Мэри БЭЛОУ

БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЛЮБОВНИЦА

Глава 1

Два джентльмена, одетые, несмотря на прохладу раннего утра, не по погоде легко – оба без сюртуков и жилетов, – готовились вышибить друг другу мозги или на худой конец лишить жизни менее эффектным способом. Дуэль должна была состояться одной из уединенных лужаек лондонского Гайд-парка, совершенно безлюдного в этот ранний час. Джентльмены, казалось, не замечали друг друга, они, очевидно, собирались с духом в ожидании решающего момента – когда один из секундантов взмахнет платком, и станет ясно, кто чего стоит, пуля рассудит, кто прав, кто виноват. Каждый из соперников знал: если не убьет он, убьют его. Стрелять предстояло на поражение, чтобы наверняка убить.

Как уже говорилось, дуэлянты прибыли в Гайд-парк не одни, а со свитой, то есть с секундантами и хирургом. Приехали также друзья и знакомые дуэлянтов. Ритуал исполнялся безукоризненно, ибо дуэль – это поединок чести, а не драка в гневе, где выясняют отношения те, кому не посчастливилось унаследовать титул.

Дуэли предшествовал вызов – брошенная а лицо перчатка. Вызов был принят, и теперь противники, двое секундантов и хирург готовились к развязке.

Как и всякое действо, дуэль не могла обойтись без зрителей, разумеется, мужчин. Впрочем, наблюдателей ввиду раннего часа было немного: Приехали в основном те, кто еще не успел вернуться домой после бурно проведенной ночи; для этих джентльменов дуэль была всего лишь развлечением, скрашивающим унылое однообразие балов, карточных игр в «Уайтсе» <Один из старейших клубов Лондона. – Здесь и далее примеч.пер> и утренних прогулок в парке. Поэтому они ожидали развития событий с видимым нетерпением.

Один из соперников, невысокий полноватый джентльмен не слишком приятной наружности, то и дело притопывал ногой и, явно нервничая, облизывал пересохшие губы, а ведь именно он бросил вызов… Этот дуэлянт пытался скрыть свое беспокойство, но необыкновенная бледность лица выдавала его с головой.

– Да, пожалуй, задайте ему этот вопрос, – процедил сквозь зубы нервничавший джентльмен, обращаясь к своему секунданту. – Нет-нет, я вовсе не ищу примирения, но все же,.. В таких случаях не следует забывать об этикете.

Секундант полноватого джентльмена подошел к секунданту противоположной стороны, и тот, выслушав сообщение, отправился передавать его адресату.

Второй участник дуэли, высокий и стройный, едва ли походил на человека, готовящегося встретить смерть, вид у него был самый беззаботный. Как и его противник, он был без сюртука, жилета и шейного платка, но, казалось, внешне только выигрывал от этого: под тонкой рубашкой белоснежного батиста вырисовывались очертания широких налитых плеч и мощных бицепсов. Ноги же, обтянутые бриджами, отличались стройностью и мускулистостью. Этот дуэлянт, безусловно, человек очень родовитый, казалось, был озабочен лишь тем, чтобы кружева на манжетах его батистовой рубашки не помялись; он разглаживал их своей узкой ладонью с длинными изящными пальцами – пальцами музыканта. При этом бросались в глаза его ногти – тщательно отполированные, с безупречным маникюром. Разглаживая кружевные манжеты, он беседовал со своими друзьями.

– Оливер дрожит как осиновый лист, – заметил барон Поттер, взглянув сквозь лорнет на полноватого джентльмена. – Полагаю, он не смог бы попасть во фронтон собора с тридцати шагов.

– Да и зубы у него выбивают дробь, как копыта резвой лошадки, – добавил виконт Кимбли.

– Ты всерьез собрался его убить, Трешем? – спросил Мэддокс-младший.

Джоселин Трешем окинул Мэддокса надменным взглядом.

– Разве не ради убийства совершаются дуэли? – проговорил он с презрительной усмешкой.

– Может, отсюда сразу в «Уайтс» завтракать? – предложил виконт Кимбли. – Ты не против, Трешем? А потом поедем в «Таттерсолл». Я там приметил пару гнедых для моей коляски.

– Да, но сначала надо покончить с этим досадным недоразумением. Дело яйца выеденного не стоит – это верно… И все же строить планы пока рановато.

В этот момент к собеседникам подошел секундант Трешема, и тот не без раздражения спросил:

– Чего мы ждем, Конан? Надеюсь, для задержки имеется весьма уважительная причина. Должен признаться, мне не терпится отправиться в клуб и как следует позавтракать.

Сэр Конан неплохо знал Трешема, и спокойствие последнего накануне поединка нисколько его не удивляло. Конан выполнял роль секунданта в трех предыдущих дуэлях приятелями и всякий раз после поединка Трешем с удовольствием и обильно завтракал. Причем завтракал без малейших признаков нервозности – словно нагулял аппетит во время верховой прогулки, во всяком случае, он совершенно не походил на человека, только что вернувшегося с дуэли.

– Лорд Оливер готов принять извинения, принесенные в надлежащей форме, – сообщил Конан.

Друзья Трешема встретили предложение лорда Оливера неодобрительным гулом.

Карие глаза – столь темные, что многие принимали их за черные, – не мигая смотрели на сэра Конана. На породистом лице дуэлянта не дрогнул ни один мускул.

Наконец, презрительно усмехнувшись, Трешем проговорил:

– Он вызвал меня за то, что я наставил ему рога, но готов удовлетвориться простым извинением? Конан, неужели я должен что-то говорить? Разве вы не можете передать мой ответ, не посовещавшись со мной?

– Может, все-таки стоило бы посовещаться, – осторожно заметил секундант. – Я бы счел свой долг невыполненным, если бы не посоветовал вам извиниться, Трешем. Оливер – очень приличный стрелок.

– Так пусть докажет свою состоятельность и убьет меня, – пожал плечами Трешем. – Пусть это случится как можно быстрее, дружище Конан. Зрители явно скучают.

Сэр Конан молча покачал головой и направился к секунданту лорда Оливера, чтобы сообщить: герцог Трешем извиняться не собирается, так как не видит в этом необходимости. Теперь выхода не было, и дуэлянтам оставалось лишь продолжить начатое.

Виконт Рассел, секундант лорда Оливера, тоже хотел как можно скорее покончить с этим делом, ведь Гайд-парк – не самое удачное место для подобных развлечений. Что ни говори, а дуэли законом запрещались… Конечно, этот относительно уединенный уголок казался безлюдным в столь ранний час, но все же было бы гораздо надежнее стреляться в Уимблдоне, где обычно и происходили такого рода встречи.

Однако лорд Оливер, друг виконта Рассела, настоял на своем, и дуэлянты направились в Гайд-парк.

Секунданты зарядили пистолеты, предварительно тщательно проверив оружие. Взволнованные зрители перешептывались.

Каждый из дуэлянтов, по-прежнему избегая смотреть на соперника, взял свой пистолет. Затем, повернувшись друг к другу спиной, они по сигналу секундантов стали расходиться в разные стороны. Наконец, проделав оговоренное заранее число шагов, обернулись. Теперь каждый – стоя вполоборота к противнику, так, чтобы представлять собой менее объемную мишень, – тщательно прицеливался…

И каждый ждал, когда виконт Рассел взмахнет белым платком, давая команду стрелять.

Все замерли в ожидании…

И тут случилось непредвиденное: виконт взмахнул платком – и тотчас же раздался чей-то крик:

– Стойте! Остановитесь!

Кричала молодая женщина. Голос доносился со стороны ближайшей рощицы. Зрители, до этого боявшиеся даже вдохнуть полной грудью, чтобы ничем не помещать противникам сосредоточиться, все разом заговорили, выражая свое возмущение.

Герцог Трешем невольно вздрогнул и, в гневе повернувшись в сторону рощи, вдруг опустил пистолет.

Лорд Оливер, тоже отвлеченный криком, тем не менее успел опомниться и, прицелившись, выстрелил.

Женщина завизжала.

Трешем даже не опустил глаза. И в самом деле, в первый момент он даже не почувствовал боли. Но кроваво-красное пятно, появившееся на его бриджах чуть выше голенища сапога, становилось все больше. Кровь просачивалась сквозь ткань, и пятно все растекалось и растекалось, будто кто-то невидимый орудовал кистью, не скупясь на мазки.

– Позор! – выкрикнул барон Поттер. – Позор, Оливер!

И тотчас же раздались другие голоса – все осуждали человека, не погнушавшегося воспользоваться замешательством противника.

Сэр Конан бросился к раненому дуэлянту. Хирург с озабоченным видом склонился над своим чемоданчиком. Но герцог, взмахнув левой рукой, дал понять секунданту и доктору, что не нуждается в их услугах. Затем медленно поднял правую руку и тщательно прицелился. Рука его нисколько не дрожала; лицо же хранило выражение предельной сосредоточенности. Чуть прищурившись, Трешем смотрел на противника, теперь игравшего роль беспомощной жертвы – ведь свой выстрел он уже сделал. Казалось, еще мгновение – и он замертво рухнет на траву.

Но лорд Оливер, к чести его будет сказано, стоял не шелохнувшись, хотя рука, сжимавшая рукоять пистолета и сейчас безвольно опущенная, заметно дрожала.

Все затаили дыхание. Молчала и появившаяся на лужайке женщина. Близился миг развязки.

И тут герцог Трешем, как и на трех предыдущих поединках, согнул руку в локте и выстрелил в воздух.

А красное пятно на его бриджах быстро увеличивалось и становилось все ярче.

Требовалась немалая сила воли, чтобы устоять, в то время как в ногу, казалось, впивались тысячи игл. Да, лорд Оливер позволил себе стрелять, хотя любой джентльмен на его месте дождался бы повторного сигнала секунданта. Однако Трешем терпел адские муки не для того, чтобы убить противника; ему хотелось заставить его взглянуть в глаза смерти, хотелось, чтобы Оливер в страхе гадал: отступит ли на сей раз герцог, известный своей удивительной меткостью, от традиции стрелять на дуэли в воздух?

К тому моменту, как выстрел был сделан и все еще дымящийся пистолет был отброшен на влажную от росы траву, иглы, впившиеся в голень, успели многократно увеличиться числом – теперь они терзали все тело герцога. Трешем удерживался на ногах лишь потому, что самолюбие не позволяло ему продемонстрировать слабость в присутствии Оливера; он не мог доставить сопернику такое удовольствие.

К тому же Трешем был очень зол. Нет, не то. Он кипел от ярости, и гнев требовал выхода. Возможно, лорду Оливеру и пришлось бы испытать сполна всю силу этого гнева, но, к счастью для соперника, герцог гневался вовсе не на него.

Трешем повернулся и, прищурившись, посмотрел в сторону рощицы – там, на краю лужайки, по-прежнему стояла та, чей пронзительный визг до сих пор звучал у него в ушах.

Похоже, это была служанка, забывшая главную заповедь людей своего сословия: не лезть не в свои дела, особенно – в дела господские. Эта девчонка заслужила урок, чтобы впредь не забывалась.

Служанка же, по-видимому, пребывала в шоке, иначе давно убежала бы с места дуэли. «Хорошо еще, что визжать перестала», – подумал герцог. Жаль, что ей случилось родиться женщиной, не то он не отказал бы себе в удовольствии как следует отстегать мерзавку хлыстом перед тем, как заняться своей ногой.

Такой страшной боли Трешем прежде ни разу не испытывал. После того как он отбросил пистолет, время, казалось, остановилось, а ведь прошли считанные секунды… Перед глазами расплывались красные круги, и сквозь кровавый туман он видел, как медленно, будто в кошмарном сне, к нему бежали его секундант и доктор. Зрители возбужденно гудели, но один голос выделялся на фоне общего гула.

– Браво, Трешем! – закричал виконт Кимбли. – На такого, как этот мерзавец, и пули жалко!

Джоселин поднял руку, давая понять, что согласен с приятелем, но при этом по-прежнему смотрел на виновницу своих страданий. Наконец поманил ее к себе.

Будь она поумнее, сорвалась бы с места и побежала прочь, если уж не додумалась убежать раньше. Едва ли он пустился бы за ней в погоню. Да и те, кто был с ним, скорее всего не стали бы опускаться до того, чтобы охотиться за невзрачной худенькой служанкой в скромном сером платьице.

Но ума ей явно недоставало. Она сделала несколько неуверенных шагов, но, словно устыдившись своей робости, внезапно остановилась, расправила плечи и решительно направилась к герцогу.

– Вы глупец! – бросила она в лицо пэру Англии, словно не знала о пропасти, разделявшей сословия.

«Да кто она такая? – думал Трешем. – Как смеет оскорблять аристократа? А может, она сумасшедшая?» – промелькнула мысль.

– Какая непростительная глупость!.. Рисковать жизнью, божественным даром, из-за того, что позволили себе впутаться в историю! – продолжала дерзкая служанка. – И вот вам результат – вы ранены. Думаю, вы получили по заслугам.

Джоселин в изумлении уставился на незнакомку. Он даже на миг забыл о боли. Эта девчонка была явно не в себе.

– Замолчи, – сказал он, наконец. – Если бы я погиб, то только благодаря тебе. И тогда тебя вполне могли бы повесить. Неужели ты так мало дорожишь своей жизнью, что позволяешь себе рисковать головой, вмешиваясь в чужие дела?

Щеки девушки пылали; она была разгневана не меньше, чем Трешем. Но последние слова герцога заставили ее побледнеть. Она поджала свои пухлые губы, и они тотчас же вытянулись в ниточку.

– Нам надо бы заняться твоей ногой, Трешем, – заметил сэр Конан. – А она, – он указал на служанку в сером платье, – подождет. Ты истекаешь кровью, старина. Позволь нам с Кимбли донести тебя вон до того одеяла.

Герцог взглянул на доктора, уже успевшего приготовить место для осмотра раненого и разложившего хирургические инструменты.

– Донести? – презрительно усмехнулся Трешем и уставился на незнакомку. – Позволь опереться на твое плечо, – сказал он неожиданно.

– Но Трешем!.. – в раздражении воскликнул Конан. Все с удивлением взглянули на герцога – он действительно вел себя довольно странно.

– Я тороплюсь на службу и могу опоздать, – пробормотала девушка.

Но Трешем, казалось, не расслышал ее слова. Он привык повелевать и желал, чтобы его распоряжения выполнялись беспрекословно. Возможно, он не собирался взваливать на хрупкие плечи девушки всю тяжесть своего тела, но получилось именно так. Боль же при ходьбе оказалась настолько острой, что все, испытанное им до этого, могло бы показаться комариным укусом.

– Это ты виновата, – процедил он сквозь зубы, сделав очередной мучительный шаг в сторону хирурга; расстояние между ним и доктором каким-то мистическим образом многократно увеличилось. – Поэтому ты будешь делать то, что я тебе прикажу, и держи свой дерзкий язык за зубами, не то пожалеешь.

Лорд Оливер надевал сюртук. Виконт Рассел, уже успевший убрать в ящик его оружие, направился за пистолетом герцога.

– Лучше бы вам на время забыть о гордости и позволить друзьям отнести вас, – сказала девушка.

Она шла прямо, нисколько не сутулясь под весом Трешема. Несмотря на хрупкое сложение, девушка оказалась довольно сильной. К тому же, как успел заметить герцог, весьма привлекательной. Впрочем, он не был удивлен ее выносливостью – ведь девушки из низшего сословия с детства приучены к физическому труду. Наверное, ей не привыкать и к побоям хозяина – с ее-то характером… Во всяком случае, Джоселин впервые в жизни встретил столь дерзкую служанку.

К тому времени как герцог наконец-то добрел до одеяла, он чуть не умер от боли. Еще немного – и он бы потерял сознание.

– Ложитесь, ваша светлость, – сказал доктор. – Я должен как можно быстрее осмотреть вас. Откровенно говоря, мне очень не нравится ваша рана. Наверное, придется ампутировать ногу, чтобы спасти вам жизнь.

Доктор говорил об этом так, как мог бы говорить парикмахер, собравшийся отрезать локон, не желающий укладываться в прическу. Этот хирург когда-то служил в армии в полевом госпитале и отрезал своим пациентам конечности с такой же легкостью, с какой цирюльники стригли волосы. По мнению доктора, существовали лишь два по-настоящему действенных способа лечения – кровопускание и ампутация.

Джоселин витиевато выругался.

– Но вы же не можете ставить такой ужасный диагноз, даже не осмотрев как следует рану! – воскликнула служанка. – Согласитесь, для вашего пациента последствия станут настоящей трагедией.

– Конан, седлай моего коня, – сквозь зубы процедил Джоселин; боль усиливалась, и он с трудом удерживался от стона.

Приятели герцога тотчас же оживились.

– Трешем, это безумие! – воскликнул один.

– Воспользуйся моим экипажем, Трешем, а я пойду пешком, – предложил другой. – Потом пришлешь мне коляску.

– Не подходи к нему, Броум. Видишь, он не в себе.

– Держись, старина! Покажи им, чего ты стоишь.

– Подайте мне коня, черт возьми, – прошипел Трешем. Он с силой сжал плечо девушки, но она и виду не подала, что ей больно. Лишь вполголоса проговорила:

– Теперь я наверняка опоздаю и потеряю место.

– Вот и прекрасно, – проворчал Трешем.

Несмотря на протесты хирурга, друзья выполнили просьбу Джоселина и подвели ему коня.

– Замолчите! – презрительно бросил Трешем, повернувшись к доктору. – Добравшись до дома, я вызову своего личного лекаря. Ему я доверяю больше, чем вам. У него, во всяком случае, хватит ума на то, чтобы не предлагать мне ампутацию. Помоги мне забраться на коня, – сказал он, взглянув на девушку.

В этот момент к герцогу подошел Оливер.

– Я не считаю, что получил сатисфакцию, Трешем, – проговорил лорд Оливер срывающимся голосом. – Хочу, чтобы вы знали об этом.

Оливер был смертельно бледен; руки его дрожали. Глядя на него, можно было подумать, что это именно он получил серьезное ранение.

– Не сомневаюсь, – продолжал Оливер, – что вы воспользуетесь этим досадным инцидентом для того, чтобы окончательно обесчестить мое имя. И все станут насмехаться надо мной, когда узнают, что вы допустили этот оскорбительный жест – выстрелили в воздух.

– Надо полагать, вы предпочли бы умереть?

Что касается самого Джоселина, то он сейчас предпочел бы быть покойником – мертвые не чувствуют боли. А боль все усиливалась, и требовалась редкостная сила воли, чтобы не потерять сознание.

– Если вам дорога жизнь, впредь вы будете держаться подальше от моей жены, – сказал лорд Оливер. – В следующий раз я не стану оказывать вам незаслуженную честь, вызывая на поединок, Я просто пристрелю вас как собаку. Вы вполне этого заслуживаете.

Не дожидаясь ответа, лорд Оливер зашагал прочь.

– Позор! – послышалось со всех сторон.

Однако в возгласах зрителей звучало не столько осуждение, сколько разочарование – ведь их лишили захватывающего зрелища. Многие не отказались бы посмотреть, как раненому ампутируют ногу прямо на зеленой травке Гайд-парка.

– Я сказал, помоги мне сесть на коня! Ты слышала?! – Джоселин по-прежнему опирался на плечо служанки.

Конан же тем временем держал под уздцы Кавалера, гнедого герцога.

Если бы на карту не была поставлена его честь, Джоселин, возможно, так и не смог бы взобраться на коня. Конан, хоть и не одобрял действия друга, молча помог ему.

«Если даже одна пуля причиняет такую боль, то что же сказать о страданиях тех, кто получал сразу несколько? Они, должно быть, настоящие мученики», – думал Трешем. Что бы герцог ни говорил хирургу, он и сам не был уверен в благополучном исходе. Пуля застряла очень глубоко и вполне могла вызвать заражение. Трешема мутило при одной мысли о том, что его ожидало. Стиснув зубы, он взял поводья из рук Конана.

– Я поеду с тобой, Трешем, – сказал ему друг. – Но уверяю тебя, ты сглупил.

– А я поеду с другой стороны, – вызвался виконт Кимбли. – Чтобы тебя подхватить, когда ты начнешь падать. Но ты молодец, Трешем, – добавил виконт, – Хорошо осадил этого коновала.

Служанка взглянула на герцога.

– Я уже полчаса как должна быть на месте, – заявила она. – Опоздала же из-за вашей идиотской дуэли.

Джоселин хотел сунуть руку в карман сюртука, но вдруг заметил, что на нем по-прежнему лишь рубашка и бриджи.

– Конан, поищи в кармане моего сюртука соверен, – проговорил герцог в раздражении, – а когда найдешь, брось его этой девке, пожалуйста. Полагаю, эта сумма с лихвой покроет ту, что ей платят за полчаса работы.

Но служанка не стала дожидаться подачки. Девушка уже шагала в сторону рощицы, и было совершенно очевидно, что она оскорблена и возмущена.

Барон Поттер, глядя ей вслед, с усмешкой проговорил:

– Хорошо еще, что эти модистки не могут вызывать на поединок пэров Англии. Иначе завтра утром пришлось бы тебе, Трешем, снова стреляться. И знаешь, – добавил он со смешком, – я крепко подумал бы, прежде чем ставить на тебя.

Джоселин промолчал. Эта девчонка не стоила того, чтобы говорить о ней. В любом случае ему сейчас было не до нее. Сейчас герцогу предстояло совершить подвиг – добраться до Гросвенор-сквер, где находился Дадли-Хаус, его дом, его крепость.

Джейн Инглби довольно быстро поняла: здесь, в Лондоне, ей никто не поможет, а той небольшой суммы, что ока взяла с собой, хватит от силы на месяц, даже если считать каждый фартинг. В поисках работы девушка ходила из магазина в магазин, из агентства в агентство. И вот через две недели, когда кошелек ее почти опустел, ей наконец-то удалось найти место помощницы модистки. Работать приходилось с раннего утра до позднего вечера, причем за мизерную плату. Хозяйка же, некая мадам Лорен, отличалась весьма скверным характером. Эта особа, общаясь с клиентами, говорила с ужасным французским акцентом и жестикулировала на французский манер. Оставшись же наедине со своими работницами, она мгновенно забывала французский и обнаруживала прекрасное владение простонародным английским, причем говорила без всякого акцента.

Но как бы там ни было, работа могла прокормить Джейн и даже позволяла оплачивать крохотную комнатушку, которую ей удалось снять в далеко не лучшем лондонском районе.

Вот уже два дня у нее была работа, и сегодняшний день – третий… Но она опоздала. Не хотелось и думать о том, что ее ждет. Даже если бы у нее имелась серьезная причина для опоздания, едва ли кто-то стал бы принимать это в расчет. И уж совсем не приходилось рассчитывать на понимание, если она расскажет мадам Лорен правду.

Все случилось именно так, как и предвидела Джейн. Через пять минут после прихода в мастерскую Джейн Инглби уже покидала ее, и, кажется, навсегда.

– Надо же, – заявила мадам, выслушав объяснения девушки, – два джентльмена дрались на дуэли! Ты что, не в своем уме? Никто больше в Гайд-парке дуэлей не устраивает! Если кому захочется выяснять отношения, сейчас для этого едут в Уимблдон.

Джейн не могла сообщить хозяйке имена дуэлянтов, хотя она запомнила, что к одному из них, черноволосому и надменному, к тому, кого ранили, обращались Трешем. И еще, кажется, кто-то упомянул, что он живет на Гросвенор-сквер.

– Трешем? На Гросвенор-сквер?! – всплеснув руками, воскликнула хозяйка. – Да, это многое объясняет. Более безрассудного и отчаянного джентльмена еще надо поискать, хотя в Лондоне второго такого, пожалуй, и не сыщешь. Он сродни самому дьяволу!

Джейн вздохнула с облегчением. Все-таки ей поверили. Но мадам тут же запрокинула голову и издевательски захохотала. Затем обвела взглядом мастерскую, словно призывая работниц разделить ее веселье. И все захихикали, желая угодить мадам.

– Ты хочешь сказать, что герцогу Трешему потребовалась помощь помощницы модистки? – спросила хозяйка. И тут же, не дожидаясь ответа, заявила:

– Меня не проведешь. Ты шла мимо, увидела кое-что интересное и осталась таращиться, гусыня ты глупая. Скажи, они стащили с герцога штаны, чтобы посмотреть рану? И ты убедилась, что штаны его не ватой набиты?

Работницы снова захихикали, и Джейн почувствовала, что краснеет.

– Так, значит, вы называете меня лгуньей? – напрямик спросила Джейн; в этот момент она совершенно не думала о том, что может лишиться места.

Мадам Лорен даже растерялась от такой неслыханной наглости.

– Именно так, мисс принцесса на горошине, – заявила хозяйка. – И еще скажу тебе, что мне тут принцессы не нужны. Можешь больше сюда не приходить, если только… если только ты не принесешь мне от герцога Трешема записку, подтверждающую правдивость твоего рассказа.

Работницы зашлись от хохота. Джейн же оставалось лишь покинуть мастерскую. Вслед ей летели насмешки. Только пройдя полквартала, девушка вспомнила о том, что не потребовала жалованье за два дня работы.

Но что теперь делать? Снова отправиться в агентство? Сложность состояла еще и в том, что у Джейн не было ни рекомендаций, ни опыта. Теперь же ситуация многократно усложнялась тем обстоятельством, что она была уволена через два дня после того, как приступила к работе, – уволена за опоздание и ложь.

На днях Джейн потратила последние деньги, купив крупы и хлеба, а также скромное, приличествующее ее положению серое платье – оно сейчас и было на ней.

«Но что же теперь делать? – спрашивала себя Джейн, – Куда теперь идти?» Даже если бы она решила отправиться на поиски Чарлза – такая мысль как-то промелькнула у нее, – на это потребовались бы средства, которых у нее не было. Ей даже письмо не на что отправить. К тому же ее, наверное, уже разыскивают. В Лондоне она пробыла больше двух недель, но за это время так и не предприняла никаких шагов, чтобы скрыть место своего пребывания. Кое-кто мог отправиться следом, и тогда…

Развивать эту мысль Джейн не пожелала.

В любой момент она могла встретить знакомого и прочитать в его глазах правду: за ней охотятся. И сейчас она так глупо и опрометчиво лишила себя возможности затеряться среди лондонского трудового люда – в этой среде у нее наверняка не было знакомых.

Следует ли обратиться в другое агентство, не упоминая об опыте последних двух дней? И есть ли в Лондоне такое агентство, куда бы она не наведывалась раз пять по меньшей мере?

Тут какой-то полный джентльмен сильно толкнул ее в плечо и отчитал за то, что не смотрит, куда идет. Джейн почувствовала, что в ней вновь закипает гнев – в который уже раз за сегодняшнее утро. И все началось с этого несносного дуэлянта – с герцога Трешема. Он обращался с ней так, будто она была вещью, будто единственное ее назначение – служить удовлетворению его, Трешема, нужд, а потом хозяйка, назвавшая ее лгуньей и превратившая в объект насмешек…

Неужели женщины низших сословий столь бесправны? Неужели они не заслужили хоть толики уважения?

Что же касается герцога Трешема… Она непременно сообщит ему о той роли, которую он сыграл в ее, Джейн, увольнении. И пусть узнает, что без работы она умрет от голода! А мадам Лорен должна знать, что не имела права обвинять ее во лжи, не имея на то оснований. Что хозяйка говорила? Что она может сохранить место, если принесет от герцога записку, подтверждающую правдивость ее рассказа?

Ну что же, мадам получит записку.

И герцог подпишет ее.

Она знала, где он живет. На Гросвенор-сквер. Это место было ей знакомо. Едва приехав в Лондон, еще не осознав всю безнадежность своего положения, еще не почувствовав одиночества, Джейн отправилась гулять по Беркли-сквер и по Гросвенор-сквер. Так что найти дом Трешема для нее не составит труда.

Джейн отправилась в путь.

Глава 2

Граф Дербери остановился в отеле «Палтни». В Лондон он приезжал редко, поэтому не затруднял себя приобретением собственного дома в городе. Он и отель предпочел бы подешевле, но миссия требовала соблюдения приличий. Дербери надеялся, что пробудет в Лондоне не слишком долго, так что больших издержек сумеет избежать. Вскоре он сможет преспокойно отправиться домой, в имение Кэндлфорд, расположенное в графстве Корнуолл.

А сейчас граф принимал в своих гостиничных апартаментах посетителя, человека, от которого в данный момент очень многое зависело… Правда, по мнению графа, этот маленький вертлявый человечек с густо напомаженными волосами совершенно не походил на сыщика со знаменитой Боу-стрит. Но не всегда наши представления соответствуют действительности, и с этим приходилось мириться.

– Полагаю, за те деньги, что я вам плачу, вы могли бы поднять на ноги всех и каждого и найти, наконец, эту девчонку. Не думаю, что поймать провинциалку, впервые приехавшую в столицу, – такое уж сложное дело. Леди Уэбб – единственная, к кому она могла бы обратиться, – сейчас в отъезде.

– Прошу прощения, сэр, но у нас немало и других дел, – ответил сыщик. – Привлечь всех людей мы не можем. Однако уверяю вас: у меня будут помощники. Надежные люди, самые лучшие.

– Да уж, судя по вашим запросам, они должны быть просто золотые, – проворчал граф.

Сыщик вежливо поклонился.

– А не могли бы вы эту девушку описать? – спросил он.

– Высокая и худая. Блондинка. Хорошенькая. Даже слишком.

– Сколько ей лет, сэр?

– Двадцать.

– Значит, она просто сбежала из дома, сэр, и вы желаете ее вернуть? У меня создалось впечатление, что вы чего-то недоговариваете.

– Разумеется, все не так просто! Эта женщина – опасная преступница, убийца. Она убила моего сына… то есть он еще жив, но скорее всего не выживет. И к тому же она воровка. Сбежала с кучей денег и драгоценностей. Ее необходимо найти.

– И передать в руки правосудия, – кивнул сыщик. – А теперь, сэр, если не возражаете, мы подробнее остановимся на приметах девушки. Может, в ее внешности есть что-то особенное, запоминающееся? Или, скажем, ее привычки… Чем она любит заниматься, куда ходит? Постарайтесь вспомнить о ней все, что может помочь нам в поисках.

– Полагаю, вам бы лучше сесть, – пробормотал граф. – Кстати, как вас зовут?

– Боуден, сэр. Мик Боуден.

* * *

Джоселин чувствовал себя так, словно его крепко подпоили, а затем как следует вздули. Все расплывалось перед глазами, и мысли путались, что весьма точно соответствовало состоянию крепкого подпития. К тому же в горизонтальном положении ему было гораздо комфортнее, чем в вертикальном. И еще, он ужасно злился… Герцог был человеком действия, и состояние беспомощности очень раздражало его.

Впрочем, Трешем и впрямь был навеселе. Увы, он выпил не потому, что жаждал веселья, – ему лишь хотелось заглушить боль. И это отчасти удалось. Сэр Конан предложил ему второй стакан бренди, но Джоселин решительно отказался.

– Если я выпью еще, проклятый мясник начнет резать мою ногу, а я даже прогнать его не смогу.

Язык у герцога заплетался. В голове стоял туман.

– Я уже дал слово, сэр, что не стану оперировать вас без вашего согласия, – заверил Трешема доктор Рейкс; он всем своим видом, что глубоко оскорблен словами герцога. – Однако пуля, судя по всему… Боюсь, она проникла в кость…

– Так вытащите ее оттуда, – с трудом ворочая языком пробормотал Трешем. Он, конечно, был пьян, но все же прекрасно понимал: боль, которую сейчас отчасти заглушил алкоголь, не идет ни в какое сравнение с тем, что ему предстоит испытать. Когда хирург начнет оперировать, Так что затягивать ни к чему. – Давай, дружище, принимайся за работу.

– Моя дочь вот-вот должна подойти, – немного смутившись, сообщил хирург. – Дочь хорошая помощница. Рука у нее твердая, и дело свое она знает. Я послал за ней как только приехал сюда. Но, должно быть, она успела покинуть библиотеку до того, как посыльный прибыл туда.

– К черту дочку! Давай…

В этот момент вошел дворецкий, а следом за ним – девушка.

– Вот она и приехала, – с облегчением вздохнул Конан.

– Нет, сэр, – возразил доктор, – это не она. Впрочем, не важно, с этим может справиться любая служанка. Ты в обморок не падаешь при виде крови? – спросил он, взглянув на девушку.

– Нет, не падаю… Но здесь, по-видимому, какая-то ошибка…

– Довольно, – перебил ее доктор. – Мне надо извлечь пулю из ноги его светлости. Ты будешь подавать инструменты по моему указанию и удалять кровь тампоном, чтобы я видел, что делаю. Подойди сюда.

Джоселин обеими руками вцепился в матрас. Если они успел взглянуть на девушку, прежде чем та исчезла за спиной доктора Рейкса, то ясно мыслить уже не мог. И уж тем более он ничего не соображал, когда в ногу вонзился скальпель. Казалось, каждая клеточка его тела содрогалась в агонии, а скальпель погружался все глубже и глубже… Конан навалился на бедро друга, чтобы тот не шевелился во время операции. Джоселин терпел из последних сил, он не кричал и даже не стонал, лишь скрипел зубами.

Время тянулось мучительно долго. Казалось, прошла вечность, прежде чем доктор на удивление спокойным голосом объявил, что извлек пулю.

– Самое худшее позади, Трешем, – пробормотал Конан, задыхаясь, словно десять миль бежал в гору. – Все кончено.

– Черт бы вас всех побрал! – взревел Джоселин. – Неужели, Рейкс, ты не мог вытащить пулю побыстрее?

– Быстрее я не мог, – с достоинством ответил доктор. – Пуля сидела слишком глубоко. Пока еще трудно сказать, каковы будут последствия ранения, но уверяю вас: спешка с моей стороны, несомненно, привела бы вас к инвалидности. Вот тогда ампутации скорее всего не удалось бы избежать.

Джоселин выругался, закрыл глаза и вдруг почувствовал приятную прохладу: холодный компресс положили ему на лоб, а затем еще и на щеки. До этого мгновения он не осознавал, что весь горит.

Открыв глаза, герцог узнал ее мгновенно. Золотистые волосы стянуты в узел на затылке. Губы крепко сжаты. Именно такой она была, когда он увидел ее тогда, в Гайд-парке.

– Какого дьявола? Зачем ты пришла сюда?

– Чтобы помочь доктору. А теперь вытираю вам пот со лба, – ответила девушка. Отвернувшись, она смочила марлю в холодной воде и, отжав ее, снова положила ему на лоб.

Аппетитная девчонка!

– Ну и ну! – воскликнул Конан, который, очевидно, тоже узнал помощницу доктора.

– Кто тебя впустил? – спросил Джоселин и тут же, поморщившись от боли, вполголоса выругался – доктор Рейке как раз накладывал что-то на рану.

– Полагаю, меня впустил ваш дворецкий, – ответила девушка. – Я сказала, что хочу вас видеть, и он незамедлительно провел меня наверх. Он даже сказал, что меня ждут. Думаю, вам следует предупредить его, чтобы впредь он был поосторожнее с посетителями и не пускал к вам всех подряд. На моем месте мог оказаться кто угодно.

– Ты и есть кто угодно! – заорал Джоселин, изо всех сил вцепившись в матрас. Любое прикосновение к ноге причиняло адскую боль, а доктор уже начал перебинтовывать рану. – Зачем ты пришла ко мне? Чего ты от меня хочешь?

– Кем бы вы ни были, – проговорил доктор, с тревогой поглядывая на девушку, – хочу заметить: вы расстраиваете моего пациента. Может, вам…

– Но я требую лишь одного, – заявила Джейн. – Вы должны подписать записку о том, что удерживали меня сегодня утром против моей воли и из-за вас я опоздала на работу.

Джоселин в изумлении смотрел на девушку. Наконец рявкнул:

– Убирайся к черту!

Эта служанка отличалась редкостной наглостью.

– Вполне вероятно, что я именно туда и отправлюсь, если потеряю работу, – проговорила Джейн, прикладывая к шее герцога прохладную влажную ткань.

– Но может быть… – Взглянув на своего пациента, доктор Рейке тотчас же умолк.

– Если тебя вышвырнут на улицу, где ты умрешь с голоду, какое мне до этого дело? – проворчал герцог. – Если бы не ты, я не валялся бы тут беспомощный, как выброшенный на берег кит.

– Не я наставляла на вас пистолет, – резонно возразила Джейн. – И не я нажала на курок. Я призывала вас обоих остановиться, если вы помните.

Неужели он, Трешем, опустился до перебранки с какой-то служанкой? Да еще в своем собственном доме… В своей спальне, наконец! Трешем отстранил руку с прохладным компрессом.

– Конан, дай ей соверен, который она тогда не взяла. Будь так любезен. И еще… Если она не захочет уйти сама, спусти ее с лестницы.

Но тут Джейн вновь заговорила:

– Разумеется, я никуда не пойду, пока вы не подпишете бумагу.

Сэр Конан усмехался, поглядывая на девушку; ситуация казалась ему довольно забавной.

– Послушай, Трешем, – проговорил он, наконец, – а почему бы тебе не подписать бумагу? Один росчерк пера – и все. Я пошлю за письменным прибором. Могу даже сам написать все, что требуется. Пойми, для нее это вопрос жизни и смерти.

– К черту! Я не желаю даже говорить на эту тему! Если хочет, пусть дожидается, пока дворецкий не вышвырнет ее отсюда. Вы закончили, Рейке?

Доктор кивнул и принялся собирать хирургические инструменты.

– Да, ваша светлость, я закончил. Должен предупредить, что рана серьезная. Но все же будем надеяться на благоприятный исход. И вам придется три недели лежать. Ногу же следует держать в приподнятом положении.

Джоселин лишился дара речи. Три недели неподвижности? Что за бред! Ничего более неприятного он даже представить себе не мог.

– Вы должны предоставить мне какую-нибудь работу, если отказываетесь подписать бумагу, – заявила Джейн. – Я не желаю умирать от голода по вашей милости.

Джоселин молча смотрел на виновницу всех своих несчастий.

Сегодняшняя дуэль была четвертой по счету в его жизни. Из первых трех он выходил целым и невредимым, если не считать единственной царапины. Да и сейчас Оливер не попал бы в него, если бы он, Трешем, услышав крик, не повернулся к нему анфас, тут же превратившись в прекрасную мишень. К тому же гораздо удобнее целиться в противника, который не целится в тебя.

– Требуешь работы? Считай, что ты ее получила. Работа на три недели. В качестве моей сиделки. Поверь мне, через неделю ты пожалеешь о том, что не согласилась голодать.

Пристально глядя в глаза герцога, Джейн спросила:

– Сколько вы будете мне платить?

На следующее утро Джейн проснулась в некоторой растерянности – ее поразила тишина. За время, проведенное в Лондоне, она уже привыкла просыпаться от рева пьяных мужчин и визга их жен. Но сейчас не было ни воплей, ни запаха тухлой капусты, ни вони из отхожих мест. Была тишина, свежий воздух, тепло и чистота.

И тут Джейн наконец-то вспомнила: она находится в Дадли-Хаусе на Гросвенор-сквер. Откинув одеяло, девушка ступила на чудесный мягкий ковер и невольно улыбнулась – роскошью своих апартаментов она была обязана случаю.

Накануне, уведомив свою квартирную хозяйку о том, что съезжает, Джейн собрала вещи и вернулась на Гросвенор-сквер. На этот раз она позвонила у черного хода, рассчитывая, что ей выделят каморку на половине прислуги. Однако ей сообщили, что свободных мест для прислуги нет, поэтому его светлость распорядился поселить сиделку в комнате для гостей.

Комната оказалась небольшой и довольно скромной, с окнами, выходящими в сад. Но Джейн была в восторге – ведь в ее новом жилище тихо, светло и тепло. О чем еще можно мечтать?

Джейн не видела герцога со вчерашнего утра – тогда она так дерзко, отчаянно дерзко, потребовала, чтобы он предоставил ей работу, если не желает подписать записку для мадам Лорен. После ухода доктора герцог принял изрядную дозу опийной настойки – дворецкий подлил ее в чай хозяину без его ведома, – поэтому было совершенно очевидно: его светлость проснется в ужасном состоянии, и проснется с такой чудовищной головной болью, что боль в ноге покажется по сравнению с ней вполне терпимой.

Наблюдая за ходом вчерашней операции, Джейн не могла не восхищаться искусством хирурга. Более того, она прекрасно понимала: только мастерству врача Джоселин обязан тем, что сумел сохранить ногу.

Джейн умылась холодной водой и быстро оделась. Затем расчесала волосы, заплела их в две тугие косы и аккуратно уложила на затылке. После чего надела белый чепец – один из двух, купленных вчера на деньги, полученные за два дня работы у модистки, Перед тем как отправиться на Гросвенор-сквер, девушка зашла к мадам Лорен, чтобы официально уведомить: теперь она, Джейн Инглби, будет служить у герцога Трешема. Ошеломленная этой новостью, мадам Лорен тотчас же выплатила своей работнице жалованье за два дня.

Убрав волосы под чепец и расправив юбки, Джейн направилась на кухню; она надеялась, что ее не оставят без завтрака.

Вчера герцог сказал, что заставит ее пожалеть о том, что она не предпочла голодать… Джейн нисколько не сомневалась: герцог Трешем сделает все возможное, чтобы отравить ей жизнь, ведь более надменного и вздорного человека трудно даже представить. Конечно, нельзя списывать со счетов обстоятельства их вчерашней встречи. Он терпел боль, и терпел стойко, давая волю лишь своему языку. Но в злословии герцог не знал меры. Слова его хлестали больнее плети, хлестали всех и каждого… А ведь ей предстояло провести рядом с ним целых три недели.

Переступив порог кухни, Джейн по-прежнему думала о предстоящем. Она не знала, в чем именно будут заключаться ее обязанности, но утешала себя тем, что в Дадли-Хаусе ей обещали платить вдвое больше, чем платили в мастерской мадам Лорен. К тому же здесь ей предоставили комнату и стол.

Увы, это все – на три недели, не более того.

* * *

Нога ныла и дергала, как больной зуб. Боль заявила о себе, как только он проснулся. Судя по свету, что лился в окно, на улице либо смеркалось, либо едва брезжил рассвет. Скорее последнее. Джоселин проспал весь вечер и всю ночь, но снов видел столько, что хватило бы на целую жизнь. К тому же сон нисколько его не освежил. Напротив, он проснулся измученный и злой.

Нога болела нестерпимо, но эта боль не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось с головой. Казалось, она распухла до размеров воздушного шара, внутри которого поселился великан, для развлечения барабанивший по черепу огромными поленьями. К тому же в животе урчало, а рот словно набили вонючей ватой.

Единственным светлым пятном на общем мрачном фоне его самочувствия было отсутствие жара. И это радовало. Джоселин знал о том, что послеоперационная горячка, вызванная инфицированием раны, убивает чаще, чем сама рана.

Джоселин дернул шнурок звонка, вызывая слугу. Когда же тот явился без воды для бритья, он дал волю своему раздражению.

– Я подумал, что вы захотите отдохнуть сегодня, – оправдывался слуга.

– Ах, ты подумал! Я плачу тебе за то, чтобы ты думал, Бернард?

– Нет; ваша светлость, – ответил Бернард; он давно уже привык к гневным вспышкам хозяина.

– Тогда немедленно принеси воду! О мою щетину уже можно сыр натереть!

– Да, ваша светлость. Мистер Куинси желает знать, когда вы сможете принять его.

– Куинси? Мой секретарь? – Джоселин нахмурился. Секретарь уже ждал его. – Куинси думает, что я буду говорить с ним здесь, в своей спальне? Он что, спятил?

Бернард видел, что хозяин не в духе. И от этого ему самому сделалось не по себе.

– Но, ваша светлость, вам же советовали три недели оставаться в постели…

Джоселин задохнулся от возмущения. Неужели все сговорились? Может, они действительно все с ума посходили? Он, герцог Трешем, будет валяться в постели три недели?..

Джоселин долго и обстоятельно втолковывал своему незадачливому слуге, что он, Трешем, думает о докторах, слугах, секретарях и прочем сброде, пожелавшем вмешиваться в его, Трешема, жизнь. Затем откинул одеяло, спустил ноги на пол… и поморщился от боли.

Когда же боль немного утихла, герцог проворчал:

– А где эта дерзкая девчонка? Я, кажется, принял ее вчера на службу в качестве сиделки… Наверное, нежится в постели? Ждет, когда ей подадут завтрак?

– Она на кухне, ваша светлость. Ждет ваших распоряжений.

– Должно быть, хочет заняться мной здесь, в спальне? Думает, я пущу ее сюда, чтобы она щупала мой лоб и щекотала мне нервы своим острым язычком?

У Бернарда хватило ума промолчать.

– Отправь ее в библиотеку. Я приду туда после завтрака. А теперь сотри эту недовольную мину со своей физиономии и неси сюда воду для бритья.

Джоселин тщательно побрился и умылся. Затем, надев рубашку, сидел и терпеливо ждал, когда Бернард повяжет ему шейный платок так, как следовало – без всяких артистических изысков, строго и элегантно.

К сожалению, от бриджей пришлось отказаться. Если бы мода не диктовала особые требования к этой части мужского туалета, Джоселин, возможно, смог бы их натянуть; но в моде были очень узкие бриджи и панталоны, обтягивающие ноги словно вторая кожа, поэтому иных вещей в гардеробе герцога не водилось. Так что пришлось ограничиться шелковым, цвета красного вина, халатом и домашними туфлями.

Вниз Джоселин спустился с помощью слуги. Крепкий детина чуть ли не нес Трешема, но при этом выдерживал такую бесстрастную мину, словно был не живым человеком, а автоматом. Все остальные слуги, казалось, тоже не замечали беспомощности хозяина, но все же Джоселин чувствовал себя униженным.

Позавтракав и прочитав газеты, Трешем решил перебраться в библиотеку и опять призвал на помощь Бернарда. В библиотеке же он сел не за стол, как обычно, а в плетеное кресло у камина. Строго взглянув на секретаря, проговорил:

– Для начала, Майкл, вам следует запомнить следующее… Если вы дорожите местом, то не станете говорить о том, где я должен сейчас находиться и почему.

Трешем благоволил к своему секретарю. Майкл Куинси, молодой человек с приятными манерами, служил у герцога уже четыре года и за это время доказал, что является прекрасным помощником. Общаясь с герцогом, Майкл никогда не позволял себе фамильярности, но при этом не выглядел подобострастным слугой. Едва заметно улыбнувшись, секретарь сообщил:

– Утренняя почта на столе, ваша светлость. Я подам вам письма.

– А эта девушка… – Джоселин прищурился. – Почему ее нет? Бернард должен был отправить ее сюда. Пришлите ее ко мне, Майкл. Пора бы ей начать отрабатывать свой хлеб. У меня вполне подходящее настроение, чтобы насладиться ее обществом.

Майкл с усмешкой вышел из комнаты.

Герцог тяжко вздохнул; ему казалось, что головная боль с каждой секундой усиливается.

Он разгадал ее намерения, как только она появилась на пороге. Очевидно, она решила притвориться смирной овечкой. Каковой и надлежало быть девице, напросившейся на должность сиделки. Должно быть, среди слуг уже пронесся слух о том, что хозяин сегодня в скверном расположении духа. Сиделка стояла в дверях библиотеки, скромно сложив перед собой руки, и ждала указаний. Джоселин нахмурился и сделал вид, что не замечает девушку. Несколько минут он разбирал каракули сестры, приславшей длинное запутанное письмо.

Ангелина жила в десяти минутах ходьбы от Дадли-Хауса, но все же решила в письменном виде уведомить брата о том, что думает о его дуэли. «В величайшем волнении» она сообщала, что «известие повергло ее в шок, который, в свою очередь, привел к усиленному сердцебиению, повышению давления» и множеству прочих недугов – Джоселину не все удалось разобрать.

Во всяком случае, угроза ее здоровью приняла такие масштабы, что Хейуорд, муж сестры, был вынужден покинуть палату лордов и немедленно приехать домой.

Джоселин поднял голову и посмотрел на девушку. Она выглядела отвратительно. На ней было все то же серое платье с длинными рукавами и высоким воротом. Оно висело на ней как балахон. И ни одного украшения, чтобы как-то оживить этот слишком уж скромный наряд. Кроме того, словно платье еще недостаточно ее уродовало, она решила нацепить на голову ужасный белый чепец.

Глядя на стоявшую перед ним девушку, герцог мысленно пытался избавить ее от этого чудовищного наряда. Высокая, стройная и женственная… Было совершенно очевидно, что у нее превосходная фигура. Однако требовалось приложить немалые усилия, чтобы разглядеть сердцевину под столь уродливой оболочкой. А ее волосы… Джоселин смутно припоминал, что накануне они были золотистые. Но теперь их скрывал белый чепец.

Девушка держалась с подобающей скромностью, но ее взгляд не был устремлен в пол, напротив, она смотрела на герцога даже с некоторым вызовом. Во всяком случае, так ему показалось.

– Подойди. – Он поманил ее пальцем.

Девушка уверенно пересекла комнату и остановилась в трех шагах от плетеного кресла. Она по-прежнему смотрела прямо в лицо герцогу, и он отметил необычный цвет ее глаз – небесно-синий, яркий и чистый. К тому же она оказалась красавицей: у нее были удивительно правильные, пожалуй, даже аристократические черты лица. Губы же, вчера казавшиеся слишком тонкими, сегодня обрели весьма привлекательные очертания.

– Так ты готова извиниться за вчерашнее? – спросил Джоселин.

Девушка ответила не сразу.

– Нет, – сказала она наконец. – А вы готовы передо мной извиниться?

Джоселин откинулся на спинку кресла. Он старался не замечать усиливающуюся боль в ноге.

– Давай сразу условимся, – проговорил он тихим, вкрадчивым голосом, тем самым, от которого у всех слуг душа уходила в пятки, – не может быть и речи о равенстве между нами. Кстати, как тебя зовут?

– Джейн Инглби.

– Так вот, мы отнюдь не ровня, Джейн. Я – хозяин, ты – прислуга. Причем прислуга весьма низкого ранга. И здесь не место упражняться в остроумии, переиначивая все, что бы я ни сказал, на свой лад. Ты ведешь себя с недопустимой наглостью. Хотя должна относиться ко мне с подобающим уважением. Всякий раз, что бы ты ни сказала, ты должна добавлять «ваша светлость». Тебе ясно?

– Да, – ответила Джейн. – И мне кажется, ваша светлость, что вам следует выбирать выражения в моем присутствии. Мне не нравится, когда вы постоянно, по любому поводу упоминаете дьявола, будто не умеете выражаться по-другому. Полагаю, что джентльмен в присутствии женщины не должен выражаться подобным образом.

Джоселин в изумлении уставился на дерзкую особу.

– В самом деле? – проговорил он ледяным голосом. – Может, у вас будут еще какие-нибудь пожелания?

– Да, всего два. Я бы предпочла, чтобы вы называли меня мисс Инглби.

Джоселин потянулся за лорнетом.

– И еще что?

– Полагаю, что вам следует находиться в постели.

Глава 3

Джейн наблюдала, как герцог Трешем с нарочитой медлительностью подносит к глазам лорнет.

Он рассматривал ее так долго и тщательно, словно она, Джейн, была мелкой мошкой, которую иначе и не разглядишь. Очевидно, герцог пытался таким образом запугать ее. Впрочем, он почти преуспел в этом, но девушка понимала, что показать Трешему свой страх равносильно самоубийству.

Джейн успела узнать от прислуги, что герцог страшен, когда находится в скверном расположении духа. А именно в таком настроении, если верить камердинеру, сегодня и пребывал ее новый хозяин. И выглядел Трешем весьма грозно, хотя был не в рыцарской броне, а в шелковом халате, надетом поверх белоснежной рубашки. Джейн успела заметить, что безупречно накрахмаленный шейный платок герцога повязан умело и даже с некоторым шиком.

Итак, Трешем представлял собой прекрасный образчик мужественности – высокий, широкоплечий, мускулистый… К тому же у него были выразительные черные глаза, крупный нос и тонкие губы, сжатые в презрительной усмешке. Причем именно надменность казалась самой отличительной чертой его характера. Впрочем, следовало сделать скидку на то, что сегодня у герцога был весьма трудный день…

Направляясь в библиотеку, Джейн думала о своей новой должности и пыталась надлежащим образом приготовиться к роли сиделки.

Разумеется, от нее ожидали скромности и послушания – ведь ей выпало великое счастье прожить три недели в доме герцога. Увы, играть чужую роль порой труднее, чем может показаться, и сейчас Джейн получила этому очередное подтверждение. А ведь за месяц, проведенный в Лондоне, она могла бы научиться приспосабливаться к обстоятельствам…

– Прошу прощения, вы о чем? – спросил герцог, наконец-то опустив лорнет.

Джейн понимала, что вопрос риторический. В упор глядя на Трешема, она проговорила:

– Вам велели оставаться в постели в течение трех недель. И держать йогу приподнятой. А вы находитесь здесь, сидите, опустив ногу на пол, и, как это можно заметить по выражению вашего лица, страдаете от боли, которой можно было бы избежать.

– Она судит по выражению лица! Если у меня что-то и болит, то только голова – от твоей возмутительной наглости. Джейн пропустила эту реплику мимо ушей.

– Разве не глупо рисковать здоровьем только потому, что лежать в постели утомительно?

Мужчины часто делают глупости. В свои двадцать лет Джейн могла назвать немало представителей сильного пола, которые ради того, чтобы доказать себе и окружающим, что они настоящие мужчины, готовы были рисковать здоровьем и жизнью.

Снова откинувшись на спинку кресла, герцог молча уставился на девушку. И Джейн, хотя ей не хотелось признаваться в этом, тотчас же почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки; она живо представила себе, как через несколько минут ее вышвырнут из Дадли-Хауса. Может, даже вещи не дадут собрать.

– Мисс Инглби… – проговорил наконец герцог. – Имейте в виду, мне двадцать шесть лет и уже девять лет как я после смерти отца унаследовал титул… и все прочее. Я взрослый человек и отвечаю за свои поступки. Уже очень давно со мной никто не разговаривал так, будто я нерадивый юнец, по которому плачут розги. И не думаю, что захочу терпеть подобный тон впредь.

Джейн ничего не ответила. Скрестив руки на груди, она в упор смотрела на герцога. Его трудно было бы назвать красивым, но в чертах лица, в мимике, во всем его облике проступало ярко выраженное мужское начало, и многие женщины, наверное, были от него без ума.

Однако она, Джейн, была не из этих женщин; ей совершенно не нравились властные мужчины – любители демонстрировать перед слабым полом свою мужественность. С нее было достаточно и того опыта, что уже имелся.

– Но в одном вы правы, – продолжал герцог. – Полагаю, будет приятно узнать, что я страдаю не только от головной боли. Не надо было опускать ногу на пол. Но я скорее соглашусь сойти в ад, чем позволю приковать себя к постели на три недели. И не моя вина, что во время дуэли кое-кто отвлек мое внимание и противник смог продырявить мне ногу.

В музыкальном салоне рядом с библиотекой вы найдете табурет у камина. Пойдите и принесите его сюда.

Джейн отправилась выполнять поручение. Она по-прежнему не знала, в чем же именно будут заключаться ее обязанности в течение трех недель. Во всяком случае, было очевидно: герцог не из тех, кто позволил бы ухаживать за собой с утра до вечера. И едва ли он сможет занять ее работой на целый день. Скорее всего, дворецкий подыщет для нее еще какое-нибудь занятие. Джейн ничего не имела против, только бы подольше оставаться вне поля зрения тех, кто, наверное, уже ищет ее. И кроме того, здесь, в Дадли-Хаусе, она чувствовала себя… почти как дома.

Переступив порог, Джейн осмотрелась. Табурета в музыкальном салоне не оказалось.

Джоселин проводил девушку взглядом, отметив, что спину она держит очень прямо и двигается изящно и грациозно. Наверное, вчера он и впрямь был не в себе, если принял ее за служанку. Тот факт, что она служила помощницей модистки, ничего не менял. А ее дешевое и скверно сшитое платье тоже ничего не значило.

Нет, эта девушка не была воспитана для того, чтобы служить помощницей модистки. Она держалась и говорила как леди.

Так кто же она? Леди, переживающая трудные времена? Джейн наконец вернулась. В одной руке она держала табурет, в другой – подушку.

– Вам пришлось бежать за табуретом на другой конец Лондона? – съязвил Трешем. – Вероятно, даже пришлось ждать, пока его изготовят.

– Вы ошибаетесь, – с невозмутимым видом ответила девушка. – Табурета в музыкальном салоне не было, и мне пришлось его поискать, Кроме того, я решила захватить еще н подушку.

Поставив табурет перед креслом, она положила на него подушку и опустилась на одно колено, чтобы приподнять ногу герцога. Он внутренне сжался, зная, какую боль причинит прикосновение. Но руки девушки оказались на удивление нежными. Едва ли ему стало больнее от ее прикосновения. Герцогу пришла в голову мысль: если бы она погладила его по волосам, то и голова перестала бы болеть. Он едва не рассмеялся при этой мысли.

В этот момент халат распахнулся, и Джейн увидела пропитавшуюся кровью повязку. Взглянув на свою ногу, Джоселин нахмурился.

– Вот видите, – сказала девушка. – Ваша нога опухла и болит вдвое сильнее, чем могла бы. Вам действительно надо держать ее поднятой, как советовал доктор. Полагаю, вы считаете, что мужчина не должен обращать внимание на болезни и недуги. Такое бывает довольно часто.

– В самом деле? – процедил Джоселин.

Герцог сам себе удивлялся… Ну почему он сразу не выставил за дверь эту дерзкую особу? И вообще, зачем нанял ее, если считал виновницей своего несчастья? Она оказалась на редкость сварливой и вполне могла запилить его до смерти задолго до того, как истекут три недели.

Впрочем, Бернард был не лучше: этот здоровяк частенько падал в обморок при виде крови.

Кроме того, находясь в заточении три долгих недели, он не обойдется без общества. Ведь глупо было бы рассчитывать на то, что родственники и друзья поселятся в Дадли-Хаусе, чтобы постоянно развлекать больного.

– В самом деле, – кивнула девушка.

Она выпрямилась и посмотрела на герцога сверху вниз. Теперь Джоселин заметил не только на удивление чистый голубой цвет ее глаз, но и то, что ресницы у нее густые и длинные, гораздо более темные, чем скрытые под чепцом волосы. В таких глазах мужчина может утонуть и забыться, будто все остальное во внешности женщины – лишь добавление к ним. Вот если бы она только смотрела на него, как смотрит сейчас… Но нет, она при этом еще и говорила:

– Необходимо поменять бинты. Насколько я помню, доктор сказал, что зайдет завтра. Но вам уже необходимо сменить повязку, ведь нога сильно распухла. Я должна сделать вам перевязку.

При одной мысли о том, что кто-то прикоснется к ране, начинало мутить, но Джоселин понимал: страх перед болью – проявление слабости. Кроме того, теперь, когда нога распухла, бинты стягивали ее, и это причиняло боль. В конце концов, он нанял эту девицу для того, чтобы она его выхаживала. Так пусть отработает те деньги, что он ей платит.

– Так чего же вы ждете? – проворчал Джоселин. – Моего разрешения? Разве вам, мисс Инглби, требовалось мое разрешение, чтобы напроситься на работу, а потом терзать и мучить меня в свое удовольствие?

Его злило то, что она не разрешила обращаться к ней по имени. Джейн – имя милое и без претензий, но оно и в самом деле совсем не подходило этому голубоглазому строптивому созданию.

– Я не собираюсь мучить вас, ваша светлость, – заявила девушка. – Я добиваюсь только одного: хочу сделать так, чтобы вам стало удобнее. Обещаю, что не причиню боли.

Джоселин откинулся на спинку кресла и, запрокинув голову, закрыл глаза. Но почти тотчас же открыл их. Головная боль, чудовищная головная боль, с которой он проснулся несколько часов назад, нисколько не утихла, когда он попытался отгородиться от действительности, смежив веки.

Джоселин слышал, как Джейн вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Она вышла так же тихо, как и в прошлый раз, когда ходила за табуретом. Что ж, спасибо и за это. Если бы только она побольше молчала…

Наконец-то Джейн почувствовала себя уверенно – ведь ей не впервые приходилось ухаживать за больным… Она осторожно сняла повязку, стараясь как можно меньше беспокоить своего пациента. Затем, отложив бинт, подняла голову и внимательно посмотрела на герцога.

Он даже не поморщился, хотя ему, наверное, было очень больно. Упершись локтем в подлокотник кресла, герцог подпирал ладонью голову и смотрел на нее, чуть приоткрыв глаза.

– Прошу прощения, – сказала она. – Кровь присохла. Он едва заметно кивнул, и Джейн принялась промывать рану теплой водой. Затем присыпала рану порошком, снимающим воспаление. Этот порошок она отыскала в кладовой, куда ее проводил дворецкий.

Джейн ухаживала за отцом в течение нескольких месяцев, до самой его смерти, случившейся полтора года назад. Бедный папочка! Он никогда не отличался крепким здоровьем, а после смерти матери совсем перестал сопротивляться болезни, уже много лет подтачивавшей его изнутри. К концу жизни он весь высох – остались кожа да кости. Но герцог – совсем другое дело, нога у него сильная и мускулистая.

– Вы недавно в Лондоне? – спросил он неожиданно. Джейн бросила на него быстрый взгляд. Она надеялась, что он не станет расспрашивать о ее прошлом. Увы, надежды не сбылись.

– Откуда вы? – снова спросил герцог.

Что ответить? Джейн не умела лгать, но и сказать правду она не могла.

– Издалека, – ответила она уклончиво.

Джоселин поморщился – порошок щипал. Но следовало предупредить инфицирование, в противном случае он лишится ноги. Джейн очень беспокоило его состояние.

– Вы – леди, – сказал герцог. – Странно, что я раньше этого не понял.

Когда выяснилось, что в Лондоне ей придется искать работу, Джейн, чтобы не казаться белой вороной, попыталась заговорить на простонародном английском, но у нее ничего не вышло: одно дело – слышать и понимать эту речь, совсем иное – говорить самой.

– Не совсем так, – ответила она, помолчав. – Я просто получила хорошее воспитание.

– Где?

Джейн уже приходилось отвечать на этот вопрос, и у нее имелся весьма удобный ответ – получив его, собеседник был избавлен от необходимости задавать дальнейшие вопросы.

– В приюте, – сказала девушка. – В очень приличном приюте. Полагаю, мой отец не мог признать меня своей дочерью, но вполне мог заплатить за мое воспитание.

Джейн мысленно попросила прощения у отца за эту ложь. И мамочка… Бедная мамочка! Родители так щедро дарили ей свою любовь. Ей, единственной и обожаемой дочери, ради которой они были готовы на все. Пока были живы отец и мать – первые шестнадцать лет ее жизни, – Джейн купалась в родительской любви. Отец и мать жили дружно, любили друг друга и были по-настоящему счастливы. Безусловно, папа и мама сделали бы все, чтобы дочь была так же счастлива в браке, как и они. Но увы, родители умерли, не успев выдать ее замуж.

Герцог Трешем промычал в ответ нечто неопределенное.

Джейн надеялась, что он не станет возвращаться к этой теме. Она перебинтовала ногу так, чтобы повязка хорошо держалась и в то же время не сдавливала отек.

– Этот табурет недостаточно высок даже с подушкой, – с озабоченным видом проговорила девушка. Она окинула взгляд-дом комнату в поисках чего-нибудь более подходящего. Заметив шезлонг в дальнем углу библиотеки, спросила; – Вы ведь обрушите на меня весь свой гнев, если я посмею предложить вам перебраться в шезлонг? Но поверьте, ваша мужская гордость не пострадает. Вы все равно останетесь в библиотеке, зато ногу можно будет вытянуть и приподнять.

– Вы собираетесь поставить меня в угол, мисс Инглби? Как провинившегося мальчишку?

– Но шезлонг же не привинчен к полу, – резонно заметила Джейн. – Думаю, его можно передвинуть туда, где вам будет удобно. Может, поближе к камину?

– К черту камин! Пусть его поставят к окну. Только не вздумайте делать это сами. Вы надорветесь, а мне отвечать. А отвечать за это я не желаю, даже если в ваших страданиях и будет некая высшая справедливость. Возле каминной полки шнур. Дерните за него и вызовите дворецкого.

Вскоре появился дворецкий. Он и передвинул шезлонг к окну. Джейн подставила герцогу плечо, чтобы помочь преодолеть расстояние от камина до окна, но Джоселин наотрез отказался. Когда же дворецкий предложил свою помощь, герцог, нахмурившись, проворчал:

– Чтоб вы сгорели… Вот когда мне останется одна дорога – в могилу, тогда вы меня и понесете. А до тех пор я как-нибудь смогу перемещаться сам. Пусть иногда и с вашей помощью.

– Вы всегда были таким упрямым? – спросила Джейн. Дворецкий в ужасе уставился на девушку. Он, видимо, ожидал, что вот-вот молния поразит ее за такую дерзость.

– Я – Дадли, – с усмешкой пояснил Джоселин. – Мы все упрямы с рождения, вернее – с самого зачатия. Даже в животе матери младенцы Дадли пинаются, ворочаются и всячески досаждают своим родительницам – я уж не говорю о тех мучениях, которым они подвергают матерей в процессе рождения. И это только начало.

Герцог пристально смотрел на Джейн, и она вдруг поняла, что глаза у него не черные, как ей прежде казалось, а темно-карие. Что же касается младенцев… Джейн прекрасно все об этом знала. Когда ей исполнилось четырнадцать, она стала помогать акушерке при родах и была свидетельницей появления на свет немалого числа младенцев.

Мать Джейн всегда полагала, что служение своему народу – неотъемлемая часть жизни тех, кому выпала честь принадлежать к привилегированному сословию.

Расположившись поудобнее и вытянув ногу, Джоселин сразу же почувствовал облегчение. Джейн отошла в сторону, ожидая, что ее либо отпустят, либо передадут в распоряжение дворецкого. Однако дворецкого герцог отпустил, а вот со своей сиделкой прощаться не торопился.

– Итак, мисс Инглби, – проговорил он, – как вы собираетесь развлекать меня на протяжении трех недель?

Джейн встревожилась. Но почему? Ведь в вопросе герцога едва ли можно было уловить непристойный намек, да и рана казалась слишком уж серьезной… Но нет, Джейн была достаточно благоразумной и не очень-то полагалась на порядочность джентльменов, когда ими овладевала скука.

Джейн не знала, что отвечать, но отвечать не потребовалось, поскольку в библиотеке появился первый посетитель. Вернее, посетительница. Эта дама ворвалась словно вихрь.

Ворвалась, распахнув дверь так, что она с силой ударилась о книжный шкаф, в котором задребезжали стекла.

Джейн насторожилась. Дама была молода и весьма модно одета, однако ее наряд, по мнению девушки, не свидетельствовал о хорошем вкусе. Джейн впервые видела эту леди, но тотчас же поняла, что поступила очень опрометчиво, решив остаться на три недели в Дадли-Хаусе. Если бы о приходе посетительницы было объявлено, Джейн нашла бы способ незаметно ускользнуть из библиотеки. Но сейчас ей оставалось лишь затаиться за шторой и терпеливо ждать…

– Кажется, я дал указание слугам никого ко мне не впускать, – пробурчал герцог.

Однако посетительницу не смутила столь вопиющая грубость.

– Трешем, ты жив?! – воскликнула она, подходя к герцогу. – Я должна была удостовериться!.. Если бы ты знал, как я страдала, ты бы ни за что не решился на это! Хейуорд отправился заседать в парламент с самого утра. Ужасная бестактность с его стороны – ведь он знает, как у меня расшатаны нервы. Клянусь, я сегодня всю ночь глаз не сомкнула. Должна признать, что лорд Оливер поступил непорядочно. Он не должен был стрелять в такой момент. И вообще ему не стоило вызывать тебя на дуэль. Если леди Оливер была настолько неосмотрительна, что позволила мужу узнать о ваших с ней отношениях, а лорд Оливер оказался настолько глуп, что выставил свои рога на всеобщее обозрение, выбрав местом дуэли именно Гайд-парк, то, конечно же, пулю заслужил он, а не ты. Говорят, ты стрелял в воздух, и это, безусловно, говорит в твою пользу. Ты остался истинным джентльменом. Хотя… Ради того, чтобы убить такую крысу, как Оливер, мог бы и поступиться принципами. Но тогда тебе бы пришлось бежать во Францию, а Хейуорд… Представь, какая наглость! Хейуорд заявил, что не стал бы возить меня в Париж ради свиданий с тобой. А ведь всем известно, что Париж – замечательный город. Иногда я спрашиваю себя: зачем я вообще вышла за него замуж?

В течение всего этого монолога герцог Трешем держался за голову. Дождавшись, когда молодая леди умолкла, чтобы перевести дух, он сказал:

– Ангелина, ты вышла за него замуж потому, что он тебе нравился. К тому же Хейуорд граф и богат почти так же, как я. Но главное – он тебе нравился.

– Да, конечно, – с улыбкой кивнула женщина, и Джейн вдруг поняла, что она очень даже мила, несмотря на значительное сходство с герцогом. – Трешем, как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно. Правда, нога побаливает и ужасно разболелась голова. А в остальном я в полном порядке. Спасибо за заботу, Ангелина. Присядь, пожалуйста.

Последняя фраза была произнесена с явным сарказмом, поскольку посетительница, не дожидаясь приглашения, давно уже устроилась в кресле у шезлонга.

