только шакалы бродят. Да и то по одиночке...

– А где госпожа? – Адилхан вдруг заметил, что Вайле нет на месте.

– Она только что поднялась и пошла к ручью.

– Хорошо, – падишах еще раз оглядел зеркальную поверхность соляной пустыни, сделал воину знак, что тот может продолжать наблюдение, а сам зашагал по тропинке, ведущей к ручью. Ручей протекал глубокой ложбиной, пробитой им, вероятно, за долгие годы в каменной толще плоскогорья. Адилхан спустился в ложбину и сейчас же увидел Вайле, склонившуюся над водой. Девушка, расстегнув ворот платья, поливала студеной водой шею и плечи, плескала в лицо, и тонкие струйки стекали ей на грудь...

Падишах остановился было, чтобы не смутить Вайле своим присутствием, но его выдал вырвавшийся из груди вздох. Девушка обернулась и сразу вскочила.

– Кто это?! – вскрикнула она, но не отпрянула, наоборот – казалось, ей хочется броситься навстречу неожиданно появившемуся человеку.

– Не пугайся, красавица! – сказал Адилхан. – Это всего лишь добрый падишах хоросанцев.

– Клянусь Ассурой! – прошептала Вайле. – Как ты похож на...

Она вдруг спохватилась.

– О, простите, Ваше величество!

– Ничего, ничего, – улыбнулся Адилхан. – Можешь обращаться ко мне на «ты».

Он весело подмигнул Вайле, и девушка не смогла удержаться от улыбки. Капли воды на ее ресницах заискрились в лучах еще розового солнца. Падишах почувствовал, что несмотря на свой отеческий тон, он испытывает смущение. Чтобы скрыть это новое чувство, Адилхан лег животом на песок и принялся пить до сладости холодную воду из ручья.

– С водой прямо повезло сегодня, – сказал он, переводя дух. – Прекрасный источник, чистый и не соленый. И от гор далеко...

– А почему это так важно? – спросила Вайле.

Она уже привела в порядок платье, а длинные волосы, заплетенные в косу, окрутила несколько раз вокруг головы, так, чтобы шея оставалась открытой. Девушка, видимо, твердо решила что-то выяснить, наконец, у Адилхана и, несмотря на его молчание, продолжала допытываться:

– В самом деле, почему мы никогда не остаемся на ночь в горах? Ведь в лесу найти воду гораздо проще, чем здесь, среди камней. Там что, есть какая-то опасность?

Адилхан значительно кивнул.

– Вот именно. Серьезная опасность. По ночам там собираются... тучи комаров.

– Кого?!

– Комаров. Настоящее бедствие. Совершенно невозможно заснуть.

– И это единственная опасность? – девушка изумленно округлила глаза. – Так мы из-за комаров каждый вечер делаем лишние четыре мили в сторону пустыни, да еще тащим с собой воду и дрова для костра? Почему бы нам в лесу не отгонять их дымом?

– Н-ну... как тебе сказать? Хотя бы потому...

Но падишах не успел ничего придумать, так как дозорный неожиданно прокричал:

– Караван!

Адилхан и Вайле поспешили вернуться к лагерю.

Проснувшиеся солдаты и Навтан с Ктором – все вглядывались в розоватую еще даль. Там, в пустыне, у самого горизонта, едва мерцали многочисленные точки – всадники на лошадях и вьючные верблюды.

– Это халвары, – сказал Навтан. – Воинственный народец, наполовину люди, наполовину – подгорные карлики, живущие в пещерах под Крышей Судьбы. Но дорога в их земли лежит на севере от Эль-Бура. Непонятно, что они делают здесь.

– Куда же они идут? – спросил Адилхан.

– А кто их знает! Может, в Город Джиннов, а может – к потаенной пристани, говорят у них есть такие на побережье океана...

– Что-то всадников у них больше, чем верблюдов, – сказал сотник Маджид, надевая пояс с саблей.

– Потому-то я и говорю – халвары, – кивнул Навтан. – Бандиты они, а не купцы. В караване у них не столько своего товара, сколько награбленного в дороге. Нападают на всех, кого повстречают, и царь их, Химса Второй, нисколько им в том не препятствует. Наоборот, сам посылает своих солдат в пустыню, дает оружие, коней, а из нагребленного третью часть берет в казну...

– Так эти люди – солдаты? – спросил Адилхан.

– Там и офицеры есть, – сказал Навтан. – Настоящая армия!

– Шакалы! – Адилхан плюнул. Он не любил наемных разбойников. – Ну ничего, сегодня им попадется орешек покрепче, чем купеческий караван...

– Что вы! Что вы, Ваше величество! – Навтан всплеснул руками. – Нам нечего и думать затевать с ними бой! Я не спорю, хоросанские воины искусны и храбры, но ведь нас меньше сорока человек, тогда как халваров...

– Да будь их хоть целая сотня! – прервал его Адилхан. – Мы зададим им добрую трепку!

Навтан вдруг рассмеялся истерически.

– Со... сотня! Да вы... Простите, ваше величество, сразу видно, что вы не бывали в этих местах. Какая там сотня! В таком отряде не менее трехсот хорошо вооруженных, видавших виды всадников! Взгляните сами, взгляните же!

Адилхан молчал. Из-за туманной линии, обозначившей горизонт, появлялись все новые и новые черные точки.

– А, дьявол! – пробормотал падишах. – Действительно, целая армия! Где только Химса набирает такое количество бездельников? Эй, Маджид!

– Жду приказаний! – бодро рявкнул сотник. Он, возглавлявший отряд в начале путешествия из Аренжуна, безропотно передал власть над ним Адилхану, как только падишах пожелал взять командование на себя. Сотник, как и подобает верному старому служаке, подчинялся без рассуждений, исполнял приказы с буквальной точностью и того же требовал от своих солдат. Если бы падишах приказал сейчас атаковать караван халваров, Маджид, а за ним и остальные гвардейцы, без колебаний бросились бы в бой. Но Адилхан не спешил отдавать приказ. Его молодое, полное сил тело снова жаждало сражений и побед, но им повелевал многоопытный разум правителя и военачальника.

– Лев не гонится за стаей шакалов, – сказал Адилхан, поразмыслив. – Пускай идут своей дорогой! Маджид, распорядись получше спрятать лошадей. Лагерь перенести в долину ручья. Костер не разводить.

Солдаты принялись за дело, и скоро на холме, плоская вершина которого послужила местом ночевки отряда, остались только Адилхан, Навтан и Ктор.

Верховный жрец Ассуры присоединился к хоросанскому отряду по собственному желанию. Адилхан не мог отказать своему спасителю, хоть и не испытывал к нему особого доверия. Было очевидно, что в этом походе Ктор преследует собственные, никому не известные цели, но его помощь могла оказаться бесценной, так что с неизвестностью пока приходилось мириться.

Другое дело – Вайле. Причина, побудившая ее отправиться в это путешествие, была вполне очевидна. Девушка рассказала о ней в тот день, когда падишах впервые поднялся на ноги после удачно проведенной операции. На радостях он пообещал взять ее с собой, хотя потом не раз задумывался, правильно ли поступил. Год назад отца Вайле, тогдашнего правителя Аренжуна, похитили демоны. Если он еще жив, то наверняка томится в заточении в Городе Джиннов или превращен в раба, каких халвары используют на подземных работах. Вайле не раз говорила, что поход падишаха – это ее последняя надежда если не освободить отца, то хотя бы узнать о его судьбе. Аренжунцы никогда бы не осмелились на такое путешествие. Ктор, у которого она жила с тех пор, как стала сиротой, был бы рад помочь девушке, но в одиночку и он не мог справиться с Городом Джиннов...

Укрываясь в жидкой поросли кустарника, Адилхан, Навтан и Ктор следили за равниной, по которой двигался нескончаемый халварский караван. Падишах насчитал уже не менее четырехсот всадников, а хвост каравана все тянулся и тянулся из-за горизонта.

– Этак мы их целый день будем пережидать! – сказал с досадой Адилхан – Придется снова остаться здесь на ночевку.

– Нет, – произнес вдруг Ктор, до сих пор, казалось, безучастно следивший за передвижением халваров.

Падишах повернулся к нему.

– Почему – нет?

– Потому что они идут сюда.

Сказав это, жрец Ассуры снова устремил равнодушный взгляд на караван.

На таком расстоянии трудно было с точностью определить, в каком направлении движутся верблюды и всадники, но Адилхан доверял не столько глазомеру Ктора, сколько его интуиции.

– Идут сюда, – повторил он. – Вот как! Уж не нас ли встречают?

Навтан со страхом глядел то на падишаха то на жреца.

– Нет, не может быть, – тихо шептал он. – Откуда им знать о нас, халварам-то? Конечно нет! Не к нам они идут, а к воде. Им, наверное, известно, что здесь ручей – вот и все!

– Может быть и так... – Адилхан вглядывался в даль, прикрываясь ладонью от раскалившегося уже солнца.

– Хорошо, – сказал он, наконец. – Пустим их к ручью, а там посмотрим, до воды они добираются или до нас...

На площадку со стороны долины ручья поднялся Пулат – молодой гвардеец, успевший своей смелостью и сообразительностью снискать особое расположение падишаха.

– Что там у вас? – спросил Адилхан.

– Все приказания великого падишаха исполнены. Однако...

– Ну? Что еще?

– Если бы всемилостивейший падишах разрешил одно... соображение...

– Разрешаю, – сказал Адилхан, – соображай.

– Халвары, возможно, знают про этот источник, а значит...

– Значит идут сюда, не так ли?

– Именно так, о, мудрейший. Но, простите, я вижу, что опоздал со своими догадками.

– Ничего, мой мальчик, ничего! Если ты догадался, куда идет караван, не глядя на него, значит, ты неплохо соображаешь! Скажи-ка, как, по-твоему, нам следует теперь поступить?

Пулат слегка смутился.

– Н-ну, я думаю... Нам следует подпустить халваров к воде...

– Так, так! Хорошо!

– ... И устроить засаду.

Адилхан удивленно воззрился на гвардейца.

– Как ты сказал? Устроить засаду?

– Точно так, о владыка!

Падишах усмехнулся.

– Ну-ка, иди сюда, мой бесстрашный воин!

Пулат подошел к тому краю площадки, с которого открывался вид на пустыню.

– Что ты там видишь? – спросил Адилхан.

– Караван.

– Насколько он велик, по-твоему?

Гвардеец подумал.

– Сотни две верблюдов и вдвое, примерно, больше всадников.

– Вот именно! Никак не меньше четырехсот человек! И где же ты собираешься устроить засаду? Ведь они все даже не поместятся в долине ручья!

На этот раз, однако, падишаху не удалось смутить Пулата.

– Да простит меня всемилостивейший, – возразил он, – Вовсе не нужно, чтобы они поместились там все. Достаточно, чтобы каждый из них напился из ручья...

При этих словах Ктор быстро повернулся и устремил на Пулата внимательный взгляд.

– И они наверняка напьются, – продолжал юноша. – Караван идет из самого сердца пустыни, свежей воды у них не было несколько дней...

– Ну и что же дальше? – нетерпеливо спросил Адилхан.

– Если помнит повелитель, еще в горах Каука мудрец из мудрецов, прославленный в веках исцелением падишаха, сиятельный господин Ктор... – Пулат слегка поклонился в сторону жреца, – собирал сонную траву. Премудрый падишах тогда приказал нам помогать ему. Мы набрали три объемистых мешка – этого количества травы, как сказал господин Ктор, хватило бы, чтобы усыпить целый город...

Жрец приблизился к Пулату и положил ему на плечо руку.

– Юноша совершенно прав! – обратился он к падишаху. – А я, оказывается, недооценивал способности ваших гвардейцев. Это мысль, достойная Посвященного в Таинства.

Он улыбнулся Пулату бесцветной улыбкой.

– Если когда-нибудь, сын мой, тебе надоест быть гвардейцем...

– Погодите-ка, мудрецы, – прервал его Адилхан. – Вы что же, предлагаете мне полтысячи человек перерезать спящими? Это было бы недостойно падишаха Хоросана!

– Нет нужды убивать их, – возразил гвардеец. – Они и без того будут в нашей власти. Кроме того, великому падишаху, возможно, будет угодно допросить кого-нибудь из них. Разумеется, когда они проснутся...

– М-м-да... – задумчиво протянул Адилхан. – Допросить бы надо, конечно... Что ж, пожалуй, ты прав! Не скажу, что мне совершенно по душе твой план – я предпочел бы честную потасовку – но сейчас у нас, видимо, нет другого выхода... В конце концов, они сами виноваты – не будут шататься по пустыне целыми армиями!

Не прошло и двух минут, как маленький хоросанский отряд был готов к выступлению. Гвардейцы под предводительством сотника Маджида, Навтан и Вайле, пустив коней рысью, быстро удалялись от места стоянки. Они ехали по дну долины, вдоль ручья, так что всадники приближающегося каравана заметить их не могли.

У источника остались лишь Ктор, Адилхан и Пулат. Последний был удостоен этой чести по настоянию жреца, восхищенного хитроумным замыслом юноши. Ктор развязал мешочек, висевший у него на поясе, и отсыпал на ладонь горсть бурого порошка. Порошок этот он приготовил еще в горах Каука из сонной травы.

– Должно хватить и на людей, и на коней, и на верблюдов, – произнес жрец. – В течение суток вода этого источника будет вызывать необоримый сон у каждого, кто сделает хотя бы глоток...

Он медленно высыпал порошок в источник и простер руки над водой. Тотчас она забурлила, вскипела миллионами пузырей и покрылась мутной желтоватой пеной. Ктор произнес несколько неразборчивых заклинаний и поспешно отступил от источника.

– Идемте! – сказал он падишаху и Пулату. – Скорее!

Все трое побежали вниз по ручью – туда, где ждали их кони. Адилхан на бегу оглянулся и увидел, как пенная шапка, поднявшаяся над источником, выплеснулась на берег. Следом показалась зловещая мутная волна. Она закружилась в водовороте, увлекая за собой прибрежный песок, в одно мгновенье смыла все следы пребывания людей на берегу, а затем покатилась по долине. Едва Адилхан, Ктор и Пулат успели вскочить в седла, волна настигла их, но, не достав даже до брюха лошадям и не причинив никакого вреда, умчалась дальше. Позади остался идеально ровный пляж, омываемый хрустальными водами тихого ручейка.

– Да-а, – невольно протянул Адилхан. – Вот это работа! Теперь мы можем спокойно переждать в сторонке, пока халвары будут утолять жажду. Водичка выглядит прямо-таки соблазнительно. Интересно, какова она на вкус?

– На вкус не хуже, – сказал Ктор. – Но рекомендовать ее вашему величеству не могу. Вряд ли она прибавит бодрости.

Подковы аренжунских коней наполняли долину звонким перестуком. Адилхан надеялся вот-вот нагнать отряд. Он с неприязнью поглядывал на горы, которые были уже совсем близко.

– Когда мы должны будем вернуться? – спросил он Ктора.

– Думаю, что часов через пять-шесть можно возвращаться, ничего не опасаясь, – ответил жрец Ассуры.

– И все халвары будут спать?

– Без сомнения.

– А вы подумали, куда мы денем столько пленных? Не тащить же их с собой! А если отпустить на все четыре стороны, так мы сами скоро окажемся в плену...

– Если великий падишах позволит... – подал голос молчавший до сих пор Пулат.

– Ну, говори!

– Достаточно лишить их лошадей и верблюдов – и они останутся возле этого ручья. Они будут привязаны к воде, по крайней мере до тех пор, пока сюда не придет новый караван...

Адилхан расхохотался.

– Да это дьявол, а не парень!

Ктор одобрительно кивал. За поворотом долины всадникам открылось вдруг широкое ущелье с отвесными стенами. Ручей, превратившись в водопад, исчезал в его глубине. Со дна доносился глухой шум, над камнями поднималось серое облако водяных брызг. Ущелье пересекал висячий мост, невообразимо древний и ветхий, но способный, по-видимому, выдержать вес всадника с конем. Адилхан понял это, не увидев у моста своего отряда.

– Проклятье! – нахмурился падишах – зачем их понесло на ту сторону? Мы и так уже слишком близко подъехали к горам...

На противоположной стороне ущелья показался человек и замахал руками.

– Это Навтан! – встревоженно сказал Пулат. – Он нас зовет. Кажется, у них что-то случилось...

– Только этого не хватало! – Адилхан пустил коня вскачь и вихрем пролетел по мосту через ущелье. Но лошади Пулата и Ктора не были такими смелыми. Жрецу пришлось даже спешиться, чтобы вывести коня на мост.

– Ну, что у вас стряслось? – крикнул Адилхан, преодолев ущелье.

– Хафиз пропал! – задыхаясь, ответил Навтан.

Бедняга все еще размахивал руками, хотя никакой надобности в этом уже не было.

– Как так – пропал? Когда? Где все остальные? – спрашивал падишах, но Навтан только показывал куда-то вперед, не в силах ничего толком объяснить.

Адилхан пришпорил коня и поскакал дальше такой же узкой извилистой долиной, как и по ту сторону ущелья. За первым же поворотом он увидел весь свой отряд. Всадники сгрудились в кучу и, держа наготове копья, тревожно озирались по сторонам.

Маджид, увидев падишаха, поскакал ему навстречу.

– Говори – приказал Адилхан.

– Хафиз пропал без вести, – доложил сотник. Я остановил отряд перед мостом, чтобы подождать повелителя, а Хафиза послал разведать дорогу. Он благополучно переправился через ущелье и скрылся в этой ложбинке. А через минуту его конь, без седока, выскочил обратно на мост, и так был перепуган, что споткнулся и полетел в пропасть. Мы поняли, что с Хафизом беда и переправились сюда – выручать, да вот до сих пор не нашли, будто кто-то его утащил... Сдается мне, Навтан знает что-то – все время тычет пальцем по сторонам, но он так испугался, что добиться мы от него ничего не можем. Только то и поняли, что нужно оповестить падишаха... Один раз мы вроде слышали возню где-то в стороне, но из ложбины никак не выбраться – высоко и зацепиться не за что.

Со стороны моста послышался топот копыт. Подъехали Ктор, Пулат и Навтан.

– Ваше ве... ваше величество, – все еще лязгая зубами от страха, пролепетал купец, – я никому ничего не говорил, клянусь! Но по-моему... По-моему, это они!

– С чего ты взял? – мрачно спросил Адилхан.

– Я слышал рык! Честное слово! Это серые обезьяны!

При этих словах даже у сотника Маджида вытянулось лицо.

– Серые обезьяны! – пробормотал он. – Вот тебе раз! Но ведь это просто чудища из бабушкиных сказок!

– Немедленно отходим за мост! – приказал Адилхан. – Если Хафиз попал в лапы к серым обезьянам, мы ему уже ничем не поможем. А ну, рысью! Сотник, вперед. Вайле, не отставай, девочка!

Воины Хоросана, выстроившись в походную колонну, поскакали назад к ущелью. Первым ехал Маджид. Он уже приближался к мосту, когда навстречу ему, прямо из-под настила метнулась огромная серая тень. Неимоверно длинная и сильная рука вцепилась в шею коню, заставила его подняться на дыбы, а затем опрокинула на спину, словно это был не могучий аренжунский жеребец, а котенок. Сотник едва успел высвободить ноги из стремян и упал рядом с конем. Он схватился было за саблю, но чудовище, совершив новый прыжок, обрушилось прямо на него. Длинные, как ножи, сверкающие слюной клыки обезьяны вонзились в горло сотника. Голова его, почти оторванная от тела, далеко запрокинулась, уставив в небо мертвые глаза.

В этот момент к чудовищу во весь опор подскакал Пулат и ударил его саблей. Обезьяна еще склонялась над своей жертвой, поэтому удар пришелся по затылку. С оглушительным воплем чудовище распрямилось и, взмахнув рукой, отбросило прочь гвардейца вместе с конем. У коня, оглушенного ударом о скалу, подкосились ноги. Пулат упал. Однако рана, нанесенная им, не прошла для зверя даром. На какое-то мгновенье обезьяна замерла неподвижно, словно пытаясь сообразить, где находится.

Но Адилхан не раздумывал. Выхватив у одного из гвардейцев длинное тяжелое копье, он пришпорил коня и на всем скаку ударил чудовище в грудь.

Кости и мышцы обезьяны были столь прочны, что копье переломилось, не вонзившись достаточно глубоко, но удар оттолкнул зверя назад, камень под его ногой сорвался в пропасть, и обезьяна, продолжая вопить, последовала за ним.

Сейчас же целый хор голосов огласил ущелье почти таким же пронзительным воем. Из-под моста, серой копошащейся массой полезли десятки обезьян, окончательно отрезая хоросанцам путь к возвращению в пустыню. Оставалось лишь одно – бежать в горы, хотя именно там, согласно аренжунским преданиям, и было главное обиталище гигантских обезьян. Хоросанский отряд снова повернул вспять и поскакал узкой долиной прочь от ущелья. Адилхан на скаку наклонился, ухватил Пулата одной рукой за перевязь, рывком поднял его с земли и усадил перед собой в седло. Гвардеец с трудом, но держался, пока могучий конь падишаха уходил от погони с двойной ношей на спине.

Вероятно, на открытом пространстве пустыни обезьяны не могли бы соперничать в скорости с лошадьми, но в узком извилистом коридоре, загроможденном валунами, все преимущества были на стороне преследователей. Они постепенно приближались. Вопли их сменились низким ритмичным взрыкиванием, от которого, казалось, дрожали стены расщелины.

Конь одного из гвардейцев, Собира, оступился, прыгая через камни. Его подковы заскользили по булыжникам, смоченным водой едва заметного ручейка. Конь остановился лишь на мгновенье, но огромная серая тень уже накрывала его сзади. Обезьяна вспрыгнула на круп, и Собира, не успевшего даже выхватить саблю, постигла участь бедняги сотника.

Между тем толпа чудовищ по пятам преследовала остальных хоросанцев, а впереди вставал лес, где могли прятаться еще десятки и сотни обезьян.

К счастью, расщелина становилась все мельче и шире, и скоро отряд вырвался из нее на широкий простор. Скользкие камни под копытами коней сменились ровной упругой почвой, поросшей невысокой травой. Обезьяны начали отставать. Миновав первую полосу деревьев, всадники оказались на обширной поляне, со всех сторон окруженной лесом. Слева, из чащи деревьев, поднималась отвесная скала, с вершиной, заостренной, словно клык. От нее на поляну падала длинная тень. Адилхан, скакавший позади всех, оглянулся и не увидел преследователей. У падишаха мелькнула надежда, что они выдохлись и отказались от погони, но тут раздались крики в авангарде колонны. Гвардейцы осаживали коней и поворачивали назад, прочь от стены зарослей, окаймлявших поляну.

Адилхан сразу понял, чем дело. Отряд попал в ловушку. Обезьяны окружали его со всех сторон. Кряжистые стволы деревьев закачались, как от сильного ветра, когда вся стая разом двинулась навстречу хоросанцам. Гигантские серые тела вдруг заслонили лес. Обезьян было бесчисленное множество, и не существовало силы, которая могла бы их остановить. Разве что... Адилхан погладил шершавую, холодящую пальцы поверхность сосуда, притороченного к седлу. У него осталось четыре ифрита. Четыре шанса на спасение в безвыходном положении. И первый из них, кажется, пора использовать. Падишах огляделся по сторонам. Отовсюду на отряд надвигалась серая волна. Да, пора. Прежний Адилхан еще сомневался бы, еще, может быть, попытался бы бросить гвардейцев на прорыв, чтобы затем самому, со всеми четырьмя сосудами, выбраться из окружения. Но сердце Фарруха, живущее теперь в его груди, мало-помалу, сделало падишаха другим человеком. Он, как прежде, всей душой стремился к своей цели, но помимо этого стремления, ощущал теперь удивительное родство с людьми, которых вел за собой. Великий падишах больше не мог спокойно взвешивать, что будет полезнее: сохранить сосуды с ифритами или спасти людей.

Он велел Пулату держаться покрепче, решительным движением вырвал сосуд из седельной сумки, схватил нож, чтобы соскоблить печать, набрал полную грудь воздуха, готовясь единым духом выпалить заклинание... и вдруг застыл в предчувствии непоправимой беды.

ОН НЕ ПОМНИЛ ЗАКЛИНАНИЯ.

Какие-то разрозненные обрывки нужных фраз еще теснились в голове Адилхана, но сердце, скупо и потаенно хранившее каждое слово заклинания, было теперь далеко. Это заклинание, дающее власть над самой природой, он не мог доверить даже самым близким людям, потому что никто и никогда не был ему по-настоящему близок. Лучший друг, отдавший за него жизнь – и тот заставил расплатиться за это дорогой ценой. Подаренные им добрые чувства заслонили, оттеснили назад сокровенную тайну – единственное, чем дорожил Адилхан. Благородное перерождение падишаха сыграло с ним злую шутку...

Он еще бормотал несвязные слова, а враги были уже совсем близко. Где-то позади раздался истошный крик и сейчас же оборвался. Адилхан не расслышал, кто кричал, но знал, что крик был предсмертным. Он стал лихорадочно бить острием ножа в печать, пытаясь проткнуть ее насквозь. Неожиданно прямо перед ним выросла огромная серая фигура. Оскаленные клыки обезьяны были в крови. Пулат слабо вскрикнул и пригнулся к шее лошади. Тогда Адилхан, размахнувшись изо всех сил, швырнул сосуд с ифритом прямо в морду зверя...

Страшный удар потряс, казалось, все окрестные горы на много миль вокруг. Огненный смерч поднялся над поляной, разбрасывая во все стороны ослепительные искры. Почва заходила ходуном, по ней, словно по воде, побежали волны. Ни один из хоросанских коней не удержался на ногах, все они, вместе со всадниками, оказались на земле. Обезьяны попадали тоже. Их испуганный вопль разнесся над поляной, заглушая рев ифрита и гул землетрясения.

Неожиданно где-то вверху раздался еще более громкий звук, точно у гигантского музыкального инструмента лопнула струна. Тень от скалы вдруг тронулась с места и, удлиняясь все быстрее, заскользила через поляну.

– Что это?! – крикнул Пулат. От падения он пришел в себя и теперь с ужасом смотрел в небо.

Скала, поднимавшаяся над поляной, раскололась у самого основания и медленно клонилась, накрывая сразу и обезьян, и людей, и лошадей. Первые камни, сорвавшиеся с вершины, тяжело ударились в землю, покалечив двух обезьян и коня Вайле. Девушка в ужасе побежала прочь, сама не зная, куда. Адилхан, подхватив Пулата, бросился за ней.