– Когда я буду уходить, – заявила она, – я распоряжусь, чтобы к тебе никого не пускали, кроме членов семьи. С твоей головной болью не стоит принимать назойливых гостей, болтающих всякие глупости.

Герцог промычал что-то невразумительное. И вдруг поднес к глазам лорнет и досадливо поморщился:

– Этот отвратительный чепец… Почему такой мерзкий горчично-желтый цвет? А эти ленты поросячьего розового? Если ты намерена надеть это к леди Венети, я должен сразу заявить, что на меня в качестве сопровождающего можешь не рассчитывать.

Однако гостья продолжала говорить как ни в чем не бывало. Очевидно, ее совершенно не интересовало, что думает герцог о ее шляпке.

– Хейуорд говорит, что лорд Оливер на каждом углу клевещет о том, что не получил сатисфакции, поскольку ты не попытался его убить. Ты можешь представить подобный идиотизм? И братья леди Оливер тоже жаждут мести, а ты знаешь, что они собой представляют. Они говорят – хотя никто из них не присутствовал на дуэли, – что ты поступил бесчестно. Но если кто-то из них бросит тебе вызов, ты просто не должен его принимать. Трешем, подумай обо мне, о моем самочувствии, о моих расшатанных нервах.

– В настоящий момент, Ангелина, я способен думать лишь об одном – о своем собственном самочувствии.

– Ну что ж, пусть тебя потешит то, что ты стал главным предметом сплетен. В городе только о тебе и говорят. Какой жест! Вернуться домой верхом, будучи раненным в ногу! Жаль, что я не видела этот подвиг. По крайней мере своим поступком ты отвлек внимание общества от этого нудного Хэйлшема с его корнуоллской историей. Скажи, а это правда, что вмешалась какая-то нищенка, завопившая в самый неподходящий момент?

– Я не стал бы называть ее нищенкой, – пробормотал Трешем. – Кстати, она здесь. Прячется за шторой. Мисс Джейн Инглби.

Леди Хейуорд повернулась к окну и замерла в изумлении. Она лишь сейчас заметила Джейн. И дело вовсе не в том, что девушка пыталась спрятаться за шторой. Просто Джейн, одевшись как служанка, стала почти невидимой для господ.

– Так это вы?.. – произнесла леди Хейуорд с совершенно неподражаемым высокомерием; в эти мгновения они с братом были похожи как две капли воды. – Так что вы здесь делаете? – Неожиданно повернувшись к брату, она спросила:

– Ты ее высек, Трешем?

– Джейн Инглби – моя сиделка, – ответил герцог. – Кстати, она предпочитает, чтобы ее называли мисс Инглби.

– В самом деле? Как все это странно. Но… мне пора. Я уже и так на двадцать минут опоздала. Мы с Мартой Гридлс должны встретиться в библиотеке. Но не зайти к тебе я не могла. Ведь ты сейчас нуждаешься в сочувствии и поддержке больше, чем когда бы то ни было.

– Да, разумеется. Ты же моя сестра, – пробормотал герцог.

– Вот именно, – кивнула леди Хейуорд.

Она наклонилась и поцеловала воздух в непосредственной близости от левой щеки брата.

Затем вновь заговорила:

– Фердинанд, наверное, заскочит к тебе чуть позже. Братья леди Оливер вывели его из себя своими инсинуациями.

Он просто рвет и мечет. Готов вызвать их всех. Но Хейуорд сказал… Ты не представляешь! Он сказал, что Ферди просто выставляет себя ослом. Хейуорд совершенно ничего не понимает.

Леди Хейуорд вздохнула и выпорхнула из комнаты. Она исчезла так же внезапно, как и появилась.

Джейн по-прежнему стояла у окна. Ей было холодно, одиноко… и страшно.

Итак, происшествие в Корнуолле, о котором вскользь упомянула сестра Трешема, стало достоянием гласности. Но о каком именно происшествии шла речь?

– Принесите мне бренди, мисс Инглби, – сказал герцог. – И предупреждаю: не пытайтесь внушить мне, что дополнительная доза спиртного усугубит мою головную боль. Делайте, что вам приказано.

– Да, ваша светлость, – потупившись, пробормотала Джейн. Сейчас ей совершенно не хотелось спорить с герцогом.

Глава 4

Не прошло и часа после того, как леди Хейуорд покинула Дадли-Хаус, а дверь библиотеки снова с грохотом распахнулась. На пороге возник лорд Фердинанд Дадли, брат Трешема. Как и в случае с леди Хейуорд, о его появлении никто не доложил.

Герцог поморщился от боли; он уже жалел о том, что велел унести графин с бренди. Трешем только что допил шоколад, принесенный по настоянию Джейн. Она утверждала, что напиток снимет головную боль и придаст бодрости. Однако оздоровительного эффекта пока не наблюдалось.

При появлении очередного посетителя Джейн, как заметил Трешем, вновь отступила к занавескам.

– Черт бы его побрал! – произнес вместо приветствия лорд Фердинанд. – Старый осел уверял меня, что не стоит к тебе подниматься. Можешь такое представить? Почему слуги так обнаглели? Кто дал им подобные указания?

– Обычно слуги выполняют распоряжения хозяев, – сказал Джоселин.

– О Господи! – воскликнул Фердинанд, в изумлении глядя на брата.

– Ты и впрямь решил разыграть из себя инвалида. Маман укладывалась в этот шезлонг только после того, как три ночи беспрерывных танцев изматывали ее до смерти. Слухи далеки от правды, не так ли?

– Как правило, не очень. Но какие именно слухи ты имеешь в виду?

– Говорят, что ты никогда не сможешь передвигаться самостоятельно, – с готовностью ответил Фердинанд, усевшись в кресло. – И еще говорят, что ты повалил старину Рейкса на пол, лишь бы не дать ему отрезать тебе ногу, Что ж, в наши дни хирурги частенько предпочитают браться за пилу, чтобы не утруждать себя извлечением пули.

– Смею тебя заверить, у меня не было ни малейшего желания сбивать кого-либо с ног, Разве что того хирурга, которого притащил в Гайд-парк Оливер. Рейке прекрасно управился, и я не сомневаюсь, что вскоре смогу встать на ноги.

– Вот и я им говорил то же самое! – просиял Фердинанд. – В «Уайтсе» я поставил пятьдесят фунтов на то, что ты будешь вальсировать на благотворительном балу уже в этом месяце.

– Напрасно поставил. Я никогда не буду танцевать вальс. Во всяком случае, ни за что на свете не сунусь на благотворительный бал. Все мамаши тут же решат, что я намерен жениться. Кстати, когда ты уволишь своего слугу и наймешь того, кто не станет резать тебе горло во время бритья?

Фердинанд коснулся царапины под подбородком.

– А… ты об этом? Я сам виноват. Повернул голову, не предупредив его. Братья Форбс жаждут твоей крови, Трешем. Трое из них в городе.

Что ж, этого следовало ожидать. Братья леди Оливер имели очень скверную репутацию – репутацию скандалистов. Поскольку же леди Оливер была у родителей единственной дочерью, пятеро братьев с величайшим рвением бросались на защиту сестры. Хотя она уже три года была замужем, они по-прежнему считали ее своей подопечной.

– Тогда им придется самим явиться сюда и пустить мне кровь, – сказал Джоселин. – Думаю, это не составит труда, поскольку мой дворецкий пускает ко мне всех без разбора, стоит только постучать.

– Но, Трешем, – с обидой воскликнул Фердинанд, – я же здесь не чужой! Именно поэтому хочу выразить свое возмущение… Ты не попросил меня стать твоим секундантом и даже не сообщил о дуэли! Кстати, это правда, что некая служанка стала виновницей твоего ранения? Неужели она действительно ворвалась сюда и отчитала тебя за то, что по твоей милости потеряла работу?

– Вот она. Стоит у окна. – Джоселин кивнул в сторону девушки.

Джейн затаила дыхание.

– Неужели та самая? – Фердинанд вскочил на ноги и с любопытством уставился на девушку. – Но что она тут делает? Послушай, милая, разве ты не понимаешь, что не следует вмешиваться, когда джентльмены решают вопросы чести? Из-за тебя Трешем мог погибнуть – и вот тогда висеть бы тебе на виселице!

Джейн, как заметил герцог, смотрела на Фердинанда так же, как смотрела на него, Трешема. Она расправила плечи, вскинула подбородок и поджала губы. Джоселин невольно усмехнулся, предвкушая продолжение.

– Если бы он погиб, – проговорила Джейн, – то от пули человека, с которым стрелялся, никак не от моего голоса. К тому же довольно глупо называть делом чести подобные встречи. Хотя вы были правы, назвав дуэль мужским делом. Женщины для таких забав слишком благоразумны.

Лорд Фердинанд Дадли онемел от изумления. Ни разу в жизни ему не приходилось получать отповедь от служанки.

– Как видишь, Фердинанд, – протянул Джоселин, – она не только рассудительна, но и остра на язык.

– Еще как остра! – Фердинанд внимательно посмотрел на брата. – Но почему она у тебя?

– Конан тебе не сказал? Я нанял ее в качестве сиделки. Почему от моего дурного настроения должны страдать все слуги? Ведь в моем распоряжении та, из-за которой я проведу в заточении три недели…

– Гром и молния! Я-то думал, он шутит.

– Нет-нет, какие шутки? Знакомься – Джейн Инглби. Но советую соблюдать осторожность, если захочешь обратиться к ней вновь. Она настаивает, чтобы ее называли не иначе, как мисс Инглби.

Джоселин полагал, что Джейн сделает реверанс и брат тут же даст волю гневу. Не приходилось сомневаться; лорду Фердинанду Дадли прежде никогда не представляли служанку.

Джейн Инглби грациозно поклонилась. Фердинанд вспыхнул… и тоже отвесил поклон, при этом вид у него был довольно нелепый.

– Послушай, Трешем, ты, случайно, не повредился умом?

– Мне показалось, – проговорил Джоселин, держась за голову, – что ты собрался уходить. Хочу напоследок дать тебе совет, хотя ты его и не заслужил. Оставь Форбсов мне. Они ищут ссоры со мной, а не с тобой.

– Мерзавцы! Лучше бы они как следует отшлепали свою сестрицу. Не понимаю, как тебя угораздило с ней связаться…

– Довольно! – перебил Джоселин. – Не следует говорить об этом в присутствии… – Он чуть было не сказал – «в присутствии дамы». – В общем, я не обязан перед тобой отчитываться. Всего доброго. Да, будь так любезен, пришли ко мне Хокинса. Я дам ему знать, что сегодня не желаю никого принимать. Кажется, еще немного, и моя голова взорвется, а мозги разлетятся по всему дому.

Лорд Фердинанд вышел. Через несколько минут в библиотеку зашел дворецкий.

– Прошу прощения, ваша светлость, – заговорил он в смущении, но Джоселин поднял руку, и дворецкий умолк.

– Я понимаю, Хокинс, что леди Хейуорд и лорда Фердинанда и пушкой не остановишь, если уж они решили прорваться ко мне. Но больше никого на сегодня. Даже если сам принц-регент надумает почтить меня визитом. Надеюсь, вам понятно?

– Да, ваша светлость. – Дворецкий поклонился и вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Джоселин вздохнул:

– А теперь, мисс Инглби, подойдите и сядьте вот здесь. Так как вы намерены развлекать меня в ближайшие три недели? На то, чтобы продумать ответ, у вас было времени более чем достаточно.

– Я знаю многие карточные игры, – сообщила Джейн. – Но на деньги играть не буду. – Одна из заповедей ее родителей гласила: при игре в карты никогда не поднимать ставки выше чем пенни за вист. К тому же общая сумма проигрыша не должна была превышать полкроны. Если эти деньги – два шиллинга и шесть пенсов – проиграны, следовало прекратить игру. – Ведь у меня все равно нет денег, на которые я могла бы играть. Смею предположить, что вы не получите удовольствия от такой игры.

– Весьма разумное предположение. А в шахматы вы играете?

– Нет. – Отец Джейн играл в шахматы, но имел странное предубеждение – почему-то считал шахматы совершенно не женской игрой. Всякий раз, когда дочь просила научить ее играть, он отвечал, что шахматы – исключительно мужское занятие. И с каждым отказом желание научиться играть становилось все сильнее. – Я не училась, – со вздохом добавила девушка.

Джоселин в задумчивости проговорил:

– Интересно, а читать вы умеете?

– Разумеется, умею.

За кого он ее принимает? Слишком поздно Джейн спохватилась, вспомнив, за кого себя выдает.

– Да-да, конечно, – кивнул герцог. – Полагаю, и почерк у вас неплохой. Так что это был за приют, мисс Инглби?

– Я вам сказала, очень неплохой.

Герцог бросил на девушку недоверчивый взгляд, но тему развивать не стал.

– А что еще вы умеете делать? Чем вы могли бы меня развлечь?

– Разве в этом заключаются обязанности сиделки? В том, чтобы развлекать больного?

– Обязанности моей сиделки будут заключаться в том, что я прикажу ей делать.

Он оглядел Джейн с головы до пят, и у нее возникло ощущение, что ее раздели.

– Вы же не станете двадцать четыре часа в сутки непрерывно менять мне повязки и приподнимать мою ногу, не так ли?

– Не стану, ваша светлость.

– И тем не менее вы живете у меня. К тому же я выплачиваю вам весьма приличное жалованье. Неужели вам не хочется немного меня развлечь?

– Думаю, вскоре вам наскучит то, что я могу предложить. Джоселин усмехнулся. Он вертел в руках лорнет, однако не поднимал его к глазам.

– Полагаете, наскучит? Не уверен. Снимите чепец, мисс Инглби. Ваш чепец оскорбляет мой вкус. Он не только безобразен, но и старит вас на добрый десяток лет. Кстати, сколько вам лет?

– Не думаю, ваша светлость, что мой возраст – это то, что должно вас интересовать. Предпочитаю не снимать чепец.

– Неужели? – Герцог приподнял бровь и сразу стал пугающе высокомерным. – Снимите его.

Джейн поняла, что упрямиться бессмысленно. Она раньше никогда не носила чепцов и сейчас надела его лишь для того, чтобы скрыть свои волосы – они сразу же бросались в глаза. Джейн развязала ленты под подбородком и сняла чепец. Держа его в руках, она терпеливо ждала, когда герцог вдоволь насмотрится на ее волосы.

– Должен признать, – проговорил он наконец, – что волосы – ваше истинное богатство. Но напрасно вы их так безжалостно туго заплетаете и укладываете на затылке. Почему вы их так упорно пытались спрятать? Вы боитесь меня, мисс Инглби? Вас напугала моя репутация?

– Я ничего не знаю о вашей репутации. Хотя нетрудно догадаться, какова она.

– Вчера меня вызвали на дуэль из-за того, что у меня были определенные отношения с замужней дамой. И эта дуэль была не первой. Я беспринципен и весьма опасен.

– И вы этим гордитесь?

Герцог криво усмехнулся. Впрочем, его усмешку вполне можно было бы принять за гримасу гнева.

– Но кое-какие принципы у меня все же имеются. Я никогда не позволю себе соблазнить служанку. Или другую женщину, находящуюся у меня в доме. И не уложу женщину в постель, если она сама этого не захочет. Я избавил вас от страха?

– Полностью. Тем более что я могу быть любой из перечисленных вами женщин.

– Но я готов горы свернуть, чтобы увидеть вас с распущенными волосами, – пробормотал Джоселин.

* * *

Лилипуты копошились возле человека-горы, тщательно связывая беднягу.

Она читала вслух «Приключения Гулливера» – книгу, которую герцог едва ли выбрал бы для себя сам. Но поскольку он оставил право выбора за Джейн, ему оставалось лишь слушать.

Почти полчаса бродила девушка от полки к полке, снимая то одну книгу, то другую или просто прикасаясь к корешкам. Некоторые книги Джейн раскрывала и просматривала. Наконец вернулась к герцогу с «Приключениями Гулливера» в руках.

– Не возражаете? – спросила она, показав книгу. – Я давно хотела почитать Свифта.

– Нет, не возражаю, – пожал плечами Джоселин. Он вполне мог бы и сам почитать, но ему не хотелось оставаться в одиночестве. По правде говоря, он не был любителем уединения, хотя последние годы жил один и обзаводиться супругой не собирался.

Чем очевиднее становилось для него то положение, в котором он оказался, тем больше росло раздражение. Как прожить эти три недели? Ведь он, непоседа, привык в течение дня бывать в десятках различных мест… Увлекался верховой ездой, фехтованием и боксом. Даже танцы любил, кроме, пожалуй, вальса. И разумеется, терпеть не мог традиционные благотворительные балы – так называемые ярмарки невест. Кроме того, он нравился женщинам, и жена лорда Оливера была далеко не единственной его любовницей.

Теперь же в течение трех недель, если только он сумеет выдержать столь длительную пытку, ему придется ограничиваться лишь беседами с родственниками и друзьями. К тому же он будет терпеть боль при перевязках и… присутствие Джейн Инглби.

Отпустив сиделку, Джоселин пригласил секретаря. Затем, уже в середине дня, углубился в отчет, ежемесячно присылаемый из Актон-Парка, загородного имения. Раньше герцог только просматривал отчеты, но сегодня из-за избытка свободного времени читал внимательно, вникая в каждую деталь.

Наконец наступил вечер. Но если день тянулся медленно, то вечер грозил показаться вечностью. Ведь вечер и ночь – это время балов, время театров и концертов и, если игра стоила свеч, время постельных сражений.

– Вы хотите, чтобы я читала дальше? – спросила Джейн, поднимая голову.

– Да-да, читайте, – пробормотал герцог, и девушка снова склонилась над книгой.

Джоселин заметил, что она не опиралась на спинку стула, но при этом выглядела совершенно естественно, во всяком случае, не казалась напряженной. И, разумеется, читала она именно так, как следовало: ни медленно, ни быстро, без излишней патетики, хорошо поставленным приятным голосом. Было совершенно очевидно, что Джейн Инглби получила неплохое образование. Книгу она держала на коленях, придерживая ее обеими руками, и выглядела при этом очень изящно.

В какой-то момент герцог поймал себя на том, что с восхищением разглядывает золотистые волосы Джейн. Наверное, ей пришлось немало потрудиться, чтобы прическа выглядела строгой и не привлекала взгляда. Впрочем, полного успеха ей удалось бы добиться лишь в одном случае: если бы она остриглась наголо. Джоселин уже успел оценить красоту девушки, но только теперь, заставив ее снять чепец, он наконец-то понял, что Джейн Инглби – необыкновенная красавица.

Джоселин нисколько не сомневался: сидевшая перед ним девушка – в высшей степени добродетельная особа. Но она была его прислугой, сиделкой и, следовательно, совершенно для него недоступной. И все же ему ужасно хотелось увидеть, как золотые потоки ее волос струятся по плечам, хотелось увидеть, как падают на пол все заколки и шпильки.

И еще ему очень хотелось увидеть ее без этого жуткого платья и всего того, что она, возможно, носила под ним.

Джоселин вздохнул, и Джейн, оторвавшись от книги, спросила:

– Может, вы уже захотели спать?

Она смотрела на него вопросительно и совершенно невинно.

Джоселин взглянул на часы, стоявшие на каминной полке. Господи, еще не пробило десять. Вечер только начинался.

– Поскольку ни общество Гулливера, ни ваше общество, мисс Инглби, не назовешь блестящим, у меня не остается выбора. Так что можете торжествовать…

* * *

Долгий и здоровый сон, не отягощенный ни алкоголем, ни опийной настойкой, не улучшил настроения Трешема. Во всяком случае, герцог проснулся в скверном расположении духа, и Джейн пришлось убедиться в этом, когда он послал за ней, не дав ей даже закончить завтрак. Переступив порог его комнаты, она увидела доктора Рейкса, оказавшегося ранней пташкой.

– Вижу, вы никуда не торопитесь, мисс Инглби, – сказал Трсшем вместо приветствия. – Полагаю, вы уже набрались сил для того, чтобы продолжить выживать меня из моего собственного дома. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо, ваша светлость, – ответила Джейн. – Доброе утро, доктор Рейке.

– Доброе утро, мисс, – поклонился доктор.

– Немедленно снимите это безобразие! – воскликнул Джоселин, указывая на чепец, который вновь надела Джейн. – Если я еще раз его увижу, собственными руками изорву в клочки.

Джейн сняла чепец, аккуратно его сложила и убрала в карман платья.

– Это мисс Инглби наложила мне повязку, – сказал Джоселин, повернувшись к доктору; по-видимому, он отвечал на вопрос, заданный до прихода Джейн. – И она же промыла рану.

– Мисс, вы все прекрасно сделали, – похвалил девушку доктор. – Должно быть, у вас имеется некоторый опыт, не так ли?

– Да, вы правы, сэр, – кивнула Джейн.

– Полагаю, она кормила слабительным всех сирот в приюте, когда они переедали, – проворчал герцог. – Что же до меня… Думаю, мою ногу следует не перевязывать, а почаще тренировать, чтобы рана быстрее затянулась. Именно этим я и собираюсь сегодня заняться.

Доктор Рейке, судя по всему, пришел в ужас от таких слов.

– При всем моем уважении к вам, ваша светлость, я должен предостеречь вас от подобных действий. Повреждены мышцы и сухожилия, и они должны восстановиться, прежде чем получать нагрузку. Даже самую минимальную.

Герцог выругался сквозь зубы.

– Думаю, вы должны извиниться перед доктором Рейксом, – заметила Джейн, – Он высказывает свое мнение, именно за это вы ему платите. И повода для подобной грубости он не давал.

Мужчины в изумлении уставились на девушку. И вдруг герцог откинулся на подушку и громко расхохотался.

– Похоже, Рейке, я повредился в уме от боли. Вы можете поверить, что я терпел такое целый день, не пытаясь положить этому конец?

Доктор Рейке в смущении повернулся к Джейн:

– Уверяю вас, мисс, его светлость вовсе не должен передо мной извиняться. Он просто расстроился, что в его положении вполне естественно.

Но Джейн, хотя и понимала, что поступает опрометчиво, не могла удержаться от нравоучений.

– Не может бьггь прощения тому, кто сквернословит, заявила она, глядя на герцога.

Трешем с усмешкой проговорил:

– Рейке, я, возможно, и смог бы опуститься на больное колено, чтобы загладить свою вину, но ведь вы не позволите мне это сделать, не так ли?

– Конечно, нет, ваша светлость, – ответил доктор, с беспокойством поглядывая на девушку.

Джейн невольно вздохнула. Ну вот, опять она оказалась виноватой. Видимо, здесь в Дадли-Хаусе, царили иные порядки, не такие, как в доме ее родителей в Корнуолле. Там считалось, что со слугами надо обходиться вежливо, уважая их чувство собственного достоинства. Так что ей придется прикусить язык, если она хочет получить свое трехнедельное жалованье.

Герцог Трешем позволил перенести себя вниз, но сначала отпустил Джейн – велел ей удалиться и не появляться ему на глаза, пока он ее снова не позовет. Через полчаса герцог прислал за ней. На сей раз Трешем расположился в гостиной на диване.

– Мисс Инглби, голова у меня сегодня почти не болит, – сообщил он. – Поэтому вам не придется использовать весь ваш богатый арсенал, чтобы развлекать меня. Сегодня я дал указание Хокинсу пускать ко мне всех посетителей, разумеется, за исключением помощниц модисток и им подобных.

Напуганная перспективой оказаться в поле зрения гостей, Джейн даже не обиделась.

– Как только кто-то зайдет, я исчезну, ваша светлость, – сказала она.

– Неужели? Но зачем вам исчезать? – прищурившись, спросил герцог.

– Полагаю, мое присутствие смутило бы ваших гостей. В любом случае без меня вам будет проще с ними беседовать.

Джоселин улыбнулся и тут же помолодел, превратившись в веселого и обаятельного юношу.

– Мисс Инглби, да вы ханжа…

– Вы правы, ваша светлость. – охотно согласилась Джейн.

– Принесите подушку из библиотеки и подложите мне под ногу, – распорядился герцог.

– Могли бы хоть иногда добавлять «пожалуйста», – заметила Джейн, направляясь к двери.

– Да, мог бы, – кивнул герцог. – Но могу и не добавлять. Ведь я здесь хозяин. К чему делать вид, что мои приказания – всего лишь просьбы?

– Хотя бы ради уважения к чувствам других людей. Как правило, просьбы выполняют с большим желанием, нежели приказы.

– И все же вы отправились выполнять мое распоряжение, мисс Инглби, – заметил герцог.

– Да, я повинуюсь, но с тяжелым сердцем, – сказала Джейн, уже покидая комнату.

Через несколько минут девушка вернулась с подушкой в руках и, не говоря ни слова, подложила ее под ногу герцога. Она заметила, что опухоль спала. Однако Трешем, судя по всему, по-прежнему страдал от боли. Стиснув зубы, он похлопывал себя по бедру.

– Если бы вы не поджали губы, мисс Инглби, я мог бы даже подумать, что вы сочувствуете мне. Знаете, я был почти уверен, что вы дернете за ногу изо всех сил – это вполне соответствовало бы вашему темпераменту. Но, увы, вы лишили меня возможности выступить с обвинительной речью…

– Вы наняли меня в качестве сиделки, ваша светлость, – заметила Джейн. – Я здесь для того, чтобы помогать вам и выполнять ваши просьбы. Если же мне что-то не понравится, я сумею сказать о своем отношении к происходящему, – мне нет нужды причинять вам боль.

Джейн в смущении потупилась; она знала, что все-таки причинила герцогу боль, когда приподнимала его ногу.

– Мисс Инглби, спасибо, что принесли подушку, – сказал Трешем.

Отлично – ей нечем крыть!

– Просто мне хотелось увидеть вашу улыбку, – продолжал герцог. – Кстати, вы когда-нибудь улыбаетесь?

– Когда мне весело и я чувствую себя счастливой, ваша светлость.

– Боюсь, в моем обществе ни то ни другое вам не грозит. Должно быть, я стал скучным. А ведь раньше я умел развлекать женщин. По крайней мере, мне так казалось.

Джейн и до этого прекрасно понимала: герцог умеет нравиться женщинам. Но всю силу его мужского обаяния она почувствовала лишь сейчас, когда он посмотрел на нее, чуть прищурившись. С ней вдруг стало твориться что-то странное… Что-то странное происходило с ее грудью… и со всем телом.

– Не сомневаюсь в ваших способностях, – сказала Джейн. – Однако должна заметить, что вы уже растратили месячный запас своего обаяния, когда соблазняли леди Оливер.

– Ах, Джейн… – пробормотал герцог. – Со стороны может показаться, что вы ревнуете. Пойдите, найдите Куинси. Пусть он принесет утреннюю почту. Пожалуйста, – добавил он, когда девушка направилась к выходу.

Джейн обернулась и улыбнулась ему. В следующее мгновение она вышла из комнаты.

Глава 5

В этот день снова заезжала леди Хейуорд, на сей раз в сопровождении мужа. Фердинанд появился еще до их ухода, но в отличие от лорда Хейуорда не расспрашивал герцога о его самочувствии, а пустился в разговоры о собственной персоне. Фердинанд заключил пари, что его экипаж быстрее домчится до Брайтона, чем коляска лорда Берриуэтера, хотя последний славился своим умением править лошадьми и уступал в этом искусстве лишь Джоселину.

– Фердинанд, вы проиграете, – без обиняков заявил Хейуорд.

– Ты свернешь себе шею, Ферди? – сказала Ангелина. – А ведь моя нервная система и так расстроена из-за истории с Трешемом. Но зато как замечательно ты будешь выглядеть с развевающимися волосами – почти как греческий бог на колеснице! Ты намерен заказать по этому случаю новый фрак?

– Секрет в том, чтобы давать лошадям свободу всякий раз, как выезжаешь на ровный участок дороги, – объяснял Джоселин. – И не терять голову. Не стоит рисковать сверх меры на крутых поворотах, словно ты циркач какой-нибудь. Ты способен совладать с собой, а повадки своих лошадей ты прекрасно знаешь. Придется тебе выигрывать, раз уж заклюил пари. Вот тебе еше один совет: не уверен – не спорь. А ты, сказать по правде, просто прихвастнул.

– Я надеялся, что ты одолжишь мне свою новую коляску, Трешем, – как бы невзначай заметил Фердинанд.

– Нет, исключено. Не понимаю, зачем ты вообще заговорил о ней. Наверное, решил, что дырка в ноге сделала меня слабоумным.

– Ты ведь мой брат, Трешем, – с упреком в голосе заметил Фердинанд.

– Брат, который по сей день находится в здравом уме. Твоя коляска, Фердинанд, вполне подходит для езды. К тому же дело не в коляске, а в том, кто ею правит. Поверь мне, все зависит от возницы. Так когда же гонки?

– Через две недели.

«Черт! Через две недели я еще не смогу присутствовать на гонках», – подумал Джоселин. Но кто сказал, что он обязан слепо выполнять распоряжения этого костоправа Рейкса? Оберегая ногу, можно лишиться рассудка! Две недели быть прикованным к постели – кто такое выдержит?

Джейн Инглби стояла в сторонке, но, как показалось Джоселину, видела его насквозь. Он бросил взгляд в сторону сиделки и увидел, что губы ее вытянулись в тонкую линию. Что она задумала? Собирается ежедневно привязывать его к дивану?

Трешем не отпустил сиделку, когда приехали родственники. Он не разрешил ей покинуть комнату и тогда, когда стали появляться другие визитеры. В промежутках между визитами герцог занимался разбором корреспонденции, и Джейн помогала ему. В соответствии с его указаниями она складывала послания в три стопки: в одной оказывались приглашения, на которые следовало ответить отказом, в другой – те, что надо было принять, а в третьей – письма, ответы на которые Джоселин намеревался продиктовать секретарю.

Большинство приглашений, разумеется, приходилось отклонять – принимались только те, которые были отправлены задолго до события.

– Может, я все-таки покину вас, ваша светлость? – сказала Джейн, поднимаясь со стула, после того как Хокинс доложил о приезде сразу нескольких друзей Трешема.

– Нет, вы никуда не уйдете, – ответил герцог.

– Прошу вас, ваша светлость… Я не смогу помогать вам в присутствии ваших знакомых, вы же знаете.

Джоселин видел страх в глазах девушки. Но что она себе вообразила? Неужели подумала, что они с друзьями решили устроить оргию, выбрав ее в качестве жертвы? Если бы она не сказала, что хочет уйти, он, скорее всего сам бы ее отпустил.

– Возможно, от волнений, связанных с приемом гостей, у меня закружится голова, и вам, как моей сиделке, мисс Инглби, придется приводить меня в чувство.

Джейн хотела что-то возразить, но тут появились посетители, и девушка метнулась в дальний угол гостиной. Когда же Джоселин через несколько минут окинул взглядом комнату, он тотчас же заметил, что на голове Джейн снова появился чепец.

Его лучшие друзья явились все вместе, Конан Броум, Поттер, Кимбли, Томас Гаррик и Борис Татлфорд с улыбками вошли в гостиную и сразу же принялись расспрашивать Трешема о здоровье и добродушно подшучивать над его нарядом – халатом и домашними туфлями.

– Где кларет, Трешем? – спросил Гаррик, оглядывая комнату в поисках графина.

– Мисс Инглби сейчас все устроит, – сказал Джоселин. (Именно в этот момент герцог и заметил ее в углу.) – Мисс Инглби – моя сиделка, – пояснил он. – Поскольку я временно обездвижен и не могу дотянуться до звонка, ей приходится выполнять все мои мелкие поручения. Но она не остается в долгу, пилит и пилит меня целыми днями. Мисс Инглби, передайте Хокинсу, чтобы принесли кларет, бренди и поднос с бокалами. Пожалуйста.

– Трешем, ты сказал «пожалуйста»? – со смешком спросил Кимбли. – Этого слова раньше не было в твоем лексиконе.

– Теперь появилось, – пробормотал герцог, глядя вслед девушке. – Она отчитывает меня, когда я забываю говорить «пожалуйста».

Гости дружно захохотали.

– Трешем, ты ли это? – воскликнул Татлфорд. – Неужели ты без дрожи в руках целился в лоб Оливеру, заставляя его обливаться холодным потом? И не та ли это девчонка, что завизжала в самый ответственный момент?

– Он нанял ее сиделкой, – пояснил Конан, усмехаясь. – И пригрозил, что заставит ее пожалеть о том, что она родилась на свет. Так твоя сиделка уже жалеет об этом, Трешем? Или, наоборот, жалеешь ты?

Джоселин с отсутствующим видом поигрывал цепочкой.

– Видите ли, – проговорил он, брезгливо поджав губы, – у нее чертовски неприятная привычка давать отповеди, а мне необходим объект для острословия. Что еще остается делать несчастному калеке, на несколько недель прикованному к постели?

– Значит, ты оттачиваешь на ней свое остроумие? – усмехнулся Поттер. – С каких пор в этих целях используют женщин?

– Да, действительно, такое трудно представить, – поддержал приятеля Кимбли. – Ты, Треш, чего-то недоговариваешь? Давай, дружище, рассказывай… Пришло время для исповеди.

– Ты на время лишился одной ноги, но я уверен, Трешем, что тебя этот факт ничуть не смущает, – со смехом проговорил Татлфорд. – Она садится на тебя верхом и все делает сама, а ты лежишь и отдыхаешь, не так ли?

Гости снова засмеялись, причем с каждой секундой они осе больше распалялись. В конце концов, Джоселин решил, что пора положить конец веселью.

– Татлфорд, ты забываешь, что женщина, о которой идет речь, – моя сиделка. Даже у меня есть некоторые принципы…

– Джентльмены, мне кажется, что наш хозяин отнюдь не находит все это забавным, – заметил Конан Броум.

В следующее мгновение дверь открылась, и в комнату вошла Джейн. Она несла на подносе два графина – с кларетом и бренди. Следом за ней шел слуга с бокалами. Только сейчас Джоселин осознал свою ошибку. Сам того не желая, он сделал Джейн объектом всеобщего внимания. Мужчины разглядывали девушку с нескрываемым любопытством. Казалось бы, герцог должен был развеселиться, увидев, как она растерялась, – ведь он нанял ее отнюдь не потому, что был к ней расположен. Но случилось прямо противоположное – шуточки друзей вызвали у него раздражение.

Джейн могла бы удалиться, последовав за слугой, но она не стала спасаться бегством и снова заняла свое место в дальнем углу гостиной.

Виконт Кимбли присвистнул.

– Прячешь у себя красавицу, Трешем? – проговорил он вполголоса, чтобы не услышала девушка.

У белокурого красавца Кимбли был наметанный глаз – уж он-то умел разглядеть истинное сокровище, и женщины не зря его любили.

– Кимбли, не забывай, она моя сиделка и находится под моей защитой, – проворчал герцог.

Виконт прекрасно понял друга и весело подмигнул ему. Джоселин и сам не знал, что именно так раздражает его. Похоже, дело было не только в том, что он, Джоселин, уже успел понять: его сиделка не привыкла, чтобы с ней обращались как с простолюдинкой.

Мужчины заговорили о другом – не обсуждать же Джейн в ее присутствии. Но никто не счел бестактностью обсуждать в присутствии девушки леди Оливер. Все знали, что эта дама не очень-то переживала из-за дуэли в Гайд-парке. Говорили о том, что она вчера вечером появилась в театральной ложе с мужем и тремя братьями. Было известно, что ее братья неоднократно заявляли о намерении вызвать Трешема на дуэль, как только он поправится. Говорили и о Хейлшеме; тот стремился доказать, что его старший сын, страдавший умственным расстройством, – бастард. Конечно же, Хейлшем собирался со временем передать наследство и титул младшему сыну. Обсуждали также последние новости, касавшиеся еще одного скандала в Корнуолле.

– Я слышал, Джардин мертв, – сказал Броум. – Уверяют, что он так и не оправился после нападения, так и не пришел в сознание.

– Да, удар по голове был, наверное, что надо, – добавил Кимбли. – Говорят, мозга брызнули на стену, а кровь хлынула потоком, заливая шевелюру и лицо. Я заметил, что в последнее время дамы стали падать в обморок гораздо чаще. Дело, наверное, в их жалком воображении или мастерстве рассказчиков, передающих с разными кровавыми подробностями эту историю. Впрочем, полагаю, что в обмороках дам нет ничего дурного. Для нас, джентльмены, очень даже удобно… Можно подхватить упавшую в обморок леди и держать ее в объятиях. Жаль, что ты вне игры, Треш, – со смешком заключил Кимбли.

– Однако говорят, что Джардин был почти лыс, да и мозгов имел не больше, чем волос, – заметил Поттер.

– А было ли у него, что терять? – усмехнулся Джоселин. – Я имею в виду сознание. Ведь Джардин никогда не отличался ни порядочностью, ни сознательностью. – Герцог поморщился, безуспешно пытаясь найти положение поудобнее – кто-то из друзей случайно сбросил на пол подушку, на которой покоилась больная нога, но не удосужился поднять. – Подойдите и подложите подушку мне под ногу, мисс Инглби, окажите любезность. Да, о Джардине… Он так и не приходил в сознание, но, тем не менее, сумел дать подробнейший отчет о нападении и своем героическом поведении во время отражения атаки противника. Он сумел опознать нападавшего – вернее, нападавшую – и даже объяснил мотивы ее поступка. Не странно ли для человека, находящегося между жизнью и смертью?

Джейн тем временем подняла подушку и осторожно подложила ее под ногу герцога, Затем поправила чуть сбившуюся повязку, Причем все сделала спокойно и без суеты. Руки у нее совершенно не дрожали, а движения были четкие и уверенные. Но при этом, как отметил Джоселин, Джейн была бледна как полотно. «Может, разговоры о крови так на нее подействовали? – подумал герцог. – Впрочем, едва ли… Ведь она ассистировала при извлечении пули».

– Возможно, Джардин вовсе не умер, – заметил Гаррик. – А если и умер, то не окончательно, – добавил он с циничной усмешкой и потянулся к графину с бренди. – Думаю, ему просто стыдно показаться на публике после того, как его сумела одолеть какая-то девчонка, решившая поживиться за его счет.

– А разве злодейка не держала по пистолету в каждой руке? – спросил Джоселин. – По версии человека, заметьте, так и не пришедшего в сознание после того, как она ударила его одним из пистолетов или обоими сразу… Впрочем, довольно об этом. Так что там с Фердинандом? Что он опять затеял?

– Твой брат заключил пари, – сказал Конан. – Заключил после того, как Берриуэтер заявил, что тебе придется расстаться со всеми своими привычками, раз уж ты теперь стал одноногим инвалидом. Берриуэтер уверял, что Дадли больше никогда не будут вызывать ни восхищения, ни страха.

– Сказать такое в присутствии Фердинанда! – перебил Джоселин. – Весьма неразумно, – добавил он, покачав головой.

– Не совсем так. Фердинанду передали эти слова общие знакомые, и твой братец закусил удила. Ворвался в «Уайтс», как огнедышащий дракон. Я уже подумал, что он бросит перчатку в лицо обидчику, но Ферди, оказывается, умеет владеть собой. Он спросил Берриуэтера, что, по его мнению, удавалось тебе лучше всего помимо владения оружием.

Разумеется, было названо управление экипажем. Тогда Фердинанд заключил пари.

– И сколько Ферди поставил?

– Тысячу гиней, – с готовностью сообщил Гаррик.

– Немалая сумма, – медленно проговорил Джоселин. – Но семейная честь стоит и большего. Ну-ну…

Джейн Инглби уже не стояла в углу. Теперь она, вытянувшись в струнку, сидела на низком табурете. Сидела, глядя в одну точку.

Джоселин еще довольно долго беседовал с друзьями. Когда же они наконец-то собрались уходить, девушка сидела все в той же позе.

– Немедленно отдайте мне это! – Герцог Трешем протянул руку.

Джейн с явной неохотой развязывала ленты под подбородком. Сняв чепец, спросила:

– Что вы намерены с ним сделать? – Она по-прежнему держала чепец в руках.

– Что я намерен с ним сделать? – в раздражении переспросил Джоселин. – Намерен отправить вас за парой самых острых ножниц. А потом заставлю смотреть, как я буду разрезать ваш чепец на лоскуты. Нет, не так. Именно вам придется порезать это ужасное изделие.

– Это моя вещь, – заявила Джейн. – Я заплатила за нее. Вы не имеете права распоряжаться моими вещами.

– Какие глупости… – пробормотал герцог.

И вдруг Джейн почувствовала, что все поплыло у нее перед глазами. Она тихонько всхлипнула.

– О Господи! – в испуге воскликнул Джоселин. – Неужели эта гадкая вещица так много для вас значит?

– Она моя! – со слезами в голосе воскликнула Джейн. – Я купила этот чепец и еще один такой же всего лишь два дня назад. Я отдала за них свои последние деньги и не позволю вам резать их ради забавы. Вы совершенно бессердечный человек!

Расплакавшись словно ребенок, Джейн стала утирать слезы чепцом.

Какое-то время Джоселин молча смотрел на девушку.

– Дело вовсе не в чепце, не так ли? – спросил он наконец. – Вы плачете потому, что я заставил вас остаться в комнате вместе с компанией мужчин? Я оскорбил ваши чувства, Джейн. Смею предположить, что в приюте мальчики и девочки жили отдельно.

– Да, вы правы, – прошептала девушка.

– Я очень устал, – неожиданно сказал герцог. – Попытаюсь уснуть. А вам ни к чему слушать мой храп. Идите к себе в комнату и оставайтесь там до ужина. Вечером снова приходите ко мне.

– Да, ваша светлость.

Джейн прекрасно понимала, что герцог Трешем вовсе не устал и, уж конечно, спать не собирался. Просто он сжалился над ней и позволил ей побыть одной.

Она не оглянулась, а лишь на мгновение остановилась у порога, когда Трешем бросил ей вслед:

– Мисс Инглби, не советую меня провоцировать. Пока вы здесь, никаких чепчиков.

Джейн вышла и, осторожно прикрыв за собой дверь, бросилась в свою комнату, где наконец-то дала волю чувствам. По-прежнему сжимая в руке чепец, она упала на кровать.

Он умер.

Сидни Джардин умер, и никто на свете не поверит в то, что она его не убивала.

Джейн всхлипывала, зарывшись лицом в подушку.

Он умер.

Презренный негодяй, которого она ненавидела так, как только, можно ненавидеть. Раньше она и представить не могла, что способна на такое. Но она не желала ему смерти. Даже не хотела его покалечить. Если она и схватила тяжелый том, то сделала это не думая, повинуясь инстинкту самосохранения. И, так же, не раздумывая, ударила его книгой по голове. Но книга вырвалась из рук, и кованый угол задел его висок.

Однако Джардин не упал. Коснувшись царапины на виске, он посмотрел на свои окровавленные пальцы, рассмеялся и, назвав ее дрянной девчонкой, пошел прямо на нее. Но она отскочила в сторону. Джардин оступился, пытаясь поймать ее, и, наткнувшись на каминную полку, разбил себе лоб. И вот тогда он упал. Упал и затих.

Эту отвратительную сцену видели несколько человек, но ни один из них не сказал бы правды, если бы его призвали в свидетели. Зачем наживать себе неприятности? Ведь гораздо проще заявить, что ее, Джейн, застали на месте преступления, когда она пыталась украсть драгоценности. Золотой браслет – якобы доказательство их слов – и сейчас лежал на дне ее саквояжа. Среди свидетелей этого происшествия не было ее друзей, только приятели Сидни. Что же касается Чарлза Фортескью, то и его среди гостей не оказалось. Ему не отправили приглашения.

Но Сидни не умер при падении, как, возможно, подумали те, кто видел происходящее. Она, Джейн, первая подошла к нему, хотя ноги подкашивались от страха, а перед глазами плыл туман. Сердце его билось ровно, пульс не пропадал. Джейн позвала слуг и велела отнести Сидки в его комнату, где собственноручно промыла ему раны, не дожидаясь приезда доктора.

Сидни находился без сознания довольно долго и был очень бледен, хотя пульс прощупывался.

– За убийство грозит виселица, – с усмешкой проговорил кто-то у порога спальни.

– Затягивают петлю на шее, покуда не удавят, – раздался другой голос.

Джейн сбежала ночью, прихватив с собой только самое необходимое и немного денег, чтобы хватило на проезд до Лондона. Правда, взяла и браслет. Она решилась на бегство не потому, что боялась обвинения в убийстве. Она бежала потому… О, причин было великое множество.

Она чувствовала себя ужасно одинокой, Граф, отец ее двоюродного брата Сидни, и графиня уехали в гости. Впрочем, и они не испытывали к Джейн теплых чувств. В Кэндлфорде не было никого, к кому она могла бы обратиться за утешением и поддержкой. И Чарлза тоже не было. Он уехал в Сомерсет проведать сестру.

Джейн отправилась в Лондон, Сначала она и не думала скрываться, надеялась лишь на то, что в Лондоне найдет сочувствие и приют. Она ехала к леди Уэбб – та была близкой подругой матери и часто приезжала в Кэндлфорд погостить. К тому же она приходилась девушке крестной матерью, и Джейн называла ее тетя Харри. Но леди Уэбб в городе не оказалось, и никто не мог сказать, когда она вернется.

Вот уже несколько недель Джейн жила в постоянном страхе. Страхе быть осужденной за убийство, возможно, за воровство. Если власти действительно ее ищут, то им, должно быть, известно, что она сейчас находится в Лондоне, ведь она не предприняла никаких мер, чтобы запутать следы.

Но больше всего Джейн боялась неизвестности, ибо правда, какой бы ужасной она ни была, все же лучше неопределенности. Услышав новость, Джейн на мгновение даже почувствовала облегчение.

Сидни мертв. Самые худшие опасения подтвердились.

Теперь ей не удастся оправдаться. Уже сейчас говорят о том, что она убила человека, когда ее, воровку, застали на месте преступления.

Ее считают убийцей.

Нет, легче от этого не стало.

Джейн резко приподнялась и протерла глаза. Так бывает, когда хочешь побыстрее проснуться и забыть ночной кошмар. Но нет, на сей раз самый жуткий из кошмаров оказался явью. Пожалуй, она могла бы затеряться среди простых горожан. Да, у нее могло бы получиться, если бы… Дьявол надоумил ее вмешаться, когда два джентльмена пытались убить друг друга в Гайд-парке.

В результате она оказалась в фешенебельном районе Мэй-фэйр, в великолепном особняке на Гросвенор-сквер. И теперь герцог Трешем, хозяин особняка, развлекается тем, что выставляет ее словно некую диковину напоказ своим друзьям. Разумеется, ни с кем из них она не была знакома, так как дома, в Корнуолле, вела тихую, уединенную жизнь. Вполне возможно, что за три недели, которые она проведет в Дадли-Хаусе, никто так и не узнает ее. Но могло случиться и по-другому…

Да, скорее всего ее рано или поздно узнают.

Поднявшись с кровати, Джейн направилась к умывальнику. К счастью, кувшин оказался почти полным. Налив в таз немного воды, она зачерпнула пригоршню и плеснула себе в лицо.

Конечно же, она допустила ошибку. Ей с самого начала следовало прийти к представителям властей и положиться на справедливый приговор суда. Но власти – понятие довольно расплывчатое. Джейн не знала, кто занимается поимкой и судом преступников, и, разумеется, не знала, куда ей идти. К тому же ее терзало чувство вины – вины за то, что она решилась на побег и несколько недель скрывалась от правосудия.

Но был человек, который наверняка знал, как ей следует поступить и куда пойти со своим горем. И этот человек – герцог Трешем. Она могла бы все ему рассказать и предоставить право на дальнейшие действия. Но стоило вообразить его лицо – эти поджатые в безжалостной усмешке губы и холодные глаза, – как по спине пробегал холодок страха.

Могут ли ее повесить за убийство? А за воровство? Джейн не имела об этом ни малейшего представления.

И тут все поплыло у нее перед глазами, и ей пришлось ухватиться за край умывальника, чтобы не упасть.

Так может ли она довериться правосудию или даже просто знакомому, если все свидетельствует против нее?

Кажется, кто-то из гостей Трешема высказал предположение, что Сидни все же не умер, Джейн знала, как сплетни порой искажают правду, превращая ее в ложь. В Лондоне уже говорили, что у нее в каждой руке было по пистолету! Может, и разговоры о смерти Сидни – такое же невероятное преувеличение. Может быть, многие рассказывают о его смерти лишь потому, что с таким исходом история представляется более драматичной. К тому же люди всегда готовы поверить в худшее…

Возможно, он не умер, но все еще находится без сознания.

А может, уже идет на поправку.

Не исключено, что он давно оправился от удара, и прекрасно себя чувствует.

Или все-таки умер?

Джейн вытерла лицо полотенцем и опустилась на стул, стоявший возле умывальника.

«Надо подождать, – думала она, глядя на свои трясущиеся руки. – Надо дождаться, когда все прояснится, а потом поступать сообразно обстоятельствам».

Джейн снова вспомнила о том, что за ней, возможно, уже охотятся. Да, конечно же, она не должна попадаться на глаза гостям герцога, даже если решится добровольно пойти к властям. Осторожность никогда не помешает, И ей не следует без особой необходимости выходить из дома.

Если бы только она могла носить чепец… Джейн не считала себя робкой. И прежде она никогда не старалась отгородиться от проблем. Но сейчас. Сейчас она вдруг превратилась в малодушное и безвольное существо. Но ведь раньше ей никогда не грозил приговор за убийство.

Глава 6

Детектив Мик Боуден вновь явился в отель «Палтни». Его предыдущий визит к графу Дербери состоялся ровно неделю назад, но он по-прежнему не мог ничего сообщить своему клиенту. Никаких следов пребывания в столице леди Сары Иллингсуорт обнаружить не удалось.

Мик Боуден отнюдь не был в восторге от такого оборота дел, он терпеть не мог поручения, подобные этому. Если бы его отправили в Корнуолл с целью установить личность предполагаемого убийцы, Мик использовал бы весь свой опыт и мастерство, и, вне всякого сомнения, преступник был бы пойман. Но в данном случае с обстоятельствами покушения все было ясно, и личность преступника – вернее, преступницы – устанавливать не приходилось. Леди Сару застал на месте преступления Сидни Джардин, сын графа Дербери и ее двоюродный брат. Девушка пыталась обокрасть графа, когда тот находился в отъезде. Сидни Джардин приблизился к воровке, но та ударила его по голове чем-то тяжелым. Очевидно, Сидни не ожидал нападения, поскольку еще не успел в полной мере осознать, что она задумала. Ударив кузена, девушка убежала с тем, что успела украсть. Все эту безобразную сцену наблюдал с порога комнаты слуга Джардина, субъект, по мнению Мика Боудена, удивительно трусливый. Если учесть, что преступница была всего лишь хрупкой девушкой, не так уж трудно было ее скрутить.

– Если она в Лондоне, мы найдем ее, сэр, – заверил клиента мистер Боуден.

– Вы хотите сказать, что ее может здесь не оказаться? – в раздражении воскликнул граф. – Разумеется, она в Лондоне! Где же еще ей находиться?

Мик мог бы назвать с десяток мест, где, по его мнению, могла бы находиться молодая леди, но предпочел не злить клиента.

– Возможно, вы правы, – проговорил сыщик, пощипывая мочку уха. – Если она не покинула столицу неделю или две назад, то сейчас, вероятно, уже не сумеет это сделать. Вернее, не сумеет скрыться. Мы опросили всех владельцев карет и всех возниц в городе. Никто не помнит женщину, соответствующую вашему описанию. Никто, кроме кучера, доставившего ее сюда. И теперь ей уже не уехать незамеченной.

– Вы проявили весьма похвальное рвение, – с сарказмом заметил граф. – Но почему же вы до сих пор не нашли ее в Лондоне? Недели более чем достаточно, Полагаю, что хватило бы и нескольких дней.

– Беглянка так и не вернулась к леди Уэбб, сэр. Мы проверили. Мы отыскали гостиницу, в которой она остановилась, когда прибыла в Лондон. Но она прожила там всего два дня, после чего съехала. Кто знает, где искать ее теперь? Вы утверждаете, что она никого не знает в Лондоне, кроме леди Уэбб, Следовательно, должна жить в гостинице. Если, как вы говорите, она исчезла с крупной суммой, то и апартаменты должна снимать соответствующие… Однако мы проверили все отели и прочее сдаваемое в наем жилье в приличных районах, но так и не напали на след леди Сары.

– Вам, конечно же, не приходило в голову, что она, возможно, не желает привлекать к себе внимание и не сорит деньгами? – поинтересовался граф.

Мик Боуден полагал, что от человека, укравшего целое состояние, было бы естественно ожидать если не крупных, то по крайней мере разумных трат. К тому же эта девушка привыкла к роскоши у себя в Корнуолле. Зачем же похищать деньги и драгоценности, а потом ограничивать себя во всем?

«Похоже, в этом деле не все так очевидно, как может показаться на первый взгляд», – уже в который раз сказал себе Мик Боуден.

– Вы думаете, что она могла подыскать себе какую-нибудь работу? – спросил сыщик.

– Да, такая мысль приходила мне в голову.

Граф принялся барабанить пальцами по подоконнику. «Раздражен или просто нервничает?» – гадал сыщик.

Так какая же сумма была похищена? Граф не пожелал ответить. Сказал лишь, что речь идет о весьма крупной сумме. Впрочем, вполне можно предположить, что похищена действительно немалая сумма. Граф сказал, что были украдены еще и драгоценности, которые девушка, возможно, захочет продать, чтобы получить наличные. Значит, драгоценности могут навести на след.

– Мы начнем проверять агентства по найму, – заверил своего клиента Мик Боуден. – И это – только начало. Затем опросим владельцев ломбардов, а также ювелиров, к которым она может обратиться, чтобы продать украденное. Мне потребуется описание каждой украденной вещи, сэр.

– Не тратьте зря время, – проворчал граф. – Она не станет закладывать ничего из того, что взяла. Лучше проверьте агентства по найму.

– Конечно же, мы не хотим, чтобы ни о чем не подозревающий наниматель взял на службу опасную преступницу, – проговорил сыщик. – Сэр, а под каким именем она могла бы скрываться?

– Под каким именем? – переспросил граф, в растерянности глядя на Боудена.

– Ну да, – кивнул тот. – В отеле она зарегистрировалась под своим именем. Когда заезжала к леди Уэбб, тоже не пыталась ничего скрывать. А потом… словно сквозь землю провалилась. Мне пришло в голову, что беглянка решила затеряться в городе под чужим именем. Но в таких случаях человек выбирает знакомое имя.,. Как звали ее мать? Как звали няню? О ком мне расспрашивать в агентствах, если там не найдется записей об обращении Сары Иллингсуорт?

– Родители звали ее Джейн, – проговорил граф, потирая лоб. – А фамилия матери… Дайте припомнить. Ее девичья фамилия – Доннингсфорд. Горничную же звали…

Мик записывал все, что говорил граф.

– Мы найдем ее, сэр, – сказал сыщик, прощаясь.

Мик Боуден чувствовал: здесь что-то не так. Во всяком случае, граф вел себя очень странно. Его единственный сын был при смерти, а он вместо того, чтобы денно и нощно находиться рядом с ним, отправляется в Лондон на поиски женщины, похитившей деньги и драгоценности. При этом граф не покидает своего номера в отеле и, полностью полагаясь на сыщика, не делает никаких попыток самостоятельно отыскать так хорошо ему знакомую беглянку. Более того, эта девушка, якобы укравшая целое состояние, скорее всего, по словам графа, ищет работу. И опять же эти драгоценности… Почему клиент не пожелал дать их описание?

Действительно, граф вел себя очень странно.

* * *

Джоселин провел дома всего лишь неделю, но уже чувствовал, что сходит с ума от скуки, хотя друзья, навещавшие герцога едва ли не каждый день, исправно, снабжали его свежими новостями и сплетнями. Брат заезжал по два раза в день, но говорил только о предстоящих гонках, за участие в которых Джоселин мог бы отдать целое состояние. А сестра герцога не отступала от излюбленных тем – говорила о своих расшатанных нервах и о модных шляпках. Иногда она приезжала с мужем, и тот вежливо справлялся о его, Трешема, здоровье, а также заводил речь о политике или о погоде.

Дни казались ужасно долгими, а вечера – просто бесконечными.

Джейн Инглби стала основной собеседницей герцога, и это одновременно забавляло и раздражало. Ему казалось, что он превращается в ворчливого старика, который платит за то, чтобы молоденькая девушка была у него на побегушках и скрашивала одиночество.

Джейн раз в день меняла герцогу повязку, Как-то он велел ей помассировать ему бедро, но повторить этот эксперимент не решился, поскольку ее прикосновения, удивительным образом снимавшие боль, одновременно возбуждали его. Впрочем, Джоселин достойно вышел из положения – отчитав девушку за ханжескую привычку краснеть, он велел прекратить массаж. Джейн выполняла всевозможные мелкие поручения герцога, а также разбирала почту и передавала Куинси его распоряжения. Кроме того, она читала ему и играла с ним в карты.

Как-то раз Джоселин позвал своего секретаря, чтобы поиграть с ним в шахматы, а Джейн велел остаться и наблюдать за игрой. Играть в шахматы с Куинси было столь же интересно, как играть в крикет с трехлетним ребенком. Джоселин обыгрывал секретаря без малейших усилий, и, разумеется, такие победы совершенно не радовали – ведь их удавалось добиться на десятом ходу.

Потом Трешем решил сыграть партию с Джейн, но она играла отвратительно, и герцог усадил вместо себя своего секретаря. Вскоре выяснилось, что Джейн – на редкость способная ученица. Наблюдая, как девушка сражается с Куинси, Трешем был вынужден признать, что она с каждой партией играет все лучше. В конце концов, ей удалось одержать победу над Куинси. Однако Джоселин был уверен, что у него-то она выиграть не сумеет.

И вот свершилось чудо – Джейн выиграла у герцога. Она обрадовалась как ребенок и, захлопав в ладоши, воскликнула;

– Вот что бывает, когда смотришь на соперника свысока! Вам следовало сосредоточиться!

– Так вы, стало быть, признаете, что, если бы не моя рассеянность, вам бы ни за что у меня не выиграть?

– О, конечно! Но вы зевнули и проиграли. Проиграли с позором!

Иногда они беседовали. И Трешем, как ни странно, получал удовольствие от разговоров со своей сиделкой. Разумеется, он умел говорить дамам комплименты на балах и обмениваться двусмысленными шутками с куртизанками. Но чтобы просто беседовать с женщиной – такого герцог за собой не помнил.

Как-то вечером, когда Джейн читала ему, Джоселин сделал забавное наблюдение: она так сильно стягивала на затылке волосы, что уголки ее глаз чуть приподнимались. Наверное, она делала это назло, стараясь казаться как можно менее привлекательной – в отместку за запрещение носить чепец. Джоселин со злорадной усмешкой подумал о том, что у нее, должно быть, болит голова от такой прически.

– Мисс Инглби, – сказал он со вздохом, – я не могу вас больше слушать. Мне кажется, этот Гулливер – форменный осел. Вы со мной согласны?

Как герцог и ожидал, Джейн поджала губы. Заставлять ее вытягивать губы в ниточку – это стало одним из его развлечений. Ему почему-то нравилось сердить ее. Закрыв книгу, Джейн спросила:

– Вы полагаете, ему следовало бы растоптать этих маленьких человечков, поскольку он гораздо сильнее?

– Мисс Инглби, с вами так покойно… Вы делаете за меня буквально все, даже избавляете от необходимости формулировать свои мысли. Да-да, беседуя с вами, мне даже думать не приходится.

– Выбрать вам другую книгу?

– Нет уж, увольте. Зная вас, могу предположить, что ваш выбор падет на сборник псалмов. Нет, давайте лучше поговорим.

– О чем? – после непродолжительной паузы спросила Джейн.

– Расскажите о вашем приюте. О вашей жизни там. Девушка пожала плечами:

– Не могу рассказать ничего особенного.

«Должно быть, она действительно воспитывалась в каком-то очень привилегированном приюте, – подумал Трешем. – И все же приют есть приют».

– Вам там было одиноко? Вы чувствуете себя одинокой?

– Нет.

«Она совершенно не расположена исповедоваться», – думал Джоселин. В отличие от многих других женщин, для которых говорить о себе – сущее наслаждение, Джейн была удивительно сдержанна во всем, что касалось ее лично.

– Неужели? – прищурившись, спросил Джоселин. – Ведь вы росли без отца и без матери, без братьев и сестер. Если не ошибаюсь, вам сейчас около двадцати… И вы приехали в Лондон, хотя никого здесь не знаете. Приехали, чтобы попытать счастья. Похоже, не все у вас сложилось так, как хотелось бы, а поделиться своими печалями не с кем. Так неужели вы не чувствуете себя одинокой?

Джейн положила книгу на журнальный столик. Сложив руки на коленях, проговорила:

– Быть одной и быть одинокой – не одно и то же. Во всяком случае, для того, кто уважает себя и не скучает без общества. На мой взгляд, можно быть одинокой, даже имея мать и отца, а также братьев и сестер. Если человек недоволен собой, если не чувствует себя достойным любви – значит, он одинок.

– Верное наблюдение, – усмехнулся герцог. Джейн смерила его взглядом ярко-синих глаз.

– Я, кажется, попала в точку, не так ли?

Осознав, о чем его спрашивают, Трешем пришел в ярость, ему захотелось немедленно уволить сиделку. Ее наглость не знала границ. Она позволяла себе вторгаться в сферы, запретные даже для самых близких людей. Однако разговор тем и отличается от допроса, что предполагает вопросы с обеих сторон.

Но как сейчас разговаривать с сиделкой? Ведь он даже в беседах с друзьями никогда не затрагивал подобные темы.

– Мы с Ангелиной и Фердинандом всегда ладили, – пожав плечами, проговорил Джоселин. – Хотя в детстве постоянно дрались. Но думаю, все братья и сестры в детстве дерутся, особенно Дадли. Мы часто вместе играли и придумывали всякие шалости. Нам с Фердинандом не раз крепко попадало за то, что делала Ангелина, но мы вели себя по-мужски и не выдавали ее. Правда, потом наказывали сестру на свой манер.

– Вы полагаете, что Дадли более строптивы и упрямы, чем все прочие люди? – спросила Джейн.

Джоселин надолго задумался. Он думал о своих родственниках и своих предках. Думал о традициях рода Дадли и о той системе представлений, что сложилась задолго до того, как он, Джоселин, появился на свет.

– Если бы вы знали моего отца и деда, вы бы никогда не задали этот вопрос, – проговорил он наконец.

– И вам кажется, что вы должны всю жизнь поддерживать такую репутацию? Это ваш выбор? Или вы вынуждены играть несвойственную вам роль, потому что по воле случая родились старшим сыном и унаследовали титул?

Джоселин засмеялся:

– Если бы вы знали, какова моя репутация, вы бы и этот вопрос не стали задавать. Я не собираюсь почивать на лаврах предков. Я и сам добыл немало лавровых венков.

– Я знаю, что вас считают превосходным стрелком и фехтовальщиком. Знаю и о том, что вы участвовали в нескольких дуэлях. Полагаю, все поединки случались из-за женщин?

Джоселин сдержанно поклонился.

– Я знаю и о том, – продолжала Джейн, – что вы привыкли вступать в связь с замужними женщинами, что таинство брака для вас – ничто, что вам нисколько не жаль обманутых мужей.

– Вы, похоже, немало обо мне знаете, – насмешливо улыбнулся Трешем.

– Чтобы не знать об этом, надо быть абсолютно глухой, К тому же вы с презрением смотрите на всех, кто стоит ниже вас на социальной лестнице, а ведь таких большинство, и все они, по вашему мнению, рождены лишь для того, чтобы прислуживать вам.

– И они не заслуживают даже того, чтобы им говорили «спасибо», – с готовностью подхватил Джоселин.

– Вы привыкли заключать самые вздорные и рискованные пари, но при этом вам нисколько не жаль Фердинанда, вашего брата, который вполне может свернуть себе шею из-за глупого спора.

– Фердинанду ничего не грозит. Он такой же, как я, и шея у него крепкая.

– Вы хотите лишь одного – чтобы он выиграл гонки. Чем он рискует – вас не интересует. Хотя могу предположить: вы бы и сами с удовольствием приняли участие в гонках, рискуя свернуть себе шею.

– Нет смысла затевать гонку, если не надеешься победить, мисс Инглби. Хотя считаю, что не следует терять достоинства в случае проигрыша. Значит, вы решили меня отчитать? Захотели поучить меня хорошим манерам?

– Не мне вас учить, ваша светлость. Я просто высказываю свои мысли.

– Вы обо мне не слишком высокого мнения.

– Но вас мое мнение абсолютно не интересует, – заметила Джейн.

– И не только ваше, – снова рассмеялся Джоселин. – Впрочем, так было не всегда. Мой отец внес свою лепту в воспитание джентльмена и, так сказать, поставил точку. Я стал именно таким, каким он хотел меня видеть. Возможно, мисс Инглби, вам даже повезло, что вы выросли без отца и без матери.

– Ваши родители, должно быть, очень любили вас.

– Любили? – со смехом воскликнул Джоселин. – Боюсь, вы идеализируете это понятие, поскольку не имели счастья насладиться родительской любовью. Вы не знаете, что обычно под этим подразумевается. Если любовь – это когда полностью посвящаешь себя другому человеку, то, должен сказать, такого чувства просто нет в природе. Если же любовь – проявление эгоизма, если объект твоей любви должен обеспечивать тебе ощущение комфорта, то, пожалуй, она существует. Но зависимость – это не любовь. Похоть – тоже не любовь, хотя иногда она является вполне подходящей заменой.

– Я сочувствую вам, – тихо проговорила Джейн. Джоселин поднес к глазам лорнет, но девушка спокойно встретила его взгляд – надменность герцога нисколько ее не смутила. А ведь все женщины вели себя в подобном случае совершенно иначе: одни начинали прихорашиваться, другие смущались. Все, но только не Джейн.

Опустив лорнет, герцог проговорил:

– Мои родители были прекрасной парой. Я никогда не слышал, чтобы родители ссорились. Они произвели на свет троих детей, что является очевидным свидетельством их взаимного чувства.

– Но в таком случае вы опровергаете свою теорию, – заметила Джейн.

– Возможно, все обстояло именно так потому, что они встречались всего лишь раз в году, да и то на несколько минут. Как только отец приезжал в Актон-Парк, мать уезжала в Лондон. А когда она возвращалась, он уезжал. Это соглашение выполнялось неукоснительно.

Дети же, не знавшие, что можно жить и по-другому, принимали такой семейный союз как должное и считали подобную жизнь совершенно естественной.

Джейн промолчала, и герцог продолжал:

– К тому же они умели хранить секреты. Впрочем, любая семейная пара, если она дорожит своим браком, поступает точно так же. В Актоне совершенно ничего не знали о любовных похождениях моей матушки. Я даже не догадывался о том, что у нее есть любовники, пока в шестнадцать лет не приехал в Лондон. К счастью, лицом и статью я пошел в отца. То же самое можно сказать об Ангелине и Фердинанде. Этот факт отчасти избавляет от подозрений, что кто-то из нас – бастард, не так ли?

Рассказывая о своих родителях, Джоселин пристально смотрел на девушку. Откуда у нее такая редкая фамилия? Обычно в приютах все Смиты или Джонсы. Но может быть, в дорогих приютах детям дают фамилии позаковыристее?

– Вы правы, – кивнула Джейн. – Я вам сочувствую. Вероятно, вы очень переживали, когда, приехав в Лондон, узнали правду об отношениях своих родителей. Должно быть, вы испытали настоящее потрясение. Но я осмелюсь предположить, что ваша мать вас любила.

– Если число и стоимость привезенных из Лондона подарков можно считать мерилом любви, то да, она обожала всех нас. Что же касается моего отца, то ему, чтобы наслаждаться жизнью, можно было и не уезжать в Лондон. В дальнем уголке Актон-Парка находился небольшой, но весьма живописный коттедж. Да, Джейн, весьма живописный… За коттеджем был разбит сад, за садом среди зеленых холмов петляла река. В течение нескольких лет в этом домике жила какая-то дальняя родственница, женщина весьма обаятельная и даже красивая. Я не догадывался о том, кто она такая на самом деле. Не догадывался, пока мне не исполнилось шестнадцать.

Джоселин давно собирался снести этот коттедж, но так и не снес. Сейчас там никто не жил, и герцог тщательно следил за тем, чтобы на содержание домика не было потрачено ни фартинга – так он и сам со временем развалится.

– Я очень сожалею, – в смущении пробормотала Джейн: казалось, ей было стыдно за бестактное поведение отца Трешема.

– С возрастом у меня на многое открылись глаза, – продолжал герцог. – Вернее, мне их открыли, и не всегда опыт был сопряжен с приятными эмоциями. Впрочем, я и сам внес посильный вклад… То есть поддержал семейную репутацию.

– Вы в плену прошлого, – сказала Джейн. – Но каждый волен освободиться от него. Да, прошлое влияет на нас, иногда давит невыносимо, но оно не может подчинить нас себе. Каждый волен поступать, как считает нужным. У вас есть титул, богатство, власть… У вас есть все, чтобы жить так, как вы пожелаете.

– Именно этим, моя маленькая моралистка, я и занимаюсь, – вполголоса проговорил герцог. – Настоящий момент – не в счет. Меня ужасно угнетает вынужденное бездействие. Но может, это и есть подходящее наказание за то, что я лег в постель с замужней женщиной. Вы так не считаете?

Джейн покраснела и опустила глаза.

– Они у вас до пояса? – спросил Трешем неожиданно. – Или даже ниже?

– Волосы? Вы о них спрашиваете? Да, ниже талии.

– Волосы… Золотое руно, – пробормотал он. – Волшебная паутина, чудесная сеть, из которой не выбраться ни одному мужчине, Джейн.

– Я не давала вам разрешения на такую фамильярность, ваша светлость.

Джоселин тихо рассмеялся.

– И почему я мирюсь с вашей дерзостью? – проговорил он. – Ведь вы – моя прислуга.

– Но не ваша рабыня. Я могу встать и уйти в любой момент, когда пожелаю. Могу уйти и не вернуться. Те несколько фунтов, что вы заплатите мне за трехнедельную службу, не дают вам права распоряжаться мной как своей собственностью. Вы не должны говорить подобным образом о моих волосах. Полагаю, что вы говорили и смотрели на них… с определенным намеком. Разве не так?

– Конечно. Я не стану это отрицать, – кивнул Трешем. – Я всегда стараюсь говорить правду, мисс Инглби, Пойдите принесите шахматы из библиотеки. Посмотрим, как у вас сегодня получится сыграть со мной. И пусть Хокинс принесет мне бренди. Меня замучила жажда. В горле пересохло.

– Да, ваша светлость.

Джейн с готовностью поднялась с места.

– И вот вам мой совет, мисс Инглби, Не дерзите мне больше. Не надо испытывать мое терпение.

– Но вы прикованы к постели, а я свободна в своих передвижениях. Думаю, это дает мне некоторые преимущества.

«Как-нибудь, – подумал Джоселин, – пусть только один раз, но я все же скажу свое последнее слово». Герцог привык, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним, а эта дерзкая девчонка… Ее давно уже следовало поставить на место.

Когда же Джейн вернулась, герцог снова попытался выведать что-нибудь о ее прошлом. Но каким-то образом случилось так, что они поменялись ролями – Джоселин, вспоминая свое детство, рассказал то, о чем прежде никому не рассказывал.

«Еще немного, и она поселится в моем сердце», – мысленно усмехнулся Джоселин. Усмехнулся потому, что был уверен: подобная опасность ему не грозит.

Глава 7

Несколько дней спустя, когда они снова играли в шахматы, Джоселин после очередной партии попросил Джейн сесть к нему поближе. На этот раз он выиграл, но ценой немалого напряжения. Он даже опустился до того, что обвинил девушку в попытках отвлечь его внимание болтовней. А ведь Джейн за всю игру произнесла всего лишь пару слов – в последние дни она вообще стала очень молчаливой.

На сей раз Джейн не выполнила просьбу Трешема: вместо того чтобы подойти к дивану, она стала складывать шахматы в коробку, чтобы затем убрать их в комод.

Джейн не выполнила просьбу герцога, потому что почувствовала опасность. При всей своей неопытности онаa все же понимала природу возникшей между ними напряженности. Он видел в ней женщину, а она – да поможет ей Бог – видела в нем не только больного, за которым следовало ухаживать.

Наконец-то приблизившись к герцогу, Джейн мысленно воздала хвалу небесам зато, что свобода его передвижений все еще была ограничена… Впрочем, если бы он был здоров, надобность в сиделке, разумеется, отпала бы.

Джейн не хотелось думать о том, что через неделю с небольшим ей предстоит покинуть Дадли-Хаус. Из разговоров друзей Трешема она узнала, что ее дядя, граф Дербери, приехал в Лондон и нанял целую свору сыщиков для поисков убийцы и воровки. Однако было очевидно, что герцог и его друзья недолюбливают графа. Они насмехались и над Сидни – ведь его одолела женщина. Очевидно, ее кузена в Лондоне тоже не очень-то любили. Но что бы сказали друзья герцога, если бы узнали, что Джейн Инглби и Сара Иллингсуорт – одно и то же лицо?

– Покажите ваши руки, – приказал герцог, именно приказал, а не попросил.

– Зачем? – удивилась девушка, забыв о том, что прислуга не должна требовать у хозяина объяснений.

Герцог взглянул на нее с недоумением, и Джейн, немного помедлив, протянула ему руки. Впервые в жизни она чувствовала себя так неловко. Трешем взял ее за руки, и Джейн замерла, затаив дыхание. Ей хотелось высвободиться, но она боялась выдать себя. Джейн чувствовала, что ее влечет к герцогу Трешему – теперь уже в этом не было сомнений.

– Ни одной мозоли, – пробормотал Джоселин. – Полагаю, вы не утруждали себя работой, не так ли, Джейн?

Девушка невольно нахмурилась – было бы лучше, если бы герцог называл ее мисс Инглби, а не так, как называли лишь отец с матерью.

– Вы правы, ваша светлость.

– Какие красивые руки! – продолжал Джоселин. – Но у вас, Джейн, могут быть только такие руки. Они вполне соответствуют вашему облику и характеру. Эти руки меняют повязки, почти не причиняя боли. И можно лишь представить, какие еще чудеса они способны творить. Джейн, вы могли бы стать самой богатой куртизанкой в Англии, если бы захотели.

На сей раз она попыталась высвободиться, но герцог, успев ее опередить, крепко сжал руки девушки.

– Я ведь сказал, если захотите, – проговорил он с улыбкой. – Что еще умеют делать эти руки? Может, они умеют музицировать? Вы играете на пианино?

– Немного, – сказала Джейн; в отличие от матери она могла похвастаться лишь неплохой техникой, вероятно, у нее просто не было таланта.

Герцог все еще удерживал ее руки в своих. И смотрел ей прямо в глаза. Теперь она понимала, как наивна была, утверждая, что может покинуть комнату, когда пожелает, Трешем в любой момент мог привлечь ее к себе, и она не смогла бы противиться его поле.

– Я хочу послушать, как вы играете, – сказал он, наконец, отпустив ее и указав на фортепьяно в дальнем углу гостиной.

«Прекрасный инструмент, но тот, что в музыкальной комнате, конечно, лучше», – невольно подумала девушка.

– Я давно не играла, – пробормотала она.

– Ради Бога, мисс Инглби, не скромничайте. Всякий раз, как на балах юные леди начинают демонстрировать свое искусство, я ухожу куда-нибудь подальше. Только подумайте, что со мной сотворила скука! Я готов слушать даже вас, хотя вы признались, что играете неважно, к тому же давно не практиковались. Идите и играйте, пока я не передумал. А то я могу найти для вас другое занятие…

Джейн направилась к инструменту.

Она исполнила произведение, разученное ею очень давно, – фугу Баха. К счастью, она ошиблась всего дважды, и то вначале.

– Подойдите ко мне, – сказал герцог, когда она закончила. Девушка пересекла комнату и села на стул – прямо перед Трешемом. Герцог пристально смотрел ей в глаза, словно пытаясь удостовериться в том, что она сделала все, что могла.

– Вы правы, – сказал он наконец. – Да, вы действительно играете весьма посредственно. У вас нет музыкального чутья. Вы исполняете каждую ноту так, словно она существует сама по себе и не имеет никакого отношения к тем, что были до нее и будут после. Вы нажимаете на клавиши так, будто это не клавиши, ключи к звукам, а просто безжизненные кусочки слоновой кости. Нажимаете так, будто не верите, что из этого инструмента можно извлечь прекрасные звуки. Полагаю, у вас был очень неважный учитель.

Джейн могла философски воспринимать критику, если критиковали только ее, но такие слова о матери… Этого она не стерпела.

– Вы ошибаетесь! – воскликнула она с возмущением. – У меня был прекрасный учитель! Вернее, учительница. Как вы смеете так говорить о ней?.. Она была на редкость талантлива. Временами казалось, что музыка исходит от нее самой, что музыка в каждом ее пальце. О, если бы вы могли услышать, как божественно она играла! Музыка струилась сквозь нее, словно она была волшебным источником…

Джейн внезапно умолкла, в испуге глядя на герцога. Она вдруг поняла, что слишком уж бурно реагировала на его слова.

Трешем молча смотрел на нее, смотрел с каким-то странным выражением в глазах.

– Значит, вы понимаете, о чем я? – проговорил он наконец. – Дело не в том, что вы несколько раз ошиблись. Дело в том, что у вас нет исполнительского таланта.

– Но как случилось, что у вас в приюте оказалась такая прекрасная учительница музыки? Почему она пошла туда преподавать?

– Потому что она была как ангел, – сказала Джейн, утирая предательские слезы.

– Бедная Джейн, – пробормотал герцог, – наверное, она заменила вам мать.

Джейн едва не вспылила; она совершенно не понимала, что с ней происходит, не понимала, почему слова герцога так ее раздражают.

– Возможно, ваша светлость, – проговорила она, – Но мои воспоминания… Они не должны вас интересовать.

– О, я, кажется, задел чувствительную струну. Что ж, идите и займитесь тем, чем вы обычно занимаетесь в свободное время. Пришлите ко мне Куинси. Я хочу продиктовать ему несколько писем.

Джейн отправилась в сад. Каждый день она выходила сюда, если не было дождя. Весенние цветы радовали глаз, а чудесный аромат щекотал ноздри. Джейн не хватало долгах прогулок на свежем воздухе – того, что составляло значительную часть ее жизни в Корнуолле. Но она боялась выходить из дома, боялась покидать Дадли-Хаус.

Джейн прекрасно знала: если ее схватят, никто ей не поверит. И ее обвинят в убийстве.

Иногда Джейн очень хотелось рассказать обо всем герцогу Трешему. В такие минуты ей казалось, что герцог непременно поможет… И все же она понимала, что поступила бы крайне неосмотрительно, если бы доверилась такому бессердечному человеку.

* * *

К исходу второй недели Джоселин понял: если оставшиеся семь дней придется провести так же, как четырнадцать предыдущих, он просто сойдет с ума. Но Рейкс, черт его побери, оказался, как всегда, прав. Было очевидно, что выходить из дома еще рано. И все же лучше хоть как-нибудь ковылять на одной ноге, чем лежать целый день, задрав ногу.

Джоселин решил воспользоваться костылями.

Его решимость изменить образ жизни особенно окрепла после двух последних визитов. Сначала приехал Фердинанд. Как это не раз бывало, говорил он один – в основном рассказывал брату о подготовке к гонкам, до которых осталось всего три дня. Судя по всему, большинство членов клуба ставили на лорда Берриуэтера. Шансы Фердинанда оценивались как весьма призрачные. Но этот факт не охладил пыл младшего Дадли.

– Да, кстати, – проворчал Фердинанд, – братья Форбс ведут себя на редкость дерзко. Говорят, что ты не выходишь из дома не оттого, что нога не позволяет, а потому, что боишься их. Мол, ранение – только предлог. Если бы они позволили себе сказать такое в моем присутствии, давно получили бы перчатку в физиономию.

– Не вмешивайся в мои дела, – нахмурился Джоселин. – Если они имеют что-либо сообщить мне, то пусть скажут в глаза. Вскоре у них появится такая возможность.

– Но я – твой брат, и твои заботы – мои заботы. Если оскорбляют одного из нас, все Дадли чувствуют себя оскорбленными. Хотелось бы только, чтобы леди Оливер стоила всей этой заварухи. Хотя, смею заметить, она и в самом деле лакомый кусочек. Ни разу не видел женщины с такой тонкой талией и такой пышной…

Фердинанд вдруг запнулся и с виноватым видом покосился на Джейн, сидевшую, как обычно, в сторонке.

Фердинанд – как, впрочем, и Ангелина, и все остальные, навещавшие Трещема – не знал, как следует вести себя в присутствии сиделки хозяина, поэтому, вспоминая о ней, испытывал неловкость.

Итак, на горизонте маячил скандал. Не то чтобы для Джоселина такая ситуация была непривычной – нет, неприятности возникали часто, поскольку он сам порой навлекал их на свою голову. Но на этот раз он не мог противостоять врагам. Не мог и… Трешем боялся своих новых мыслей и ощущений. До сих пор ссоры, стычки и рискованные пари возбуждали его, он упивался опасностью. Ему и в голову не приходило, что рисковать жизнью из-за пустяка глупо и смешно, что подобный образ жизни достоин осмеяния.

Трешем решил, что бездеятельность плохо на него влияет. Решил, что если выйдет из дома, то все тут же вернется на круги своя и тягостные мысли мигом покинут его. Следовательно, чем скорее он вернется к прежнему образу жизни, тем лучше. Что ж, если Бернард к завтрашнему утру не раздобудет костыли, ему крепко достанется…

От тягостных раздумий Джоселина отвлек дворецкий, доложивший о визите дамы. Прекрасно вышколенный, как и все слуги в Дадли-Хаусе, Хокинс все же произнес имя гостьи таким тоном, что стало ясно: он весьма неодобрительна относится к этой особе. Джейн тотчас же поднялась со стула и отошла в глубь комнаты, туда, где она обычно находилась, когда герцог принимал гостей.

– Леди Оливер, ваша светлость, желает поговорить с вами наедине, – сказал дворецкий. – Я сообщил ей, что не вполне уверен в том, что вы готовы ее принять.

– Хокинс, что за черт? Немедленно выставить ее!

Леди Оливер не в первый раз появилась в Дадли-Хаусе. Очевидно, эта леди была настолько чужда условностей, что не видела ничего предосудительного в посещении дома, где жил холостой мужчина. Причем она выбрала именно то время, когда весь лондонский свет разъезжал с визитами – вероятно, хотела, чтобы ее прогулка не осталась незамеченной.

– Полагаю, она приехала в экипаже лорда Оливера и оставила его у дома, – проворчал герцог.

– Совершенно верно, ваша светлость, – с поклоном ответил Хокинс.

Джоселин уже хотел повторить свое распоряжение относительно гостьи, но тут она сама появилась на пороге.

– Ах, Трешем! – воскликнула леди Оливер и прижала к губам кружевной платочек – театральный жест, призванный изобразить сочувствие.

Следовало признать, что она была прелестна в своем элегантном наряде – несколько оттенков зеленого прекрасно сочетались с ее густыми рыжими волосами. Миниатюрная и стройная, юная леди Оливер обладала довольно пышным бюстом – именно о нем упомянул Фердинанд в разговоре с братом.

– Вам не следовало сюда приезжать, – сказал вместо приветствия Трешем.

– Но как же я могла не проведать вас! – воскликнула леди Оливер, с нежностью глядя на герцога.

Похоже, холодный прием нисколько не смутил гостью. Она подошла к шезлонгу, на котором возлежал герцог, и опустилась на колени. Затем взяла его за руку и поднесла ее к губам.

Хокинс поспешно удалился, прикрыв за собой дверь.

– Ах, Трешем, – снова заговорила гостья, – мой милый Трешем… Говорят, вы выстрелили в воздух, хотя легко могли бы убить Эдварда. Все знают, какой вы прекрасный стрелок. А потом вы позволили ему прострелить вам ногу. Вы такой храбрец…

– Все было несколько иначе, – перебил герцог. – И храбрость здесь ни при чем. Я просто не смог вовремя сосредоточиться.

– Да-да, какая-то женщина закричала, – сказала леди Оливер. Она поцеловала руку герцога. Затем поднесла ее к своей прохладной напудренной щеке. – Я не могу сказать, что осуждаю эту женщину. Окажись я там, наверняка бы упала в обморок. Мой бедный, мой храбрый, мой милый… Он вас чуть не убил!

– Позвольте напомнить: нога и сердце – это не одно и то же, – проговорил Трешем, решительно высвобождая свою руку. – Прошу вас, встаньте. Но я не предлагаю вам остаться и выпить чаю. Уходите. Сейчас же. Мисс Инглби вас проводит.

– Мисс Инглби?

Щеки леди Оливер вспыхнули, глаза злобно сверкнули.

– Мисс Инглби… – сказал Джоселин, поворачиваясь к своей сиделке. – Познакомьтесь с леди Оливер. Она уже уходит. Сейчас уходит.

Желтовато-карие глаза рыжеволосой леди Оливер внезапно потухли; она поняла, что Джейн – всего лишь служанка.

– Как вы жестоки, Трешем, – сказала гостья. – я едва не умерла от переживаний. Я так за вас беспокоилась. Я томилась желанием видеть вас, а вы…

– Вы меня уже повидали. Всего вам доброго.

– Скажите, что вам тоже меня недоставало! Ах, как вы жестоки, если заставляете меня вымаливать у вас прощение!

– Откровенно говоря, – Трешем смерил гостью презрительным взглядом, – я едва ли хоть раз вспомнил о вас с тех пор, как мы виделись последний раз. Когда это было? У Джорджей? Или на Бонд-стрит? Не помню. И, смею добавить, скорее всего ни разу не вспомню о вас и после того, как вы уйдете.

Леди Оливер вновь поднесла платок к губам.

– Я вижу, вы на меня сердитесь, – проговорила она, укоризненно глядя на герцога.

– Поверьте, леди Оливер, я не испытываю к вам каких-либо иных чувств, кроме раздражения.

– Если бы вы позволили мне объяснить…

– Никаких объяснений!

– Я пришла сюда, чтобы предупредить вас. Они собираются вас убить. Я имею в виду моих братьев – Энтони, Уэсли и Джозефа. Чтобы отстоять мою честь, они пойдут на все, Трешем. А если они все же вас не убьют, то найдут другой способ отомстить вам. Уж я-то знаю своих братьев.

«Значит, лживость и подлость – это у них семейное», – подумал Джоселин.

– Мисс Инглби, вы не проводите леди Оливер к выходу? И пригласите ко мне Хокинса. Мне надо с ним поговорить.

Леди Оливер заплакала.

– У вас нет сердца, Трешем, вы именно такой, как о вас говорят. Но я думала, вы другой, думала, что знаю вас и что вы меня любите. А выход я найду сама, без вашей служанки. – Всхлипывая, гостья направилась, к двери.

«Театр потерял великую трагическую актрису, – мысленно усмехнулся герцог. – Ей бы аплодировали стоя и партер, и галерка. Ее бы вызывали на бис и засыпали цветами».

– Ну, мисс Инглби… – проговорил Трешем после того, как дверь за гостьей закрылась. – Так что вы можете сказать о моей любовнице? Можете вы упрекать меня за то, что я забрался к этой леди в постель, несмотря на то что она замужем?

– Она очень милая, – пробормотала Джейн.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Герцог смотрел на Джейн так, будто считал ее виноватой в том, что гостья не пожелала уйти немедленно – как только ее об этом попросили. Визит леди Оливер оказался для Джоселина неожиданностью; он полагал, что после всего произошедшего эта дама будет избегать его.

– Я вам не судья, ваша светлость, – сказала Джейн.

– Так вы смотрите сквозь пальцы на адюльтер? – хитро прищурившись, спросил Джоселин.

– Конечно, нет. Изменять супругу или склонять кого-то к измене – это очень плохо. И, тем не менее, вы поступили с ней жестоко. Вы говорили с ней так, будто испытываете к ней отвращение.

– Так и есть. Зачем делать вид, что я чувствую что-то иное?

– И все же вы были с ней близки и заставили ее полюбить вас. А теперь вы с презрением отвергли ее, хотя она, рискуя репутацией, приехала к вам, чтобы предупредить об опасности.

Джоселин усмехнулся:

– Какая удивительная наивность! Полагаете, леди Оливер испытывает нежные чувства к моей персоне? Леди Оливер любит только себя. И единственная причина, по которой она, как вы выражаетесь, решила рискнуть репутацией, – это желание эпатировать общество. Ей хочется, чтобы все думали, что мы с ней, бросая вызов общественной морали, по-прежнему состоим в близких отношениях. Эта женщина любит выставлять себя напоказ. Ей нравится, когда ее замечают, в особенности субъекты вроде меня. Ей хочется, чтобы люди думали, что она покорила сердце герцога Трешема, старшего из Дадли, Она была бы в восторге, если бы я еще трижды подставлял себя под пули ее братьев, а сам отвечал выстрелом в воздух.

– Вы несправедливы к этой женщине.

– А я думал, вы не станете меня упрекать.

– Вы и святого введете в искушение.

– Надеюсь, – усмехнулся Джоселин. – Но скажите мне, почему вы так уверены, что я спал с леди Оливер?

– Все это знают,. – в смущении пробормотала Джейн. Ведь из-за нее вы стрелялись. Вы сами так говорили.

– Разве? А может, я предоставил вам самой делать заключение?

– Неужели вы теперь станете утверждать, что у вас с ней ничего не было? – в раздражении проговорила Джейн.

Джоселин ответил не сразу.

– Нет, пожалуй, я не стану ничего отрицать. Иначе вы можете вообразить, что ваше мнение что-то для меня значит. Я же не могу этого допустить, верно, Джейн?

Она со вздохом села на стул, стоявший у шезлонга. Раскрыв книгу, о чем-то задумалась. И вдруг спросила:

– Так почему же вы не захотели сказать правду? Зачем вы рисковали жизнью?

– Ох, Джейн, ну разве может джентльмен публично обвинить даму во лжи?

– Но вы ведь ее презираете.

– И все же я джентльмен.

– Но это просто смешно! Вы позволяете ее мужу верить в худшее и не желаете сказать ему правду! И теперь вы позволите всему Лондону считать вас распутником?

– Но, Джейн, ведь за это меня и уважают. Ужасный распутник герцог Трешем! Представляете, как я разочарую свет, если окажусь на самом деле невинным агнцем? Я, конечно, не святой. Иногда я флиртую с дамами. И среди них попадаются замужние. Но от меня ждут скандалов, и я не могу обмануть общие ожидания.

– Что за глупости! – воскликнула Джейн. – Я вам не верю. Вы все это мне насказали лишь для того, чтобы посмеяться потом над моей наивностью.

– Но, мисс Инглби, я уже сказал вам, что ваше мнение для меня – ничто.

– Вы невыносимы. Не знаю, почему я до сих пор не ушла от вас.

– Возможно, потому, Джейн, что вы нуждаетесь в крыше над головой и в пище. Или потому, что вам нравится отчитывать меня. А может, потому, что я начинаю вам нравиться? – закончил он нарочито вкрадчивым голосом.

Джейн нахмурилась, поджав губы.

– Поверьте, Джейн, я никогда не лгу, – продолжал Трешем. – Я могу не замечать, как лгут другие, и даже иногда верить в их ложь, но сам я не лгу. Вы можете мне верить или не верить. А теперь отложите книгу и принесите кофе. И захватите почту у Майкла Куинси. А также шахматную доску.

– Не называйте меня Джейн,. – сказала она, поднимаясь, – Не то я обыграю вас в шахматы, даже если вас ничто не будет отвлекать. И тогда ваша самодовольная ухмылка исчезнет.

Джоселин засмеялся:

– Делайте, что вам говорят. Пожалуйста, мисс Инглби.

– Слушаюсь, ваша светлость, – улыбнулась Джейн.

«Интересно, почему для меня было так важно убедить Джейн в том, что я не спал с леди Оливер?» – размышлял Джоселин. Очевидно, ему очень не хотелось, чтобы она считала его отъявленным негодяем. Вообще-то Трешему всегда было все равно, что думают о нем окружающие, его вполне устраивала собственная репутация, и он ничего не имел против того, чтобы его считали легкомысленным искателем приключений.

Леди Оливер сообщила мужу, очевидно, во время ссоры, что герцог Трешем – ее любовник. И возмущенный муж вызвал обидчика на дуэль. Как мог он, Трешем, сказать лорду Оливеру, что жена его обманула?

Но почему же ему так хотелось, чтобы Джейн знала, что он не спал с этой женщиной? Впрочем, он не спал и с другими замужними дамами, хотя никто из его знакомых в это не поверил бы.

«А завтра… Если Бернард к завтрашнему утру не принесет костыли – пусть пеняет на себя».

Глава 8

– Что вы делаете? – в испуге воскликнула Джейн, переступив порог библиотеки.

Герцог Трешем, опираясь на костыли, стоял у окна.

– Мне кажется, – Джоселин окинул взглядом сиделку, – я стою у окна. Между прочим, в моем собственном доме. При этом я снизошел до того, что отвечаю на возмутительные вопросы дерзкой служанки. Зайдите за плащом и шляпкой. Вы поможете мне спуститься в сад.

– Но вы должны держать ногу в приподнятом положении, – напомнила Джейн.

Подойдя ближе к герцогу, девушка взглянула на него снизу вверх; оказывается, она уже забыла, какой он высокий.

– Мисс Инглби, зайдите за плащом и шляпкой, – повторил Джоселин.

Хотя передвижение на костылях доставляло ему огромные неудобства, он в течение получаса прогуливался по саду, не отставая от Джейн ни на шаг. Потом они присели на кованую скамью под вишней. Он сидел совсем близко – ее плечо почти касалось его плеча. Герцог долго не мог отдышаться. Наконец, восстановив дыхание, проговорил:

– Многое в жизни мы воспринимаем как должное… Казалось, он размышляет вслух. – Свежий воздух, аромат цветов, собственное здоровье и силу. Даже способность передвигаться, не испытывая затруднений.

– Страдания иногда словно звук колокола, – сказала Джейн. – Страдания заставляют нас очнуться и посмотреть на все другими глазами. Они напоминают нам о том, что жизнь состоит не из одних банальностей, на которых мы привыкли заострять внимание.

Если бы она снова могла быть свободной.,.

Мать Джейн умерла – сгорела в лихорадке за неделю, когда девушке едва исполнилось шестнадцать. Отец тоже слег и скончался годом позже. У Джейн остались лишь воспоминания о счастливой жизни – когда-то она верила, что такая жизнь может длиться вечно. В доме поселился Сидни, кузен, унаследовавший титул отца. Сидни постоянно издевался над ней и при этом добивался ее благосклонности. Он строил планы на будущее, нисколько не считаясь с мнением Джейн. Ах, если бы вернуть хотя бы один день ее счастливого детства…

– Полагаю, теперь мне придется начать жизнь заново, – сказал герцог. – С новой, так сказать, страницы. Я правильно вас понял, мисс Инглби? Мне следует явить миру чудо – стать раскаявшимся грешником! Я должен совершить насилие над собственной природой и, женившись на святой, удалиться в поместье, чтобы стать образцовым землевладельцем и столь же образцовым супругом и отцом. – Тяжко вздохнув, герцог покосился на девушку.

Судя по всему, перспектива превращения в праведника рисовалась ему в. таком мрачном свете, что Джейн не удержалась от смеха.

– Хотела бы я полюбоваться подобной переменой, – сказала она. – Но ведь раскаяние не входит в ваши планы. Вот и эта прогулка по саду тому доказательство. Нога снова болит, не так ли? Вижу, вы потираете бедро. Давайте вернемся в дом, там вам станет лучше.

– Джейн, ну почему всякий раз, когда вы говорите подобные вещи, у меня тут же пропадает желание начинать жизнь с чистого листа и я чувствую себя весьма далеким от святости?

Теперь его плечо касалось ее плеча, и Джейн поняла, что ей лучше встать – слишком уж часто стала возникать эта странная и волнующая напряженность… Ощущение, вызывавшее у нее панику и испуг.

Что же до Трешема, то он, скорее всего, прекрасно понимал, что с ней происходит. Джейн не раз замечала, как герцог, сделав очередной выпад, украдкой наблюдал за ней. Он забавлялся, когда его стрелы попадали в цель. И следовало признать, что Трешем действительно имел на нее влияние. Даже легкое прикосновение его руки заставляло ее желать большего…

– Что ж, отведите меня в дом, – сказал герцог, поднимаясь со скамьи. – И делайте то, что считаете нужным. Видите, я становлюсь на редкость покладистым. Главное – чтобы вы не забывали о своих прямых обязанностях.

– Я всегда стараюсь делать только то, что должна делать, ваша светлость, – ответила Джейн.

А ночью она подверглась серьезнейшему испытанию.

Джоселину никак не удавалось уснуть. Впрочем, он уже больше недели страдал от бессонницы, и в этом не было ничего удивительного. Ведь бессонница – вполне естественное состояние, когда не знаешь, чем заняться после одиннадцати, а иногда и после десяти вечера, когда единственная перспектива – отправляться в постель и представлять себе балы и светские рауты, на которых до рассвета веселятся друзья.

Но нынешняя бессонница отягощалась особого рода беспокойством. Искушение становилось все сильнее, все труднее было бороться с желанием, которое он привык подавлять еще в детстве, поскольку за исполнением этого желания немедленно следовало наказание – суровое и неотвратимое. Джоселин почти научился подавлять в себе это желание и лишь изредка, поддаваясь соблазну, садился за фортепьяно.

Иногда, чтобы заставить себя забыть о томлении духа, он уходил к женщине, и к утру у него совсем не оставалось сил. После этого все забывалось, словно ничего и не было.

Ворочаясь в постели, Трешем думал о Джейн Инглби. Ему нравилось ее дразнить и флиртовать с ней. Нравилось досаждать ей и даже просто смотреть на нее. Конечно же, она была хороша собой и привлекательна, но о том, чтобы сблизиться с ней, не могло быть и речи. Ведь Джейн – служанка в его доме.

Часы пробили полночь, и Джоселин понял, что заснуть ему не удастся. Встав с постели, он взял костыли и проковылял в гардероб, где надел рубашку и панталоны. Свечу герцог зажигать не стал, поскольку обе руки были заняты костылями.

Медленно и осторожно он спустился на первый этаж и направился в музыкальную комнату.

* * *

В эту ночь Джейн тоже не могла уснуть. Она прекрасно понимала, что герцог Трешем больше не нуждался в услугах сиделки: делать перевязки не было необходимости, и он мог передвигаться с помощью костылей. К тому же герцог ужасно нервничал. Было очевидно, что вскоре он начнет выходить из дома. И тогда ей придется покинуть Дадли-Хаус.

На самом деле герцог вовсе не нуждался в сиделке. С самого начала. Вполне вероятно, что он уволит ее, не дожидаясь, когда пройдут три недели. Но даже в лучшем случае у нее осталось не больше недели.

А за порогом Дадли-Хауса ее подстерегали всевозможные опасности – теперь Джейн в этом не сомневалась. Каждый день кто-то из гостей сообщал новые подробности корнуоллского происшествия. Вот и сегодня эта тема обсуждалась в библиотеке.

– Хотелось бы знать, – проговорил светловолосый красавец виконт Кимбли, – отчего это Дербери отсиживается в гостинице? Ведь мог бы поднять на ноги все общество… Кто-то из нас наверняка оказал бы ему помощь в поисках племянницы. И зачем ему находиться в Лондоне, если он все доверил сыщикам? Отдать необходимые распоряжения можно, не выезжая из Корнуолла, не так ли?

– Может, он не выходит потому, что носит траур, – предположил добродушный джентльмен по имени Конан Броум, – Но говорят, повязки на рукаве у него нет. Может быть, Джардин не умер, а отлеживается себе в Корнуолле?

– Очень на него похоже, – заметил герцог Трешем. – Я считаю, что женщина, которая его убила – если, конечно, убила, – заслуживает не петли, а ордена. Мир был бы гораздо более приятным местом, если бы в нем не стало Джардина.

– Но тогда, Трешем, покидая надежные стены своего дома, тебе следует проявлять осторожность, – со смехом проговорил Конан. – Ведь ты можешь наткнуться на кровожадную девицу с пистолетом в руке. Или с топором. До сих пор никто точно не знает, каким оружием она сразила Джардина.

– А как она выглядит? Кто-нибудь знает? – спросил герцог. – Лучше знать ее в лицо, чтобы вовремя дать стрекача.

– Черноглазая, черноволосая и страшная как смертный грех, – предположил сэр Конан. – Возможно, наоборот: блондинка с ангельским голоском, прекрасная, как фея. Выбирай, что тебе больше по вкусу. Я слышал множество версий относительно ее внешности, так что затрудняюсь дать описание… Никто ее никогда не видел, похоже. За исключением Дербери, который предпочитает отмалчиваться. Вы слышали о новой паре Фердинанда? Думаю, слышали. Любопытно, успеет ли он объездить лошадей до гонок? Не случится ли так, что он прикажет им скакать на север, а они поскачут на юг?

– Не случится, если Фердинанд – мой брат. Хотя, думаю, он купил норовистых лошадок, таких, что и за год не объездишь.

Герцог и гости еще долго говорили о гонках, о Джардине же на время забыли.

Но Джейн до самого вечера думала о Сидни. Даже ночью, лежа в постели, она видела перед собой мертвенно-бледное лицо Сидни с запекшейся кровью на виске. А граф в Лондоне, и ее ищут сыщики с Боу-стрит. Джейн пыталась представить, как, покинув Дадли-Хаус, отправится к графу, чтобы объясниться.

Может, ей сразу станет легче, когда отпадет необходимость скрываться? Легче от того, что ее посадят в тюрьму? От того, что ее будут судить на потеху публике, а потом повесят? Но могут ли дочь графа повесить? Графа не могут, это Джейн знала. Но ведь у нее не было титула,.. Так повесят ее или нет?

Почему двоюродный брат ее отца не носил траур? Может быть, Сидни все же жив? Нет, глупо надеяться…

Джейн поднялась с постели, К чему делать вид, что пытаешься заснуть? Ведь заснуть все равно не удастся. Она зажгла свечу, накинула плащ поверх ночной рубашки и вы шла из комнаты в надежде, что ей удастся найти в библиотеке книгу с занятным сюжетом и отвлечься от тревожных мыслей.

Спускаясь по лестнице, Джейн услышала чудесную музыку – кто-то играл внизу на фортепьяно.

Но кто там мог играть? Для гостей слишком поздно. К тому же в холле не было света. Виднелась лишь узкая полоска света, пробивавшаяся из-под двери в музыкальную комнату, оттуда и доносились чарующие звуки… Джейн все же решилась открыть дверь.

Играл герцог Трешем. Он сидел за фортепьяно, а костыли лежали рядом, на полу.

Герцог играл, не глядя в ноты, закрыв глаза. Джейн впервые слышала эту музыку, но она сразу же поняла, что Трешем – замечательный музыкант.

Девушка замерла у порога, она слушала как завороженная. Казалось, музыка исходит не от инструмента, а от музыканта – точно такое же ощущение возникало, когда играла мать Джейн.

Прошло минут пять, прежде чем музыка стихла и пальцы герцога оторвались от клавиш. Однако его глаза по-прежнему были закрыты.

И вдруг Джейн поняла, что является соглядатаем, что она вторглась туда, куда ее не звали. Девушка хотела уйти, но было поздно – герцог внезапно открыл глаза. Какое-то время он смотрел на нее, но, казалось, не видел. Потом глаза его вспыхнули гневом.

– Какого дьявола? Что вы здесь делаете?

Джейн по-настоящему испугалась. Она бы не удивилась, если бы герцог запустил в нее костылем.

– Простите… Я спускалась за книгой и услышала музыку. Где вы научились так замечательно играть?

– Говорите, замечательно? – прищурился Трешем. – Я просто стучал по клавишам, мисс Инглби. Ради собственного развлечения. Я не знал, что играю для публики.

Он презрительно усмехнулся, и Джейн вдруг поняла, что эта его усмешка всего лишь маска. Раньше ей и в голову не приходило, что герцог Трешем – совсем не такой, каким казался. Но теперь-то она осознала: этот сложный и противоречивый человек никогда не раскрывался ни перед ней, ни перед своими гостями. – Нет-нет, вы не просто стучали по клавишам, – возразила Джейн, хотя и понимала, что ей лучше помолчать. Закрыв дверь, она вышла на середину комнаты. – Вы прекрасно играли, ваша светлость. Господь наделил вас редким даром. И вы не развлекались. Вы предавались любимому занятию всей душой.

– Глупости! – воскликнул герцог. – Меня никто никогда не учил играть, Джейн. И я даже не умею читать ноты.

– Вас никто не учил? – удивилась девушка. – Так что же вы тогда играли? Как вы сумели выучить это произведение?

Герцог не ответил, но Джейн и так все поняла.

– Вы не распускаете их даже на ночь? – спросил он неожиданно.

Волосы. Он говорил о ее волосах, тяжелой косой ниспадавших на спину. Но ее не так-то легко было сбить с толку.

– Ваша светлость, вы сами сочинили эту музыку. Ведь так?

Герцог пожал плечами:

– Я уже говорил, что просто развлекался.

– Отчего вы стыдитесь своего таланта? Почему не желаете признавать его?

Он грустно улыбнулся:

– Вы не знаете моих родственников.

– Они полагают, что игра на фортепьяно, сочинение музыки и любовь к искусству – это нечто несовместимое с представлениями о доблестном продолжателе рода Дадли, не так ли?

– Не только несовместимое, но и граничащее с женоподобием, – усмехнулся Трешем.

– Бах – мужчина, – сказала Джейн, поставив свечу на инструмент. – И так ли женоподобны все остальные композиторы?

– Они не принадлежали к роду Дадли. Если бы у нас в роду появился композитор, его бы считали женоподобным. О, Джейн, – Джоселин с ухмылкой взглянул на ее ноги, – да вы босиком, по-домашнему?

– Кто так считал бы? Вы? Ваш отец? Или дед?

– Все трое. Святая троица, так сказать.

– Не богохульствуйте. Ваш отец должен был знать о вашем таланте. Такое не утаишь. Талант требует выхода, как, например, этой ночью. Значит, отец никак не поощрял вас, я правильно поняла?

– Я так и не научился играть. С меня хватило двух раз… Знаете ли, мне не слишком понравилось всю ночь спать на животе, потому что к спине нельзя было притронуться.

Джейн промолчала. Охваченная гневом, она пристально смотрела на сидевшего перед ней циничного и жестокого светского льва, на человека, из которого все самое лучшее еще в детстве было выбито плетью. К сожалению, его грубый и невежественный отец не понимал очень простых вещей, например, того, что лишь всесторонне развитая личность является полноценным человеком, то есть неповторимой индивидуальностью. Однако герцог Трешем, похоже, поставил перед собой цель соответствовать идеалам своего невежественного предка. И почти преуспел в этом.

Тут он вновь заиграл, но на сей раз мелодия оказалась знакомой.

– Знаете, что это? – спросил герцог, не поднимая глаз.

– «Барбара Аллен». Одна из самый чудесных и грустных баллад.

– Вы поете? – спросил он.

– Да, – сказала Джейн.

– Тогда пойте. – Трешем перестал играть и взглянул на девушку. – Садитесь рядом со мной на скамью. Раз уж вы пришли, то хоть спойте. А я постараюсь играть поприличнее.

Она села рядом с герцогом и стала смотреть на его руки – он уже играл вступительные аккорды. Джейн и раньше обращала внимание на руки Джоселина. У него были узкие кисти и длинные изящные пальцы. Однако она и предположить не могла, что эти руки – руки музыканта. Теперь же в этом не было сомнений. Казалось, его пальцы ласкают клавиши, а вовсе не извлекают из инструмента звуки;

Джейн спела балладу от начала до конца. Сначала она испытывала смущение, но вскоре забыла обо всем на свете – оставалась только музыка. И грустная история Барбары Аллен.

Наконец музыка стихла, и воцарилась тишина. Джейн сидела очень прямо, сидела, сложив руки на коленях. Какое-то время оба молчали. Молчали, ибо прекрасно понимали; такие мгновения не часто выпадают в жизни.

– О Господи, – прошептал наконец Трешем. – Оказывается, контральто. А я почему-то думал, у вас сопрано.

Только сейчас Джейн осознала, что сидит среди ночи рядом с герцогом Трешемом – сидит полураздетая и босая. Да и на нем была лишь белая, распахнутая у ворота рубаха и панталоны в обтяжку. Но, даже осознав всю двусмысленность ситуации, Джейн не могла придумать, как выйти из нее естественно.

– Еще никогда в жизни, – проговорил Трешем, – я не слышал такого прелестного голоса. Вы прекрасно передавали музыку и настроение баллады.

Джейн в смущении потупилась. – Почему же вы так долго молчали? Почему вы не сказали о том, что поете?

– Вы не спрашивали.

– Черт побери, Джейн, как вы смеете скрывать такой талант? Таким даром надо делиться с другими, а не скрывать его.

– Я тронута, ваша светлость.

Герцог молча кивнул и, казалось, о чем-то задумался. Потом взял ее за руку – Джейн вдруг показалось, что в комнате не хватает воздуха, – и вполголоса проговорил:

– Вам не следовало спускаться. В крайнем случае, могли бы потихоньку пройти в библиотеку, взять книгу и подняться к себе, не потакая своему любопытству. Вы застали меня не в лучшее время.

Джейн прекрасно его понимала, ибо и для нее это был не лучший момент. Они оба ступили на зыбкую почву, и оба пребывали в романтическом настроении. К тому же в столь поздний час ни слуги, ни гости не могли их потревожить.

– Да, вы правы, – пробормотала Джейн.

Высвободив свою руку, она поднялась на ноги, собираясь уйти, хотя ей ужасно хотелось остаться.

– Не уходите, – проговорил герцог внезапно охрипшим голосом. – Не уходите, не оставляйте меня одного.

У нее оставалось право выбора. Она могла внять голосу разума и, вежливо пожелав Трешему спокойной ночи, выйти из комнаты. Он не стал бы удерживать ее. Но она могла и остаться – ведь ей этого хотелось… Времени на раздумья уже не оставалось, и Джейн, наконец, решилась – она сделала шаг к Трешему. Сделала этот шаг вопреки здравому смыслу, вопреки опыту, вопреки всему.

Положив руку ему на голову, она провела ладонью по его шелковистым волосам. Он обнял ее за талию и привлек к себе. Джейн тихонько вздохнула и почувствовала, как Трешем прижался лицом к ее груди.

«Какая я глупая, – подумала она, закрывая глаза и прислушиваясь к своим ощущениям. – Да, глупая», – мысленно повторила Джейн, но уже без прежней уверенности.

Когда же Трешем, чуть отстранившись, посмотрел на нее снизу вверх своими темно-карими глазами, она, очевидно, повинуясь инстинкту, опустилась перед ним на колени и обхватила руками его бедра, туго обтянутые панталонами.

Герцог тотчас же склонился над ней, едва касаясь ее шеи горячими пальцами, и этот жар, проникая в ее тело, будил в ней женщину. Затем он взял лицо девушки в ладони и поцеловал ее.

Джейн и прежде целовали. Ее поклонником был Чарлз, уже четыре года ухаживавший за ней. В те редкие минуты, когда они оставались наедине, Чарлз целовал ее, и она не противилась.

Но теперь Джейн поняла, что до сих пор ни разу не целовалась по-настоящему, так, как сейчас.

Трешем целовал ее совсем не так, как Чарлз.

Он едва касался ее губ своими, и глаза его были широко раскрыты, как и ее глаза. Возможно, именно поэтому они не могли всецело отдаться физическому влечению, хотя желание заявляло о себе все более настойчиво. Глядя в глаза Трешема, Джейн не смогла бы сделать вид, что не понимает, что происходит, не смогла бы убедить себя в том, что просто охвачена бездумной и слепой страстью.

Нет, ее страсть не была слепой и бездумной.

А Трешем уже покрывал поцелуями ее щеки, глаза, подбородок… Затем скова поцеловал в губы, но на сей раз смелее, словно побуждая ответить на его поцелуй.

Джейн сделала для себя открытие: оказывается, поцелуй – это не только когда губы прижаты к губам, но и когда язык скользит по ним, как бы лаская, а потом проникает меж губ… Да, это и есть настоящий поцелуй, и в такие мгновения из груди вырываются стоны.

Тут Джоселин порывисто привлек ее к себе и крепко прижал к мускулистой груди. Их губы снова слились в поцелуе, и в какой-то момент Джейн почувствовала, что одних поцелуев ей уже мало.

Внезапно Трешем отстранился и, пристально глядя в глаза девушки, проговорил:

– Завтра утром мы будем чувствовать себя виноватыми друг перед другом, и нам придется расплачиваться за это, Джейн. Ты удивишься, насколько утром все будет выглядеть по-другому. Все покажется запретным и невозможным. Даже грязным.

Джейн молча покачала головой.

– Все будет так, Джейн, поверь мне, – продолжал Трешем. – Я всего лишь распутник, и мне хочется только одного: хочется разложить тебя прямо здесь, на полу, и насладиться твоим девственным телом. А ты – невинная, с ясным взглядом, голубка. Моя служанка. Зависимая от меня. Это грязно, Джейн. Ты думаешь, что все происходящее красиво. Я вижу это в твоих глазах. Нет, Джейн, ты ошибаешься. Опытный распутник легко может заставить женщину думать, что это красиво, а на самом деле ничего в этом романтичного нет, просто похоть, примитивное желание. Жажда плотских утех. Так что иди спать, Джейн. Одна.

И слова его, и тон, каким они были сказаны, – все казалось оскорбительным. Она выпрямилась и отступила на шаг.

Затем внимательно посмотрела ему в глаза, стараясь проникнуть сквозь маску, которую он только что надел. Но маска оказалась непроницаемой. На губах герцога играла усмешка.

Он был прав. Все произошедшее – всего лишь зов плоти. Грубый и примитивный.

И все же что-то ее смущало. Она чувствовала в словах Трешема какую-то фальшь.

Но в одном он был прав. Они не имели права поддаваться влечению. И наутро все действительно покажется совсем другим. Во всяком случае, она не сможет смотреть на герцога так спокойно, как смотрела сейчас.

– Спокойной ночи, ваша светлость, – сказала она.

– Спокойной ночи, Джейн.

Трешем повернулся лицом к инструменту в тот момент, когда она потянулась к свече. Закрывая за собой дверь, Джейн услышала, что он заиграл что-то очень тихое и грустное.

Поднимаясь к себе в комнату, Джейн вспомнила, что забыла взять книгу, но возвращаться не стала.

Глава 9

– Да, табурет вполне подойдет, – сказал Джоселин, отвечая на вопрос слуги.

Джоселин страдал от боли, так что без табурета, на который можно было бы положить ногу, наверное, не сумел бы обойтись. Но нельзя демонстрировать свои страдания на публике, особенно если публика – завсегдатаи клуба «Уайтс», куда он приехал сегодня утром не верхом, как обычно, а в карете. И все же нога болела невыносимо… Вполне вероятно, что, приехав домой, он не сможет снять сапог, не разрезав его, и в результате лишится любимой пары. Одной он уже лишился в день дуэли – тогда, чтобы стащить сапог с простреленной ноги, его пришлось разрезать.

– И еще принесите утренние газеты, – добавил герцог и, отбросив притворство, со вздохом облегчения положил ногу на табурет.

Он выехал из дома очень рано – чтобы до отъезда не встречаться с Джейн.

Поморщившись, Трешем пробежал глазами заголовки. Какого черта он украдкой выскочил из дома в такую рань? Лишь затем, чтобы не столкнуться лицом к лицу со служанкой? Чтобы отсрочить встречу с ней.

Трешем не знал, чего стыдиться больше – того, ли, что произошло ночью, или своего утреннего бегства. Но стыд – не совсем верное слово. Скорее смущение. По правде сказать, он редко испытывал подобное чувство.

Она застала его за игрой на фортепьяно. Он исполнял собственное сочинение. А потом поцеловал ее. Черт, он слишком долго сидел без дела! И это безделье привело к тому, что он нарушил свою главную заповедь и тем самым еще ниже опустился в собственных глазах. Если бы не боль в ноге, он мог бы повалить ее на пол и похитить сокровище, скрытое под тонкой ночной рубашкой. И она, эта невинная глупышка, не остановила бы его.

– Трешем? Ты ли это?! Как жизнь, старина? Джоселин отложил в сторону газету, которую все равно не читал, и поприветствовал друзей и знакомых, уже съезжавшихся в клуб.

– О, вполне сносно. Надеюсь вскоре бегать, как прежде.

Герцог Трешем со своей тростью, стоявшей у стула, и ногой, покоившейся на табурете, на несколько минут сделался объектом насмешек. Друзья и знакомые соревновались в острословии на его счет.

– А мы уже думали, что ты решил больше не выезжать из Дадли-Хауса. Словно царственная особа. В таком случае мы бы стали твоей свитой и поселились бы у тебя, чтобы ты не скучал. А прелестная мисс Инглби удовлетворяла бы прочие нужды.

– Ты по-прежнему не снимаешь сапоги, Трешем?

– А мне следовало явиться в «Уайтс» в домашних туфлях? – усмехнулся герцог.

– Прелестная мисс Инглби? – переспросил один из друзей. – Та самая, что завопила во время дуэли? Трешем, ты хитрец. И как же именно твоя сиделка удовлетворяет твои желания?

Джоселин поднес к глазам лорнет и, окинув стоявшего перед ним молодого человека презрительным взглядом, проговорил;

– Скажите, Уоллмен, в котором часу вам пришлось встать, чтобы ваш слуга успел соорудить к завтраку этот кошмар? Разумеется, я имею в виду ваш шейный платок.

Пожалуй, платок был и в самом деле повязан излишне вычурно, учитывая, что время для вечерних туалетов еще не наступило. Но даже на самом великолепном из балов подобный галстук бросался бы в глаза.

– Слуга управился за час, – не без гордости ответил юный денди. – Но он испортил восемь других платков, прежде чем правильно повязал этот..

Джоселин наконец-то опустил лорнет. Стоявший рядом виконт Кимбли презрительно хмыкнул, покосившись на Уоллмена.

Потом заговорили о предстоящих гонках и о графе Дербери – тот по-прежнему жил в Лондоне затворником, однако все знали, что он приехал из Корнуолла, чтобы найти сбежавшую племянницу – убийцу его сына. Присутствующие, выразив общее мнение, заявили: граф явно разочаровывает свет, отказываясь появляться в обществе и развлекать скучающих знакомых ужасающими подробностями происшествия, о котором уже несколько недель говорил весь Лондон.

Сидни Джардин, который после смерти дяди унаследовал графский титул, никогда не пользовался особым расположением света. Джоселин как-то раз встретился с ним на балу. Впрочем, это была памятная встреча – Сидни позволил себе весьма оскорбительное замечание в адрес одной юной леди и ее матери, причем слова были произнесены достаточно громко – чтобы дамы могли их услышать.

Поводом для оскорбительного замечания послужил отказ обеих дам танцевать с Джардином. Став свидетелем столь возмутительной неучтивости, Джоселин пригласил Джардина прогуляться по террасе, опоясывавшей бальный зал. И во время прогулки в весьма вежливой, но категоричной форме потребовал, чтобы Сидни покинул дом.

Рассвирепевший Джардин попытался вызвать Джоселина на дуэль, но герцог поднес к глазам лорнет и, окинув собеседника презрительным взглядом, сообщил, что может принять вызов только от джентльмена.

– Мне кажется, – сказал Трешема когда речь зашла о происшествии в Корнуолле, – что леди Сара скорее достойна похвалы, чем порицания. Надеюсь, у нее хватило ума уехать из Лондона.

– Но существует мнение, что она все еще здесь, – заметил виконт Кимбли. – Говорят, сыщики как следует потрудились. А они утверждают, что ни одна молодая особа, соответствующая описанию, не покидала город в последнее время.

– Значит, у нее хватило ума затаиться, – сказал Джоселин. – Я – на ее стороне. Уверен, что ее спровоцировали. С чего бы юная леди стала бить джентльмена по голове?

– Тебе лучше знать, Трешем, – усмехнулся сэр Исаак Уоллмен.

Пристально взглянув сквозь лорнет на сэра Исаака, Джоселин повернулся к друзьям.

– Где Фердинанд держит новых коней? – спросил он. – И где он тренируется? Думаю, подготовка к гонкам идет полным ходом. Пожалуй, мне пора навестить Ферди, чтобы самому оценить его шансы. К сожалению, он никогда не умел выбирать лошадей.

– Я поеду с тобой, Трешем, – сказал виконт Кимбли, увидев, что Джоселин опустил ногу на пол и взялся за трость. – Моя помощь нужна?

– Лучше держись от меня подальше! – прорычал Джоселин, приподнимаясь. Ступив на больную ногу, он не смог удержаться от стона – ногу словно пронзили иглами. – Я не нуждаюсь в сопровождении, поскольку приехал в карете.

Трешем прибыл в карете! Разумеется, он снова сделался объектом насмешек.

Не обращая внимания на шутки приятелей, герцог покинул клуб. Уже усаживаясь в экипаж, он подумал о Джейн и невольно нахмурился.

Джоселин нашел Фердинанда именно там, где и ожидал увидеть, – на площадке возле конюшни. Взглянув на новых коней брата, герцог вздохнул с облегчением – это была прекрасная пара. Жеребцы неплохо понимали друг друга и оказались быстры на ногу. Но, к сожалению, у Фердинанда не хватало времени, чтобы научиться как следует править ими. К тому же он был слишком горяч и импульсивен.

– Ты должен править твердо, но не напрягаться при этом, – со вздохом проговорил Джоселин, когда его брат, разозлившись на коней, принялся бранить их. – И не надрывай так горло, Ферди, не то в Брайтоне у тебя не хватит голоса, чтобы поздравить себя с победой.

– Упрямые дьяволы, – проворчал Фердинанд, глядя на коней. – Наверное, я зря их купил.

– Ты купил превосходных скакунов, Ферди, И ты не прогадал, уверяю тебя. Просто следует показать им, кто тут хозяин.

Джоселин поставил на брата и все еще надеялся выиграть пари, хотя Ферди отнюдь не считался фаворитом.

– С твоей коляской, Трешем, я обгоню Берриуэтера миль на пять, – неожиданно заявил Фердинанд. – Твоя коляска куда легче, а рессоры у нее получше, чем у моей.

– На две мили, и не более, – сказал Джоселин. – Придется тебе довольствоваться этим.

– Вот покончу с гонками и займусь Форбсом, – говорил Фердинанд полчаса спустя, когда братья уже сидели в гостиной. – Я поклялся отстегать его на днях. Вчера в клубе он имел наглость пройтись по поводу людей, которые ходят на костылях, чтобы вызвать к себе жалость, но при этом забывают, какую ногу следует поджимать. Этот Форбс считает себя остроумным, черт бы его побрал.

Джоселин с невозмутимым видом потягивал кларет.

– Он ведь не обо мне говорил, не так ли? Не связывайся с ним, Фердинанд! Я сам могу за себя постоять.

– Я бы дал ему по физиономии прямо там, в той комнате, где они играли в карты. Но Макс Риттербаум схватил меня за руку и утащил оттуда. Дело в том, Треш, что они не смеют сказать тебе в лицо нечто подобное. У этих трусов не хватит духу бросить тебе вызов.

– Я сам разберусь, Ферди. Думай лучше о гонках.

– Позволь налить тебе еще, – сказал Фердинанд. – Видел последнее чудовищное приобретение Ангелины?

– Шляпку? – спросил Джоселин. – Цвета горчицы? Ужасная вещь.

– Нет, голубую. С лиловыми полосками. Водрузив ее на голову, она потребовала, чтобы я отправился с ней на прогулку в парк. Я сказал, чтобы она выбирала: или я, или эта шляпа. Она сделала бы меня посмешищем, Трешем. Наша сестра родилась с полным отсутствием вкуса. Почему Хейуорд оплачивает подобные приобретения – для меня загадка.

– Она вскружила ему голову. Или он ей. Но никто бы не догадался об этом, увидев их вместе или порознь. Они умеют хранить секреты, словно тайные любовники.

Фердинанд громко засмеялся:

– О Господи! Представь кого-нибудь, кто был бы без ума от Ангелины!

– Или от Хейуорда, – поигрывая цепочкой лорнета, добавил Джоселин.

«Как приятно вернуться к нормальной жизни», – подумал герцог по дороге домой.

* * *

Если Джейн и тешила себя надеждой, то это продолжалось очень недолго. Она была весьма здравомыслящей девушкой и прекрасно понимала: все произошедшее ночью для герцога Трешема ровным счетом ничего не значило. Однако ей хотелось верить, что она ошибается…

Он вернулся домой только к вечеру и тут же заперся в библиотеке с Куинси. Незадолго до ужина герцог все же позвал ее к себе.

Безупречно одетый, Трешем сидел в шезлонге. Его правая нога покоилась на подушке, и он, как обычно, хмурился. Увидев Джейн, герцог тотчас же заявил:

– Ни слова, мисс Инглби, предупреждаю, ни слова. Конечно, мне больно, и, конечно же, Бернард намучился, стаскивая с меня сапог. Но пришло время давать мышцам нагрузку, и мне пора выбираться из дома хотя бы днем. Иначе у меня совершенно испортится характер.

Джейн не ждала, что после целого дня отсутствия он упомянет о произошедшем ночью. Все случившееся ей самой уже казалось сном. Но она знала, что были и объятия, и поцелуи. Более того, она прекрасно помнила, как изумилась, увидев герцога Трешема за фортепьяно. Он играл воистину божественно.

Глядя на нее с кривой усмешкой, он спросил:

– Вы думали, что это любовь, Джейн? Полагали, что это нечто красивое и чистое?

– Нет, ваша светлость. Я не настолько наивна, как вам кажется. Я понимаю, что мы оба были охвачены желанием, не более того. С какой стати самоуверенному и знающему себе цену светскому льву питать нежные чувства к служанке? И зачем вам опасаться, что такая женщина, как я, падет жертвой вашего мужского обаяния? Ведь вы в течение двух недель не очень-то стеснялись в выражениях, общаясь со мной…

Герцог, прищурившись, смотрел на девушку.

– Я мог бы догадаться, Джейн, что ваше слово вновь будет последним. Как глупо с моей стороны было предполагать, что я всерьез вас расстроил.

– Да, – кивнула Джейн. – Смею заметить, ваша нога опухла. Вам придется подержать ее в прохладной воде.

– И заморозить пальцы?

– Полагаю, что лучше испытать эти неприятные ощущения, чем наблюдать, как те же пальцы чернеют и отваливаются.

Джоселин поджал губы. Джейн на миг показалось, что в его глазах вспыхнули искорки смеха.

– Если вы собираетесь завтра с утра снова уехать из дома, ваша светлость, то я смею просить дать мне выходной.

– Зачем? – нахмурился Трешем.

У Джейн вспотели ладони при мысли о том, что ей придется покинуть Дадли-Хаус. Но она понимала: жить в страхе невозможно, надо что-то предпринимать.

– Мне пора искать другую работу, – сказала она. – К тому же вы и сейчас во мне не очень-то нуждаетесь. Более того, вы никогда во мне не нуждались, вам не требовалась сиделка.

– Так вы хотели бы уйти от меня? – спросил он, глядя на нее в упор.

Джейн заставила себя превозмочь боль. У нее не было причин жалеть, что придется покинуть дом герцога. Если, конечно, не считать того, что она узнала о Трешеме прошедшей ночью.

– Срок моей службы у вас так или иначе скоро закончится, ваша светлость, – напомнила Джейн.

– Кто вам это сказал? Какие глупости! Вам ведь некуда идти.

Джейн поняла, что еще остается надежда… Она уже подумывала о том, чтобы попросить герцога предоставить ей в Дадли-Хаусе место горничной, но все никак не могла решиться на это. К тому же она не знала, сможет ли остаться у герцога после произошедшего ночью. Однако в ее положении о гордости следовало забыть.

– Мы договорились, ваша светлость, что я останусь сиделкой при вас до тех пор, пока вы не сможете выходить из дома. На три недели.

– В любом случае срок еще не истек. Не желаю и слышать о том, что вы ищете другое место. Пока что вы служите у меня, Джейн. Я плачу вам не для того, чтобы вы бегали по всему городу в поисках нового хозяина, который заплатит вам больше, чем я. Кстати, а сколько я вам плачу?

– Больше, чем я заслуживаю. Дело не в деньгах, ваша светлость.

Но герцог упорствовал.

– Не желаю ничего об этом слышать, – заявил он. – По крайней мере еще неделю. А завтра у меня найдется для вас работа. И я вам за нее хорошо заплачу.

Джейн недоверчиво взглянула на Трешема.

– Не стойте вы возле двери, будто хотите сбежать! Если бы я захотел наброситься на вас, то сделал бы это, и расстояние между нами не было бы мне помехой. Подойдите ближе. Сядьте сюда.

Он указал ей на стул, на котором она обычно сидела. Возразить было нечего. Джейн сделала то, что велел герцог, хотя рядом с ним ей стало еще сложнее – она почувствовала запах его одеколона, тотчас же вызвавший в памяти и все другие ощущения минувшей ночи.

– Завтра вечером я устраиваю у себя большой прием, – сказал Трешем. – Куинси написал приглашения, и они немедленно будут разосланы. Конечно, следовало бы уведомить приглашенных заранее, но я уверен, что и так приедут почти все. Не так уж часто я принимаю у себя, поэтому, несмотря на мою репутацию, от моих приглашений не отказываются. А может, репутация как раз способствует моей популярности.

Джейн решила – хотя и не стала говорить об этом, – что не будет выходить из своей комнаты весь вечер. Побледнев, она до боли сжала кулаки, так что побелели костяшки пальцев.

– Скажите мне, мисс Инглби, у вас есть наряд более приличный, чем тот, что сейчас на вас?

Нет, конечно, она не выйдет из своей комнаты.

– Мне он не понадобится, – заявила девушка. – Я не могу быть вашей гостьей. Я не гожусь на эту роль.

Трешем с усмешкой проговорил:

– В этом, мисс Инглби, вы абсолютно правы. Но вы не ответили на мой вопрос. И не делайте такое лицо. Вы сейчас похожи на капризного ребенка.

– У меня есть муслиновое платье, ваша светлость. Но я не надену его. Оно не соответствует моему положению.

– Завтра вечером вы его наденете. И вам придется как-то… причесаться. Я узнаю у Бернарда, какая из горничных умеет делать прически. Если таковой не найдется, я, возможно, приглашу горничную сестры.

Джейн чувствовала головокружение.

– Но вы же подтвердили, что я не могу быть вашей гостьей. Чтобы сидеть в своей комнате, мне ни к чему надевать муслиновое платье и делать замысловатую прическу.

– Не глупите, Джейн. Завтра я собираюсь накормить гостей ужином, а также предложить им карты и музыку – то, что обычно предлагается гостям, когда среди приглашенных есть дамы. Все дамы, знаете ли, умеют играть на музыкальных инструментах. Мамаши считают своим долгом обучить дочерей барабанить по клавишам или щипать струны. Думают, наверное, что так их дочерям будет легче проложить путь к сердцу и кошельку мужчины.

– Но вы, я полагаю, это не одобряете.

– Вы так считаете? – Джоселин усмехнулся. – Видите ли, цинизм – такая же неотъемлемая часть моей личности, как титул и состояние. Чем выше титул, тем больше цинизма, скажу я вам. Когда же герцогский титул приходит к человеку в семнадцать лет… Я постоянно только тем и занимаюсь, что доказываю всем и каждому, что более бессердечного негодяя, чем я, нет во всем королевстве. Но все мамаши обхаживают меня, словно я архангел Гавриил, а папаши ищут со мной знакомства. Не говори уже о самих девицах.

– Как-нибудь вы влюбитесь в одну из таких девиц и начнете обхаживать ее для того лишь, чтобы с болью узнать, что она просто потешается над вашими ухаживаниями. Вы недооцениваете женский ум, ваша светлость. Вы считаете себя величайшим подарком для любой юной леди и потому презираете тех, кто добивается вашего внимания. Но есть и умные женщины в этом мире, уверяю вас.

Джоселин сделал вид, что сердится. Однако Джейн нисколько не сомневалась, что заметила смех в его глазах.

– Мисс Инглби, я хотел бы уточнить… Скажите, понятие «этот мир» распространяется и на исламские страны или же ограничивается той частью света, где исповедуют христианство?

Джейн невольно улыбнулась, однако промолчала.

– Но мы отвлеклись от темы, – продолжал герцог, взглянув на девушку так, что по спине у нее пробежали мурашки. – Вы, мисс Инглби, будете главным украшением вечера. Вы споете для моих гостей.

– Нет!

Она стремительно поднялась со стула.

– Споете, – сказал Трешем. – Я даже буду вам аккомпанировать. Полагаю, что должен признать перед светом свой грех – должен признать, что поигрываю на фортепьяно время от времени. Не думаю, что мое мужское эго пострадает от того, что я всего лишь подыграю вокалистке. Так вы думаете, мне стоит сыграть?

– Нет. Вернее, не надо аккомпанировать мне. Я не певица и не желаю ею становиться. Вы не можете меня заставить и не думайте, что вам это удастся. Я не желаю, чтобы надо мной потешались.

– Я заплачу вам пятьсот фунтов, Джейн.

Она набрала в легкие побольше воздуха, собираясь дать герцогу достойную отповедь, однако в последний момент передумала.

– Пятьсот фунтов? – спросила она недоверчиво, глядя на Трешема. – Как это глупо и смешно!

– Я могу себе это позволить. Я хочу, чтобы вы спели для моих гостей и чтобы они почувствовали то, что почувствовал я минувшей ночью. У вас редкий талант.

– Не думайте, что сможете склонить меня на свою сторону лестью, – проговорила Джейн, но ее мысли уже приняли иное направление.

Пять сотен фунтов! Она долго сможет не работать. И сможет исчезнуть, скрыться в месте более безопасном, чем этот дом. Она даже может уехать туда, где ее не станут искать.

– Пятьсот фунтов избавят вас от необходимости искать работу немедленно, не так ли? – сказал герцог, очевидно, прочитав ее мысли, разумеется, не все.

«Но сначала надо предстать перед гостями, – размышляла Джейн. – А есть ли в Лондоне кто-нибудь, кроме графа Дербери, кто знает меня лично, кто узнает во мне леди Сару Иллингсуорт? Маловероятно. Но вдруг такой человек все же окажется в доме?»

– Я готов даже добавить «пожалуйста», Джейн, – сказал он.

Она посмотрела на него с упреком, однако промолчала.

А может, граф Дербери окажется среди гостей? Существовал лишь один способ это выяснить – попросить у Куинси список приглашенных.

– Я подумаю, – сказала Джейн; она старалась не выдать своего волнения.

– Большего мне от вас сегодня не добиться, не так ли? – спросил Трешем. – Вы не можете капитулировать слишком поспешно, чтобы не создалось впечатление, что вы позволили себя уговорить. Что ж, я подожду. Но вы должны ответить «да». Я на это настроен. Завтра днем порепетируем.

– Мне кажется, у вас опять болит нога, – сказала Джейн. – Полагаю, вы не захотите признавать, что сглупили, выехав сегодня из дома. И еще большую глупость вы совершили, пробыв вне дома так долго. Позвольте помочь вам дойти до вашей комнаты. И надо попросить слугу, чтобы принес таз с холодной водой.

– Я пытался научить своего брата отличать морду лошади от хвоста. Слишком уж крупную сумму я поставил на него в клубе. Так что, мисс Инглби, я намерен сделать все, чтобы он выиграл гонки.

– Как глупы мужчины! Голова забита неизвестно чем, а энергия тратится на что-то… совершенно незначительное. Если Фердинанд пострадает во время гонок, вы поймете, что его здоровье куда важнее, чем какой-то выигрыш.

– Если вы закончили, мисс Инглби, можете приступать. Кажется, вы хотели мне помочь. Но сначала позовите слугу.

Джейн вышла из комнаты, не сказав ни слова.

Что, если в городе уже знают, как она выглядит? Что, если она выйдет к инструменту, а гости все как один встанут и, выставив укоряющие персты, назовут ее воровкой и убийцей? Впрочем, приходилось признать: в этой определенности было хоть какое-то облегчение.

Глава 10

Джоселин не часто принимал гостей, но если уж принимал, то с размахом. Повар ворчал, выражая недовольство, – оказывается, его заранее не предупредили о том, что ожидаются гости. А ведь предстояло приготовить не только шикарный ужин, но и десерт, чтобы подать его ближе к полуночи. Но повар хоть и ворчал, дело свое знал, и никто не сомневался в том, что он прекрасно управится.

Дворецкий же не ворчал, но слуги под его руководством потрудились на славу – в доме не осталось ни пылинки, все блестело и сверкало. И повсюду были расставлены заказанные секретарем роскошные букеты.

Как и предполагал Джоселин, приглашение приняли почти все, даже если для этого пришлось ответить отказом тем, кто разослал приглашения заранее. Впрочем, в этом не было ничего удивительного – не так уж часто в Дадли-Хаусе принимали гостей.

Джоселин распорядился, чтобы к Джейн была приглашена женщина, умеющая делать прически. Он даже подумывал о том, чтобы отвезти девушку к модистке – у него были на примете хорошие мастерицы, – но в конце концов решил этого не делать. Герцог опасался, что в таком случае Джейн наотрез откажется петь. Но даже если бы не отказалась… В новом платье она выглядела бы совсем как леди, и гости начали бы задаваться вопросами о том, кто ока такая и почему оказалась в Дадли-Хаусе.

После полудня они отрепетировали несколько песен, и герцог еще раз убедился в том, что Джейн обладает незаурядными вокальными данными.

Ближе к вечеру Джоселин вдруг почувствовал, что нервничает; это не на шутку его встревожило, и он презирал себя за малодушие.

Когда-то, когда родители Джейн были еще живы, у них в доме часто собирались гости – устраивались пикники, званые ужины и танцы. В семье любили принимать гостей, но, насколько помнилось Джейн, число приглашенных никогда не превышало пятидесяти. Впрочем, времена эти давно миновали. Как давно миновало то время, когда она, Джейн, чувствовала себя счастливой.

Несколько часов она провела в своей комнате, прислушиваясь к голосам, доносившимся из зала, и пытаясь представить, что там происходит. Когда же это произойдет, когда ее позовут петь? Джейн этого не знала, однако прекрасно понимала: приемы в лондонском свете очень отличаются от тех, что устраивались у них в провинции. В Корнуолле гости разъезжались по домам еще до одиннадцати и крайне редко задерживались до полуночи. А здесь, в столице, было принято веселиться всю ночь и спать до полудня.

Вполне вероятно, что ее пригласят уже за полночь. Она совсем изведется, если придется ждать так долго.