Неожиданно змеистая трещина побежала по земле прямо под ноги Вайле. Земля раздалась в стороны, и все трое, не удержавшись на краю, покатились в бездонный провал. В то же мгновение небо погасло над их головами, новый удар был страшнее предыдущих – это падающая скала встретилась, наконец, с землей. Гигантская каменная масса превратила в хаос все, что еще не было разрушено землетрясением, и тут же погребла содеянное под собственной толщей...

Глава 16

Этот порт Христофор узнал бы сразу, даже если бы его доставили сюда с завязанными глазами. Самый звук, стоящий над городом – неумолкающий рев моторов и скрип тормозов, людской гомон и шарканье по тротуарам неисчислимых подошв, самый запах, идущий из-под земли – теплый и сладковатый аромат машинного масла – все выдавало Москву. Еще с площадки для межмирников были видны огромные, заостренные кверху, словно изъеденные небом, здания. Служащие порта вели себя подчеркнуто предупредительно (в Москве снова входила в моду вежливость), но не могли скрыть своего несколько снисходительного отношения к провинциалам, каковыми они считали жителей всего остального Параллелья.

Выйдя на улицу, экипаж межмирника «Флеш Гордон» сейчас же попал в людской поток и был вынужден двигаться вместе с ним.

– Люблю Москву! – сказал Христофор, работая локтями. – Здесь всегда получаешь новые впечатления.

Он с удовольствием вдыхал ароматы столицы, ловко уворачивался от несущихся мимо старушек, подгоняемых тяжелыми сумками на колесиках, переходил улицы, не обращая ни малейшего внимания на светофоры – словом, вел себя именно так, как полагается на улицах Москвы. Ольга и Джек Милдэм едва поспевали за ним, тем более, что графу приходилось еще тянуть за собой на поводке нюшка.

– Куда мы идем? – спросила княжна, хватая Гонзо за рукав.

– Пока не знаю, – беззаботно ответил Христофор. – Нужно пообнюхаться...

– Кому?

– Вообще-то, никому не помешает, – улыбнулся Христофор. – Но в первую очередь, конечно, нюшку.

– Зачем же мы несемся с такой скоростью?

– Если мы пойдем медленнее, нас затопчут, – сказал Гонзо. – Ты посмотри, что делается!

Посмотреть, действительно, было на что. Москва всегда оспаривала у Вавилона звание столицы смешения языков. С открытием порта Дороги Миров она превратилась также в место рекордного смешения времен. Трудно представить, как могли поместиться здесь сразу все поколения москвичей, вековые наслоения архитектуры, враждебные друг другу правительства, нравы и моды. Но они поместились. Ольга, граф, да и сам Христофор, не устававший удивляться своеобразию русской столицы, только успевали вертеть головами, повсюду замечая нечто необычное.

Конные разъезды опричников, с непременными метлами и собачьими головами у седел, неторопливо пересекали путь нэпманам в котиковых ермолках, придержавшим свои «Мерседесы» на светофоре. Офени в домотканых колпаках, застигнутые на улице угрюмым милиционером, отдавали мзду ситцем и парчой. Из парадного подъезда большого дома, выстроенного в стиле сталинского барокко, вырывался грохот дискотеки. С монументального крыльца вспорхнула стайка девушек в ядовито-горящих платьицах. Весело щебеча, кислотные девушки уселись на извозчика и в сопровождении двух усатых татарских всадников покатили на Балчуг.

Манежная площадь, как обычно, была полна народу. Любопытные толпились у фонтанов, что не мешало городским водовозам подгонять сюда же свои бочки и наполнять их водой. Чубарые приземистые коньки – знаменитые «водовозные клячи», подрагивая шкурой, будто в ознобе, косились на фонтан. Им непонятно было, зачем церителиевские вороные подставляют спины под холодную воду.

У Охотного ряда нюшок вдруг остановился, как вкопанный, а потом завертелся на месте, ловя какой-то новый запах.

– Жрать хочет, – сказал граф. – Кстати, я бы тоже чего-нибудь перехватил. Нельзя ли пойти в этот, как его... в «Славянский базар»? Или времени нет?

– Чтобы в «Славянский базар» ходить, не время нужно... – вздохнул Христофор. – Когда-нибудь я свожу вас туда на блины с икрой... а пока нам лучше питаться где-нибудь подальше от центра. В Охотном мы тоже вряд ли найдем что-нибудь подходящее. Тут только для делегатов партсъезда и депутатов Государственной Думы.

Оказалось, однако, что нюшок и не думал о еде. Равнодушно пройдя мимо дверей комбината общественного питания «Московский трактир», он еще сильнее натянул поводок и скачками понесся в направлении Лубянки. Охотникам за ифритами пришлось забыть о голоде, чтобы не отстать от своего верного проводника. На голодный желудок бежать было даже легче. Правда, не обошлось без недоразумений. У здания Госдумы охотники врезались в небольшую толпу, пикетирующую вход. Люди с белыми плакатами «Сколько можно?», «Что происходит?» и «Кто хозяин?» приняли экипаж межмирника за авангард ОМОНа и принялись отстаивать свои гражданские права кто чем может. Недоразумение быстро выяснилось, но Джеку Милдэму все же успели надеть на голову фанерный щит с бестактным вопросом «Как с деньгами?».

На Театральной снова пришлось задержаться. Площадь запрудили толпы ветеранов, собравшихся на традиционную встречу. Бойцы Первого Белорусского фронта и дружинники куликовского Засадного полка, ополченцы князя Пожарского и багратионовы уланы наперебой делились друг с другом воспоминаниями о былых походах, ругали правительство и жаловались, что пенсия мала, а кольчужка коротка. Над площадью стоял шум и крик, какой умеют производить одни ветераны.

С большим трудом охотникам удалось пробраться сквозь толпу к «Метрополю». Здесь было немного свободнее. Папиросницы от Моссельпрома лениво торговали «Винстоном» и «Мальборо», мальчишки-газетчики вразнобой выкрикивали нечто невнятное. В их устах это звучало как «Высочайший манифест Коммунистической партии» и преподносилось в качестве свежей сенсации, но ни ветераны, ни, тем более, папиросницы газет не покупали.

Нюшок шумно втягивал ноздрями воздух и рвался вперед, но на Лубянской площади вдруг замедлил бег. Казалось, им овладело сомнение. Он направился было к Политехническому музею, но на полпути стал забирать влево, пересек, увлекая за собой охотников, оживленный транспортный поток, а затем в задумчивости остановился у странноватого сооружения в центре площади, словно хотел его рассмотреть получше. Ольга и граф тоже с любопытством глядели на удивительный монумент. Москвичи разных эпох долго спорили, что должно стоять на Лубянской площади: бывший здесь некогда водоразборный фонтан или сменивший его памятник главному часовому революции, также впоследствии снесенный? Победил компромисс. В центре Лубянки теперь возвышался фонтан «Феликс Эдмундович, оплакивающий героев революции». Нюшок обошел парапет по кругу, лизнул воду и, наконец, решительно углубился в сужающееся горло Большой Лубянки.

– Кажется, верный след! – обрадовался Джек Милдэм.

– Верный, но слабый, – заметил Христофор. – Видимо, наши бутылки далеко отсюда...

– Ну, как далеко... миля – две? На каком расстоянии нюшок чует запах?

– За триста километров, – сказал Христофор.

– Уау!

– Может быть, ему мешают посторонние запахи... – сказала Ольга.

Она, казалось, сама принюхивалась, заглядывая в каждый переулок и каждую подворотню, прислушивалась к звукам, доносящимся из-за каждой двери и даже внимательно прочла золотую надпись на мемориальной доске: "Здесь в помещении клуба Госплана на митинге-концерте сотрудников ВЧК – сегодня и ежедневно – Ильич! ". Из приоткрытого окна слышался зажигательный аккомпанемент, и мягкий картавый голос исполнял одесские куплеты.

– Может, хоть в гастроном зайдем? – робко спросил Джек Милдэм, утративший надежду на скорую поимку ифрита и на обед, который должен за этим последовать.

Гастроном, о котором он говорил, известнейший в Москве продовольственный магазин, находился совсем рядом, на подворье князя Пожарского. У дверей его толпились вооруженные люди, громко ругавшие поляков за то, что те вечно лезут без очереди. Несмотря на протесты, поляки, видимо, отоварились-таки дефицитом, потому что вышли на улицу с тяжелыми сумками в руках. Вместе с ними вышел представительный бородач в крестьянском армяке.

– Дзенкуе, пан Сусанин! – сказал, обращаясь к нему, один из поляков. – Тэраз хцен бы пуйшчь до Дзецкого Миру, а по за тым – до ЦУМу...

– А может, уже к царю? – устало спросил крестьянин.

– Не тшеба! – дружно замотали головами поляки.

– Ну, черт с вами, – вздохнул бородач, – пошли в «Детский Мир»...

– Так как насчет гастронома? – снова спросил граф. – Зайдем? Там, наверняка, буфет...

– Некогда, – сказала Ольга.

– Ну хоть по булочке купим! – настаивал Джек. – Я зверски хочу есть!

– Не до того сейчас, – досадливо поморщилась княжна. – Потом как-нибудь...

– Когда – потом?! – неожиданно взорвался граф. – Через триста километров?! А может вообще дадим обет ничего не есть, пока не найдем последнего ифрита? Сколько можно гоняться без сна и отдыха за этими дурацкими бутылками! Я граф, между прочим! У меня графство на кого попало брошено! Мои вассалы уже черт знает сколько ждут своего сюзерена с обещанной невестой. А сюзерен, тем временем, как хвост собачий, болтается на привязи, носится за каким-то пуделем... Не желаю! Меня другие запахи привлекают! Я есть хочу и не собираюсь ждать до лучших времен... И не смотрите на меня такими глазами, вы оба! Я вам не нюшок!

– Вот именно, – зло сказала Ольга. – Нюшок хоть пользу приносит... А ты... Впрочем, можешь идти в гастроном, в ресторан, или вообще возвращаться к своим вассалам. Дай сюда поводок!

– Что?! – Джек Милдэм не хотел верить ушам. – Тебе этот пудель дороже графа Бруклина?!

– Без графства я как-нибудь обойдусь, – ответила Ольга, – а без нюшка – нет.

– Ах, без нюшка! – взвыл граф. – А может еще без этого жулика?

Он ткнул пальцем в Христофора.

Тот до сих пор тихо стоял в сторонке, наблюдая за развитием непредвиденной ссоры с ангельским выражением лица и дьявольским интересом.

– Да, – сказала Ольга. – Он мне тоже необходим.

– Ага! – бушевал Джек Милдэм. – Я давно замечаю, что вы с ним спелись!

Христофор шагнул вперед.

– Вот что, граф, – озабоченно сказал он. – Ты это брось. Хороший парень, а с голодухи несешь что попало. Потом жалеть будешь...

Вместо ответа Джек размахнулся и нанес удар, который мог бы стать сокрушительным, если бы Христофор не увернулся с неожиданной ловкостью. Тяжелый кулак графа Бруклина вспорол пространство над головой Гонзо и врезался в стену. Осколки гранитной облицовки брызнули во все стороны. Джек завертелся на месте, наматывая на себя поводок, приседая и складываясь пополам, будто хотел спрятать ушибленный кулак от посторонних глаз.

– Вот. Теперь танцуешь... – незлобиво сказал Христофор. – И дом повредил. А ведь тут, на Лубянке, в каждом доме – чекисты. Они тебе такие танцы устроят! – Он усмехнулся и пропел:

– "Знаешь ли ты, как танцуют чекисты?

Это не твист, это круче, чем твист! "

– Да я ж тебя сейчас... – проревел граф.

Он бросился на Гонзо, но вдруг оказался лицом к лицу с Ольгой. В зеленых ведьминых глазах горело недоброе пламя.

– Джек, – сказала княжна тихо, – у тебя остался последний шанс...

Граф Бруклин, задыхаясь от бешенства, смотрел в ее глаза несколько долгих мгновений, а потом вдруг повернулся и пошел, как и раньше, вслед за нюшком вдоль по улице.

Ольга и Христофор переглянулись.

– Бунт подавлен, – усмехнулся Гонзо.

– Ты не очень-то заносись! – сердито огрызнулась Ольга. – Тоже хорош петух. Чего ты его задираешь?

– Я задираю?! Да я наоборот, пытался его успокоить! Обидно даже слышать такие слова от тебя, Оленька!

– Ладно, хватит об этом. Все устали и всем надоело, – Ольга отвела грустную прядь волос, и лицо ее снова осветилось. – Что поделаешь, если этот чертов «Леонид Кудрявцев» скачет по мирам, как блоха? Приходится собирать по одной бутылке...

Она посмотрела на Гонзо и улыбнулась, не то виновато, не то смутившись вдруг от какой-то новой, непривычной мысли. Христофор тоже расплылся в улыбке, хоть и не знал, чему они оба улыбаются. Просто ему было хорошо сейчас. Он чувствовал, что пришло время сказать Ольге нечто важное – о себе, о ней, вообще обо всем...

– Да-а... – покивал он и замолчал. Нужные слова почему-то никак не подбирались. – ... А хорошо было бы догнать «Кудрявцева»... Взять старшего помощника за тельняшку и спросить: «Ты кому продал ифритов, гад?» То-то он удивится! Если только... – Христофор остановился, поймав на себе Ольгин настороженный взгляд.

– Если только – что? – спросила она.

Гонзо почесал в затылке.

– Да вот я все думаю: не дай бог, этот старший помощник решит сам коньячку отведать...

– Не-ет, что ты! – с излишней поспешностью возразила Ольга. – У него же печень больная!

– А если праздник? День рождения капитана? Как не откупорить бутылочку по такому случаю?

Христофор понимал, что разговор пошел совсем не в ту сторону. Это злило его, но он ничего не мог поделать – у него, оказывается, совсем не было навыков разговора о чувствах.

– И придется нам гоняться по всем мирам за ифритом, оседлавшим межмирник! – сердито заключил он.

– Эх! – вздохнула княжна. – Если бы это была самая страшная опасность!

– А что может быть страшнее? – спросил Гонзо.

"Так тебе и скажи! " – прочитал он в глазах Ольги.

Погоня за летучими запахами по улицам Москвы продолжалась. Нюшок упорно тянул вперед, ловко пробираясь сквозь толпу москвичей, собравшихся на Кучковом поле, чтобы торжественно встретить икону Владимирской Божьей Матери. Выстроившись вдоль дороги, они приветливо махали флажками с изображениями московского и владимирского гербов. Здесь же, в толпе, расхаживал и сам боярин Кучко с мегафоном на шее. Многолюдное сборище он использовал в личных целях, пытаясь снискать популярность как жертва политических репрессий режима Юрия Долгорукого и подлинный основатель Москвы.

За Кучковым полем Лубянка превратилась в Сретенку. По обеим сторонам улицы, к вящим страданиям Джека Милдэма, потянулись продовольственные магазины, лавки и просто лотошники с пирогами. Но гордый граф даже не глядел в их сторону. Он молчал до самой Сухаревой башни, и только проходя мимо знаменитого трактира на Колхозной площади, тяжело вздохнул. Трактир назывался «Сухаревская конвенция». Двери и окна его были распахнуты настежь, но внутри все равно был ад. В аппетитном гастрономическом чаду и сигаретном дыму сновали стриженные под горшок половые, разнося по столам пиво «Haake beck». За столами большая компания подозрительных личностей с шумом и руганью делила все Параллелье на эксплуатационные участки.

За воротами Земляного города было уже не так многолюдно, да и улица порядком расширилась. Охотники за ифритами припустили почти бегом, подчиняясь темпу, задаваемому нюшком. При всем желании они теперь не имели возможности любоваться достопримечательностями. Запомнилась только яркая афиша на столбе, недалеко от спорткомплекса «Олимпийский», гласящая: «Бои без правил. Финальный поединок за звание чемпиона Евразии. Встречаются: Пересвет (Российская Федерация) и Челубей (Татаро-Монгольская Народная Республика). Билеты в кассах.»

Христофор стал уже беспокоиться: приближался Рижский вокзал. Что, если покупатель бутылок с ифритами сел в поезд и укатил за тридевять земель? Придется ехать за ним. А куда ехать? До какой станции? И в каком, вообще, направлении? На Ржев, Великие Луки или Ригу?

Рижская площадь стонала от взаимного трения пересекающихся транспортных потоков и чиновников таможенной службы Камер-коллежского вала. Здесь задерживались грузы, доставляемые в столицу контрабандой, что не мешало контрабандистам сбывать их тут же, на Рижском рынке, не проходя таможни.

При виде знакомой вывески на главном павильоне рынка Гонзо разулыбался и даже слегка кивнул, приветствуя ее. Он был сентиментален и всегда с теплотой вспоминал наиболее удачные махинации своей безоблачной юности.

Не сворачивая к вокзалу, нюшок протащил охотников за ифритами через площадь и устремился на эстакаду, переносящую поток автомобилей через железнодорожные пути.

– Господи! – тихо, чтобы не слышал Джек, простонала Ольга, – да сколько же можно?!

– Ты это мне? – спросил Христофор.

– Нет, богу, – устало отозвалась княжна. – Ноги не идут больше... Пол-Москвы отмахали!

– М-м-да, – согласился Гонзо, – и что ты предлагаешь?

Ольга не ответила. Экипаж межмирника миновал эстакаду. Дальше на многие километры тянулся бесконечный спуск, лишь у самого горизонта виднелась блестящая булавка, воткнутая в землю возле ВДНХ в ознаменование выхода человечества в космос. Словно вдохновленный открывшимся видом, нюшок еще наддал. Граф, по-прежнему сохраняющий мрачное молчание, молча наддал вместе с ним.

– Нет, я этого не вынесу! – чуть не плача, сказала Ольга.

– Вот что, – задумчиво произнес Христофор. – До сих пор мы ни разу никуда не сворачивали. Значит целью нашей экскурсии является знакомство с достопримечательностями, расположенными исключительно на Проспекте Мира.

– Ты это к чему? – не поняла Ольга.

– К тому, что не будет большой беды, если мы для разнообразия проедем одну остановку на метро.

– В подземке? А если нюшок именно на этом участке должен свернуть?

– Ну в крайнем случае вернемся немного назад!

Христофор видел, что у Ольги есть возражения, но нет сил. Она только слабо махнула рукой.

– Ладно. Где тут твоя подземка?

Ближайшим входом в метро была станция Алексеевская. Расстояние до нее все-таки пришлось пройти пешком. Здесь Ольга, вполне овладевшая искусством управлять поведением нюшка, немного пошептала над ним, и зверь безропотно дал усадить себя в сумку. Входя на эскалатор с баулом на плече, Христофор имел вид провинциального челнока – типичного обитателя московского метрополитена. Именно на Алексеевской таких можно увидеть чаще всего – все они тяжело нагружены дубленками, которые, как известно, буквально кучами навалены в окрестностях станции.

К счастью, вечерний час пик еще не наступил, и вагоны не были переполнены. Охотники расселись на диванах и с наслаждением вытянули натруженные ноги. Ольга даже тихонько застонала, но никто из окружающих не обратил на нее внимания – все пассажиры, включая двух крестьян в лаптях и с котомками через плечо, были погружены в чтение. Гонзо, не прихвативший с собой чтива, по привычке заглянул в газету соседа. Его внимание привлекло неброское объявление, квадратов на шесть: «Полиноиды дешево. Любыми партиями. Доставка и подъем на этаж – бесплатно.» Христофор покачал головой. Что ни говори, а жизнь в Москве все-таки качественно отличается от жизни в провинциальном Параллелье...

Из дальнего конца вагона послышалась заунывная песня. Вереница слепцов медленно двигалась по проходу вслед за одноглазым поводырем. Слепцы высоко и стройно вытягивали «Богородице, дева, радуйся...». Поводырь демонстрировал пассажирам приколотую на груди справку о нетрудоспособности и нетерпеливо ждал подаяния. Точно рассчитав время движения между станциями, он провел свою бригаду из конца в конец вагона и, не останавливаясь ни на секунду, вышел на платформу станции «ВДНХ». Вслед за слепцами вагон покинули и охотники за ифритами. Они направились к эскалатору, а одноглазый поводырь повел своих в соседний вагон, чтобы на следующем перегоне наобум затянуть «Лазаря».

– Если нюшок по-прежнему будет рваться на север, – сказал Христофор, – мы вернемся в метро и проедем еще остановочку...

– А потом? – спросил граф.

Он впервые от самой Лубянки подал голос, но Христофор тактично сделал вид, что в этом нет ничего особенного, и ответил так, будто никакой ссоры между ними не было:

– Если в Ботаническом саду будет то же самое, поедем в Свиблово, потом на «Бабушкинскую», в Медведково...

– Ну а дальше? – настаивал граф.

– А в Медведково пойдем обедать, – сказал Гонзо. – И думать, как быть дальше...

У входа на станцию, как всегда, было не протолкнуться. Со стороны ВДНХ валом валил народ, неся в руках и катя на тележках бесчисленные Достижения Народного Хозяйства в больших коробках с хорошо заметными надписями «Sony», «Philips» и «Daewoo». Судя по количеству людей и коробок, Народное Хозяйство достигло грандиозных успехов.

Вопреки ожиданиям охотников за ифритами, выпущенный из сумки нюшок направился не на север, а на запад. Едва потянув носом воздух, он рванулся к подножию упомянутого уже обелиска, выстроенного в виде ракеты, выбрасывающей струю отработанного титана. За обелиском начиналась тропа, которая через скверик вывела экипаж «Флеша Гордона» прямо на широкую и шумную улицу Академика Королева. Нюшок припустил было вдоль по улице, но был остановлен Христофором.

– Вот еще, ноги бить! – сказал Гонзо. – Москвичи так не делают. Они ездят в общественном транспорте.

Охотники живо запрыгнули в подкативший троллейбус с рекламой полиноидов на боку и расположились на задней площадке, чтобы не ввязываться в конфликт с водителем из-за нюшка и не платить за проезд. Троллейбус быстро покатил по улице Академика Королева в направлении имения графа Шереметева. Нюшку никак не сиделось на месте. Он натягивал поводок и рвался вперед по проходу, будто хотел купить абонементных талонов.

– Это хорошо, – заметил Гонзо. – Значит, мы движемся в нужную сторону.

– По-моему, он стал беспокойнее, – сказала Ольга.

– Еще бы! – согласился Христофор. – Я и сам стал беспокойнее! Мы явно приближаемся к нашим бутылкам. Только вот где они могут оказаться?...

– А что там впереди? – спросила княжна.

– Налево – Останкинская телевизионная башня. И там, кстати, есть ресторан «Седьмое небо»...

– Это хорошо, – сейчас же отозвался граф.

– Как сказать... – Гонзо покачал головой. – Попасть туда не так просто... И если наши бутылки окажутся там...

– То что? – тихо спросила Ольга.

– То я все равно что-нибудь придумаю! – улыбнулся Христофор. – Все же я бы предпочел, чтобы они попали направо – в театр к Николаю Петровичу.

– Кто это – Николай Петрович?

– Граф Шереметев, – небрежно бросил Христофор, – между прочим, мой хороший знакомый. У него прекрасный крепостной театр – вон, видите, за прудом? А какой там буфет! Так вот, с буфетчиком этого театра мы, можно сказать, старые приятели. Если бутылки попали к нему, считайте, что нам крупно повезло...

Но счастье не захотело улыбнуться охотникам на этот раз. Троллейбус остановился как раз между шереметьевским имением и уходящей в облака башней. Раскрылись двери, но нюшок даже не сделал попытки выйти из салона. Его не интересовали достопримечательности ни справа, ни слева, он по-прежнему рвался вперед. Зато на следующей остановке поведение его резко изменилось.

Голос в динамике пробурчал нечто невнятное, но еще до этого нюшок оказался у дверей. Не успели створки раздвинуться до конца, как он уже спрыгнул на тротуар и выдернул следом за собой Христофора. Тот едва устоял на ногах, и сейчас же должен был перейти на бег, потому что нюшок с места развил бешенную скорость. Пугая выходящих из большого, сплошь остекленного здания, он ворвался в ограду, в три прыжка достиг главного входа, зазевавшуюся девицу заставил с визгом отскочить в сторону и, наконец, с ходу ввинтился во вращающуюся дверь. Христофора, мчавшегося следом, чуть не убило тяжелыми лопастями.

В фойе стеклянного здания поневоле пришлось притормозить, так как вооруженная автоматами милиция была нерасположена пускать дальше кого бы то ни было без оформленного соответствующим образом пропуска. Христофор ухватился за перила парадной лестницы и оглянулся в ожидании подмоги. К счастью, бешено вращающаяся дверь уже втолкнула в фойе графа и Ольгу. Они поспешили на помощь Гонзо и все вместе оттащили упирающегося нюшка в сторону – к газетному киоску.

– Ну вот, – мрачно пыхтел Христофор, – именно этого я и боялся больше всего!

– Почему? – спросила Ольга. – Куда он рвется? Что это за здание?

Христофор вытер пот со лба, искоса поглядел на милиционеров, проверяющих пропуска, и, наконец, сказал:

– Это Телецентр. То самое знаменитое «Останкино», куда все так мечтают попасть, чтобы оказаться в телевизоре... Именно поэтому сюда мало кого пускают.

Глава 17

У девушки в фирменном кокошнике с надписью «Царевъ кабакъ» охотники за ифритами получили по порции расстегаев в пластмассовой тарелочке и по стакану кваса со льдом и соломинкой. После этого они уселись на лавке за длинным столом, сколоченным из потемневших дубовых досок, и в молчании принялись утолять голод. Поодаль, за тем же столом, сидело еще немало людей, но в теплом полумраке царева кабака видны были лишь смутные очертания голов да кланяющиеся тарелкам бороды. На все помещение светило лишь одно яркое пятно – подвешенный над стойкой целовальника телевизор. Зато шуму и разговоров было хоть отбавляй. Произносились здравицы и тосты, оловянные чашки ударялись в пластмассовые стаканчики, по временам раздавались взрывы хохота или чья-то заплетающаяся речь. Почтенные горожане величали друг друга по батюшке, непочтенные – по матушке.

Среди общего гомона особенно выделялся резкий раздраженный голос, показавшийся Христофору знакомым. Представительный мужчина в поблескивающей золотом епанче, заросший бородой до самых глаз, так и подсигивал на месте, бросая гневные слова. При этом мегафон, висевший у него на боку рядом с саблей, ударялся о лавку, издавая кастрюльный звон.