Джейн взглянула на часы. Через десять минут должна была прийти Адель – горничная-француженка, приглашенная специально для того, чтобы сделать ей прическу.

«Что ж, пора одеваться, – подумала девушка. – Теперь уже слишком поздно сожалеть о том, что дала согласие на подобное безумие». К счастью, среди гостей – если верить списку, который она раздобыла у Куинси, – не было никого, кто мог бы ее узнать. Но ведь граф Дербери находился в городе… Что, если все гости уже знают, как выглядит преступница? Как бы то ни было, сейчас уже ничего нельзя изменить.

Джейн сняла свое серое платье и надела тщательно отглаженное, украшенное узором платье из муслина. Око прекрасно подходило для того, чтобы в корнуоллской глуши встретить гостя, заглянувшего на послеполуденный чай, но даже там, в Корнуолле, никто не решился бы надеть такое платье на бал. Впрочем, теперь все это не имело значения.

Джейн дрожала от возбуждения и страха.

Едва лишь приехав в Лондон, она, вовсе не собираясь прятаться, сняла номер в гостинице. Мысль о том, что надо скрываться, не приходила ей в голову во время всего пути из Корнуолла. Однако Джейн допустила ошибку. Когда выяснилось, что леди Уэбб нет в городе, ей следовало сразу же обратиться к управляющему делами ее опекуна с требованием выплатить сумму, необходимую для того, чтобы жить в гостинице. Надо было, ничего не утаивая, заявить, что она подверглась оскорблениям и угрозам со стороны пьяного негодяя и, защищаясь, ударила его книгой. –

Но, к сожалению, она этого не сделала, а потом было уже поздно. Она считалась беглянкой; ее разыскивали сыщики.

И теперь, в этот вечер, ей предстояло выступать перед гостями герцога Трешема.

Какой ужас!

Снизу доносился женский смех.

Неожиданно в дверь постучали, и Джейн вздрогнула. Оказалось, пришла Адель, чтобы сделать ей прическу.

В одиннадцать леди Хейуорд, выполнявшая в Дадли-Хаусе роль хозяйки вечера, объявила окончание карточной игры. Джоселин тем временем распорядился, чтобы фортепьяно передвинули в центр гостиной и расставили стулья. Шли приготовления к продолжению вечера – музыкальной его части.

Несколько юных леди – вероятно, под давлением своих мамаш – вызвались сыграть на фортепьяно и спеть. Нашелся даже отважный джентльмен, пожелавший спеть дуэтом со своей нареченной. Все выступавшие неплохо играли и владели голосом. Гости слушали внимательно и вежливо аплодировали – так проходили почти все подобные вечера. Лишь немногие, слывшие меценатами и покровителями искусств, приглашали для развлечения гостей профессиональных музыкантов, но в таком случае весь вечер превращался в концерт.

Наконец Джоселин встал, опираясь на трость.

– Если желаете, – обратился он к гостям, – можете немного размять ноги перед второй частью, Я пригласил одну особу, чтобы развлечь вас перед ужином. Сейчас я приведу ее сюда.

Леди Хейуорд с удивлением взглянула на брата:

– Но кто она, Трешем? И где же эта особа? Ждет на кухне? Где, скажи на милость, ты отыскал ее, если уже две недели почти не выходишь из дома?

Джоселин молча улыбнулся и вышел из гостиной. С самого начала вечера он с волнением ждал этого момента. Оставалось надеяться, что она не передумала. Конечно, пятьсот фунтов – неплохой стимул, но Джоселин чувствовал: если Джейн Инглби решит не выступать, то уже ни за какие деньги не согласится.

Трешем расхаживал по холлу в ожидании Джейн; он послал Хокинса наверх, чтобы тот позвал ее. И вот Джейн появилась у лестницы. Остановившись на площадке, она на мгновение замерла – бледная и хмурая, но вместе с тем прекрасная. Казалось, простенькое муслиновое платье сотворило чудо, превратив скромную девушку-служанку в изящную и грациозную леди. Что же касается ее волос… Джоселин не мог оторвать от них взгляда. Они были уложены довольно просто – не в виде копны мелких завитков и крупных локонов, как он ожидал, – но все же без прежней строгости. Мягкие и блестящие, от природы вьющиеся волосы – чистое золото.

– Поразительно, – пробормотал наконец герцог. – Бабочка вылупилась из кокона.

– Было бы гораздо лучше, если бы мы отказались от этой затеи, – проговорила в ответ Джейн.

Джоселин подошел к подножию лестницы и, пристально глядя в глаза девушки, протянул ей руку.

– Вы ведь не боитесь? Мои гости вас ждут.

– Они будут разочарованы, ваша светлость.

Джейн умела держать себя в руках. Она и сейчас не выказывала страха, напротив, вздернула подбородок и расправила плечи. Однако по-прежнему стояла на площадке.

– Мои гости вас ждут, – повторил Джоселин. – Идемте, Джейн.

Она медленно спустилась по ступеням, и Трешем повел ее в гостиную. Ему вдруг пришло в голову, что его сиделка обладает осанкой герцогини. Наверное, при иных обстоятельствах эта мысль позабавила бы Джоселина. Но сейчас ему было не до смеха. Сирота? Воспитанница приюта? Девушка, которой приходится зарабатывать себе на пропитание? Маловероятно. Каким глупцом он оказался, поверив ей.

Следовательно, Джейн Инглби его обманула.

– Сначала «Барбару Аллен», – сказал Джоселин. – Она привычнее для моих пальцев.

– Да. Хорошо. Ваши гости еще не разъезжаются?

– Вы надеялись, что они уже отбыли почивать? Никто не уехал, Джейн.

Герцог остановился у двери в гостиную. В следующее мгновение слуга распахнул дверь, и они переступили порог.

«Она похожа на чудесный цветок, выросший среди тепличных растений», – думал Джоселин. Он вел девушку по проходу меж стульев, И гости взирали на нее с нескрываемым любопытством.

– О, да это же мисс Инглби! Джейн узнала голос Конана Броума.

Гости зашептались – знавшие, кто такая мисс Инглби, делились с теми, кто слышал это имя впервые. Но все присутствующие, разумеется, слышали историю о том, как некая помощница модистки отвлекла внимание герцога Трешема во время дуэли с лордом Оливером, а затем стала его сиделкой.

Джоселин вывел девушку на середину комнаты и повернулся к гостям.

– Леди и джентльмены, – сказал он, – я уговорил мисс Инглби спеть для вас, ибо она обладает замечательным голосом – ничего подобного я прежде не слышал. К сожалению, у нее не тот аккомпаниатор, которого она заслуживает. Я играю кое-как, но, надеюсь, вы забудете обо мне, когда она запоет.

Джоселин откинул фалды фрака, усаживаясь на скамью, положил трость на пол, и руки его на мгновение замерли над клавишами, Джейн по-прежнему стояла в нескольких шагах от него, но он, казалось, забыл о ней. Ему стало страшно. Герцог Трешем, не раз смотревший в дуло пистолета на дуэли – причем смотрел и глазом не моргнув, – боялся играть перед публикой, собиравшейся слушать не его, а Джейн. Он чувствовал себя так, будто его выставили нагим перед зрителями.

Наконец, собравшись с духом, Джоселин стал играть «Барбару Аллен».

Джейн запела слабым срывавшимся голоском, но вскоре успокоилась. Успокоился и Трешем. Теперь он играл почти машинально, играл, наслаждаясь пением Джейн. А она, очевидно, воодушевленная присутствием слушателей, пела даже лучше, чем ночью, лучше, чем днем, во время репетиции. Гости же оказались на редкость благодарной аудиторией – они слушали затаив дыхание. Джоселин был уверен: никто не посмеет шевельнуться, пока певица не умолкнет. Наконец воцарилась тишина – полная, абсолютная тишина.

И вдруг раздались аплодисменты – не вежливые хлопки; а искренние аплодисменты благодарных зрителей, в полной мере оценивших талант певицы.

Удивленная таким приемом, Джейн смутилась. Однако тотчас же взяла себя в руки и, поблагодарив слушателей кивком, стала ждать, когда стихнут аплодисменты.

Минуту спустя она снова запела, на сей раз – «В печали ты» Генделя. Пожалуй, лучшей партии для контральто не существовало – Джоселин всегда так считал. Но сейчас ему казалось, что это произведение написано специально для Джейн. Он даже забыл о трудностях, связанных с подбором музыки, – нот герцог не знал и просто подыгрывал богатому, хорошо поставленному голосу; он играл и чувствовал, как сжимается горло от подступающих слез.

– «В печали ты? – пела Джейн. – Музыка утолит твою печаль. В заботах ты? В музыке найдешь покой, найдешь покой…»

«Как долго меня терзали заботы и печаль», – думал Джоселин, играя. Он знал чудесную власть музыки, знал, что звуки способны заглушать сердечную тоску. Но это лекарство всегда считалось для него запретным. Это средство предназначалось для изнеженных созданий и было недостойно мужчины, тем более – представителя рода Дадли.

– «Музыка взывает к тебе голосом Бога», – пела Джейн.

Да, именно так. Музыка – это глас Божий. Но Дадли привыкли выражать свои мысли иначе – отнюдь не божественным языком, а слушать совсем не умели. Во всяком случае, не слышали того, что не имело отношения к их ежедневным заботам. Они никогда не слушали музыку, ибо опасались, что она заманит их в царство духа, увлечет туда, где бессильны обычные слова и где властвуют чувства.

Наконец певица умолкла, и Трешем, по-прежнему чувствовавший спазмы в горле, на мгновение прикрыл глаза. Открыв их, он увидел, что гости аплодируют стоя, а Джейн в смущении потупилась.

Немного помедлив, Джоселин подобрал с пола трость и, опираясь на нее, поднялся на ноги. Затем взял Джейн за руку и высоко поднял ее над головой. Девушка, наконец, улыбнулась и сделала реверанс.

На бис она исполняла веселую и незатейливую «Робин Адер». Трешем же думал о том, что завтра, наверное, будет подтрунивать над Джейн, но сегодня он мог лишь восхищаться ею.

Когда выступление закончилось, Джейн быстро направилась к двери. Ока полагала, что ей не место среди гостей – ведь настало время ужина. Но Фердинанд неожиданно преградил ей дорогу.

– Мисс Инглби, – проговорил он с искренней улыбкой, – вы замечательно поете. Я восхищен. Разрешите проводить вас в столовую.

Фердинанд снова улыбнулся и с поклоном предложил девушке руку. Он умел быть обаятельным, когда забывал о лошадях, охоте и нелепых пари в клубе.

Джоселин пришел в ярость, абсолютно неуместную в данный момент.

Джейн бормотала извинения, она пыталась найти предлог для отказа. Но тут выяснилось, что не только Фердинанд ею заинтересовался. Девушку окружили дамы и джентльмены. Ее положение в Дадли-Хаусе, а также обстоятельства, при которых она поступила на службу, несомненно, заинтриговали тек, кто не мог жить без сплетен и скандалов. Но Джоселин понимал: не одним лишь скандальным появлением в доме Джейн заслужила такое внимание. Было очевидно, что гости искренне восхищались ее необыкновенно красивым и чистым голосом. И снова Джоселин вернулся к мысли, весь день его смущавшей… Еще ночью, едва услышав пение Джейн, он должен был понять: голос ее не только чистый и красивый от природы, но и прекрасно поставленный. Воспитанницы приюта не обладают такими голосами, даже если это лучший из приютов.

Фердинанд повел девушку в столовую, а по правую руку от нее шел лорд Хейуорд, рассуждавший о «Мессии» Генделя. Джоселин же вернулся к обязанностям хозяина и на время потерял Джейн из виду.

Учитель пения, которого отец Джейн нанял специально для дочери, не раз высказывал мнение, что она могла бы стать профессиональной певицей, если бы захотела, выступать в Милане, в Вене, в «Ковент-Гардене» <Оперный театр в Лондоне> – где бы ни пожелала.

* * *

Но отец заявил, что для дочери графа подобная карьера – дело немыслимое, и Джейн не возражала. Она вовсе не стремилась завоевать признание публики и купаться в лучах славы. Она пела потону, что любила петь и ей нравилось развлекать гостей и родственников.

Но успех в Дадли-Хаусе стал для нее искушением, и она не могла этого не признать. Весь дом чудесным образом преобразился при свете сотен свечей и при обилии ваз с роскошными, искусно составленными букетами; теперь он походил на волшебную страну грез. И в этой волшебной стране все были добры к ней, все ей улыбались. В столовой многие подходили к Джейн, чтобы выразить восхищение ее пением, а некоторые из гостей пытались вызвать ее на более обстоятельный разговор.

Джейн впервые оказалась в Лондоне. И, конечно же, впервые оказалась на таком приеме, в окружении столичной аристократии. Но она прекрасно чувствовала себя среди этих людей, ибо по рождению принадлежала к их кругу. Джейн нисколько не сомневалась: если бы родители не умерли так рано, они бы непременно привезли ее в Лондон во время одного из сезонов и подыскали бы ей приличную партию, соответствующую ее красоте, положению в обществе и приданому.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться к действительности. Джейн вспомнила, что теперь она чужая среди этих людей. Между ними была непреодолимая пропасть, возникшая в тот момент, когда пьяный Сидни решил овладеть ею и потом жениться на ней. Он хотел взять ее силой, и его столь же пьяные дружки собирались помочь ему в этом. Но Джейн была не из тех, кто позволяет над собой издеваться. Она ударила его книгой по голове.

И этот удар был подобен спичке, подпалившей бикфордов шнур. Этот удар повлек за собой стремительную цепь событий – и в итоге она превратилась в преступницу, в беглянку, скрывавшуюся от властей. Но прихотливая судьба распорядилась так, что беглянка и преступница вдруг оказалась среди представителей лондонского света; причем она стала на редкость искусной притворщицей – во всяком случае, вела себя так, словно ей нечего было опасаться.

– Прошу меня извинить, – пробормотала Джейн, вставая из-за стола.

– Вы хотите уйти? – удивилась леди Хейуорд. – Но мы не можем вас отпустить, мисс Инглби. Разве вы не понимаете, что стали почетной гостьей? Мой муж уговорит вас остаться. Не так ли, дорогой?

Но лорд Хейуорд был увлечен беседой с молодой вдовой в лиловом наряде.

– Мисс Инглби, позвольте отвлечь вас ненадолго, – с улыбкой сказал виконт Кимбли; он взял Джейн за локоток, подвел к стулу, с которого она только что встала. – Вы для нас – настоящая загадка. Сначала вы неожиданно появляетесь на лужайке парка, уже на следующий день, ухаживаете за герцогом Трешемом, а сегодня поете как соловей, причем неплохо обученный соловей. Позвольте мне кое о чем вас расспросить.

Леди Хейуорд, хлопнув в ладоши, взглянула на Джейн.

– Я запрещаю вам уходить с ужина, – заявила она. – К тому же еще совсем не поздно – едва пробило полночь. Не хочу, чтобы над Трешемом завтра все смеялись. После ужина – танцы. Миссис Марш сыграет для нас, не правда ли, миссис Марш? Так мне приказать, чтобы убрали ковер, Трешем? Или ты сам распорядишься?

– Боже мой, – протянул Трешем, с удивлением глядя на сестру. – С каких это пор, Ангелина, ты стала заботиться о моей репутации? Я сам распоряжусь насчет ковра, – добавил он, направляясь к двери.

– Но мне действительно надо идти, – сказала Джейн, явно встревоженная намерением виконта расспросить ее.

– Что ж, теперь у меня появился еще один повод навещать Трешема почаще. – Поцеловав девушке руку, Кимбли пристально посмотрел ей в глаза.

– Спокойной ночи, – сказала Джейн и тотчас же направилась к двери.

«Еще один светский лев», – думала она, выходя из столовой. Было совершенно очевидно, что виконт пользовался успехом у женщин.

Джейн повернула к лестнице, ведущей наверх, туда, где она могла наконец-то остаться наедине с собой. Но в тот момент, когда она проходила мимо гостиной, оттуда, опираясь на трость, вышел герцог Трешем. Заглянув в приоткрытую дверь, Джейн заметила, что некоторые из гостей уже вернулись в гостиную, где шла подготовка к танцам.

– Идете спать, Джейн? Так рано?

– Да, ваша светлость. Спокойной ночи.

– Какие глупости! Вы слышали, что сказала Ангелина? Вы сегодня почетная гостья. А к мнению моей сестры в обществе прислушиваются. Хотя, должен заметить, у нее полностью отсутствует вкус. Розовый ей совсем не к лицу, особенно вкупе с голубыми искусственными цветами, которые она воткнула себе в прическу… Так что проходите в гостиную, Джейн.

– Нет, – сказала она.

– Вы не имеете права отказываться, – заявил Трешем. – И вы будете танцевать. Будете танцевать со мной.

Джейн засмеялась:

– И с вашей тростью – тоже?

– А вот это называется ударом ниже пояса. Запрещенный прием, Джейн. Я буду танцевать с вами без трости. Вальс.

Джейн понимала, что сейчас лучше не перечить герцогу. Но сдаться без боя она не могла.

– Но вы же не танцуете вальс, ваша светлость.

– Кто вам это сказал?

– Вы сами. Сказали не мне, но в моем присутствии. Когда кто-то из ваших гостей заговорил о балах.

– Сегодня я сделаю исключение. Вы ведь танцуете вальс, Джейн, не так ли?

Он предоставил ей возможность уклониться… Требовалось лишь сказать, что она не умеет танцевать. Джейн действительно никогда не танцевала в таком избранном обществе, только с Чарлзом, когда собирались их друзья, всего несколько человек. Но сейчас ей вдруг ужасно захотелось потанцевать именно здесь, в Дадли-Хаусе. Захотелось потанцевать в последний раз, перед тем как исчезнуть, раствориться в безликой толпе работниц и служанок. Джейн внезапно поняла, что она не в силах противиться искушению…

Заметив, что девушка колеблется, Трешем наклонился к ней и прошептал:

– Ваше молчание выдает вас. Пойдемте. – И он протянул ей руку.

Джейн медлила лишь мгновение. Затем молча кивнула, и герцог повел ее в гостиную.

Он повел ее танцевать вальс.

В какой-то момент Джоселин словно прозрел, вернее, окончательно осознал: Джейн Инглби скоро уйдет. Покинет Дадли-Хаус. Она уйдет, и он больше ее не увидит.

Джейн действительно стала почетной гостьей – во всяком случае привлекала к себе всеобщее внимание. Она пока не танцевала, но рядом с ней постоянно находились молодые люди – в том числе Кимбли и Фердинанд, – которые, если бы не Джейн, скорее всего, были бы среди танцующих. Конечно, ее простенькое муслиновое платье совершенно не соответствовало случаю – все остальные дамы сверкали драгоценностями и шелками, – но все же она была очаровательна.

«Она прекрасна, как роза, – думал Джоселин. – Нет, роза слишком вычурна. Как лилия или примула».

Если он задержит ее у себя, непременно возникнут вопросы. Ведь гости, конечно же, заметили, что Джейн – леди до мозга костей. Возможно, сирота, возможно, чья-то внебрачная дочь, если верить ее словам, но тем не менее настоящая леди. При этом на редкость хороша.

Джоселин собирался найти для Джейн подходящее место, но чувствовал, что ему очень не хочется расставаться с ней – во всяком случае, в эту ночь.

Наконец танец закончился, и Трешем поднялся на ноги. Оставив трость возле стула, он, чуть прихрамывая, направился к миссис Марш, игравшей на фортепьяно. Минуту спустя, посовещавшись с аккомпаниаторшей, объявил:

– Джентльмены приглашают дам на вальс!

Уже подходя к Джейн, Джоселин перехватил взгляды Кимбли и Броума – оба смотрели на него так, будто у него вдруг выросла вторая голова. Герцог прекрасно знал, почему так удивляются друзья. Всем было известно, что Трешем не танцует вальс.

– Разрешите, мисс Инглби? – Он протянул ей руку.

– Вы причиняете себе ненужные страдания, – сказала Джейн, когда они шли к центру гостиной. – Возможно, следующие два дня вы совсем не сможете ходить и вам придется сидеть, положив ногу на подушку.

– Тогда вы сможете с удовлетворением отметить, что предупреждали меня об этом, – с улыбкой ответил герцог.

Джоселин никогда не вальсировал с девицами на выданье по той простой причине, что вальс – слишком интимный танец для мужчины, старающегося избежать брачных уз. Но он ничего не имел против вальса, если партнерша ему нравилась и ситуация ни к чему не обязывала.

Сейчас был именно такой случай – ему попалась очаровательная партнерша, не набивающаяся в невесты.

Джоселин придерживал ее за талию, а она положила левую руку ему на плечо. При этом они смотрели друг другу прямо в глаза, что создавало ощущение интимной близости. И едва лишь взгляды их встретились, они словно забыли об окружающих, забыли обо всем на свете, закружившись в танце.

Джейн танцевала божественно; казалось, ноги ее вовсе не касаются пола и она парит над ним. В какой-то момент Джоселин понял, что улыбается ей. Более того, он был почти уверен, что ее синие глаза лучатся ответной улыбкой.

Только когда стихла музыка, герцог осознал, что невольно изменил себе – не сумел сохранить на лице маску надменного высокомерия. И еще он почувствовал, что у него ужасно разболелась нога.

– Я пойду к себе, – сказала Джейн.

– К сожалению, я не могу пойти с тобой, у меня полный дом гостей, – проговорил Джоселин вполголоса.

Она высвободилась из его объятий в тот момент, когда все уже успели поменять партнеров и приготовились к следующему танцу.

– Но я провожу тебя до комнаты, Джейн. О, можешь не смотреть так на мою ногу. Я не калека. Возьми меня под руку.

Разумеется, все видели, как они выходили вместе, но Трешема это не беспокоило. Ведь он не собирался задерживаться… К тому же он твердо решил, что Джейн не останется в его доме надолго – чтобы не возникло ненужных слухов.

В холле и на лестнице царила тишина – гулкая и таинственная. Подобная тишина могла бы подействовать на них отрезвляюще, однако этого не случилось. Впрочем, Джоселин не пытался завести разговор. Превозмогая боль, он медленно поднимался по лестнице, причем боль с каждым шагом усиливалась. Герцог не проронил ни слова, пока они не оказались в коридоре. Остановившись у комнаты Джейн, он сказал:

– Вы пользовались успехом, как я и предсказывал. Даже большим успехом, чем можно было ожидать.

– Спасибо, – кивнула она.

Герцог, похоже, не собирался уходить.

– Ваши родители могли бы вами гордиться, Джейн.

– Да, они… – Она осеклась и испытующе посмотрела на Трешема. – Вы хотели сказать, что мои приютские воспитатели могли бы гордиться мной, не так ли? Но талантом не стоит гордиться, ваша светлость. Мой голос – не моя заслуга. Он был дан мне от рождения, как вам – талант композитора и музыканта.

– Джейн… – Джоселин склонился над ней, и его губы прижались к ее губам.

Он даже не пытался обнять Джейн – просто поцеловал ее, и она ответила на его поцелуй. Наконец он отстранился и, чуть отступив, внимательно посмотрел на нее.

Глаза ее затуманились, щеки горели, влажные губы приоткрылись. Трешем чувствовал, как пульсировало у него в висках, и слышал, как гулко билось его сердце. Если бы только…

Он снова заглянул ей в глаза, а затем распахнул дверь ее комнаты.

– Хорошо, что у меня гости. Так нельзя, верно? Еще бы немного… Спокойной ночи, Джейн.

Джейн влетела в комнату и тотчас же услышала, как за ее спиной закрылась дверь.

Прижимая ладони к горящим щекам, она все еще чувствовала его руку у себя на талии, жар его тела и запах его одеколона. А в ушах у нее по-прежнему звучала музыка, звучала как нечто сокровенное и интимное – такого никогда с ней не случалось, когда она танцевала с Чарлзом.

Да, хорошо, что внизу были гости.

Она по-прежнему ощущала вкус его губ, вкус его поцелуя.

Нет, подобное не должно повториться. И сейчас не следовало такое допускать.

Джейн вдруг показалось, что в груди ее словно образовалась зияющая пустота, и ей стало страшно.

Глава 11

Гонки до Брайтона должны были начаться у Гайд-парка в половине девятого. К счастью, день выдался ясный и безветренный, самый подходящий для гонок.

Джоселин вышел из дома с тростью в руке и, отпустив конюха, без посторонней помощи забрался в коляску. Он собирался прокатиться лишь до парка и обратно; следовало сказать Фердинанду несколько слов, разумеется, как напутствие, а не совет. Дадли не любили следовать советам, даже если эти советы исходили от родственников.

Герцог выехал задолго до начала гонок, он хотел пообщаться с братом до того, как соберется толпа. Многие джентльмены намеревались отправиться в Брайтон следом за соревнующимися, чтобы сразу же поздравить победителя. Джоселин присоединился бы к ним, если бы не обстоятельства. Хотя боль в ноге беспокоила гораздо меньше, чем можно было ожидать после того, как он вальсировал накануне ночью, Трешем понимал, что не настолько здоров, чтобы позволить себе подобную поездку.

Фердинанд находился в приподнятом настроении. Джоселин подъехал, когда брат беседовал с лордом Хейуордом, уже прибывшим на место.

– Ангелина просила передать, – с иронической усмешкой говорил Хейуорд, – что вы, во-первых, должны победить во что бы то ни стало, во-вторых, не должны рисковать, не то свернете себе шею, в-третьих, вам следует помнить, что семейная честь Дадли в ваших руках, в-четвертых, думайте только о собственной безопасности… В общем, один совет противоречит другому, поэтому выбирайте тот, который вам по душе.

Фердинанд в ответ засмеялся и повернулся к брату.

– Им, – сказал он, кивнув в сторону коней, – тоже не терпится поскорее отправиться в путь.

Джоселин поднес к глазам лорнет и осмотрел экипаж, который Фердинанд купил несколько месяцев назад только потому, что он выглядел привлекательнее, чем прежний. Сразу после покупки Ферди стал жаловаться – мол, с коляской что-то не так, хотя проверить экипаж можно было лишь в деле. Впрочем, Фердинанд на сей раз не ошибся – коляска и впрямь была не из лучших.

Фердинанд имел меньше шансов на успех, чем его соперник, однако Джоселин все же надеялся выиграть свое пари. За братом были молодость и энтузиазм, а также непомерное честолюбие – семейное стремление быть во всем первым. К тому же коней Ферди приобрел отменных, Джоселин и сам не выбрал бы лучших.

Лорд Берриуэтер прибыл на гонки в сопровождении целой кавалькады своих сторонников. Некоторые из них подшучивали над Фердинандом.

– Отличная пара, Дадли! – прокричал мистер Уэгдин. – Жаль, что каждая из лошадок хромает на три ноги.

– Выскажете свои сожаления, когда мои хромые выиграют гонку, – со смехом отвечал Фердинанд.

Берриуэтер, казалось, не обращал, внимания на зрителей. Он то и дело смахивал плетью невидимые пылинки со своих сверкающих сапог. Наряд его был более уместным для прогулки по Бонд-стрит, чем для гонки из Лондона в Брайтон. Но Берриуэтер прекрасно знал, что именно он фаворит, и нисколько не сомневался в победе.

– Фердинанд, – неожиданно сказал Джоселин, – нам бы лучше поменяться колясками.

– Ты не шутишь? – с надеждой в голосе воскликнул младший Дадли.

– Я намерен выиграть пари, поэтому не могу допустить, чтобы ты отправился в Брайтон в этой повозке, – заявил Трешем, кивнув в сторону коляски, раскрашенной в желтый и красный цвета.

Фердинанд не имел ни малейшего желания спорить с Джоселином. За пять минут, остававшихся до начала гонки, братья успели поменяться колясками.

– Помни, Фердинанд, – не удержался от совета Трешем, – моя коляска легче, чем твоя, и поэтому опаснее на скорости. Придерживай коней на поворотах!

Фердинанд забрался на сиденье и взял в руки поводья. Он казался необыкновенно серьезным и сосредоточенным.

– И верни мне коляску в целом виде, – добавил Джоселин перед тем, как отойти к зрителям. – Не то тебе не поздоровится.

В следующее мгновение раздался выстрел из стартового пистолета, открывший бега. Толпа заревела, кони сорвались с места и вскоре исчезли в клубах пыли.

«Похоже на кавалерийскую атаку», – подумал Трешем. Он подошел к коляске брата и принялся обмениваться любезностями со знакомыми.

Джоселин уже жалел о том, что отпустил своего конюха. Теперь, прежде чем отправиться в «Уайте», ему придется вернуться домой, чтобы там конюх распряг лошадей и поставил коляску в каретную. Впрочем, заходить в дом не было необходимости. Но и причин не заходить тоже вроде бы не было.

Вчера он снова поцеловал ее. И признал, что так продолжаться не может. Надо было что-то решать. Вскоре Джейн предстояло покинуть Дадли-Хаус.

Беда в том, что он не хотел ее отпускать.

«Надо было подъехать к конюшне с другой стороны», – подумал Джоселин, уже приближаясь к парадному подъезду Дадли-Хауса. Он придержал лошадей и стал разворачиваться, но тут случилось нечто совершенно неожиданное…

Сначала раздался громкий треск, и экипаж накренился. Потом Трешем услышал фырканье лошадей, крик мужчины и женский визг. А затем на него навалилось что-то тяжелое, и ему показалось, что он вот-вот задохнется…

Наверное, прошло минут пять, прежде чем он понял, что лежит на мостовой рядом с собственным домом. Лошади тревожно ржали над головой, а боль во всем теле была такая, что выть хотелось. И кто-то гладил его по волосам – куда, черт побери, делась шляпа?

– Проклятая повозка! – заорал Трешем.

Повернув голову, он увидел, что коляска брата лежит на боку с переломанной осью. И увидел склонившуюся над ним Джейн Инглби.

Трешем выругался сквозь зубы. Конечно же, все обитатели Гросвенор-сквер сейчас приникли к окнам и стали свидетелями его унижения…

– Отдышитесь, – сказала Джейн, продолжая гладить его по волосам. – Сейчас слуги отнесут вас в дом. Не пытайтесь вставать.

В довершение ко всему только этого не хватало! Сколько в этом проклятом месяце несчастий!

Трешем помотал головой, чтобы стряхнуть руку Джейн.

– Если вы не можете не говорить глупости, лучше помолчите, – проворчал он.

Упершись ладонями в мостовую – при этом он заметил, что на одной из его перчаток появилась безобразная дыра, – Трешем приподнялся немного, И тотчас же все тело пронзила острая боль.

– Как же вы неразумно поступаете! – воскликнула Джейн. Герцог тяжко вздохнул – ему снова, как в день дуэли, пришлось опереться на плечо девушки.

– Она должна была развалиться, – пробормотал он. – Она развалилась бы на полной скорости. – Джоселин взглянул на коляску брата.

Джейн нахмурилась; она не понимала, о чем речь.

– Это коляска Ферди, – пояснил Трешем. – Ось сломана. Брат мог бы разбиться. Марш! – заорал он, повернувшись к старшему конюху. Тот все еще успокаивал лошадей, а другой конюх тем временем возился с упряжью. – Марш, как только освободишься, осмотри коляску тщательнейшим образом. Через полчаса жду тебя с докладом.

– Слушаюсь, ваша светлость, – отозвался конюх.

– Помогите мне зайти в дом, – сказал Джоселин, обращаясь к Джейн. – И перестаньте причитать, У меня хватит синяков и ссадин, так что сможете помучить меня в свое удовольствие. Правда, кости целы, переломов нет. И на правую ногу я не падал. По крайней мере, мне так кажется. Полагаю, кто-то сделал это намеренно, – добавил он, уже заходя; в дом.

– Чтобы убить Фердинанда? Чтобы он проиграл гонку? – спросила Джейн. – Какое нелепое предположение! Ни один нормальный человек не стал бы убивать другого, чтобы выиграть пари. Это просто случайность.

– У меня есть враги, а Фердинанд – мой брат.

Джоселин надеялся, что коляска – единственный подвох. И он почти не сомневался, что это проделка братьев Форбс. Только они были способны на такую подлость.

Джейн проснулась с твердым решением покинуть Дадли-Хаус в этот же день. От нее и раньше было не очень-то много пользы, а теперь герцог совсем в ней не нуждался. Три недели прошли;

Накануне она согласилась развлекать гостей герцога – и это был совершенно безумный поступок. Все увидели ее такой… какая она на самом деле. То есть увидели ее в приличном платье. Конечно, ока была не в бальном наряде, как все остальные, но и не в сером платьице горничной, делавшем ее почти невидимой для гостей герцога.

Рано или поздно описание ее внешности, данное графом Дербери сыщикам, дойдет и до знакомых Трешема. Когда – вопрос времени. Даже удивительно, что в свете до сих пор не знали, как выглядит преступница. Но когда узнают, то многие из вчерашних гостей, конечно же, вспомнят о Джейн Инглби.

Следовало покинуть Дадли-Хаус. Да, исчезнуть… Но перед тем как исчезнуть, надо взять пятьсот фунтов – потребовать, чтобы герцог Трешем выплатил обещанную сумму.

Джейн твердо решила: она заставит герцога выполнить обещание и исчезнет. Нельзя оставаться в Лондоне. Она уедет куда-нибудь. Вернее, уйдет. А если и станет нанимать экипаж, то сделает это за пределами города.

Джейн прекрасно понимала: она собирается покинуть Лондон не только из-за графа Дербери. Помимо всех очевидных причин для бегства, имелась еще одна – вчерашний поцелуй, который едва не повлек за собой нечто большее. Страсть, испытанная ими, грозила захлестнуть обоих. Именно поэтому жить в Дадли-Хаусе она не могла. А снимать жилье в Лондоне было бы слишком опасно.

…Джейн помогла Трешему добраться до библиотеки и тотчас же ушла за бинтами, примочками и теплой водой. Вернувшись, села на табурет перед креслом, в котором расположился герцог, и принялась втирать в его ободранные ладони целебную мазь.

Вскоре появился конюх. Пристально взглянув на него, Трешем спросил:

– Так что же тебе удалось выяснить, Марш?

– Потрудился над осью, ваша светлость. Слишком уж она изношенная.

– Я так и знал, – нахмурился Трешем, – Отправь кого-нибудь ненадежнее в конюшню моего брата, Марш. Нет, лучше отправляйся сам. Узнай, кто в последние дни имел доступ к коляске. А главное – кто подходил к ней вчера, Черт бы побрал эту коляску! Но неужели Фердинанд и его кучер не могли проверить экипаж перед гонками?

– Если бы в гонках участвовали вы, ваша светлость, мы с вами все проверили бы.

Трешем что-то проворчал себе под нос и взглянул на Джейн.

– Если вы притащили сюда эти тряпки, чтобы намотать мне на руки, можете уносить все обратно! Я не собираюсь ходить с перевязанными руками.

– Вам будет больно, ваша светлость, если вы откажетесь от перевязки.

Джоселин криво усмехнулся, и Джейн со вздохом поднялась на ноги. Она поняла, что настало время сообщить о своем уходе. Надо было сказать об этом немедленно.

– Ваша светлость, я ухожу.

– Чтобы отнести все это на место? Я был бы вам очень признателен, мисс Инглби.

Джейн молча смотрела ему в глаза. Она нисколько не сомневалась в том, что он правильно ее понял.

– Так, значит, вы от меня уходите?

– Я должна. Вы знаете, что я должна. Вы сами вчера мне об этом напомнили.

– Но только не сегодня. – Джоселин еще больше помрачнел. Немного помолчав, он добавил:

– Джейн, сегодня у меня и так слишком много неприятностей.

Она снова опустилась на табурет.

– При чем здесь неприятности? Вы меня наняли на время, и теперь мне пора покинуть ваш дом. Только сначала вы должны со мной расплатиться.

– Расплатиться? – переспросил герцог. – Боюсь, что сегодня не смогу. Ведь я обещал заплатить вам пятьсот фунтов за вчерашний вечер… А Куинси, наверное, не держит в доме такой наличности.

Джейн заморгала. Она изо всех сил старалась не расплакаться.

– Пожалуйста, не превращайте все в шутку, ваша светлость. Я должна покинуть ваш дом. Сегодня.

– И куда вы направитесь?

Джейн молча пожала плечами.

– Не уходите от меня, Джейн. Я не могу позволить вам уйти. Разве вы не видите, что мне нужна сиделка? – Трешем показал свои исцарапанные и ободранные руки. – Может, останетесь хотя бы на месяц?

Джейн отрицательно покачала головой. Джоселин, откинувшись на спинку кресла, внимательно посмотрел на нее:

– Почему вы торопитесь меня покинуть? Неужели я так плохо к вам относился? Я вас тиранил? Может, грубил вам?

– Да, ваша светлость.

– Это потому, что меня избаловали в детстве. Я не хотел вас обидеть, клянусь. Да и вы, Джейн, не оставались в долгу. Последнее слово всегда было за вами.

Джейн улыбнулась, хотя на самом деле ей хотелось плакать. Не только из-за пугающей неопределенности будущего, но и потому, что она оставляла в прошлом то, о чем старательно запрещала себе думать все утро.

– Вы должны покинуть Дадли-Хаус, – неожиданно заявил герцог. – В этом я с вами полностью согласен. После вчерашнего вечера ваш уход стал настоятельной необходимостью.

Джейн молча кивнула и уставилась на свои руки, лежавшие на коленях. Теперь уже сомнений не оставалось: герцог не будет ее уговаривать, не станет проявлять настойчивость.

– Но вы могли бы жить где-нибудь в другом месте, – продолжал он, – там, где мы сможем встречаться ежедневно, там, где нас никто не увидит. Что вы на это скажете?

Джейн с удивлением посмотрела на герцога. Не может быть, чтобы он ей это предлагал. Может, она не правильно его поняла? Нет, она все поняла правильно… Одно лишь оставалось непонятным – ее реакция на столь откровенное предложение. Оно не казалось оскорбительным. Словно ей предлагали нечто… совершенно естественное.

Трешем пристально смотрел ей в глаза.

– Я позабочусь о тебе, Джейн. Ты будешь жить в роскоши. Будешь иметь собственный дом, слуг, карету – что пожелаешь. И ты получишь определенную свободу. Большую, чем могут позволить себе замужние женщины.

– В обмен на то, что я стану спать с вами? Вы полагаете, я соглашусь?

– У меня есть некоторый опыт, Джейн. И я постараюсь не разочаровать тебя. Поверь, ты не пожалеешь, если согласишься. Признайся, ты ведь думала о том, чтобы разделить со мной ложе? Разве тебе никогда этого не хотелось? Я тебе не противен? Только не лги мне, Джейн.

– Мне ни к чему лгать, И ни к чему отвечать на ваши вопросы. Меня вполне устроит жалованье за три недели и пятьсот фунтов. Для бедной девушки это целое состояние, ваша светлость. Я смогу уехать, куда захочу, поэтому не собираюсь принимать ваше предложение. А принуждать меня вы не имеете права.

Джоселин тихо рассмеялся.

– Я не верю вам, Джейн, – сказал он. – Я не так глуп, чтобы принуждать вас к чему-либо. Но я действительно делаю вам предложение. Деловое предложение, если можно так выразиться. Вам нужна крыша над головой и нужен источник дохода. То есть вы нуждаетесь в некотором обеспечении и в покровителе, в человеке, который мог бы скрасить ваше одиночество. Вы женщина, скажем прямо, чувственная, и вы испытываете ко мне влечение. А мне нужна любовница. Слишком долго у меня не было женщины. Я дошел до того, что стал обнимать по ночам свою сиделку и срывать с ее губ поцелуи. Мне нужна женщина, к которой я мог бы приезжать в часы досуга. Вы, Джейн, могли бы стать моей любовницей. Я вас хочу, И разумеется, у меня есть средства, чтобы обеспечивать вас.

Джейн опустила глаза, делая вид, что разглядывает свои руки. Она обдумывала сказанное Трешемом и в то же время сама себе удивлялась; ей не верилось, что она способна спокойно отнестись к подобному предложению. Впрочем, сейчас ей было не до эмоций. Сейчас она не могла позволить себе ни возмущения, ни праведного гнева.

Даже если ее никогда не поймают, стать прежней Сарой Иллингсуорт, леди Сарой Иллингсуорт она уже не сможет. Она никогда не получит причитающегося ей наследства – даже когда ей исполнится двадцать пять. А пятьсот фунтов когда-нибудь кончатся, как бы она ни экономила. Конечно, можно было бы найти приличное место, например, устроиться гувернанткой или стать компаньонкой одинокой пожилой леди. Но тогда пришлось бы давать объявления и предоставлять рекомендации, а этого она сделать не могла – ведь, ее разыскивали сыщики…

Разумеется, она могла бы устроиться куда-нибудь уборщицей, но это тяжкий труд, И еще, можно стать любовницей герцога.

– Так что же вы решили, Джейн? – спросил наконец Трешем.

Она глубоко вздохнула и посмотрела на него снизу вверх. Ей не придется расставаться с ним. Она будет спать с ним. Она станет его любовницей, его содержанкой, но не женой.

– Какой именно дом? – спросила Джейн. – И сколько слуг? Какое содержание? И каким образом будут защищены мои интересы? Откуда мне знать, что вы не бросите меня, как только потеряете ко мне интерес?

Герцог с улыбкой проговорил;

– Вы весьма благоразумны.

– Нужен контракт, – продолжала Джейн. – Мы все обсудим и оговорим условия… Контракт следует составить должным образом, и мы оба подпишем его до того, как я стану вашей любовницей. Но на составление контракта потребуется время, а оставаться здесь я больше не могу. Какой дом имеется в виду? Может, вы его уже купили? Если так, я могу туда перебраться. Если же мы не придем к согласию, я, конечно, не буду там жить.

– Разумеется, у меня есть подходящий дом. Он пуст, если не считать двух слуг, которые живут там, чтобы содержать дом в порядке. Я отвезу вас туда чуть позже, Джейн, после того, как Марш вернется с новостями из конюшни моего брата. Кроме того, я должен завершить кое-какие дела. Так что давайте обсудим пункты нашего контракта завтра.

– Очень хорошо. – Джейн встала и взяла бинты. – Я должна уложить вещи, чтобы быть готовой ехать, когда вы попросите меня об этом, ваша светлость.

– У меня такое чувство, Джейн, – протянул Джоселин, глядя ей в спину, – что вы собираетесь содрать с меня три шкуры. У меня до сих пор не было любовницы, которая настаивала бы на контракте.

– Тем хуже для ваших любовниц. К тому же я еще не стала одной из них.

Джейн вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Сделала несколько шагов и остановилась, прислонившись к стене. Она вдруг почувствовала, что колени ее подгибаются, и ей лишь с огромным трудом удалось удержаться на ногах.

О Господи, что она натворила?

Почему согласилась? Ведь она, в сущности, согласилась…

Джейн сама себе удивлялась: неужели она не стыдится, не чувствует укоров совести? Нет, она испытывала лишь огромное облегчение. Теперь она знала, что не расстанется с ним сегодня же, не уйдет от него в никуда, чтобы больше никогда не видеть.

Глава 12

Трешем купил этот особняк пять лет назад. Он находился на тихой улице, в приличном районе. На отделку и меблировку дома Джоселин потратил немалую сумму. Слуги же, которых он нанял, были людьми весьма достойными и надежными. Двое из них все пять лет неизменно находились при доме, даже в то время, когда там никто не жил.

Джоселин любил этот дом, потому что он ассоциировался у него с миром, принадлежавшим только ему одному, – миром чувственных наслаждений и восторгов. Однако на сей раз, переступив порог вместе с Джейн, он вдруг почувствовал какое-то странное беспокойство…

Впрочем, Джоселин почти сразу понял, что именно его беспокоило. Ему казалось, что Джейн Инглби не место в этом гнездышке для любовных утех. Джейн – его содержанка, это верно. Он желал ее – это тоже верно. Его влекло к ней так, как мужчину влечет к женщине. И все же Джоселина что-то смущало…

– Джейкобс, – обратился он к слуге, встретившему его почтительным поклоном, – это мисс Инглби. Она поживет здесь какое-то время. Вы с миссис Джейкобс будете выполнять ее приказания.

Возможно, Джейкобса удивил выбор хозяина – Джейн была в сером плаще и в чепце, как и во время злополучной дуэли в Гайд-парке, – но он был слишком хорошо вышколен и не выказывал свое удивление.

– Мы сделаем все, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома, мисс Инглби. – Слуга поклонился Джейн.

– Благодарю вас, мистер Джейкобс, – ответила девушка. В следующее мгновение слуга бесшумно удалился, словно растаял в воздухе.

– Разумеется, слуг будет больше, – сказал Джоселин. Он взял Джейн под руку. – Вы хотели бы, чтобы я отдавал приказания слугам, или желаете распоряжаться самостоятельно?

– Я пока ничего не желаю, – ответила Джейн. Она обвела взглядом гостиную, устланную ковром цвета лаванды и обставленную мебелью с обивкой того же цвета. – Возможно, я пробуду здесь не более двух дней. Мы еще ни о чем не договорились.

– Но скоро договоримся, – сказал Джоселин. Он собирался показать Джейн столовую. – Завтра утром я приеду, чтобы обсудить условия контракта. Но сначала я хотел бы отвезти вас к модистке на Бонд-стрит. Она должна снять мерки.

– Спасибо, мне есть что надеть. Я предпочла бы носить свои платья, пока не стала вашей любовницей. Если мы договоримся, вы сможете прислать модистку сюда, если захотите. А на Бонд-стрит я ни за что не поеду.

– Потому что тогда все узнают, что вы – моя любовница? – спросил герцог.

Джейн нервно постукивала подушечками пальцев по полированной поверхности стола.

Не дождавшись ответа, Трешем вновь заговорил:

– Вы полагаете, что этого следует стыдиться? Уверяю вас, вы ошибаетесь. Шикарных куртизанок уважают в обществе не меньше, чем титулованных дам. К тому же у куртизанок, как правило, больше влияния. В качестве моей любовницы, Джейн, вы будете пользоваться всеобщим уважением.

– Если я стану вашей любовницей, ваша светлость, я не буду ни стыдиться, ни гордиться этим. С моей стороны это был бы шаг, предпринятый для того, чтобы как-то обеспечить себя. Я рассматривала бы свою жизнь как своеобразный род деятельности, как службу, устраивающую меня во всех отношениях, даже доставляющую некоторое удовлетворение.

Джоселин рассмеялся:

– Ты сказала – «доставляющую некоторое удовлетворение»? Весьма похвальное рвение. Поднимемся наверх?

«Неужели она действительно так бесстрастна?» – думал Джоселин. Но он уже убедился в том, что Джейн – отнюдь не бесстрастна. Убедился, когда обнимал ее ночью в музыкальной комнате. И даже в тот вечер, когда Джоселин поцеловал Джейн у двери ее комнаты, он почувствовал в ней желание. Желание, которое ему не составило бы труда разжечь до пожара, если бы он захотел. Но сейчас она была слишком уж холодна. Что это, маска? Может, попытка скрыть волнение?

Он все еще стоял у порога спальни, когда Джейн, сделав несколько шагов в глубь комнаты, вдруг повернулась к нему лицом.

– Я хочу внести некоторую ясность уже сегодня, – сказала она, пристально глядя на герцога. – Если я все-таки здесь останусь, все в этом доме должно быть переделано.

– В самом деле?

Переступив порог, Трешем обвел взглядом комнату. Широкая, красного дерева, кровать под балдахином, державшимся на украшенных затейливой резьбой столбиках, была застелена парчовым покрывалом; из той же ткани был и балдахин в розовых бутонах. Чуть прикрывавшие окна шторы из дорогого бархата широкими складками ниспадали к полу, устланному мягким толстым ковром.

И все – в сочных красных тонах.

– Да, в самом деле! – заявила Джейн с презрительными интонациями в голосе. – Этот дом – пародия на любовное гнездышко. А спальня – ужасная безвкусица. Здесь я ни за что с вами не лягу. Я буду чувствовать себя шлюхой.

Джейн Инглби была слишком уж своенравна, и, конечно же, ему следовало поставить ее на место, дать ей понять, кто в доме хозяин. Но, к сожалению, герцог не привык отстаивать свою точку зрения. Во всяком случае, он никогда не спорил с женщинами, которым платил за услуги интимного свойства, ведь ни одной из них не приходило в голову ему перечить.

– Вот что, Джейн… – проговорил Трешем. – Думаю, пора напомнить: не ты мне делаешь предложение, а я тебе. Да, тебе сделано предложение, которое ты можешь принять или не принять – как пожелаешь. Уверяю, многие бы ухватились за такой шанс…

Джейн молча смотрела на герцога. Встретив ее взгляд, Джоселин почувствовал себя неуютно.

– Я вижу, что ошиблась, ваша светлость, – сказала она, наконец. – Я думала, мы оговорим все условия. Но вы вновь приняли эту смехотворную позу аристократа-диктатора, чью волю не посмеет нарушить ни один смертный, находящийся в здравом уме. Я не могу принять ваше предложение. Прощайте.

Джейн шагнула к двери, но Трешем преградил ей дорогу, и она вынуждена была остановиться.

– Джейн, но что же тебе в этом доме не нравится? Ты первая выражаешь неудовольствие…

«Черт возьми, а ведь она права», – думал Трешем. Он сразу же, как только вошел, почувствовал себя неуютно в этом доме. У него возникло ощущение, что он оказался в чужом, совершенно незнакомом жилище, и то, что он увидел, вызывало… отвращение.

– Я передам свои ощущения в двух словах, – ответила Джейн. – Но могла бы найти и сотню слов, будь у меня время. Прежде всего, на ум приходят слова «мерзость», и «напыщенность». Ни того, ни другого я не выношу.

Трешем поморщился. Конечно же, Джейн права. Но ведь он обставлял гостиную и спальню, имея в виду женский вкус, а не свой собственный. Во всяком случае, ему казалось, что именно таковы женские вкусы и пристрастия. Эффи всегда чувствовала себя здесь как дома. То же можно сказать о Луизе, Маргарет и Бриджит. Что же касается спальни… Возможно, она действительно безвкусно обставлена, но при свечах обнаженное женское тело выглядит очень эффектно на красном фоне.

– Это одно из моих условий, – продолжала Джейн. – Спальня и гостиная… Здесь все следует переделать по моим указаниям. Иначе я не смогу принять ваше предложение.

– Джейн, я не ослышался? Одно из условий? Значит, будут и другие? Скажи, а я имею право выдвинуть свои условия? Или мне придется стать твоим рабом? Что ж, в роли раба есть нечто привлекательное. Может, прикажешь заковать меня в цепи? – улыбнулся герцог.

Но Джейн не приняла шутки.

– Разумеется, в контракте будут и ваши условия. Такие, например, как неограниченный доступ…

– К вашим прелестям?

Джейн покраснела и молча кивнула.

– Значит, неограниченный доступ? – пробормотал Трешем, любуясь очаровательным румянцем, заливавшим щеки девушки. – Даже в тех случаях, когда ты будешь к этому не расположена? Даже когда у тебя головная боль или иное недомогание? Ты готова исполнять роль мученицы, если мои аппетиты окажутся чрезмерными, а наклонности, упаси Бог, извращенными?

Джейн в смущении потупилась.

– Я думаю, ваша светлость, у вас есть все основания требовать от меня выполнения перечисленных вами условий. Разве не для этого заводят любовницу?

– Глупости! – фыркнул Трешем. – Если ты действительно так думаешь, то мне ничего от тебя не надо. Неужели ты полагаешь, что мне требуется лишь женское тело? Для этого существуют бордели – их в Лондоне великое множество. Нет, мне нужна женщина, в обществе которой я мог бы отдохнуть и забыть о неприятностях. Нужна та, которой я мог бы дарить столько же, сколько она мне.

Румянец на щеках Джейн стал еще ярче. Но она все же заставила себя взглянуть в глаза герцога.

– А что, если вы будете приходить сюда десять дней подряд и каждый раз слышать «нет»? – спросила она.

– Тогда мне придется признать, что я – никудышный мужчина. Наверное, я отправлюсь домой и пущу себе пулю в лоб.

Джейн внезапно рассмеялась и стала еще более обворожительной. Джоселин невольно залюбовался ею.

– Какая нелепость! – воскликнула она.

– Если за десять дней мужчина не может уложить свою любовницу в постель, то он все равно что покойник. Такому и жить не к чему, – добавил Трешем.

Джейн снова посмотрела ему в глаза.

– Вы шутите, – сказала она. – Впрочем, в вашей шутке есть и доля правды. Вы очень боитесь утратить свое мужское обаяние, не так ли?

– А вы не боитесь утратить женское?

Джейн ответила не сразу. Трешем уже не раз замечал, что она в некоторых случаях тщательно обдумывает свои ответы.

– Для мужчины важно быть самой собой, ваша светлость. Что же касается венского обаяния… Видите ли, я не очень хорошо представляю, что это такое, поэтому и не пытаюсь быть обаятельной. Повторяю, для меня самое главное – оставаться самой собой.

Джоселин был приятно удивлен столь откровенным ответом.

– Знаете, Джейн, я впервые оказался в подобной ситуации… То есть впервые стою в этой комнате на почтительном расстоянии от женщины, рассуждающей на отвлеченные темы.

Полагаю, нам уже давно следовало бы обсудить все практические вопросы и вступить в определенные отношения. Иными словами, нам уже давно следовало бы лежать в этой постели, Джейн вспыхнула.

– Неужели вы рассчитывали, что я, очарованная обстановкой этой комнаты, тотчас же сдамся?

Именно на это он и рассчитывал.

– Полагаю, мы отвлеклись, – со вздохом проговорил герцог. – Но вы убедили меня в том, что не позволите мне и пальцем к вам прикоснуться, пока эта спальня не будет выглядеть, как монашеская келья. Что ж, не стану спорить, Джейн. Отдавайте распоряжения Джейкобсу. Делайте здесь, что хотите, а я оплачу счета. Может, нам спуститься в гостиную? Смею предположить, что миссис Джейкобс уже приготовила чай и вот-вот лопнет от переполняющего ее желания взглянуть на вас хоть одним глазком.

– Она может принести чай в столовую, – сказала Джейн, выпорхнув из комнаты.

Трешем последовал за ней.

– Где вы собираетесь сегодня спать? – спросил он. – На столе в столовой?

– Я найду место, ваша светлость. Не стоит вам об этом беспокоиться.

Герцог покинул Джейн час спустя. В первой псовине дня он так и не дождался Марша и теперь торопился домой, чтобы выслушать доклад о том, что удалось обнаружит в конюшне Фердинанда. Возможно, добыть неопровержимое улики против Форбсов не удастся, но если все-таки возникнут хоть какие-то подозрения…

В таком случае Форбсам придется иметь дело с герцогом Трешемом.

Интересно, пришли уже известия из Брайтона? Впрочем, результат гонок его не интересовал. Сейчас он хотел знать только одно: жив ли брат?

И не стоило делать Джейн Инглби своей любовницей. Что-то в этой ситуации его смущало.

Но ведь он желал ее – в этом не было сомнений!

Почему эта несносная женщина появилась в то утро в Гайд-Парке? И зачем она вмешалась? Ведь любая другая на ее месте поспешила бы прочь, предоставив джентльменам самим решать свои дела.

И если бы он не взглянул на нее в тот момент, то не задавал бы себе сейчас эти нелепые вопросы.

* * *

Джейн решила, что будет спать на диване в гостиной. Цветовая гамма этой комнаты тоже раздражала, но все же гостиная выглядела не так вульгарно, как спальня наверху.

Когда она разговаривала с герцогом в спальне, перед ее глазами то и дело возникала одна и та же картина – ей представлялось, что они с Трешемом лежат, обнявшись на той самой кровати, лежат в комнате, где все – в красных тонах. При этом она знала, что испытывает влечение к этому мужчине – во всяком случае, ей так казалось.

Неужели она станет его любовницей? Как она решилась на это?

Сидя на диване, Джейн снова и снова задавала себе эти вопросы. Разумеется, она не сможет спать с ним, если не будет чувствовать к нему привязанности, если не будет уважать его. Но разве ее влекло к нему как к человеку? Конечно же, она его не любила. Влюбиться в него было бы опрометчиво и глупо. Но нравился ли он ей? Уважала ли она его?

Джейн вспомнила их бесконечные перепалки и улыбнулась. Герцог был высокомерен и деспотичен, временами просто невыносим. Но у нее почти сразу же возникло ощущение, что Трешему нравится, как она держится. Что бы герцог ни говорил, он уважат ее. Уважал за то, что она не позволяла себя унижать. Уже тот факт, что в эту ночь он оставил ее в одиночестве, что их союз не вступил в законную силу, служил тому доказательством. Даже его странные представления о чести не могли не вызывать уважения. Он предпочел стреляться с лордом Оливером, не стал обвинять его супругу во лжи.

Джейн вздохнула. Да, он ей нравился. Разумеется, нравился. К тому же она узнала его и с другой стороны… Случайно заглянув ночью в музыкальную комнату, она поняла, что герцог Трешем – совсем не такой, каким хотел казаться. И, конечно же, он был умен и обладал чувством юмора.

Однако существовало еще кое-что… Их влечение друг к другу. Джейн почти не сомневалась в том, что это чувство было взаимным. Вернее, не чувство, а именно влечение. Но едва ли она для него – всего лишь одна из многих. Если бы это было так, он избавился бы от нее, как только она заговорила о контракте. И все же нельзя забывать: его влечение к ней – это только страсть, не более того. И не следует путать страсть с любовью…

Когда Джейн наконец-то уснула, ей приснился Чарлз. Снилось, что они сидят в садовой беседке в Кэндлфорде и Чарлз рассказывает о ребенке своей сестры. А потом начал строить планы на будущее – говорил, как они с Джейн обустроят детскую комнату и как будут воспитывать своих детей. Разумеется, он понимал, что она сможет стать его женой не раньше, чем ей исполнится двадцать пять…

Проснувшись, Джейн обнаружила, что ее подушка влажная от слез. Она запрещала себе думать о Чарлзе. Запрещала с тех пор, как покинула Кэндлфорд. Наверное, поэтому ей не пришло в голову, что она может отправиться к нему. А ведь теперь у нее уже были деньги на поездку… Но где он сейчас? Все еще гостит у сестры в Сомерсетшире? Или вернулся в Корнуолл? Может, найти его и обратиться к нему за помощью? Чарлз наверняка сумел бы защитить ее, сумел бы спрятать ее, если бы понадобилось. И самое главное: он поверил бы ей. Ведь он знал, что граф Дербери стремился женить на ней своего сына. И знал, как ведет себя Сидни, когда пьян.

Еще не поздно именно так и поступить – отыскать Чарлза и рассказать ему обо всем. Деньги лежали на дне саквояжа со вчерашнего дня, Она еще не стала любовницей герцога Трешема и могла бы покинуть дом сейчас, до его возвращения.

Впрочем, имелось одно обстоятельство, туманившее перспективу их с Чарлзом счастья. Она его не любила. Вернее, любила, но не так, как жена должна любить мужа. Не так, как мать любила отца. Конечно, Джейн и прежде это понимала, но ей всегда хотелось полюбить Чарлза, потому что он ей нравился и он ее любил.

Если обратиться к нему сейчас, если он ей поможет и как-то все уладит, тогда она окажется связанной с ним на всю жизнь. Несколько недель назад Джейн не возражала бы, тогда ей казалось, что для счастливого брака достаточно дружбы и привязанности.

Теперь она так не думала.

Но неужели быть любовницей герцога Трешема предпочтительнее, чем стать законной женой сэра Чарлза Фортескыо?

На этот вопрос Джейн так и не сумела ответить до приезда герцога – он прибыл около десяти утра, то есть довольно рано, но, услышав стук в дверь, она тотчас же поняла, что знала ответ и раньше.

Распахнув дверь гостиной, Джейн увидела, как он вошел в холл со шляпой и перчатками в руке, как передал трость мистеру Джейкобсу. Трешем принес с собой энергию, беспокойство… и какой-то особый мужской дух.

– Джейн.

Трешем шагнул ей навстречу, и она вдруг поняла, что соскучилась по нему.

– Джейн, он победил. Опередил Берриуэтера всего на круп лошади, Фердинанд отставал футов на двадцать перед последним поворотом, но вопреки ожиданиям он стал набирать скорость на повороте, чем застал соперника врасплох. Они пересекли городскую черту почти одновременно, но в итоге Ферди все же выиграл, а большинство членов клуба, те, что ставили на Берриуэтера, сейчас подсчитывают убытки.

– Значит, Фердинанд не пострадал? – спросила Джейн. – Я очень рада.

Она хотела вновь напомнить герцогу о том, как бессмысленны подобные соревнования и пари, но удержалась. К тому же Джейн искренне порадовалась за Фердинанда – весьма обаятельного молодого человека.

– Ни одной царапины, – ответил Джоселин и нахмурился. – но слуг брат подбирать не умеет. Его брадобрей никак не уяснит, что у хозяина есть привычка поворачивать голову во время бритья. А конюх оказался настолько глуп, что впустил в каретную накануне гонок чуть ли не весь Лондон – чтобы любопытные могли полюбоваться коляской. Так что теперь не удастся узнать, кто все это подстроил.

– Но вы подозреваете Энтони Форбса и его братьев? Джейн присела на диван, и герцог сел рядом.

– Почти уверен, что это он. – Джоселин окинул взглядом комнату. Немного помолчав, пояснил:

– Дело в том, что это очень на них похоже. Они считают, что я нанес оскорбление их сестре, и решили таким образом мне отомстить. Но они еще пожалеют о содеянном… А что вы сделали с этой комнатой?

Джейн пожала плечами:

– Я всего лишь кое-что убрала. Все подушечки и некоторые безделушки. Мне хотелось бы еще многое изменить – и в этой комнате, и в спальне. Я постараюсь исключить излишние траты, но стоимость переделки в любом случае будет немалой.

– Куинси позаботится об оплате, – Джоселин небрежно махнул рукой. – Но сколько времени все это займет? Мне кажется, ты не пустишь меня к себе в постель до тех пор, пока все тут не будет переделано по твоему вкусу. Я не ошибся?

– Не ошиблись, – ответила Джейн, в упор глядя на герцога, – Но на переделку уйдет не так уж много времени. Возможно, неделя. Я поговорила с мистером Джейкобсом, и он сказал, что для вас подрядчики постараются…

Трешем молча кивнул – очевидно, Джейн не сообщила ему ничего нового.

– Тогда давайте обсудим этот наш… контракт, – проговорил он с усмешкой. – Я уже позволил вам все переделать здесь. Но у вас ведь есть и другие условия, не так ли? Разумеется, я обязуюсь содержать вас. Кроме того, вы получите экипаж и столько слуг, сколько пожелаете. Наряды – также на ваше усмотрение. От вас потребуется лишь одно – отправлять счета. Я не буду скупиться и на драгоценности, но их предпочел бы приобретать сам. И я беру на себя ответственность за содержание и воспитание детей, которые могут появиться в результате нашей связи. Ничего не пропустил?

Джейн похолодела. Только сейчас она поняла, какой была наивной. Почему же ей раньше не пришло в голову, что она может забеременеть?

– Сколько у вас внебрачных детей? – спросила она, Джоселин посмотрел на нее с удивлением:

– От вас, Джейн, всегда нужно ждать вопросов, которые не принято задавать. Но я отвечу. У меня их нет. Ведь женщины – я имею в виду опытных женщин – знают, как предупредить беременность. Полагаю, что вам это неизвестно. Вы девственница, не так ли?

Джейн покраснела, но все же заставила себя взглянуть в глаза герцога.

– Да, – сказала она. И тут же добавила:

– Есть статья расходов, которую вы смело можете вычеркнуть. Я не нуждаюсь в экипаже.

– Почему? – Джоселин откинулся на спинку дивана. – Вам ведь придется делать покупки. Было бы неразумно во всем полагаться на меня. Разъезды меня утомляют. К тому же мне было бы гораздо приятнее брать вас в постель, а не на прогулки.

– Слуги могут закупать продукты, – ответила Джейн. – А портниху можно пригласить сюда. У меня нет желания выезжать.

– Неужели вы так стыдитесь, Джейн? Вы действительно полагаете, что не сможете теперь показаться на людях?

Еще вчера Джейн ответила бы на этот вопрос утвердительно, а сейчас… Сейчас она уже ничего не стыдилась, ибо понимала, что в ее положении лучше забыть о стыде..

Трешем молча ждал ответа. Он пристально смотрел в глаза девушки, и та словно завороженная не решалась отвести взгляд.

– Впрочем, у вас есть и другая возможность… – сказал герцог наконец. – Вы могли бы приобрести известность и даже прославиться. И, разумеется, избавились бы от унизительной перспективы делить ложе с распутником.

– Я не считаю эту перспективу унизительной, – ответила Джейн.

– Не считаете? – Герцог провел ладонью по ее щеке. – Видите ли, Джейн, я мог бы представить вас лорду Хетсу и графу Реймору, самым известным покровителям искусств. Я абсолютно уверен: если бы они услышали ваш голос, они помогли бы вам прославиться. Поверьте, у вас на редкость красивый голос. Если вы станете певицей, то обойдетесь без моего покровительства.

Джейн с удивлением смотрела на герцога. Он желал ее – в этом она не сомневалась, – но все же готов был от нее отказаться. Он даже предлагал ей помощь, хотя она, став певицей, была бы независимой от него.

Трешем по-прежнему смотрел ей в глаза, и Джейн чувствовала, что желание его становится все сильнее. При этом было очевидно, что он старается держать себя в руках.

– Меня не привлекает карьера певицы, – сказала она наконец.

Джейн не лгала – ей не хотелось зарабатывать на жизнь пением. К тому же она не могла рисковать, не могла появляться на публике. Что же касается ее таланта… Ей просто нравилось петь для друзей и близких, но к славе она не стремилась.

Неожиданно герцог наклонился и поцеловал ее. Отстранившись, проговорил:

– Следовательно, тебя привлекает карьера моей любовницы. Но только на твоих условиях. Так каковы же они? Чего ты еще желаешь?

– Гарантий, – ответила Джейн. – Я хочу, чтобы вы содержали меня до тех пор, пока мне не исполнится двадцать пять, даже если вы перестанете нуждаться во мне до этого срока. Разумеется, при условии, что я сама не нарушу наш договор. Сейчас мне, между прочим, двадцать.

– Договор сроком на пять лет. А как вы намерены обеспечивать себя по истечении этого срока?

Джейн этого не знала. В двадцать пять она должна была получить наследство отца – все, что не перешло по завещанию к Сидни Джардину, – но скорее всего ей так и не удастся заявить о своих правах на наследство. Ведь двадцать пятый день рождения не избавит ее от необходимости скрываться,..

Она молча пожала плечами.

– Возможно, я никогда не захочу с вами расставаться, Джейн.

– Глупости! Конечно же, это рано или поздно случится. Именно поэтому я должна позаботиться о своем будущем.

Трешем неожиданно улыбнулся. Герцог улыбался довольно редко, но, если уж улыбался, был неотразим. «Интересно, знает ли он об этом?» – подумала Джейн.

– Хорошо, согласен. Этот пункт включается в контракт. Обязуюсь содержать вас до двадцати пяти лет. Что-нибудь еще?

Джейн отрицательно покачала головой.

– А как насчет ваших условий? – спросила она. – Мы пока говорили только о ваших обязанностях. Но каковы ваши требования?

Трешем пристально взглянул на девушку.

– Мне хотелось бы приходить сюда, когда я захочу вас видеть. И ложиться с вами в постель, если вы тоже этого захотите. Вот и все, Джейн. Отношения между мужчиной и его любовницей нельзя расписать по пунктам. Я даже не стану настаивать на послушании. Вы бы не смогли выполнить подобное условие, даже если бы я очень этого захотел. Возможно, я глупец, если говорю вам об этом, но порой мне кажется, что именно ваша дерзость меня и привлекает. Может, попросить Куинси составить контракт и привезти его к вам для изучения? Представляю, как вытянется физиономия Майкла, когда я дам ему такое задание. И еще… Я не приеду к вам до тех пор, пока вы за мной не пришлете. Только в этом случае буду считать, что получил приглашение.

– Хорошо, ваша светлость, – кивнула Джейн. Заметив, что герцог встает, она тоже поднялась с дивана.

Он взял ее лицо в ладони.

– И вот что, Джейн… Я не хочу, чтобы вы и в постели называли меня ваша светлость. Меня зовут Джоселин.

Джейн не знала, как его зовут. Никто в ее присутствии ни разу не назвал герцога по имени.

– Да, Джоселин, – кивнула она.

Его темные глаза почти всегда казались непроницаемыми. Герцог тщательно скрывал свои чувства и эмоции. Но сейчас – едва лишь Джейн произнесла его имя – ей показалось, что он открылся перед ней, и она словно провалилась в бездонную глубину его глаз. Впрочем, это длилось всего несколько мгновений.

Герцог направился к двери. У порога остановился, обернулся.

– Значит, неделя, – сказал он. – Если через неделю все не будет завершено, подрядчикам не поздоровится. Ты предупредишь их?

– Да, ваша светлость, – ответила Джейн. И тут же добавила:

– Да, Джоселин.

Он хотел что-то сказать, но, очевидно, передумав, молча вышел.

Глава 13

Многие из знакомых Мика Боудеиа завидовали ему – ведь он считался одним из лучших лондонских сыщиков. Сыщики же, по общему мнению, все дни напролет рыскали по Лондону и окрестностям в поисках опасных преступников, которых доставляли в ближайший магистрат, чтобы негодяи получили по заслугам. Причем никто не сомневался в том, что сыщикам неизменно сопутствует удача, что их жизнь – сплошная череда приключений.

На самом же деле жизнь Мика была однообразна и скучна. Иногда он даже завидовал рабочим в доках, и сейчас как раз наступил такой момент. Двадцатилетняя леди Сара Иллингсуорт, провинциалка, впервые приехавшая в Лондон, оказалась на редкость хитроумной особой. Почти месяц поисков ничего не дал. Мику удалось лишь выяснить, где она скрывалась в первые несколько дней.

Но граф Дербери утверждал, что беглянка, все еще в Лондоне. Он говорил, что ехать ей некуда, поскольку у нее нет ни родственников, ни подруг, только бывшая соседка, которая сейчас находилась с мужем в Сомерсетшире. Но в Сомерсетшире леди Сара Иллингсуорт не появлялась.

Интуиция подсказывала Мику, что граф прав. Конечно же, беглянка по-прежнему пряталась в городе. Но при этом к леди Уэбб она больше не приходила, хотя та уже вернулась в Лондон. К поверенному графа леди Сара также не обращалась. И, похоже, она не тратила украденные деньги. Во всяком случае, не тратила их в самых шикарных лондонских магазинах. К тому же она не пыталась сбыть с рук драгоценности. Мик Боуден обошел все ломбарды и всех знакомых скупщиков краденого, однако ничего не узнал о беглянке. И, судя по всему, она не искала работу. По крайней мере, не искала там, где могла бы искать. Мик обошел все приличные дома, за исключением роскошных особняков на Гросвенор-сквер – туда без рекомендации все равно не принимали, – однако не обнаружил следов девушки. И в агентствах по найму о ней ничего не знали. Никто из служащих агентств не помнил высокую голубоглазую красавицу с золотистыми волосами.

В результате Мик и на сей раз не смог сообщить графу ничего утешительного. Унизительное положение… Однако унижение лишь подстегнуло честолюбие сыщика, и он решил, что ему следует проявить побольше настойчивости. Ведь предмет его поисков – всего лишь молоденькая провинциалка, пусть даже и леди.

– Она не транжирит деньги и не пытается сбыть украденные драгоценности, – сообщил сыщик взволнованному графу; тот, наверное, подсчитывал, сколько придется заплатить за столь длительное пребывание в столь роскошном отеле. – И она не искала место гувернантки или компаньонки пожилой леди, – продолжал Боуден. – Не искала, потому что слишком рискованно. К тому же у нее нет рекомендаций. Полагаю, ей больше всего подошло бы какое-нибудь ателье или шляпная мастерская.

«Если, конечно, она ищет место», – мысленно добавил сыщик. Но граф так и не сказал, какая именно сумма была похищена, и Мик имел все основания предполагать, что девушка взяла не слишком много. Ведь неопытная молодая провинциалка, впервые оказавшаяся в Лондоне, наверняка не устояла бы перед искушением и принялась бы сорить деньгами, если бы они у нее были.

– Так чего же вы ждете? – нахмурился граф. – Почему вы до сих пор не опросили всех владельцев мастерских и ателье? Надо во что бы то ни стало найти ее. Неужели какая-то девчонка оказалась умнее знаменитого лондонского сыщика?

– Разве я разыскиваю убийцу? – поинтересовался Мик Боуден. – Кстати, как ваш сын?

– Мой сын на смертном одре, – ответил граф. – Да, вы ищете убийцу, и я советую найти ее, пока она еще кого-нибудь не убила.

Мик снова приступил к поискам. Он понимал, что ему придется потрудиться. Ведь в Лондоне мастерских и ателье – великое множество. К тому же беглянка могла прятать свои чудесные волосы – самую главную примету.

* * *

Неделя казалась бесконечной. Джоселин слишком много пил и слишком долго сидел за картами по вечерам. Днем же отправлялся в клуб, где занимался фехтованием и боксом, – боли в ноге уже почти не беспокоили его.

Младший Дадли рвал и метал, когда узнал, что случилось с его коляской. Он устроил настоящую охоту на Форбсов, чтобы бросить каждому из них перчатку в лицо, но братья, как выяснилось, уже уехали из города. Фердинанд хотел вызвать Форбсов на дуэль – ведь убить собирались именно его. Но Джоселин твердо решил, что сам будет драться с Форбсами, и Фердинанд в конце концов уступил.

Ангелина же, когда узнала о случившемся, перенесла жесточайший приступ мигрени. Она вызвала Хейуорда с заседания парламента, после чего, чтобы хоть немного успокоиться, купила себе новую шляпку.

– Интересно, остались ли еще фрукты на прилавках в Ковент-Гардене? – проговорил Джоселин, разглядывая очередное приобретение сестры. Они встретились в Гайд-парке, когда Ангелина и ее свекровь проезжали в коляске по одной из дорожек. – Смею заметить, на твоей голове это сооружение выглядит просто чудовищно.

– Это чудесная шляпка, что бы ты ни говорил, Трешем. И вы с Ферди… вы оба должны мне пообещать, что больше не будете править колясками. Иначе вы убьете себя и мои нервы окончательно расстроятся. Но Хейуорд говорит, что это не случайность. Смею предположить, что тут не обошлось без одного из Форбсов. Если вы не узнаете, кто виновник, если не заставите негодяя заплатить сполна, мне будет стыдно за то, что я – одна из Дадли.

Прежде чем распрощаться с дамами, Джоселин заметил:

– Ты забыла, Ангелина, что ты теперь леди Хейуорд, а не Дадли.

В отличие от брата и сестры Джоселин не горел желанием немедленно отыскать виновника и наказать его. Он знал, что рано или поздно судьба сведет его с Форбсами, и они, конечно же, тоже об этом знали. «Пусть пока прячутся в норе, пусть подумают о том, что произойдет, когда придется столкнуться лицом к лицу с герцогом Трешемом, – думал Джоселин. – Да, пусть пока потомятся от страха».

Некоторые из знакомых заговаривали с ним о Джейн Инглби. Оказывается, она очаровала всех гостей своим пением. В клубе Трешема спрашивали, кто она такая, живет ли все еще у него в доме, собирается ли петь где-нибудь еще, где она училась петь, – в общем, задавали множество вопросов. А виконт Кимбли прямо спросил: не является ли Джейн его любовницей? Однако на этот вопрос Трешем ответил лишь презрительным взглядом.

А ведь до сих пор Трешем не имел привычки секретничать, когда речь заходила о его любовницах. Более того, в доме, где сейчас поселилась Джейн, частенько устраивались вечеринки и пирушки – там гости чувствовали себя более свободно, чем в Дадли-Хаусе. Любовницы же выполняли обязанности хозяек – и Джейн, конечно же, успешно справилась бы с такой ролью.

Но на сей раз Джоселин изменил своим привычкам – он боялся обидеть Джейн, хотя не мог бы объяснить, чем именно. Всем любопытным герцог говорил, что девушка служила у него временно, а теперь покинула Дадли-Хаус и он не знает, где ее искать.

– Очень жаль, Трешем, – сказал Конан Броум. – Жаль, что Реймор не услышал этот голос. Она могла бы очень прилично зарабатывать…

– Я бы тоже ей кое-что предложил, – перебил Кимбли, – Правда, зарабатывать ей пришлось бы отнюдь не пением. Но я. боялся перейти тебе дорогу, Треш. Если узнаешь, где она, шепни мне на ушко.

Герцог нахмурился и поспешил сменить тему.

Б этот вечер Джоселин возвращался из клуба пешком, причем довольно поздно, Однако он не боялся стать жертвой грабителей – герцог неплохо боксировал и мог бы в крайнем случае воспользоваться тростью. Более того, сейчас он с удовольствием встретился бы с парочкой грабителей, чтобы хоть на них выместить злобу.

Джоселин прекрасно понимал, что не правильно реагировал, на вопросы и шутки приятелей, однако ничего не мог с собой поделать. Со времени их последней с Джейн встречи прошло пять дней, а ему казалось, пять недель. Куинси, составивший контракт, привез его Джейн, и она, к удивлению Джоселина, подписала контракт, даже ничего в нем не изменив.

Итак, Джейн официально стала его любовницей.

Его девственной любовницей, с которой он еще ни разу не лег в постель. Как бы веселились друзья, если бы узнали, что он завел себе любовницу, настоявшую на заключении контракта и пожелавшую переделать все в доме в соответствии с собственными вкусами.

Он вдруг громко рассмеялся, остановившись посреди пустынной улицы. Джейн на редкость своенравна! Такая даже в постели не изменится – наверняка проявит характер.

Невинная и наивная Джейн оказалась чрезвычайно рассудительной. Он желал ее неделю назад, страстно желал пять дней назад, а сейчас уже пылал страстью. Сейчас он мог думать лишь о ней, о златовласой красавице…

Через два дня наконец-то пришла коротенькая записка: «Работы завершены. Вы можете заехать, когда вам будет удобно».

Холодные, бесстрастные слова. Однако он вспыхнул как мак.

* * *

Джейн мерила шагами комнату. Она отправила записку сразу после завтрака, но Трешем мог, по своему обыкновению, рано уйти из дома и вернуться только к ночи. Он мог не прочесть записку до следующего дня. Мог и на следующий день не приехать.

Но она не могла не ждать его. И напрасно она запрещала себе смотреть в выходящие на улицу окна чаще, чем раз в десять минут.

На ней было новое платье из светло-зеленого муслина. Платье с завышенной талией, скромным вырезом и короткими пышными рукавами. Очень простенькое, без украшений, оно оказалось ужасно дорогим – во всяком случае, так показалось Джейн, до этого имевшей дело лишь с провинциальными портнихами. Однако она не стала отсылать модистку с Бонд-стрит и двух ее помощниц, так как герцог сам выбрал их и направил к ней. И он же дал им необходимые указания.

Разумеется, Джейн сама выбирала ткани и фасоны платьев. Она отдавала предпочтение пастельным тонам и простому покрою – без фестонов, воланов и прочих рюшей и рюшечек. Причем почти не спорила, настояла лишь на том, что нуждается в одном платье для прогулок и в одном для выездов. Ведь ни выезжать, ни прогуливаться она не собиралась.

«Он не позволил бы заниматься переделками в доме, если бы не собирался ко мне приезжать», – подумала Джейн, в очередной раз прильнув к окну. И, разумеется, герцог не стал бы посылать к ней модисток и своего секретаря. Причем Куинси приезжал к ней дважды – сначала привез контракт ей на подпись, а затем доставил копию документа с собственной подписью Трешема. Мистер Джейкобс был свидетелем с ее стороны, а Куинси выступил свидетелем герцога.

И все же она опасалась, что он не приедет. Ей казалось, что неделя – слишком долгий срок, казалось, что Трешем уже успел охладеть к ней. «Может, герцог завел себе другую любовницу?» – думала Джейн, и почему-то эта мысль очень ее тревожила.

Но тревожные мысли тотчас же оставили ее, когда она, стоя у окна, увидела знакомую фигуру. Герцог приближался к дому, причем шел не прихрамывая. Джейн поспешила открыть дверь гостиной; ока даже хотела броситься к входной двери, но все же удержалась и решила дождаться, когда откроет мистер Джейкобс.

Оказывается, она уже забыла, какие у него широкие плечи, забыла, какие у него волосы и глаза… Передавая слуге шляпу и перчатки, герцог, как всегда, хмурился. Приблизившись к гостиной, он наконец-то взглянул на нее, и глаза его внезапно сверкнули.

«Неужели так выглядят глаза мужчины, пришедшего к любовнице?» – невольно подумала Джейн.

– Ну; у вас уже все готово? – осведомился Трешем. Ждала ли она, что он поцелует ей руку? Может, думала, что поцелует в губы? И какие слова она ожидала услышать?

– Да, готово. Но пришлось потрудиться. Не так-то просто превратить бордель в приличное жилье.

– Однако вам это удалось, не так ли?

Переступив порог гостиной, он осмотрелся. Герцог стоял, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Казалось, он заполнял всю комнату.

– Вижу, стены на месте. И того же цвета.

– Да, на месте. Я не считала возможным вводить вас в лишние расходы.

– Представляю, какую мину скорчил бы Куинси, если бы вы развернулись по-настоящему. Последнее время он сам не свой. Вероятно, счета стали увеличиваться.

– Отчасти вы сами виноваты. Мне ни к чему столько нарядов. Но портниха, которую вы прислали, сказала, что вы дали ей определенные указания и она не смеет вас ослушаться. Даже если мои желания идут вразрез с вашими.

– Как видите, некоторые женщины знают свое место. Да, Джейн, они знают, в каких случаях следует подчиняться.

– И знают, как, подчиняясь, зарабатывать большие деньги. Я не стала менять обои, хотя в своем собственном доме предпочла бы другой цвет. Впрочем, в сочетании с серым и серебряным, а не с розовым и лиловым выглядит очень даже неплохо. Теперь мне здесь нравится, и я смогу жить в этом доме.

– В самом деле, Джейн? – Трешем пристально взглянул на девушку. – Неужели и в спальне все закончено? Что же я там увижу? Может, две узкие жесткие койки и на каждой по власянице?

– Если вы не представляете спальню без красного, то, осмелюсь предположить, вам там сейчас не понравится. Зато мне комната нравится, а это – главное. В конце концов, мне там спать каждую ночь.

– А мне, получается, нельзя там спать? – осведомился Трешем.

Джейн почувствовала, что щеки ее заливаются румянцем. Стараясь смотреть прямо в глаза герцога, она сказала:

– Отчего же нельзя? Я ведь подписала контракт и, следовательно, признала, что вы имеете право приходить и уходить, когда захотите. Но я полагаю, что вы не намерены жить здесь постоянно, как я. Вероятно, вы просто будете приходить, когда… Ну, когда… – Джейн в смущении потупилась.

– Когда мне захочется насладиться вашим телом?

– Да, – кивнула она.

– А когда мне этого не захочется, приходить нельзя? – Джейн молчала, и герцог продолжал:

– Разве так написано в контракте? Неужели там написано, что я могу приходить сюда только с одной-единственной целью? Значит, мне нельзя зайти к вам, чтобы выпить чаю или поговорить? А если я зайду просто для того, чтобы поспать?

Джейн думала о том, что именно таких отношений ей хотелось бы. В этом случае она была бы не только любовницей… Но лучше не мечтать о подобном.

– Не хотите взглянуть на спальню? – спросила она.

Он смотрел на нее еще несколько долгих секунд. Внезапно на губах его появилась улыбка, взгляд потеплел, и Джейн тотчас же почувствовала слабость в ногах.

– Взглянуть на спальню? – переспросил Трешем. – Чтобы оценить новую меблировку? Или для того, чтобы сразу же лечь в постель?

Этот вопрос привел Джейн в замешательство. Но, тут же овладев собой, она сказала:

– Я ведь ваша любовница.,.

– Да, действительно, – пробормотал герцог. По-прежнему держа руки за спиной, он подошел к ней почти вплотную. Наклонившись, заглянул ей в глаза. – Не вижу решимости мученицы, Джейн. Так вы готовы к выполнению своих обязанностей?

– Да, готова.

Сердце Джейн бешено колотилось, и ей казалось, что даже герцог слышит его стук.

Трешем наконец выпрямился и протянул ей руку;

– Тогда пойдем, Джейн.

* * *

Вся мебель в спальне осталась прежней, и стояла она на прежних местах, только обивка изменилась. Серовато-зеленый, кремовый и золотистый – изумительное сочетание цветов. Было совершенно очевидно, что у Джейн прекрасный вкус. К тому же она, занимаясь деталями, не упускала из виду целое, то есть конечный результат – качество, совершенно необходимое для художника по интерьеру. Еще один навык, приобретенный в приюте? Или в элегантно обставленном загородном доме? Кто же она все-таки такая, эта Джейн Инглби?

Джоселин внимательно посмотрел на девушку.

– Ну как вам? – спросила она. – Что скажете?

– Что скажу? – с усмешкой переспросил герцог. – Скажу, что мне не терпится взглянуть на ваши чудесные волосы, не терпится посмотреть, как они струятся по плечам…

Джейн вытащила шпильки из прически, и ее золотистые волосы рассыпались по плечам и по спине.

Ах эти волосы! Сверкающие потоки чистого золота. Джейн всегда была красива, даже в своем отвратительном сером платье и безобразном чепце, но сейчас…

У Трешема не было слов. Он молча любовался стоявшей перед ним красавицей.

– Но Джоселин… – проговорила она, глядя на него своими ясными голубыми глазами. – Сейчас я на незнакомой тропе, и вам придется меня повести.

Он кивнул, чувствуя, как его накрывает волна – нет, не желания, чего-то иного. Возможно, это было сладостное томление, предчувствие чего-то неописуемо прекрасного, предчувствие чуда… Но он не ждал, не думал, что это придет к нему сейчас – ведь прежде подобные ощущения возникали лишь при звуках музыки. Впрочем, нет, изредка это странное томление духа возникало, когда он смотрел на прекрасную картину. Но испытывать такое, глядя на женщину, пусть даже очень красивую, – подобного с ним еще не случалось. Когда же это возникло? Когда она назвала его по имени – вот где истоки этих ощущений.

– Имя Джоселин передавалось старшим сыновьям в нашем роду из поколения в поколение. Я стал Джоселином еще до рождения, но не припомню, чтобы кто-нибудь так меня называл.

Глаза Джейн округлились.

– А ваша мать? А отец? А брат с сестрой? Ведь они, конечно же…

– Нет. – Он скинул сюртук и стал расстегивать жилет. – Я уже родился с титулом, родился графом. И все в нашей семье величали меня соответствующим образом, пока мне не исполнилось семнадцать и я не стал герцогом Трешемом.

Джоселин сам попросил называть его по имени, хотя прежних своих любовниц никогда об этом не просил. Для них он был Трешем, как и для всех прочих. Он помнил, что почувствовал, когда она произнесла его имя неделю назад. Возникло совершенно неожиданное ощущение… ощущение интимности. Вероятно, именно этого ему так долго не хватало.

Он сбросил жилет и стал развязывать узел шейного платка. Джейн молча смотрела на него. Наконец вполголоса проговорила:

– Я думаю, Джоселин, что каждого человека следует хотя бы иногда называть по имени. Скажи, ты хочешь… ты хочешь, чтобы я тоже разделась?

– Нет. Пока нет.

Он снял рубашку и стащил сапоги, но панталоны снимать не стал.

– Ты прекрасен, – неожиданно сказала Джейн, и герцог взглянул на нее с удивлением. Она не смущаясь любовалась его обнаженным торсом. – Может, я оскорбила тебя этим словом? Да, в нем мало мужского. Но я не могу назвать тебя красивым мужчиной – слишком уж резкие у тебя черты лица. К тому же ты темноволосый и темноглазый. Но ты прекрасен.

Даже опытная куртизанка не смогла бы так возбудить его, а ведь Джейн еще не прикасалась к нему.

– Что же сказать тебе в ответ? – спросил он, подходя к ней вплотную. – Тебя нельзя назвать хорошенькой, Джейн. – Джоселин взял ее лицо в ладони, погрузив пальцы в шелк золотистых волос. – Да, нельзя, и ты должна это знать. Миловидность эфемерна, недолговечна. Но ты будешь красива и в тридцать, и в сорок, и в восемьдесят лет. В двадцать же ты блистательна, головокружительно хороша. И ты моя.

Он склонил голову и прикоснулся чуть приоткрытыми губами к ее губам.

– Да, Джоселин, – прошептала она. – Да, сейчас я твоя. Согласно контракту.

– Этот нелепый контракт… – Он тихо рассмеялся. – Я хочу, чтобы ты желала меня, Джейн. Скажи мне, что дело не только в деньгах и не в тех обязательствах, под которыми ты подписалась на этой проклятой бумажке. Скажи, что желаешь меня. Меня – Джоселина. Или честно скажи, что все дело в деньгах, и тогда я оставлю тебе дом, оставлю жалованье на ближайшие пять лет и уйду. Я не стану укладывать тебя в постель, если ты не скажешь, что тебе нужен именно я.

Раньше ему было все равно. Почти все равно. Трешем не мог бы сказать, что презирает женщин, торгующих своим телом. Но все же он не слишком огорчался, если вдруг выяснялось, что женщина к нему равнодушна и ее интересуют лишь его деньги. И, разумеется, ни для одной из них он не был Джоселином.

Что же касается Джейн… Он предпочел бы развернуться и уйти, но не позволил бы ей отдаться ему, если бы понял, что она к нему равнодушна. А может быть, Джейн действительно…

– Мне нужен именно ты, Джоселин, – прошептала она. И Джейн не кривила душой – ее влекло к этому мужчине.

Заглянув в ее синие глаза, герцог понял, что она с ним откровенна.

И тут Джейн чуть подалась вперед и коснулась губами его шеи. Таким мог быть лишь знак капитуляции, и Джоселин тотчас же это понял. Более того, он знал, что она сделала именно то, что хотела сделать, знал, что она желает его.

Сердце захлестнула волна благодарности – словно ему преподнесли бесценный подарок.

Трешем почувствовал, что Джейн желает его. Но желает по-другому – не так, как все прежние любовницы.

– Джейн, будь моей, – пробормотал он, зарывшись лицом в шелк ее волос. – Будь моей, Джейн!

– Да, Джоселин, да… – Чуть отстранившись, она заглянула ему в глаза. – Только ты должен показать мне, научить… Я не уверена, что знаю.

Ее голос звучал как-то слишком уж буднично, но Джоселин понимал, что она просто пытается скрыть волнение.

– О, Джейн… – Он поцеловал девушку в губы и принялся расстегивать пуговицы на ее платье.

Глава 14

Но она вовсе не волновалась.

Ох нет, конечно же, волновалась.

Но волновалась лишь потому, что не знала, как себя вести, не знала, что ей следует делать.

Однако она нисколько его не боялась. И совершенно не испытывала чувства стыда. Она не стыдилась, потому что действительно его желала, отчаянно желала. Он был необычайно красив. Он был прекрасен. Мускулистый, широкоплечий, узкобедрый… И от него исходил такой приятный, такой волнующий запах…

К тому же он был Джоселин, а она – единственная женщина, так его называющая. Она знала, что такое магия имени, Джейн – ее второе имя, но только родители так ее называли. Родители – а теперь он, Джоселин. Сначала она пыталась запретить ему называть ее по имени, требовала, чтобы он называл ее мисс Инглби, но он, к счастью, не внял ее просьбам.

– Так уж случилось, что они каким-то таинственным образом познали близость еще до того, как свершился акт физической близости. А сейчас он раздевал ее… Джоселин раздевал ее, но Джейн нисколько не стыдилась своей наготы – ведь она знала, что красива, знала, что желанна.

Она смотрела на Джоселина и любовалась его мускулистым телом. Он действительно был прекрасен.

– Джейн… – Он привлек ее к себе, и она тихонько вздохнула, почувствовав, как соски соприкасаются с его обнаженной грудью. – Джейн, пора. Давай ляжем.

В следующее мгновение она ощутила прохладу шелковистых простыней. Джейн заменила их, но сменила лишь расцветку, материал же оставила прежним, решив, что атласные простыни – действительно самые подходящие для спальни.

Теперь она смотрела, как он расстегивал пуговицы на своих панталонах. При этом Джоселин не отворачивался и не о водил глаза. «Пусть побыстрее привыкнет, – думал он. – Она не должна стесняться, не должна этого бояться».

Джейн прекрасно понимала, что происходит, и, разумеется, не боялась. Но все же ей стало не по себе, когда Трешем предстал перед ней совершенно обнаженный.

Он едва заметно улыбнулся и лег рядом с ней. Приподнявшись на локте, внимательно посмотрел на нее.

– Уверяю тебя, ты привыкнешь к этому зрелищу, – проговорил он, снова улыбнувшись. – Прежде мне не приходилось иметь дело с девственницей, но думаю, что первый раз тебе будет немного больно. Однако боль тотчас же пройдет, обещаю. И, конечно же, тебе надо подготовиться. Ты знаешь что-нибудь о прелюдии?

Она покачала головой:

– Нет.

– Надо понимать это слово буквально, – проговорил Джоселин, и Джейн показалось, что глаза его смеются, – Мы будем играть, Джейн. Будем играть столько, сколько потребуется для того, чтобы ты захотела принять меня. А потом я возьму тебя и сделаю так, что мы оба получим удовлетворение. Смею предположить, что ты об этом кое-что знаешь, верно? Боль пройдет тотчас же, поверь мне.

Джейн не сомневалась в этом. Она уже что-то чувствовала… Но это ощущение нельзя было назвать болью. Как не был болью и странный зуд в сосках.

– Ты ведь уже играешь, не так ли? – сказала она. – Ты играешь словами.

– Мы даже могли бы сидеть в противоположных концах комнаты, возбуждая друг друга одними лишь словами, – со смехом проговорил Трешем. – Когда-нибудь мы этим займемся, но не сегодня. Сегодня день для прикосновений, Джейн. Чтобы узнавать друг друга руками, губами, языком. Чтобы преодолеть то, что мешает нам стать единым целым. Мы ведь станем одним целым, Джейн, верно?

– Да… – Она провела ладонью по его щеке. – Да, Джоселин, мы с тобой станем одним целым, я очень этого хочу. Хочу слиться с тобой воедино – слиться душой и телом.

– Ты, я, мы… – шептал он, почти касаясь губами ее губ. – Давай придумаем новое местоимение, Джейн, В нем единственность "я" должна сливаться со множественностью «мы», и оно, это слово, будет означать: Джейн и Джоселин.

Изумленная услышанным, Джейн во все глаза смотрела на герцога. Впрочем, еще больше удивляло то, что осталось невысказанным. Все получалось совсем не так, как она думала. Совсем не так, как, вероятно, бывает между мужчиной и его любовницей. У них все складывалось таким образом… Казалось, они действительно любили друг друга.

Но ведь такого не было в договоре. Она не это имела в виду, когда совершала сделку. Да и Джоселину требовалась только любовница, не более того.

Однако все происходило именно так, как происходило.

Джейн поняла это слишком поздно – их губы уже слились в поцелуе, и его руки уже ласкали ее. Да, она наконец-то осознала, что произошло, и поняла, почему сделала такой выбор. Теперь ей стало ясно, почему она решилась на это и почему приняла предложение герцога без гнева и ужаса.

Это называлось любовью. Возможно – влюбленностью. Во всяком случае, она чувствовала, что хочет отдать себя Джоселину, отдать без остатка, чтобы потом столько же получить взамен. Вероятно, именно это имел в виду Джоселин, когда сказал, что они должны стать одним целым.

– Джейн… – прошептал он ей в ухо.

Он по-прежнему целовал и ласкал ее, и порой ей казалось, что его руки и губы одновременно ласкают и целуют все ее тело.

Джейн не знала, как долго это продолжалось. И не могла бы сказать, откуда ей было известно, как именно к нему прикасаться, как отвечать на его ласки. Но она знала, что делать, она знала, когда и как ласкать возлюбленного, и не нуждалась ни в каких уроках.

Почему так происходило? Возможно, потому, что Джоселин был для нее не просто мужчиной, а она для него – не просто женщиной. Инстинкт подсказывал ей, что это именно так, что она для герцога – больше чем любовница.

– Джейн…

Он вновь и вновь повторял ее имя, а она – его. Он был ее возлюбленным, она – его любимой.

Желание усиливалось с каждым мгновением, с каждым вздохом.

Да, она желала его.

Сейчас.

Джейн тихонько застонала.

– Джоселин… – Она взяла его за руку. – О… Джоселин… – Она не знала, что сказать, но он прекрасно ее понял.

– Теперь ты готова, – прошептал он, целуя ее в губы. – Сейчас я лягу сверху. Не напрягайся. Лежи спокойно и не бойся.

– Иди ко мне, – простонала она. – Прошу тебя.

Чуть приподнявшись, он накрыл ее своим телом, и она инстинктивно раздвинула ноги. Затем, вновь повинуясь инстинкту, обвила ногами его бедра. Тут он поднял голову, посмотрел ей в лицо, и Джейн поняла, что страсть переполняет его.

Он еще несколько секунд смотрел ей в глаза, а потом она почувствовала давление, которое с каждым мгновением усиливалось. Он входил в нее медленно, но настойчиво. Внезапно она ощутила острую боль – возможно, это было лишь предчувствие боли – и почти тотчас же услышала голос Джоселина;

– Джейн, если бы я только мог взять на себя твою боль… Но страдания всегда выпадают на долю женщины.

Он на мгновение замер и снова посмотрел ей в глаза.

Джейн затаила дыхание в ожидании боли… и вдруг поняла, что все уже свершилось. Невольно улыбнувшись, она прошептала:

– Я все еще жива. Он тоже улыбнулся:

– Узнаю мою девочку. Не следовало ожидать слез и истерик от Джейн Инглби, не так ли?

Тихонько вздохнув, Джейн закрыла глаза, привыкая к новым для нее ощущениям. Наконец, окончательно осознав, что страшивший ее миг остался позади, что боли больше не будет, она, открыв глаза, пробормотала:

– Джоселин, а теперь что?

– Лежи спокойно, если хочешь. Или двигайся вместе со мной, если появится желание. Здесь, в постели, не существует правил, и в этом нелепом контракте тоже ничего об этом не сказано. Мы просто будем делать то, что нам захочется.

Он наклонил голову, уткнувшись лицом в ее золотистые волосы, рассыпавшиеся по подушке. Затем приподнял бедра и тотчас же снова медленно вошел в нее.

На этот раз боли не было, только ощущение влажного тепла и ритмичные движения. Вскоре она уловила ритм этих движений и, раз за разом приподнимая бедра, ощутила благословенную энергию слияния, присущую всему живому. Средоточие наслаждения находилось там, где женское естество сливалось с мужским. Но это было не только физическое слияние двух тел, но и слияние двух миров – мужского и женского, это было то самое единение, о котором они совсем недавно говорили, к которому стремились. Сейчас "я" каждого из них утрачивало смысл, а множественность «мы» превращалась в единственность.

Желание становилось болью, и эта боль все нарастала…

– Сейчас, Джейн…

Он снова поднял голову и заглянул ей в глаза:

– Сейчас, Джейн. Иди со мной. Сейчас…

Да, сейчас – и до конца. Вместе в бездну, в бесконечность, к забвению – нет, к познанию всего и вся. К единению.

– Джоселин! – вырвалось из ее груди.

– Джейн… – пробормотал он.

Она почувствовала, как в нее изливается горячая влага, и поняла, что теперь действительно все свершилось.

Потом он нежно поцеловал ее и что-то прошептал ей в ухо, после чего, чуть приподнявшись, лег рядом, обнял ее за плечи и заботливо прикрыл одеялом.

– Джейн, – услышала она его голос, – ты и сейчас будешь утверждать, что все еще жива?

Джейн сонно улыбнулась:

– Мы были в раю, да?

Она уже засыпала, поэтому не услышала его смех.

Джоселин не спал. Ему было хорошо, как никогда, и все-таки кое-что его беспокоило… Господи, сколько глупостей он наговорил. Хорошо, если она не слышала.

Нет, конечно же, она все слышала.

Она слушала его очень внимательно.

С ними происходило именно то, о чем он говорил, перед тем как лечь с ней. Они получили не только физическое удовлетворение – они действительно слились воедино, слились душой и телом, и он стал ею, а она – им, Нет, не так… Они слились воедино, став тем, чем не был каждый из них в отдельности.

Проклятие, если так дальше пойдет, можно кончить в сумасшедшем доме.

Такого с ним прежде не случалось. А сейчас все произошло… как бы само собой. Разумеется, он ничего подобного не имел в виду, когда сделал Джейн это предложение. Ему просто снова захотелось завести любовницу. Женщину, с которой иногда, когда возникает желание, можно переспать. Казалось, все было предельно ясно: ему понравилась Джейн, а она нуждалась в деньгах и в крыше над головой.

Он полагал, что они просто совершили взаимовыгодную сделку.

Полагал так до тех пор, пока они не распустила волосы. Нет, это только усилило желание.

До тех пор, пока она не назвала его по имени. И пока не сказала… Черт возьми, что же она сказала? Джоселин еще крепче ее обнял.

«Я думаю, что каждого человека следует хотя бы иногда называть по имени».

Да, именно так она сказала. Именно с этого все началось. С нескольких глупых слов.

С самого рождения он был графом, наследником герцогского титула. И его воспитывали соответствующим образом – его готовили к тому моменту, когда он унаследует титул и состояние отца. И Джоселин хорошо усвоил уроки. В семнадцать лет он стал таким же, каким был его отец в этом возрасте.

Однако своего, одному ему присущего характера у него не было. Он был таким, каким его хотели видеть, и делал то, чего от него ждали. Долгие годы он носил маску, и все считали, что герцог Трешем именно таков – высокомерный и бессердечный аристократ.

…Волосы Джейн пахли розами. Над ней постоянно витал этот запах. Аромат, напоминавший о летнем. саде в загородном имении, аромат, наполнявший сердце странной тоской. Странной, потому что он терпеть не мог провинцию. Поссорившись с отцом в день своего шестнадцатилетия, Джоселин уехал из Актон-Парка и после этого появлялся там лишь дважды – год спустя, когда хоронили отца, и спустя еще четыре года, когда умерла мать.

Он больше не собирался приезжать туда – во всяком случае, до своих собственных похорон. Но сейчас, закрывая глаза, он видел пологие склоны зеленых холмов к востоку от дома – их излюбленное с Ферди и Ангелиной место игр; там они играли в разбойников и первооткрывателей. Но иногда Джоселин приходил туда один, и тогда для него одного звучала музыка; он вдыхал ароматы цветов и трав, и временами ему казалось, что он вот-вот постигнет тайны мироздания, тайны всего сущего. Изредка Джоселину удавалось записать те слова, что приходили на ум, и, случалось, ему даже нравилось написанное.

Но потом он в порыве гнева рвал проклятый листок на мелкие клочки и уходил из дома, полный презрения к себе.

Джоселин не любил вспоминать об Актон-Парке, хотя и заботился о том, чтобы поместье процветало. Но когда-то там был его дом. Там жила няня, которая не скупилась ни на строгость, ни на любовь. Она оставалась при нем, пока ему не исполнилось восемь. Он даже помнил, за что ее уволили. У него разболелся зуб, и она, усадив его на колени, стала что-то ласково шептать ему на ухо. Неожиданно в детскую вошел отец, вошел без предварительного уведомления, что случалось крайне редко.

И няню рассчитали в тот же день.

А его, Джоселина, отправили в кабинет отца, где он сначала ждал, когда его высекут, а потом – когда удалят зуб.

«Герцог Трешем, – повторял отец при каждом взмахе розгой, – должен вырастить достойного наследника».

– Джоселин… – Проснувшись, Джейн тотчас же взглянула на него. Ее лицо раскраснелось, веки отяжелели, а губы чуть припухли от поцелуев. И казалось, что от нее исходит золотистый цвет. – Я была ужасно неловкой, да?

Джейн принадлежала к тем немногим женщинам, которые от природы наделены чувственностью. Ее инстинкты заявляли о себе столь властно, что всякое притворство казалось бессмысленным. Она отдавала себя щедро и самозабвенно; казалось, ей неведомо, что такое раны любви. Да, конечно же, она не знала, каково быть униженной, оскорбленной, отвергнутой…

Он уже хотел ответить, но Джейн прикоснулась пальцем к глубокой складке у его переносицы.

– Это как понимать? Я действительно оказалась никчемной в постели? Какая я глупая… Сказала, что побывала в раю, а ведь ты, наверное, там не был.,.

Трешем невольно улыбнулся. Взяв Джейн за руку, проговорил:

– Ты чудесная женщина, необыкновенная… И мне с тобой было очень хорошо. Ты мне веришь?

Джейн промолчала. Трешем внимательно посмотрел на нее и вдруг нахмурился – ему пришло в голову, что он, возможно, допустил ошибку, когда попросил называть его по имени.

– Ты злишься, – сказала она неожиданно.

– Это потому, что ты говоришь, будто побывала в раю. Тем самым ты как бы даешь понять, что я ввел тебя в заблуждение. Понимаешь?

Джейн покачала головой, и Трешем продолжал:

– Я взял тебя в любовницы, и сейчас ты просто приступила к исполнению своих обязанностей. Я всегда стараюсь доставить удовольствие тем женщинам, которым плачу. Но повторяю: для тебя это всего лишь исполнение обязанностей. Ты зарабатываешь на жизнь, вот и все.

Он говорил словно стегал себя кнутом – каждое слово вызывало резкую боль. Чувствует ли она что-то похожее?

Трешем ненавидел себя, но в этом не было ничего нового – он уже много лет себя ненавидел.

– Значит, стараетесь доставить удовольствие? Я бы хотела напомнить вам, ваша светлость, что вы платите за пользование моим телом. Вы не платите за мои мысли и чувства. Я сравнила свои ощущения с пребыванием в раю, и я имею на это право. При условии, что не препятствую вам пользоваться моим телом.

Трешему казалось, что он вот-вот взорвется от ярости. Если бы Джейн разрыдалась, как любая другая на ее месте, он осыпал бы ее насмешками – и тем самым еще больше наказал бы себя. Но она с невозмутимым видом отчитала его. Хотя и лежала рядом с ним нагая.

Он неожиданно рассмеялся:

– Вот и наша первая ссора, Джейн, И, думаю, не последняя. Но должен предупредить тебя: я бы не хотел, чтобы ты вкладывала чувства в нашу связь. И не хотел бы, чтобы ты испытывала боль, когда у нас с тобой все закончится. Ты просто моя любовница, не более того. У тебя все прекрасно получается, должен заметить. То, что произошло между нами, было не хуже, чем все происходившее здесь прежде. Даже лучше, уверяю тебя. Ты меня поняла, не так ли?

– Разумеется. Благодарю вас.

Трешем вновь почувствовал возбуждение, на сей раз – от гнева. Да, он был в ярости, ибо ему, как он ни старался, не удалось унизить лежавшую рядом женщину, не удалось стать хозяином положения.

Он уложил Джейн на спину и снова овладел ею, овладел грубо и стремительно. А потом уснул, убаюканный шумом дождя за окном.

* * *

– Я думала, что вы захотите остаться поужинать, – сказала она.

– Нет.

Одевшись, они перешли в гостиную, и Джейн сразу села на диван. Джоселин же сначала нервно расхаживал по комнате, затем подошел к окну и стал смотреть на улицу.

Глядя на этого элегантного мужчину, Джейн задавала себе един и тот же вопрос: неужели это она всего лишь полчаса назад лежала с ним в постели? С трудом верилось… Произошедшее в спальне, казалось нереальным, невозможным, однако действительно происходило – об этом свидетельствовали непривычные ощущения в определенных местах и легкая дрожь в ногах.

– Меня пригласили на ужин, Джейн. А потом этот проклятый бал. Нет, я пришел не с тем, чтобы остаться. Пришел лишь для того, чтобы закрепить наш альянс.

Оказывается, быть любовницей герцога гораздо труднее, чем ей казалось. Трешем надменен и эгоистичен, к тому же у него ужасный, просто отвратительный, характер. Он всегда поступал по-своему, не считаясь с другими. Особенно с женщинами. И все же привыкать придется – Джейн прекрасно это понимала.

Она могла бы оскорбиться, почувствовать себя униженной, однако этого не произошло. Джейн еще в спальне поняла: герцог говорил ей эти ужасные слова намеренно, совершенно осознанно, говорил, тщательно подбирая слова, и при этом сам себе не верил. Более того, ей казалось, что Трешем не так уж плохо к ней относится, во всяком случае, не презирает ее. Но почему же он пытался ее оскорбить? Чтобы лишний раз напомнить ей, что она любовница, а не возлюбленная? А может, ему хотелось убедить в этом себя самого? Убедить в том, что она для него – всего лишь женское тело…

И все же, несмотря на свою неопытность и наивность, Джейн понимала: в первый раз, когда Трешем лишил ее девственности, он вел себя совершенно иначе, в первый раз она была для него не только любовницей.

Джоселин дарил ей любовь. Они дарили любовь друг другу.

А теперь он стыдился своей слабости.

– Ах, вас пригласили на ужин? Вот и хорошо. Мне хотелось сделать перестановку и в других комнатах. Я собиралась начать сегодня, но, к сожалению, большая часть дня уже потеряна.

Бросив на нее взгляд через плечо, Трешем проворчал:

– Ты ведь все равно не изменишься, верно, Джейн?

– Вы хотите, ваша светлость, чтобы я почувствовала себя шлюхой? Уверяю вас, этого не будет. Я всегда к вашим услугам – таков договор. Но вам не удастся меня унизить. И я не стану, дожидаясь вас, проводить у окна все дни, не стану прислушиваться к каждому стуку в дверь.

Джейн тотчас же вспомнила, что именно этим и занималась все утро. Но она твердо решила, что подобное не повторится.

Повернувшись к ней лицом, герцог с усмешкой проговорил:

– Может быть, я должен отправлять к вам посыльного, уведомляя о намерении посетить вас? Может, мне придется просить вашего разрешения, часами дожидаться приглашения?

– Вы меня не слушаете. Я подписала договор и намерена выполнять свои обязательства. Но я позабочусь о том, чтобы и вы свои выполняли.

– Чем вы занимаетесь днем? Гуляете?

– Да, в саду. Он довольно милый, хотя его следовало бы привести в порядок. У меня на этот счет уже возникли кое-какие соображения.

– Вы что-нибудь читаете? – спросил Джоселин и, нахмурившись, добавил:

– Мне кажется, здесь вообще нет книг.

– Вы правы, нет.

Герцог, казалось, о чем-то задумался. И вдруг заявил:

– Завтра утром я отвезу вас в библиотеку.

– Нет! – в испуге воскликнула Джейн. Но она тотчас же взяла себя в руки и, уже совершенно невозмутимая, проговорила:

– Нет, благодарю вас, Джоселин. У меня слишком много дел. Потребуется время, чтобы превратить этот бордель в приличное жилище.

– На сей раз я ничем вас не спровоцировал, – нахмурился герцог. Он подошел к ней почти вплотную. – Если я приглашу вас на прогулку в Гайд-парк, вы тоже откажетесь, сославшись на занятость, не так ли?

– Да, – кивнула Джейн. – Вам ни к чему тратить на меня время.

Трешем посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом. Сейчас герцог совершенно не походил страстного любовника, каким был совсем недавно. Сейчас перед ней стоял надменный аристократ.

Он молча поклонился и стремительно вышел из комнаты.

Джейн тяжко вздохнула. Она слышала шаги в холле, затем хлопнула парадная дверь.

Итак, он ушел. Ушел, не попрощавшись.

На этот раз ей действительно было больно.

Больно и одиноко.

Глава 15

Рядом с гостиной находилась комната с толстым пушистым ковром на полу, огромным диваном и множеством зеркал, отражавших того, кто смотрел в них, по меньшей мере десяток раз. Здесь, как и повсюду в доме, было полно безделушек и пузатых подушечек. Джейн решила, что эта комната служила персональным убежищем бывшим любовницам Трешема, возможно, использовалась в качестве спальни.

Джейн во время ремонта не тронула эту комнату – она была ей просто не нужна, но сейчас, чтобы хоть чем-то себя занять, решила превратить ее в свои личные покои, в свое убежище. Гостиная цвета лаванды теперь выглядела очень даже неплохо, но гостиная предназначена для гостей, и там Джейн не чувствовала себя полноправной хозяйкой.

Зеркала и широкий диван, больше напоминающий кровать, Джейн распорядилась убрать, ее не интересовала дальнейшая судьба этих вещей. Она попросила мистера Джейкобса заказать для нее секретер и стул, а также бумагу, перья и чернила. А миссис Джейкобс отправилась покупать для Джейн лен, пяльцы, шелковые нити и прочие принадлежности для вышивания.

К концу дня Джейн твердо решила, что сделает зеркальную комнату своим кабинетом и мастерской – ведь она очень любила вышивать.

Уютно расположившись у камина, в котором весело потрескивали поленья, она думала о Джоселине, вернее, представляла, как он отправляется на ужин, а потом на бал. Ей так и не удалось побывать на настоящем лондонском балу – сначала из-за траура по матери, затем из-за болезни отца. Правда, отец настаивал на том, чтобы Джейн приняла предложение леди Уэбб – та хотела представить ее лондонскому обществу, – но Джейн предпочла остаться дома. А после смерти отца она волею обстоятельств оказалась под опекой графа Дербери.

Будет ли Джоселин сегодня танцевать? Станет ли танцевать вальс?

Хватит! Довольно себя изводить.

Сердце ее затрепетало, когда она услышала стук в дверь. Неужели вернулся?

В комнату заглянул слуга. Причем явно озадаченный.

– Прошу прощения, мисс Инглби, но сюда только что доставили два очень больших ящика. Что вы собираетесь с ними делать?

Джейн вопросительно взглянула на слугу.

– Их прислал его светлость, – пояснил тот. – Ужасно тяжелые…

– Я ничего не ждала, – сказала Джейн, вставая. – Мне, наверное, надо самой посмотреть. Вы уверены, что ящики прислал герцог?

– Да, мисс Инглби. Их привезли слуги его светлости. Они сказали, что ящики для вас.

Джейн была заинтригована. Переступив порог кухни, она действительно увидела две огромные коробки.

– Мистер Джейкобс, пожалуйста, откройте одну из них. Джейкобе взял нож и перерезал тесьму, которой была перевязана коробка.

Джейн откинула крышку, и все слуги тотчас склонились над ней.

– Там книги… – протянула явно разочарованная горничная.

– Неужели книги?! – изумилась миссис Джейкобе. – Раньше он никогда не посылал сюда книги. Интересно, почему он отправил их сейчас? Вы умеете читать, мисс Инглби?

– Разумеется, умеет, – сказал мистер Джейкобс. – Иначе зачем бы ей понадобились чернила, бумага и все прочее.

– Книги… – прошептала Джейн, склонившись над коробкой.

Она узнала тома из личной библиотеки Трешема. Он отправил ей Даниеля Дефо, Вальтера Скотта, Генри Филдинга и Александра Попа.

– Очень странный подарок, – пробормотала горничная. – О… прошу прощения, мисс Инглби. А может, в другой коробке что-нибудь более интересное?

Джейн закусила губу.

– Это бесценный подарок, – сказала она. – Мистер Джейкобс, не могли бы вы с Филиппом перенести коробки в мою комнату?

– Я и сам могу их отнести, – оживился молодой слуга. – Можно, я их для вас и распакую?

– Нет, спасибо, – с улыбкой ответила Джейн. – Я бы предпочла сделать это сама, Я хочу подержать в руках каждую книгу, хочу все пересмотреть.

К счастью, в комнате, облюбованной Джейн, стоял и книжный шкаф, весь уставленный безвкусными безделушками. Джейн быстро убрала все лишнее, и освободилось место для книг.

Стоя на коленях перед коробками, она вытаскивала книги одну за другой. Потом принялась расставлять их на полки. И вдруг прослезилась, представив, как Трешем, вернувшись домой, начал подбирать для нее книги. Она знала, что их выбирал именно герцог, а не его секретарь. Среди книг были те, о которых он говорил как о своих любимых.

Если бы Трешем прислал ей какие-нибудь – пусть даже очень дорогие – украшения, она бы так не обрадовалась. Что для него украшения? Мелкие расходы, не более. Но книги!.. Книги из его личной библиотеки, а не выписанные по заказу специально для нее. Он сам снимал их с полок, и среди них были его любимые!

Джейн уже не чувствовала себя такой одинокой. Она пыталась представить, как Трешем пришел домой, как зашел в библиотеку… Ведь ради нее он, наверное, провел там немало времени.

«Нет, нельзя постоянно о нем думать, – сказала себе Джейн. – Нельзя проявлять слабость. Иначе действительно можно полюбить его, а это было бы ужасно. А книги… Просто он таким образом развлекает свою новую любовницу, вот и все».

Джейн читала до полуночи, И легла спать почти счастливая.

* * *

На следующее утро Трешем отправился в Гайд-парк на верховую прогулку. В этот час он обычно встречался там со своими друзьями. Дождь прекратился ночью, и утром ярко сияло солнце. Капли на траве сверкали и переливались словно бриллианты.

Герцогу повезло – въехав в парк, он почти сразу же встретил Конана Броума и виконта Кимбли.

– Рад тебя видеть, Треш, – приветствовал друга Кимбли, – Вчера мы ждали тебя в клубе на ужин.

– Я ужинал дома.

Так оно и было. Он не решился поехать к Джейн, поскольку боялся, что не сможет скрыть от нее свои чувства, а ей не следовало видеть его слабость. На бал он тоже не поехал. А почему – сам не знал.

– Ужинал один? Да… ты же теперь лишен общества прелестной мисс Инглби, не так ли?

– Она никогда со мной не ужинала, – заметил Джоселин. – Должен напомнить, что она была моей служанкой.

– Ах, если бы она была моей служанкой! – с театральным вздохом протянул Кимбли.

– Значит, и у леди Холлидэй тебя не было? – спросил Броум.

– Я остался дома.

Джоселин заметил, что друзья переглянулись, прежде чем рассмеяться. Причем рассмеялись они слишком уж громко.

– Трешем, кто она? Мы ее знаем? – допытывался Кимбли.

– Теперь уже нельзя поужинать дома, чтобы не возбудить подозрений, – проворчал Джоселин.

Он пришпорил коня, но друзья тотчас же последовали за ним, они просто не могли оставить Джоселина в покое.

– Она, наверное, какая-нибудь новенькая, раз из-за нее он не может ни в клуб приехать, ни в карты сыграть у леди Холлидзй, – с усмешкой проговорил Кимбли.

– И раз спать ему всю ночь не дает, – добавил Броум. – Не зря же у него с утра такое плохое настроение.

Друзья обменивались репликами через голову Трешема, делая вид, что не замечают его.

– Да замолчите же! – не выдержал он наконец. Кимбли с Броумом снова расхохотались.

Заметив Ангелину, Джоселин с облегчением вздохнул. Сестра прогуливалась вдоль ограды. Рядом с ней была миссис Стеббинс, одна из ее подруг.

– Ах ты негодник! – воскликнула Ангелина, когда Джоселин подъехал ближе. – Почему тебя никогда не бывает дома, когда я приезжаю? Вчера я специально отправилась в Дадли-Хаус после обеда, поскольку Хейуорд сообщил мне, что ты уехал из клуба еще до ленча. Я была совершенно уверена, что ты поехал домой.

Джоселин теребил цепочку лорнета.

– В самом деле? Что ж, ты, как всегда, ошибалась. И к чему, смею спросить, эта демонстрация сестринской любви? Доброе утро, миссис Стеббинс. – Джоселин прикоснулся к полям шляпы рукоятью плети.

Миссис Стеббинс в ответ присела в реверансе.

– Ах, Трешем, сейчас все об этом говорят, – сказала Ангелина. – Я уже трижды об этом слышала, а Ферди, он просто из себя выходит. Так что и ты об этом слышал, я уверена. Но я хочу, чтобы ты не наделал глупостей. О, мои нервы – и все из-за тебя! Ты должен пообещать мне, что защитишь семейную честь, чего бы тебе это ни стоило.

– Я надеюсь, что рано или поздно ты введешь меня в курс Дела. К сожалению, мне не удается уловить суть твоих рассуждений, Ангелина. Однако я рассчитываю узнать хоть что-нибудь о теме нашей увлекательной беседы.

– Говорили, что братья Форбс уехали из города из страха, что ты поквитаешься с ними за то, что они пытались сделать с Ферди.

– Значит, у них все же есть зачатки разума.

– Но сейчас… Верно, Мари? Да, сейчас об этом известно доподлинно. Мистер Хаммонд сказал, что они уехали, потому что боялись. Сказал два дня назад у миссис Бери-Хоу. А ведь все знают, что его жена – двоюродная сестра миссис Уэсли Форбс. Так что все правильно.

– Неопровержимо, я бы сказал, – заметил Трешем, разглядывая проезжавших мимо всадников.

– Но они не удовлетворены, – продолжала Ангелина. – Можешь представить, сколько в них злобы? Ведь Ферди мог погибнуть. Они не удовлетворены, потому что ты взял его коляску и отделался несколькими ссадинами. Правда, еще порвал перчатки… А Форбсы… Они все еще жаждут получить сатисфакцию! Хотя каждый знает, что это у тебя есть повод для недовольства. Они отправились за подкреплением ив любое время могут вернуться.

Джоселин наконец взглянул на сестру.

– Но этот момент еще не наступил, – проговорил он с усмешкой. – А подкрепление, о котором ты только что сказала, – это, должно быть, преподобный Джошуа Форбс и капитан Сэмюэл Форбс, не так ли?

– Тогда их будет пятеро против тебя одного! – воскликнула Ангелина. – Или пятеро против двоих, если Ферди посчитает, что он тоже должен вступиться за семейную честь. Нет, трое против пяти – если, конечно, Хейуорд не станет упрямиться и не будет утверждать, что не играет в эти глупые детские игры. Я сама скоро начну упражняться в стрельбе, если он не пожелает быть мужчиной. В конце концов, я тоже Дадли.

– Умоляю тебя, Ангелина, не надо браться за оружие. Если ты будешь стрелять так же метко, как в детстве, то еще неизвестно, кто больше пострадает, боюсь, что мы с Ферди. – Джоселин поднес к глазам лорнет и оглядел сестру с ног до головы. – Сегодня на тебе весьма элегантная шляпка. Но вот эти красные цветы – очень неудачное дополнение к розовому платью.

– Лорд Пим ровно десять минут назад сказал, – заявила Ангелина, – что я похожа на цветущий луг, по которому он мечтает погулять в одиночестве. Разве нет, Мари?

– В самом деле? – нахмурился Джоселин, – Надеюсь, Ангелина, ты напомнила лорду-Пиму, что ты – сестра герцога Трешем а?

– Я вздохнула, а потом рассмеялась. Ведь это была просто безобидная шутка, Трешем. Неужели ты думаешь, что я, замужняя дама, могла бы позволить вольности со стороны мужчины? Я расскажу об этом Хейуорду, а он сначала уставится в потолок, а потом скажет мне…

Леди Хейуорд покраснела и засмеялась. Затем кивнула Кимбли и Броуму и, взяв Мари Стеббинс под руку, продолжила прогулку.

– Похоже, Лондон нуждается в новом скандале, – заметил Джоселин, повернувшись к друзьям. – Сколько разговоров об этих трусливых негодяях… Значит, больше не о чем.

– Форбсы дрожат от страха с тех самых пор, как один из них набрался смелости объявить, что вину за твои ободранные ладони берет на себя, – сказал Броум. – Но думаю, они готовятся совершить очередную подлость. О вызове на дуэль речь, разумеется, не идет, поскольку на это они никогда не решатся.

– Может случиться так, что у них не будет выбора – придется или драться, или лишиться остатков чести, – возразил Джоселин. – Но довольно об этом! Меня уже тошнит от этой темы. Давайте лучше наслаждаться свежим воздухом и солнцем.

– Чтобы прочистить мозги после бессонной ночи? – улыбнулся Броум. Повернувшись к Кимбли, он спросил:

– Ты обратил внимание… По словам леди Хейуорд, Трешема не было дома вчера после полудня. Он был у тебя?

– Нет, – Виконт отрицательно покачал головой, – Может, он был у тебя?

– Я его вчера весь день не видел, – ответил Броум. – Должно быть, она – нечто весьма пикантное.

– Дьявол! – Резко натянув поводья, Кимбли придержал коня и, запрокинув голову, громко расхохотался. – Ведь он у нас под носом, Кон. Ответ, я имею в виду.

Броум в изумлении уставился на приятеля.

– Восхитительная мисс Инглби! – объявил Кимбли. – Ах ты негодник, Треш! Ты лгал. Ты все же взял ее на содержание. И она отвадила тебя от друзей. Выходит, ты теперь не вылазишь из ее постели, если забыл обо всем на свете.

– Как же мы раньше не догадались? – ухмыльнулся Броум. – Ты же танцевал с ней, ты танцевал вальс! И глаз не мог от нее отвести. Но к чему секреты, старина?

– Пожалуй, мне придется надеть траур, – вздохнул Кимбли. – Ведь я собирался нанять сыщика, чтобы найти ее.

Джоселин окинул приятелей презрительным взглядом.

– Можете отправляться хоть к дьяволу… с моего благословения, – процедил он. – А мне пора домой. Завтрак ждет.

Друзья молча уставились ему в спину. А потом раздался их громкий смех.

«Все не так, – говорил он себе, – все совсем не так!»

Но если все было не так – не так, как бывает между мужчиной и его новой любовницей, – то что же это было?

Его душил гнев – ведь даже лучшие друзья над ним потешались.

* * *

Должно быть, она слышала, как он пришел. Она стояла в дверях гостиной, как и в прошлый раз, но сейчас на ней было другое платье – желтое, цвета первых весенних цветов. Теперь, когда отпала необходимость носить дешевые серые платья, Джейн одевалась с безупречным вкусом.

Он передал шляпу и перчатки привратнику и направился к ней. Она ослепительно улыбнулась и протянула к нему руки, чем весьма его озадачила.

– Спасибо, – сказала Джейн. – Как я могу вас отблагодарить?

– Ты о книгах?

Трешем нахмурился. Он был зол на весь мир и даже на Джейн – за то, что не смог удержаться и пришел к ней уже на следующий день, пришел, не дождавшись вечера. Он собирался, удовлетворив свою страсть, тотчас же уйти.

– Конечно, о книгах, – кивнула Джейн. – Я очень вам благодарна.

– Книги – пустяки, – поморщился герцог. Он переступил порог гостиной.

– Для вас, возможно, пустяки. Но не для меня. Вы не представляете, как я соскучилась по книгам.

– Тогда почему же ты не захотела ехать в библиотеку? – спросил Трешем, прикрывая за собой дверь. – Я ведь предлагал тебе съездить туда.

Какого черта? Чего она так стыдится? Почему не хочет, чтобы ее видели? Его любовницам, помнится, очень нравилось, когда он вывозил их куда-нибудь.

Наверное, она дочь согрешившего священника. Этого священника, вероятно, прокляли. Но он, Трешем, пусть будет трижды проклят, если почувствует вину за то, что лишил ее девственности.

Джейн молча улыбалась. Наконец, склонив голову к плечу, проговорила:

– Вы сегодня не в духе, ваша светлость. Может, что-нибудь случилось? Вы хотели о чем-то поговорить?

Трешем снова нахмурился:

– Братья Форбс улизнули из города. Вероятно, за подкреплением. Боятся, что трое против меня одного – маловато. Но я даже рад. Мне очень нравится расправляться с негодяями и трусами.

Джейн вздохнула.

– Все мужчины гордецы, – сказала она. – А вы, я полагаю, будете бахвалиться и в восемьдесят лет, если доживете до столь преклонного возраста. Может, присядете? Хотите чаю? Или желаете сразу же подняться в спальню?

И тут Джоселин вдруг понял, что не желает ее. Вернее, не хочет сразу же вести ее в спальню, потому что это было бы… слишком грубо.

– А где книги? – спросил он. – В спальне? Или на чердаке?

– В соседней комнате, – ответила Джейн. – Я кое-что там переделала. Я теперь называю ее… своей кельей.

Джоселин не любил гостиную. Она всегда напоминала ему комнату ожидания, где происходит ничего не значащий обмен любезностями перед неизбежным переходом в спальню. Даже сейчас, после того как Джейн почти все здесь переделала, эта комната казалась ему совершенно безликой.

– Что ж, отведи меня в свою келью, – распорядился герцог.

Ему следовало догадаться, что Джейн не из тех, кто безропотно выполняет распоряжения.

– Но это моя комната, – заявила она. – Здесь, в гостиной, я должна развлекать вас. В спальне мне следует выполнять обязанности по контракту. Оставшаяся часть дома – мое жилище.

Джоселин едва удержался от смеха. Да уж, обязанности по контракту!

– Мисс Инглби, – проговорил он с поклоном, – вы не удостоите меня чести увидеть вашу келью?

Джейн ненадолго задумалась. Затем коротко кивнула:

– Хорошо.

Эта комната… она была сама Джейн. Трешем почувствовал это, как только переступил порог. Кроме того, он лишний раз убедился в том, что его любовница обладает безупречным вкусом.

Желтовато-коричневые портьеры – ковер был того же цвета – всегда делали комнату несколько мрачноватой, и все попытки предыдущих обитательниц дома как-то оживить ее с помощью пуфиков, подушечек и безделушек лишь усиливали ощущение мрачности. Не спасли положение и зеркала, которые установила Эффи.

Джейн оставила и ковер, и портьеры, однако мрачность исчезла, и желтовато-коричневые тона теперь создавали в комнате ощущение уюта. Диван убрали и зеркала – что неудивительно – тоже. Зато появились изящные стулья и секретер со стопкой бумаги и письменным прибором, очевидно, служившим не только украшением. В книжном шкафу стояли книги, а одна, раскрытая, лежала на низком столике у камина. Перед стулом, ближе к окну, стояла рама с натянутым на нее отрезком материи. А рядом, на табурете, были разложены шелковые нитки, ножницы и иглы.

– Разрешите я сяду? – Герцог кивнул на кресло, стоявшее у камина.

– Если хотите, можете вычесть стоимость секретера и стульев из моего жалованья, – сказала Джейн. – Ведь я заказала их для своих личных нужд.

– Я, кажется, уже говорил, что даю вам карт-бланш в том, что касается переделки дома. Так что не болтайте глупости, Джейн. Садитесь. Я, как видите, слишком хорошо воспитан и не могу сидеть в присутствии дамы.

Джейн присела на краешек стула. Было очевидно, что она испытывает чувство неловкости.

– Мне бы хотелось посмотреть, как вы вышиваете, Джейн. Этому вы тоже научились в приюте, не так ли?

– Да, вы правы. – Джейн пододвинула к себе раму и взяла иглу с ниткой.

Какое-то время Трешем молча смотрел на нее. Она была воплощением красоты и грации. Леди до мозга костей. Леди, оказавшаяся в затруднительных обстоятельствах, вынужденная приехать в Лондон в поисках заработка, устроиться помощницей модистки, стать его сиделкой, а потом – любовницей. Нет, к этому ее никто не принуждал. Он предложил ей карьеру певицы, но она не приняла предложение.

– Именно таким я всегда представлял себе тихое семейное счастье, – неожиданно сказал Джоселин, кивнув на раму с вышиванием.

Джейн посмотрела на него вопросительно.

– Женщина, вышивающая у камина, – продолжал герцог, – и мужчина, сидящий рядом. Мир и покой. Домашний уют.

Джейн вновь склонилась над вышиванием.

– Это то, чего вы никогда в детстве не знали? – спросила она.

Джоселин рассмеялся:

– Моя мать с трудом отличала острие иглы от ушка. И отец никогда не предлагал ей посидеть у камина.

«Почему я это говорю? – думал Джоселин. – Откуда подобные мысли?»

– Несчастный ребенок, – вздохнула Джейн.

Герцог поднялся с кресла и подошел к книжному шкафу.

– Вы читали «Мэнсфилд-парк»? – спросил он.

– Нет, но я читала «Чувство и чувствительность» того же автора и получила огромное удовольствие.

Он снял книгу с полки и снова уселся в кресло.

– Я, пожалуй, немного почитаю вам.

Джоселин не помнил, когда в последний раз читал вслух. Вероятно, в детстве – когда отчитывался перед преподавателями. Зато он прекрасно помнил, что ему никто никогда не читал вслух. Никто, кроме Джейн. Тогда ему показалось, что чтение вслух действует умиротворяюще, даже если слушаешь не очень внимательно.

Герцог раскрыл книгу.

– «Лет тридцать тому назад, – читал он, – мисс Марии Уорд из Хантингдона, имевшей всего семь тысяч фунтов, посчастливилось пленить сэра Томаса Бертрама из Мэнсфилд-парка…»

Джоселин прочел две главы. Потом умолк и опустил книгу на колени. После чего они с Джейн долго сидели в тишине – в благословенной тишине, – и обоим было необыкновенно уютно…

Открыв глаза, Джоселин понял, что задремал, сидя в кресле. Он чувствовал… Что же именно? Может, это было ощущение покоя? Да, несомненно. А может, он был счастлив в эти мгновения? Увы, Джоселин не знал, что такое счастье, и потому не мог ответить на этот вопрос.

Но он чувствовал, что отрезан от всего мира. Отрезан от себя самого – от себя прежнего. Однако он и сейчас был не один. Они вдвоем оказались отрезанными от мира и от самих себя – от Джоселина и Джейн, существовавших в иной действительности за стенами, этой комнаты. Может ли такое состояние длиться дольше, чем несколько мгновений? Или, на худой конец, может ли эта комната стать убежищем? Здесь, рядом с Джейн, он чувствовал себя в ладу с миром и самим собой – ощущение, прежде ему незнакомое.

Глупости! Он должен положить конец этим вздорным фантазиям. Причем сразу же, без раздумий. Надо либо немедленно уйти, либо уложить ее в постель.

– Что у вас за вышивка? – спросил он. Она улыбнулась, не поднимая головы.

– Скатерть. Для столовой. Я нашла себе полезное занятие. Вышивание всегда было моей страстью.

Сидя в кресле, Трешем не видел вышивку, но лежавшие на табурете шелковые нитки – все осенних оттенков – представляли прекрасную цветовую гамму.

– Вы не разгневаетесь, если я встану и подойду к вам? – спросил герцог.

– Конечно, нет. – Джейн взглянула на него с удивлением. – Хотя вы едва ли интересуетесь рукоделием.

Она вышивала сценку в осеннем лесу.

– А где ваш образец? – спросил Джоселин. – Трудно по одному фрагменту составить впечатление о целом.

– У меня в голове, – ответила Джейн.

– Вот как? – Он понял, почему она назвала рукоделие страстью, а не просто увлечением. – Тогда вы человек искусства, Джейн. У вас прекрасное чувство цвета и формы.

– Странно, но я никогда не могла воплотить то, что вижу, на бумаге или холсте. Зато иглой и нитью кое-что получается…

– А мне никогда не удавались пейзажи, – в задумчивости проговорил герцог. – Всегда казалось, что природа создает шедевры и бессмысленно с ней соперничать. Но человеческие лица – дело другое. Ведь портреты… – Джоселин осекся и отвернулся в смущении.

– Вы пишете портреты? – Джейн с любопытством взглянула на герцога. – Мне всегда казалось, что человеческие лица – самое трудное…

– Я вовсе не художник, так, дилетант, любитель, – пробормотал Джоселин, глядя в окно. Сад за окном вдруг показался ему необычайно ухоженным. – Но это я раньше баловался, сейчас нет.

– Вы решили, что живопись – занятие не для мужчины? – спросила Джейн.

Его отец был менее разборчив в выражениях.

– Я бы хотел написать ваш портрет, – услышал он вдруг собственный голос. – В вашем лице, помимо редкой красоты и правильности черт, есть еще нечто… неуловимое и ускользающее. Мне хотелось бы поймать это выражение и запечатлеть его на холсте или хотя бы на листе бумаги. Думаю, любой художник с удовольствием написал бы ваш портрет.

Джейн молчала.

Немного помедлив, Джоселин продолжал:

– Наверху мы будем удовлетворять нашу физическую страсть, а здесь, вдали от любопытных глаз и злых языков, мы станем отдаваться иным страстям, если пожелаете. Вы, кажется, назвали эту комнату вашей кельей? Я предлагаю сделать ее нашим общим убежищем.

Джейн пристально посмотрела на него. Посмотрела прямо ему в глаза.

– Я согласна, – кивнула она.

– Впрочем, я не настаиваю. Мы могли бы беседовать и в гостиной, если вы не желаете пускать меня в свою комнату.

– Нет-нет. – Джейн отрицательно покачала головой. – Я больше не смогу считать эту комнату только своей. Теперь она наша. Место, где контракт не имеет силы. Место, где вы будете рисовать и читать, а я – вышивать или писать. Вы предлагаете сделать эту комнату нашим общим убежищем, и я принимаю ваше предложение. Можете приходить сюда, когда захотите, Джоселин.

Герцог молча смотрел на нее. Смотрел так, словно увидел впервые. Черт возьми, что с ним происходит? Сюда, к любовнице, его могло привести лишь желание. Никаких других причин для того, чтобы являться в этот дом, быть не должно. К чему лишние заботы и хлопоты?

И все же сердце его сжалось от предчувствия счастья. Но что же такое счастье?

– Не, хотите чаю? – спросила Джейн. Она поднялась стула. – казать, чтобы чай принесли сюда?

– Да, – кивнул он. – Да, пожалуйста.

Джейн вызвала горничную и велела принести чай.

– В этой комнате еще много свободного места, – неожиданно сказал Джоселин. – Я собираюсь поставить здесь пианино. Вы не против?

Он сам себе удивлялся. Неужели герцог Трешем просит разрешения?

– Конечно, нет. – Джейн внимательно на него посмотрела. – Это ведь ваша комната, Джоселин. Вернее, наша общая.

Герцог молчал, охваченный каким-то странным и совершенно незнакомым ему чувством.

В конце концов он все-таки понял: это было чувство страха.

Глава 16

Джейн отправилась спать довольно рано, но уснуть ей так и не удалось. Наконец она со вздохом поднялась с постели и зажгла свечу. Затем накинула на ночную сорочку халат и отправилась в свой кабинет. В свою келью. В их с Джоселином убежище – так он назвал эту комнату.

Филипп еще не спал, и она попросила его развести огонь в камине. Молодой слуга принес корзину угля и спросил, не нужно ли еще что-нибудь сделать.

– Нет, ничего не надо, спасибо, Филипп, – сказала Джейн. – Ложитесь спать.

– Да, мисс Инглби, – кивнул слуга. – Только не забудьте закрыть каминную решетку, когда будете уходить.