– Хрена он основал, а не Москву! – горячился бородач. – Шпана суздальская! На готовенькое пришел. За то его и Долгоруким прозвали. Как увидит у соседей что пригожее, сейчас ручонки свои и протя-ягиват!

Бородач показал, как протягивают ручонки, при этом ловко подцепил с дальнего конца стола головку маринованного чеснока.

– Да бог с ним! – отозвался на это дьячково-сладкий тенорок. – Плюнь, Степан Иванович, не кручинься. Мы ему ночью на памятнике слово соблазнительное напишем. Выпей лучше Кремлевской...

– Де-люкс? – уточнил Степан Иванович.

– А де ж еще, – заверил тенорок. – Аккурат, де люкс! Здрав буди, боярин!

Бородач, отставив мизинец со сверкающим лалом, выплеснул в рот лафитный стакан водки и захрустел чесноком.

– У меня терема были, каких потом до Ивана Калиты не было, понял? – за чесночным хрустом голос Степана Ивановича потерял членораздельность, но собеседник, видимо, уже не раз слышал эту историю и кивал в нужных местах.

– А что изоб, клетей да мелкой постройки, – продолжал боярин, – то и не сосчитать!

– О чем говорить! – поддакнул тенорок.

– Ты понимаешь? – Степан Иванович ухватил его за рукав и подтянул поближе к себе. – Москва эта ваша... то ж все моя вотчина! Все шесть сел, – он выпустил рукав и принялся загибать пальцы. – Кудрино... Сушево... Симоново... Высоцкое... и Воробьево. Шесть! – боярин показал собеседнику кулак, потом разжал пальцы, подумал и добавил:

– А! Еще Кулишки! Правильно, шесть. По всей Яузе – челны да ладьи. На Москве-реке, каб не разливы да не топи, у меня бы пристаней больше было, чем на Волге! .. Ну и ка-анешно! Слетелись вороны. Пожаловал князюшка, как снег на голову, да еще дружков привез, Славку северского со товарищи!

– Не горячись, Степан Иванович, – уговаривал тенорок, подавляя зевоту, – побереги пыл для Думы...

– Нет, погоди! – боярин Кучко, которого теперь уже узнали все посетители царева кабака, отпихнул собеседника локтем и заговорил так, чтобы его было слышно на дальнем конце стола. – Поначалу-то соловьем разливался князюшка: уж так-то лепо, говорит, у тебя, боярин! Терема твои красны, челны с ладьями быстробежны, лужники твои сочны, орань всхожлива, стада тучны. А краше всего... – тут Кучко повысил голос до крайней степени драматизма, – жена твоя, боярин! ...

– Да знаю я все! – не выдержал приятель Степана Ивановича. – Рассказывал уж не раз! Чего опять раскипятился?

– Не мешай! – отмахнулся от него боярин. – Я репетирую. Завтра ж у меня дебаты в телевизере... не забыть еще саблю наточить...

– Ты брось это, Степан Иванович, – не одобрил приятель. – Для дебатов тебе текст пишется, утром разучишь. А это нытье оставь для комиссии по этике.

– Да? – Кучко озадаченно почесал в затылке. – А по-моему ничего. Выразительно, эмоционально...

– Эмоционально! ... – передразнил тенорок. – Вот станешь депутатом, тогда крой хоть матом. А пока чины да деньги тятины – не пори отсебятины... Понял? У телевидения свои законы.

Услыхав слово «телевидение», Христофор Гонзо внимательно посмотрел на говорившего и потихоньку стал придвигаться к нему по лавке. Как раз в эту минуту боярин Кучко вышел в сени стрельнуть сигаретку. Христофор подсел к его собеседнику – сухощавому человечку с козлиной бороденкой на постном лице, в черных очках поверх быстрых понятливых глаз. Кивнув вслед Степану Ивановичу, Гонзо доверительно произнес:

– Надежа наша! Такой человек не в Думе – в Кремле должен сидеть! Как вы считаете? Есть шансы?

– Стараемся... – пожал плечами человечек, подняв на Гонзо круглые стеклышки очков. – Но в конечном счете все зависит от избирателей...

– Мы не подведем, – заверил Христофор. – Народ знает Степана Ивановича и уже успел полюбить.

– За что? – с неподдельным интересом спросил человечек.

– За муки, – быстро ответил Гонзо. – Судя по лицу, ему близки и понятны народные бедствия. Пьянство, например. В связи с этим у меня возник небольшой избирательский наказик, сейчас его принесут... А вот и наш кандидат! Представьте меня пожалуйста!

И не дожидаясь представления, Христофор поднялся навстречу вернувшемуся Кучке.

– Салют, Степан Иванович! – крикнул он боярину, как своему старому знакомому. – Вы уж извините, что мы без вас тут ведем штабные разговоры, но это у нас профессиональное – во время кампании не расслабляться ни на минуту! Отдыхать будем после победы.

Он схватил руку Степана Ивановича и потряс ее энергично.

– Гонзо Христофор. Помните? Горячий ваш сторонник и, между прочим, профессиональный имиджмейкер.

Кучко недоуменно покосился на своего приятеля.

– Симеон, это из твоих, что ли?

Человек в очках покачал головой, неприятно блеснув стеклами на Христофора.

– Нет. У товарища наказ...

– А! Наказ... – заметно погас боярин. – Так это вам надо на прием ко мне... там все запишем, зафиксируем и непременно...

– А вот и наказ! – прервал его Христофор.

Все та же девушка в кокошнике с надписью «Царевъ кабакъ» принесла и поставила на стол перед Гонзо большую пузатую бутылку коньяку, три бокала к ней и три порции закуски под слоем свежей зелени. Боярин крякнул.

– Ты, брат, боек! – сказал он и, быстро присев на лавку, сразу налил себе полный бокал коньяку. – Ну, говори, чего хочешь...

– Батюшка боярин! – Христофор истово отмахнул Степану Ивановичу поклон мало не в пояс, – возьми меня в свою команду! Я тебе пригожусь!

– Ишь ты! Пригожусь... – Кучко поглядел сквозь бокал на свет телевизора. – Да что ты за птица-то? Как говоришь? Профессиональный – кто?

– Имиджмейкер, – сказал Гонзо, без дальнейших церемоний усаживаясь напротив боярина.

– И что оно за хреновина? – спросил тот.

– Хреновина! – покачал головой Христофор. – Нельзя так, Степан Иванович! Как же вы: в Думу собираетесь, а элементарных вещей не знаете! Имиджмейкер – это специалист по народным избранникам. Тот, кто из самого распоследнего кандидата может сделать приличного человека.

– А-а! Так на это у меня, вон, Симеон есть! – Кучко кивнул на приятеля. – Речи пишет, советами замучил совсем... Сполняет, одним словом, обязанность. Куда ж его прикажешь?

– А гони ты его, батюшка, в шею! – вдруг бухнул Христофор. – Он ведь зря только деньги твои проедает, а толку от него никакого!

Симеон, будто обваренный кипятком, выпучил глаза на Гонзо. Боярин тоже смотрел на удивительного имиджмейкера, но с выражением неподдельного интереса.

– Да ты и впрямь профессионал... – пробормотал он.

Гонзо громко расхохотался.

– Шучу я! – левой рукой он обнял опешившего Симеона за шею, причем сделал это так энергично, что у того голова мотнулась, как привязанная. – Да нас с Симеоном водой не разольешь!

– Правда? – в голосе Степана Ивановича послышалось легкое разочарование. – Спелись, значит. А зря. Я люблю, чтоб мои люди друг перед другом лаской боярской кичились, а передо мной чтоб каждый отличиться хотел. Чтоб ревность была. Конкуренция... Ты имей в виду, Симеон: если этот парень побойчее тебя окажется, не быть тебе доверенным лицом. Мне нахлебников не надоть! ...

Вот и нажил себе врага, грустно подумал Христофор. Сказать ему потом по секрету, что не боярин его мне нужен, а пропуск в Останкино?

Он искоса поглядел на Симеона. Тот сидел, мрачно нахохлившись, но глаза его за темными стеклами летали быстро, а останавливаясь, неприятно кололи Христофора.

Нет. Такому не стоит признаваться, решил Гонзо. Пусть пока плетет интригу, а мы займемся своими делами...

Он налил себе и Симеону, поднялся с бокалом в руке и произнес:

– Я предлагаю выпить за будущего депутата, будущего председателя какого-нибудь важного думского комитета, а то и, пардон за выражение, спикера! Степан Иванович! Родной! Ведь мы к вам, черт вас подери, просто сыновнюю какую-то преданность испытываем! Меня многие просили, помоги, дескать, в Думу. А я им: нет, не могу, и не просите. Испытываю, говорю, преданность к Степану Ивановичу Кучке, и что хотите со мной делайте. Так и не уломали. А ведь меня в Думе знают. Больше скажу: знают как родного... О чем бишь я? Да. Побольше бы в Думе таких людей, так мы бы живо пооткручивали головы всем этим политиканам, этим Долгоруким и Боголюбским! Короче, Степан Иванович, за вашу и нашу победу! Одну на всех! А за ценой мы с вами не постоим!

Он залпом осушил бокал и молодецки грянул его об пол. Кучко взвизгнул по-татарски и тоже расколотил пустой бокал, после чего троекратно расцеловал Христофора, измочив его слезами.

– За это люблю, – говорил боярин, утирая глаза рукавом. – Учись, Симеон!

– М-да, – доверенное лицо неопределенно покривилось. – Хороший парень. Шустрый. А вот коньяк подгулял. Паленый.

– Дареному коньяку... – сказал Кучко, наливая до краев лафитный стакан.

– Вот если бы такого отведать, – продолжал Симеон, – как по телевизору показывают... – он кивнул на телевизор, подвешенный над стойкой целовальника.

Гонзо обернулся и замер. На экране мелькали хорошо знакомые ему бутылки туманного стекла с золотыми этикетками.

"Да ведь это наши ифриты! " – едва не закричал он. Но кричать уже было ни к чему. У стойки, задрав головы и пожирая экран глазами, стояли Ольга и Джек.

«Впервые после снятия запрета на рекламу спиртных напитков, – говорил голос в телевизоре, – призом в новой телевизионной игре станет коллекционный коньяк „Наполеон“, завезенный к нам из Параллелья. Он был изготовлен в честь победы великого императора при Ватерлоо и является величайшей редкостью даже в своем пространстве. Кто же они, те счастливчики, которым достанется раритетный коньяк с легендой? Ответ на этот вопрос вы получите в субботу, в передаче „Д. С. П. – студия“ на канале ТВ-666...»

Прекрасно, подумал Христофор. Сегодня еще только вторник, а я уже знаю, где ифриты. Завтра же я до них доберусь. Завтра...

– Завтра, Степан Иванович, – сказал он вслух, – я угощу вас этим коньяком! Как только мы прибудем в Останкино.

– Извините, – доверенное лицо тонко улыбнулось, – но завтра мы в Останкино не попадем...

– То есть как это не попадем? – забеспокоился Христофор. – А теледебаты?!

– А теледебаты не в Останкино будут, – любезно пояснил Симеон, – а вовсе даже – во Дворце Молодежи.

«Вот тебе раз! – Гонзо обескуражено почесал в затылке. – Что ж я, дура, наряжалась?»

– Ер-рунда! – боярин ударил кулаком по столу и налил себе еще стакан коньяку. – П-после дебатов поедем! К черту! Прямо щас пъ-едем! ... Паедем, красо-отка, ик! Ктаться...

– А пропуск у вас есть? – спросил Христофор, – в Останкино пропуск нужен.

– К черту пропуск! Я в девяносто третьем без пропуска проходил. Подогнал грузовик и в ссекло – дзынь! Во забегали все! – боярин потряс над пустым стаканом бутылкой, роняющей последние капли. – Так что придумали! Заборов понаставили с тех пор! Ни проехать, ни пройти... К черту Останкино! – он отшвырнул бутылку. – В монастырь! В Новодевичий... к Ленке...

Степан Иванович уронил голову на грудь и захрапел. Гонзо плюнул с досады.

– Да вы напрасно беспокоитесь, – сладко улыбнулся Симеон. – Все равно никакого коньяка в Останкино уже нет.

– Как это – нет? – тревожно спросил Христофор.

– А так, – злорадно оскалилось доверенное лицо. – Нет и все! Ведь это был анонс, а в анонсе используются кадры уже отснятой программы. Давно уже выиграли ваш коньяк и развезли по домам, а может быть и выпили...

Христофор ошеломленно вытер пот со лба. Такого удара он не ожидал.

– Новое дело! – произнес он, вспоминая Остапа Бендера. – Ифриты расползаются, как тараканы...

Предание о седьмом ифрите

О, небо! Как мне передать ту радость, что охватывает ничтожного сказителя преданий, когда сам Покоритель Народов и Светоч Мудрости присылает за ним своих предупредительных стражников! Чувства влекомого в шахский дворец можно сравнить лишь с ощущениями праведника, готовящегося к вступлению в рай. Что же касается счастья лицезрения Повелителя, то оно вообще ни с чем не сравнимо. Осмелюсь выразить надежду, что благочестивый сон, которому Владыка Мира изволил предаться во время моего последнего рассказа, не был потревожен трагическими событиями в судьбе несчастного Адилхана, и спешу сообщить, что падишах Хоросана не погиб во время землетрясения.

Стремительное падение во тьме, чувствительные удары о камни, за которые Адилхан никак не мог уцепиться, помешали ему сразу осознать главное – скала рухнула, а он все еще жив. Правда, вокруг все еще продолжал грохотать камнепад, а сам он все катился в какую-то бездну, каждую секунду рискуя сломать себе шею, но несколько мгновений все же были выиграны – он не погиб под скалой... А остальные?

Склон вдруг стал отвесным и ушел в сторону. У Адилхана захватило дыхание: вот сейчас удар о дно пропасти – и конец...

В ту же секунду его тело врезалось в толщу ледяной воды и, продолжая погружаться, закружилось в стремительном подземном потоке.

Позже Адилхан не мог вспомнить, сколько времени провел он в борьбе с водой, безжалостно колотившей его о камни и затягивавшей в водовороты. Наконец, избитого, почти захлебнувшегося падишаха вынесло на песчаную отмель. Течение в этом месте поворачивало, под ногами обнаружилось пологое дно, и он, наконец, сумел выбраться на берег. В кромешной темноте, наполненной ревом воды и грохотом сталкивающихся камней, Адилхан не мог даже определить, с какой стороны его принесло. Лишь постепенно, ползком, ему удалось немного удаляться от потока.

Рука вдруг наткнулась на что-то мягкое, сейчас же сквозь рев воды прорвался короткий болезненный вскрик.

– Кто здесь? – спросил Адилхан, но сам не услышал своего голоса. С трудом подполз он еще ближе и крикнул в самое ухо лежащего:

– Кто ты?

– Я... Пулат, – донеслось словно из-за стены.

– Пулат! – обрадовался падишах. – Ты жив, парень! Кости целы?

– Не знаю... – отозвался гвардеец. – Кажется...

– Ну раз кажется, значит целы! – убежденно сказал Адилхан, хотя в тот момент не мог определить, целы ли его собственные кости. – А где Вайле? Ты ее не видел?

– Нет... – Пулат тяжело дышал. – Я не помню... Скала падала. Прямо на меня. Потом – удар. Стало нечем дышать. Потом почему-то вода... И еще... Я, кажется, ослеп. Ты видишь меня, Адилхан? Я ничего не вижу!

– Не бойся! Мы просто под землей. Где-то очень глубоко под землей.

– А как мы здесь оказались?

– Провалились в трещину и попали в подземную реку. Она затянула нас в эту пещеру. Вот только Вайле...

– А остальные?

– Остальных, боюсь, накрыло скалой. Нам еще, можно сказать, повезло. Если, конечно, отсюда есть выход...

Пулат приподнялся на локте.

– Что же нам теперь делать? В какую сторону идти?

– Подожди, парень! Дай передохнуть. Что-нибудь придумаем!

Адилхан опустил голову на песок и закрыл глаза...

Очнулся он от странного ощущения пустоты. Будто что-то, к чему он давно привык, вдруг исчезло. Он пошарил рукой вокруг себя. Пулат спал рядом, дыхание его было спокойным и размеренным. Вокруг по-прежнему был лишь мокрый холодный песок. Что же изменилось?

Адилхан вдруг понял. Исчез шум. Исчез надсадный рев воды, из-за которого приходилось разговаривать, крича в самое ухо собеседника. Где-то вдалеке едва слышно звенела капель, да слабо журчали последние ручейки иссякшего потока.

Адилхан толкнул Пулата.

– Просыпайся, парень! Пора нам попытать счастья.

Пулат зашевелился.

– Попробуй-ка встать, – продолжал падишах. – Давай руку! У нас, может быть, мало времени.

Гвардеец с помощью Адилхана поднялся на ноги.

– Идти можешь?

– Могу, – отозвался Пулат. – Только куда?

– Попробуем пойти по руслу реки. Вода, слава Аллаху, ушла, но вот надолго ли?

Держась друг за друга, они медленно заковыляли в ту сторону, откуда доносилось журчание воды.

Русло оказалось достаточно ровным и пологим, только очень скользким. Приходилось идти с большой осторожностью, чтобы в темноте не свалиться в какую-нибудь расщелину. По-прежнему не было слышно иных звуков, кроме стука капель да хлюпанья под ногами.

– Не нравится мне эта тишь! – ворчал Адилхан. – Нужно торопиться. Если землетрясение перекрыло реку, рано или поздно она выйдет из берегов или прорвет плотину. Тогда здесь снова будет очень шумно... и мокро.

Пулат вдруг поскользнулся на камне, покрытом мелкими водорослями, и громко вскрикнул. Адилхан успел подхватить его, но сам не удержался на ногах. Оба покатились под уклон, безуспешно пытаясь уцепиться за скользкое дно, и с разгона въехали в мелкое озерцо с ледяной водой.

– Нечего сказать, большое удовольствие купаться тут, среди ледников! – ругался падишах, выбираясь на сушу и пытаясь отжать воду из одежды.

– Постой, повелитель! – прервал его вдруг гвардеец. – Слышишь ли ты?

Адилхан замер. Все тот же звон капели раздавался под сводами пещеры.

– Ничего не слышу...

– Тише! Вот опять!

На этот раз и падишах уловил слабый отголосок не то зова, не то просто стона, доносившегося откуда-то издалека. У Адилхана не оставалось сомнений – в глубине пещеры был человек.

– Это Вайле! – вскричал падишах. – О, Аллах! Я знал, что мы найдем ее!

Стон снова повторился.

– По-моему, это там, впереди, – сказал Пулат.

– Пошли, пошли скорей! – заторопился Адилхан.

Он уже забыл о купании в ледяном озере и был готов повторить его еще много раз, лишь бы поскорее найти Вайле.

Но не так-то просто было спешить в полной темноте. И Адилхан, и Пулат поминутно падали, соскальзывали в ямы, заполненные щебнем и грязью, рискуя однажды попасть в какой-нибудь действительно глубокий провал.

– Вайле, я здесь! – взревывал время от времени падишах так, что эхо разносилось по всему подземелью. – Держись, девочка! Мы идем на помощь!

Чаще всего его крик оставался без ответа, но иногда обоим казалось, что они слышат слабый отзыв далеко впереди. Наконец, ясно различимый стон раздался совсем близко от них.

– Стой! – сказал Адилхан. – Не сюда, это в той стороне!

Он схватил Пулата за руку и выбрался вместе с ним на правый берег речного русла.

– Адилхан, помоги! – послышался из темноты голос Вайле. – Где ты, Адилхан?

– Я иду, иду! Я слышу тебя, малика!

Падишах и гвардеец ощупью пробирались среди камней, держа направление на голос. Адилхан вдруг услышал частое и тяжелое дыхание где-то совсем рядом.

– Что с тобой, Вайле? – спросил он, протягивая руку, – Ты ранена?

К ужасу падишаха рука его коснулась не гладкой человеческой кожи и не одежды, а заросшей грубой шерстью звериной шкуры.

Тяжелое дыхание сменилось вдруг низким угрожающим рыком. Падишах отшатнулся.

– Здесь обезьяна!

Он схватился за саблю, чудом не сорвавшуюся с пояса в водоворотах подземного потока, но наделавшую эфесом и ножнами немало синяков на его теле.

– Адилхан, я здесь... – голос Вайле раздался снова, на расстоянии десяти шагов. – Не причиняйте зла обезьяне! Она меня спасла...

– Как это спасла? – не понял Адилхан, – Да где же ты, Вайле?! Что она с тобой сделала?

– Ничего, это обвал. Мне прижало ногу камнем, и ему тоже досталось, этому... зверю. А он помогал мне держаться наплаву, пока нас несло потоком...

– Ну да, помогал, чтобы потом сожрать! Надо добить его поскорее!

– Нет! – вскрикнула девушка, – Адилхан, ты ошибаешься, он вовсе не хотел меня сожрать!

– Ну ладно, пока оставим это... – Адилхан перешагнул через голову обезьяны и, осторожно ступая в темноте по крупным валунам, приблизился к Вайле.

– Как твоя нога? – спросил он.

– С ней, по-моему, все в порядке, – ответила девушка. – Только вот вытащить не могу...

– Сейчас попробуем... Пулат, ты где?

Гвардеец отозвался совсем близко.

– Нужно приподнять вот этот камешек. – сказал Адилхан. – Дай руку. Возьмись за камень вот здесь. Взялся? По команде поднимаем! И – раз!

Тяжелая глыба нехотя оторвалась от двух других валунов, между которыми в узкой щели застряла нога девушки. Вайле зашипела от боли, но легко освободилась.

– Все, – сказала она, – Спасибо и храни вас Ассура!

– Не бросай! – прокряхтел Адилхан, на долю которого приходилась основная тяжесть камня.

Медленно, чтобы не вызвать нового обвала, глыбу опустили на прежнее место.

– Ффу-у! – Адилхан вытер пот со лба. – Ну что там наша нога?

– Немного затекла, – отозвалась Вайле, но почти не болит.

– Отлично! Мы с вами, дети мои, можно сказать, легко отделались... Пока что. Но теперь пора выбираться отсюда. Здесь нас больше ничто не удерживает.

Жалобный стон обезьяны вдруг донесся из темноты.

– А как же он?! – с беспокойством спросила Вайле.

– Кто он? Этот серый людоед? Я предлагал тебе добить его. Это все, что мы можем сделать из сострадания к его мукам.

– Убить существо, которое меня спасало?! Ни за что! – в голосе Вайле зазвучали гневные нотки, выдавшие вдруг ее высокое происхождение.

– Да с чего ты взяла, что это чудовище тебя спасало?! Ты для него только добыча!

– Нет, – тихо сказала Вайле, он добрый... Я бы разбилась о камни, а он уберег меня, все удары принял на себя. Потом помог выбраться из воды... Нельзя его убивать.

– Нельзя, так нельзя! – Адилхан решительно взял Вайле за руку. – В таком случае мы немедленно уходим отсюда. И никаких больше споров! Хватит. Пулат, вперед!

– Ой! – вскрикнула вдруг Вайле.

– Что случилось?

– Нога! Я не могу идти!

Адилхан с досады плюнул.

– Ты же говорила, что с ней все в порядке!

– В порядке, пока сидишь! А идти невозможно.

– Ну так я тебя понесу!

Падишах легко подхватил девушку на руки, но, сделав всего несколько шагов, вынужден был остановиться. Двигаться в полной темноте среди нагромождения камней можно было только наощупь.

– Лучше побыть здесь еще несколько часов, – сказала Вайле. – Нам всем нужно немного отдохнуть. Я уверена, что потом смогу идти...

– Боюсь, что времени у нас нет, – вздохнул Адилхан, – Если вода прорвет завал, мы все погибнем.

– А если вы будете меня нести, мы покалечимся. Или нас снова засыплет камнями...

– Ладно уж, отдыхай! – Адилхан сердито принялся устраивать себе песчаное ложе в узком промежутке между валунами, – Знаю я, из-за чего ты не хочешь уходить, маленькая пери... – ворчал он тихонько, – Нашла себе спасителя-людоеда... Эй, Пулат!

– К услугам великого падишаха!

– Ложись, где стоишь! Привал.

Из темноты снова донесся стон раненой обезьяны. Зверь уже осип и мог издавать лишь сухие хрипы почти без голоса.

– Бедняжка! – прошептала Вайле. – Нужно принести ему воды!

– Кому воды?! – возмутился падишах. – Пусть лучше рука моя отсохнет, чем поднесет воду этому уроду из племени убийц! Вспомни Маджида! Мой лучший сотник! Мы не можем даже похоронить его кости! Кости, обглоданные родственниками твоего нового приятеля!

– Они, может быть, все погибли... – сказала тихо Вайле.

– И хвала Аллаху! – отрезал Адилхан. – Чем меньше их осталось, тем больше у нас самих шансов выбраться отсюда живыми. Эх, отряд жалко! Какие были люди! Маджид, Тофия, Ктор... Неужели никто не уцелел?

Адилхан улегся поудобнее, насколько это вообще было возможно на сыром холодном песке, и, с горечью вспоминая погибших, постепенно задремал.

Несмотря на крайнюю усталость, он не мог спать долго. Разбудило его нахлынувшее вдруг отчаяние. Может быть, прежний Адилхан не совсем еще растворился в новом, унаследовавшем вместе с сердцем Фарруха его неспособность слишком много думать о себе. Новому Адилхану было легче, его мысли были заняты простой, насущной потребностью – выжить, чтобы помочь выбраться из этой переделки остальным. Но стоило хоть на минуту задуматься, вспомнить, ради чего затевалось путешествие через два моря и океан, через соленую пустыню, через эти проклятые горы – и сразу приходило безжалостное понимание: все рухнуло, и нет никакой надежды как-то исправить положение. Нет больше ифритов. Ни одного. Но даже если бы они были – нет заклинания, заставляющего их повиноваться! А без этого никогда не добраться до Города Джиннов, не победить медных стражей, не овладеть главным сокровищем Города – властью вершить судьбы мира!

Падишах застонал и открыл глаза. Рядом никого не было. Он окликнул Вайле, но девушка не отозвалась. Падишах испуганно вскочил на ноги, но сейчас же услышал в отдалении спокойные голоса Вайле и Пулата, а затем, к своему полному изумлению, увидел их самих. Оба сидели, склонившись над раненой обезьяной, и Адилхан сначала не понял, чем именно поразило его это зрелище. Лишь несколько мгновений спустя он сообразил: в пещере мерцал свет! Тусклый и серый, шедший неизвестно откуда, он, тем не менее, четко обрисовал контуры камней и человеческих фигур.