– Не забуду, – улыбнулась Джейн. – Спасибо, что напомнили. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мисс Инглби.

Она решила, что будет читать, пока глаза сами не начнут слипаться. И села в кресло у камина – здесь днем сидел Джоселин. Она хотела взять книгу, которую он ей читал, но тотчас же передумала. Передумала в расчете на то, что он продолжит чтение, когда придет в следующий раз. Джейн раскрыла книгу, которую начала читать накануне, положила ее на колени и задумалась…

Не следовало пускать его сюда. Она знала, что теперь не сможет считать эту комнату своей. Да, теперь комната принадлежала им обоим. Ей казалось, что она и сейчас чувствует здесь его присутствие и даже слышит его голос, слышит, как Джоселин, сидящий в кресле, читает вслух «Мэнсфилд-парк». При этом было очевидно, что ему нравится ей читать.

Но так быть не должно. Она могла бы смириться со своей новой жизнью, если бы оставалась всего лишь любовницей герцога Трешема. При всей своей неопытности Джейн прекрасно понимала, что любовницам платят за вполне определенные услуги, покупают только их тело. Но что же происходило у них с Джоселином?

Он провел с ней в этой комнате больше двух часов и ни разу к ней не прикоснулся, не предложил подняться в спальню. А за чаем они говорили о политике – она считала, что в в стране следует провести радикальную реформу, а он относился к переменам гораздо осторожнее. Неожиданно герцог поднялся и, быстро попрощавшись, вышел из комнаты. Несколько секунд спустя она услышала, как хлопнула входная дверь, и, тотчас возникло чувство одиночества…

Пока они находились здесь, в этой комнате, он не был герцогом Трешемом. Перед ней был совсем другой человек – Джоселин без маски. Человек, пожелавший отбросить свою обычную сдержанность, пожелавший стать самим собой. Он хотел, чтобы его принимали таким, каков он есть. Он нуждался в дружбе… и в любви.

Джейн вздохнула.

Да, он нуждался в любви.

Но она сомневалась, что Джоселин примет этот дар, даже если осознает, что хочет быть любимым.

К тому же он едва ли способен ответить любовью на любовь.

И посмеет ли она, беглянка и убийца, предложить ему свою любовь? Неужели действительно убийца? Нет, не может быть. Ведь удар, который она нанесла Сидни, не мог его убить.

Джейн невольно поежилась, вспоминая этот кошмар.

Чтобы как-то отвлечься, она откинулась на спинку кресла и, закрыв глаза, стала прислушиваться к звукам, доносившимся из холла, – мистер Джейкобе запирал на ночь парадную дверь.

Минут через десять в дверь комнаты тихонько постучали.

– Войдите, – сказала Джейн. «Странно, ведь слугам уже пора спать», – подумала она.

В следующее мгновение дверь отворилась…

Высокий и широкоплечий, в длинном черном плаще, он был демонически красив. Герцог стоял у порога, стоял, молча глядя на нее. Ошеломленная его внезапным появлением, Джейн затаила дыхание.

– Все еще не спите? – сказал он наконец. – Я увидел свет и решил зайти.

– У вас есть свой ключ?

– Разумеется, – ответил герцог.

Она поднялась с кресла и подошла к нему.

И тут произошло неожиданное. Переступив порог, он развел руки в стороны, плащ распахнулся, и Джейн увидела белую шелковую подкладку и элегантный черный фрак. Она инстинктивно запрокинула голову, и герцог, тотчас же прикрыв ее полами плаща, впился в ее губы поцелуем.

Его поцелуй был долгим и страстным, однако в нем – Джейн чувствовала это – была не только страсть мужчины, целующего свою любовницу перед тем, как лечь с ней в постель.

Наконец он разъял объятия и стал прежним герцогом Трешемом.

– Сегодня, Джейн, тебе придется как следует потрудиться.

– Конечно… – Она с улыбкой отступила на шаг.

В следующее мгновение он ухватил ее за руку и привлек к себе. Пристально глядя ей в глаза, сквозь зубы процедил:

– Нет, ты не будешь улыбаться мне, как записная кокетка, прячущая под улыбкой усталость и цинизм. И никаких «конечно». Ты просто должна выполнять свои обязанности.. Если не хочешь лечь со мной в постель, так и скажи. Я тотчас же уйду.

Джейн рывком высвободила руку.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь об обязанностях? – спросила она. – Требуя лишь выполнения обязанностей, ты делаешь из меня шлюху.

– А кто же ты в таком случае? Ведь именно ты придумала этот нелепый контракт. Выходит, сама считаешь себя шлюхой, продажной женщиной. И не надо демонстрировать мне свой праведный гнев, Джейн. Не жди, что я буду лишь покорно кивать головой. Можешь отправляться ко всем чертям!

– А ты можешь… – Джейн с трудом удержалась от оскорбительной реплики. Переводя дух, она слышала, как сердце ее гулко бьется в груди. – Мы снова ссоримся, – сказала она со вздохом. – Если на этот раз виновата я, прошу прощения.

– Не ты, а твой контракт, – проворчал герцог.

– Значит, виновата я, – сказала Джейн. – Я очень рада вас видеть, Джоселин.

Он неожиданно улыбнулся.

– Действительно рада? – Она молча кивнула. – Джейн, мне и в самом деле не терпится уложить тебя в постель.

– Не терпится?.. – пробормотала она.

Он сверлил ее взглядом, и сейчас его глаза казались угольно-черными.

Неужели перед ней стоял герцог Трешем? Герцог Трешем, неуверенный в себе? Неуверенный в том, что его рады видеть?

– Думаю, нам следует подняться в спальню, – сказала Джейн. – Я говорю это в комнате, где наш контракт не имеет силы, так что можете мне поверить. Можете поверить, что я действительно этого хочу.

– Я был в театре. Меня пригласили на ужин к Кимбли, но я отказался ехать в карете и сказал, что хочу прогуляться пешком. А потом… Ноги сами принесли меня сюда. Даже не знаю, как это понимать.

– Осмелюсь предположить, что вы с кем-то крепко поссорились, – сказала Джейн. – Ведь вы и со мной только что чуть не поссорились.

– Но ты извинилась, – напомнил Трешем.

– Извинилась, потому что была не права. В отличие от некоторых я не настолько упряма, чтобы упорствовать только из гордости.

Джоселин усмехнулся:

– Но при этом последнее слово всегда остается за тобой. Что ж, пойдем в спальню. Раз уж ты сама меня пригласила…

Поднимаясь по лестнице, Джейн чувствовала стеснение в груди – в ней действительно проснулось желание. И все же она заметила, что герцог не сразу последовал за ней. Сначала он опустил решетку перед камином.

«Похоже, Джоселин превращается в домоседа, – думала Джейн, невольно улыбаясь. – Наверное, он впервые в жизни собственноручно спустил каминную решетку».

* * *

Кимбли потешится вволю, упражняясь в остроумии на его счет. Но это случится утром. А сейчас ему, Джоселину, все равно, что будет утром. Да и какое ему дело до того, что думают о нем люди, пусть даже лучшие друзья? Впрочем, он нисколько не сомневался: друзья прекрасно к нему относятся и острят вовсе не по злобе, а по привычке.

Что же касается Джейн… Он чувствовал, что должен вернуться в этот дом, вернуться сегодня же. Странный ход событий прошедшего дня весьма его озадачил, вернее, ошеломил. Он должен был сюда вернуться, чтобы восстановить нормальный порядок вещей, чтобы показать своей любовнице, что она именно любовница, не более того.

И все же он, наверное, был слишком уж резок с ней. Да, разумеется, резок, ведь герцог Трешем не привык задумываться над тем, как люди реагируют на его слова.

Герцог разделся, загасил свечи и лег в постель рядом с Джейн. Он велел ей не снимать ночную рубашку – в ней было что-то очень эротичное. Приподняв кружевной подол, он обнажил ноги Джейн, а затем бедра до самой талии.

Сегодня Трешем не хотел прелюдий – хотел быстро, не затягивая, сделать то, ради чего пришел. Иначе он мог бы снопа оказаться в глупейшем положении.

Трешем провел ладонями по бедрам Джейн, затем улегся на нее, придавив всем своим весом к матрасу, и тотчас же раздвинул коленями ее ноги. После чего чуть приподнялся и вошел в нее.

Она была нежной, расслабленной и теплой. Однако он старался воспринимать ее лишь как источник физического наслаждения. Он старался думать о ней как о любовнице, отрабатывающей свое содержание. Но при этом целовал ее нежно и страстно – совсем не так, как целовал своих прежних любовниц. И, разумеется, он не мог относиться к ней как к содержанке.

– Джейн, – бормотал он, целуя ее снова и снова, – скажи, что ты хотела, чтобы я вернулся. Скажи, что после моего ухода ты думала только обо мне.

– Зачем? – прошептала она. – Чтобы дать тебе повод напомнить мне о том, что я не должна впадать в зависимость? Но я действительно рада, что ты пришел. И мне хорошо с тобой.

– Черт бы тебя побрал, – прохрипел герцог. – Проклятие… Он двигался все быстрее и быстрее, и Джейн наконец не выдержала: громко застонав, она закинула ноги ему за спину и резко приподнялась, как бы призывая его войти еще глубже.

– Джоселин, – прошептала она задыхаясь, – не бойся, пожалуйста, не бойся…

Но он в эти мгновения не воспринимал ее слова. Когда же их смысл наконец-то дошел до него, он уже лежал рядом с ней, лежал, молча глядя в потолок.

– Иди ко мне, – сказал он неожиданно и, протянув руку, прикоснулся к ней.

Джейн свернулась рядом с ним клубочком, и Джоселин обнял ее и почти тотчас же уснул.

Герцог нередко проводил здесь всю ночь, но на рассвете, быстро одевшись, отправлялся домой, чтобы выспаться, – ему никогда не приходилось засыпать в этой постели. На сей раз он собирался провести в постели любовницы всего несколько часов – лишь для того, чтобы поставить все на свои места.

Когда он проснулся, Джейн, растрепанная и разрумянившаяся, все еще спала в его объятиях.

Отодвинувшись от нее, герцог сел, спустив ноги на пол. Она тут же проснулась. Открыв глаза, улыбнулась ему.

– Прошу прощения, – пробормотал он, начиная одеваться. – Вероятно, я не имею права беспокоить вас в это время. Еще минута – и я уйду.

– Но, Джоселин… – проговорила она с упреком в голосе. Герцог пристально на нее посмотрел и вдруг понял, что она едва удерживается от смеха.

– Неужели я такой забавный? – проворчал он.

– Мне кажется, вы смущены, потому что спали, а не демонстрировали всю ночь свою мужскую доблесть. Вы, верно, думаете, что должны постоянно доказывать свою неоспоримую мужественность.

Джейн была абсолютно права, и этот факт отнюдь не способствовал улучшению его настроения.

– Я рад, что наконец-то смог вас развеселить, – сказал он, резким движением запахивая плащ. – Имею честь доложить, что в следующий раз приду к вам… когда у меня появится желание. Доброго вам утра.

– Но, Джоселин… – Остановившись в дверях, герцог оглянулся. – Джоселин, это была чудесная ночь. С тобой очень приятно спать.

Герцог коротко кивнул и вышел, хлопнув дверью.

– Черт побери, – пробормотал Трешем, взглянув на часы в холле.

Уже пробило семь. Значит, он провел здесь семь часов! Семь часов провел в постели любовницы и был близок с ней всего один раз! Один раз!

Буркнув привратнику «Доброе утро», он вышел из дома и зашагал по улице.

«С тобой очень приятно спать».

Джоселин усмехнулся. Черт возьми, а ведь сна права. Он действительно прекрасно выспался и чувствовал себя превосходно, даже нога почти не болела. Да, этот сон и впрямь оказался целительным.

Трешем решил зайти домой, чтобы принять ванну и перодеться, а затем отправиться за покупками; он намеревался приобрести небольшое пианино и мольберт, а также краски и бумагу, холст и прочие принадлежности для рисования.

Возможно, лучшее, что можно сделать, оказавшись в столь неординарной ситуации, – это не противиться ей, а плыть по течению. Пусть все идет как идет – все равно конец неизбежен. Рано или поздно Джейн Инглби ему надоест. Так было со всеми его прежними любовницами. Так случится и с нею. Возможно, через месяц или через два, от силы – через год.

А пока почему бы не насладиться новым чувством, новыми ощущениями? Да-да, именно так: новым чувством и новыми ощущениями.

Действительно, почему бы и нет?

Почему бы не насладиться влюбленностью?

Почему бы хоть раз в жизни не позволить себе подобную глупость?

* * *

Работая в саду, Джейн наслаждалась ароматом цветов и солнцем, чуть припекавшим спину и рассыпавшим яркие блики по листве. Однако она ни на минуту не забывала о Джоселине…

Да, конечно же, она в него влюблена. И, что еще хуже, влюбленность могла перерасти в любовь. Не было смысла отрицать очевидное, и пытаться бороться с собой.

Возможно, она уже его любила.

Но ведь это ужасно глупо. Она прекрасно понимала, что герцог никогда ее не полюбит, хотя и знала, что он увлечен ею, увлечен всерьез, И кроме того, даже если он полюбит ее, никакого счастливого продолжения не будет, ведь она – его содержанка, его любовница, не более.

И она не могла всю жизнь скрываться. Очевидно, ей не следовало затевать эту игру в прятки. Прятаться и скрываться – ведь это совершенно на нее не похоже. Что ж, ей придется собраться с духом и выйти из тени, придется сделать то, что она давно уже должна была сделать. Ей надо найти графа Дербери, если он все еще в Лондоне, Если же граф уже уехал, она зайдет способ узнать, где находится сыскное агентство, и отправится туда. И нужно обязательно написать Чарлзу. Нужно написать ему обо всем, и он непременно ей поверит.

Она решила отдаться на волю судьбы. Возможно, ее арестуют и станут допрашивать, а потом обвинят в убийстве. Очень может быть, что за этим последует смертный приговор, в лучшем случае – пожизненное заключение. Она будет бороться за себя, будет бороться из последних сил, но больше не станет прятаться и скрываться.

Да, она покинет этот дом, покинет свое убежище.

«Но не завтра, а через месяц», – думала Джейн, выпалывая сорняки из клумбы с розами.

Следовало решиться и установить срок, ведь нельзя тянуть до бесконечности, откладывая неизбежное на месяцы, на годы, Она даст себе один лишь месяц – начиная с сегодняшнего дня. Всего лишь месяц она проведет вместе с Джоселином – будет его подругой в их общей комнате и любовницей в спальне наверху.

Один месяц.

А потом она тайно покинет этот дом и, возможно, предстанет перед судом. Конечно, скандал может затронуть и Джоселина, когда станет известно, что она жила в Дадли-Хаусе, Наверное, кое-кто знает и о том, что она стала его любовницей. Но ей будет все равно, она не станет печалиться. Ведь вся жизнь герцога Трешема состоит из скандалов. Он, очень может статься, даже получит удовольствие от очередного скандала.

Один месяц.

Джейн выпрямилась, оглядывая клумбу. И вдруг увидела шедшего к ней со стороны дома.

– Мистер Джейкобс послал за вами, мисс Инглби. Он велел сказать, что привезли пианино, мольберт и прочее. Он не знает, куда все это нести.

У Джейн защемило под левой грудью.

«Один месяц, всего лишь месяц любви», – думала она, направляясь к дому.

* * *

Уже неделю он вел эту странную жизнь… Джоселин забыл об Оливерах, Форбсах, забыл о лондонских сплетнях, и даже с друзьями он виделся лишь в клубе, где проводил час-другой за чтением газет. Друзья, разумеется, обижались, но герцог не придавал этому ни малейшего значения.

Весьма заинтригованные поведением Трешема, Броум и Кимбли как-то раз присоединились к нему, когда он возвращался из клуба. Они шагали по пустынной улице, и виконт, в который уже раз, затронул больную тему.

– Вот что, Треш.,. – проговорил он с усмешкой. – Когда прелестная мисс Инглби тебя окончательно вымотает, можешь передать ее мне. Тогда посмотрим, смогу ли я ее измотать. Я знаю такие фокусы, которым ты едва ли сумеешь ее научить. А если…

Монолог Кимбли был прерван довольно грубо – ударом в: лицо, Кимбли, упавший на тротуар, в изумлении уставился на Джоселина. Тот с не меньшим удивлением посмотрел на свой сжатый кулак.

– Надо же! – воскликнул Конан.

– Вы требуете сатисфакции? – осведомился герцог.

– Но чей же я секундант? – пробормотал Конан.

– Мог бы быть пооткровеннее, старина, – сказал Кимбли, поднимаясь на ноги. – Нужно было сразу все объяснить, и я не подставлял бы челюсть. Господи, да ты влюбился в эту девчонку! Тогда тебя можно понять. Но ты напрасно таился от друзей. Знаешь, Треш, не очень-то приятно, когда тебя бьют по физиономии. Конечно же, я не стану бросать тебе в лицо перчатку, так что не надо строить такую мрачную мину. Сожалею, что оскорбил даму.

– А я сожалею, что ударил друга, – сказал Джоселин. Он протянул руку, и виконт тотчас же пожал ее. – Я понимаю, что вам доставляет удовольствие меня изводить. Я бы поступил так же на вашем месте. Но я не хочу, чтобы о Джейн знал кто-то еще. Не хочу, чтобы ее бесчестили публично.

– Разумеется! – воскликнул Конан. – Неужели ты полагаешь, что мы станем распускать слухи? Но сам факт! Не думал, что доживу до того дня, когда увижу тебя влюбленным. – Он рассмеялся.

– К черту любовь, – проворчал Трешем.

Но большую часть времени Джоселин находился рядом с Джейн. Дни они проводили в келье, и в эти часы он почти не прикасался к ней, а ночи – в спальне, где они наконец-то давали волю страсти. Дни и ночи удивительным образом дополняли друг друга.

Это была чудесная неделя.

Неделя острейшего, почти невыносимого, наслаждения. Но наслаждение не бывает долгим. Он знал, что когда-нибудь этой жизни придет конец, причем все закончится внезапно, неожиданно.

Но неделя, проведенная с Джейн, запомнится ему навсегда – он в этом не сомневался.

Глава 17

Несколько раз они выходили в сад, и Джейн наказывала цветочные клумбы, которые привела в порядок. Но большую часть времени они проводили в доме – отчасти из-за дождя.

Джейн часами вышивала, сидя у пылающего камина. На отрезке льна, натянутом на раму, разрастался великолепный осенний лес; затем появился еще один фрагмент.

Иногда Джоселин читал ей – они дошли уже до середины «Мэнсфилд-парка». По вечерам он с удовольствием играл на пианино – в основном собственные сочинения. В такие минуты руки Джоселина творили чудеса, казалось, музыка струится из его длинных изящных пальцев.

Иногда Джейн, стоя рядом с ним, пела баллады, которые знали оба. Как-то раз они даже спели несколько псалмов. У герцога оказался весьма приятный баритон.

– Нас в детстве водили в церковь каждое воскресенье, – рассказывал он. – У нас были свои места. Места на возвышении, с подушечками на скамьях – на них не так мучительно высаживать проповедь. А ты, Джейн? Наверное, и вы в приюте ходили в церковь, садились в задних рядах и возносил хвалу Господу за многие благодеяния?

Он говорил, а пальцы его тем временем скользили по клавишам.

– Мне всегда нравилось в церкви, – уклончиво отвечал Джейн. – И Бога все должны благодарить.

Джоселин тихо рассмеялся.

После полудня он брал кисти и краски и садился перед мольбертом. Он решил написать портрет Джейн, вернее, изобразить Джейн за вышиванием, изобразить такой, какой ее видел. Когда герцог сказал ей об этом, она как-то странно на него посмотрела, и он с усмешкой проговорил;

– Ты думаешь, я хочу нарисовать тебя обнаженной, лежащей на диване в соблазнительной позе? Если ты действительно так думаешь, то должен сообщить: я нашел бы гораздо более приятное занятие, если бы раздел тебя и уложил. Впрочем, этим мы займемся вечером. Да, решено. Сегодня будут зажженные свечи, ты распустишь волосы, и я покажу тебе, как позировала бы для меня сирена, которой ты могла бы стать, если бы захотела. А сейчас я попытаюсь изобразить тебя за вышиванием. Сейчас ты… – Джоселин прищурился, окинувj ее цепким взглядом художника, – спокойная, серьезная, сосредоточенная…

Пока она вышивала, а он сидел перед мольбертом, оба хранили молчание. Перед тем как сесть за работу, Джоселин снимал жилет и облачался в широкую блузу. Шли дни, и на блузе появлялось все больше ярких пятен.

Он не позволял Джейн смотреть на работу, и она, как-то раз не выдержав, сказала:

– Но я ведь показала тебе мое вышивание.

– Совершенно верно. Ты позволила посмотреть свою работу, а я говорю «нет».

Джейн поняла, что придется набраться терпения. Она вышивала, но исподволь наблюдала за ним. Если же начинала смотреть открыто или надолго бросала работу, он хмурился, давая понять, что недоволен. Временами трудно был поверить, что этот человек, ее возлюбленный, с которым она проводила ночи и с которым было так хорошо, когда-то казался ей надменным, бессердечным, безжалостным…

У него была душа музыканта и художника. Джейн ни разу не видела его рисунков и картин, но она видела его за работой и нисколько не сомневалась в том, что Джоселин – настоящий художник. За работой он преображался и становился совершенно другим человеком. Становился необыкновенно обаятельным.

Только теперь, когда он окончательно раскрылся, Джейн узнала настоящего герцога Трешема.

Джоселин наслаждался новизной своего чувства, хотя и не уставал напоминать себе, что эта новизна скоро наскучит ему, что все скоро кончится и он вернется к прежней жизни. Но ему почему-то становилось грустно при мысли о том, что Джейн станет для него всего лишь одной из многих, станет просто красивой женщиной, с которой он какое-то время делил ложе и к которой охладел. Ему делалось не по себе, потому что он почти не сомневался: когда-нибудь, вспомнив о Джейн, он не почувствует, как его сердце наполняется неописуемой радостью и нестерпимым жаром – словно в груди вдруг вспыхнуло солнце…

Физическое влечение к Джейн становилось все более властным, и он уже не мог довольствоваться тем, что у них было вначале. Джоселин начал учить ее – и сам учился – более изощренным удовольствиям. Если еще неделю назад он мог провести полчаса в постели с любовницей, а потом забыть о ней, то сейчас все изменилось. Сейчас ему хотелось большего. «Возможно, нам так хорошо в постели, потому что у нас есть много общего помимо постели», – думал Джоселин.

Он осмелился в присутствии Джейн делать то, к чему стремился с детства: играл на фортепьяно, рисовал и даже мечтал. Его это и озадачивало, и веселило.

Работая над портретом, Джоселин никак не мог ухватить суть этой женщины, возможно, потому, что слишком уж к этому стремился, слишком глубоко задумывался. В конце концов он понял, что думать не стоит – лучше довериться интуиции и инстинкту, и тогда все получится само собой, получится помимо его воли, ибо он сам являлся частью того, что так долго искал. Следовало полностью довериться чутью художника, чтобы дремлющие в нем творческие силы наконец-то пробудились.

Но Джоселин прекрасно знал, что у него ничего не получилось бы, если бы он попытался выразить свою концепцию словами. Ведь слова – теперь в этом уже не было сомнений – далеко не всегда способны передать истинную суть вещей.

Вскоре женщина на холсте стала оживать; с каждым днем она все больше походила на оригинал.

И все же именно слова окончательно изменили их отношения. Это случилось на четвертый вечер. Сначала он играл на пианино, а Джейн пела. Потом они сели пить чай. Джейн молча смотрела на пламя, пылавшее в камине, а Джоселин – также молча – любовался ею.

– В Актон-Парке был чудесный лес, – проговорил он неожиданно. – Поросшие лесом холмы на восточной границе поместья. Там совершенно безлюдно, лишь звери да птицы. Я любил бродить один, но потом решил, что лучше не ходить туда. Я понял, что ничего в лесу не смогу нарисовать – ни дерево, ни куст, ни травинку.

Джейн едва заметно улыбнулась и откинулась на спинку кресла. Немного помолчав, спросила:

– Почему?

– Мне нравилось проводить ладонями по стволам деревьев, прислоняться к ним спиной, обнимать их. Мне нравилось держать лесные цветы в ладонях и пропускать сквозь пальцы! стебельки. Это ни с чем не сравнимые ощущения. Я говорю глупости, не так ли?

Джейн покачала головой, и стало ясно, что она понимает его.

– Я не мог охватить даже ничтожно малую часть того, что можно было объять, я чувствовал… Но как описать чувствам как не хватает воздуха? Нет, совсем не то. Видишь ли, у меня возникало ощущение, что я присутствую при рождении непостижимой тайны. И, странное дело, мне никогда не хотелось ее постичь. Возможно, я не слишком любознательный… – Он криво усмехнулся.

– Нет-нет, вы просто созерцательны по натуре, – возразила Джейн.

– Кто? – Герцог уставился на нее в изумлении.

– Многие люди, вернее, большинство людей находятся в ладу с миром и с Богом, и они, вполне довольные таким положением вещей, время от времени обращаются к Господу со словами молитвы. Разумеется, каждый из нас принужден в той или иной степени сводить свое общение с Ним к словам молитвы. Но лишь очень немногие понимают, что Божественное – это нечто большее, чем слова, большее, чем все слова всех языков мира. Прикосновение Божественного можно почувствовать только в абсолютной тишине, когда нет ни слов, ни звуков – ничего.

– Черт возьми, Джейн, я даже не верю в Бога.

– Многие созерцательные натуры не верят. Вернее, не верят в того Бога, у которого есть имя и к которому обращаются со словами молитвы.

Герцог засмеялся:

– Я всегда думал, что искать Бога в лесах и полях, а не в церкви – значит богохульствовать. Но мне нравилось богохульствовать, должен признаться.

– Расскажи мне об Актоне, – попросила Джейн.

И он рассказал ей о доме и о поместье, о брате и о сестре. Рассказал о детских играх и шалостях, о слугах, с которыми каждый день общался в детстве, и о няне, рассказал о своих мечтах и страхах. Герцог говорил, и воспоминания о жизни в Актон-Парке оживали одно за другим, оживали даже те из них, которые, как он надеялся, умерли навсегда.

Наконец воцарилась тишина.

– Знаешь, Джоселин, – вдруг сказала Джейн, – пусть все это снова станет частью твоей жизни. Ведь ты любишь Актон сильнее, чем можешь себе представить, уверяю тебя.

– Скелет в шкафу… Джейн, в каждой семье есть своя тайна – скелет в шкафу. Так вот, настало время вытащить это на свет Божий, раз уж ты такая внимательная. Теперь терпи, слушательница.

– Твои, скелеты меня не пугают.

– Но ты же не знаешь, о чем я… – Он неожиданно усмехнулся и, поднявшись наги, протянул Джейн руку. – Полагаю, нам пора наверх. Что ты на это скажешь?

Она молча улыбнулась, и он продолжал:

– Значит, ты не возражаешь? Вот и прекрасно. Сегодня я решил показать тебе, как управлять мной. Я научу тебя получать максимум удовольствия, вернее, столько, сколько пожелаешь. Ты доведешь меня до изнеможения, как всадница коня. Ты заставишь меня просить пощады. Джейн, сделай меня своим рабом.

– Какие глупости! – Она рассмеялась. – Я вовсе не хочу порабощать тебя, Джоселин.

– Но ты уже сделала меня рабом, – сказал он, пристально глядя ей в глаза. – И не смей говорить, что мои слова тебя не возбуждают. У тебя щеки разрумянились и дыхание участилось. Кое-какие признаки я уже научился распознавать.

– Исполнить свой долг всегда приятно, и я никогда не пыталась опровергнуть этот факт, – с улыбкой ответила Джейн.

– Тогда пошли, и я покажу, как управляться с таким скакуном, как я, Джейн, позволь научить тебя выездке.

Она снова рассмеялась;

– Ты полагаешь, что я должна стать твоей хозяйкой? Но почему? Впрочем, я не против. Научи меня выездке, как ты это называешь. Я люблю лошадей и неплохо знаю их повадки. Эти чудесные животные должны знать, что не они хозяева положения.

Джоселин тоже засмеялся.

Минуту спустя он поднялись в спальню.

* * *

Он закончил портрет в конце недели, во второй половин, дня. Вечером же собирайся поужинать в гостях. Узнав об этом, Джейн огорчилась. Впрочем, она надеялась, что к ночи Джоселин к ней вернется. Как бы там ни было, закончилась первая неделя месяца – лучшего в ее жизни. Осталось три недели. Джейн считала каждый день, каждый час…

Ей нравилось смотреть, как Джоселин рисует, нравилось даже больше, чем наблюдать, как он играет на пианино. Играя, он уходил в свой мир, в мир музыки, где не было места ничему, кроме звуков. За мольбертом же он то и дело поглядывал на нее, иногда хмурился и что-то ворчал себе под нос.

Но вот, наконец-то закончив работу, Джоселин вытер кисти и заговорил:

– Полагаю, что в мое отсутствие ты не раз смотрела на портрет. Признайся, что подглядывала.

– Не правда! – возмутилась Джейн. – Джоселин, как ты мог так обо мне подумать?! Вот ты, наверное, именно так бы и поступил!

– Если бы дал слово, то ни в коем случае. Кроме того, мне ни к чему подглядывать. Я бы просто подошел и посмотрел. Что ж, смотри. Интересно, понравишься ли ты самой себе?

– Неужели ты уже закончил? – удивилась Джейн. Джоселин никак не давал понять, что работа подходит к концу. – Подойди, и увидишь. Только не забывай: я вовсе не художник, просто балуюсь живописью.

Герцог пожал плечами и принялся чистить палитру.

Джейн поднялась со стула и в нерешительности приблизилась к мольберту. Она боялась, что не сумеет проявить такт и невольно обидит Джоселина, если вдруг увидит что-то не слишком приятное для глаза. При этом Джейн понимала, что он разгневается, если она попытается слукавить.

Сначала ей показалось, что художник польстил ей. Он изобразил ее в профиль: она, необыкновенно изящная и чрезвычайно серьезная, сидела, склонившись над вышиванием. Но ведь она не могла посмотреть на себя со стороны и, разумеется, не знала, как выглядит за работой. Возможно, именно так она и выглядела. «Во всяком случае, сходство очевидное», – подумала Джейн и невольно улыбнулась.

Потом она поняла, что сходство с оригиналом – не главное достоинство портрета. Сходство, конечно же, было, но поражало вовсе не оно, а что-то… совсем другое, нечто неуловимое… Но краски казались слишком уж яркими. Хотя если приглядеться…

Джейн пристально смотрела на портрет, пытаясь постичь его тайну. Однако ей никак не удавалось выразить свои впечатления словами. Впрочем, она никогда не считала себя ценительницей живописи.

– Ну?.. – Джейн уловила в голосе герцога нотки нетерпения и… Неужели беспокойства? – Разве ты не узнаешь себя? Ты не польщена?

И тут ее осенило.

– Это же свет… – пробормотала она. – Но откуда идет свет?

Да, верно. Именно в этом суть. Портрет удался на славу, все было выдержано – и композиция, и колорит. Но картина получилась словно живая. И в ней был свет. Правда, Джейн не могла понять, что она подразумевает под этим словом.

Джоселин внимательно посмотрел на нее и проговорил:

– Выходит, мне удалось… Неужели я действительно ухватил это – самое главное в тебе? Свет исходит от тебя. Во всяком случае, так мне кажется.

Джейн по-прежнему смотрела на портрет.

– Ты разочарована? – нахмурился Джоселин.

Джейн наконец-то повернулась к нему лицом и покачала головой.

– Полагаю, что у тебя никогда не было учителя живописи, – сказала она, – Ведь будущему герцогу Трешему не дозволялось обучаться подобным вещам. Джоселин, ты необычайно талантлив. Ты должен попытаться быть самим собой не только здесь, не только в этой комнате. Бог одарил тебя талантом музыканта и художника, и ты должен воспользоваться этим даром. Помни о своем призвании, Не забывай о нем никогда, даже после того, как мы расстанемся.

Герцог снова нахмурился.

– Значит, ты хочешь уйти от меня? – проворчал он, – Собираешься уйти к тому, кто научит тебя чему-нибудь новенькому?

Джейн не обиделась. Она поняла, откуда такая желчь. Просто Джоселин был смущен ее похвалой.

– Зачем мне от тебя уходить? Ведь контракт дает мне огромные преимущества. Скорее ты от меня уйдешь.

– Да, вероятно… – пробормотал герцог. – Так обычно и бывает… Неделя безрассудной страсти, потом страсть постепенно угасает, а затем – скука. Сколько уже дней мы вместе?

– Я бы занялась чем-нибудь другим, – неожиданно сказала Джейн. – Устала вышивать. – Она принялась складывать нитки в корзинку для рукоделия. – В саду еще многое надо сделать. И столько непрочитанных книг… Кроме того, я хотела написать несколько писем. Когда твоя страсть станет угасать, я найду себе множество дел, можешь мне поверить.

Герцог рассмеялся:

– Я думал, в этой комнате ссор не будет.

– А я думала, – в тон ему ответила Джейн, – что герцогу Трешему сюда вход воспрещен. Не хочу видеть этого ужасного человека! Поведать мне о том, что его страсть скоро угаснет, заявить, что в дальнейшем я не смогу рассчитывать на его благосклонность, – на такое способен только несносный герцог Трешем. Если ты еще раз явишься сюда с таким видом, будто делаешь мне одолжение, я уйду отсюда на следующий же день, не сомневайся. И больше не прикасайся ко мне без разрешения.

– Так тебе понравился портрет? – спросил Джоселин. Отставив корзинку с рукоделием, Джейн взглянула на него исподлобья.

– Неужели тебе так необходимо причинять мне боль всякий раз, когда ты чувствуешь себя особенно ранимым? Мне очень понравился портрет. Понравился потому, что его написал ты. И потому, что портрет будет напоминать мне об этой неделе. А если бы я лучше разбиралась в живописи, то полюбила бы его как замечательное произведение искусства. Но я и так знаю, что ты, Джоселин, – прекрасный художник. Думаю, любой знаток мог бы это подтвердить. Значит, портрет мой? Я могу взять его себе?

– Он действительно тебе нужен?

– Конечно. Тебе, наверное, пора идти, не то ты опоздаешь на ужин.

– На ужин? – Джоселин нахмурился. – Ах, ужин… К черту! Я останусь здесь и поужинаю с тобой, Джейн.

Она подумала о том, что и этот вечер запомнит на всю жизнь.

После ужина они пили чай. Затем Джейн перебралась в кресло, и герцог продолжил чтение «Мэнсфилд-парка». Но в какой-то момент он вдруг отложил книгу и снова заговорил о своем детстве, вернее, на сей раз о юности.

– Мне кажется, Джоселин, тебе следует вернуться в Актон, – сказала Джейн. – Тебе нужно непременно туда вернуться.

– В Актон? Никогда! Только в день моих похорон.

– Но ты ведь любишь эти места. Сколько лет тебе было, когда ты уехал?

– Шестнадцать. Я поклялся, что никогда не вернусь. И действительно приезжал только дважды – на похороны.

– Но ты тогда был почти мальчиком.

– Да, почти.

Она не стала ни о чем расспрашивать. И в этом была вся Джейн. Джоселин прекрасно знал, что ей не терпится услышать продолжение рассказа. Но все-таки она молчала…

– Не уверен, Джейн, что тебе будет это интересно.

– Мне кажется, ты сам хочешь рассказать… Джоселин молча смотрел на пламя в камине, Он вспоминал день своего посвящения во взрослую жизнь, день, когда стал настоящим Дадли, настоящим мужчиной.

– Мне было шестнадцать, и я был влюблен, – проговорил он наконец. – Я влюбился в четырнадцатилетнюю дочь наших соседей, и мы дали клятву верности… Как-то раз я даже умудрился поцеловать ее. Разумеется, все это выглядело глупо, но я был настроен очень серьезно, поверь, Джейн.

– Не следует смеяться над этим, Джоселин. Даже в юности любовь – очень серьезное чувство. Пожалуй, еще более мучительное и серьезное, так как в этом возрасте у людей еще слишком много иллюзий.

– Так вот, мой отец узнал о том, что я влюблен, и решил принять меры, – продолжал Джоселин. – Хотя, наберись он терпения и пережди немного, я бы через месяц-другой с той же самозабвенностью влюбился в другую девочку. Ведь мы, Дадли, непостоянны в любви.

– Он разлучил вас?

– У нас в поместье есть небольшой домик. Кажется, я уже рассказывал тебе о нем. Там жила одна наша родственница десятью годами старше меня. Вернее, это я тогда думал, что она родственница…

Джейн кивнула, давая понять, что внимательно слушает.

– И рядом с домиком выкопан пруд, Идиллическое место. Пруд у подножия зеленых холмов, и в нем как в зеркале отражалась зелень склонившихся к воде деревьев. Там всегда щебетали птицы, которых никто никогда не тревожил. Я часто купался в этом пруду, предпочитая его красоту и уединенность озеру, где весело плескались мои брат и сестра. И однажды я увидел ее – она купалась прямо передо мной в одной тонкой батистовой рубашке.

Джейн молчала, и герцог, прикрыв глаза, продолжал:

– Она подобающим образом смутилась, когда увидела меня, выходя из воды. Рубашка прилипла к телу – купальщица могла бы с тем же успехом выйти на берег голой. А потом она засмеялась. Засмеялась весело и чарующе. Ты можешь представить такое, Джейн? Опытная куртизанка и наивный девственник шестнадцати лет. Мы тогда даже не дошли до домика – просто упали в траву возле пруда. Я довольно быстро понял, что мне следует делать. Полагаю, мы управились за минуту, возможно, секунд за тридцать.

Джоселин открыл глаза и, взглянув на Джейн, с усмешкой проговорил:

– На следующий день мы занимались этим уже в домике, а потом все повторилось снова и скова. На четвертый день я овладел кое-какими навыками и понял, что удовольствие можно продлить. Я был чрезвычайно горд собой и, лежа рядом с ней, чувствовал приятную усталость. И вот тогда она вдруг проговорила: «Он очень способный молодой человек, и из него выйдет толк. Скоро он меня начнет учить всяким фокусам».

Я поднял голову и увидел отца, выходившего из соседней комнаты. Отец с усмешкой сказал: «Ты, Феба, на славу потрудилась, сумела воодушевить его. Вон как вспотел».

Я вскочил с кровати, но от волнения никак не мог найти свою одежду. Отец же стоял у двери и весело смеялся. Судя по всему, он с самого начала наблюдал за нами из-за двери и по достоинству оценил мои действия. Возможно, они с Фебой даже перемигивались во время этого представления. «Ни к чему смущаться, – сказал он мне. – Каждый мужчина должен через это пройти. Мой отец устроил такое для меня, а я – для тебя. Феба прекрасно знает свое дело, но сегодня ты был с ней в последний раз, мой мальчик. Ведь я не могу позволить сыну пастись в моих овсах. Ты меня понимаешь?»

– О Боже… – прошептала Джейн.

Джоселин внимательно посмотрел на нее к со вздохом продолжил:

– Я собрал свои вещи и выскочил из домика. Я не смог задержаться там ни на минуту – даже для того, чтобы одеться. Меня тошнило. Отчасти потому, что мой отец видел нечто очень интимное, отчасти же потому, что моей первой женщиной стала его содержанка. Ведь до этого я не знал, что у него есть любовница, и был абсолютно уверен в том, что мать с отцом верны друг другу. Я был поразительно наивным ребенком.

– Бедный мальчик, – вздохнула Джейн.

– Мне даже не дали спокойно очистить желудок, – усмехнулся Джоселин. – Оказалось, что отец прихватил с собой кое-кого… Отца той девочки, в которую я был влюблен. Они ехали следом за мной и, обсуждая произошедшее в домике, громко смеялись – так смеются над удачной шуткой. Отец хотел, чтобы мы, трое мужчин, отправились в ближайший трактир, чтобы отметить мое посвящение во взрослую жизнь. Я послал его к чертям, а потом, уже дома, высказал ему все, что о нем думал. На следующий день я покинул имение.

– И ты до сих пор из-за этого расстраиваешься? – спросила Джейн, поднимаясь с кресла.

Она подошла к Джоселину и, усевшись к нему на колени, положила голову ему на плечо. Он обнял ее почти инстинктивно.

– Я чувствовал себя насекомым, червяком, Джейн. Ведь она была его шлюхой.

– Ты оказался в полной власти своего бессердечного отца и опытной куртизанки, и тебе не в чем себя винить.

– Я был влюблен в девушку, – возразил Джоселин, – однако забыл ее из-за женщины на десять лет старше меня. К тому же я считал ее своей родственницей. После этого случая я понял, что ничем не отличаюсь от своего отца. Да, я настоящий Дадли.

– Джоселин, тебе же было всего шестнадцать… Любой бы на твоем месте поддался искушению, уверяю тебя. Ты ни в чем не виноват и не должен себя винить. То, что с тобой случилось, – это вовсе не доказательство испорченности.

– Чтобы доказать свою испорченность, мне потребовалось еще несколько лет.

– Джоселин… – Он чувствовал, что она теребит пуговицу его жилета. – Джоселин, если когда-нибудь у тебя будет сын, ты сделаешь с ним такое? Уложишь его в постель своей любовницы?

Джоселин прикрыл глаза, представляя подобную сцену – своего сына и любовницу, лежащих в постели.

– Я бы скорее вырвал у себя сердце, – проговорил он, взглянув на Джейн.

– Значит, ты не такой, как твой отец, и не такой, как твой дед. Ты – сам по себе. Ты был наивным и доверчивым юношей, лучшие чувства которого жестоко подавлялись. Тебя соблазнили и предали, вот и все, Джоселин. Ты до сих пор подчиняешься чужой воле и казнишь себя за несуществующие грехи. Но большая часть жизни еще впереди, Джоселин, так что не все потеряно.

– В тот день я потерял отца. А вскоре после этого, приехав в Лондон, потерял и мать, потому что узнал о ней правду.

– Все это очень грустно, – пробормотала Джейн. – Но ты, Джоселин, должен простить их, ведь они были так воспитаны. Кто знает, какие демоны терзали их души? Пойми, твои родители – они такие же люди, как и мы, и им, как и всем нам, присущи слабости.

Джоселин машинально поглаживал ее по волосам.

– Джейн, откуда в тебе столько мудрости? Немного помолчав, она ответила:

– Всегда проще говорить о чужой жизни – смотришь на человека и видишь узор, повторяющий фрагменты орнамента. Надо только присмотреться – и увидишь закономерности. Непременно увидишь, если захочешь, если тебе этот человек небезразличен.

– Значит, я тебе небезразличен, Джейн? – спросил он, целуя ее в висок. – Я тебе не противен? Не противен даже сейчас, когда ты узнала все эти мерзкие подробности?

– Нет, Джоселин, ты мне небезразличен.

И эти простые слова словно прорвали плотину его сдержанности. Герцог не сознавал, что плачет, пока не почувствовал, что волосы Джейн стали влажными от его слез. Он хотел отстраниться, но Джейн обняла его за шею и крепко прижала к груди. Джоселин всхлипывал, даже не скрывай своей слабости. Наконец, успокоившись, отыскал в кармане платок и высморкался.

– Проклятие, Джейн, – пробормотал он вполголоса.

– Скажи, Джоселин, у тебя остались хоть какие-то приятные воспоминания об отце?

– Приятные? Едва ли!

Но уже в следующее мгновение ему вспомнился эпизод: отец учил их с Фердинандом верховой езде, а потом играл с ними в крикет.

– Он играл с нами в крикет, хотя мы едва удерживали в руках биты. Не думаю, что ему было интересно с нами играть.

– Не забывай такие эпизоды. Постарайся припомнить еще – что-нибудь. Твой отец не был чудовищем, Джоселин. Разумеется, он не был приятным человеком. Не думаю, что он мог бы мне понравиться. Но чудовищем он тоже не был, поверь. Предавая тебя, он думал, что делает нечто совершенно необходимое для твоего воспитания.

Джоселин снова поцеловал ее в висок, а потом они долго сидели молча, сидели, прижавшись друг к другу.

Ему с трудом верилось, что он смог наконец вызвать к жизни эти воспоминания. Что смог поделиться ими с женщиной – со своей любовницей. Но сейчас, выговорившись, он почувствовал огромное облегчение. Теперь он уже по-другому относился к этим давним событиям. И даже к отцу относился не так, как прежде, во всяком случае, не презирал его.

С улыбкой взглянув на Джейн, герцог проговорил:

– Не следует хранить скелеты в шкафу. Но у тебя, конечно же, нет столь ужасных воспоминаний, не так ли?

Джейн довольно долго молчала. Наконец отрицательно покачала головой;

– Нет, никаких.

– Может, пойдем в спальню? – предложил Джоселин. – Ляжем в постель, чтобы выспаться. Помнится, прошлой ночью мы слишком утомились. Давай сегодня просто поспим, а?

– Давай.

Джоселин едва не рассмеялся. Он шел в спальню со своей любовницей лишь для того, чтобы поспать. Отец, верно, перевернулся в гробу.

Глава 18

На следующее утро Джоселин, как обычно, отправился прямо домой, чтобы принять ванну и переодеться перед тем, как поехать в парк на прогулку, а затем в клуб. Но на этот раз Хокинс дожидался хозяина – он тотчас же сообщил, что мистер Куинси просил принять его как можно скорее.

– Через полчаса я жду его в библиотеке, – сказал Джоселин. – И пришли ко мне Бернарда. Скажи ему, пусть принесет горячую воду и бритвенный прибор, вот и все.

Когда Куинси вошел в библиотеку, герцог уже ждал его.

– Я слушаю, Майкл. – Он приветствовал секретаря кивком. – Что, Актон перестал приносить доход?

– У нас посетитель, ваша светлость. Он уже два часа дожидается на кухне. Отказывается уходить.

– В самом деле? – нахмурился герцог. – Разве в доме не хватает слуг? Неужели никто не мог выставить этого субъекта за дверь? – Выходит, я сам должен его выпроваживать? Для этого вы хотели меня видеть?

– Его интересует мисс Инглби, ваша светлость.

Джоселин замер:

– Мисс Инглби?

– Это сыщик, ваша светлость.

Джоселин в изумлении уставился на секретаря.

– Хокинс попросил меня ответить на его вопросы, – продолжал Куинси. – Я сказал, что ничего не знаю о мисс Инглби. Тогда он заявил, что дождется вас. Когда же я сообщил, что ждать придется долго, может, неделю или две, прежде чем вы найдете время для разговора с ним, он сказал, что у него хватит терпения и на месяц. Он на кухне, ваша светлость, и уходить не собирается.

– Если он интересуется мисс Инглби, – пробормотал герцог, – то лучше нам с ним пообщаться, Майкл.

* * *

Мику было не по себе. Ведь ему очень редко – разумеется, лишь по долгу службы – приходилось заглядывать в такие дома, как этот. По правде говоря, он побаивался аристократов. А хозяина этого особняка побаивались даже многие аристократы.

Но сыщик чуял, что наконец-то напал на след. Было очевидно, что все слуги врали. Все они, глядя в сторону, утверждали, что никакой мисс Инглби в глаза не видели. Лгал даже секретарь, которого Мик, к стыду своему, сначала принял за самого герцога Трешема – с таким высокомерием он держался.

Мик сразу же понял, что все эти люди лгут. И понял, почему лгут. Не потому, что они старались защитить беглянку, а лишь потому, что дорожили местом. Очевидно, хозяин приказал им помалкивать. Возможно, молчание – одно из главных условий их службы у герцога. Но Мик Боуден терпеливо ждал – он уважал неписаные правила и уважал тех, кто их неукоснительно соблюдает.

Наконец дверь отворилась, и на кухне появился дворецкий. Окинув Мика презрительным взглядом, он сказал:

– Следуйте за мной.

Сыщик вышел следом за дворецким из кухни и поднялся по винтовой черной лестнице в полутемный коридор. Здесь Хокинс открыл одну из дверей, и Мик, переступив порог, очутился в великолепном холле – подобной роскоши он прежде не видел.

Сыщик замер в изумлении. Но тут дворецкий, пристально взглянув на него, проговорил:

– Его светлость дает вам пять минут. Я провожу вас в библиотеку и буду ждать у двери, чтобы проводить к выходу, когда пять минут истекут.

– Благодарю вас, сэр, – кивнул Мик Боуден.

Сыщик немного нервничал, но все же переступил порог библиотеки с весьма решительным видом. Пройдя по роскошному ковру, он остановился посреди комнаты и вежливо кивнул. Однако кланяться не стал. Мик еще в кухне решил, что ни за что не станет кланяться.

Герцог Трешем – сыщик сразу понял, что на этот раз перед ним именно герцог, – стоял у камина, заложив руки за спину. На нем был редингот, но столь прекрасно сшитый, что Мик смутился, устыдившись своего дешевого костюма. Однако он стойко выдержал пронзительный взгляд герцога.

– У вас ко мне вопросы? – спросил Трешем. – Вы сыщик с Боу-стрит?

– Да, сэр. Меня зовут Мик Боуден. – Мик поймал себя на том, что едва не поклонился. – Мне сообщили, сэр, что у вас служила некая Джейн Инглби.

– Сообщили? – Трешем приподнял бровь, – И кто же, позвольте спросить, сообщил вам об этом?

Сыщик и на сей раз выдержал взгляд герцога.

– Мадам Лорен, сэр, – ответил он. – Шляпница. Она взяла мисс Инглби в свою мастерскую около месяца назад, но юная леди вскоре уволилась, сообщив, что намерена служить у вас.

– В самом деле? – прищурившись, спросил герцог. – почему же вас так заинтересовала эта мисс Инглби?

Мик почти без колебания ответил:

– Она в розыске, сэр. Как опасная преступница.

Герцог нервно теребил цепочку лорнета.

– Преступница? – переспросил он.

– Воровка, сэр. И убийца.

– Восхитительно, – с усмешкой пробормотал герцог. – Вы уверены, что ищете именно эту особу?

– Абсолютно уверен, сэр. Но она скрывается под чужим именем. На самом деле мисс Инглби – леди Сара Иллингсуорт, та самая, что убила Сидни Джардина, сына и наследника графа Дербери. Убийца сбежала, прихватив с собой деньга и драгоценности. И я уверен: она сейчас здесь, в вашем доме.

– О Господи… – проговорил герцог вполголоса. – Выходит, я должен считать себя счастливчиком – ведь слуги могли найти меня однажды утром с перерезанным горлом. Пригрев убийцу, я почти месяц подвергал себя смертельной опасности.

Наконец-то! Мик ликовал. Герцог Трешем все-таки признал, что беглянка скрывается в его доме.

– Так она здесь, сэр?

Герцог развел руками:

– Уже нет. Мисс Инглби была моей сиделкой в течение трех недель. Она покинула мой дом недели две назад. Так что теперь ищите ее в другом месте. Полагаю, аудиенция закончена. Дворецкий вас проводит.

Но Мик Боуден решил задать еще один вопрос:

– Сэр, а вы не знаете, куда она направилась? Это очень важно. Граф Дербери вне себя от горя, и он не успокоится, пока убийца его сына не будет найдена и отдана под суд.

– И пока его драгоценности не будут в целости и сохранности возвращены в Кэндлфорд, – добавил герцог. – Я кажется, уже сказал, что мисс Инглби была моей сиделкой, можно сказать, служанкой. С чего бы мне интересоваться, куда устраиваются мои бывшие слуги?

Герцог окинул визитера презрительным взглядом. Мик понимал: пытаться добиться что-нибудь от этого человека все равно что надеяться пробить лбом кирпичную стену. Но сыщик чуял близость добычи и не торопился уходить.

– Мистер Боуден, у вас все? Допрос окончен? Мне пора завтракать. Должен заметить, что ужасно проголодался.

Мик хотел задать еще несколько вопросов. Иногда, когда люди не скрывают информацию намеренно, во время разговора выясняется, что они знают гораздо больше, чем им кажется. А впрочем… Едва ли леди Сара могла проговориться, обмолвиться случайно о своих дальнейших планах. Ведь она, конечно же, знала, что ее разыскивают – гости герцога Трешема наверняка об этом говорили.

– Итак… – Герцог вопросительно взглянул на сыщика.

Мик вынужден был сдаться. Пожелав герцогу всего наилучшего, он вышел из комнаты. Дворецкий тотчас же проводил сыщика к выходу и запер за ним дверь.

Неспешно шагая по Гросвенор-сквер, Мик вспоминал все, что знал о беглянке и герцоге Трешеме.

Он узнал о дуэли в Гайд-парке еще до того, как о ней упомянула мадам Лорен. Герцог был ранен в ногу и не выходил из дома б течение трех недель. Но друзья и знакомые навещали его в эти дни. А девушка была сиделкой Трешема, и, конечно же, почти все гости видели ее. Возможно, некоторые из них окажутся более разговорчивыми, чем герцог.

Мик Боуден, приободрившись, зашагал быстрее. Теперь он уже не сомневался в том, что отыщет беглянку.

Он непременно найдет ее.

* * *

Джоселин стоял у окна, глядя вслед сыщику. Как же он сразу не догадался?.. Ведь было совершенно очевидно, что Джейн Инглби и Сара Иллингсуорт – одно и то же лицо. Так почему же он этого не понял? Возможно, потому, что слишком уж увлекся ею и не смог взглянуть на нее со стороны.

Конечно же, Джейн воспитана как леди. И держалась она соответствующим образом – даже когда надевала невзрачное серое платье простолюдинки. К тому же у нее была совершенно безупречная речь – так говорят только образованные люди, – и она превосходно пела. Да, пела хорошо поставленным голосом и знала таких композиторов, как Гендель. Кроме того, она довольно уверенно отдавала приказания слугам и не робела, общаясь с титулованными особами.

Неужели он действительно верил в ее историю о приюте? Сначала, возможно, поверил. Но разве он не понял через какое-то время, что она лжет, рассказывая о своем прошлом? Как-то раз он даже задался вопросом: почему Джейн лжет? В конце концов, он решил, что в ее прошлом было нечто такое, о чем ей не хотелось распространяться, и признал за ней право хранить свой секрет. Он никогда не отличался чрезмерным любопытством.

Леди Сара Иллингсуорт.

Не Джейн Инглби, а леди Сара Иллингсуорт.

Трешем невольно усмехнулся, вспомнив о странностях своей любовницы.

Она упорно отказывалась появляться на людях, а ой истолковывал это по-своему. Она не выходила из Дадли-Хауса разве только в сад – и не желала выходить из дома, где жила сейчас. Она не хотела петь для гостей и даже предпочла стать его любовницей, отказавшись от блестящей карьеры певицы.

Он думал, что она стыдится. Стыдится появляться на людях в качестве его любовницы. Но оказывается, она боялась совсем не этого. Она потребовала, чтобы они заключили контракт, а потом почти все в доме переделала, чтобы не чувствовать себя шлюхой, живущей в борделе. И в последующие дни она, похоже, совершенно не жалела о том, что приняла его предложение, что согласилась стать его любовницей.

Так почему же он решил, что она стыдится унизительного положения содержанки? Вероятно, он, сам того не сознавая, искал для нее оправдания, иначе ему пришлось бы признать очевидное – признать, что она скрывалась. Скрывалась от правосудия.

Леди Сара. Воровка и убийца.

Джоселин со вздохом отошел от окна и в задумчивости прошелся по комнате. Затем подошел к дубовому столу и, склонив голову, уперся ладонями в столешницу.

Нет, его нисколько не огорчал тот факт, что он помогая скрываться беглой преступнице. Разумеется, леди Сара не представляла ни малейшей опасности для общества. Но ему, черт побери, было ужасно обидно, что он так поздно узнал, кто она такая. Слишком поздно.

Конечно, не было ничего удивительного в том, что он предложил приглянувшейся ему воспитаннице приюта перейти к нему на содержание. Но сделать подобное предложение дочери графа – это совсем другое дело. Возможно, все было бы иначе, если бы они жили в идеальном мире, в обществе без сословных предрассудков.

Но они жили в реальном мире. И здесь разница между воспитанницей приюта и дочерью графа была весьма ощутимой.

Он лишил девственности леди Сару Иллингсуорт, дочь графа Кэндлфорда из Корнуолла.

И в данный момент не испытывал к этой леди ни малейшего расположения.

Черт бы ее побрал! Герцог со всего размаху ударил кулаком по столу. Она должна была ему сказать! Должна была попросить у него помощи. Неужели она не понимала, что ему можно довериться? Неужели не понимала, что он не устроит скандал и не пошлет за сыщиками? Он презирает таких, как Сидни Джардин, и ей следовало это знать. Проклятие! Что этот мерзавец делал с ней, если она решилась на убийство? А как она терзалась, как страдала от страха и одиночества… И что чувствовала все это время?

Но она не доверяла ему. Иначе рассказала бы обо всем.

Разумеется, не доверяла. И при этом весьма успешно связала его по рукам и ногам.

Теперь он не сможет ее простить.

Будь она проклята!

А ведь он… Да, он открылся перед ней вчера, обнажил душу. Он доверился ей. Доверился целиком.

Но она по-прежнему хранила свою тайну. Все эти дни и недели она терзалась, мучилась – и все же молчала, не хотела открываться ему. Даже вчера вечером.

«Не следует хранить скелеты в шкафу. Но у тебя, конечно же, нет столь ужасных воспоминаний, не так ли?»

И она ответила: «Нет, никаких». Будь она проклята!

Стиснув зубы, герцог снова ударил кулаком по столу. Ударил с такой силой, что чернильница подпрыгнула на серебряной подставке.

* * *

Джоселин провел пару часов в боксерском салоне Джексона, затем поехал в тир, а потом – на бега. В конце дня, пообедав в «Уайтсе», он отправился на скучнейший званый вечер, где встретил Ангелину. Сестра сообщила ему, что он стал совсем на себя не похож, а также сказала, что уговорила Хейуорда отвезти ее в Брайтон на несколько недель, чтобы она могла насладиться приятным обществом и морскими купаниями. Фердинанд тоже не преминул заметить, что он, Джоселин, очень изменился. Причем ни Ангелина, ни Фердинанд не скрывали своего раздражения.

– Дело в том, – втолковывал ему Фердинанд, – что эти Форбсы все еще скрываются, но при этом утверждают, что это ты боишься с ними встречаться. А уж что они болтают обо мне! Говорят, я прячусь за спину старшего брата! Что же ты намерен в связи с этим предпринять? Никогда не считал себя трусом… Если они не объявятся до конца недели, сам отправлюсь на поиски. И мне наплевать, что ты об мне подумаешь. Ведь они пытались меня убить. Вот я с ним и поквитаюсь.

Джоселин вздохнул. Он и впрямь затянул с этими Форбсами. И все из-за слепой страсти к женщине.

– Пойми, Фердинанд, они пытались отомстить мне, а ни тебе. И я сам с ними поговорю.

Фердинанд хотел что-то возразить, но Трешем дал понят, что больше не намерен обсуждать эту тему.

Однако разговор с братом и сестрой заставил его призадуматься… Забавляясь музицированием и рисованием и валяясь в постели с любовницей, он забыл о своих врагах. Но сначала следовало заняться леди Сарой.

* * *

В конце вечера, когда гости уже расходились, он присоединился к Кимбли и Броуму, и все трое отправились в клуб.

– Вы ведь никому не называли имя моей любовницы, не так ли? – спросил герцог.

– Черт побери, Треш, что за вопрос?! – возмутился Броум. – Ты ведь просил нас молчать…

– Если ты считаешь себя вправе задавать подобные вопросы, – с угрозой в голосе проговорил Кимбли, – то я, наверное, должен дать тебе по, физиономии. Ты сам не свой последнее время. Впрочем, я тебя понимаю.

– Дело в том, что ко мне заходил сыщик, – пояснил Джоселин. – Омерзительный субъект, причем весьма настойчивый. Так вот, этот сыщик, вероятно, начнет вас расспрашивать.,. Его интересует мисс Джейн Инглби.

– Сыщик? – Броум остановился и в изумлении уставился на приятеля.

– Мисс Инглби? – пробормотал Кимбли.

– Она же леди Сара Иллингсуорт, – сказал Джоселин. Броум с виконтом молча переглянулись.

– Он будет расспрашивать всех моих друзей, – продолжал герцог. – Разумеется, и вас тоже.

– Мисс Джейн Инглби? – Лицо Кимбли превратилось в непроницаемую маску. – Никогда о такой не слышал. А ты, Кон?

– Кто такая? – нахмурившись, спросил Броум.

– Довольно, – сказал Джоселин, и друзья продолжили путь. – Уже известно, что она жила у меня, когда я валялся дома с простреленной ногой. Я сегодня утром сам сказал об этом сыщику. Сказал, что три недели она жила у меня в доме, а потом мы расстались. Но я, разумеется, не интересовался, куда направилась служанка, закрыв за собой дверь моего дома.

– А что, у тебя была такая служанка? – поинтересовался Броум. – Ни разу не видел. Впрочем, я редко замечаю слуг, особенно чужих.

– А может, это та самая, что пела у тебя на званом вечере, Треш? – спросил Кимбли. – Довольно приятный голос, на сколько я могу судить. Говоришь, ее зовут Джейн Инглби? Так что же с ней могло произойти?

– Спасибо, друзья. Я знал, что могу вам довериться.

– Слушай, Трешем, так что там на самом деле произошло с Джардином? – спросил Броум. – Конечно же, мы не верим, что леди Сара убила его, когда он застал ее на месте преступления.

Кимбли презрительно хмыкнул.

– Я не знаю, что у них случилось, – сквозь зубы проговорил Трешем. – Она не рассказала мне об этом, не сочла нужным. Но позвольте заметить: лучше бы ему почить с миром. Если же он жив, то жестоко пожалеет, что не издох раньше.

– Если тебе нужна помощь, Треш, ты знаешь, к кому обратиться, – сказал Броум.

– Что ты собираешься делать с леди Сарой, Треш? – спросил лорд Кимбли.

– Запороть до смерти, – процедил Трешем. – Заковать в кандалы. Пусть ей опостылеет белый свет.

– Кандалы? Потому что она твоя лю… – Получив от Кимбли удар под ребра, Конан Броум поморщился от боли и сделал вид, что его одолевает кашель.

– Да, кандалы, – кивнул Трешем. – Но сначала я хочу напиться. До бесчувствия. До чертей.

Но Трешем не напился бы до бесчувствия, даже если бы пил всю ночь напролет. Хотя, конечно же, он был немного пьян, когда, покинув клуб, направился к дому, где жила его любовница. Мысленно проклиная леди Сару, герцог думал о том, как отхлещет ее, не в буквальном смысле, конечно, ведь он ни разу в жизни не ударил женщину.

Когда Трешем подошел к двери дома и повернул ключ в замке, он уже знал, как наказать леди Сару. Он собирался на ней жениться – во что бы то ни стало. Да, она станет его женой, герцогиней. И вскоре поймет, что гораздо приятнее быть любовницей герцога Трешема…

Глава 19

Он пришел после полуночи. К этому времени Джейн уже оставила надежду дождаться его, но еще не ложилась. Услышав, как звякнул ключ в замке парадной двери, она сразу же почувствовала: случилось что-то ужасное. Схватив со стола свечу, Джейн бросилась встречать его, но в холле остановилась, вспомнив о том, что должна сохранять достоинство.

Не глядя на Джейн, герцог снял шляпу и перчатки. Было совершенно очевидно, что он не желает ее замечать. Когда же наконец он взглянул на нее, Джейн поняла, что встретилась с прежним герцогом Трешемом – с чужаком из прошлого. Он был холоден и мрачен. К тому же крепко пьян. Джейн попыталась улыбнуться.

– Наверх! – приказал он, кивнув в сторону лестницы.

– Зачем? – нахмурилась Джейн.

Приподняв бровь, герцог взглянул на нее так, будто она была червяком, ползающим у его ног. Червяком, которого можно раздавить носком сапога.

– Зачем? – переспросил он с угрозой в голосе. – Неужели действительно не понимаешь? Может, я ошибся адресом? Но мой ключ подошел к замку. Разве не в этом доме я поселил свою любовницу? Я пришел, чтобы воспользоваться ее услугами. Для этого мне нужно, чтобы она поднялась в спальню. Ведь спальня находится наверху, не так ли?

– Ты пьян, – ледяным голосом проговорила Джейн.

– Неужели? – Он изобразил удивление. – Что ж, возможно. Но не настолько, чтобы не найти дорогу к дому своей любовницы. Не настолько, чтобы не добраться до спальни. Не настолько, чтобы не суметь воспользоваться твоими услугами, Джейн.

Она в изумлении смотрела на герцога. Ей казалось, что сердце ее вот-вот разорвется от боли. Разорвется если не сейчас, то утром, когда все закончится… Господи, какая же она глупая и наивная, если позволила себе влюбиться в него! Да еще размечталась о том, что и он ее полюбит.

– Наверх! – повторил он, снова указывая на лестницу. – А… теперь понятно, что тебе не нравится. Я забыл сказать «пожалуйста». Пожалуйста, поднимитесь в спальню, Джейн. Пожалуйста, разденьтесь, выньте шпильки из волос, а потом ложитесь в постель. Ложитесь так, чтобы я мог воспользоваться вашими услугами. Пожалуйста, выполняйте свои обязанности.

Голос его был холоден как лед, а глаза – чернее ночи.

Джейн не могла найти предлог, чтобы отказать ему. В их договоре не говорилось, что герцог должен полюбить ее, прежде чем она начнет оказывать ему услуги. Но вдруг ей показалось, что он уже ее полюбил. И теперь она почувствовала, что лишилась самого дорогого в жизни – лишилась недели, проведенной вместе с Джоселином.

Неделя прошла, и теперь выяснилось, что она всего лишь содержанка герцога Трешема.

Повернувшись к нему спиной, Джейн направилась к лестнице. Поднимаясь по ступеням, она украдкой утирала слезы. Но герцог не видел этого свидетельства ее слабости.

И не увидит никогда!

Остановившись в дверях спальни, он проговорил;

– Я пришел сюда, чтобы моя любовница меня развлекала. Так как же, Джейн, ты собираешься меня развлекать?

Словно и не было чудесной недели. Если бы не эта неделя, она, наверное, не нашла бы в словах герцога ничего оскорбительного. Но он не должен догадаться, что она чувствует себя оскорбленной. Просто нужно забыть эту неделю. Забыть, и все.

– Кстати, у тебя не мигрень? – спросил он с ироничной ухмылкой. – Может, месячные?

Джейн ждала месячных на днях и в связи с этим немного нервничала. Но раньше времени не стоило волноваться. Она с самого начала знала о возможных последствиях. В контракте даже имелся соответствующий пункт: герцог обязан был позаботиться о детях, если они появятся вследствие их связи.

– Может, я тебе сегодня противен? – проговорил он на хмурившись. – Может быть, ты собираешься воспользоваться своим правом послать меня к черту?

– Нет, не собираюсь. – Джейн пристально посмотрела на герцога. – Я с удовольствием стану развлекать вас, ваша светлость. Я весь день думала, чем бы вас развлечь. О чем же еще я могла думать и мечтать, пока вас не было?

Трешем шагнул к кровати.

– Как приятно обнаружить, что ты не растеряла бойкости, Джейн. Я не получу удовольствия, если ты будешь лежать вялая и безразличная. Итак, что же ты для меня придумала? Как намерена меня ублажать?

За неделю Джейн многому научилась. Прежде всего – не стесняться, не стыдиться своей чувственности. И сейчас для нее было очевидно: герцог действительно ждал, что она будет ублажать его. Он по-прежнему стоял у кровати. Стоял, широко расставив ноги и заложив руки за спину.

Джейн поняла, что медлить больше нельзя, и принялась раздеваться. Раздевшись, она аккуратно сложила все вещи и, повернувшись спиной к герцогу, положила их на стул. Затем подняла руки, вытащила шпильки из прически, и золотистые волосы рассыпались по ее плечам и груди.

Джейн улыбалась. Ей казалось, что только так можно избавить герцога от смущения. Она полагала, что он грубит и пытается ее унизить лишь потому, что стыдится своей вчерашней откровенности.

Герцог так и не снял свой длинный черный плащ. Однако он был до крайности возбужден – Джейн чувствовала это. Она подошла к нему вплотную, расстегнула пуговицы у ворота плаща, и плащ, соскользнув с плеч герцога, упал на пол.

Раздевая Трешема, Джейн вдруг почувствовала, что это очень возбуждает – она стояла обнаженная перед одетым мужчиной.

– Присядьте, – сказала она, указывая на кровать. Герцог взглянул на нее с удивлением, но все же сел. Затем, опираясь на локти, откинулся на спину.

– Ты очень быстро усваиваешь уроки, – проговорил он, наблюдая, как она расстегивает его панталоны. – Так как же ты намерена меня ублажать? Языком и губами? Кажется, этому я тебя еще не учил.

Джейн поняла, что герцог имел в виду, но сейчас у нее на уме было совсем другое. Расстегнув последнюю пуговицу на панталонах, она принялась поглаживать пальцами отвердевшую мужскую плоть. Затем, забравшись на кровать и встав на колени, раздвинула ноги и опустилась на бедра герцога – так, чтобы он вошел в нее. Положив руки ему на плечи, она выгнула спину и заглянула в его темные глаза.

– Хорошо, Джейн, замечательно… – пробормотал Трешем, и Джейн почувствовала резкий запах спиртного.

Однако он по-прежнему был неподвижен, и это совершенно не походило на их обычные любовные игры – ведь прежде, даже лежа на спине, он двигался вместе с ней, вернее, они двигались в одном ритме.

Джейн с трудом удержалась от стона. Она все больше возбуждалась, и сейчас ей хотелось только одного – хотелось ощутить его отклик и почувствовать его страсть. Но герцог ни разу даже не шевельнулся. «Он наказывает себя и меня заодно, – подумала Джейн. – Наказывает за вчерашнюю откровенность, которую, наверное, считает слабостью».

По-прежнему стоя на коленях, Джейн чуть приподнималась и скова опускалась. Делая то, что обычно делал он, он раз за разом вбирала в себя возбужденную мужскую плоть. Наконец, не выдержав, она еще больше выгнула спину и, запрокинув голову, со стоком закрыла глаза.

Джейн хотелось, чтобы Джоселин почувствовал, что он е небезразличен, что она нуждается в нем. И почему-то ей казалось, что и он в ней нуждается, хотя, возможно, не осознает этого.

Джейн не знала, как долго это продолжалось – как долго он оставался безответен, но чувствовала, что желание становится все острее, превращается в подобие боли, становится неотличимым от боли. И наконец…

Неожиданно его ладони легли ей на бедра и с силой сжали их. Джейн тихонько застонала, почувствовав, как он ре привлек ее к себе. Затем услышала свой крик, но казалось, это кричала не она, а какая-то другая женщина, кричала где-то вдалеке. Наконец он застонал, и Джейн почувствовала, как в нее изливается его горячее семя.

О благословенный миг… Теперь он наконец-то утешится. Теперь они будут лежать вместе, в объятиях друг друга, А потом будут говорить, и она сумеет превратить мрачного герцога Трешема в прежнего Джоселина.

И завтра расскажет ему обо всем, поделится с ним своей ужасной тайной.

Джейн никак не могла отдышаться. Все еще сидя на бедрах герцога, она подняла голову и мечтательно улыбнулась.

Он с усмешкой пробормотал:

– Чертовски увлекательно, Джейн. Ты делаешь успехи. Не сомневаюсь, что ты стоишь тех денег, что я тебе плачу.

Тут он приподнял ее и уложил на спину. Затем поднялся с кровати и начал застегивать пуговицы на панталонах.

На Джейн словно вылили ушат ледяной воды. Натянув на себя одеяло, она проговорила:

– Я прекрасно понимаю, за что вы мне платите, ваша светлость. И не надо напоминать об этом только потому, что вчера вы, утратив самоконтроль, поделились со мной некоторыми из своих воспоминаний, о чем теперь глубоко сожалеете.

Герцог удивленно поднял брови:

– Полагаете, Джейн, я оскорбил вас, сказав, что вы весьма искусны в постели? Поверьте, я не бросаюсь такими комплиментами.

Он накинул на плечи плащ.

– Да, я оскорблена, ваша светлость, – сказала Джейн. – Оскорблена, потому что вы пытаетесь унизить меня подобными разговорами. А все из-за того, что вы стыдитесь своей вчерашней откровенности, стыдитесь, что были откровенны с женщиной, вашей содержанкой. Но мне казалось, мы стали друзьями, а друзья доверяют друг другу и делятся своими тайнами. Выходит, я ошибалась. Мне не следовало забывать, что вы платите мне за это. – Чуть приподнявшись, Джейн окинула взглядом кровать. – А сейчас… Я очень устала, выполняя свои обязанности. Всего хорошего, ваша светлость. Спокойной ночи.

– Значит, друзья доверяют друг другу?

Герцог вперился в нее взглядом, и глаза его стали совсем; черными. Джейн казалось, что он сейчас ударит ее, но Трешем, криво усмехнувшись, вышел из спальни.

Джейн вдруг поняла, что ее трясет словно в лихорадке. Она чувствовала себя ужасно одинокой и несчастной.

Джоселин возвращался домой в отвратительном расположении духа. Теперь он презирал себя с полным на то основанием. Он чувствовал себя так, будто изнасиловал Джейн, хотя с прежними своими любовницами обращался не лучше, чем сейчас с ней… И он презирал ее. Джейн не должна была допускать его к себе этой ночью – должна была немедленно прогнать. А она его обслужила как опытная куртизанка.

Он ненавидел ее за то, что она целую неделю водила его за нос, заставила поверить, что он нашел не только прекрасную любовницу, но и родственную душу.

Она пользовалась его доверием, а сама таилась под личиной куртизанки по имени Джейн Инглби. И после этого еще посмела говорить о дружбе!

А ведь ему уже казалось, что он способен ее полюбить.

Он ненавидел ее за то, что она лишила его надежды. Лишила в тот момент, когда он готов был поверить: жизнь стоит того, чтобы ею дорожить.

Она извлекла его из уютного кокона, в котором он без малого десять лет, и теперь ему уже не удастся вернуться прежней жизни.

Он ненавидел ее.

Он даже не мог думать о ней как о Саре.

Для него она была Джейн.

Но Джейн Инглби не существовала.

Когда Трешем добрался до дома, дала о себе знать головная боль – верная спутница похмелья. Если ему повезет, то к утру он сможет думать лишь о своих телесных страданиях. Впрочем, это продлится недолго, ведь физические страдания – ничто по сравнению с мучениями нравственными.

* * *

Мик Боудеи наблюдал за домом, прячась в тени соседних особняков. Он видел, как герцог Трешем подошел к двери и сунул ключ в замочную скважину. Вскоре наверху, вероятно, в спальне, зажегся свет. Дом, несомненно, был любовным гнездышком – у герцога имелся собственный ключ, он провел здесь некоторое время, после чего отправился домой.

У Мика был трудный день, и задерживаться не имело смысла. Тем более что любовница Трешема не выбежала, чтобы его проводить, и даже не выглянула из окна, чтобы помахать на прощание.

Но она может выйти из дома завтра – на прогулку или за покупками. Ему, Мику, и надо-то совсем немного. Он лишь бросит на нее взгляд, и все. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, действительно ли любовница герцога – это Джейн Инглби, она же леди Сара Иллингсуорт. У Мика было предчувствие: женщина, живущая в этом доме, – та самая, которую он ищет. Сыщик привык доверять своей интуиции и полагал, что она и на сей раз его не подведет.

Мик решил, что вернется завтра и станет следить за домом, пока не увидит живущую здесь женщину. Конечно, можно было бы послать для такой нудной работы помощника, поскольку у него, Мика Боудена, имелись дела и поважнее… И все же любопытство взяло верх. К тому же он слишком долго гонялся за преступницей, и теперь ему хотелось самому осуществить захват.

Глава 20

Нарушив многолетнюю традицию, Джоселин не поехал в парк – в это утро у него ужасно болела голова. Слуга, явившийся приготовить хозяину ванну, был немало удивлен, когда увидел, что Трешем все еще лежит в постели. Солнце било герцогу в глаза, но он не открывал их.

Слишком долго предаваться мукам похмелья, заодно мучая слуг, Трешем не мог. Его ждали важные дела. К счастью, у него была возможность поговорить с Броумом и Кимбли накануне вечером. Однако к графу Дербери следовало явиться q визитом – граф носа не показывал на улицу, как, впрочем, и его племянница, то есть леди Сара Иллингсуорт.

Дербери все еще находился в Лондоне и по-прежнему жил в отеле «Палтни». Джоселин узнал об этом, явившись в выше названную гостиницу часов в десять утра. Граф согласился принять Трешема, хотя был весьма озадачен визитом. Раньше они лишь раскланивались при встрече – не более того. Когда принесли визитную карточку герцога, граф сидел в гостиной своего номера. Визитера проводил не служащий отеля, а личный слуга графа.

– Трешем? Как поживаете?

– Спасибо, неплохо, если учесть, что я мог бы бездыханным лежать в собственной постели с перерезанным горлом! Вернее, покоился бы в могиле, поскольку Сара Иллингсуорт покинула мой дом уже две недели назад.

– О… Садитесь, пожалуйста. Позвольте предложить вам выпить. – Для графа информация была не нова, но он знал, что сыщик с Боу-стрит обо всем рассказал герцогу.

– Трешем, вы не знаете, где она сейчас находится? Ничего о ней не слышали?

– Ничего. Благодарю вас, – кивнул Джоселин, прими мая бокал. Взглянув на его содержимое, он почувствовав спазмы в желудке. – Дербери, вы должны понять: когда леди Сара жила у меня в доме, она была одета как служанка и скрывалась под вымышленным именем. Она была просто прислугой. Мне и в голову не пришло спросить ее, куда он направляется.

– Да, разумеется. – Наполнив свой бокал, граф уселся массивный стол, стоявший посреди комнаты. – Знаете, Трешем, эти сыщики с Боу-стрит не стоят и четверти того, что и платят. Бездельники и негодяи… Я торчу здесь уже боль месяца, в то время как опасная преступница находится на свободе. Поверьте, от нее всего можно ожидать. Я совсем недавно узнал о том, что она три недели жила в Дадли-Хаусе. Трешем, вы подвергались смертельной опасности…

– Мне следует благодарить судьбу, что ничего страшного не произошло, – сказал Джоселин. – Она ведь убила вашего сына, не так ли? Мои соболезнования…

– Спасибо, – кивнул Дербери.

Графу явно было не по себе. Джоселин, внимательно наблюдавший за ним, нисколько в этом не сомневался.

– К тому же она вас обокрала, – продолжал Джоселин. – За три недели, проведенные в Дадли-Хаусе, леди Сара Иллингсуорт, должно быть, успела неплохо ознакомиться с домом. Следовательно, она прекрасно знала о том, что в доме хранятся ценные вещи. Признаться, я теперь опасаюсь, что и у меня что-нибудь пропало. Надеюсь, вы меня понимаете…

Граф бросил на Трешема пытливый взгляд, но так и не понял, куда он клонит.

– Да, я вас понимаю, – пробормотал Дербери. Немного помедлив, герцог продолжал:

– Конечно же, имея такую родственницу.,. Я хочу сказать, что леди Сара находится в зависимости от вас, к тому же, смею заметить, она причинила вам такую боль и выставила вас на осмеяние… Полагаю, вы хотели бы поскорее найти ее, не обращаясь к услугам официальных властей. Так вот, будь я на вашем месте, я бы как следует выпорол ее до того, как скажет свое слово закон. Только так нужно поступать с ослушницами. Женщины понимают только язык силы, как я слышал. Мне хотелось бы кое о чем поговорить с вами. Во-первых, объяснить причину моего прихода к вам.

Дербери молча кивнул. Граф не знал, как следовало понимать только что прозвучавший монолог. Что это было – завуалированное оскорбление или неуклюжая попытка выразить соболезнование?

– Я опросил нескольких своих слуг, – сказал Джоселин (разумеется, ничего подобного он не делал), – и они заверили меня, что моя сиделка, представившаяся как мисс Джейн Инглби, имела при себе всего лишь один саквояж, очень небольшой. Так вот, возникает вопрос; где она прячет целое состояние, где прячет деньги и драгоценности, которые у вас похитила? Ваши сыщики… Пытались ли они взглянуть на дело под этим углом зрения? Если они найдут деньги и драгоценности, то найдут и беглянку – все очень просто. Вы со мной согласны?

Джоселин пристально взглянул на собеседника, давая понять, что ждет ответа.

– Неплохая мысль, – в смущении пробормотал граф, и Джоселин укрепился в своих подозрениях. Теперь герцог уже почти не сомневался: украденных драгоценностей либо не существовало вовсе, либо речь шла о сущих пустяках.

– Я полагаю, сыщику, которого вы наняли, следовало бы искать драгоценности. Он должен отрабатывать те деньги, что; вы ему платите, а не следить за мной, – добавил Джоселин с добродушной усмешкой.

Дербери бросил на герцога неприязненный взгляд – будто кто бритвой резанул.

– Полагаю, – продолжал Джоселин, – из вчерашнего разговора со мной ваш сыщик сделал вывод, что я – редкостный извращенец. Вероятно, он решил, что герцогу Трешему по душе любовницы, которые могут перерезать ему во сне глотку. Что ж, его можно понять. У меня весьма своеобразная репутациям. Однако, хотя я и нахожу забавным тот факт, что за мной ходят по пятам, мне не хотелось бы, чтобы то же самое повторилось.

Граф промолчал. Он не знал, что затевает нанятый им сыщик.

– Не могу сказать, что сегодня за мной уже начали следить. Ваш сыщик нашел себе другое занятие. Он бродит у дома одной дамы – я посещал ее минувшей ночью. Эта дама – моя любовница, и вы, Дербери, должны понять: она находится под моей защитой и тому, кто будет ее донимать, придется иметь дело со мной. Полагаю, вы обдумаете мои слова и возьмете на себя труд передать их своему сыщику. Забыл, как его зовут.

– Джоселин поднялся с кресла.

– Конечно, я поговорю с ним. – Граф был настроен весьма решительно. – Неужели я плачу этим ищейкам такие деньги за то, чтобы они наблюдали за домом вашей любовницы, Трешем? Это возмутительно!

– Должен заметить, – проговорил. Джоселин, направляясь к двери, – что подобное внимание очень раздражает. Сегодня вечером я этого не потерплю, так и знайте.

– Да-да, разумеется, – кивнул граф. – Я потребую от Мнка Боудена объяснений, поверьте мне.

– Ах да… – Джоселин повернулся уже в дверях. – Именно так его и звали. Мик Боуден. Маленький вертлявый человечек с напомаженными волосами. Всего хорошего, Дербери.

* * *

Вполне удовлетворенный своим утренним визитом, Джоселин бодро вышел из отеля. Даже головная боль уже не так донимала его. Герцог надеялся, что Джейн не станет выходить из дома. Впрочем, едва ли следовало этого опасаться – ведь она еще ни разу не выходила и предпочитала гулять в саду. Теперь-то Трешем понимал, почему его любовница не желала появляться на людях.

Все утро Джейн провела в трудах, вырывая с корнем сорняки, приводила в порядок дальний уголок сада. И все же она ни на минуту не забывала о прошедшей ночи… Джейн убеждала себя в том, что конец наступил. Герцог сам говорил ей об этом: неделя страсти, потом угасание, а затем – полный разрыв.

Страсть умерла, и теперь все будет по-другому – Джейн почти не сомневалась в этом.

Удивляло лишь одно: все произошло слишком неожиданно. Возможно, ей предстоит пережить еще несколько подобных визитов. Но рано или поздно Джоселин решит, что настало время положить конец их отношениям, после чего Куинси явится к ней для переговоров. Но обсуждать им, в сущности, нечего. Все оговорено в контракте.

И она больше никогда не увидит Джоселина.

Джейн неосторожно ухватилась за листья крапивы и вскрикнула – злая крапива жгла даже сквозь перчатки.

«Значит, такова моя судьба», – сказала себe Джейн. Она отдаст себя в руки правосудия, И вскоре сможет сделать это без всяких сожалений. Вскоре ее судьба перестанет иметь для нее значение, и она лишь из принципа будет отвергать вздорные обвинения графа. Да, вздорные – ведь она не хотела убивать Сидни, он сам во всем виноват.

Тяжко вздохнув, Джейн склонилась над очередным кустом крапивы.

Джейн успела убедить себя в том, что ночная встреча с Джоселином была последней, и немало удивилась, когда вскоре после полудня в доме появился не Куинси, а его хозяин. Oна услышала, как отворилась парадная дверь, и замерла в ожидании. Вскоре на лестнице послышались шаги, затем в двери комнаты осторожно постучали. Это был Джейкобс.

– Его светлость просит вас спуститься в гостиную, – coобщил слуга. – Он ждет вас там.

Сердце Джейн заныло. Она тотчас же вспомнила о том что они с Джоселином не пользовались гостиной уже больше недели.

Герцог стоял перед холодным камином. И был такой же мрачный, как и накануне.

– Добрый день, Джоселин, – сказала она.

Он молча кивнул, было совершенно очевидно, что настроение его со вчерашнего дня нисколько не улучшилось. Джейн вдруг поняла, зачем он пришел. Ну конечно, герцог решил, что не следует посылать к ней Куинси. Решил, что все скажет сам.

Конец. Всему конец. Всего через десять дней.

И ведь он даже не поздоровался.

– Это была ошибка, – тихо сказала она. – Когда ты спросил, можно ли заглянуть в соседнюю комнату, мне надо было проявить твердость и сказать решительное «нет». Тебе нужна просто любовница. Джоселин. Нужны ничем не усложненные отношения с женщиной. Ты боишься дружбы, боишься эмоциональной близости. Боишься даже самого себя. Ты не хочешь изменить свою жизнь и живешь подл властью воспоминаний. Тебе кажется, что ты утратишь мужественность, если станешь самим собой. Мне не следовало говорить с тобой о твоем прошлом. Я должна была лишь ублажать тебя в постели, не более того. Напрасно я пустила тебя в свою келью.

– В самом деле? – усмехнулся герцог. – Может, у тебя есть для меня еще какие-нибудь перлы мудрости?

– Я не стану требовать соблюдения условий контракта, – продолжала Джейн. – С моей стороны было бы бесчестно настаивать на том, чтобы ты содержал меня целых пять лет. С этого момента можете считать себя свободным, ваша светлость. Завтра меня здесь уже не будет. Если пожелаете, я покину ваш дом сегодня, ближе к вечеру.

«Пожалуй, сегодня даже лучше. Уйти так, чтобы не было времени на раздумья, И сразу отправиться в „Палтни“. Или самой разыскать сыщиков, если графа в отеле не окажется».

Трешем с минуту молчал, пристально глядя в глаза Джейн.

– Да, вы правы, наш контракт не имеет силы, – проговорил он наконец. – В контракт закралась ошибка,..

Джейн похолодела. Только сейчас она поняла, на что надеялась все это время. Она отчаянно надеялась на то, что герцог станет с ней спорить, начнет уговаривать… Надеялась, он станет прежним Джоселином.

– Полагаю, – продолжал он, – что контракт признается недействительным, если одна из сторон использует вымышленное имя. Я не специалист в вопросах права, это прерогатива Куинси, но мне кажется, что я прав, Сара.

Она замерла, оцепенела… Ей вдруг почудилось, что на нее повеяло могильным холодом. И казалось, она вот-вот задохнется.

Опустившись на стул, Джейн прошептала:

– Это не мое имя.

– Прошу прощения. – Герцог с усмешкой поклонился. – Я забыл, что вы всегда настаиваете на формальностях. Мне следовало сказать «леди Сара». Так лучше?

Она покачала головой;

– Вы не понимаете. Это не мое имя. Меня зовут Джейн.

Она закрыла лицо ладонями, но тут же, почувствовав, что руки ее дрожат, опустила их на колени.

– Как вы узнали?

– У меня был посетитель, – ответил Трешем. – Сыщик с Боу-стрит. Как я понял, в поисках леди Сары Иллингсуорт он направился к некой шляпнице, к мадам Лорен, если не ошибаюсь. В результате сыщик пришел к выводу, что Джейн Инглби и леди Сара – одно и то же лицо.

– Я собиралась вам рассказать, – пробормотана Джейн. И тотчас же поняла, что подобное оправдание звучит нелепо.

– В самом деле? – Трешем поднес к глазам лорнет и оглядел ее с ног до головы. – Простите меня, леди Сара, но я не верю. Вы самая искусная лгунья из тех, кого мне доводилось встречать. Боюсь, что к разговорам о близкой дружбе и эмоциональной близости это тоже относится. Вам нужно было со мной подружиться, и, к стыду своему, я попался на вашу удочку. Вы сумели меня одурачить. На какое-то время. Не очень долгое.

Трешем уронил лорнет, и тот повис на цепочке.

Ею овладело искушение попытаться переубедить его, заставить поверить ей. Она хотела сказать, что после его саморазоблачении решила подождать и лишь потом раскрыть ему свою душу. Слишком велико было эмоциональное напряжение того вечера. Но он ей все равно бы не поверил. Поменяй судьба их местами, она бы ему не поверила, разве не так?

– Он знает, где я? Тот сыщик?

– Он шел за мной прошлой ночью и стоял возле дома, пока вы ублажали меня наверху. О, не надо тревожиться. Я согнал ищейку, по крайней мере, с этого конкретного места, хотя, как мне кажется, я его не смог обмануть. Он умнее того кто его нанял, я полагаю.

– Граф Дербери все еще в «Палтни»? – спросила она.

– Он был там утром, когда я пришел к нему с визитом.

Она побледнела. В ушах стоял звон. Стало трудно дышать. Но она приказала себе держаться. Нет, она не упадете в обморок.

– О, я не стал вас выдавать, леди Сара, – прищурившись, успокоил ее Трешем.

– Спасибо. Я бы предпочла сама явиться к графу. Если вы дадите мне минуту, чтобы собраться, я могу покинуть дом в вашем присутствии. Надеюсь, вы не сообщили о том, что я ваша содержанка, это афишировать ни к чему. Надеюсь, что мистер Куинси и слуги умеют держать язык за зубами. Это, полагаю, одно из необходимых условий их пребывания в доме. Вам не нужен скандал, не так ли? Джейн встала.

– Сядьте!

Он сказал это достаточно тихо, но таким тоном, что она подчинилась. Не задумываясь.

– Вы виновны в тех преступлениях, которые вам вменяют? – спросил он.

– Убийство? Воровство? – Джейн смотрела на свои сжатые на коленях руки. Пальцы побелели от напряжения. Это она отметила как бы между прочим, словно все происходило не с ней. – Я ударила его. Я взяла деньги. Таким образом, я виновата.

– А драгоценности?

– Браслет лежит в моей сумке наверху.

Она ничего не станет объяснять, не будет оправдываться. Она ничего ему не должна. Вчера все было бы по-другому. Теперь он для нее – ничто.

– Вы ударили его… топором? Пистолетом?

– Книгой, – сказала она.

– Книгой?!

– Острый угол задел висок. Пошла кровь, он побледнел и закачался. Если бы он сел, все могло обернуться иначе, но он продолжал наступать на меня. Когда я увернулась, он потерял равновесие и ударился головой о камин. Я велела слугам отнести его наверх и сама сидела с ним, пока не приехал врач. Когда я уезжала, он был жив, хотя и находился без сознания.

Итак, она все же пустилась в объяснения. Джейн по-прежнему смотрела на свои руки.

– Он продолжал наступать, – тихо повторил Джоселин. – Зачем он вообще к вам полез? Потому что застал вас за кражей?

– О, что за чушь, – презрительно сказала Джейн. – Он хотел меня изнасиловать.

– В Кзндлфорде? В доме своего отца? Воспитанницу своего отца?

– Его родителей не было, – пояснила она. – Граф и графиня уехали на несколько дней.

– Оставив вас наедине с Джардином?

– Да. И с престарелой родственницей. – Джейн усмехнулась. – Эмили слишком любит наливку. К тому же она любит Сидни – любила… – Джейн почувствовала, как внутри сжался комок. – Он ее напоил и отправил спать. В тот вечер, кроме слуг, в доме было только несколько его дружков.

– И друзья не защитили вас? Среди них не было ни одного, на кого вы могли бы положиться, рассказать правду о том, как погиб Джардин?

– Они все были пьяны. Они сами его подстрекали.

– И он не боялся гнева отца? Не боялся неизбежных последствий насилия?

– Полагаю, он рассчитывал на то, что мне будет стыдно об этом рассказывать. Он рассчитывал на то, что я покорно соглашусь выйти за него замуж. Но если бы я даже рассказала обо всем графу, он сделал бы то же самое: выдал меня за Джордина. Они оба этого хотели и постоянно принуждали меня согласиться, пока не вывели из себя до такой степени, что я действительно могла схватиться за топор.

– Невеста поневоле. Да, очень похоже на Джардина, Особенно если невеста прекрасна, как богиня. Я не слишком хорошо знаю Дербери. Но сегодня утром он не произвел на меня приятного впечатления. Зачем вы взяли деньги и удрали, позволив ему представить все как кражу? Совсем не похоже на Джейн Инглби, но ведь ее и не существует в природе, не так ли?

– Я взяла пятнадцать фунтов, – ответила ока. – Вот уже полтора года со дня смерти отца, граф не выплачивал мне ни копейки из положенного отцом содержания. Он говорил, что в Кзндлфорде не на что тратить деньги. Я полагала, что он задолжал мне более этой суммы. Браслет был свадебным подарком отца моей матери. Мама, умирая, передала его мне, но я попросила отца хранить браслет в сейфе с другими семейными реликвиями. Граф всегда отказывался отдать мне браслет и не признавал, что он принадлежит мне. Я знала комбинацию цифр в сейфе…

– Как глупо с его стороны, – пробормотал Джоселин. – Глупо так нагло лгать.

– Я не убегала. Мне просто все они надоели. Я приехала в Лондон, чтобы пожить у леди Уэбб, моей крестной матери. Лорд Уэбб был назначен моим опекуном вместе с графом, но он умер, а отец не подумал назначить кого-то вместо него. Но, приехав в Лондон, я узнала, что леди Уэбб в отъезде и должна вернуться не скоро. Вот тогда я запаниковала. Я подумала, что Сидни мог серьезно пострадать. Я понимала, что мне поставят в вину и исчезнувшие деньги, и браслет. Никто из свидетелей все равно правды не скажет. Я поняла, что оказалась в беде.

– Ваше положение усугубилось еще и тем, что вы стали скрываться. Не так ли?

– Да.

– Есть ли у вас… были ли у вас друзья в Кэндлфорде? Хотя бы один человек, которого вы бы считали другом? Кто мог бы за вас постоять?

– Брат моего отца после, смерти папы унаследовал графский титул, а Сидни – его наследник. В округе нет никого достаточно влиятельного, кто бы мог противостоять им, приютить меня. А мой лучший друг гостил у своей сестры.

– Гостил? Ваш друг – мужчина?

– Чарлз. Чарлз Фортескью.

– Ваш друг и поклонник?

Впервые за все время она подняла взгляд. Шок прошел. Она чувствовала себя более уверенно и понимала, что у Трешема нет прав устраивать ей допрос. А она не обязана ему отвечать. Она была всего лишь его любовницей. А прошлая неделя перечеркнута, ее больше не существовало. Она ничем ему не обязана: Джейн не собиралась ни принимать от него деньги, ни забирать с собой что-либо из одежды, заказанной им.

– Друг и поклонник, – твердо повторила она. – Мы должны были пожениться, но не скоро. Мне не разрешено выходить замуж без согласия графа до исполнения двадцати пяти лет.

– Но ведь этому не бывать? – Он скова поднес к глазам лорнет, но Джейн теперь этим не запугаешь. – Вы хотите сказать, что он не захочет жениться на убийце, леди Сара? Как это не по-джентельменски! И он не захочет к тому же взять в жены падшую женщину?

– Но все дело в том, что я не выйду за него замуж.

– Абсолютно верно. Законы нашей страны запрещают многоженство, леди Сара.

О, как отвратительно в его устах звучит это – «леди Сара».

– Многоженство?..

«Чарлз встретил другую женщину и женился на ней?» – промелькнуло у нее в голове. Однако Джейн успела подумать и о том, откуда герцог Трешем мог узнать об этом.

– Сэр Чарлз Фортескью, – изрек Трешем с холодной надменностью, – не женится на моей жене. Будем надеяться, что сердце его не разобьется, я что-то не заметил, что он перевернул вверх дном небо и землю, чтобы отыскать вас и прижать к груди. Можно также надеяться, что и ваше сердце не будет разбито, хотя мне, откровенно говоря, все равно.

Джейн встала.

– Вашей женой?! – переспросила она в изумлении. – Вашей женой? Какой абсурд! Вы решили, что обязаны жениться на мне, потому что я – леди Сара Иллингсуорт из Кэндлфорда, а не Джейн Инглби из приюта?

– Точнее я не сумел бы выразить свою мысль.

– Не знаю, что вы решили делать в оставшуюся часть дня, – сказала она, глядя прямо в его темные, цинично холодные глаза и чувствуя, как холод его взгляда пробирается ей под сердце, – но у меня есть важные дела. Мне надо посетить «Палтни». Так что прошу меня извинить, я вас покидаю. –Джейн направилась к двери.

– Сядьте, – сказал он так же тихо и повелительно. Джейн повернулась к нему лицом.

– Я вам не прислуга, я не ваша…

– Сядьте! – еще тише произнес он.

Джейн остановилась, не сводя с него глаз, она приблизилась к нему вплотную.

– Повторяю, я не у вас в услужении. Если вы имеете сообщить мне что-то еще, обходитесь без окриков. Я вас прекрасно слышу и стоя.

– Вы испытываете мое терпение, миледи, – зло прищурившись, сказал Трешем.

– А мое терпение уже исчерпано, ваша светлость, бросила она, вновь направляясь к двери.

– Леди Сара! – Он все же сумел остановить ее на полпути. – Я хотел бы кое-что прояснить. Скоро, в течение нескольких ближайших дней, вы станете герцогиней Трешем. Ваше личное мнение на этот счет абсолютно не важно. Мне все разно, что вы думаете или чувствуете. Вы будете моей женой. И весь остаток жизни станете сожалеть о том, что появились на свет.

Если бы ее так не душил гнев, она бы рассмеялась. Чтобы успокоиться, она медленно присела на ближайший стул, расправила складки платья и очень спокойно взглянула на него.

– Как вы смешны, когда играете роль надменного аристократа, – сказала она, поджав губы. Джейн приготовилась к очередной битве.

Глава 21

Он был удивлен силой собственной ненависти. Он никогда и ни к кому не испытывал ненависти, за исключением разве что своего отца. Даже мать он не мог ненавидеть. Возможно, ни к чему ненавидеть того, к кому не питаешь особых чувств. Больше всего он хотел бы испытывать к леди Саре полное безразличие.

Он почти добился своего, называя ее мысленно этим именем. Но глаза его видели Джейн Инглби.

– Вам не придется лицезреть своего ненавистного мужа слишком часто. Могу вас успокоить на этот счет. Вы будете жить в Актоне, а вы знаете, как мне нравится бывать там. Так что наши встречи будут происходить раз в год или около того, не более, ведь когда-то я должен буду сделать вам ребенка. Если вы очень плодовиты, то за первые два года брака сможете родить мне двух сыновей, и этого, я полагаю, будет достаточно для продолжения рода. Если вы очень способны по этой части, то, возможно, уже понесли.

Он поднял лорнет к глазам и внимательно осмотрел ее живот.

Она сидела подчеркнуто прямо, с презрительно поджатыми губами. Он был рад, что она взяла себя в руки. Она показалась ему очень бледной, и в сердце Трешема шевельнулась жалость. Она смотрела на него в упор своими ясными синими глазами.

– Вы забыли одну вещь, ваша светлость. В нашем обществе женщины не находятся в рабстве, хотя и опасно близки к этому. Вы можете притащить меня к алтарю на аркане, но, когда придется отвечать на вопрос священника, я скажу «нет», поставив вас тем самым в весьма неловкое положение.

Он понимал, что ему бы следовало радоваться ее очевидному нежеланию идти под венец. Но она его обманула, сделала из него дурака однажды. Теперь он должен доказать, что его воля сильнее. И он сумеет заставить ее подчиниться своей воле. Даже если ему не хотелось брать ее в жены в той же степени, как ей не хотелось иметь его мужем.

– Кроме того, – продолжала она, – я еще несовершеннолетняя. И в соответствии с волей отца не могу без согласия моего опекуна выйти замуж, пока мне не исполнится двадцать пять. Если я сделаю это, то потеряю свое наследство.

– Наследство?

– Все, чем владел отец – за исключением Кэндлфорда и титула, конечно, – будет принадлежать мне или моему мужу, если я выйду замуж с согласия опекуна.

Теперь многое становилось понятным. Дербери завладел Кэндлфордом и управлял всем прочим имуществом покойного графа. Если бы он заставил леди Сару стать членом его семьи, то стал бы полноправным владельцем всего, что по праву наследования принадлежало ей. Или, что тоже возможно, он мог бы сделать ее жизнь невыносимой, вынудив выйти замуж без его согласия. В обоих случаях граф Дербери оказался бы в выигрыше.

– Значит, – сказал он, – если вы нарушите волю отца, все перейдет к самому графу.

– Да.

– Ну что же, пусть забирает все ваше имущество, Я богат, могу взять жену и без приданого.

– Думаю, если меня обвинят в убийстве, наследства я все равно лишусь. Возможно, меня даже повесят. Но я буду бороться изо всех сил за то, что считаю своим. И я ни за кого не выйду замуж, что бы ни случилось, – ни за Чарлза, ни за вас, пока мне не исполнится двадцать пять. Тогда я буду свободна. К этому времени я могу умереть или быть заживо похороненной в тюрьме или на каторге. Но остается вероятность того, что к двадцати пяти я стану свободна. И я не стану ничьей рабой или женой, что в данном случае одно и то же. И уж конечно, не стану вашей рабыней.

Он молча смотрел на нее. Она не отводила глаз. Немногие могли выдержать его взгляд – она была из числа этих немногих. Гордая посадка головы, губы упрямо поджаты, а взгляд казался стальным.

– Как я мог не разглядеть этого раньше, – проговорил он скорее для себя, чем для нее, – холодную пустоту, которая поселилась у вас в сердце. Холодная пустота. В постели вы можете быть страстной, но это другое. Это не затрагивает сердца. У вас редкая способность располагать людей к откровенности. Вы умело изображаете симпатию и сочувствие. Вы вбираете в себя чужое тепло, как существо, греющее себя кровью своих жертв. Можно даже не заметить, что вы ничего не даете взамен, Джейн Инглби. Незаконнорожденная дочь некоего джентльмена, воспитанная в образцовом приюте. Все, что вы дали мне, – ложь. И еще ваше тело сирены. Я устал с вами спорить. Мне нужно успеть нанести несколько визитов, но я вернусь. Оставайтесь здесь, пока я не приду.

– Я обидела вас, – сказала она, вставая. – Радуйтесь же, что вы отомстили. Если раньше у меня было сердце, то теперь там действительно пустота. Холодная пустота, как вы изволили сказать. Я отдавала всю себя, потому что чувствовала, как вам это нужно. Мне так и не удалось достучаться до вас, получить от вас ответное тепло, дождаться, чтобы вы подарили мне свое сочувствие и понимание. Вашу дружбу. Не было времени – всего неделя, которая так внезапно закончилась вчера. Идите. Я тоже устала. Я хочу побыть одна. Вы чувствуете, что вас предали ваша светлость? Что ж, я чувствую то же самое.

На этот раз он не стал ее останавливать. Герцог смотрел, как она выходит из комнаты. Сам же не спешил уходить.

Сердце его болело.

А ведь он думал, что у него вовсе нет сердца.

Ей нельзя доверять. Он не станет ей доверять. Повторения не будет.

Предал ли он ее? И что же все-таки она дала ему? Было ли это сочувствием, дружбой или… любовью?

Джейн.

Леди Сара Иллингсуорт.

О, Джейн!

Только в нескольких кварталах от дома он вспомнил, что велел ей оставаться на месте и ждать его прихода. Но она была не из тех, кто подчиняется приказам. Надо было заставить ее дать ему слово. Черт возьми, как он об этом не подумал!

Но не уйдет же она из дома сейчас. Разумеется, она дождется его.

Он не стал возвращаться.

* * *

Леди Уэбб была немало удивлена, когда дворецкий принес ей визитную карточку Трешема и передал его просьбу уделить ему несколько минут, но к тому времени, когда дворецкий открыл перед ним дверь, она уже собралась с духом и не выказала ни малейших признаков удивления. Встала из-за секретера, за которым писала письма, и с улыбкой приветствовала визитера.

Герцог весьма почтительно поклонился, поблагодарив хозяйку дома за то, что она согласилась его принять.

Элегантная леди Уэбб, вдова сорока лет, не принадлежала к числу его близких знакомых. Она вращалась в великосветских кругах и внушала ему уважение.

– Присядьте, – попросила леди Уэбб, указав на кресло рядом с кушеткой, на которую села сама, – и поведайте, что вас привело ко мне.

– Полагаю, – сказал он, сев в кресло, – что вы знакомы с Сарой Иллингсуорт, миледи.

Леди Уэбб теперь куда внимательнее посмотрела на своего гостя.

– Она – моя крестная дочь. Вы что-нибудь о ней знаете?

– Она три недели прожила в Дадли-Хаусе в качестве моей сиделки, когда мне прострелили ногу… э… на дуэли. Ей случилось проходить по аллее в Гайд-парке, когда это произошло. Она спешила в шляпную мастерскую, где трудилась. Разумеется, она скрывалась под чужим именем.

Леди Уэбб сидела очень прямо. И очень тихо.

– Сейчас она в Дадли-Хаусе?

– Нет, миледи. – Он испытывал смущение, чувство, ему доселе почти незнакомое. – Я не знал ее настоящего имени, пока сыщик с Боу-стрит не пришел вчера поговорить со мной. Я знал ее как мисс Джейн Инглби.

– А, Джейн, – сказала миссис Уэбб. – Этим именем ее называли родители. Ее второе имя.

Глупо было так радоваться, но ему стало на удивление хорошо при мысли, что она действительно Джейн и не лгала ему хотя бы в этом.

– Я нанял ее в качестве обслуги, не зная, что она леди, и вы должны меня понять. К тому же она находилась у меня временно.

Леди Уэбб покачала головой и вздохнула:

– И вы, конечно, не знаете, куда она направилась, когда вы ее рассчитали. Вот и я не знаю, где ее искать. Вы за этим ко мне пришли, потому что возмущены обманом – дали приют преступнице? Если бы я знала, где она, Трешем, я бы вам не сказала. Ни вам, ни графу Дербери.

Леди Уэбб произнесла имя графа с нескрываемым презрением.

– Значит, вы не верите, что она виновна в том; что ей вменяют?

Ноздри женщины раздулись и вновь опали, как крылья, – единственный видимый признак волнения. Она держалась величаво и красиво, не касаясь спиной спинки кушетки. Осанкой она очень напоминала ему Джейн – осанка настоящей леди.

– Сара не убийца, – твердо заявила леди Уэбб. – И не воровка. За свои слова я готова ответить – ручаюсь своим состоянием и своей репутацией. Граф Дербери хотел женить на ней сына, которого она от всей души презирала, бедная девочка. Я-то догадываюсь, как Сидни встретил смерть. Если вы пришли ко мне по просьбе Дербери в надежде что-то узнать, вы напрасно тратите время. Свое и мое. В таком случае вам лучше уйти.

– Вы верите в то, что он мертв? – спросил Трешем.

– Джардин? – уточнила леди Уэбб, с недоумением уставившись на него. – Неужто отец стал бы говорить это о живом сыне?

– А он это говорил? Или просто не опровергал слухи, которые ходят по городу?

Леди Уэбб смотрела на гостя с недоверием.

– Почему вы здесь?

Все утро он мучился, представляя, что ответит, если ему будет задан такой вопрос, но так ничего и не придумал.

– Я знаю, где она. Я нашел ей место, когда она покинула Дадли-Хаус.

Леди Уэбб вскочила на ноги.

– Она здесь, в Лондоне? Немедленно везите меня к ней, и я дам ей приют, пока мой адвокат будет разбираться с этими смехотворными обвинениями. Если ваши подозрения подтвердятся и Сидни жив… Впрочем, довольно. Где она?

Джоселин тоже встал.

– Она в Лондоне, миледи. Я привезу ее к вам. Я бы взялл ее с собой, но хотел прежде удостовериться, что она будет здесь в безопасности.

Леди Уэбб готова была пронзить Трешема взглядом.

– Трешем, – спросила она именно то, чего он боялся, и именно так, как могла бы спросить об этом леди Уэбб, настоящая леди, – что за место вы нашли для Сары?

– Вы должны понять, миледи, что она назвалась вымышленным именем, – не очень уверенно заговорил Трешем. – Она сказала, что росла в приюте. Мне было ясно, что она воспитывалась как леди, но я видел, что она очень одинока.

Леди Уэбб на мгновение закрыла глаза, но держалась все так же прямо.

– Везите ее ко мне. Ее должна сопровождать горничная или какая-то иная компаньонка.

– Да, миледи, – согласился Трешем. – Конечно, я именно так и поступлю, учитывая то, что я считаю себя помолвленным с леди Сарой Иллингсуорт.

– Разумеется.

Леди Уэбб окинула его более чем недружелюбным взглядом.

– Какая горькая ирония! – сказала она. – Убежав от одного негодяя, она угодила в западню к другому. Привезите ее ко мне. Немедленно.

Джоселин поклонился, преодолев искушение придать лицу привычное выражение надменности и высокомерия. Эта женщина по крайней мере достаточно честна и откровенна, она не стала бы довольно потирать руки от того, что ее крестная дочь заманила в сети герцога Трешема.

– В любом случае обратитесь за помощью к вашему поверенному, миледи, – сказал он. – Л же постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы восстановить доброе имя моей невесты и освободить ее от неподобающего опекунства. Всего вам доброго.

Леди Уэбб не пошла проводить его до двери, она так и стояла посреди комнаты – прямая, гордая и враждебная, но в этот дом он мог отвезти Джейн без опасения. Наконец, Джейн будет под опекой у настоящего друга!

* * *

Джейн оставалась в спальне целый час после того, как ушел Джоселии. Она неподвижно сидела на табурете возле трюмо, сложив руки на коленях, уставившись на ковер под ногами.

Затем она встала, сняла всю одежду, что была на ней, все, что было заказано и доставлено сюда на его деньги… Достала из гардероба простое муслиновое платье, такое же скромное белье, те чулки, в которых приехала в Лондон, и вновь оделась. Заплела волосы в косы и туго закрутила их в узел, спрятав под серой шляпкой. Накинув такой же серый плащ, она всунула ноги в старые туфли, надела старые перчатки и, взяв сумку с немногими пожитками – главное, с бесценным браслетом, лежавшим на дне, – тихо вышла из комнаты.

К несчастью, Филипп был в холле. Он посмотрел на нее удивленно – никогда прежде она не выходила одна, к тому же одета была слишком просто.

– Вы уходите, миледи? – спросил он, хотя все было ясна итак.

– Да, – с улыбкой ответила Джейн, – пойду подышу воздухом.

– Да, миледи.

Филипп поспешно открыл перед ней дверь, неуверенно взглянув на ее сумку.

– Что мне сказать, если его светлость спросит, куда вы отправились?

– Скажите, что я пошла на прогулку.

Джейн пришлось приложить немалые усилия к тому, что бы беззаботно улыбаться. Ступив на порог, она испытала ужас который, наверное, наваливается на человека на краю пропасти. Но она сделала решительный шаг – за порог, в бездну.

– Я ведь не пленница, не так ли?

– Конечно, нет, миледи, – торопливо согласился Филипп. – Приятной вам прогулки.

Джейн захотелось вернуться, чтобы попрощаться по-человечески. Филипп всегда старался угодить ей и относился и ней с искренней симпатией. Но медлить было опасно. Джейн вышла на улицу и услышала, как дверь закрылась за ее спиной. Словно дверь тюрьмы. С той лишь разницей, что тюрьмой для нее стал весь мир.

Джейн решила, что расстроенные нервы играют с ней злую шутку, когда менее чем через пять минут почувствовала, что за ней следят. Она решила не оглядываться. Ускорять или замедлять шаг тоже не имело смысла. Она продолжала идти вперед уверенной походкой, с прямой спиной и гордо поднятой головой.

– Леди Сара Иллингсуорт? Добрый день, миледи, – раздался у нее за спиной чей-то голос.

Голос был довольно приятный, но совсем незнакомый,.. Джейн показалось, что по спине ее снизу вверх ползет что-то мерзкое и липкое, похожее на жабу. От страха подкосились колени, подкатила тошнота. Она остановилась и медленно повернулась к незнакомцу.

– Полагаю, вы – сыщик? – спросила она.

Он не производил внушительного впечатления. Не вышел ни ростом, ни осанкой. Жалкая пародия на денди.

– Да, миледи. К вашим услугам, – сообщил сыщик, не посчитав, однако, нужным поклониться.

Выходит, Джоселин ошибался. Наблюдение за домом так и не было снято. Он говорил, что сыщик въедлив, но, видимо, не думал, что настолько. Почуяв, что добыча близка, он решил даже пренебречь приказами своего нанимателя.

– Я облегчу вам задачу, – сказала она, удивляясь тому, как твердо звучит ее голос. Воистину, если не показывать свои страх, он отступает. – Я иду в отель «Палтни» на встречу с графом Дербери. Вы можете сопровождать меня, наслаждаясь сознанием того, что вы меня схватили, если хотите. Но ближе ко мне не подходите и не смейте до меня дотрагиваться. Если же вы все же попытаетесь это сделать, я буду кричать очень громко – прохожих и экипажей здесь довольно. И, поверьте мне, я сумею представить дело так, что вы меня домогались. Так мы договорились?

– Дело в том, – в голосе Мика Боудена звучали нотки сожаления, – что, схватив преступника, я не имею привычки отпускать его или ее на все четыре стороны. И вы – не исключение. Я не позволю вам убежать лишь на том недостаточном основании, что вы – леди и умеете красиво говорить. К тому же с ворами и убийцами не торгуюсь. Если вы постоите тихо и спокойно, пока я свяжу вам за спиной руки, и пойдете со мной послушно, может, никто ничего и не заметит и вам не придется краснеть. Я знаю, дамы этого не любят.

Сыщик, возможно, имел нюх, но мудрости ему явно не хватало. Он решительно шагнул к Джейн, опустив одну руку в карман, и в этот же миг она открыла рот, завизжала и сама испугалась своего крика. Никогда она так не вопила, даже будучи ребенком. Сыщик засуетился. Он вытащил из кармана руку, в которой сжимал конец веревки.

– Ни к чему волноваться, я же не собираюсь…

Но Джейн так и не пришлось узнать, чего он не собирался; делать. Два джентльмена, проезжавшие мимо верхом, уже спрыгивали с коней. Наемный экипаж резко остановился посреди дороги на другой стороне мостовой, и возница богатырского: сложения соскочил с козел, не обращая внимания на окрик молодой женщины, подметавшей улицу, которая обругала его, мол, следить надо за своими клячами. Пожилая супружеская чета приличного вида, с которой Джейн только что разминулась, повернула назад и уже спешила к ней на помощь. И молодой человек гигантского телосложения, которому только в цирке в качестве силача выступать, выскочил неизвестно откуда и схватил Мика Боудена сзади, выкручивая бедняге руки.

Это он не дал сыщику закончить фразу.

– Он пристал ко мне, – сообщила Джейн своим спасителям. – Собирался связать меня этой гадостью, – она указала весьма натурально дрожащим пальчиком на веревку, конец которой торчал из кармана ищейки, – и утащить за собой силой.

Все заговорили разом. Богатырь предложил вывернуть негодяя наизнанку. Возница предложил отвезти хулигана в ближайший магистрат, где его приговорят к повешению.

Один из всадников сказал, что вешать напоказ такую дохлую жабу – только людей смешить, раздавить его на месте, и дело с концом. Пожилой джентльмен не мог взять в толк, как это власти; допускают, чтобы такие негодяи ходили по улицам и набрасывались на женщин. Его жена обняла Джейн за плечи и причитала, выражая ей самое горячее сочувствие и возмущение действиями мерзавца.

– Я сыщик, – объявил Боуден громогласно. – А она – убийца и воровка. Вы только что помешали свершиться правосудию.

Джейн вздернула подбородок.

– Я – леди Сара Иллингсуорт, – с возмущением сказала она, надеясь, что никому из собравшихся неизвестны ходившие о ней слухи. – Шла в отель «Палтни» на встречу со своим опекуном. Он очень рассердится, узнав, что я вышла из дому без своей горничной. У бедняжки сильная простуда. Надо было взять лакея, но я не думала, что у нас в столице к дамам пристают средь бела дня.

Джейн достала платок и поднесла его к глазам. Мик Боуден смотрел на нее с упреком.

– Можно было обойтись и без этого представления, – сказал он сквозь зубы.

– Пойдем, дорогая, – предложила пожилая дама, беря Джейн под руку. – Мы проводим вас в отель «Палтни». Ведь правда, Верной? Нам почти по пути.

– Идите, миледи, – сказал ей один из всадников. – Мы знаем, где вас найти, если понадобится свидетель, чтобы судить вот эту жабу. Но мы, полагаю, обойдемся и без помощи закона. Идите.

– Еще увидимся, – бросил Мик Боуден вслед Джейн. Она удалялась со сцены победительницей – пожилая пара сопровождала ее с флангов, а Мик Боуден оказался в руках жаждущей справедливости толпы. При иных обстоятельствах этот случай мог бы даже позабавить, но не сегодня. Мысленно она поздравила себя за находчивость, подарившую ей еще несколько минут вожделенной свободы. Что ждало ее потом, лучше не знать. Так просто людей не связывают на улице. Видимо, придется пройти и через суд, и через тюрьму.

Джейн от души поблагодарила милых супругов, доставивших ее к дверям отеля, и пообещала, что никогда и шагу не ступит по улицам Лондона в одиночестве – такой глупости больше не повторится. Она были так добры к ней, что Джейн даже стало совестно за то, что она обманула их доверие. Они не знали, что провожают особу, которую разыскивают власти. Впрочем, сама Джейн считала себя виновной лишь в том, что скрывала свое подлинное имя, – она не была ни воровкой, ни убийцей.

* * *

Джейн решительно вошла в отель.

Когда консьерж предложил Джейн отнести графу ее карточку и предупредить о визите, она отказалась, сославшись на то, что Дербери примет ее и без доклада – ведь он ее опекун. Дверь в номер открыл слуга, которого Джейн узнала сразу же. И он узнал ее, от неожиданности раскрыв рот. Джейн вошла в комнату, а слуга торопливо отпрыгнул в сторону.

Джейн осмотрелась. Она находилась в просторной и довольно элегантной гостиной. Граф сидел за столом спиной к двери. Как бы ни хотелось Джейн взять себя в руки, ничего не получалось. Страх парализовал волю – сердце колотилось, как птица в клетке, в ушах шумела кровь.

– Кто там, Паркинс? – спросил граф, не повернув головы.

– Здравствуйте, дядюшка Гарольд, – сказала Джейн.

* * *

Джоселин хотел отвезти Джейн к леди Уэбб немедленно, не теряя времени. Ей не следовало оставаться в этом доме ни одной лишней минуты. Миссис Джейкобс будет сопровождать Джейн в карете.

Но чтобы взять карету, надо было заехать в Дадли-Хаус, а путь туда лежал через Гайд-парк. Проезжая по одной из аллей, Джоселин оказался свидетелем весьма интересной сцены. Несколько джентльменов оживленно жестикулировали и возбужденно что-то обсуждали на поляне в стороне от тропинки.

Трешем понял, что назревает ссора. Раньше он непременно подъехал бы поближе, чтобы разузнать, что происходит, у сейчас у него имелись дела поважнее. И Джоселин не стал бы тратить драгоценное время, если бы не узнал вдруг в одном из господ собственного брата. Его приближение не осталось незамеченным. Вначале зрителями, затем и участниками спора. И вскоре уже все смотрели на Трешема, перешептываясь, будто только его и ждали.

Причина такого пристального внимания вскоре стала очевидной и для Трешема. Все Форбсы наконец собрались вместе. Очевидно, боясь показываться по одиночке, они решили выступить единым фронтом.

– Трешем! – крикнул Фердинанд, оглядывая братьев Форбс с победоносным видом. – Теперь-то мы увидим, кто тут трусливый ублюдок!

– Боже мой, – сказал Джоселин, поднимая брови. – Неужели кто-то из присутствующих мог позволить себе столь вульгарные выражения, Фердинанд? И кто, смею спросить, заслужил столь нелестное определение?

Преподобный Джошуа не был хорошим оратором и не мог увлечь паству своим красноречием, но и трусом он не был. Джошуа подъехал к Джоселину вплотную. Стянув с правой руки перчатку, проговорил:

– Вы, Трешем, трусливый ублюдок и осквернитель брака. И вы встретитесь со мной, если хотите оспорить любое из этих определений.

Джошуа наклонился и бросил перчатку в лицо Трешема.

– С радостью встречусь с вами, – с холодной яростью ответил Джоселин. – Ваш секундант может встретиться с сэром Конаном Броумом в ближайшее же время.

Джошуа отъехал, и его место занял, выделяясь на общем фоне ярко-малиновой формой, капитан Сэмюэл Форбс. Среди зрителей пополз шумок. Джоселин видел, что прочие Форбсы выстроились в очередь. Он зевнул, деликатно прикрывая рукой рот.

– Вы также встретитесь со мной, Трешем, за попрание чести моей сестры, – сказал капитан Форбс, швырнув перчатку в лицо обидчика.

– Если судьба позволит, – ответил ему Джоселин с язвительной надменностью. – Если ваш брат вышибет мне мозги за честь вашей сестры, мне придется отклонить ваше предложение. Впрочем, Броум сделает это от моего имени посмертно.

Капитан Форбс отъехал. За ним, очевидно, должна была наступить очередь Энтони Форбса, но тут Джоселин выставил вперед руку, с нескрываемым отвращением глядя на трех оставшихся братьев.

– Вы должны простить меня, – сказал он с тихой яростью, – но я вынужден отклонить ваше предложение стреляться со мной на поле чести. Понятие чести вам неведомо. Порядочные люди решают свои споры на дуэли – лицом к лицу с обидчиком. Вы же пытались свести со мной счеты, действуя подло и бесчестно. Я стреляюсь только с джентльменами, господа, вас же я таковыми не считаю. Джентльмен не станет мстить обидчику, покушаясь на жизнь его брата.

– К тому же когда этот брат сам может призвать их к ответу за подлость! – с горячностью воскликнул Фердинанд.

Зрители зааплодировали.

– Вы, трое, – сказал Джоселин, поднимая плеть и указывая ею на каждого из братьев по очереди, – получите свое прямо сейчас. Только найдем место менее людное. Драться будем на кулаках. Защищайтесь, но борьба будет без правил и секундантов.

– Браво, Трешем! – закричал Фердинанд. – Но нас двое против троих. Ведь и моя честь задета, и я не хотел бы, чтобы меня лишили удовольствия поучаствовать в наказании подлецов.

Фердинанд спешился и отвел коня в сторону небольшой рощицы, куда указывал Трешем. Тропинок там не было, и посему пешеходы и всадники редко заглядывали туда.

Форбсы не могли отказаться от драки, не потеряв лица. Слишком много зрителей желали увидеть драку в Гайд-парке, Джоселин и Фердинанд скинули сюртуки и жилеты и ступили на травяной ринг – зрители расступились, расширяя круг. Джоселин оказался прав – Форбсам понятие чести не было ведомо. Все сгодится, лишь бы вывести из строя соперника. Не успел начаться бой, как Джоселин обнаружил, что старший Форбс норовит ударить Ферди ногой в пах. К несчастью для нападавшего, у Фердинанда оказалась на редкость стремительная реакция, и он поймал сапог Форбса в воздухе, словно мяч, сбил, соперника с ног, нанеся ему мощный удар в челюсть.

После этого, к радости большинства зрителей, бой уже шел – двое надвое.

Сэр Энтони Форбс, который все-таки успел нанести серьезный удар Джоселину в живот, старался закрепить успех, но получил серию ответных ударов, весьма ощутимых. Боль развязала ему язык, и он стал выкрикивать, что несправедливо получать тумаки ни за что – ось Фердинанду подпилил Уэсли, а бьют его, Энтони.

Толпа загоготала.

– Возможно, в этом и есть высшая справедливость, – проговорил Джоселин, в очередной раз прорвав оборону противника. Затем, дождавшись, пока Энтони отдышится, закрепил успех хуком слева. И перевел дух – соперник лежал в глубоком нокауте. – Советую вам перечитать Библию, в частности то, что написано о Каине и Авеле. Аминь.

Тем временем Фердинанд лупил Джозефа Форбса словно грушу, но, заметив краем глаза, что сэр Энтони поднимается, вывел Джозефа из игры мощным ударом в лицо. Джозеф покатился по траве, зажимая окровавленный нос. Он даже не делал попыток встать.

Джоселин шагнул к двум братьям, молча и безучастно наблюдавшим за визжавшим от боли Джозефом, и вежливо кивнул, давая понять, что аудиенция закончена. Ему оставалось только напомнить, что будет ждать вестей от Конана Броума, своего секунданта.

Фердинанд, который тоже вышел из потасовки целым и невредимым, натягивал сюртук.

– Можно было бы отделать всех пятерых, но жадничать плохо, – со смехом сказал он. – Молодец, Трешем! Ты положил начало традиции – с негодяями никаких дуэлей. Да и зрители повеселились вволю. Мы всем напомнили, что ждет того, кто думает досаждать Дадли. Мы идем в «Уайте»?

Но Джоселин и так потерял слишком много времени.

– Как-нибудь в другой раз. Сейчас у меня срочное дело. – Трешем оценивающе посмотрел на брата и сел на коня. – Фердинанд, ты должен для меня кое-что сделать.

– Все, что угодно.

Фердинанд смотрел на брата с удивлением и благодарностью. Джоселин не так часто его о чем-либо просил.

– Ты должен пустить слух о том, что мисс Джейн Инглби, моя бывшая сиделка и главная музыкальная достопримечательность моего званого вечера, в действительности леди Сара Иллингсуорт. Расскажи по секрету, что я ее случайно нашел и отвез к леди Уэбб и что слухи, которые ходят о ней и порочат ее имя, беспочвенны. Удел многих слухов.

– О, Трешем! Как ты узнал? Как ты нашел ее? Как…

Но Джоселин остановил его, подняв руку.

– Ты сделаешь это? – спросил он. – Сегодня в светской жизни есть званый вечер, раут, бал?

Фердинанд слишком хорошо знал брата, чтобы пытаться узнать у него больше, чем тот хотел сообщить.

– Бал, – сказал Фердинанд. – У леди Уордл. Соберутся все сливки общества.

– Вот там и обмолвись. Все, что от тебя требуется, – сказать об этом один раз. Ну от силы два – на всякий случай. Но не больше.

– Что…

– Потом, Ферди. Все узнаешь потом. Сейчас я должен отвезти ее к леди Уэбб. Дело, кажется, придется делать очень быстро, Ферди. Но мы справимся.

Приятно, подумал Джоселин, направляясь в Дадли-Хаус за каретой, что брат может быть и верным другом, как в те времена, когда они были детьми.

Итак, Трешему предстояли две дуэли подряд – после того, как он уладит дела с Джейн. Не исключено, что она и к леди Уэбб откажется ехать – так, из чистого упрямства, чтобы ему досадить. Надо запастись терпением.

Ужасная, невозможная женщина!

Глава 22

Граф Дербери резко обернулся. Глаза его округлились от изумления.

– Итак, – сказал он, вставая, – вас наконец-то загнали в ловушку, леди Сара? Сыщик с Боу-стрит? И где он?

– Не совсем так, – будничным тоном ответила Джейн и прошла на середину комнаты, на ходу снимая шляпу и перчатки. – Судьба вашей ищейки еще не была окончательно решена, когда я отправилась к вам. Так что, можно сказать, явилась я сюда вполне добровольно. Чтобы выразить сочувствие по поводу вашей потери. И чтобы призвать вас к ответу за то, что вы натравили на меня сыщиков, словно я преступница.

– Вот как? – пробормотал граф. – Он все же оказался прав Я и сам мог бы догадаться. Ты проститутка. Девка Трешема.

Джейн сделала вид, что не слышит его.

– Вы наняли сыщика, который хотел устроить мерзкую комедию – притащить меня сюда на веревке. Со связанными руками. Словно я уличная воровка. Что я украла, смею вас спросить? Что я взяла, принадлежащее вам, а не мне? И еще он назвал меня убийцей. Будто бы я убила Сидни. Но разве я виновата в том, что ваш сын упал и ударился головой, когда гнался за мной, пытаясь схватить и изнасиловать меня? Чтобы затем принудить выйти за него замуж. Он был жив, когда я покинула Кэндлфорд. Я распорядилась отнести его наверх. Я меняла ему повязку и сидела с ним до тех пор, пока не приехал доктор, за которым я же и послала. Мне жаль его, несмотря ни на что. Я никому не желала смерти, даже такому никчемному созданию, как Сидни. Если вы пожелаете сообщить суду, что вашего сына убила я, что ж, я не могу вас остановить. Но предупреждаю, в глазах общества вы будете выглядеть смешно и глупо.

– У вас всегда был злой и дерзкий язык, Сара, – сказал граф, заложив руки за спину и окинув Джейн ненавидящим взглядом. – Но мы еще посмотрим, чьи слова имеют больший вес – графа Дербери или презренной шлюхи.

– Вы наводите на меня скуку, дядюшка Гарольд, – сказала Джейн, усаживаясь на ближайший стул. Она надеялась, он не заметил, что у нее подкашиваются ноги. – Вы так часто повторяетесь. Я бы выпила чаю. Вы позвоните слуге, или я должна это сделать сама?

Но графу Дербери так и не суждено было сделать выбор. В дверь постучали, и молчаливый слуга пошел открывать. Сыщик с Боу-стрит вошел в комнату. Вид у него был явно потрепанный, да и дышал он тяжело. Нос сильно увеличился в размерах и горел как маяк. В руках он держал окровавленный платок. Из одной ноздри текла струйка крови. Он с осуждением смотрел на Джейн.

– Я схватил ее, милорд, – сказал он, – но, к стыду своему, должен сознаться, что она оказалась хитрее и опаснее, чем я думал. Я свяжу ее здесь, если пожелаете, и оттащу в магистрат, пока она не выкинула еще какой-нибудь фокус.

Джейн было его даже жаль. Он словно был создан для того, чтобы из него делали идиота. Жалкая пародия на мужчину. Таким в жизни приходится туго – нельзя давать повод для насмешек, иначе заклюют до смерти. Трудно, наверное, все время доказывать свою состоятельность.

– Я отвезу ее обратно в Корнуолл, – сказал граф. – Там она получит по заслугам. Мы отправляемся сегодня же, после того как я поужинаю.

– Тогда, будь я на вашем месте, – посоветовал сыщик, – я не стал бы сажать ее в свой экипаж, полагая, что она будет сидеть смирно. И не стал бы заходить с ней в гостиницы по дороге, рискуя жизнью. Ей ничего не стоит устроить представление дли наивных простаков, обведя вокруг пальца любого. Просто опасно сажать ее с собой без охраны. С нее станется, возьмет и перережет вам глотку, убьет, пока вы будете мирно почивать, как она убила вашего сына.

– Я в самом деле доставила вам неприятности, – любезно заметила Джейн, обращаясь к избитому вертлявому человечку, – но вы не станете утверждать, будто я не предупредила вас, что буду кричать.

Сыщик метнул злобный взгляд па девушку.

– Будь я на вашем месте, милорд, я связал бы ее по ногам и рукам, – сказал он. – И кляп засунул бы в рот. И нанял охрану для сопровождения. Я знаю женщину, которая с удовольствием за это возьмется. Миледи не смогла бы выкинута такие штуки, будь рядом с ней Берта Паркер, поверьте мне.

– Как глупо, – сказала Джейн.

Но граф был склонен согласиться с сыщиком.

– Она всегда отличалась дерзостью и упрямством, – задумчиво проговорил Дербери. – Никогда не была послушной и ласковой. Мы не видели от нее благодарности, и это несмотря на всю нашу доброту. А ведь от нас она ничего, кроме хорошего, не видена. Мы относились к ней как к родной дочери, приютили сироту у себя, когда умер ее отец. Ока, знаете ли, была единственным ребенком, и ее безнадежно избаловали. Да, Боуден, я действительно воспользуюсь вашим советом.. Найдите эту женщину. Но она должна явиться не позднее чем через два часа. Я хочу покинуть Лондон до наступления темноты.

Джейн уже успела почувствовать громадное облегчение. Все оказалось куда проще, чем она представляла себе. Не надо было вообще прятаться, называться чужим именем и прочее… А все ее слишком пылкое воображение, ярко рисующее всяческие ужасы – то каменный каземат с крысами, то виселицу… Совсем себя запугала.

Она почти успокоилась, но тут явился этот жалкий человечек, и страх вновь завладел ею.

Они решили связать ее и отправить в Корнуолл пленницей, приставив к ней охрану. Какую-то страшную тетку. И там, в Корнуолле, где все и вся станут плясать под дудку графа Дербери, ее будут судить за убийство. Джейн вдруг почувствовала холодное дыхание смерти.

– А пока суд да дело, – сказал Мик Боуден, со зловещим прищуром уставившись на Джейн, – мы привяжем даму к стулу, чтобы вы могли поесть спокойно. Ваш слуга мне, надеюсь, поможет.

Джейн овладела спасительная ярость, прогоняющая прочь страх. Она вскочила на ноги.

– Оставайтесь на местах, – сказала она сыщику с такой надменностью, что тот на какой-то миг остолбенел. – Что за средневековые методы? Так вы мстите мне? Если у меня и была к вам капля уважения, то сейчас его совсем не осталось. Я думала, вы не круглый дурак, но, видно, ошиблась. Граф, я добровольно поеду с вами в Кэндлфорд. И не позволю вам тащить меня туда, как собаку на веревке!

Но сыщик уже достал веревку из кармана, и слуга графа, нерешительно посматривавший на Дербери, дождался от господина кивка и сделал по направлению к Джейн несколько шагов.

– Свяжите ее! – бросил граф, а сам, отвернувшись, стал разбирать бумаги на столе.

– Ну что же, – сказала Джейн. – Вы хотели драку, вы ее получите.

Но на этот раз кричать она не стала. Здесь, среди своих, граф легко убедит возможных спасителей, что она – убийца, сопротивляющаяся аресту. Джейн слишком хорошо понимала, что ей суждено проиграть в этой битве, одной ей не выстоять против троих мужчин. Очень скоро ее привяжут спиной к стулу, свяжут щиколотки и кисти, а может, и кляп сунут в рот. Но она все равно не сдастся без боя. По крайней мере, наградит мучителей синяками и царапинами. Страха не осталось, она испытывала странное веселье. Будоражившее кровь возбуждение.

Они пошли на нее вместе, приблизились к стулу одновременно с обеих сторон и потянулись к ней. Она отбивалась руками и ногами. Она толкалась локтями и даже укусила одного из противников за руку. Джейн забыла о том, что дала себе слово не кричать – она визжала и ругалась, употребляя слова и выражения, которые ежедневно слышала, пока прозябала в каморке в первые недели своего пребывания в столице.

– Уберите от меня ваши вонючие руки и идите ко всем чертям! – вопила она.

И вдруг услышала тихий голос. Голос, каким-то чудом перекрывший шум борьбы:

– Боже мой, я, кажется, вмешался не вовремя. Какая у вас захватывающая игра! Наверное, весьма увлекательная?

Джейн замолчала, на мгновение прекратив сопротивление.. Воспользовавшись замешательством девушки, Паркинс ухватил ее за левую руку, а Мик Боуден резко завел за спину правую. Джейн пришлось сдержаться, чтобы не закричать от боли. Волосы упали ей налицо, но она сумела разглядеть, своего избавителя, стоявшего в дверях.

Герцог Трешем поднес к глазам лорнет – это всегда придавало ему особенно внушительный вид.

– Уходите, – сказала Джейн. – С меня довольно общения с вами и с такими, как вы. Хватит и на две жизни. Я не нуждаюсь в вас. Прекрасно справлюсь сама.

– Это я вижу. – Герцог Трешем опустил лорнет. – Но ваша речь, Джейн… Где вы набрались таких выражений? Могу я спросить, Дербери, почему эти две особи мужского по, явно не джентльмены, как я вижу, держат за руки леди Сару Иллингсуорт? Какая-то странная игра. Игра не по правилам.

За спиной Трешема стояла миссис Джейкобс. Она переминалась с ноги на ногу, и ей явно было не по себе.

Джейн пылала негодованием. Ну почему двое здоровых мужчин, всего минуту назад демонстрировавших немалую прыть, не могут дать отпор надменному аристократу, взирающему на них со скучающим видом? Отчего они смотрят на него, словно мыши на кота?

– Добрый день, Трешем, – поздоровался граф. – Мы с леди Сарой отправляемся в Кэндлфорд. В вашем присутствии нет никакой необходимости.

– Я пришла сюда по собственной воле, – подтвердила Джейн. – Вы ни в коей мере не должны чувствовать ответственность за меня, ваша светлость.

Разумеется, он пропустил ее слова мимо ушей.

– Отпустите леди, – распорядился он, обращаясь к сыщику. – У вас уже есть одна проблема – нос, к чему вам создавать себе новые? Это вы сделали, Джейн? Мои комплименты. Но глаза, как вижу, у вас пока целы. Придется мне ими заняться. Не искушайте меня, отпустите леди.

– Позвольте! – начал Мик Боуден, но все же повиновался, Как ни приятно было вновь ощутить свои руки свободными, Джейн не испытывала радости избавления. Она не могла понять, что же дает возможность Трешему управлять действиями других, лишь манипулируя лорнетом и бровями. Ей стало стыдно за своих мучителей. Стыдно за мужчин.

– Отправьте этого типа прочь, – невозмутимо приказал герцог графу Дербери. – И вашего слугу тоже. Если странные действия, свидетелем коих я только что стал, привлекут внимание кого-то из постояльцев отеля, вам, граф, придется объяснять, почему человек, которого считают погибшим, жив, здоров и благоденствует в Кэндлфорде.

Джейн вскинула глаза на графа. Он побагровел от гнева. Но не сказал ничего. Не стал протестовать. Не стал опровергать сказанное Трешемом.

– Так я и знал, – тихо произнес Трешем.

– Я могу предположить, что и вы не хотели бы, чтобы достоянием общественности стал факт, что вы у себя в доме давали приют преступнице, которую к тому же сделали вашей лю….