Адилхан чуть не вприпрыжку поспешил к своим спутникам.

– Что это такое?! – закричал он на бегу.

– Это вода. – сказала Вайле. Она поила из ладоней обезьяну, прижатую к земле крупным обломком скалы. – Пулат, приподними ему голову!

Гвардеец поспешно исполнил приказание девушки, хоть это было и нелегко. Голова обезьяны казалась большой черной глыбой, навалившейся на жиденькую подпорку. Подпоркой был Пулат. Обезьяна жадно пила с ладоней Вайле, но круглые беспокойные глаза ее косились на Адилхана. Что в них, злоба, страх? Или доверие?

Адилхан отвернулся.

– Я спрашиваю, что это за свет?

– Это утро, о, великий падишах! – кряхтя, ответил гвардеец. – В сводах пещеры есть дыра. Отсюда не видно, но если отойти шагов на тридцать, можно увидеть солнце. Мы в огромном подземном зале... только с обвалившимся в одном месте потолком.

– А добраться до этой дыры можно? – живо спросил падишах.

Пулат покачал головой.

– Нет. Слишком высоко. Я уже пытался...

– Какое все-таки счастье, что мы остались здесь до рассвета! – тут же вставила Вайле. – А он... – она указала на притихшего зверя. – Он вел меня именно сюда, потому что хотел спасти!

– Ну хорошо, хорошо! – Адилхан махнул рукой.

Он видел, как жадно обезьяна раскрывает рот навстречу каждой новой порции воды, которую Вайле носила для нее из ручья. При этом в сумерках поблескивали огромные белые клыки зверя.

– Не будем спорить о том, для чего этот людоед тебя спасал, – продолжал падишах. – Но благодаря ему... и тебе, прекрасная малика, мы не прошли мимо выхода, когда на поверхности была ночь. Что ж, я готов это признать, и теперь, пожалуй, у меня рука не поднимется, чтобы прикончить парня... Как ты думаешь, Пулат?

– Я по-прежнему готов выполнить любое приказание великого падишаха! – отрапортовал гвардеец, но на его лице вдруг промелькнула едва заметная лукавая улыбка. – Особенно если оно будет совпадать с приказаниями госпожи!

– Хитрец! – хмыкнул Адилхан, а про себя добавил:

– Все таки Ктор был прав. Этот мальчишка не простой солдат...

С помощью гвардейца Адилхан быстро очистил большой обломок скалы, придавивший обезьяну, от более мелких камней, наваленных сверху.

– Теперь нам нужен надежный рычаг, чтобы сдвинуть с места эту глыбу, – сказал падишах.

– Там, в песке, – Пулат махнул рукой в сторону русла подземной реки, – торчат еловые ветки. Наверное, дерево принесло сюда потоком. Только как к нему подступиться без лопаты, без топора?

– Ну-ка пойдем, посмотрим! – сказал Адилхан.

Через несколько минут он вернулся, сопровождаемый гвардейцем, разинувшим рот от изумления.

На плече у падишаха покоился почтенной толщины ствол дерева, облепленный песком. Адилхан нес его без посторонней помощи. Толстый конец ствола он подсунул под обломок скалы, а крупный камень, лежащий рядом, использовал в качестве опоры для рычага.

– Теперь отойди подальше от своего приятеля, – сказал он девушке. – Мы случайно можем сделать ему больно. Как бы он не обиделся.

– Не беспокойтесь, Атум все понимает, – ответила Вайле.

– Атум? – удивился падишах. – Ты что, дала ему имя?

– Нет, он сам повторяет его то и дело. И при этом показывает на себя. Между прочим, на шее у него след от ошейника, взгляните! Наверное, он жил когда-то у людей...

– Помнится, в легендах о Конане, которых я наслушался во время болезни, упоминалась одна серая обезьяна... – Адилхан криво усмехнулся. – Она тоже жила у людей. И питалась узниками тюрьмы... Ну да это было давно. – Он обхватил обеими руками смолистый ствол. – Пулат, берись за верхушку, а я нажму здесь...

Дерево согнулось дугой, расщепленный комель его затрещал, но скала не шевелилась. Тогда Адилхан стал раскачивать ствол вверх-вниз, стараясь расшатать засевший в песке камень. Вайле бросилась на подмогу. Пулат, держась за макушку ели, высоко взлетал в воздух, а опускаясь, прижимал ее к самой земле. После трех-четырех качаний мохнатый Атум издал вдруг отчаянный вопль и заколотил по песку огромными кулаками.

– Ага! Шевелится! – обрадовался Адилхан. – Да не ори ты! – прикрикнул он на обезьяну. – Нового обвала хочешь?

К его изумлению, Атум сразу послушался. Чтобы не кричать, он впился зубами в собственную руку и только стонал при каждом шевелении скалы. Медленно, но верно камень выходил из цепко держащей его песчаной оправы. Наконец, Атум, коротко взвизгнув, выдернул сначала одну ногу, затем вторую. Но подняться он не мог – ноги бессильно тянулись по земле. Гигант с воем отполз в сторону, подальше от скалы, продержавшей его в плену почти сутки.

– Бедненький! – Вайле велела Пулату носить воду, промыла раны Атума, и тот мало-помалу успокоился.

– И что мы теперь будем с ним делать? – поинтересовался Адилхан. – Ходок-то он, видимо, плохой, а нам, возможно, придется отсюда уходить...

– Зачем же уходить? – возразила Вайле. – Нельзя никуда уходить, пока он не встанет на ноги!

Адилхан вздохнул.

– Знать бы хоть, что у него с ногами...

– Нужно пощупать, нет ли перелома, – сказал Пулат.

– Нет уж! Я и сам щупать не собираюсь, и вам не позволю. Вообще, держитесь-ка от него подальше!

Атум, казалось, снова понял слова падишаха. Он обиженно фыркнул, потом осторожно потянул носом воздух, принюхиваясь.

– Так. Понятно. Проголодался, – Адилхан проверил, на месте ли его сабля.

Но гигант не смотрел на людей. Все так же волоча ноги, он подполз к большой куче камней у самого русла подземной реки. Сильная рука его хватала один камень за другим и нетерпеливо отбрасывала в сторону. Другой рукой Атум упирался в землю, чтобы не упасть.

– Он что-то ищет! – Адилхан подошел ближе к зверю, но так, чтобы не угодить под разлетающиеся в разные стороны камни.

– Что он там может искать? – тихо проговорила Вайле.

Почему-то в ее голосе слышались тревожные нотки.

Наконец, Атум с довольным ворчанием вытащил что-то из-под камней и принялся с интересом обнюхивать. Адилхан, сразу забыв собственные призывы быть осторожными, бросился к нему и едва не наступил серому людоеду на больную ногу. В руке обезьяны был зажат сосуд с ифритом!

Каким чудом он не разбился при землетрясении, при путешествии по бурной реке, при обвале – этого Адилхан объяснить не мог. Разве что... В самом деле! Может быть, сосуд оберегала от ударов сильная рука – та же, что спасла Вайле? Но зачем все это нужно людоеду?

– Хорошая обезьянка, – ласково сказал падишах. – Вот, молодец! Только осторожно, не разбей...

Атум повернулся к нему и заворчал, показывая клыки.

– Спокойно! – предупредил его Адилхан, трогая саблю. – Все хорошо. Все мы – друзья... Все мы очень любим обезьянок... Только маленьких, – добавил он со вздохом.

– А-тумм! – вдруг явственно произнесла обезьяна.

– Атум, – согласился падишах, оглянувшись на Вайле. – Хороший Атум. Очень хорошая обезь...

Он вдруг остановился. Атум на раскрытой ладони протягивал сосуд с ифритом ему. Очень осторожно Адилхан взялся за ручку сосуда, снял его с черной складчатой ладони, сделал три шага назад и сел на землю.

– Спасибо, Атум, – сказал он проникновенно. – Этой услуги я не забуду... А больше там нет таких же штучек?

Обезьяна фыркнула, переползла на сухой песок и улеглась, прикрыв рукой глаза.

Вайле и Пулат подошли к падишаху.

– Нет, вы видели это?! – восхищался Адилхан.

– Изумительно, – сказала Вайле, глядя куда-то в сторону.

– Значит мы – спасены? – с надеждой спросил Пулат.

Все оживление падишаха сразу прошло. Как же, спасены! В их нынешнем положении находка сосуда ничего не меняет... Ему страшно было представить разочарование Вайле и Пулата, но скрывать правду он теперь не умел.

– Видите ли... – с трудом проговорил он, – дело в том, что я... как бы это... ну, в общем, забыл заклинание...

Реакция гвардейца и девушки удивила и обидела падишаха. Вайле, взглянув на него с неприкрытой иронией, покивала:

– Да. Бывает...

Пулат, сразу став серьезным, отчужденным, почти равнодушным, молча отвернулся. Адилхан смотрел ему в спину, испытывая нарастающее раздражение. Ни черта ведь ты не понял, щенок! Решил, что падишаху опять жалко тратить ифрита на твое спасение? Как бы не так! Ишь, надулся. В глаза не глядит... Да падишах, каким он был прежде, и разговаривать бы с тобой, сопляком, не стал! А за то, что глаза отводишь, велел бы растянуть тебя на земле, да поучить кнутом! Смотреть в глаза! Перед кем стоишь, собака?! Молчать!!!

Ничего этого Адилхан не сказал, он только почувствовал, как его трясет от обиды и злости, и вдруг замер. Что-то очень знакомое шевельнулось в сознании, показалось краешком, чуть было не вспомнилось целиком и снова ушло, растворилось. Заклинание! Он сейчас едва не вспомнил заклинание! Оно где-то здесь, рядом! Оно не пропало безвозвратно...

Адилхан поднялся.

– Так. Всем отдыхать. Вайле, это касается тебя. Ты собиралась ждать выздоровления обезьяны? Вот ложись и спи. Пулат в дозоре. Меня беспокоить только в случае опасности. Ясно? Или повторить?

– На голове и на глазах, о, повелитель! – рявкнул гвардеец и полез на самый верх каменной кучи.

Вайле удивленно посмотрела на падишаха, но безропотно улеглась поодаль на песке. Падишах выбрал обломок скалы поровней и сел, прислонившись к нему спиной.

Итак, что же произошло? Им овладела злость? Да, но дело не в этом. Дело в том, что на минуту в нем проснулся прежний Адилхан, легко впадающий в гнев, подозрительный, не терпящий возражений и неодобрения и, наконец, самое главное – помнящий заклинание!

Так, может быть, именно в этом – спасение? Если стать прежним, если думать и действовать, как прежний Адилхан, то, может быть, удастся вспомнить заклинание и хорошенько его затвердить?

Ему вдруг вспомнился десятник Касим, гибнущий посреди огненной реки, маленький Саади, беспомощно висящий на скале, которую он, падишах, приказал взорвать... И все это – подвиги прежнего Адилхана. Его подвиги.

Да, это отвратительно – снова стать прежним, думал он. Но это ведь ненадолго! Только вспомнить заклинание – и назад... Он знал, что лжет самому себе. Потому что обратной дороги не будет. Если он сможет по-настоящему стать прежним, то останется им навсегда... А если не сможет, то ифрит превратится в бесполезный груз, и придется идти дальше, вдоль русла подземной реки в кромешной тьме, с хромающей Вайле и почти безногой обезьяной... Проклятая обезьяна! Из-за нее все беды...

Сидящий на куче камней Пулат вдруг встрепенулся. Откуда-то из темной пещерной дали до него донесся едва различимый шум. Вот он повторился. Вот прозвучал ближе и стал нарастать... Гвардеец спустился вниз и подбежал к падишаху.

– Слышит ли повелитель? – прошептал он.

Адилхан живо поднялся. Теперь и до него донесся неровный гул, усиленный и размытый эхом. Что это? Подземный поток? Досиделись! Вода прорвала плотину... Он посмотрел на Вайле. Девушка спала, подложив обе ладони под щеку. Даже будить жалко...

– Нет, – прошептал Пулат. – Это больше похоже на людей. Много людей. Голоса, шаги, звон оружия... И они идут сюда.

– Правда, – согласился Адилхан, послушав. – Но кто они?

– А может, это наши? – с энтузиазмом зашептал Пулат. – Может, они спаслись!

Он почти уже не сомневался в этом.

– Вот что... – падишах положил ему руку на плечо. – Придется тебе сбегать – посмотреть и послушать. Слишком близко не суйся. Главное определить, наши или не наши. И если не наши – стрелой сюда, понял?

– На голове и на глазах, о, повелитель! – радостно ответил Пулат.

– Ну, иди.

Гвардеец скрылся во тьме, а падишах принялся ходить взад-вперед вдоль русла реки, время от времени прислушиваясь к нарастающему гулу голосов. Разбудить Вайле? Ни к чему, только зря пугать. Вдруг это и в самом деле наши? А хорошо бы было! ...

И тут издалека донесся звонкий мальчишеский голос:

– Бегите! Это халвары!! ..

И сразу умолк.

– Пулат! – Адилхан заметался. Поздно. – Эх, Пулат, Пулат! ...

Девчонку лучше не будить, а то опять вцепится в своего Атума. Лучше прямо хватать ее и бежать. Но куда бежать? Их сотни! Найдут... Как ни крути, а выход один... Падишах поднял с земли сосуд с ифритом и медленно приблизился к обезьяне. Во сне ее колотил озноб.

– Извини, друг, – прошептал падишах. – Я бы взял тебя с собой, но мне приходится выбирать между твоей жизнью и своей. Я выбираю... свою.

Он выхватил саблю и вонзил клинок глубоко в горло Атума...

Вайле подняла голову. Пещера наполнялась шумом, криком, звоном, многократно отраженными от стен. Девушка вскочила. Атум лежал, неестественно запрокинув голову. И из-под этой большой, уродливой, но совсем не страшной теперь головы медленно расползалось по песку темное пятно. Рядом, склонившись над сосудом с ифритом, стоял Адилхан.

– Что ты наделал?! – вскрикнула Вайле.

Но он не ответил. Быстрой, уверенной скороговоркой он прочитал заклинание и ударил окровавленной саблей по горлышку сосуда. Багровое облако повисло прямо над мертвой обезьяной.

– Слушай меня, существо из другого мира! – произнес падишах. – К тебе обращается твой хозяин!

– Остановись! – раздался вдруг в глубине пещеры властный голос.

Из темноты выскочила сразу целая армия халваров с мечами и копьями. Над этой толпой низкорослых, но чрезвычайно кряжистых уродцев возвышалась статная фигура верховного жреца Ассуры.

– Остановись, падишах! – повторил он. – Ты проиграл!

– А, предатель! – Адилхан вдруг бросился вперед, но не на Ктора, а к Вайле.

Он схватил девушку и крикнул ифриту, ожидающему приказаний:

– Выноси нас двоих к свету! Остальных – уничтожить!

– Слушаю и повинуюсь! – пророкотал ифрит.

Прежде чем халвары успели кинуться на падишаха, его вместе с Вайле закружил огненный вихрь и стремительно поднял прямо к отверстию в своде пещеры. Оно было недостаточно велико для человека, но для ифрита не существовало препятствий. Скалы дрогнули, раздавшись в стороны, Вайле и Адилхан пролетели сквозь отверстие. Яркий свет ударил им прямо в глаза и заставил зажмуриться. Сейчас же позади них раздался ужасный грохот – в пещере произошел новый обвал. Он заглушил вопли гибнущих халваров.

Глава 18

Экипаж межмирника «Флеш Гордон» имел все основания впасть в уныние. Бутылки с ифритами, попавшие на телевидение, были использованы в качестве призов в какой-то игре и, по-видимому, уже разошлись по всей Москве, а то и вовсе уплыли в недосягаемые дали. Несмотря на это печальное известие, Христофор Гонзо по-прежнему рвался в Останкино, ведь только там можно было получить хоть какие-то сведения и о призах, и о призерах. Боярин Кучко, оказавшийся бесполезным для проникновения на телецентр, неожиданно пригодился с другой стороны: благодаря ему Христофора поместили в престижную гостиницу вместе с женой и ребенком (нетрудно догадаться, кому досталась роль ребенка). С утра вновь образованная семья еще успела съездить в Останкино на тот случай, если там требуются зрители для какого-нибудь шоу. Но шоу-программы в этот день не снимались. Попасть на телецентр под каким-либо хозяйственно-административным предлогом также не удалось. После памятного штурма девяносто третьего года, о котором с гордостью вспоминал Степан Иванович, доступ в Останкино был крайне затруднен. Пришлось вернуться в гостиницу. Там Гонзо оставил юную жену и взрослого ребенка (от первого брака, по утверждению Христофора), а сам отправился в штаб избирательной кампании Степана Ивановича Кучко.

Боярин еще не приезжал. Христофору сообщили, что он звонил с утра, просил пива и говорил, что учит речь. К удивлению Гонзо, были распоряжения, относящиеся непосредственно к нему: получить аванс (что было весьма кстати), пропуск в Московский Дворец Молодежи (что было еще более кстати) и прибыть в МДМ к семнадцати часам, то есть за час до начала теледебатов.

Христофор беспрекословно выполнил все распоряжения, кроме последнего. Он не стал дожидаться семнадцати часов, а отправился в МДМ немедленно, надеясь еще днем свести знакомство с кем-нибудь из работников телевидения.

Может показаться странным, что предвыборные дебаты будущих депутатов Городской Думы проводились во Дворце Молодежи. Существует мнение, что ей (молодежи), предвыборная борьба решительно до лампочки. Но московские власти... тут нужно сказать, что в описываемой нами Москве различных властей насчитывалось штук пятнадцать. Между ними пришлось даже установить дежурство. В определенные дни монархическое правительство сменялось демократическим, за которым неизбежно приходила диктатура пролетариата и т.д. Так вот эти самые разнообразные московские власти не оставляли попыток воспитать достойную смену. Не удивительно, что роль Дворца Молодежи не сводилась к примитивной организации досуга подрастающего поколения, здесь устраивались конференции самых различных политических партий, съезды движений, форумы фронтов и прочие вселенские соборы.

Помимо большого концертного зала во Дворце имелся зал для проведения дискотек – тоже не маленький, а кроме того еще несколько баров, бесчисленные офисные помещения, столовая, студия звукозаписи и башня пыток...

Ах, да! Еще Красный Уголок. Но он был затерян так глубоко в потаенных коридорах Дворца, что никто не мог найти к нему дороги с августа 1991 года.

Да что говорить о Красном Уголке, когда и самый вход в МДМ не так-то легко было обнаружить. Тот, кто не знал о заветной двери с левой стороны здания, наивно пытался войти во Дворец с фасада и постоянно попадал в какие-то магазинчики. Магазинчики тоже были молодежными. Здесь помещалось все, что может понадобиться беззаботному молодому человеку на пути к озабоченной зрелости – от зала игровых автоматов до салона для новобрачных.

Разумеется, бывали дни, когда парадный вход в МДМ раскрывался настежь, и не заметить его тогда мог только слепой. Но и слепой не промахнулся бы мимо дверей в такой день, потому что многотысячная толпа с плакатами, флагами, шарами и дудками внесла бы его во Дворец на своих плечах.

Христофор, однако, прибыл в МДМ посреди обычного рабочего дня и не застал в окрестностях Дворца никаких толп. С неба сыпался мелкий дождь – наиболее характерное проявление стихий в Москве. Москвичи прятались от непогоды в специально вырытом метро. Гонзо был один перед огромным зданием. Он с любопытством оглядел творение Эрнста Неизвестного – круглую, медленно вращающуюся доску объявлений, сплошь залепленную раскисшими извещениями о продаже с рук подержанных полиноидов, и стал подниматься по мокрым ступеням. Безошибочное чутье помогло ему сразу обнаружить служебный вход. Он предъявил пропуск и был пропущен за барьер. Двигаясь исключительно по наитию, он поднялся на второй этаж, прошел по темному изогнутому коридору и неожиданно для себя через левую кулису попал прямо на сцену. Зрительный зал раскрылся вдруг перед ним во всю ширь. Ввысь уходили ряды малиновых кресел. Кое-где над рядами, как марсиане на треножниках, поднимались телевизионные камеры, а одна из них, подвешенная на конце длиннейшей стрелы, медленно проплывала над залом. Человек двадцать зрителей, рассевшись группками и по одиночке в партере, смотрели на сцену, где происходило нечто удивительное.

Христофор уже знал, что концертный зал Дворца Молодежи может с равным успехом служить местом проведения музыкальных шоу и политических дебатов, но никак не ожидал, что его приспособят для... венчания. На сцене стоял самый настоящий поп и, деловито помахивая кадилом, обращался к молодым – симпатичной застенчивой паре, окруженной друзьями и родственниками.

– Иже есмь да кубыть, сиречь купно еси, – говорил батюшка, – венчаются рабы божии Елена Генералова и Михаил Майоров, пожелавшие в супружестве носить двойную фамилию... [Здесь и далее использованы фрагменты выступлений команды КВН Новосибирского Государственного Университета, к которой в свои лучшие годы имел счастье принадлежать и автор.]

Христофор скромно пристроился к группе гостей и, наклонившись к уху одного из шаферов, тихо спросил:

– Давно начали?

Шафер покосился на него злым глазом и зашептал в ответ:

– А что такое? Сцена – наша до полтретьего!

Гонзо раскрыл записную книжку на чистой странице и приблизил ее к глазам.

– Правильно, до полтретьего, – сказал он. – Это у меня кто?

– Это Новосибирск, – ответил шафер, после чего вдруг сделал шаг к микрофону и, глядя в зал, возгласил с неожиданным ликованием:

– Ну что, батюшка, может быть, за здоровье молодых – по рюмочке?

– Не могу, – со вздохом ответил поп, тоже глядя в зал, – я за кадилом.

Христофор хмыкнул. Странные нравы у нынешней молодежи! Приезжают аж из Новосибирска, чтобы обвенчаться на сцене, да еще при пустом зале...

– Дети мои! А их у меня пятеро... – продолжал батюшка. – Не желаете ли сфотографироваться на память за семьдесят пять рублей?

– Нет! – дружно ответили молодые.

Поп покашлял в кулак, помахал кадилом и снова обратился к молодым:

– Рабы божии! По взаимному ли согласию вступаете вы в брак и не желаете ли сфотографироваться на память за семьдесят пять рублей?

– Да, – растерявшись, ответили молодые.

Ловок, черт, подумал про попа Гонзо. Чувствуется профессионализм. Это, наверное, салон для новобрачных внедряет новые формы...

– А что ж у вас невеста не в белом? – спросил он снова, наклонившись к уху шафера. – И жених в затрапезе каком-то... Не могли приодеть?

– На фига? – удивился собеседник. – Чего на репетицию наряжаться?

Вот тебе раз, подумал Гонзо. Венчание репетируют. Ар-ригиналы!

Он уже открыл было рот, чтобы язвительно осведомиться, бывают ли репетиции первой брачной ночи, но шафер вдруг сам повернулся к нему вполоборота и, скашивая рот набок, торопливо зашептал:

– Кстати, свадебное платье никак не можем достать. Салон-то на ремонте! А у вас в Останкино нету платьев?

– В Останкино? У нас? – пробормотал Христофор, ощущая приближение новой ослепительной идеи. – Н-ну... если поискать...

– Да мы оплатим! Как положено, – внушал новый знакомый, приняв реакцию Гонзо за колебания, – только скажите, сколько и кому. А? Найдется? Нам ведь на денек только...

– Хорошо, – согласился, наконец, Христофор. – Подойдите ко мне после репетиции. Что-нибудь придумаем...

Он прикидывал, как бы поудобнее спуститься в зал, не привлекая к себе общего внимания. На сцене ему больше нечего было делать. Вот только найти ступени, ведущие в зал, никак не удавалось, а прыгать со сцены посреди репетиции казалось неудобным. Все же Христофор решил не особенно церемониться: что ни говори, а репетиция венчания еще не само венчание. Он бочком отошел от группы гостей и присел здесь же, на сцене, но с краю – на высоком стуле за маленьким не то пюпитром, не то пультом, не имевшим ни единой кнопки.

Итак, рассуждал Гонзо, поставим себя на место этого родственника. Свадьбу, по-видимому, будет снимать телевидение, а у невесты нет подвенечного платья. Где его искать? Разумеется, на телевидении и искать! Там этих платьев – пруд пруди... Родственник по ошибке обратился не к тому человеку. Значит, нужно эту ошибку исправить и обратиться к тому. Только вот к которому?

Христофор обвел взглядом всю немногочисленную публику, собравшуюся в зале и на сцене, и вдруг заметил, что из противоположной кулисы прямо к нему решительной походкой направляется человек. Гонзо принял было его за администратора, по сердцу прошел неприятный холодок, какой всегда появлялся у него при встрече с официальными лицами. Но в следующую секунду Христофор вспомнил, что находится здесь на самых законных основаниях, как доверенное лицо кандидата в предстоящих теледебатах. Он слегка приосанился, устремил на приближающегося человека взгляд, исполненный достоинства и сейчас же в изумлении выпучил глаза. Человек не был похож на администратора, зато легко мог сойти за беглого каторжника или сумасшедшего. Прежде всего он был бос. Перепоясанная шнурком рубаха, которую он носил навыпуск, имела широко разорванный ворот. Борода (ибо человек был бородат) всклокочена, как и вся прочая шевелюра. Глаза безумные. И наконец, в руке приближающийся сжимал огромный, иззубренный от частого использования топор. Христофор закоченел на своем стуле.

Человек пересек всю сцену, подошел вплотную к пюпитру, за которым сидел Гонзо, и вдруг повалился в ноги.

– Помилосердствуй, барин! – завыл он отчаянным голосом, – Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя фирмы! Покажи мой рекламный щит крупным планом! – он истово клал поклоны, гулко ударяясь лбом о подножие пюпитра. – Двадцать рублей даю! А?

И тут Христофору стало стыдно. Как же он раньше не допер! Как не сообразил, что означает это венчание на сцене, этот странный поп, платье, заказываемое на телевидении, этот босой с топором, явно изображающий отца Федора, и наконец, это «волею пославшей мя фирмы»! Перед ним команда КВН!

Гонзо был, разумеется, наслышан о Клубе Веселых и Находчивых, объединившем под своими знаменами все русскоязычное население не только земного шара, но и Параллелья в целом. Клуб имел постоянную резиденцию в Московском Дворце Молодежи. Забыть об этом мог только человек, начисто лишенный чувства юмора, или обладатель такой сложной судьбы и такой беспокойной профессии, какие выпали на долю Христофора Гонзо.

Ни один форум или конгресс не собирал такого количества участников, ни одна политическая партия не могла соперничать в популярности с легкомысленным КВНом. Именно в дни игр Клуба случались описанные выше столпотворения перед входом в МДМ.

Христофор заметался на стуле, но уже не от страха, а от смущения. Помимо своей воли он оказался втянутым в выступление известнейшей команды. Опозориться перед лицом профессионалов ему не хотелось, однако он представления не имел, как вести себя в сложившейся ситуации.

К счастью, именно в этот момент репетиция остановилась сама.

– Здесь у нас должна быть песня, – сказал поп, обращаясь к кому-то в зале, – но фонограмма еще не готова...

– Так, – произнес в радиомикрофон человек, небрежно развалившийся в кресле первого ряда. – И вот это вы собираетесь показывать на игре?.. Ну-ну.

Между тем Христофор сам видел, как во время венчания он несколько раз принимался весело смеяться, переглядываясь с соседями и кивая на сцену.

– А эта карикатура на меня, – человек ткнул микрофоном в сторону Гонзо, – тоже на игре будет?

– Что вы, барин! – отвечали ему. – На игре вы сами... А этот – он так, чтобы обозначить...

– Ну спасибо, – сказал барин Христофору, – обозначил!

– А что, похож! – рассмеялась средних лет румяная женщина в русском наряде, сидевшая возле барина, но во втором ряду. – Ей-богу, похож! Подгримировать чуть-чуть, одеть поприличнее из нашей гардеробной – примут за настоящего! Не прикажешь ли, барин, я попробую?

– Попробуй, Вахрамеевна, – рассеяно согласился барин. Он уже не смотрел на Гонзо. – Только после моей смерти... Так! Если у новосибирцев все, посмотрим, что приготовила команда Орды!

Все стоявшие на сцене потянулись за кулисы, и впереди всех – Христофор. Слова Вахрамеевны о «нашей гардеробной» требовали немедленного разъяснения. Не прошло и минуты, как он был уже в зрительном зале, именно во втором ряду, и, отвесив Вахрамеевне галантный поклон, опустился в соседнее кресло.

– Здравствуйте, – произнес он с нахальной застенчивостью. – Я из команды Новосибирска.

– Да мы уж видели! – разулыбалась женщина. – Очень смешно! И барин такой похожий...

– Вам, правда, нравится? – Христофор стеснительно колупнул обивку кресла.

– Ой, я вообще вашу команду люблю! – Вахрамеевна взмахнула вышитым рукавом, показав Христофору свою полную белую руку. – И этого, в длинных ботинках, и этого, который стихи на барабане исполняет... И шутки ваши мне шибко нравятся! «Партия, дай порулить». Как раз, помню, младшенький мой родился после этой шутки... У Орды что? Одни пляски половецкие! Сердито, но дешево. Так, что я думаю, победу вам присудят. Правда, говорят, Москва еще дань за прошлый год не уплатила... Зато как у вас девки поют! Против ваших девок никакое жюри не устоит!

– Да, – охотно согласился Христофор. – Девки, они могут... Только вот проблема у нас. Свадебное платье никак не можем достать. Салон-то на ремонте! ... А у вас в Останкино нету платьев?

– В Останкино? У нас? – женщина подбоченилась гордо и наставила на Христофора локоток. – Так ведь получали вы! Рясу одну, форму эсэсовскую, два комплекта, костюм зайчика...

– Получали, – смиренно подтвердил Христофор. – Спасибо вам большое. А теперь нужно платье подвенечное, сорок четвертый, третий рост.

– А платья теперь нету! Я вчера еще вашим объяснила: сразу надо было заказывать!

– Но ведь мы же оплатим! – внушал Христофор. – Только скажите, сколько кому... а сколько – вам.

– Вообще-то, платья подвенечного мало оставалось...

– Так нам всего одно и нужно!

– Ишь, ты! Одно! – видно было, что Вахрамеевна готова сдаться, но не сразу, а постепенно, бастион за бастионом. – Надолго-то мы и одного не даем...

– На денек ведь только...

– И за денек можно устряпать... Взяли моду – как победят, так давай шампанское пить. А на костюме – пятна!

– Да, может, мы еще проиграем!

– Тогда и вовсе беспробудно. Бывает, реквизитом закусывают...

Христофор бросился на решительный штурм:

– Я л и ч н о отвечаю за сохранность, – сказал он интимным голосом.

– Ох! Ну хорошо... – в окошке последнего бастиона показался белый, вышитый петухами, флаг, – завтра приезжай в Останкино с утра...

Но Гонзо не знал жалости к побежденным.

– Почему же завтра?! – протрубил он. – Давайте – сегодня!

– Вьюноша! – простонала Вахрамеевна, – я не могу сегодня! Я с е г о д н я еще не обедала!

– Нон проблем, мадам! – Христофор навалился на ее теплое плечо. – Я же вас и пообедаю!

– Вот змей-мальчишка! – Вахрамеевна легонько оттаскала Гонзо за чуб, но улыбнулась снисходительно. – А, ладно! Поехали...

В коридоре к Христофору подошел его первый и пока единственный знакомый КВН-щик – тот самый шафер.

– Еду за платьем, – на ходу бросил Гонзо, опережая его вопрос.

– Благодетель! – возликовал шафер. – Сколько?

– Потом, потом! – Гонзо опасливо покосился на Вахрамеевну, но она была занята разговором с кем-то из служителей МДМ.

– Кстати, чуть не забыл! ... – спохватился вдруг Христофор. – Часов в пять – в шесть сюда приедут разные кандидаты в депутаты разводить свои дебаты...

– Да знаю я! – поморщился КВН-щик. – Посадили нам на шею...

– В каком смысле – на шею?

– В прямом! Накладка у них там вышла. По техническим причинам дебаты отложили – начало не в шесть, а в восемь.

– Ай-яй-яй! В восемь! ... Ну и что?

– А то, что ровно в семь на дежурство по городу заступает новое правительство Москвы! То самое, которое действует всегда одинаково: поджигает Белый Дом и запрещает политические митинги. Вы что, не в курсе?

– Правда! Правда! Как я мог забыть! Так дебаты отменят, что ли?

Шафер посмотрел на Гонзо с изумлением.

– Кто же их отменит? Они стоят в программе. Сегодня в полночь эфир...

Христофор потряс головой.

– Что-то я замотался совсем, никак не соображу. Что кандидатам-то делать?

– Вот эту самую проблему и сгрузили на нашу команду, прикинь! – расхохотался КВН-щик. – Говорят, генеральный звонил главному, а главный – барину... Мы так решили: раз политические митинги запрещены, устроим митинг п о э т и ч е с к и й. Пускай эти кандидаты стишки читают, кто какие может. Кто лучше прочитает, тот больше избирателей у других и сманит. А победителя определим по числу звонков. Справедливо?

– Справедливость – это самое главное! – поддержал Христофор. – Поэтому давайте так: я вам достаю платье, а вы кандидату Кучке пишете такое стихотворение, чтобы у него телефон от звонков раскалился. И никакой политики! Идет?

Шафер задумался на минуту, потом хмыкнул.

– Идет! Что ему сказать?

– Скажите так: "Батюшка боярин! Это стихотворение передает вам Христофор Гонзо и просит милость вашу не кочевряжиться, а прочитать его, как следует! "

Глава 19

Самым тихим и уютным местом в Останкино является пресс-бар. Все остальное напоминает сумасшедший дом во время генеральной уборки. В коридорах, длинных, как жизнь героя телесериала, происходит перманентный ремонт. Постоянно приходится идти в обход, соседним коридором, что на полтора километра длиннее. На лестничных площадках толпятся нервно курящие женщины, и среди них обязательно попадется одна, с ног до головы увешанная самыми неожиданными предметами: баян на одном плече, санитарная сумка с крестом – на другом, в руке ведро, наполненное химической посудой, на шее – боксерские перчатки, подмышкой – винтовка. Если попытаться хоть немного разгрузить такую даму, она завизжит, станет отбиваться ногами и кричать, что вы лишаете ее законного заработка. Это реквизитор. Она давно уже опаздывает на съемку в студию номер N, и от этого сигарета мелко дрожит в ее исколотых реквизитом пальцах. Есть и другие. Они ничего не несут на плечах и не курят на площадках. С высокомерным видом они входят в лифт и поднимаются в верхние этажи власти. Там они входят в высокие кабинеты, густо заплетенные тенистыми интригами и, дойдя до высших начальников, входят к ним с предложениями по кадровым перестановкам. Остальные обитатели Останкино просто толкутся у окошек коммерческих киосков, покупая пиво, сигареты, модные журналы и развесной фарш.

И только в пресс-баре никакой толкучки нет. Здесь, в обстановке почти семейной, вы можете дешево и вкусно пообедать, выпить фирменного, особым способом сваренного пива и спокойно поговорить о делах, а то и попросту поболтать с приятелем. Где еще во всей Москве цена блюда н е з а в и с и т от величины порции? Вы сами, вооружившись тарелкой побольше и ухватистым половником, раскрываете, один за другим, блестящие саркофажки, и трудитесь, словно архитектор, обкладывая пирамиду дымящегося мяса разнообразными гарнирами, соленьями и маринадами, обильно поливаете все это соусами, горчицами, хреном – мягким или острым, сливочным или... уж не знаю, какого еще вам нужно. А потом, лицемерно поджав губки, расплачиваетесь за это богатство, как за «биточки с капустой». Заметьте, я до сих пор ничего не сказал о так называемом дежурном блюде, которое в пресс-баре отпускается вообще бесплатно. Вкушать все это вы будете в окружении лиц хорошо вам знакомых, точнее сказать, знакомых каждому – сюда, нисколько не чинясь, заходят самые блестящие звезды телевидения (некоторые как раз для того, чтобы починиться). Да ведь один только бесхитростный рассказ об обеде в окружении всех этих знаменитостей способен завоевать вам любовь сослуживцев, популярность у дам и репутацию бессовестного вруна у друзей!

Впрочем, Христофор Гонзо сейчас мало думал о чьей бы то ни было популярности. На скамье рядом с ним лежал пакет с подвенечным платьем, а в кармане находился декадный пропуск, позволявший ему в течение ближайших десяти дней свободно разгуливать по Телецентру в любое время суток. Задача минимум была выполнена, теперь можно было слегка перевести дух и расслабиться.

Пригласив Вахрамеевну в пресс-бар, Гонзо поначалу выполнял лишь долг благодарности, но очень скоро беседа с этой доброй и немало умудренной женщиной по-настоящему увлекла его. Отдавая должное изощренным салатам и филе, угощаясь шампанским, а после и водочкой, они как-то очень быстро подружились. Вахрамеевна рассказала, как, будучи еще крепостной хористкой в соседнем театре графа Шереметева, она без памяти влюбилась в диктора Кириллова и бежала от барской неволи. Но до милого так и не добралась. Два месяца графские холопы гонялись за ней по всему Телецентру, пускали по следу собак и уборщиц, но изловить не смогли. Так она и прижилась в костюмерной и с годами стала виднейшим в Останкино специалистом по народному костюму. За советом к ней не раз обращались самые известные режиссеры и даже один заграничный кутюрье. А диктор Кириллов так ничего и не узнал...

– Вот она, любовь-то... – вздохнула Вахрамеевна.

– М-да, – загрустил и Христофор. – Собственно, у меня почти та же история...

И сам не зная почему, он вдруг принялся рассказывать ей об Ольге. В подробности своей одиссеи с княжной и графом он, разумеется, не вдавался, но о чувствах говорил много и, как ему казалось, Вахрамеевна его понимала.

– Ведь вот я сейчас бегаю, ношусь в МДМ, в Останкино... а они в гостинице, вдвоем! ...

– Ревнуешь ее?

– Не знаю...

– Как так не знаешь? Любишь, значит, должен ревновать! А он-то из себя видный?

– Видный, – уныло подтвердил Гонзо. – Только я одно знаю: не для него эта девушка! Она умница, и глаза у нее... эх! Наверное, нужно много страдать, чтобы точно знать, что такое счастье. И она знает, я же чувствую! В ней твердость есть. Она идет – не оглядывается. Никогда. И такая девушка выбирает себе в женихи... робота! Бычка племенного...

– Ой, дуры мы, дуры... – пошептала, качая головой Вахрамеевна.

Гонзо криво улыбался.

– Нет, спрашивается, чего я-то землю рою? Ради чего убиваюсь с платьями этими, с выборами этими дурацкими? Ведь мне все это не нужно, верно?

– Выходит, ради нее... – Вахрамеевна сидела, подперев щеку, и краешком цветастого платка промокала уголок глаза.

– А для чего это нужно ей, – Христофор пожал плечами, – я и не знаю толком...

– Я тебе так скажу, – Вахрамеевна взяла Христофора за руку. – Все ты делаешь правильно. Ты в ней благодарность разбудишь, а в благодарности женщина, знаешь...

Гонзо покачал головой.

– Во-первых, я никакой такой любви «в благодарность» не хочу. А во-вторых, откуда ей знать о моей... о чувствах моих? Я ведь ничего такого ей не говорил.

– А ты скажи!

– Скажи... – совсем закручинился Христофор. – А если я ей не нравлюсь совсем? И вообще, может быть, противен...

– Она тебе это говорила?

– Нет, не говорила... пока.

Вахрамеевна всплеснула руками.

– Так чего ж ты, чудак, сам себе на голову напраслину льешь? Эх, мужики! Ничего-то вы в сердце девичьем не читаете! Если думаешь, что бабы вас только за рост да за буйны кудри любят, ошибаешься! Как бог свят, ошибаешься! Вон смотри, видишь, слепец сидит?

Вахрамеевна указала на дальний столик, за которым только что расположились двое мужчин. Один из них, державшийся как-то по-особому уверенно и даже начальственно, был, несмотря на царивший полумрак, в плотных солнцезащитных очках.

– Вижу, – сказал Христофор, – а кто это?

– Это слепец Иоанн, по прозванию Обозный Кормщик... Как-то призвал Иоанна-кормщика пред свои ясные очи Грозный царь и спросил: «Можешь ли сделать мне в утеху телепередачу, какой до сих пор на Москве не видели?» И воскликнул Иоанн: "Могу! Прикажи, государь! " И сделал ту передачу всей Москве на диво, а царю в утеху. Тут призвал его снова Грозный царь и спрашивает: «Можешь ли учинить на Москве телеканал, чтобы равного ему не было на всей Руси, ниже за рубежами?» И воскликнул Иоанн: "Могу! Прикажи, государь! " И в полтора года сложил канал, всему люду русскому на радость, а послам иноземным на посрамленье. Тут призвал его в третий раз Грозный царь и спрашивает: «А не хочешь ли ты возглавить общегосударственную телекомпанию?» И воскликнул Иоанн: "Могу! Прикажи, государь! " Тогда приказал Грозный царь ослепить Иоанна-кормщика, чтобы никто не дерзал возглавить общегосударственную телекомпанию только потому, что он это может...

Вахрамеевна замолкла и выпила минералки.

– Так вот все девки, когда эту историю слышат, – продолжала она, – ревут белугою и тут же по бабьей жалости влюбляются в Иоанна по уши ...

В этот момент Иоанн-кормщик, по видимому, заметил, что Вахрамеевна пристально на него смотрит, и вежливо кивнул ей в ответ.

– Да ведь он зрячий! – удивленно воскликнул Христофор.

– Знамо дело, зрячий, – легко согласилась она. – Да что за беда? Уж девки повлюблялись, а назад разлюбить сердцу не прикажешь! Вот оно какое, сердце-то девичье!

– М-м-да-а... – ошеломленно протянул Христофор. – А кто это с ним?

– А это как раз паренек из лучшей на ихнем канале передачи, – пояснила Вахрамеевна. – Андрюша Бочаров, режиссер «Д. С. П. – студии»...

Христофор вздрогнул. Ему сразу вспомнился Петр Силыч Бочаров – кровожадный ифрит и оборотень. Что это, совпадение?... Ну, разумеется, совпадение! Мало ли на свете Бочаровых?... Но он уже чувствовал, что совпадение может оказаться не таким уж безобидным, ведь «Д. С. П. – студия» – это та самая передача, в которой разыгрывались бутылки «Наполеона»...

– А что, Домна Вахрамеевна, – обратился он к костюмерше, – не можете ли вы меня с ним познакомить?

– Отчего же не познакомить? Познакомлю, – согласилась Вахрамеевна. – Он мне и самой нужен. На прошлой неделе брал костюм Мурзилки и так замурзал – ничем не отстирывается! Эй, Бочарик! Можно тебя на минутку?...

... В гостиницу Гонзо вернулся незадолго до полуночи. Дверь номера оказалась незапертой, но света внутри не было, лишь у окна слабо мерцал огонек – Ольга курила, задумчиво глядя на лежащий далеко внизу ночной город. Графа в номере не обнаружилось.

– А где же Джек? – спросил Гонзо и сам удивился радостным ноткам в своем голосе.

– Спустился в кафе.

– Один?

– А я его не спрашивала, один или вчетвером...

– Вы что, поссорились? – участливо спросил Христофор.

– Вот уж тебя-то это нисколько не должно интересовать! – заявила княжна.

– То есть как... – начал было возмущаться Христофор, но Ольга вдруг выпустила ему в лицо струю дыма, и он закашлялся.

– Может быть, поговорим о делах? – сказала она. – Я вижу, ты хорошо повеселился и, судя по жирному пятну на пиджаке, неплохо поужинал...

– Ведьма ты, ведьма, – проворчал Христофор, разглядывая пиджак, – веселился я, между прочим, в одной компании с режиссером «Д. С. П. – студии».

– Правда? – Ольга заметно ожила, – и что он сказал?

– Сказал, что им нужны люди с фантазией и с такими обширными связями в КВН, как у меня. Предложил поучаствовать в одном проекте...

– Ты издеваешься надо мной?!

– А ты? – безмятежно спросил Христофор.

– Пожалуйста, Гонзик, -княжна судорожным движением раздавила сигарету в пепельнице, – давай пошутим как-нибудь в другой раз. Я, честно говоря, безумно устала, и эта скотина Милдэм меня сегодня достал... Просто скажи: что с нашими бутылками?

Христофор вздохнул. Вот и поговори с ней по душам!

– С бутылками плохо, – сказал он. – Раздали их победителям и адресов не спросили. Фамилии, правда, есть. Да что толку от их фамилий в двадцатимиллионной Москве!

– Так я и знала! – Ольга без сил опустилась на кровать. – До чего же мне не везет!

– Но не все еще потеряно! – поспешно добавил Христофор. – Мне Бочарик... Кстати, ты знаешь, у этого режиссера фамилия – Бочаров!

– Н-да? – княжна подняла голову. – Опять Бочаров?

Гонзо улыбнулся.

– Уверяю тебя, это чистое совпадение...

– А ты к нему приглядывался?

– Приглядывался, приглядывался!

– А не помнишь, тарелки, рюмки, люди – не летали по воздуху?

– Не летали! Пресс-бар, между прочим, очень приличное место. Там такие штучки не пройдут.

Ольга пожала плечами.

– Ну и что этот Бочаров?

– Да! Так вот. Он, сам того не подозревая, подал мне блестящую идею! Неизвестно, говорит, где они живут, все эти победители конкурса, но можно точно сказать, где они будут находиться в субботу вечером.

– Где? – жадно спросила княжна.

– У экранов телевизоров – вот где! Ведь не может же человек выиграть конкурс и не посмотреть на самого себя в телевизоре! Не бывает таких людей! Все они, как миленькие, будут смотреть субботнюю «Д. С. П. – студию», понимаешь? – Христофор многозначительно посмотрел на Ольгу. – В том числе и наши ифриты! Уж мы-то с тобой ифритов всяких повидали, верно? Они могут человеческий облик потерять, но с тщеславием у них все будет в порядке при любых обстоятельствах! Я прав или не прав?

– Прав! Прав! – Ольга смотрела на него с такой надеждой и такой детской доверчивостью, что Христофору захотелось ее тут же расцеловать.

Он шагнул было к ней, но сам испугался этого движения и, резко свернув в сторону, сделал круг по комнате.

– Ну вот, – продолжал он, – а теперь представь, что на экране появляешься... ты!

Ольга вскочила.

– Заклинание! – почти выкрикнула она. – Я читаю заклинание сразу для всех ифритов! Мы загоняем их в бутылки – прямо по телевизору! Гонзик, ты гений!

Княжна набросилась на Христофора и расцеловала его в обе щеки и в нос. Но тут же принялась расспрашивать с тревогой:

– А как мы попадем в субботнюю передачу? Разве еще не поздно?

– В саму передачу, конечно, не попасть... А вот в рекламный блок – запросто!

– А когда идет этот блок?

– Да прямо посреди передачи! «Д. С. П. – студия», например, два раза прерывается рекламой. Мы снимаем ролик – я уже договорился с Бочариком, они запишут тебя в своей студии – а затем выпускаем его в эфир. Ты приказываешь ифритам залезть в бутылки....

– Нет. Я прикажу им лететь ко мне, и уж тут сумею их запечатать, как следует!

– Прекрасно! Значит, осталось решить только одну проблему...

– Какую? – нетерпеливо спросила княжна.

– Деньги, – Христофор стал серьезен. – Все эти съемки и два проката ролика в эфире влетят нам в астрономическую копеечку. А владетельный граф, насколько я понимаю, почти на нуле...

– М-да, – Ольга снова поникла. – Из-за этого мы сегодня и поругались...

– Еще бы! – сказал Гонзо. – Не каждый кошелек способен вынести подобные испытания...

– Ты о чем это? – в полумраке, как показалось Гонзо, сверкнули не глаза княжны, а клыки.

– Да нет, – завилял он, – я просто хочу сказать, что Джеку тоже приходится нелегко... Нужно еще спасибо сказать, что до сих пор он безропотно оплачивал все наши экскурсии!

– Вот именно, – все еще грозно произнесла Ольга. – И, знаешь, Христо, – добавила она потише, – постарайся его не злить лишний раз.

– Да господи! – праведно возмутился Христофор. – Чего ради мне его злить?! Я прекрасно понимаю, что он нам необходим! Что мне, пить-есть надоело?

– Ой, смотри, Христо! – вздохнула Ольга.

– Я смотрю! – Христофор приложил руку к сердцу. – Смотрю во все глаза. И вижу, что Джек...

– Граф Бруклин! – поправила его Ольга.

– ...и вижу, что граф Бруклин остался без гроша. Понятно, ему это не нравится! А кому это понравится?...

– Ну хватит о нем! Где еще можно достать денег? – Ольга снова закурила и, подойдя к окну, забарабанила пальцами по стеклу. – А этот твой не даст? Как его?... Кучка!

– Ай! – Христофор вскочил. -Я же совсем забыл про него! Сколько времени?

Ольга еще не успела ответить, а он уже был возле телевизора и лихорадочно нажимал кнопки переключения программ. Наконец, на экране появился знакомый зал МДМ. Сейчас он был до отказа заполнен публикой. В креслах, расставленных полукругом на сцене, расположились участники теледебатов. Они с вызовом глядели друг на друга, по временам бросая трусливые взгляды в камеру. От волнения и решимости лица их стали пятнистыми, а губы пребывали в непрерывном движении – не то кандидаты молились, не то повторяли текст.

В фокусе полукруга находился весьма развязный молодой человек с микрофоном. Это был решительно всем известный КВН-щик, служивший если не украшением, то, во всяком случае, гордостью новосибирской команды. Фамилия его была Дуда. Он хитро подмигнул кому-то из сидящих, подул в микрофон и сказал:

– Мы продолжаем поэтический митинг кандидатов в Городскую Думу! От лица героического Краснопресненского пролетариата нас приветствует молодой поэт Митя! Стихи, которые вы сейчас услышите, действуют непосредственно на душу читателя, минуя разум. Путь это не простой, поэтому стихи такие же. Митя, прошу! [Автор этого правдивого повествования приводит здесь стенографически точную запись поэтического митинга, в действительности имевшего место в стенах МДМ, и отдает все лавры и тернии команде КВН Новосибирского Государственного Университета.]

Угрюмый Митя вышел на авансцену и сказал:

– Я прочитаю стихи, идущие от самого сердца...

После чего сунул руку в задний карман брюк, вынул оттуда смятую бумажку и грянул молодецким голосом:

Встретить праздник каждый рад!

Гордо реет знамя!

И идем мы на парад

С красными шарами!

В зале плеснул аплодисмент. Дуда быстро отправил Митю на место и сказал с улыбкой:

– Да, после такого выступления хочется встать и зааплодировать. Самому себе. Напоминаю, наш митинг носит чисто поэтический характер! Сейчас перед вами выступит профессиональная поэтесса Софья Прутс. Все ее творчество пронизано тоской по безразвратно прошедшей юности...

Худая и томная женщина в черном, с длинной, как дирижерская палочка, сигаретой в руке, проследовала к микрофону. С минуту она стояла, закрыв глаза и касаясь ладонью пылающего лба. Затем произнесла в нос:

– Из непонятого:

И с неожиданной страстью завыла:

Губи меня своей губой!

Лобзай меня своей лобзой!

Коси меня своей косой!

Избей меня своей избой!

И я разверзнусь пред тобой!

Вслед за поэтессой, вероятно, тоже баллотировавшейся в Думу, выступил представитель аграриев Черемушкинского района. Свою поэтическую программу он изложил коротко, но энергично:

Если всей Земли народ

За руки возмется,

Кто-то в море упадет

Жалко, но придется!

Группа кандидатов от татаро-монгольского ига долго читала мелодичные, но не очень понятные китайские танки:

Мохнатая пчелка с жужжаньем

Гречиху в саду опыляет

А вот у людей – по-другому...

Мне бритая лошадь приснилась

И вид ее был эстетичен

Увы, но сидеть на ней скользко...

Трамваем отрезало ноги

А в школе я был хорошистом

Прошло беззаботное детство...

Христофор уже стал беспокоиться, не пропустил ли он выступление своего протеже, но в эту минуту боярин Кучко сам объявился у микрофона.

– Отойди, Мамай! , – сказал он монголу, прощавшемуся с детством. – Теперь моя очередь!

К нему подбежал встревоженный Дуда.

– Надеюсь, Степан Иванович, у вас стихи? И без политики?

– Ну, ясный пень! – успокоил его Кучко. – Стих для нас, дальтоников! – провозгласил он с пафосом и выдал следующее:

Встретишь голубого -

Поцелуй его!

Он ведь с красным знаменем

Цвета одного!

Едва услышав это, Христофор со стоном потянулся к телевизору и вырвал вилку из розетки. Экран погас.

– Какой кошмар! – простонал Гонзо. – Что ж они ему подсунули такое?! Позор! Провал! Крах! А, черт! Хорошо еще, если просто из гостиницы выгонят. А вот если он деньги назад потребует...

– Что случилось? – испуганно спросила княжна.

– Что! – Христофор повалился на кровать и отвернулся лицом к стене. – Ты разве не видела – что? Подставили меня! А еще КВН-щики! Я для них старался, платье им доставал! Не могли приличное стихотворение подобрать! «Встретишь голубого»! Ужас! Даже жалко этого дурака Кучку, ей-богу... Мало того, что он дебаты проиграет. Так ему еще в штабе посоветуют под суд меня отдать! Доигрались!

Дверь номера распахнулась и вошел граф. От него пахло дешевым бренди и чужими духами.

– А чего вы митинг не смотрите? – спросил он удивленно. – Мы с ребятами в баре хохотали до упаду!

– Спасибо, мы уже нахохотались, – проворчал Гонзо, не поворачивая головы. – Теперь другие будут хохотать. Когда вышвырнут нас отсюда... Если не похуже еще что-нибудь...

Телефон зазвонил пронзительно, как бывает всегда, когда ждут беды.

– Ну вот, начинается... – Христофор обреченно поднялся с кровати и поплелся к аппарату.

– Видал?! – прокричал в трубке голос Степана Ивановича.

– Видал, – вздохнул Гонзо.

– Это просто черт знает, что! Мне пол-Москвы уже позвонило! Все начальство! Артисты известные! Писатели! Художники! И все – такие друзья! Такие милые! Просто какой-то странный этот... ажиотаж! Слушай, паря, я тебе по гроб жизни благодарен! Симеона в шею выгнал. Ты теперь главный у меня будешь. Денег дам, жилплощадь – проси, чего хочешь!

– Кхм! – Христофор тихонько положил трубку рядом с аппаратом и украдкой перекрестился.

– Что там? – шепотом спросила Ольга.

– Кажется, пронесло...

Он снова поднес трубку к уху.

– ... А как проспимся, да протрезвеем, – заканчивал какую-то фразу Степан Иванович, – так выкуем дальнейший план. У меня теперь популярность – ого-го! Я их теперь задавлю, как клопов!

– Правильно, – сказал Христофор. – Но расслабляться не приходится. Сейчас главное, не упустить инициативу. Я тут посоветовался со специалистами, вам срочно нужна политическая реклама! Концепция у меня готова, завтра же приступаю к съемкам. Но потребуются деньги...

– Да боже ж мой! – Степан Иванович радостно всхлипнул. – Бери, сколько надо! Головушка золотая!

– Теперь вот что. Вы не могли бы сейчас прислать машину в гостиницу?

– Об чем речь! Машина выезжает. Тебе куда ехать?

– Да тут недалеко. Надо знакомым подвенечное платье завезти. Кстати, скажите шоферу, чтобы по дороге прикупил ящик шампанского...

Глава 20

Два дня, оставшиеся до заветной субботы, а точнее – до момента выхода в эфир передачи «Д. С. П. – студия» экипаж межмирника «Флеш Гордон» провел в лихорадочной деятельности. Впрочем, охотники за ифритами не жаловались на чрезмерные хлопоты, так как хлопоты эти были радостными. Какое-то неуловимое чувство подсказывало всем троим, что безумная гонка по Дороге Миров подходит к концу.

Может возникнуть вопрос, почему охотники столь упорно, не жалея времени, разрабатывали «Останкинский вариант», вместо того, чтобы продолжать преследовать межмирник «Леонид Кудрявцев» и уж настигнув его, выяснить, кому и сколько ифритов продано. Но в том-то и дело, что «Кудрявцев» не покидал Москвы. Так, во всяком случае, значилось в портовых документах. В порту, однако, его тоже не было. Граф, ежедневно посылаемый туда на разведку, свел знакомство кое с кем из служащих – все они, как один, были уверены, что Кудрявцев встал на ремонт где-то в Москве. Где именно, выяснить пока не удавалось – слишком много развелось в столице крупных, средних, мелких и даже индивидуальных мастерских по ремонту межмирников. У охотников за ифритами создавалось определенное впечатление, что каботажный купец «Кудрявцев» распродал, наконец, все свои товары, в том числе и оставшиеся бутылки коньяка «Наполеон». Перед новым рейсом он, по всей видимости, остановился в «сухом доке», чтобы слегка подлатать бока, помятые на Дороге Миров. Таким образом, «Останкинский вариант» был не только самым доступным, но и самым многообещающим. Тут, если повезет, можно было одним махом решить проблему ифритов и закончить охоту.

Граф Бруклин ждал этого момента с плохо скрываемым нетерпением. Ольга была напряжена и сосредоточена, как никогда. Казалось, ее мучили какие-то подспудные страхи и опасения, но делиться с кем-либо своими мыслями она не спешила. Что же касается Христофора, то он был в восторге от собственного плана: записать на пленку заклинание, собирающее всех ифритов в кучу, и выпустить его в эфир под видом рекламы.

– Я всегда мечтал о приложении своих, чего уж там скромничать, недюжинных способностей именно в рекламном бизнесе, – говорил он в приливе вдохновения, – только мне нечего было рекламировать. Как-то все не находилось товара, достойного продвижения на рынок.

– Так что будем продвигать? – спросил его режиссер Бочаров в четверг утром. Сдружившиеся мастера искусств беседовали в пресс-баре за чашкой кофе.

– Продвигать-то? – задумчиво переспросил Гонзо. – А эти, как их... Полиноиды.

– Полино-оиды! – Бочарик сочувственно покивал. – Нелегкое дело. Их сейчас на каждом углу продают. И потом – ужасно неудобный для съемок объект. Ты ж понимаешь? – он вдруг хихикнул и значительно посмотрел на Христофора. – Как его по телевизору-то показывать?

Христофор посмеялся вместе с ним, про себя решив больше не пытаться угадать, что такое полиноид.

– Одним словом, – продолжал Бочаров, становясь серьезным, – здесь нужен нестандартный рекламный ход. Но это будет стоить...

– Андрей Николаевич! – прервал его Гонзо. – Не мучь себя! Я знаю, сколько это будет стоить, и заплачу еще больше. Но сочинять ничего не нужно. У нас все готово – идея, сценарий, маркетинговые исследования...

– Хорошо, – легко согласился Бочарик. – Сценарий – ваш, актеры – мои. Тут уж можешь на меня положиться, подбор актеров – мой конек. Главное – найти типаж, правильно подобрать модель... Правда, это тоже будет стоить...

– Модель я уже подобрал, – снова перебил Христофор.

– Ну да, я себе представляю! – Бочарик скептически усмехнулся. – Вы, провинциалы – ребята хорошие, добрые... Только доброта у вас заменяет вкус. Если девчонка не урод, так вы уже готовы снимать ее, как модель. А модель – это профессия! Модель – это...

– Да вон она, – сказал Гонзо и помахал Ольге, только что появившейся вместе с графом в дверях пресс-бара.

Бочарик тоже поглядел в ту сторону.

– Так, – сказал он после долгой паузы, – модель у вас есть...

Ольга прошла через бар, распространяя сияние. Разговоры за столиками утихали, лица поднимались от салатов и поворачивались в ее сторону. Гонзо и сам раскрыл рот от удивления. Он понял, что княжна неслучайно вытребовала у него два часа времени и некоторую сумму из денег Кучки (так и хочется написать «из кучки денег»). Деньги пошли на дело. Христофор вдруг понял, что до сих пор совсем не знал Ольги. Он был влюблен в юную красавицу, которая по своему желанию могла превращаться в обольстительную коварную ведьму. Порой он относился к ней, как к сказочной царевне, сидящей в высоком тереме, но себя-то при этом считал Иваном-царевичем на Сером Волке. И только теперь осознал, каким самонадеянным идиотом оставался все это время. Перед ним была звезда – ослепительно прекрасная и абсолютно недоступная в своем ледяном космическом великолепии. Даже блистательный граф рядом с ней мог претендовать, в лучшем случае, на роль охранника. Скрепя сердце, Христофору пришлось выписать пропуск в Останкино и ему, во-первых, из политических соображений (чтобы он не обиделся), а во-вторых, Джек и впрямь мог пригодиться. Например, для переноски грузов.

Впервые в жизни режиссер Бочаров первым представился модели, причем сделал это стоя. В ответ Ольга осчастливила его благосклонной улыбкой.

– За видеоряд нашего ролика я теперь спокоен, – сказал Бочарик, потирая руки. – Остается звук. Кто будет читать текст? Или у вас только джингл? Я могу сделать его хором или контральто. Но это, понятно, будет стоить...

– Я сама прочитаю текст, – сказала Ольга. – Джингл не нужен. И телесуфлер не нужен, все отрепетировано. Звук запишем на петличку. Можно работать, как только будет выставлен свет...

Бочарик толкнул Христофора локтем в бок.

– Она еще и разговаривает! – ошеломленно прошептал режиссер.

По длинным останкинским коридорам, некоторые из которых были даже подземными, вновь образованная съемочная группа перешла в павильон, где обычно происходили съемки передачи «Д. С. П. – студия». По дороге Бочарик рассказывал Ольге забавные случаи из своей режиссерской практики.

– Как-то заказали мне ролик о новом средстве для мытья посуды. По правде говоря, я рекламой занимаюсь только если меня очень об этом просят. Большое искусство отнимает все силы, нужно честно сознаться. Какие уж тут тайны, между нами, профессионалами, верно? Публика постоянно требует чего-нибудь бессмертного и каждый раз – новенького. Ей ведь только подавай! Ну и понятно – масса новых проектов, предложений, заявок....

Да, так вот – средство для мытья посуды. Я поначалу хотел вежливо отказаться, то есть взял и сказал, сколько это будет стоить. Без стеснения. Не знаю, как язык повернулся... И вот, можете себе представить? Заказчик соглашается! Ну, делать нечего, стали снимать. Выгородили кухню, поставили плиту, купили новую сковороду и стали жарить на ней котлеты. Пожарили. Берем моющее средство и картинно отмываем сковороду. Какой должен быть следующий кадр? Ежу понятно – сияющая, как новенькая, сковорода. Но она не отмывается! Мы терли ее песком, наждачной бумагой – хоть бы что! Мы извели два флакона рекламируемого средства и флакон нерекламируемого – с тех пор вот уже два года эта закопченная сковорода лежит в реквизите и пахнет одеколоном...

Ольга посмеялась, одобряя рассказ и ободряя рассказчика.

– А как же ролик? – спросила она. – Досняли?

– А куда бы мы делись! – режиссер комично развел руками. – Купили вторую сковороду и досняли. Вот она – цена опыта! С тех пор я не снимаю роликов без предварительно утвержденного сценария. Исключение делаю только для вас. Но это будет стоить... кхм! То есть, я хочу сказать, вы цените?

– Мы ценим... – загадочно улыбнулась Ольга, – и ценим очень высоко...

Бочарик купался и загорал в лучах ее глаз.

– А вот и наша студия! – сказал он, распахивая перед княжной тяжелую дверь. – Жаль, что мы так быстро пришли, а то бы я еще рассказал вам, как продал мясокомбинату рекламный девиз "Свежесть, проверенная временем! "...

В павильоне наблюдалась полная готовность к съемке. На месте были и оператор, и звукооператор, и осветитель, и даже гример, чего никогда не случается в момент начала плановых съемок. Подобную дисциплинированность люди искусства способны проявлять лишь при выполнении «левого» заказа. Ольгу живо усадили на стул, прицепили к платью микрофон-петличку, поставили свет, Бочарик скомандовал «мотор», и съемка началась.

Тут только Христофор спохватился, что не предупредил режиссера об особом характере снимаемого ролика. У него была заготовлена целая речь, объясняющая, почему в тексте ни разу не упоминается полиноид. Дело в том, собирался сказать Гонзо, что в данном ролике используется принципиально новый подход к рекламе. Уникальное Торговое Предложение (термин, знакомый любому мало-мальски грамотному рекламисту) записывается непосредственно на подкорку головного мозга потенциального клиента. Нервные центры и фрейдистские комплексы возбуждаются по методу Илоны Давыдовой, в результате зритель, хотя бы мельком увидевший рекламу, встает с дивана и отправляется покупать полиноид.

Это необходимое, как ему казалось, предисловие к ольгиным заклинаниям Гонзо решил было прошептать Бочарику на ухо, но режиссер приложил палец к губам и показал заказчику кулак. Христофор понял, что опоздал, отошел в тень и присел под щитом с красочной надписью «Вы-очевидец».

Быть очевидцем колдовства ему, как и Джеку Милдэму, приходилось уже не раз, но остальные вряд ли были готовы к такому зрелищу, и это несколько тревожило Христофора. Ольга же, наоборот, не обращала на присутствующих ни малейшего внимания. Она вдохновенно читала заклинания. Собственно, назвать «чтением» то, что происходило в павильоне, мог только человек опытный, специалист, подкованный в колдовских вопросах.

Оператор, прильнувший к своей камере, звукооператор за пультом, осветитель с недоеденным бутербродом во рту и режиссер, восседающий на полотняном раскладном стульчике – все словно окаменели, загипнотизированные волнами мертвенной, потусторонней энергии, зримо разливающейся в студии. Если перед началом съемки Христофора беспокоило, что режиссер не услышит ни одного слова «полиноид», то ближе к концу он стал беспокоиться, что в ролике вообще не будет ни одного членораздельного слова. Звуки, издаваемые Ольгой, можно было сравнить с чем угодно – с воем ветра, шорохом листвы, гулом отдаленной лавины – но только не с человеческой речью. Еще большее впечатление производили ее глаза. На экране монитора Христофор мог видеть этот взгляд – направленный в упор на камеру и предназначенный каждому из возможных зрителей _персонально_. Наваждение все усиливалось, становясь нестерпимым. У прожекторных стоек предательски подгибались ноги. Тонкий провод, идущий от микрофона, дымился, как бикфордов шнур. Оператор, обняв камеру, что-то тихо ей нашептывал. Христофору послышалось нечто вроде «...спаси и помилуй...»

И вдруг все кончилось. Ольга выкрикнула последнее заклинание и замолчала. Ее длинные ресницы опустились, перекрыв поток льющегося из глаз дурмана. Некоторое время в павильоне стояла тишина.

– Ой! – всхлипнул режиссер. – То есть, стоп!

Оператор зашевелился, оторвался от камеры и без голоса прохрипел:

– Камера – стоп.

Снова повисла ватная неловкая тишина. Бочарик, стараясь не смотреть на Ольгу, тяжело поднялся со своего стульчика и направился к Христофору. Гонзо понял, что пришла пора давать пояснения. Он откашлялся, шагнул навстречу режиссеру, но тот не дал ему сказать, лишь коротко бросил, кивнув на дверь:

– Пойдем, выйдем.

Шагая по коридору за упорно молчащим Бочариком, Христофор лихорадочно подбирал в уме аргументы в пользу отснятого материала. Это было не просто. У него самого еще дрожали колени после ольгиного сеанса колдовства, а как чувствует себя Бочаров, он мог только догадываться. Режиссер вел себя странно. Он привел Гонзо в буфет, усадил за столик, отошел к стойке и вернулся с бутылкой армянского коньяка.

– До смерти вдруг захотелось откупорить бутылочку... – сказал он.

Коньяк полился в стаканы. Поставив наполовину опорожненную бутылку на стол, Бочарик взял стакан и задумался.

– Для чего мы живем? – спросил он, глядя в пространство. – Бьемся, упираемся, деньги зарабатываем... Жизнь-то проходит!

Он, заранее морщась, поднес стакан ко рту и медленно вытянул из него всю жидкость.

– Я вот думаю, – продолжал он сдавленным голосом, торопливо закуривая. – Черт его знает, может быть в самом деле купить себе этот полиноид?

Глава 21

С утра в субботу в гостиничном номере, где жили охотники за ифритами, царило веселое оживление, какое бывает лишь перед праздничной демонстрацией или перед решающим сражением. В самом деле, момент наступал решительный. Все было готово для последнего удара по ифритам. Ролик с заклинаниями изготовлен и вставлен в рекламный блок передачи «Д. С. П. – студия» или, как говорят рекламисты, «размещен на престижном канале, в рейтинговой передаче, в прайм-тайм». Изготовление и размещение ролика оплатил щедрый боярин Кучко (считавший этот ролик своим), за которым стояли еще более щедрые новые друзья боярина (считавшие своим Кучку). Осталось дождаться того часа, когда ролик будет показан. В этот вечерний час все участники конкурса, проведенного в «Д. С. П. – студии» будут смотреть по телевизору запись передачи, стараясь увидеть самих себя, и мечтая, чтобы увидели знакомые. Особенно внимательны будут те, кто выиграл в конкурсе и получил в награду коньяк – то есть все теперешние ифриты. Тут-то им и придется выслушать несколько заклинаний, замаскированных под рекламный ролик! Для ифритов, которые по зову рекламы должны слететься именно сюда, в гостиничный номер, Ольга приготовила новые, тщательно заговоренные сосуды (очень уютные, как сказал Христофор, заглянув в горлышко каждого сосуда). Кажется, решительно все было предусмотрено, но тут возникла новая проблема. До вечернего эфира «Д. С. П. – студии» оставалась еще масса времени, и друзья просто не знали, чем занять себя в четырех стенах своего номера. Граф, по обыкновению, ныл, что он голоден, и тихо переругивался с Ольгой по поводу своего чрезмерно длительного отсутствия на службе, при дворе герцога Нью-йоркского, да еще и вместе с казенным межмирником. Гонзо томился, слушая эту перепалку. У него был к Ольге куда более серьезный разговор. До сих пор он никак не решался его начать, а вот теперь, как ему казалось, испытывал прилив решимости. Но вести такой разговор нужно было в более спокойной обстановке и уж никак не при графе. Христофор молча грыз ногти, злился на Джека Милдема и смотрел в окно. Издерганные в дни погонь и опасных приключений, нервы охотников за ифритами начинали сдавать именно сейчас, когда требовалось пережить лишь несколько часов вынужденного бездействия.

Выход, как всегда, нашел Гонзо. Он предложил устроить небольшой праздничный обед на остаток кучкиных сумм и считать его репетицией победного банкета. Идея имела успех. Приведя в относительный порядок свою растрепанную внешность и еще более растрепанные чувства, охотники отправились в ресторан.

Обед удался на славу. Граф откровенно резвился, пил вволю и все звал Ольгу танцевать. Христофор тоже демонстрировал беззаботное веселье, хотя ему не нравилась какая-то неясная тревога, застывшая в самой глубине ольгиных глаз. Что же касается княжны, то она проявляла заметно больше радости, чем испытывала. Впрочем, бокал шампанского принес облегчение и ей.

– Постойте-ка! – сказал вдруг граф, подливая всем вина. – А если они не пьющие?

– Кто? – Гонзо оглянулся по сторонам, но не обнаружил в ресторанном зале никого, к кому могла бы относиться реплика графа.

– Да эти ваши телезрители! – пояснил Джек. – Ну победили они в конкурсе, ну получили в награду коньяк, а потом пришли домой и поставили его на полку. И будут еще двадцать лет гордиться, и знакомым показывать, а попробовать не дадут. Может такое быть? Может. В конце концов, бывает же, что человек вообще не пьет? Я сам видел одного...

Ольга устало улыбнулась.

– В этот раз ему все-таки придется выпить. Я там, между делом, наложила небольшое заклятье. Каждому участнику передачи, который увидит наш ролик, мучительно захочется немедленно откупорить бутылку самого дорогого коньяка...

Христофор (в который уже раз! ) посмотрел на колдунью с восхищением. Теперь он понял, почему Бочарик, едва закончилась съемка, поволок его в буфет. Он был запрограммирован на коньяк! А считал, бедняга, что снимает небывалую по мощности рекламу полиноида...

Но Ольгу не радовало и христофорово восхищение. Она задумчиво разглядывала свой пустой бокал, отказываясь от шампанского и от приглашений танцевать. Граф с горя пригласил на танец даму из-за соседнего столика. Гонзо остался наедине с княжной.

– Оля, – решительно начал он, не слыша собственного голоса, – я давно хотел тебе...

Она подняла на него невеселые глаза.

Ну, вот, пронеслось в голове Христофора, сейчас скажет: "Отвяжись ты со своей любовью! "

– ... Хотел тебе... задать вопрос. Кхм! Ты почему грустишь?

Ольга пожала плечами.

– Я не грущу.

– Нет?

Христофор почувствовал, что теряется. Однако нужно было продолжать.

– А мне кажется, что у тебя в глазах тревога! Неужели это из-за ифритов?

– Из-за них тоже...

– Но ведь мы все предусмотрели! Или я чего-то не знаю?

– М-да, мы действительно все предусмотрели, – медленно повторила Ольга. – И ты действительно кое-чего не знаешь...

Заметив, что Гонзо собирается задать новый вопрос, она поспешно добавила:

– Но это пустяки! Я уверена, что с ифритами все пройдет гладко...

Ну да, горестно подумал Христофор. Все пройдет гладко, она соберет своих ифритов, и придет пора расставаться. Она помашет рукой, сядет в межмирник и растворится в воздухе. А он останется в порту, щипать доверчивых капитанов и кидать недоверчивых коммерсантов... Ужас вдруг овладел Христофором. Ведь это может произойти уже сегодня! А он так до сих пор и не сказал ей главного!

– Оля! – быстро заговорил он. – Давай договоримся так: ловим всех ифритов – и в Крым. Ведь торопиться уже будет некуда! Ей-богу, там здорово!

– Да, да, я помню, – слабо улыбнулась княжна. – Ялта-1903, море, солнце, экология...

– А горы! – горячо шептал Христофор. – А пальмы! А парусник в бухте на рассвете! Да что говорить! Ты забудешь о своих ифритах!

– О них забудешь... – Ольга покачала головой.

– Ничего с ними не сделается! – заявил Гонзо. – Посидят недельку – другую в бутылках. Они тысячу лет сидели!

– Эх, Гонзик, – вздохнула княжна. – Ифриты – это полдела. Они сегодня, может быть, сами слетятся. А вот Эликсир сам не прилетит, за ним придется побегать.

– Это который эликсир? Тот, из легенды?

– Да. Эликсир Владения.

– Ты действительно веришь, что он существует?

– Он существует, – сказала Ольга. – Я знаю.

– И долго его придется искать?

– Не знаю. Боюсь, что долго.

Христофор потер было руки, но спохватился и состроил скорбную мину.

– Оля, – начал он осторожно, – а можно я тоже... буду искать его вместе с тобой?

Княжна внимательно посмотрела на него.

– А зачем тебе нужен Эликсир? – спросила она.

Гонзо взял ее за руку.

– Мне, Оля, не Эликсир нужен...

За полчаса до начала передачи охотники вернулись в гостиницу, вполне довольные друг другом и готовые к предстоящему сражению. Согласно диспозиции, которую разработала Ольга, они заняли места перед телевизором, у открытого окна расставили сосуды («места для гостей», как выразился Гонзо). Сосудов было шесть. Из девяти ифритов, похищенных когда-то Христофором с торгового межмирника «Старец Елизарий» и проданных старпому «Леонида Кудрявцева», охотникам удалось изловить и водворить обратно в бутылки троих. Остальные шесть, по выражению Гонзо, были на подлете.

– Кстати, – спросил он, – как скоро их ждать после ролика?

– Практически мгновенно, – сказала Ольга. – Позже всех прибудут те, кто сейчас еще сидит в бутылках. Но их выпустят сразу, как только ролик будет прокручен в первый раз. Этих мы будем ловить после второго рекламного блока...

– У тебя все предусмотрено, – улыбнулся Христофор.

– Тьфу-тьфу! – отозвалась Ольга со вздохом.

– Тьфу-тьфу, – согласился Гонзо и стал смотреть на экран.

От Бочарика он знал, что конкурс с коньячными призами будет показан только во второй части передачи. Он с нетерпением ждал первого рекламного блока, и все же вздрогнул от неожиданности, увидев на экране лицо Ольги. Раздались звуки заклинаний. Слушая их в который уже раз, Христофор все никак не мог поверить, что это сложное и жутковатое действо укладывается в какие-нибудь тридцать секунд. Казалось, голос княжны много раз переходит от гневного приказа к жалобному зову и снова к приказу, то и дело переплетаясь с отчаянными воплями и какими-то совсем уж нечеловеческими звуками. Он слушал этот голос снова, как в первый раз, совсем забыв об ифритах, и не мог оторваться от экрана, словно заклинания предназначались лично ему. Но долгие тридцать секунд прошли, Ольга исчезла с экрана, охотники за ифритами стремительно повернулись к окну, готовые ко всему на свете, граф поднял аннигилятор...

И ничего не случилось. Не то что ифриты – мухи, и те не влетали в распахнутое окно. Чистое синее небо равнодушно повисло над Москвой – бездонное и пустое. В нем не было даже самолетов и голубей. Шли секунды. На экране телевизора один рекламный ролик сменялся другим. Ифриты не появлялись. Готовые ко всему на свете охотники были явно не готовы к такому повороту сюжета.

– Я ничего не понимаю, – чуть не плача сказала Ольга. – Куда они все подевались?

– А может, они и правда непьющие? – робко предположил Христофор. – Все поголовно...

– Внимание! – прокричал с экрана ведущий актер «Д. С. П. – студии» Сергей Белый. – Все, что вы сейчас увидите, будет происходить на ваших глазах впервые! Впервые в нашей программе мы проводим конкурс среди зрителей! И впервые, после снятия запрета на рекламу спиртных напитков, призами в нашем конкурсе станут вот эти двадцать бутылок коллекционного коньяка «Наполеон»! Коньяк – впервые! – завезен к нам из Параллелья. Он был изготовлен в честь победы великого императора при Ватерлоо и является величайшей редкостью даже в своем пространстве...

– Постойте! – в ужасе вскричала Ольга. – Какие двадцать бутылок?! Ведь их только шесть! Что происходит?!

– Чертовщина какая-то, – пробормотал Гонзо.

– Он что их, по дороге прикупал? – спросил граф, обращаясь к телевизору.

– Но и это еще не все! – надрывался Белый. – Сегодня! Мы! Впервые!!! Представляем вам живой талисман нашей программы – Стешу! Вот она!

На экране возникло шарообразное существо, сплошь покрытое длинной белой шерстью. Оно, вероятно, и в самом деле было живым, потому что непрерывно шевелилось и злобно ворчало.

Неожиданно за спинами охотников раздалась лихорадочная возня. Они вскочили, роняя стулья, но это был не ифрит. Просто нюшок, скрывавшийся под кроватью от горничных и спавший там целыми сутками, неожиданно решил выйти на свет божий. На него зашипели и снова вернулись к телевизору.

– Стеша тоже завезена к нам из Параллелья впервые, – гордо вещал Сергей Белый. – Это самая настоящая самочка самого настоящего... Миражинского нюшка!

Точно молния сверкнула вдруг в головах Ольги и Христофора! Они одновременно повернулись друг к другу, потом одновременно – к нюшку, а после этого, уже совершенно синхронно, плюнули с досады.

– Смотрите-ка! – сказал Джек. – У них тоже нюшок! Ну и дела!

Ольга быстро протянула руку и выключила телевизор.

– Идемте куда-нибудь отсюда, – сказала она больным голосом. – А то я сейчас все здесь разнесу...

На улице граф попытался взять ее под руку, но она вырвалась и посмотрела на него такими злыми глазами, что он сразу отстал.

– Может быть мне кто-нибудь все-таки объяснит, что произошло? – обиделся Джек. – Какого черта? Мы всю неделю мечтали увидеть наши бутылки, а когда увидели...

– Это не наши бутылки, – сказал Христофор.

– Как не наши? А чьи?

– Не знаю. Скорее всего, это настоящий коньяк «Наполеон», привезенный из Параллелья. Мало ли межмирников шныряет туда-сюда? Могли завезти...

– А почему ж мы думали, что это наши бутылки? Почему сразу не усомнились? – продолжал допытываться проницательный граф.

– Потому что нюшок привел нас в Останкино, – терпеливо пояснил Гонзо.

– Точно, привел, – согласился граф и, подумав, как следует, прибавил: – Ну?

– Вот тебе и ну! – огрызнулся Христофор. – Не к бутылкам он нас вел!

– Как, не к бутылкам? – Джек был страшно заинтригован. – А к чему ж тогда?

Христофор тяжело вздохнул.

– Напрягите-ка память граф. Помните, я рассказывал, как вытащил ящик с бутылками со «Старца Елизария»? Наверняка, помните. Даже такой... вельможа, как вы, не мог бы забыть этого занятного рассказа.

– Ну, – кивнул граф. – И что дальше?

– А дальше – я обрызгал ящик фиксатором, чтобы получить его копию – одну, вторую, третью – в общем, продал я целый штабель. Правда, это была одна видимость. Вы еще помните, как действует фиксатор? Ведь с его помощью мы обвели вокруг пальца ифрита в «Н-ске-2000»! Помните – фальшивые ящики с надписью «Полиноид»?

– Да что ты пристал? – не вытерпел граф. – Все я помню! Но при чем тут наш нюшок?

– Фиксатор – это вещество, которое вырабатывает самка Миражинского нюшка. С его помощью она спасается от хищников – заставляет их подкрадываться к бесплотному фантому, а сама тем временем удирает. Самцы нюшков, наоборот, именно по этим следам отыскивают своих самок. Они чувствуют этот запах чуть не за сотню миль, понимаете?

– Э-э... – неопределенно протянул граф. – Ну?

– Бутылки пахнут самкой. Мы покупаем самца, и он приводит нас к бутылкам. Что непонятно?

– А почему же он здесь-то, в Москве, не привел? – дотошно выпытывал граф.

– Да потому что самку он почуял! – заорал Гонзо. – Настоящую сучку, а не следы какого-то там фиксатора, понятно тебе?

– А! – прозрел Джек Милдем. – Самку! Они ведь самку по телевизору показывали! Ну точно! Я же сразу сказал: смотрите, у них тоже нюшок! Правильно? И вот что я вам скажу: наших бутылок вообще никогда в Останкино не было! Теперь ясно?

– Вот теперь ясно, – сказал Христофор. – Спасибо за науку, граф.

Джек хотел поделиться еще какими-то соображениями, но Гонзо только отмахнулся от него, нагоняя княжну.

– Оля, не расстраивайся. – тихо сказал он. – Не все еще потеряно...

Он тронул ее за рукав. Княжна дернула плечом и хмуро на него посмотрела. Но в ее глазах уже не было злобы, в них стояли слезы. Ольга сердито вытирала их тыльной стороной ладони, а слезы все текли и текли. Тогда она отвернулась.

Христофор искал слова, которые могли бы утешить ее, но что он мог сказать? Снова звать с собой в Ялту девятьсот третьего года? В Ливадийский дворец, к морским купаниям и экологически чистой пище? Но это означало, что княжне придется отказаться от погони за ифритами. Страшно было подумать – сказать такое Ольге. А что еще он мог предложить? Промучавшись с минуту, он сказал совсем другое:

– Ты помнишь, как нюшок заметался тогда, на Лубянке, когда мы шли по следу? Что-то ему явно мешало. Может быть, там есть и второй след. Нужно попробовать...

Ольга кивнула. Она не смотрела на Христофора, но положила свою мокрую ладонь на его руку.

– Оля! – едва слышно произнес Христофор. И не мог прибавить больше ни слова.

Длинные ресницы с капельками слез, дрожа, поднялись – княжна посмотрела на него. Губы ее шевельнулись – она была готова сказать ему что-то очень важное...

Но рядом уже стоял граф.

– А теперь вы мне объясните, – грозно заговорил он, – наши-то бутылки – где?!

– Нет, я не могу больше! – Ольга вдруг оттолкнула его и побежала.

Христофор бросился за ней.

– Оля, что с тобой? – кричал он. – Подожди!

Но она уже скрылась за углом. Добежав до поворота, Гонзо заметался, как нюшок на Лубянке. Ольги нигде не было видно. Она могла свернуть и налево, во двор, и направо – в чахлый садик, а то и вообще добежать до следующего угла... Он заглянул в садик, но обнаружил лишь стаю непуганых воробьев, деловито скачущих по голой земле, да кошку, старательно показывающую воробьям, что греется на солнышке. Тогда он перешел через улицу, нырнул в темную, запашистую подворотню и оказался во дворе какого-то не то склада, не то мастерской. Ольги тут тоже не было. Гонзо повернулся было, чтобы уйти, но вдруг застыл, раскрыв рот, и долго стоял, не шевелясь, пока не убедился что перед ним не мираж. Посреди дворика, между кучей металлолома и тремя поддонами кирпича, возвышался похожий на старую трансформаторную будку... межмирник «Леонид Кудрявцев».

– Оля! – шепотом прокричал Христофор. – Оля, иди сюда! Мы спасены!

Предание об эликсире владения

Непреоборимое волнение охватывает смиренного повествователя по мере приближения к печальному, но поучительному концу этой истории. Была ли она достойна драгоценных властительных ушей? Об этом судить Всемилостивейшему Покровителю искусств и наук, справедливость которого сравнима лишь с его же милосердием. В неоплатном долгу пребывает рассказчик, чью простую речь Повелитель Народов пожелал выслушать до конца, несмотря на чрезвычайную занятость государственными делами и болезнь любимого слона. Сей неоплатный долг побуждает меня теперь совершить последнее, чрезвычайное усилие, чтобы заслужить одобрение Затмевающего Светила и скромное вознаграждение, которое будет угодно вручить мне его непревзойденной щедрости. Наберись же терпения, о Величайший из слушателей этой истории, и ты узнаешь, чем она завершилась!

Вынесенные к свету из-под сумрачных сводов пещеры, Вайле и Адилхан были ослеплены таким ярким сиянием, какого не бывает и в самый солнечный день. Ифрит, спасший их от кровожадных халваров, разомкнул свои поистине жаркие объятья и тут же бесследно исчез. Закрываясь рукой от слепящего света, падишах приоткрыл глаза, но лишь на мгновение – сутки, проведенные в кромешной тьме, не позволяли быстро привыкнуть к такому освещению. Одного взгляда, впрочем, было достаточно, чтобы понять, как далек был от истины бедняга Пулат, принимая этот свет за дневной.

Адилхан и Вайле находились в огромном зале, не имеющем окон. Здесь был лишь один источник света – белый шар, без видимой опоры паривший под потолком. Но этот источник мог соперничать в яркости с самим дневным светилом. Постепенно привыкая к его сиянию, падишах смог рассмотреть стоящую на полу посреди зала огромную чашу красного камня, до краев наполненную темной, чуть поблескивающей жидкостью. К удивлению Адилхана, слепящий шар вовсе не отражался в жидкости, вместо этого в глубине ее слабо мерцали разноцветные огни.

– Да ведь это же... – начала Вайле, и тут же умолкла.

– Что – это же? – спросил Адилхан.

– Нет, нет, ничего! – девушка уже справилась с собой. – О, великий падишах! – заговорила она совсем другим голосом. – Ты спас меня от неминуемой гибели, и я хочу немедленно отблагодарить тебя!

– Кхм! – Адилхан был несколько озадачен. – В каком смысле – немедленно?

Но она уже обвила его шею руками, прижалась губами к его губам, нежными пальцами провела по спине. Он, наконец, решился обнять ее – она отвела его руки, нежно, но настойчиво заставила вытянуть их по швам, а затем вдруг опустилась на колени и обняла его ноги.

– Вайле! – изумился падишах. – Что ты делаешь?!

Он хотел было поднять ее, но обнаружил вдруг, что не может шевельнуться. Все его тело было плотно оплетено тонкой, как паутина, но чрезвычайно прочной нитью.

Девушка, тем временем, преспокойно поднялась, отряхнула колени и с интересом осмотрела результаты своей работы. Адилхан рванулся изо всех сил, но не смог порвать ни одной нити, они только сильнее врезались в его тело.

– Не дергайся, – устало посоветовала Вайле. – Стой смирно.

– Что это значит?! – вскричал Адилхан.

– Это значит, – раздался вдруг хорошо знакомый голос, – что не надо вертеться, а то упадешь и ударишься носом об пол!

Перед Адилханом появился Ктор в запыленной одежде, с перепачканным лицом, но, по-видимому, совершенно не пострадавший от обвала. В руках он держал два целехоньких, нераспечатанных сосуда с ифритами.

– Ты жив... – простонал падишах.

Жрец поставил сосуды у стены и принялся отряхиваться.

– Меня не так просто убить! – он чихнул. – Вот видишь? Сущая правда.

Вайле что-то шепнула ему на ухо.

– Ты не ошиблась, девочка! – жрец радостно закивал. – Это то самое место. Мы у цели! Впрочем, можешь свободно говорить при нашем друге. Он никому уже не расскажет...

– Проклятый колдун! – сквозь зубы сказал Адилхан.

Он понял, что всецело находится во власти Ктора.

Жрец поспешил к чаше с темной жидкостью, заглянул в нее и вернулся, потирая руки.

– Ну, ну! – он примирительно похлопал падишаха по плечу. – Могу тебя утешить: моих верных халваров ты все-таки прикончил. Почти всех... Вот только шум поднимать было ни к чему. Обвал мог потревожить Медных Стражей...

– Он еще и Атума зарезал, – нажаловалась Вайле.

– Как? – удивился Ктор. – Это был Атум?! Подумать только! Моя любимая обезьяна!

– И моя тоже, – вздохнула девушка.

– Десять лет Атум жил при моем храме, – продолжал жрец. – Но когда в подвалах осталось маоло узников – сбежал, неблагодарное животное! М-да... Отпрыгалась, значит, обезьянка. Жаль, жаль... Но что же мы будем делать с нашим другом – падишахом? Как ты думаешь, Вайле?

Девушка пожала плечами.

– Мне все равно.

– Так ты с ним заодно? – сказал, обращаясь к ней, Адилхан. – Презренная прислужница Дьявола!

Вайле метнула в него гневный взгляд.

– Я никогда и никому не прислуживаю, – медленно произнесла она.

– Это правда, – любезно подтвердил Ктор. – Мы с Вайле решили поровну разделить власть над миром. Она пришла сюда из далекой земли и еще более далекой эпохи, но ею, как и мной, движет благородная цель – объединить все лучшие миры в один и разрушить Дорогу Миров. Разумеется, ее отец никогда не был правителем Аренжуна, хотя и он, как я слышал, стал жертвой столкновения миров на перекрестке Дороги. Не так ли, госпожа?

– Мы напрасно теряем время, – сурово отозвалась Вайле.

– Вот тут ты ошибаешься, дитя мое! У нас впереди – вечность.

– К чему эти разговоры? – девушка поморщилась. – Не пора ли приступать?

– Предвкушение есть одна из форм наслаждения! – Ктор улыбнулся. – Прости меня, девочка, я так давно мечтал об этой минуте, что мне хочется ее хорошенько просмаковать! Итак, о великий падишах, прошу тебя о последней милости: будь моим слушателем! Перед тобой, – жрец указал на огни, мерцающие в чаше, – карта Дороги Миров. Впрочем, не совсем правильно называть ее картой – именно отсюда можно управлять любым из миров или всеми вместе – по своему усмотрению.

– Чаша Джамшида... – прошептал падишах. – Так значит это правда...

– Совершенно верно, – подхватил Ктор. – В твоем мире она известна именно под таким названием... Но поздравляю ваше величество! Вы прекрасно осведомлены. И все же Чаша Джамшида нужнее нам – мы умеем ею пользоваться. Мы долго готовились к встрече с ней и многому научились. Мы еще не стали Мойрами, но уже смогли предвидеть, что именно падишаху Хоросана суждено проникнуть в это потаенное подземелье, а ведь оно находится прямо под Городом Джиннов! ...

Падишах невольно обвел глазами пространство зала. Так вот она – сокровищница, владеть которой он мечтал всю жизнь! Чаша Джамшида – это вещь подороже сундуков с золотом и алмазных россыпей. Не зря отголоски легенд о ней он слышал еще в Хоросане... И надо же – ведь именно ему суждено было отыскать ее! А достанется все этим двум порождениям Дьявола!

Между тем, Ктор продолжал рассказ:

– Ради успеха дела я даже согласился истратить ифрита на твое лечение! Но впредь решил быть бережливее, ифриты – слишком дорогой товар. Поэтому я вызвал войско халваров, чтобы очистить эти места от обезьян. Однако твой въедливый Пулат, этот чересчур сообразительный юноша, спутал все мои карты. Разумеется, порошок, который я всыпал в воду, совсем не был сонным. Не мог же я своими руками усыпить преданную мне армию, которую сам же и призвал! Но время было потеряно, твой отряд сам полез обезьянам в лапы, да тут еще это землетрясение... Впрочем, в конце концов оказалось, что все к лучшему. Я, признаться, и не волновался особенно, знал, что Вайле сумеет удержать вас возле себя, не даст уйти далеко и затеряться в лабиринте пещер...

– Ктор! – прервала его Вайле. – Нам пора. Медные Стражи могут быть близко.

– Ты недооцениваешь своего компаньона, Вайле, – усмехнулся жрец. – Медные Стражи больше не опасны. Они не могут причинить нам вред! Но ты права, принцесса, нам действительно пора... Давай-ка привяжем его величество вот к этой колонне, чтобы он не упал при виде того, что здесь будет происходить. Мы займемся им попозже...

Упирающегося падишаха подтащили к колонне и накрепко привязали к ней той же прочной, как канат, нитью паутины. После этого Вайле и Ктор оставили его в одиночестве, а сами направились в центр зала – к чаше.

Повествователю этой правдивой истории просто не хватает слов, чтобы описать гнев и отчаяние, охватившие падишаха! Он рычал и метался, терзая свое тело путами и ударяясь головой о колонну.

Как?! В двух шагах от цели, к которой шел всю жизнь – стать жертвой самого низкого обмана! Это выше человеческих сил! Вайле! Как она могла?! И как он сам мог не разглядеть за этой восхитительной внешностью – черную душу ведьмы?

Мучения Адилхана усугублялись тем, что в двух шагах от него, у стены, стояли два сосуда с ифритами. Ифриты! Сила, на которую он поставил все. И проиграл. О, Аллах! Как бы он хотел сейчас добраться до них! Тогда бы он всем показал, кто здесь заслуживает звания Мойры, и кому принадлежит право распоряжаться судьбами мира!

В отчаянии Адилхан стал читать заклинание, вызывающее ифритов. Он прочел его два раза, но, как и следовало ожидать, это ни к чему не привело. Эх! Если бы дотянуться до ближайшего сосуда! Чем-нибудь бросить, толкнуть, ударить, чтобы разбить его, выпустить ифрита и отдать приказ!

Адилхан снова задергался, до крови разрезая кожу тонкими и прочными, как струна, нитями.

– Тсс! – послышалось вдруг за его спиной.

Падишах замер.

– Кто здесь? – прошептал он.

– Это я, Пулат, – ответил еле слышный голос. – Сейчас я освобожу тебя!

Что-то тонко заскрипело, и струны, удерживающие Адилхана, одна за другой, стали лопаться. Слезы текли по лицу падишаха.

– Пулат, – шептал он, – ты – брат мой! Ты – второй Фаррух. О, Аллах! Какие люди окружали меня, и как плохо я умел ценить их! Но ничего, Пулат, мальчик мой, ты еще узнаешь благодарность Адилхана! Ничего! У нас впереди – вечность!

Как только Адилхан получил возможность двигаться, он ринулся вперед, подхватил оба сосуда и пошел прямо на Вайле и Ктора. Те не сразу его заметили. Склонившись над Чашей Джамшида, они были поглощены изучением карты. Шаги падишаха заставили их обернуться в испуге, но было уже поздно.

Адилхан изо всех сил ударил сосуды друг о друга. С оглушительным грохотом они разлетелись на куски, и два ифрита, покорные заклинанию, предстали перед падишахом в огненных облаках.

– Слушайте меня, существа из другого мира! – прокричал Адилхан. – К вам обращается ваш хозяин! Немедленно убейте вот этих двоих!

Он указал на Вайле и Ктора. Но ифриты не торопились исполнять приказ.

– Увы нам! – хором пробасили они. – Мы не можем убить их. Эти двое – Посвещенные в Таинства!

– Что?! – Адилхан едва не задохнулся. – Разве они, а не я ваш хозяин?!

– Ты наш хозяин и повелитель! – ифриты разом поклонились. – Ты, а не они! Мы не обязаны их слушать. Но убить – не можем...

Вайле и Ктор, справившись с первым удивлением, уже улыбались победно.

– Я вам приказываю убить их! – крикнул падишах.

– Извини, повелитель, – отвечали ифриты. – Но это невозможно.

Тут к Адилхану подбежал Пулат и шепнул что-то ему на ухо. Падишах просиял.

– В таком случае, – сказал он ифритам, – не убивайте их. Несите их по Дороге Миров! Одного – сюда, – он ткул пальцем в мерцающую точку на карте, – а другого – туда! – он указал первую попавшуюся точку в противоположной стороне. – Отнесите и не вздумайте слушать их приказаний!

Вайле и Ктор не успели издать ни звука – два огненных вихря подхватили их и сейчас же растворились в глубине зала. Едва заметная рябь пробежала по поверхности жидкости в чаше и исчезла. В зале повисла гулкая тишина.

Адилхан, чувствуя себя счастливейшим из смертных, приобнял Пулата и подвел его к чаше. Мимоходом он подумал, что юношу тоже придется убрать, но это простая, будничная мысль уже не могла омрачить его праздничного настроения.

– Ну вот я и Повелитель Вселенной, – с улыбкой сказал он.

– Нет, – бесстрастно ответил Пулат. – Это не так. Ты не выпил Эликсир Владения и не можешь присоединиться к племени Мойр...

Улыбка медленно сползла с лица падишаха. Он повернулся к юноше.

– Как ты сказал?

Пулат встретил его испуганный взгляд усмешкой.

– Несметные сокровища страны Шис, – заговорил юноша, – даются не каждому. Одни могут владеть и распоряжаться ими, другие становятся их рабами. Последним владельцем сокровищ, из которых главное – Чаша Джамшида, был великий король Конан, завоевавший их мечом и покровительством богов. Конан поставил золотые жертвенники в Пантеоне, и боги наполнили зерном его житницы, рыбой его реки, а паруса его судов – попутным ветром. В годы его правления не случилось ни одной засухи и ни одного наводнения, кометы не окутывали звезд своим саваном, а подземные духи не сотрясали твердь... Умирая, он не завещал сокровищ никому из своих сыновей. «Я не хочу, – говорил Король, – чтобы сыновья мои стали рабами этих сокровищ. Владеть же ими может лишь тот, кто в молодости, подобно мне, отведал напитка власти – Эликсира Владения, ибо способность Владеть и Властвовать дается не каждому...»

С той поры Посвященные ищут Эликсир Владения, а непосвященные, один за другим, приходят сюда, чтобы навеки стать рабами сокровищ...

– Но... – ошеломленно произнес Адилхан. – Откуда ты все это знаешь, Пулат?

Гвардеец гордо выпрямился. Адилхану даже показалось, что он стал выше ростом.

– Ты ошибаешься, падишах Хоросана! – надменно сказал юноша. – Я не Пулат. Я – Медный Страж!

Адилхан отшатнулся. Перед ним стоял витязь в отливающих медью доспехах. Шлем и забрало скрывали его лицо. В руке он держал меч. Падишах схватился за саблю, но витязь не обратил на это внимания.

– Ктор, жрец Ассуры, – продолжал он, – сумел найти Эликсир. Он, как никто другой, был близок к тому, чтобы овладеть сокровищем власти. Поэтому я помогал тебе, падишах Хоросана. Ктор был опасен, ты – нет. Ты пришел сюда, чтобы стать одним из нас – рабов сокровища. Отныне ты – Медный Страж. Становись в строй!

И тут падишах увидел шествующую к нему через зал колонну закованных в латы воинов. Они несли ему медные доспехи...

Глава 22

В ходовой рубке межмирника «Леонид Кудрявцев» было, как всегда, тесно и накурено. Рубка служила, по совместительству, кают-компанией, камбузом, кубриком – одним словом, постоянным пристанищем для всей команды. Только у капитана и старпома были отдельные каюты, вернее спальные места, отгороженные фанерными щитами в трюме, такие тесные, что их можно было принять за ящики из-под телевизоров. Все остальное пространство на судне отводилось грузам. Капитан «Кудрявцева», человек, искалеченный квартирным вопросом еще в коммуналках тридцатых годов, не позволял тратить драгоценные багажные места для душевых, кухонь и прочих излишеств. Одно время он хотел упразднить и гальюн, но в конце концов вынужден был отказаться от этой идеи, так как бегать каждый раз на улицу было не всегда удобно, особенно при посещении миров с отрицательной силой тяжести или при температуре за бортом, близкой к абсолютному нулю.

Помимо капитана и старшего помощника – невольного героя этой повести, команда межмирника состояла еще из четырех человек: младшего помощника, исполнявшего обязанности суперкарго, двух мотористов и грузчика, к которому в часы такелажных авралов присоединялся весь остальной экипаж, до капитана включительно. Посторонние попадали на межмирник очень редко – капитан не терпел лишних людей на судне. Даже свою собственную, многократно проверенную команду он постоянно изводил производственными собраниями с неизменной повесткой: «Без кого из нас мы сможем обойтись?».

И все же сегодня в ходовой рубке «Леонида Кудрявцева» находился посторонний. Объяснялось это двумя причинами: во-первых, отсутствием на борту капитана – он вместе с суперкарго носился по Москве в поисках попутных грузов, а во-вторых тем, что старпом встретил своего старого знакомого. Когда-то в далеком порту «Н-ск – 2000» он познакомился с Серегой Стопарем. Тот был тогда одним из бригадников местного криминального авторитета Колупая и вел от его лица переговоры о возможности приобретения полиноида. За один экземпляр полиноида Колупай, по словам Стопаря, готов был отдать полмира. Старпома не интересовали колупаевские полмира, зато он был наслышан об имеющейся в «Н-ске – 2000» констракве – чудесном веществе, способном превращать глину в золото. Переговоры проходили весьма плодотворно, обе стороны темнили, как могли. Стопарь определенно обещал достать констракву (о которой впервые услышал от старпома), а старпом распространялся о чрезвычайной редкости полиноидов во Вселенной (хотя знал, что в Москве их продают оптом и на вес).

Отбывая из «Н-ска – 2000», старпом был преисполнен радужных надежд и далеко идущих планов, вплоть до покупки собственного межмирника, оборудованного под перевозку констраквы. Прибыв в Москву, он сейчас же договорился в одном из магазинов Second-Hand о приобретении подержанного полиноида. Оставалось незаметно пронести его на корабль и спрятать в своей каюте (все операции производились, разумеется, в тайне от капитана, так как старпом твердо решил открыть собственное дело и заранее боялся конкуренции).

И вдруг все рухнуло. Прогуливаясь сегодня по московским улицам от магазина к магазину, старпом вдруг повстречал в подземном переходе нищего, как две капли воды похожего на Серегу Стопаря. Нищий выпрашивал у прохожих трудовую медь, ссылаясь на то, что он инвалид какой-то неизвестной, но, по его словам, чрезвычайно кровопролитной битвы. Выглядел он так, будто вернулся прямо с Армагеддона. Старпом, однако, узнал его и привел с собой на межмирник, где велел накормить и выдать кое-что из одежды. Поступки старпома диктовались одними лишь филантропическими побуждениями, так как еще по дороге Стопарь без утайки рассказал ему всю правду. Известие о гибели Колупая и его мятежных бригадников, о страшном наступлении констраквы – словом, о полном крушении всякой надежды на прибыльную эксплуатацию порта «Н-ск – 2000» глубоко потрясло старпома.

«Это ужасно! – думал он. – Просто кровь стынет в жилах! За что такая страшная судьба? Зачем я внес деньги за полиноид?! ...»

Придя на межмирник, старпом с горя заперся у себя каюте. Он должен был обдумать создавшееся положение. Серега остался в рубке, где за миской каши и бутылкой пепси-колы поведал остальной команде о своей невероятной судьбе. Рассказ его был полон настоящего драматизма, напевен и страстен – видимо, Стопарь неплохо отрепетировал его, выступая в подземных переходах столицы. Вдобавок, перенесенные испытания и знакомство с московским андеграундом пробудили в нем доселе дремавшую духовную силу. Стопарь заговорил иносказательно, в глазах его, под обгорелыми бровями, засветилась святость страстотерпца. Те, кто знал Серегу раньше, определенно решили бы, что на него сошла благодать. Впрочем, это довольно часто случается с людьми в Москве, где, в отличие от остального отечества, всегда любили пророков, охотно их подкармливали и даже позволяли грубить царям.

– Светел был град мой, – рассказывал блаженный Стопарь, – тих и невинен, славен мужами праведными – Колупаем приснопамятным, Федулом-угодником... Благославенно было место сие! Воистину – вертоград просиянный! Я, грешный, на таких тачках ездил, какие вам и не снились! М-да... Но разверзлась тьма средь миров и из тьмы вышли демоны. Числом – трое, видом – ужасны и соблазнительны. И вострубил первый демон: "Я, в натуре, знаю, где в граде сем спрятан клад несметный! ". И восстал брат на брата, и сын на отца и этот... племянник на дядю. И пошли друг на друга ради клада сего... Тогда вострубил второй демон, и от трубного гласа его, силы охрененной, случились землетрясения по местам. И канула в бездну местность, называемая Промзона, а из бездны поднялись исчадия и двинулись на праведников, собравшихся в месте сем для молитвы. И сколько ни отстреливались праведники из автоматов и гранатометов, всех их поглотили исчадия. Одному мне, грешному, удалось спастись. И вот – вышел из бездны третий демон, видом – женщина, соблазна необыкновенного, ноги, талия, грудь – вы себе не представляете! Из глаз – зеленые молнии бьют, с пальцев – алые искры сыплются, земля под ногами дымится. Словом – диаволица. Пал я тогда на лицо свое и очи сомкнул, жду смерти, яко мученик. И вот слышу голос, точно с небес...

– Где старпом?

При звуках этого голоса, неожиданно раздавшего в рубке «Кудрявцева», вся команда вздрогнула и разом повернула головы. В дверях стояла княжна Ольга с аннигилятором, неприятно нацеленным на собравшихся. За ее спиной маячили еще две рослые фигуры.

– Она! – прошептал Стопарь. – Диаволица!

– Старпом где? – нетерпеливо повторила Ольга.

– Чур меня! Чур меня! – заголосил Стопарь и замахал рукой в сторону трюма. – Там он! В келии! Отыди от меня, сатана!

– Спокойно! – Ольга не узнала Стопаря и прошла мимо него к люку, ведущему в трюм. За ней по-гвардейски вышагивали Гонзо и граф Бруклин.

Увидев их, Серега безумно улыбнулся и, повернувшись к мотористам, с ликованием произнес:

– Демоны. Те самые! – после чего закрыл глаза и рухнул на пол.

* * *

Старпом сидел в своей келии, или каюте, или в своем ящике от телевизора – как угодно. Все его размышления о создавшемся положении сводились к одной неконструктивной мысли: "Вот ведь мать-перемать! ".

Было от чего прийти в уныние. С самого начала этого злополучного рейса старшему помощнику не везло. В Узловом его надул какой-то прохвост – всучил партию коньяка, из которой только один ящик оказался настоящим, а все остальные даже не паленка, а так – мираж... За эту покупку капитан его чуть не убил, младший помощник, он же суперкарго, ел поедом и на собраниях ставил вопрос, зачем это на их небольшом межмирнике два помощника капитана. Коньяк на Дороге Миров покупали из рук вон плохо, но капитан не позволял сбавить цену, он требовал, чтобы старпом этим ящиком окупил всю оплаченную партию. А как ее окупишь? Одну бутылку взял спесивый помещик в «Хвалыни-1853», да две бутылки – Бегун, начальник «Н-ска – 2000». Вот и все покупатели... В Н-ске, правда, удача снова стала поворачиваться лицом – наметилась комбинация с констраквой. Старпом воспрял было духом, но по прибытии в Москву, как назло, поломался межмирник. Вместо того, чтобы молниеносно крутнуться с полиноидом обратно в Н-ск за констраквой, пришлось становиться на ремонт, разыскивать дефицитные запчасти и вообще заниматься рутиной. Все это время старпом не находил себе места. Сгорая от нетерпения, он разыскал самый дешевый в Москве полиноид, и чтобы тот не ушел как-нибудь в чужие руки, заранее за него заплатил. Он убедил капитана, разумеется, под совсем иным предлогом, в необходимости совершить повторный рейс в «Н-ск – 2000». Он до мелочей разработал весь план кампании... и тут встретил блаженного Стопаря. Блестяще разработанный план пошел коту под хвост. Колупая нет, бригады его нет, полиноид никому не нужен, констраква бушует и подобраться к ней нельзя...

– Ну просто мать-перемать!

В тоске старпом протянул руку и ткнул пальцем в кнопку крохотного телевизора, стоявшего на крохотном столике у крохотного окна его крохотной каюты (окно выходило в трюм и предназначалось для надзора за грузами). Экран осветился. Запищала музыка. Зрелых лет мужчина в шутовском наряде, отчаянно кривляясь и нарочно коверкая слова, повел речь о какой-то уморительно смешной викторине, имеющей состояться прямо сейчас. Но старпома не увлекали заковыристые вопросы викторины, пересыпанные забавными прибаутками. Без улыбки смотрел он на экран, почти не воспринимая происходящего, до тех пор, пока один из зрителей в студии не выиграл приз за первый конкурс.

На экране вдруг появились темные бутылки туманного стекла с золотыми этикетками, знакомыми до боли. Старпом ахнул и сунул руку под кровать. Так хватается за карман обворованный в трамвае. Но ящик был на месте, и все шесть неликвидных бутылок оставались нетронутыми. Старпом вынул одну из них. Cognac Napoleon. Точь-в-точь такую же бутылку ведущий вручал победителю конкурса в качестве приза.

Гады, грустно подумал старпом. Размочили монополию. Уж это верный признак: если по телевизору показывают, значит в ближайшее время и рынок наводнят. По бросовым ценам. Вот тебе и окупил всю партию! Опять облом! Да что ж так не везет-то мне?! Это уже не мать-перемать, это уже просто... просто не знаю, что!

На экране, тем временем, счастливые победители получали все новые и новые призы с золотыми этикетками.

Спаивают русский народ, сволочи! Старпом в негодовании метался по каюте, так что фанерные щиты ходили ходуном. Со злости он чуть не грохнул об пол свой маленький телевизор, но тут, к счастью, проклятые бутылки исчезли с экрана, начался очередной рекламный блок. Старпом слегка успокоился. Он сидел на кровати, держась за голову, лысеющую от выпавших на ее долю страданий, и думал о своей нелегкой коммерческой доле. Еще он думал о том, какие идиоты сидят на телевидении. От этой мысли ему становилось легче.

Вот, к примеру, реклама. Сидит деваха и щебечет не поймешь что, на черт-те каком языке. Умники! Рекламируют и сами не знают, что рекламируют! А, да чего на них смотреть! Гори оно все синим пламенем!

Старпом решительно взял со стола бутылку, сорвал фольгу и ударил в донышко тяжелым кулаком...

* * *

Ольга пинком распахнула дверь и, подняв аннигилятор, шагнула в теплый застоявшийся полумрак. Каюта старпома была пуста, постель смята (княжна не знала, что это нормальное состояние постели старпома), из-под кровати торчал угол знакомого ящика. Ольга рывком вытащила ящик на середину узкого прохода. Тускло блеснули, качнувшись, пять головок, обернутых фольгой. Шестая бутылка стояла на столике рядом с телевизором. Она была пуста.

– Ушшел, гад! – прошипел из-за спины Христофор.

– Кто ушел? Куда ушел? – разом загалдели мотористы и грузчик. Они вбежали в грузовой отсек вслед за графом и теперь наседали на него с трех сторон, впрочем довольно деликатно, без рук. Команда считала нелишним задать несколько вопросов, прежде чем вступать в драку с вооруженными людьми.

– Чего вам надо от старпома? – спросил один из мотористов, заботливо протирая ветошью разводной ключ.

– От старпома! – передразнил его Христофор, появляясь из каюты с ящиком в руках. – Был старпом, да весь вышел!

Он поставил ящик на клепаный металлический пол и любовно погладил золотые горлышки бутылок. Те самые. Ни капельки не изменились. И даже ящик какой-то родной, знакомый каждой царапиной. Сколько пришлось из-за него помучиться! И вот, наконец, удача. Все-таки это была огромная удача – сразу пять сосудов с ифритами. Предыдущие три достались гораздо трудней. И хоть погоня за ифритами на этом еще не кончалась, приятно было сознавать, что поймать осталось только одного. Один – не шесть! Одного-то уж как-нибудь...

– А старпома своего, – сказал Гонзо, обращаясь к мотористам. – вы, ребята, лучше и не ищите. Заболел он. Подхватил на Дороге Миров такое, что не дай вам бог сейчас его встретить!

– Кого это не дай бог встретить? – гулко раздалось вдруг в пустоте трюма. – Вы чего в каюту полезли? От, народ! Уже спиртное почуяли! В гальюн нельзя отлучиться!

Из темноты выступил грузный мужчина в тельняшке и брюках-клеш, которые он застегивал на ходу. Гонзо сразу узнал его. Это был старший помощник капитана межмирника «Леонид Кудрявцев».

– Так, – прогремел старпом, подходя ближе, – это что такое?! Почему на судне посторонние? Кто пустил?!

При первых звуках его голоса Ольга вышла из каюты и, поигрывая оружием, двинулась навстречу.

– Кто такие? – гаркнул на нее старпом и тут же умолк, тупо уставясь на аннигилятор.

Ольга не стала вступать с ним в переговоры. Она прямо начала читать заклинание:

– Слушай меня, существо из другого мира! К тебе обращается твой хозяин...

Все вокруг притихли, а некоторые, из числа наиболее впечатлительных, даже затаили дыхание. Но самое удивительное действие ольгино колдовство произвело на старпома. Услыхав первые фразы заклинания, он перевел растерянный взгляд с аннигилятора на лицо княжны, прищурился, подался вперед, всматриваясь, как в водяные знаки на стотысячной купюре... Минута прошла в невыносимом напряжении... Старпом вдруг хлопнул себя по лбу.

– Ну точно! А я-то голову ломаю: где мог слышать сегодня вот это самое? В рекламе! Конечно! Вот ведь, мать-пере... пардон! Так вы с телевидения? А это у вас, надо полагать, телекамера? Надо же! На аннигилятор здорово похожа. Я даже испугался сначала, ей-богу!

– Оля, что происходит? – тихо спросил Христофор, не ожидавший ничего подобного.

– Это не ифрит, – так же тихо ответила княжна.

– Я вижу, что не ифрит! – пробормотал Гонзо, старательно отворачиваясь от старпома. – Но где же тогда ифрит?

– Скажите, – с очень натуральным волнением в голосе спросила Ольга. – Вы открывали хоть одну бутылку из этого ящика?

Старпом внимательно посмотрел на ящик, потом снова на княжну.

– Ну да, – сказал он нетвердо. – Только что. Открыл и выпил. Гадость ужасная! А что?

– Как выпил?! – прошептал Христофор. – Ничего не понимаю!

Ольга вдруг сорвалась с места, бросилась обратно в каюту и вышла из нее с пустой бутылкой. Закрыв глаза, княжна принюхивалась к остаткам содержимого бутылки, попыталась вытряхнуть хоть каплю на ладонь, но это ей не удалось.

– Оля! – шептал Гонзо. – Это что, опять не наши бутылки?

– Наши, – бесцветным голосом произнесла княжна.

Бутылка выпала из ее руки и покатилась по полу. Ольга повернулась к старпому.

– Вы говорите, гадость, – спросила она устало. – Значит вы не допили того, что было в бутылке? Вылили?

Старпом от возмущения хлопнул себя по коленкам.

– Вылили! Да ты знаешь, девочка, сколько стоит такая бутылка? Коньяк в такую цену не выливают! Ну, не понравилось с непривычки. Не пропадать же добру! Что мне бутылка коньяку? Тьфу! Разболтал – и в рот. До сих пор что-то не забирает... Говорю же – гадость.

На Ольгу было страшно смотреть. Вокруг глаз у нее появились темные круги, губы пересохли, растрепанные золотые волосы казались седыми прядями, торчащими во все стороны. Сейчас она как никогда была похожа на ведьму. Но это были лишь фокусы дурного трюмного освещения. Злое веселье на миг вспыхнуло в зеленых ведьминых глазах и сейчас же сменилось выражением безжалостной, окончательной решимости.

– Идем! – сказала она старпому.

Тот сейчас же беспрекословно направился к выходу.

– Прихвати ящик, – небрежно бросила княжна.

Старпом послушно вернулся за ящиком.

– Оля, ты куда? – растерянно спросил Христофор.

– Мне нужно поговорить с ним наедине, – сказала княжна, не глядя на Гонзо. – Подождите здесь...

Она повернулась и пошла вслед за старпомом к выходу. У Христофора вдруг нехорошо, толчками заходило сердце, словно подталкивая его куда-то.

– Постой! – крикнул он, бросаясь за ней. – Куда же ты... уходишь...

И остановился, с удивлением глядя в дуло направленного на него аннигилятора.

– Я сказала, подождите здесь, – сухо произнесла Ольга. – Это касается всех...

Она шагнула за дверь и захлопнула ее за собой. Глухо проскрежетал наружный засов. В грузовом отсеке межмирника «Леонид Кудрявцев» наступила ночь.

Глава 23

Через два часа капитан «Леонида Кудрявцева» вернулся из похода по бесчисленным московским учреждениям, пороги которых он обивал в поисках выгодного груза. Усталый и злой, он очень ругался, не обнаружив в рубке межмирника ни одной живой души (Стопарь, полежав в обмороке, сколько положено, поднялся и ушел, куда глаза глядят, совсем просветленный). Команда судна и Гонзо с графом, запертые в трюме, сумели, в конце концов, привлечь внимание капитана отчаянным стуком в дверь и энергичными высказываниями в замочную скважину. Увидев на судне посторонних, капитан еще больше рассвирепел, даже хотел вызвать милицию, но Христофор предъявил ему удостоверение следователя по особо важным делам Богоушека, после чего величественно удалился и графа прихватил с собой.

Оказавшись на улице, отставные охотники за ифритами растерянно огляделись. Ни Ольги, ни старпома поблизости не было.

– Куда она отправилась, зачем? – недоумевал Христофор. – Для чего взяла с собой этого кабана – старпома? И где ее теперь искать?

– С меня хватит, – заявил вдруг граф. – Я еду в порт, сажусь в межмирник и отправляюсь домой.

– А как же Ольга? – спросил Гонзо. – Вдруг она попадет в беду?

– Она еще попадет или нет, а я уже попал! У меня отпуск давно кончился. Наш герцог шутить не любит, не успеешь оглянуться, как попадешь в патруль, мутантов ловить. А эта работа не по мне... Я уж не говорю о том, что мои подданные, наверное, и ждать перестали своего графа! В общем, я уезжаю. Встретишь ее – передавай привет. Скажи: захочет вернуться, так знает, где меня искать. А не захочет – и не надо. Я себе таких еще сотню найду! За мной толпами ходят...

– Балда ты, ваше благородие, – устало сказал Христофор.

– Че-го?!

– А чего слышал. Не для тебя эта девчонка. Такую, как она, во всем Параллелье не найти...

Джек шумно засопел, сжимая и разжимая кулаки. Потом вдруг отвернулся и зло произнес:

– Прекрасно! Вот ты ее и ищи. А мне надоело. Только вряд ли у тебя с ней что-нибудь получится. Она ведь хочет Вселенной управлять! Ей не мужчина нужен, а сам Сатана. А ты – голодранец. И как мужик, наверняка, не для нее... после меня-то!

– Слушай, Джек, – нетерпеливо сказал Гонзо, – я ведь не посмотрю, что ты граф...

– Ага! Не любишь правды! Но я-то знаю: бросит она тебя рано или поздно. Если еще не бросила. Чего, думаешь, она этого старпома подцепила? Тоже он ей для каких-то колдовских дел понадобился. Мы все для нее не люди, а так, ингредиенты. Вроде сушеных жаб или печени крокодила – сварит и выбросит. А я не желаю, чтобы меня бросали. Сроду я сам всех бросал и впредь буду сам!

– Ну и проваливай, – сказал Христофор. – Обойдемся как-нибудь...

– Но самое интересное, – продолжал граф, – что ты все это понимаешь не хуже меня. Если, конечно, не идиот... Когда-нибудь мы с тобой еще встретимся и от души похохочем над тем, как эта ведьма водила нас за нос. See you later!

Джек Милдэм повернулся и зашагал прочь.

Христофор некоторое время смотрел ему вслед, а затем пошел своей дорогой. Он решил вернуться в гостиницу и ждать Ольгу там. Может быть, она вернется туда даже раньше его. Если вообще вернется...

Нельзя сказать, что слова графа не произвели на Гонзо никакого впечатления. Порой он действительно чувствовал себя печенью крокодила в ольгином колдовском котле. Сварит и выбросит... Что ж, может быть. Но не сейчас. У него ведь есть ее обещание...

Гонзо заторопился. Расталкивая прохожих, он не сразу заметил, что пробирается уже сквозь идущую навстречу колонну демонстрантов. Над головой захлопали красные, синие, черные флаги, затрещали туго натянутые транспаранты: "Евреи, убирайтесь в Израиль! ", "Латыши, убирайтесь в Латвию! ", "Подольцы, убирайтесь в свой Подольск! ", "Пролетарии всех стран, соединяйтесь! " Эта была последняя на сегодня, вечерняя демонстрация патриотических сил, которые пребывали в оппозиции лишь до двадцати четырех часов, после чего обязаны были составить правящую коалицию. Ярче всех выделялась в колонне группа Степана Ивановича Кучко. Он шел в окружении целой толпы соратников. У боярина в петличке горела красная гвоздика, у остальных – у кого розочка, у кого незабудка, у кого – ромашка... Чтобы избежать встречи с родным кандидатом, Христофору пришлось юркнуть в антикварный магазин сексуальных принадлежностей и притаиться за украшающим витрину бюстом Екатерины Великой. Переждав колонну в укрытии, Гонзо бегом припустил по улице в направлении гостиницы.

Ольги в гостинице не оказалось, и по словам ключницы, она не заходила. Христофор вошел в опустевший номер и в волнении принялся мерить его шагами. Из-под кровати высунулась голова нюшка, понаблюдала за ним некоторое время, потом тихо хрюкнула, намекая на то, что добрые люди в это время садятся ужинать. Христофор налил ему в миску электролит и поставил заряжаться. Нюшок обиженно поворчал, дескать, давно надо было сообразить, теперь вот жди...

– Потерпи уж, – сказал ему Христофор. – Я же терплю! Вот придет Оля, принесет нам чего-нибудь вкусненького...

Он выглянул в окно. В небе над Москвой уже сияли звезды. Улицы превратились в реки плывущих огней. Вдали светились совсем игрушечные отсюда Храм Христа-Спасителя, Дворец Советов и бассейн «Москва». И где-то на этом огромном светящемся пространстве, от торчащего на севере шпиля Останкинской телебашни до поднимающегося на юге Университета, должна была находиться Ольга...

Ведь она дала обещание! Сегодня она определенно сказала Христофору, что он может сопровождать ее, по крайней мере, до тех пор, пока не будет найден пресловутый Эликсир Владения.

«Интересно, – удивлялся сам себе Гонзо, – почему я так свято верю в это ее обещание? Кого и обмануть, как не меня – афериста, жулика и, прямо будем говорить, вора? Может быть я так верю ей потому, что кроме этого обещания у меня ничего нет? Ну, ну! К чему пессимизм? Я ей нужен. Объективно необходим. Да, я вор. Но когда нужно отыскать нечто сверхъестественно важное, я – незаменимый вор. Так что не будем раньше времени впадать в отчаяние и рвать на себе пуговицы... Придет. Никуда не денется.»

Словно в ответ на его мысли раздался громкий стук в дверь. Гонзо подскочил от неожиданности, хотя именно этого стука ждал и жаждал больше всего на свете.

«Наконец-то! Где же ты пропадала, горе мое?» – успел отрепетировать Христофор, пока летел к двери.

Но дверь сама раскрылась ему навстречу. Едва не попав в его объятья, в номер ввалился граф.

– Ты знаешь, – произнес он, дико тараща глаза, – а межмирника-то нету!

Через минуту они уже мчались в такси по направлению к городскому порту Дороги Миров.

– Я подумал, может ты знаешь, куда она собиралась, – объяснял граф. – И вообще – ты же вор... то есть я в хорошем смысле слова... Ты же специалист по всяким там угонам и так далее... может, найдем? По горячим следам. А то мне герцог голову снимет.

– Что ж ты не позвонил? – отчитывал его Гонзо. – Я бы давно там был!

– Представляешь, не сообразил! – признался граф. – Словно обухом по голове! Ай да Оля! Ну, не говорил ли я? Знал ведь, что она на все способна! Но чтоб такое! ...

В порту Христофор сразу вынул свое удостоверение следователя по особо важным делам и показал его диспетчеру по перевозкам – миловидной девушке в строгом форменном кителе с золотыми пуговицами.

– Так. Не п_о_няла, – сказала девушка с ударением на первый слог. – А что случилось?

– Что ж ты, диспетчер, не смотришь, что у тебя на стартовой делается! – прокуренным басом рявкнул Гонзо. – Межмирники с-под носа угоняют! Где «Флеш Гордон»?

– В смысле? – девушка глянула в распечатку. – Убыл в двадцать один ноль семь.

– Как это – убыл?! А капитана кто-нибудь видел?

– В смысле? – девушка снова поводила по распечатке ногтем с облупившимся лаком. – Капитан Джек Милдэм поднялся на борт в двадцать пятьдесят восемь. С ним один пассажир. Че вы мне...

Граф вдруг лихорадочно захлопал себя по карманам. Наконец, он со вздохом облегчения вынул свои права на вождение межмирника и положил их перед диспетчером.

– Не п_о_няла! – девушка изумленно округлила глаза. – Он же мне точь-в-точь такое же удостоверение показывал! Только фотокарточка...

– Фотокарточка! – передразнил ее Христофор. – Ладно, об этом в другом месте поговорим. Куда он прыгнул?

Девушка склонилась над распечаткой.

– Так. Пункт назначения... Опа! Не указан... – она испуганно посмотрела на Гонзо.

Тот вынул записную книжку и со зловещим видом нарисовал в ней домик с трубой.

– Спите на работе! А в порту жулики орудуют... На какой стоянке он парковался?

– На ТС-сто семнадцать... – уныло сказала девушка.

Христофор пририсовал к трубе дым и спрятал книжку в карман.

– Ну, веди, показывай! – сказал он диспетчеру.

Стартовая площадка была ярко освещена, но идти к ней нужно было через темную, обсаженную деревьями полосу отчуждения. Здесь не было нужды строить из себя следователя, и Христофор на минуту отдался собственным мыслям.

Все-таки сбежала, с горечью думал он. Ну конечно! Кто она, и кто он! Княжна, волшебница, повелительница ифритов, и мелкий жулик. Следователь липовый. Не сегодня-завтра поймают и опять в тюрьму. Так что все правильно. Пингвин и русалка, они, если честно, не пара... Но попрощаться-то можно было по-человечески? Эх, Оля, Оля!

Граф, шедший впереди и уже достигший стартовой площадки межмирников, вдруг вскрикнул и сломя голову бросился к стояночным местам.

– Не п_о_няла! – с ударением на первый слог произнесла девушка-диспетчер и раскрыла папку с бумагами.

Но Гонзо и без бумаг узнал стоящий на прежнем месте, до боли знакомый межмирник «Флеш Гордон». Он был еще горячий после прыжка сквозь бесчисленные пространства и стоял несколько скособочившись – видно где-то при посадке подмял одну из опор. Дверь межмирника была настежь распахнута, внутри горел свет. Граф и Гонзо в одно мгновение осмотрели все помещения и убедились, что людей на судне нет. Джек сразу принялся возиться с пультом, от которого еще поднимался сизый дымок, а Христофор вошел в крохотную ольгину каютку и сел на диван.

Он сразу увидел письмо – сложенный пополам лист с крупной надписью: «Джеку и Христофору». Гонзо развернул его и стал читать:

«Прежде чем вы разойдетесь по домам, хочу сообщить, что наша экспедиция успешно завершена, и поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Возвращаю межмирник, мне он больше не нужен. Впрочем, они все скоро будут не нужны. В самое ближайшее время я отменю Дорогу Миров. Она перестанет существовать вместе с Параллельем – просто вдруг выяснится, что ничего подобного никогда не было, нет и не будет. Я теперь располагаю всем, чтобы добиться своей цели. Дело в том, что из девяти бутылок, которые вез для меня „Старец Елизарий“, только восемь были с ифритами, а в девятой находился Эликсир Владения. Если не веришь, Христофор, перечитай Предания. Тот мой „дядя“, который прислал мне эти бутылки, не был полковником корпуса Мюрата. Он был верховным жрецом Ассуры. Его имя Ктор. Он так и не смог покинуть проклятый мир ТИОН-500, куда забросил его безумный Адилхан, но перед смертью сумел переслать мне Эликсир и собранных им ифритов. Восьми ифритов вполне достаточно, чтобы справиться с Медными Стражами. Но Эликсир по незнанию выпил не тот человек, которому он предназначался. Бывший старший помощник капитана „Леонида Кудрявцева“ является теперь единственным во Вселенной существом, способным управлять параллельными пространствами. Он – новый Повелитель, хозяин Чаши Джамшида, и, значит, мне по пути только с ним. Его именем я буду распоряжаться тем миром, который сотворю по своему вкусу.... Я пока не выбрала точную модель Вселенной, в которой буду жить. Знаю лишь, что в истории моего мира будет занимать видное место князь Гостомысл Киевский, мой отец. Остальное – детали... Только не пытайтесь меня преследовать. Однажды я уже побывала в Порту-Ноль и ни перед чем не остановлюсь, чтобы не допустить ошибки второй раз. Постарайтесь меня понять и не поминайте лихом. Ваша княжна Ольга – Вайле.»

Христофор перечитал письмо два раза, бережно сложил и спрятал в карман. Вряд ли стоит сообщать графу, что Ольга собирается строить мир, в котором нет места межмирникам, нет места параллельным пространствам, а значит, скорее всего, и им обоим – Христофору Гонзо и Джеку Милдэму.

«Выяснится вдруг, что меня вообще никогда не было на свете, – подумал он. – Но кто же тогда встретил тебя, Оля, там, в Узловом, и по уши влюбился с первого взгляда? Что это был за человек? Неужели, он был так плох, что ему и вовсе не стоило существовать?»

Христофор поднял глаза, чтобы посмотреть на себя в зеркало, которое Ольга сама повесила на двери своей каюты. Он вдруг почувствовал, что глаза его застилает пелена, смахнул слезы и тогда только убедился, что это не обман зрения. На зеркале губной помадой была выведена торопливая надпись: «Ялта-1903. Неплохая модель Вселенной! Стоит подумать...»

Content

Александр БАЧИЛО
НЕЗАМЕНИМЫЙ ВОР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23