– Будь я на вашем месте, Дербери, я не стал бы договаривать, – сказал Трешем. – Так вы отошлете сыщика? Или хотите, чтобы это сделал я?

Мнк Боудсн шумно выдохнул.

– Хотел бы уведомить вас…

– В самом деле? – с абсолютным безразличием переспросил герцог. – Но, милый мой человек, я не имею ни малейшего желания слышать ваше сообщение. Может быть, вы все же уйдете по-хорошему? А то ведь придется отвечать за разбой и насилие, произошедшие у меня на глазах. Вам нравится, когда вас бьют?

Джейн показалось, что Мнк Боуден готов принять вызов, но, видимо, желание драться с Трешемом быстро прошло. Сыщик спрятал веревку в карман и поспешно удалился. Слуга графа тотчас же последовал за Боуденом и плотно прикрыл за собой дверь.

Джейн трясло от ярости. Синие глаза метали молнии.

– Так Сидни жив? – воскликнула она, повернувшись к графу. – И здоров? И все это время вы охотились за мной как за убийцей? И сейчас, когда я пришла к вам сюда, чтобы выразить соболезнование, вы не остановили меня ни одним словом? Как можно быть таким жестоким и вероломным! Теперь я понимаю, зачем вам понадобилось увозить меня в Кэндлфорд. Вам нечего предъявлять суду! Вы по-прежнему верите, что можете заставить меня выйти за Сидни?! У вас, верно, не все в порядке с головой, или вы думаете, что я сошла с ума!

– Но остается в силе обвинение в нападении, покушении на убийство, после чего мой сын в течение нескольких недели находился между жизнью и смертью, – парировал граф, также иск о краже значительной суммы денег и довольно ценного го браслета.

– Ах кража! – сказал Джоселин, швырнув свою шляпу на трость на стул возле двери. – Приятно сознавать, что моя догадка оказалась верной. Джардин жив и является активным участником этой комедии. Мои поздравления, Дербери. Вы прирожденный лицедей.

Джейн в полном недоумении переводила взгляд с графа герцога и обратно.

– Так это была всего лишь догадка? Блеф? И почему вы все еще здесь, ваша светлость? Я сказала вам, что не нуждаюсь в вашем заступничестве. И никогда не буду нуждаться в нем. Уходите же!

– Я пришел, чтобы отвести вас к леди Уэбб, – сообщил Трешем.

– К тете Харри? Она здесь? Вернулась?

– Совершенно верно.

На этом разговор с Джейн герцог Трешем посчитал законченным. Оставалось выяснить отношения с ближайшим родственником леди Сары.

– У леди Уэбб моей невесте будет куда удобнее, чем в Кэндлфорде. И мне спокойнее, учитывая странный характер ваших отношений, – заявил герцог Трешем.

Джейн открыла было рот, чтобы возразить. Как он смеет! Но ведь она действительно приехала в Лондон, чтобы пожить у крестной. Сидни, как выяснилось, жив и здоров. Ехать в Кэндлфорд – чистое безумие. Тетя Харри в Лондоне. Все позади. Весь этот кошмар, в котором она жила, кажется, вечно, кончился в одночасье. И Джейн молчала.

– Да, любовь моя, мы едем к леди Уэбб, – сообщил ей герцог, все это время исподволь наблюдавший за ней.

– Леди Сара – ваша невеста?! – с издевкой в голосе спросил граф. Он, кажется, пришел в себя. И сдаваться пока не собирался. – Послушайте, Трешем, Саре сейчас двадцать. Пока ей не исполнится двадцать пять, она не может выйти замуж без моего согласия. А я согласия на брак с вами не дам. Вы мне не нравитесь. Да и вам я не верю. Вы блефуете. Вы не собираетесь на ней жениться. Люди нашего круга не женятся на шлюхах.

Джейн онемев наблюдала за действиями герцога. Тот медленно подошел к графу, а в следующее мгновение граф уже болтал ногами в воздухе, стараясь найти опору. Трешем, намотав на руку его шейный платок, держал беднягу на весу, угрожая сдавить горло. Лицо Дербери стало темно-бордовым.

– Иногда мне кажется, – тихо сказал Джоселин, – что у меня неважно со слухом. Думаю, мне стоит проверить его у врача, чтобы не наказывать человека за то, чего он, возможно, и не говорил. Но чтобы не рисковать – характер у меня, знаете ли, вспыльчивый, – прошу вас, Дербери, впредь выражаться предельно ясно и отчетливо.

Носки графа вновь коснулись пола, а шейный платок вернулся на место, хотя выглядел он как-то жалко, совсем не так, как прежде.

Джейн не было настолько чуждо все человеческое, чтобы она не получила удовольствия от этой сцены. Того удовольствия, что испытала бы на ее месте любая женщина.

– Ваше согласие должно быть получено до того, как я назначу свадьбу с леди Сарой Иллингсуорт? – спросил Джоселин. – Значит, я получу его прямо сейчас. В письменной форме. До вашего отъезда в Корнуолл, куда, впрочем, вы отправитесь не раньше завтрашнего утра. – Джоселин поднес к. глазу лорнет.

– Вот этого вы никогда не заставите меня сделать, – сказал граф. – Сара – моя подопечная. Я обещал ее покойному отцу найти ей хорошего мужа, мужа, способного обеспечить ей. долгое, счастье. И этот человек не вы, Трешем. Но дело не только в вас. На ком вы собрались жениться? Вы не забыли, что она напала на моего сына и едва не убила его? Вспомните, она украла у меня деньги и драгоценности. Она должна ответить за свои действия, пусть даже только передо мной и Джардином, И именно в Корнуолле, где она совершила все эти преступления. Я – опекун этой особы и мне решать ее судьбу.

– Возможно, – сказал Джоселин, – эти обвинения все же стоит предъявить ей в Лондоне, Дербери, Леди Сара весьма строптива и непременно создаст вам проблемы в дороге. Я сам помогу вам доставить ее в магистрат. Прямо сейчас. И тогда свет, которому так не хватает сенсаций в разгар сезона, полной мере насладится историей о том, как нежная барышня была отдана под суд за то, что свалила с ног мужчину в два раза крупнее себя, швырнув в него книжкой. И еще за то, что забрала пятнадцать фунтов у своего опекуна, который больше года не платил ей назначенного покойным родителем содержания. И зато, что забрала из сейфа браслет, который передала ей в подарок мать, оставив там, в сейфе, вещи куда более ценные. Заметьте, она не взяла драгоценности, которые все равно будут принадлежать ей же по достижении двадцатипятилетнего возраста. Уверяю вас, Дербери, весь Лондон будет в восторге, узнав об этом.

Граф шумно дышал, раздувая ноздри.

– Вы меня не шантажируете, Трешем? Джоселин приподнял бровь.

– Если бы я вздумал вас шантажировать, то я бы сообщил дополнительно, что моя невеста подает на вас в суд за пренебрежительное отношение к вашим обязанностям опекуна, за то, что в вашем собственном доме ваш сын пытался ее изнасиловать. Я уверен, что в конце концов смог бы уговорить свидетелей сказать правду. Одного показания будет довольно. И я бы добавил так, на всякий случай, что если наши с Джардином пути вдруг случайно пересекутся, ему придется очень туго. Можете ему это передать.

И снова Джейн почувствовала приятное удовлетворение. И все же что-то в этой ситуации было не так. Не должны все так легко ему подчиняться. Это несправедливо. Почему никто не смог дать отпор герцогу Трешему? Боевой пыл тут же покинул Гарольда, когда он понял, что его план изловить ее, хитростью заманить в Корнуолл и шантажом заставить выйти замуж за Сидни не срабатывает. И даже его нежелание давать согласие на свадьбу подопечной может иметь последствия куда более неприятные, чем потеря большей части достояния ее отца.

Пока Джейн, всеми забытая, сидела и молча злилась, письменное разрешение герцогу Трешему на бракосочетание с леди Сарой Иллингсуорт было получено и должным образом оформлено. Даже нашлись свидетели. Миссис Джейкобе удостоверила подпись герцога Трешема, слуга графа – подпись своего господина.

После этого Джейн не оставалось ничего иного, как, накинув плащ и надев шляпу и перчатки, в сопровождении миссис Джейкобе, взявшей ее сумку, спуститься вниз к экипажу с герцогским гербом. Герцог Трешем последовал за ней. Служащие отеля дружно кланялись, выражая свое полнейшее почтение герцогу Трешему, осчастливившему отель своим присутствием.

Даже здесь он чувствовал себя хозяином. Джейн села в карету. Миссис Джейкобе уселась рядом. Если человек действительно может взорваться от гнева, то сейчас она разлетится в клочья, подумала Джейн. И пусть ему будет хуже, если она испортит ему карету, залив этот роскошный салон своей кровью.

Он вошел и невозмутимо занял место напротив.

Джейн сидела очень прямо, глядя вдаль за окно кареты. Как бы нехотя она повернула голову к нему.

– Я позволю вам сопровождать меня к леди Уэбб, – сказала Джейн, – но я хочу внести абсолютную ясность в наши отношения: если бы вы были единственным мужчиной на земле и являлись ко мне с клятвами в вечной любви миллион раз, я бы все равно не согласилась стать вашей женой. Беру миссис Джейкобе в свидетельницы – я не выйду за вас. Я этого не сделаю ни за что.

– Моя дорогая леди Сара, – надменно-скучающим тоном ответил он, – прошу иметь снисхождение к моей гордости. Миллион раз… я бы перестал просить вашей руки после первой тысячи.

Джейн поджала губы, подавив желание ответить ему в том же духе. Но она не доставит ему удовольствия, позволив вовлечь себя в ссору.

Он пришел ей на помощь. Разумеется, герцог Трешем именно так и должен себя вести. Она покинула дом без его разрешения, будучи его любовницей. Он решил, что поступит согласно чести и женится на ней, но сути это не меняло – она была его собственностью.

Но он не верил, что она была ему другом.

Он не верил, что она завоевала бы его сердце, рассказав всю правду о себе.

Он не любит ее. Конечно же, он не любит ее.

К счастью, путешествие к леди Уэбб длилось недолго, но лишь тогда, когда карета резко остановилась, Джейн вспомнила о своей крестной. Скорее всего леди Уэбб знает, что Джейн в пути. Знает ли она обо всем остальном? Хочет ли она ее видеть после всего того, что узнала о ней?

Но ответы на свои вопросы Джейн получила тотчас же, едва слуга открыл дверцу кареты. Леди Уэбб вышла из дома, чтобы встретить свою крестницу, не ждала, как принято, в гостиной, а, раскрыв объятия, пошла ей навстречу.

– Тетя Харри!

Джейн едва ли заметила, как вышел из кареты Джоселин, как подал ей руку, помогая сойти. Мгновение, и Джейн упала в объятия самой близкой подруги покойной матери.

– Сара, милая моя девочка! Я думала, ты никогда уже ко мне не приедешь. Я исшаркала до дыр весь ковер в гостиной, ожидая тебя. Милая моя, драгоценная девочка.

Джейн вдруг поняла, что всхлипывает. Леди Уэбб, ласково обнимая Джейн за плечи, повела свою крестницу в ярко освещенный холл, затем вверх по лестнице в гостиную. Кто-то усадил Джейн в кресло, подал ей кружевной носовой платок, и только после этого она поняла, что они с леди Уэбб остались одни.

Он ушел.

Возможно, навсегда.

Нельзя было яснее дать понять, что она отказывается от его предложения.

Собственно, они простились.

Но в этот момент вместо радости она испытывала горькое разочарование.

* * *

Утро было наполнено хлопотами. Джоселин отправился в парк, где встретился с бароном Поттером и сэром Конаном Броумом. Последний уже успел переговорить с секундантами обоих братьев Форбс и сделал все приготовления к двум дуэлям. Обе дуэли, одна за другой, если Богу будет угодно оставить Трешема в живых после первой, должны были состояться через неделю в Гайд-Парке. Трешем, казалось, поставил себе целью вернуть Гайд-парку былую славу излюбленного места проведения поединков чести. Удручал лишь тот факт, что все его последние соперники являлись членами одной семьи. Пора менять амплуа.

Трешем был не настолько наивен, чтобы не оценивать ситуацию как весьма неприятную. У него было не так уж много шансов остаться в живых. К тому же преподобный Джошуа Форбс был человеком не робкого десятка, его одним взглядом не выведешь из равновесия.

Но как только к Трешему и Броуму присоединился виконт Кимбли, тема дуэли временно была отложена.

– Вчера вечером прошел слух, – с ухмылкой сказал Фердинанд, – что мисс Джейн Инглби вовсе не Джейн Инглби, а леди Сара Иллингсуорт. Вот это сенсация, Трешем! Гости, что были у тебя на званом вечере и слышали ее пение, вчера у леди Вардс держались провидцами. Старина Хардингс старался убедить всех и каждого, что догадался обо всем уже тогда. Хорошие манеры сразу выдали в ней леди.

– Где ты отыскал ее, Трешем? – спросил барон Поттер. – И как ты узнал правду? Ведь мы, бывая у тебя в Дадли-Хаусе, видели ее… Почему же никто из нас ничего не заподозрил?

– А это верно, – спросил Конан, – что ее репутация вновь чиста?

– Все было выдумкой, – небрежно махнув рукой, сказал Трешем, приподнимая шляпу, чтобы приветствовать идущих навстречу дам. – Я говорил вчера с Дербери как раз перед тем, как он уехал в Корнуолл. Джардин не умер. Напротив, он совершенно поправился. А Дербери приехал в город и нанял сыщиков, чтобы найти леди Сару и сообщить ей, что волноваться совершенно не стоит. Слухи, как это обычно бывает со слухами, не имели под собой никакой реальной почвы.

– А как насчет воровства, Трешем? – продолжал допытываться барон Поттер.

– И воровства тоже не было, – ответил Джоселин. – Как мы все падки до сплетен! Невольно задаешься вопросом: неужели нельзя найти лучшее времяпрепровождение, нежели погоня за слухами?

Друзья рассмеялись, признавая шутку Трешема весьма

– Но у слухов есть мерзкая привычка зависать в воздухе, – продолжал Джоселин, – если только новые слухи не вытеснят старые. Лично я собираюсь навестить леди Сару у леди Уэбб и даже добиваться знакомства с ней.

– Хо-хо, Трешем, это по-мужски! Вот тогда точно поползет новый слух. Станут говорить, что ты ищешь себе кандалы.

– Совершенно верно, – согласился Джоселин. – Мне бы не хотелось, чтобы на даму смотрели так, будто ее репутация подмочена. Вы меня понимаете?

– Я тоже приду к ней с визитом, Трешем, – сказал Фердинанд. – Хотелось бы взглянуть на нее под новым углом зрения, зная, что она – леди Сара. Знаменитая леди Сара!

– И я с удовольствием навещу леди Сару, – сообщил виконт Кимбли.

– Моя мать и сестра тоже с радостью познакомились бы с ней, – добавил сэр Конан. – Я попрошу их прийти с визитом к леди Уэбб. Они ведь знакомы.

Друзья все поняли. У Джоселина отлегло от сердца. Кимбли и Броум, конечно, знали всю правду, но и двое остальных понимали, что он попал в неловкое положение, заставляя леди три недели исполнять роль сиделки. Они были готовы приложить все усилия к тому, чтобы вывести Джейн в общество, сделать так, чтобы она почувствовала себя в их кругу своей. Они могли помочь восстановить доброе имя девушки, снять с нее все вздорные обвинения – и готовы были с радостью сделать это.

Новой сенсацией, способной вытеснить старые слухи, будет, конечно же, то, что герцог Трешем ухаживает за женщиной, некогда состоявшей при нем сиделкой.

Но все будет хорошо. Никто из знавших, что леди Сара Иллингсуорт была его любовницей, не посмеет произнести это вслух. Ее репутация и доброе имя будут спасены.

Затем Трешем отправился домой. Он решил не ездить сегодня в «Уайтс» – газеты можно почитать и у себя в библиотеке. Не успел он закончить завтрак, как в столовую вихрем ворвалась Ангелина.

– Трешем, – сказала она, – о чем это вы думали, когда ввязались в драку сразу с тремя Форбсами вчера в Гайд-парке? Когда я узнала… О, я думала, мои нервы не выдержат, но чудесно, что всех троих пришлось тащить в карету и у всех оказались разбитыми носы! Как жаль, что их было не пять!

Какая была бы славная победа Дадли, если бы вы разделались сразу со всеми! Я полагаю, слухи о том, что двое оставшихся вызвали тебя на дуэль, не чистой воды выдумка? Хейуорд сказал, что такого рода информация не для дамских ушей, но он не стал отрицать ее, и я сделала вывод, что с дуэлью – все правда. Теперь я глаз не сомкну, ожидая этой дурацкой дуэли.

Тебя убьют, и что я буду делать? А если ты убьешь их, то тебе придется бежать в Париж, а Хейуорд продолжает утверждать, что не возьмет меня туда, несносный он человек, даже если я добровольно откажусь от удовольствий Брайтона. И еще, Трешем, что это за сплетня о мистическом превращении мисс Инглби в леди Сару Иллингсуорт?

– Пожалуйста, присядь, Ангелина, – устало махнув рукой на стул, предложил Джоселин. – И выпей кофе. – Трешем подал знак дворецкому, стоявшему подле буфета. – И, сделай милость, сними это зеленое уродство. Боюсь, от вида твоей шляпки у меня случится несварение.

– Это правда? – спросила Ангелина. – Скажи мне, что это правда. История как раз по нам, Дадли, Ты прячешь у себя в доме убийцу, выдавая ее за свою сиделку и представляя ее избранному обществу как соловья. Прелестно!

Ангелина от души расхохоталась. Хокинс, почтительно склонившись, налил ей кофе.

Ангелина и не думала снимать шляпу, к немалой досаде Джоселина.

– Леди Сара Иллингсуорт сейчас находится у леди Уэбб – сказал он, – и я был бы весьма тебе обязан, если бы ты нанесла ей визит, Ангелина. Бог знает, как это вышло, но ты единственный респектабельный член нашей семьи. Может, потому, что этот засохший стручок Хейуорд на тебе женился к держит тебя в узде. Хотя, Бог свидетель, не слишком тугой.

Ангелина расхохоталась:

– Хейуорд – засохший стручок! Да, так и есть. По крайней ей мере на людях.

Джоселин сделал страдальческую мину – румянец на щеках у сестры отвратительно диссонировал с ярко-розовым плюмажем на зеленой шляпе.

– Я непременно загляну к леди Уэбб, – пообещала она. – Хейуорд сегодня же проводит меня к ней. Не могу отказать себе в удовольствии взглянуть на нее еще раз, Трешем. Она набросится на меня с топором? Это было бы восхитительно! Хейуорду пришлось бы рисковать жизнью, защищая меня.

– Она ударила Джардина по голове книгой, – весьма сухо пояснил Трешем, – когда он повел себя… неуважительно. Джентльмен жив и здоров, к тому же оказалось, что украденная собственность вовсе не была украдена. Весьма банальная и скучная история в действительности. Но леди Сара не должна из-за этой досадной неразберихи страдать. Ей нужны для поддержки респектабельные люди.

– И леди Уэбб все это для нее устроит, – констатировала Ангелина.. – Одного не пойму, Трешем, при чем тут ты?

Ангелина вдруг замолчала, уставившись на брата во все глаза, а затем, поставив на блюдце чашку с кофе, которую так и не успела поднести ко рту, расхохоталась вновь.

– О, Трешем, я вижу, ты действительно попался! Какое чудо!

He могу дождаться, чтобы рассказать об этом Хейуорду. Но он ушел заседать в палату, бессовестный, и не вернется, пока не придет время ехать с визитом. Трешем, ты влюбился!

Джоселин воспользовался лорнетом, но оптика увеличивала безобразную шляпку сестры, оскорбляя его чувство прекрасного.

– Я рад, что доставил тебе столько удовольствия, но «Трешем» и «влюбленный» никогда не могут стоять рядом, о чем должно быть, давно известно. Тем не менее, я женюсь на леди Саре, и можешь гордиться тем, что тебе я сказал об этом первой, не считая, конечно, саму леди Сару. Кстати, она ответила мне отказом.

Ангелина на миг лишилась дара речи.

– Леди Сара сказала «нет»? – прошептала она, приходя в себя.

– Сказала «нет» тебе? Герцогу Трешему? Это чертовски смело с ее стороны. Признаюсь, я едва ли запомнила, как она выглядит, эта твоя сиделка. Она казалась такой несчастной серой мышкой. Зачем, скажи на милость, носить серое, когда в мире столько других цветов? Но ее пение меня сразило. К тому же я заметила, что она хорошо вальсирует, Я должна была догадаться, но, признаюсь, пропустила подсказку. И сейчас она тебе отказала! Эта женщина начинает мне нравиться. Должно быть, у нее есть характер. Как раз то, что тебе надо. Я даже готова полюбить ее как сестру.

– Она сказала «нет», Ангелина, – сухо повторил Трешем. Ангелина смотрела на брата с укором.

– Ты – Дадли, Трешем, а Дадли не воспринимают «нет» как ответ. «Нет» – по-моему, не ответ. Хейуорд целый месяц после того, как мы познакомились, и думать не хотел о женитьбе, уверяю тебя. Он считал меня пустоголовой, слишком кокетливой и болтливой. Тот факт, что вы с Фердинандом приходитесь мне братьями, не увеличил мои шансы. Но он женился на мне! Он и в самом деле был чертовски обескуражен, когда сделал мне предложение и получил отказ. Я думала, он вернется домой и застрелится. Но как мог он не подпасть под мои чары, если я с самого начала решила, что он должен в меня влюбиться?

– В самом деле, как? – пробормотал Трешем.

Ангелина щебетала еще с полчаса, пока Трешему удалось ее выпроводить. Голова болела, и все же Трешем решил, что утро прошло неплохо. Джейн будет принята в обществе. Раскрывшись перед нужным человеком, он заручился мощной поддержкой, чтобы сломить глупое нежелание Джейн заполучить его, Трешема, в мужья.

Джоселин не стал долго раздумывать над вопросом, что заставляло его брать ее штурмом. Он не смог признаться себе в том, что испытывает потребность в обществе именно ее, Джейн. Все дело, как он себе говорил, лишь в ее упрямстве. Он не мог позволить ей оставить за собой последнее слово, как обычно у них случалось.

Нет уж, леди Сара Иллингсуорт не скажет в их споре последнего слова.

Джоселин вдруг обнаружил: он думает, что бы надеть, когда он пойдет к ней. Словно влюбленный юнец.

Глава 23

– Ты осунулась, Сара, – сказала леди Уэбб, – что, конечно, совсем неудивительно, если принять во внимание то, через что тебе пришлось пройти. Но скоро мы вернем румянец твоим щечкам. Мне хотелось бы отправиться на прогулку пешком или верхом сегодня же. Погода такая чудесная. Однако сегодня во второй половине дня я принимаю гостей. И как бы нас это ни раздражало, моя дорогая, мы должны быть готовы к приему.

На Джейн было модное, с высокой талией, платье из цветного муслина, которое в числе прочих находилось в сундуке с ее вещами, которые Филипп и кучер герцога Трешема доставили к леди Уэбб утром. Волосы ей уложила специально приставленная к ней горничная. Но как бы хорошо ни была Джейн причесана и одета, она все же попробовала отговорить леди Уэбб от участия в приеме.

– Может быть, тетя Генриетта, мне не стоит показываться людям на глаза?

Леди Уэбб, которая в, этот момент стояла у окна, наблюдая за проезжающими экипажами, подошла к крестнице и села рядом.

– Вот прятаться как раз и не стоит, – сказала она. – Хотя никто из нас до сих пор не заговорил об этом, я прекрасно знаю, как ты жила последние несколько недель. Как ни прискорбно осознавать, что ты дошла до такой жизни, все это в прошлом. Ты можешь быть вполне уверена: Трешем заткнет рот любому, никто не посмеет тебя оскорблять. И, конечно же, он намерен на тебе жениться. Он джентльмен и понимает, что скомпрометировал тебя. Герцог не только готов поступить по чести, но и, вне всякого сомнения, будет проявлять настойчивость.

– Проявлять настойчивость у него хорошо получается, с горечью сказала Джейн. – Но он должен прекрасно понимать, что со мной у него ничего не выйдет.

– У герцога Трешема, пожалуй, самая скандальная репутация в городе, – со вздохом сказала леди Уэбб. – Хотя, возможно, я преувеличиваю. И дело не в каком-то его определенном пороке, а исключительно в буйном нраве и желании оказываться в центре всякой драки. Он ведет себя точно так же, как до него вел себя его отец, а перед тем – дед.

– Нет! – воскликнула Джейн, и это восклицание получилось у нее куда более эмоциональным, чем ей хотелось бы. – Он не такой.

Леди Уэбб приподняла бровь, но сказать ничего не успела – в дверь постучали, и слуга известил о приезде первых гостей.

Прибыл сэр Конан Броум с матерью и сестрой. Скоро явилась и леди Хейуорд с супругом. Ангелина сразу же дала понять, что приехала ради того, чтобы пообщаться с Джейн и отругать ее за то, что та не открылась своим нанимателям, когда трудилась в Дадли-Хаусе.

– Никогда я не испытывала подобного удивления. Когда Трешем рассказал мне об этом, я была поражена, – говорила она. – И никогда не была так рада, как тогда, когда он сказал, что разыскал вас и привез сюда, леди Сара. Как можно было поверить, что вы – убийца! Меня просто душит смех, когда я об этом думаю. Хейуорд подтвердит. Смею предположить, что Джардин был с вами груб. Я с ним встречалась лишь однажды, но у меня сложилось впечатление, что он редкостный негодяй. Вы еще оказались очень терпеливой, если ударили его всего лишь книгой, а он поступил как маменькин сынок! Как это безвкусно – бежать жаловаться отцу и после еще устраивать такай шум! На вашем месте я бы схватила топор.

– Леди Уэбб уже две минуты как предлагает вам сесть, любовь моя, – вмешайся Хейуорд, оттаскивая жену от Джейн. Гостей собралось на удивление много. Меньшая часть – из числа знакомых леди Уэбб, но большая – те, кто видел Джейн в Дадли-Хаусе. Среди них и виконт Кимбли, и лорд Фердинанд Дадли, и барон Потгер и другие. Джейн не составило труда догадаться, кто их сюда послал, Кто начал кампанию по восстановлению ее подмоченной репутации. Но вместо благодарности она испытывала ярость. Неужели он и в санам деле считает, что без него она ничего не сможет сделать в жизни? Она страстно мечтала об одном – пусть он явится сам, н тогда она выскажет ему все, что по этому поводу думает. И он приехал.

Он вошел один, очень мужественный и статный в голубом фраке и бежевых панталонах, обтягивающих ноги как вторая кожа, в ботфортах, начищенных до зеркального блеска. Джейн не стала задаваться вопросом, с каких это пор стала считать его головокружительно красивым. И потрясающе мужественным. Как всегда, он был одет в непроницаемую броню надменного высокомерия.

Она ненавидела его отчаянно, но воспитание не позволяло ей ни испепелять его полным ярости взглядом, ни тем более попросить его уйти. Этот дом ей не принадлежал, и она была в нем такой же гостьей, как и он.

Трешем поклонился леди Уэбб, обменявшись с ней дежурными приветствиями. Он кивнул Джейн, словно едва знакомой даме, так, некое бледное пятно, мелькнувшее перед его глазами. Джейн испытывала крайнее раздражение. Обменявшись приветствиями с теми из друзей и родственников, кто находился рядом, он преспокойно продолжал беседу с миссис Минтер и мистером Брокледеном. Разговор был, по-видимому, настолько интересен, что он не отходил от них примерно четверть часа.

Первой вступать с ним в разговор – ни за что! После того как он посмел ее прилюдно проигнорировать! Но, конечно же, она хотела, чтобы ей представилась возможность сказать ему, как это пошло – направлять сюда всех этих людей с целью продемонстрировать ее респектабельность. Как он посмел не подойти к ней, а это значит, и не получить отповедь и не выслушать пожелание не лезть не в свое дело!

– Твоя новая коляска, Фердинанд, просто восхитительна, – щебетала леди Хейуорд. – Куда симпатичнее старой. Но чтобы доказать ее неоспоримое превосходство, ты, конечно, захочешь заключить пари. Но умоляю, не делай этого! Подумай, что будет с моими нервами, если нечто подобное прежнему случится и на этой гонке. И хотя все прожужжали мне уши рассказами, как ты обогнал его на последнем повороте, ты должен внять предостережениям Трешема и, заметь, моим и ездить осторожно. Как мне хотелось бы на все это посмотреть своими глазами! Ну разве не противно порой, леди Сара, быть женщиной? – Она устремила свой взгляд на Джейн.

Джейн видела, что он встал. Он был верен себе, этот несносный герцог Трешем. Наверное, собрался уходить. Вот он повернулся лицом к их кружку. Очевидно, собирался подойти к ней. И Джейн ослепительно улыбнулась его брату.

– Насколько я поняла, вы отличный наездник, лорд Фердинанд, – сказала она.

Фердинанд, наивный и простодушный добряк, тут же проглотил наживку.

– Простите, леди Сара, вы не согласитесь покататься со мной в парке завтра днем?

– С удовольствием, спасибо, – почти пропела она и, подняв глаза, встретилась с мрачным взглядом герцога Трешема. Но если она ожидала увидеть на его лице досаду, то ее ждало разочарование: казалось он был лишь приятно удивлен.

– Я подошел, чтобы проститься, миледи, – сказал он с легким поклоном.

– О, – все еще улыбаясь, ответила она, – это вы, ваша светлость? Я, признаюсь, совсем забыла, что и вы почтили нас визитом.

Ничего более неприличного ей еще не доводилось произносить на публике. Джейн была необыкновенно довольна собой.

– Ах так! – сказал он достаточно громко, чтобы слышала не только она, но и те, кто находился рядом. – Неудивительно. Говорят, я редко бываю с визитами. Но для вас я сделал исключение – не часто представляется возможность выпить чаю с бывшей служанкой.

Он повернулся и пошел прочь, довольный тем, что последнее слово все же осталось за ним. Она прожигала взглядом его удаляющуюся спину, позабыв о хороших манерах, а окружающие или в полном ошеломлении смотрели друг на друга, иди, притворившись глухими, прочищали горло, Леди Хейуорд похлопала Джейн по руке:

– Браво! Великолепный выпад. Вы застигли Трешема врасплох. Он не нашел ничего лучшего, как опуститься до откровенного злобствования. О, как вы мне нравитесь!

Их беседа продолжалась еще некоторое время, пока гости не стали расходиться.

– Еще никогда мой дом не пользовался таким успехом, – со смехом сообщила леди Уэбб после того, как ушел последний гость. – За что, как мне кажется, я должна благодарить герцога Трешема.

– Ну что же, – более язвительно, чем ей хотелось бы, сказала Джейн, – я ему премного благодарна. Если же герцогу вздумается вернуться, прошу вас, тетя Генриетта, передайте ему, что меня для него нет.

Леди Уэбб внимательно взглянула в глаза своей подопечной.

– Он так плохо с тобой обращался, Сара?

– Нет, нет, – решительно возразила Джейн. – Никто меня ни к чему не принуждал. Он предложил, и я согласилась.

«Если не считать того, что он заставил меня полюбить его. А, узнав правду, стал холоден как лед и не захотел поверить мне даже в том, что я открылась ему навстречу так же, как он открылся мне. Если не считать того, что он перевернул во мне все чувства, оставив в душе лишь пустоту и смятение. Он сделал меня ранимой, скрытной, несчастнейшей из женщин».

Она не высказала свои мысли вслух, но леди Уэбб и без того сделала свои выводы.

– Если не считать того, что ты в него влюбилась, – тихо сказала она.

Джейн с испугом посмотрела на крестную и не смогла сдержать слез,

– Я ненавижу его, – со всей убежденностью произнесла она.

– Вижу, – с едва заметной улыбкой согласилась леди Уэбб. – Но почему? Ты можешь мне сказать?

– Потому что он бесчувственное, надменное чудовище, – всхлипнула Джейн.

Леди Уэбб вздохнула.

– О Боже, – сказала она, – ты действительно в него влюблена. Я не знаю, радоваться или плакать. Весь день я думала, что нужно сделать, чтобы помочь тебе оставить прошлое в прошлом. Я, собираюсь представить тебя королеве, Сара, а на следующий день устрою бал в твою честь. Я волнуюсь, как молоденькая девушка. Твой первый бал будет гвоздем сезона.

Ты знаменита, моя дорогая. И давай вместе строить планы на будущее.

Джейн мечтала об этом бале еще несколько лет назад. Но сейчас, накануне долгожданного события, она не могла думать ни о чем, кроме этого визита Джоселина – каким холодным и надменным он явился, намеренно не замечал ее и обратился к ней лишь затем, чтобы нанести оскорбление. Сколько дней прошло с того вечера, когда он закончил ее портрет и затем открыл ей свое сердце и плакал, держа ее на коленях?

Казалось, все это было в другой жизни.

Казалось, все это было с совсем другими людьми.

Теперь она ненавидела его.

И готовилась жить с вечной тяжестью на сердце.

И вдруг ее объял ужас. Ее портрет. Ее сокровище. Она покинула свой дом, не взяв его с собой!

Она сказала – «свой дом»?

Дом?..

* * *

Весь высший свет часов около шести пополудни совершал променад в Гайд-парке. Гуляющие обменивались взглядами, репликами, сплетнями, кто-то тут же становился объектом сплетен, дамы рассматривали последние модели туалетов, кто-то отчаянно флиртовал, кто-то благосклонно разрешал пофлиртовать с собой.

Джейн, в голубом платье с пелериной и в простенькой соломенной шляпке, подвязанной под подбородком широкой голубой лентой, с соломенного цвета зонтом в руках, была мила и очаровательна. Она сидела в новой коляске Фердинанда, сам же владелец этого роскошного экипажа на высоких рессорах, с откидным верхом управлял парой лошадей. Он оживленно беседовал с Джейн, не забывая при этом представлять ее множеству людей, которые подходили к ним с единственной целью поближе рассмотреть знаменитую леди Сару Иллингсуорт, даму, о которой только и говорили в лондонских гостиных, пересказывая ее историю, неимоверно быстро обрастающую множеством версий.

Она улыбалась, поддерживая забавную болтовню Фердинанда, весьма симпатичного молодого человека, который старался изо всех сил ее очаровать. Ферди был очень похож на старшего брата, и это сходство никак нельзя было причислить к его недостаткам.

Но наслаждаться в полной мере солнцем, воздухом, всей атмосферой прогулки Джейн мешали мысли об этом самом старшем брате юного джентльмена. Несмотря на все чудесные перемены, произошедшие с ней за последние сорок восемь часов – избавление от страха, возвращение к привычному образу жизни, в привычный мир, – Джейн, к своему ужасу, мечтала, чтобы время откатилось вспять – на неделю. Тогда они были вместе, он рисовал, она занималась рукоделием. День ото дня они становились все ближе. Они любили друг друга.

Смешные иллюзии!

Реальность – это то, что происходит сегодня и сейчас.

С коляске лорда Фердинанда подъехали два всадника. Один из них – виконт Кимбли, другой – герцог Трешем. Очень трудно было, глядя на этого надменного аристократа, даже про себя называть его «Джоселин». Впрочем, он, герцог Трешем, был, как обычно, мрачен, высокомерен и совершенно недосягаем. Он коснулся полей шляпы кнутовищем, поклонился и пожелал ей всего доброго, а вот Кимбли улыбнулся и поцеловал руку. Несколько минут продолжался обмен любезностями между виконтом Кимбли и пассажиркой коляски. Герцог все это время молча смотрел на нее.

Джейн, игриво вращая зонтик, с улыбкой согласилась на следующий день поехать кататься с лордом Кимбли. Потом, когда они разъехались, Джейн, все так же улыбаясь, проглотила стоявший в горле комок. Боль ушла внутрь и осела в груди.

Но сейчас не время жалеть себя. Надо, было слушать Фердинанда и прочих, кто раскланивался с ней. Не успел отъехать Джоселин, как навстречу выехала леди Хейуорд в открытом экипаже. Представив Джейн вдовствующей леди Хейуорд, Ангелина заговорила о том, что ее больше всего волновало.

– С нетерпением жду вашего выхода в свет – бала у леди Уэбб. Приглашение мы получили сегодня утром. Представьте, Хейуорд будет меня сопровождать, что для него уже подвиг – он редко выезжает на балы, поскольку находит их утомительными. Вы можете вообразить, чтобы танцы были скучны, леди Сара? И не надо так закатывать глаза, Ферди. Я не с тобой разговариваю. Кроме того, каждый знает, что танцам ты предпочитаешь драку. Ты и представить себе не можешь, какое нервное потрясение я испытала, узнав, что вы с Трешемом на днях вдвоем сдерживали натиск троих братьев Форбс. Хотя, как я уже говорила Трешему, победа куда больше стоила бы, если бы вы победили всех пятерых. Не понимаю, как два братца могли безучастно наблюдать, как разделывают троицу единоутробных.

– Ангелина, охладись!

Однако Фердинанд опоздал с предупреждением. Джейн, порывисто повернулась к нему и, побледнев, спросила;

– Вы с Трешемом дрались на дуэли несколько дней назад? На пистолетах? Вы убили троих противников?

– На самом деле мы дрались не на пистолетах, а на кулаках, – смущенно признался Фердинанд. – Двоих отправили в нокаут, одного в. нокдаун. Разбили ему нос. Можно было бы продолжить борьбу, но у нас есть правило – лежачих не бить. Не надо говорить о подобных вещах, когда рядом находятся дамы, Ангелина.

Леди Хейуорд закатила глаза.

– Ты мне будешь говорить о приличиях, Ферди! А что делать мне, скажи на милость, могу ли я спать ночью, зная, что Трешем задумал драться с двумя Форбсами, причем уже не на кулаках, а на пистолетах. Его почти наверняка убьют! Ему еще повезет, если он доживет до второй дуэли. Что за роскошный жест – назначить две дуэли подряд! Никогда не слышала, чтобы такое кто-то практиковал до него.

Джейн показалось, что из нее разом вышла вся кровь, Она чувствовала, что вот-вот упадет а обморок,

– Энжи, – в сердцах воскликнул Фердинанд, – это уж никак вас, женщин, не касается. Дуэль – мужское дело! Если у тебя нет иных тем, советую тебе отправиться домой и накормить птицу на своей шляпе, пока она не издохла. Да, не забудь полить всю эту клумбу, пока птичка кормится. Не понимаю, как твоя шея выдерживает весь этот мусор. Мое почтение, миледи, – добавил, Фердинанд, приподнимая шляпу и кланяясь вдове Хейуорд, после чего дернул за поводья, побуждая коней трогаться с места.

Джейн все еще находилась на грани обморока. В ушах звенело, кисти покалывало.

– Его светлость собирается драться на дуэли? Даже на двух?

– Вам не о чем беспокоиться, миледи, – бодро заверил ее Фердинанд. – Я хотел бы, чтобы он позволил мне драться на одной из дуэлей, ведь это меня они пытались убить. Но он решил по-своему, а если Трешем что-то вобьет себе в голову, с ним уж не поспоришь.

– Глупец, какой глупец! – воскликнула Джейн. Негодование заставило кровь бежать быстрее, румянец вернулся на ее щеки. – И все из-за какой-то чести.

– Именно из-за чести, миледи, – согласился Фердинанд и тут же сменил тему.

Две дуэли… Шанс быть убитым возрастает вдвое. Вероятность остаться в живых становится ничтожно малой. И поделом ему, в гневе подумала Джейн. Но как она сможет после этого жить? Стоит ли жить в мире, в котором не будет Джоселина?

* * *

Он тосковал по Джейн сильнее, чем мог себе представить. Разумеется, он нанес визит леди Уэбб и был втянут в перепалку и в итоге допустил непростительную грубость на публике, а все лишь потому, что Джейн так ослепительно улыбалась Фердинанду. Когда она приняла приглашение покататься, да еще с такой явной готовностью, у Трешема зачесались руки дать собственному братцу по физиономии. И он отправился в парк специально, чтобы встретить ее с Фердинандом. Мало того, прямо там, при нем, она приняла приглашение Кимбли, того самого, кого он, Джоселин, взял себе в секунданты. И Кимбли, лучший его друг, откровенно любезничал с ней, полез целовать ей руку. Скажи Кимбли чуть больше того, что сказал, и Трешем вызвал бы и его на дуэль. Он чувствовал острую потребность высказать Джейн все, что думал о ней. Ему была нужна ссора, но на людях он не мог позволить себе устраивать сцен. Он дождется момента, когда они будут наедине.

Он был намерен заполучить ее в жены. И лишь укреплялся в своем желании, потому что она явно к этому не стремилась. Джоселин чувствовал, что обычная для него тактика натиска и напора здесь бесполезна. Он ничего не добьется, если будет пытаться сломить ее волю, подчинить своей. Надо выиграть время, дать ей привыкнуть к мысли о неизбежной перемене в судьбе.

Он хотел, чтобы она соскучилась по нему. Джоселин был уверен, что она станет тосковать. И хотя он теперь знал, кто она, Джоселин решил, что ее симпатия к нему поверхностна, не глубока. Теперь он не был в этом уверен безусловно. Он вспоминал, как хорошо им было вдвоем в той комнате, что давала им приют в их занятиях искусством и тихих беседах. Она явно испытывала к нему физическое влечение. В постели никогда не бывала пассивной. Он горько сожалел о двух своих последних визитах к ней – ночном и дневном. Признаться честно, он тогда не справился с ситуацией.

Вначале он решил, что даст ей время. И даст время себе. Но его ждало серьезное испытание – две дуэли подряд. С тревогой он обнаружил, что не чувствует в себе прежнего холодного равнодушия к жизни – того самого, что помогало без трепета смотреть в черную дыру пистолетного дула – все четыре раза. Сейчас он слишком остро чувствовал, что может умереть.

Возможно, что-то изменилось в его отношении к собственному существованию. Неужто теперь у него было ради чего жить?

Да, у него была Джейн.

О как он может добиваться ее сейчас, в десятке шагов от смерти? К тому же когда она так жестоко обижена на него, а сам он все еще остро чувствовал боль от предательства?

До дуэли с преподобным Джошуа Форбсом, первым в его списке> оставалось несколько дней.

Джоселин всячески избегал встречи с Джейн до дуэли. Однажды он пришел в дом, ставший на время домом для них обоих, вошел в ту комнату, где он рисовал, а она вышивала, Ой смотрел на брошенную вышивку и представлял ее, Джейн, изящно склонившуюся над работой. Он взял «Мэнсфилд-парк» с низкого столика возле кресла, сидя в котором он читан ей.

Книга так и осталась недочитанной. Присев за пианино, он наиграл мелодию и только после этого взглянул на портрет.

Джейн, излучавшая любовь и свет, смотрела на него с полотна. Как мог он в ней сомневаться? Как мог прийти к ней, не испытывая ничего, кроме холодной ярости? Почему он не обнял ее, приглашая поделиться своими секретами, открыть ему свои страхи? Нет, она не предавала его! Все было наоборот.

Джоселин пригласил к себе в Дадли-Хаус поверенного и изменил завещание.

Его преследовало чувство вины за то, чего он не сделал, хотя и должен был. Он не раскрыл ей объятия, когда ока больше всего нуждалась в тепле и ласке.

И возможно, у него больше не будет шанса изменить что-то.

Если бы все можно было прожить заново, поступить с ней иначе, он бы умер в ладу со своей совестью, поймав себя на сентиментальности, подумал Джоселин.

Сантименты, галиматья, убеждал он себя в моменты трезвого, как он полагал, просветления.

Болтушка Ангелина рассказала ему, что Джейн собирается присутствовать на званом, только для своих, вечере у леди Сангстер. Она не могла танцевать на балах, поскольку еще не состоялся ее официальный выход в свет, а вот званые вечера – это иное дело.

Джоселин тоже получил приглашение.

Первая дуэль должна была состояться на следующее утро.

Глава 24

Для Джейн было весьма кстати получить приглашение на вечер, где собиралось столь изысканное общество. Леди Уэбб не уставала повторять, что ока должна как можно чаще появляться на публике перед своим первым официальным балом. Не надо, чтобы создавалось впечатление, будто ей есть что скрывать.

Но Джейн не стала говорить тете Генриетте, что этот вечер мог стать для Джоселина последним, ибо наутро ему предстояло стреляться. Она вообще никому ничего не рассказывала о том, что узнала от Фердинанда. Но от этого Джейн было не легче. Она не могла ни есть, ни спать. Не могла думать ни о чем другом, только о дуэли. Уже хотела сама поехать в Дадли-Хаус и умолять его прекратить это безумие, но понимала, что все равно ничего не добьется. Он был мужчиной со своим мужским представлением о чести.

Джейн поехала на вечер отчасти ради тети Генриетты, отчасти ради себя. Возможно, удастся отвлечься от своих мыслей хотя бы на время. Джейн понимала, что ей предстоят бессонная ночь и столь же кошмарное утро, пока не получит вестей об исходе дуэли. Но если Джоселин останется жив, кошмар повторится, ибо на следующее утро он снова должен стреляться. Джейн с особым тщанием выбрала наряд – атласное платье цвета тусклого золота. Волосы горничная уложила затейливыми косами. Джейн даже разрешила втереть немного; румян в щеки, поскольку леди Уэбб заметила, что Джейн слишком бледна.

Званый вечер у леди Сангстер оказался на удивление многолюдным, совсем не таким, каким его представляла Джейн. Гостиная, музыкальная комната и небольшой салон представляли собой анфиладу комнат, двери между которыми были распахнуты настежь – и все три помещения заполнены гостями.

Среди гостей Джейн сразу же увидела леди Хейуорд и Фердинанда. Они оживленно беседовали и смеялись, на их лицах не отразилось и тени волнения по поводу завтрашней дуэли. Виконт Кимбли тоже был среди гостей. Он лучезарно улыбался юной леди, развлекая ее беседой. Как мог он флиртовать, зная, что наутро его лучший друг будет смотреть в лицо смерти? Кимбли заметил Джейн и, извинившись перед юной леди, поспешил к ней.

– Я как от чумы бегу от этих тоскливых увеселений, леди Сара, – сказал он вкрадчиво, одаривая ее своей опасной улыбкой покорителя дамских сердец, – но я узнал, что здесь будете вы – и я у ваших ног.

– Выходит, я в ответе за то, что вы должны здесь страдать? – спросила она, кокетливо ударяя его по руке веером.

Леди Уэбб отошла в сторону пообщаться с кем-то из друзей.

– Абсолютно верно, – сказал он, беря ее под руку. – Давайте найдем что-нибудь выпить и укромный уголок, где мы могли бы поговорить тет-а-тет, пока леди Уэбб или кто-то еще вас не хватился.

Кимбли был на редкость милым собеседником. Она с радостью поддержала игру: флиртовала и смеялась, но про себя не уставала изумляться тому, как он может так беззаботно держаться и как она может смеяться в то время, когда самый близкий им человек находится в смертельной опасности.

Весь дом гудел как улей. Из средней комнаты доносились звуки музыки, Джейн чувствовала себя среди этих людей как рыба в воде: вот ее мир, и она в этом мире далеко не последняя. Джейн видела, что вызывает интерес своей внешностью, Манерами и высоким происхождением. Безусловно, она привлекала внимание. Но никто из присутствующих не бросал на нее косых взглядов, давая понять, что с ее стороны было безрассудством появляться в столь избранном обществе.

Победа, но победа казалась ей пирровой.

– Я повержен – моя лучшая шутка не вызвала у вас и тени улыбки, – сказал лорд Кимбли.

– О, простите, – виновато улыбнулась Джейн, – Что вы сказали?

– Возможно, музыка больше отвлечет вас, нежели мол болтовня, – сказал он, беря ее под руку. – Все будет хорошо, не волнуйтесь, – шепнул он.

Значит, он тоже переживал. И он знал, что и она знает и тоже мучается неизвестностью.

Лорд Фердинанд был в музыкальном салоне среди тех, кто стоял вокруг инструмента. Он улыбнулся Джейн, взял ее руку и поднес к губам.

– Я протестую, Кимбли. Ты слишком долго держишь даму при себе. Теперь моя очередь.

С этими словами Фердинанд взял Джейн за локоток и подвел ближе к пианино.

«Он очень похож на своего брата, – подумала Джейн. – Только чуть стройнее и выше. И не такой мрачный. Вернее, совсем не мрачный. Он словно излучает свет. Беспечный и довольно приятный молодой человек. А может, и нет. Возможно» он лишь кажется таким, и, будь у меня возможность добраться до глубин его души, я обнаружила бы, что Фердинанд вовсе не такой, каким кажется".

– Здесь больше людей, чем я ожидала увидеть.

– Да, – заглядывая ей в глаза, с улыбкой согласился Фердинанд. – Я такой же новичок в этом обществе, как, думаю, и вы, леди Сара. Обычно я избегаю таких сборищ.

– Почему сегодня вы сделали исключение?

– Потому что Ангелина сказала, что тут будете вы, – с хитрой улыбкой ответил Фердинанд.

Вот и Кимбли сказал ей то же. Неужто оба джентльмена в нее влюбились? Или знали, кем она была для Джоселина?

– Вы споете? – спросил Фердинанд. – Если я уговорю кого-нибудь вам аккомпанировать, вы будете петь? Только для меня, если не хотите для кого-то другого. У вас самый замечательный голос из всех, что мне доводилось слышать.

Она спела шотландскую балладу под аккомпанемент мисс Мейтан. Все слушали с огромным вниманием, с большим, чем досталось на долю других исполнителей. Многие перешли из других комнат в музыкальный салон. И среди них герцог Трешем.

Он стоял в дверях гостиной, наблюдая за тем, как Джейн улыбается, принимая аплодисменты. Элегантный, подтянутый, по-мужски обаятельный и совсем не похожий на человека, стоящего у порога смерти.

Их взгляды встретились на несколько бесконечных мгновений. Они не заметили внезапного оживления среди гостей, пробежавшего по залу шепота. Джейн отвела взгляд и все успокоилось.

– Черт побери! – прошептал лорд Фердинанд – Джейн уступала место у инструмента другой юной леди, – Что она тут делает?

Рядом с Джоселином стояла леди Оливер. Ее Джейн увидела, лишь когда вновь взглянула в направлении гостиной. Она улыбалась и что-то говорила ему. Он отвечал. Леди Оливер положила ладонь на его плечо.

Лорд Фердинанд наконец проговорил:

– В буфетной подают закуски. Пойдемте туда? Вы позволите за вами поухаживать? Вы голодны?

– Я умираю от голода, – сказала Джейн, непринужденно улыбаясь и беря его под руку.

Вскоре она уже сидела за маленьким столиком перед тарелкой, полкой всяких деликатесов, в обществе Фердинанда и еще четверых гостей – молодых людей того же возраста. Джейн так и не смогла вспомнить, о чем она с ними говорила, что отвечала. И что ела и ела ли вообще.

Он пришел. Словно дуэль для него была незначительным эпизодом. А его жизнь ничего для него не значила. И он позволил этой женщине касаться себя. Говорить с ним, не одернув ее прилюдно. Тем самым он в глазах общества выглядел виновным в адюльтере, но это его нисколько не смущало, он не считал нужным соблюдать дистанцию между собой и своей любовницей, замужней дамой. Неужели и это входит в понятие мужской чести?

Наконец лорд Фердинанд вывел ее из буфетной и повел обратно в гостиную. Джейн размышляла, прилично ли найти тетю Генриетту и предложить ей покинуть вечер прямо сейчас. Продержаться здесь еще целый час, не упав в обморок и не устроив истерику, она просто не сможет.

Кто-то вышел из дверей, ведущих в салон, как раз в тот момент, когда они с Фердинандом собирались зайти туда. Джоселин! Он схватил ее за руку и молча посмотрел на брата, тот так же молча убрал свою руку и вошел в салон без нее. Странно, но она тоже хранила молчание.

Он повел ее назад, к входу, затем свернул налево, в неосвещенный коридор. Повернул спиной к двери, все еще держа ее за запястье. Он был суров и мрачен. Но глаза, его глаза прожигали ее страстью, горем, тоской и отчаянием. И она не в силах была оторваться от его глаз, онемевшая и едва живая.

Тишина полнилась непроизнесенными словами. Грозила взорваться ими.

«Я могу умереть завтра или послезавтра».

«Ты готов покинуть меня. Ты готов умереть – это безумие».

«Это может стать прощанием».

«Навеки. Но я не смогу смотреть в глаза вечности без тебя!»

«Моя любовь».

«Моя любовь».

Но он молча сгреб ее в объятия и крепко прижал к груди. Крепко, как будто хотел вобрать в себя. Она прижалась к нему, словно хотела раствориться в нем, стать частью его. Она чувствовала каждую клеточку его тела, вдыхала его запах и слышала биение его сердца.

Возможно, в последний раз.

Он нашел ее рот своим в темноте, и они целовали друг друга, забыв обо всем. Джейн чувствовала его жар, его вкус, его сущность. Все остальное не имело значения. Важно было одно-единственное – он с ней. Джоселин был воздухом, которым она дышала, сердцем, что билось в ней, душой, что делала значимой жизнь. Господи, вот он здесь, теплый и живой, – в ее объятиях.

Она никогда и никуда его не отпустит. Никогда.

Но он поднял голову, посмотрел на нее долгим затуманенным взглядом, затем отпустил руку – и ушел. Ока слушала звук его все удаляющихся шагов, и знала, что теперь она одна.

Более одинока, чем когда-либо. Она смотрела перед собой ничего не видящими глазами.

Но никто из них так и не сказал ни слова.

– Вот вы где, – услышала она вдруг рядом тихий голос. – Позвольте мне проводить вас к леди Уэбб. Попросить, чтобы она отвезла вас домой.

Джейн даже не смогла ответить сразу. Но когда она проглотила тугой комок в горле, она вышла из мрака на свет и сказала со всей решимостью:

– Нет, благодарю вас, Фердинанд. Леди Оливер все еще здесь? Вы не могли бы отвести меня к ней?

Фердинанд колебался.

– Не думаю, что вам следует беспокоиться на ее счет, – сказал он. – Трешем не…

– Я знаю. О, я очень хорошо это знаю. Но я хочу поговорить с ней. Пришло время кому-нибудь это сделать.

Фердинанд, все еще не чувствуя уверенности в том, что поступает правильно, взял ее под руку и повел в гостиную.

Леди Оливер явно пребывала в замешательстве, не зная, к кому ей присоединиться. Она стояла в одиночестве в центре гостиной, обмахивалась веером и презрительно улыбалась, словно стремилась доказать всем и каждому, что просто не видит тут достойных собеседников, потому и предпочитает одиночество.

– Готов поспорить, что и приглашения ей никто не посылал, – пробормотал Фердинанд. – Леди Сангстер не стала бы приглашать одновременно ее и Трешема. Но чувство такта и воспитание не позволяют хозяйке дома выпроводить непрошеную гостью. Вы уверены, что хотите с ней говорить?

– Да. Но вам не стоит оставаться с нами. Спасибо вам, вы очень добры.

Фердинанд несколько скованно поклонился леди Оливер, которая, увидев Джейн, недоуменно подняла брови.

– Ну, – сказала она, дождавшись, когда Фердинанд отойдет, – знаменитая леди Сара Иллингсуорт собственной персоной? И что я могу для вас сделать?

Джейн собиралась увести леди Оливер в буфетную, но они и без того оказались словно на маленьком островке, где можно было говорить без оглядки. Музыка и гул голосов заглушал их.

– Вы можете сказать правду? – спросила Джейн, глядя леди Оливер прямо в глаза.

Леди Оливер раскрыла веер и стала медленно обмахиваться….

– Правду? И какой правды вы добиваетесь, смею вас спросить?

– Вы рисковали жизнью мужа и герцога Трешема потому, что не пожелали сказать правду, – проговорила Джейн. – Теперь вы готовы рискнуть жизнями ваших двух братьев и, того же герцога Трешема. И все потому, что вы не сказали правду?

Леди Оливер заметно побледнела и перестала обмахиваться веером. Несомненно, она только что испытала шок. Она не знала о предстоящей дуэли до этого самого момента. Но скоро она овладела собой и вновь с беззаботным видом заиграла своим веером.

– Я считаю, что мне повезло, мои братья способны за меня постоять, леди Сара, – холодно сообщила она. – Чего вы хотите? Чтобы я отозвала их и спасла жизнь вашему любовнику? Вам же лучше, если он умрет на дуэли. Вы будете избавлены от унижения быть выброшенной как ненужная тряпка, когда вы ему опротивеете. Именно так Трешем поступает со своими девками.

Джейн смотрела на нее со спокойным презрением.

– Вы не заставите меня уклониться от темы. Я хочу и требую, чтобы вы сказали правду, леди Оливер. Герцог Трешем никогда не был вашим любовником. Но он всегда был и остается джентльменом. Он скорее умрет, чем станет опровергать слова леди, унижая ее публично. Вопрос состоит лишь в том, являетесь ли вы леди. Позволите ли вы джентльменам страдать и даже погибнуть лишь потому, что ложь ласкает ваше тщеславие и вы предпочитаете ее правде?

Леди Оливер засмеялась.

– Это он вам сказал? – спросила она с вызовом. – Что никогда не был моим любовником? И вы ему поверили? Бедняжка леди Сара! Вы оказались такой наивной, Я могла бы вам такого порассказать.,. Но… не важно. У вас ко мне больше ничего нет? Я бы хотела пожелать вам доброго вечера. Меня ждут друзья.

– Вас ждет незавидная участь, если кто-то будет убит из-за вас, – проговорила Джейн. – Угрызения совести будут терзать вас день и ночь, даже сон не станет спасением. Вы слышите?.. Я делаю вам комплимент, когда говорю, что у вас есть совесть и что вы скорее пустышка, нежели испорченная, порочная женщина. Не стану желать вам хорошего вечера. Я надеюсь, что он не станет для вас таковым. Надеюсь, вас будут преследовать видения – все, что может случиться во время этих двух дуэлей. И я надеюсь, что вы, пока не слишком поздно, сделаете единственное, что может еще вернуть вам уважение общества.

Джейн молча смотрела, как леди Оливер, с треском сложив веер, вышла из гостиной в музыкальный салон. И, повернув голову, увидела леди Ангелину под руку с братом и леди Уэбб под руку с виконтом Кимбли. Все ждали, когда она присоединится к ним.

– Пойдем, Сара. Пора домой, – сказала леди Генриетта. – Меня ужасно утомили все эти приятные беседы.

– Позвольте мне проводить вас обеих до экипажа, – вызвался виконт Кимбли.

Леди Ангелина молча подошла к Саре и крепко обняла ее. Странно, но она ничего не сказала. Зато сказал Фердинанд:

– Я буду ждать вас рано утром, леди Сара… Чтобы сообщить, жив ли Джоселин или умер.

* * *

Он думал, что ночь эта никогда не кончится. Но все когда-нибудь приходит к концу. Прошли часы между сном и явью. Настало утро. Странно, как ночь перед этой дуэлью отличалась от четырех предыдущих таких же ночей. Он, конечно, чувствовал нервное возбуждение и тогда, но бессонницы не было.

Джоселин поднялся до рассвета и сел писать длинное письмо, которое должны были доставить адресату в том случае, если он не вернется с дуэли. Окунув перстень в расплавленный сургуч и поставив печать на конверте, закрыл глаза, поднеся письмо к губам. Он обнял ее, но не произнес ни слова. Вероятно, боялся, что потеряет голову. Впрочем, он все равно не сумел бы сказать таких необходимых тогда слов. Не было опыта.

Какая горькая ирония… он нашел любовь именно накануне сегодняшнего утра.

Как странно… найти любовь, когда не веришь в ее существование. Когда мысль о женитьбе, даже на ней, вызывала ощущение захлопнувшегося капкана.

Джоселин дернул за шнур, вызывая слугу.

* * *

Джейн не спала. Она пыталась, но так и не смогла уснуть ночь. Ее тошнило. В конце концов она решила не мучиться больше и встать. Затем она присела на подоконник и, свернувшись клубком, стала смотреть в окно, то прижимаясь разгоряченной щекой к оконной раме, то кутаясь в кашемировую шаль, чтобы прогнать озноб.

Надо было что-то сказать. Почему она молчала, когда хотела высказать так много? Но ответ она знала – не существует слов, чтобы выразить чувства, идущие от самого сердца.

Что, если он умрет?

Джейн ежилась, кутаясь в шаль, и сжимала челюсти, чтобы не выбивать зубами дробь.

Из четырех дуэлей он вышел живым. Что для него еще две? Но здесь силы были неравными… Фердинанд, хотя и старался не говорить лишнего, все же под напором Джейн открыл ей не только место и время поединков, но не скрыл и того, что преподобный Джошуа Форбс весьма хладнокровный человек и к тому же отменный стрелок.

В действительности Джейн вернул какой-то странный звук – в дверь не стучали, но явно царапались, Джейн озадаченно посмотрела на дверь. Было очень рано. В щелку проскользнула горничная и осторожно заглянула под полог кровати.

– Я здесь, – отозвалась Джейн.

– О, миледи, – щурясь в предрассветном полумраке, заговорила девушка, – прошу прощения, но внизу вас ждет леди, она очень хочет говорить с вами. Она подняла мистера Айви с постели, а он уж разбудил меня. Она решительно отказывается уходить.

Джейн вздрогнула. Голова у нее закружилась. К горлу подкатила тошнота.

– Кто она?

Джейн знала, кто это мог быть, но не смела надеяться. К тому же было слишком поздно. Ну конечно, уже поздно!

– Леди Оливер, миледи.

Джейн не стала тратить время на то, чтобы причесаться и вообще привести себя в порядок. Она помчалась вниз по лестнице, забыв о том, что леди не должна торопиться.

Леди Оливер нервно мерила шагами холл. Чувствовалось, что она сильно взволнована.

– Где они? – вместо приветствия спросила леди Оливер. – Где они встречаются? И когда?

– В Гайд-парке. В шесть.

– Где именно в Гайд-парке?

Джейн могла лишь догадываться, что стреляться они будут на старом месте. Но как объяснить, где оно? Гайд-парк достаточно велик. Она покачала головой.

– Почему вы спрашиваете? – вопросом на вопрос ответила Джейн. – Вы намерены поехать туда?

– Да, – сказала леди Оливер, – быстрее же говорите, где их искать.

– Я не могу сказать этого. Но показать могу. Вы приехали в экипаже?

– Карета ждет у дверей. Быстрее же бегите за шляпкой и плащом.

– Нет времени, – бросила Джейн, схватила гостью за рукав и потащила за собой, – Уже почти шесть. Поехали!

Леди Оливер не надо было торопить. Карета мчала их в Гайд-парк.

– Если он умрет., – сказала леди Оливер и, достав платок, поднесла его к глазам.

Он не умрет. Не должен умереть. Столько еще не прожито…

– Он всегда был лучшим из братьев, – продолжала леди Оливер, – Добрее ко мне, чем другие. Только он позволял мне девчонкой играть с ним, брал на прогулки. Он не должен погибнуть,.. Этот чертов кучер может ехать быстрее? – вскричала она.

Наконец они приехали в парк, но до поляны карета доехать так и не смогла. Кучер под градом упреков и нетерпеливых выкриков остановил карету, приладил ступеньки, и леди Оливер, одергивая плащ, поправляя шляпу, буквально выпрыгнула из кареты, а за ней Джейн – непричесанная, в халате, шали и шлепанцах.

– Сюда! – крикнула Джейн, опережая леди Оливер. Она не была уверена, конечно, что дуэлянтами выбрано именно это место. А если в этом она не ошиблась, то могла не угадать относительно времени. Что, если уже поздно? Джейн с замиранием сердца прислушивалась, не раздастся ли выстрел, заглушая ее собственное затрудненное бегом дыхание и всхлипывания леди Оливер.

Место оказалось тем самым. За деревьями открывалась поляна. Над дуэлянтами и группой секундантов повисла тишина. Боже, что значит эта гробовая тишина? Но нет…

Герцог Трешем и Джошуа Форбс, одетые лишь в панталоны, рубашки и ботфорты, расходились на десять шагов, подняв пистолеты в воздух. Вот они повернулись друг к другу, чтобы прицелиться…

– Стойте! – закричала Джейн. – Стойте!

Повинуясь собственному приказу, она замерла как вкопанная, Леди Оливер с визгом бросилась вперед, споткнулась и упала.

Оба джентльмена повернули головы. Джоселин, не опуская пистолета, сразу отыскал взглядом Джейн. Джошуа Форбс опустил дуло вниз и нахмурился.

– Гертруда, – взревел он, – убирайся отсюда немедленно! Женщинам здесь не место. Я потом с тобой поговорю.

Леди Оливер успела вскочить на ноги, не дожидаясь, ее супруг, рассерженный и смущенный, подойдет и поможет ей встать. Лорд Оливер взял жену за локоть, но она вырвалась.

– Нет! – закричала она. – Вы не заткнете мне рот! Я должна вам сообщить…

Джейн, глядя в недоумевающе-встревоженные глаза Джоселина, напрягла слух. Она мгновенно поняла, что леди Оливер предпочла разыграть роль мученицы, жертвующей своей репутацией ради спасения жизни любимого брата. Но все эти было не важно. Она решилась на то, что следовало бы сделать гораздо раньше, до поединка между ее супругом и repцогом Трсшемом.

«Как странно, – вдруг подумала Джейн. – Поступи леди Оливер по чести с самого начала, я бы никогда не встретил; с Джоселином. Как хрупок шанс, выпадающий человеку жизни. Как прихотлива судьба».

– Ты не должен стрелять в Трешема, Джошуа, – взмолилась леди Оливер. – И Сэмюэл – тоже. Он не сделал ничего дурного. Между ним и мной не было интимной связи. Я хотела ее, но я ему была не нужна. И я желала, чтобы из-за меня стрелялись – это так значительно и романтично, но я была глупой эгоисткой и признаюсь в этом сейчас. Не стреляй в невиновного. Убийство будет тяготить тебя до скончания дней. И меня тоже.

– Ты и сейчас хочешь защитить своего любовника, Гертруда? – проговорил Джошуа хорошо поставленным голосом.

– Ты меня знаешь. Если бы это было не так, не стала бы я позорить себя перед людьми. Просто я решила сделать то, что должна была сделать раньше. Если ты мне не веришь, можешь поговорить с леди Сарой Иллингсуорт, которая приехала со мной.

– Она была свидетельницей нашего разговора с Трешемом, свидетельницей того приема, который он оказал мне после дуэли. Он никогда не был моим любовником, но он слишком высокороден, чтобы прилюдно уличить меня во лжи.

– Джоселин, по-прежнему стоявший неподвижно, не сводил глаз с Джейн. Но даже с такого значительного расстояния она видела его насмешливо приподнятую бровь.

И она вдруг поняла, что продолжает держать сжатые в кулаки руки у рта.

Преподобный Джошуа двинулся через поляну к своему сопернику. Только сейчас Джоселин опустил пистолет.

– Кажется, я ошибался, Трешем. – Преподобный Джошуа по-прежнему говорил глубоким басом – голосом человека, вещавшего с церковной кафедры вечные истины. – Я приношу свои извинения и беру ошибочно сказанные мною слова обратно. Если вас не удовлетворят мои извинения, то я к вашим услугам. Мы можем продолжить поединок, Моя семья в ответе за то, что устроила против нас бесчестный заговор.

Джейн отметила, что Джошуа Форбс решил возложить ответственность за сломанную ось на трех младших братьев.

– Мне кажется, – со вздохом заметил Джоселин, – что это мелкое дело можно считать улаженным, Форбс. А что касается нашей с вами встречи, то вы сделали то, что я на вашем месте сделал бы для своей сестры.

Переложив пистолет в левую руку, правую он протянул Форбсу.

Все присутствующие дружно вздохнули, когда бывшие противники пожали друг другу руки. Потом настала очередь Сэмюэла, который тоже принес свои извинения.

Джейн медленно опустила руки и только тогда увидела на ладонях по четыре глубоких следа от ногтей.

Леди Оливер картинно бросилась в объятия мужа.

Последовала сцена бурного примирения. Когда все это закончилось, Джоселин поднял левую руку ладонью наружу, давая понять друзьям, чтобы те не подходили к нему, а Джейн поманил к себе правой.

Два чувства боролись в душе Джейн – глубокого облегчения и сильнейшего гнева. Этот жест! Словно подзывает к себе собачонку! Как будто сам не в силах подойти к ней. Джейн подошла и встала перед ним – грудь в грудь.

– Вы ужасный человек, – дрожащим от гнева голосом проговорила она. – Вы отвратительны, надменны и упрямы как осел. Я вас ненавижу! Вы смотрели смерти в лицо сегодня, но вы могли бы умереть, так и не сказав мне ни слова. Если мне еще нужны доказательства того, что я для вас ни вот столечко не стою, – и она ткнула ему в лицо загнутый мизинчик, повертев им у него перед носом, – то теперь у меня их в изобилии. Я не хочу вас больше видеть. Вы меня поняли? Держитесь от меня подальше.

Он смотрел на нее с ленивым высокомерием, презрительно скривив губы.

– Вы проделали весь этот путь столь ранним утром в таком, осмелюсь сказать, растрепанном виде, чтобы отдать распоряжение держаться от вас подальше, леди Сара? – последовал отрезвляюще логичный вопрос. – Вы презрели приличия, чтобы сказать мне, что я ужасен и омерзителен? А сейчас извольте опереться на мою руку, и я вас немедленно отведу к экипажу – кажется, туда уже усадили другую даму. Смею предположить, что в этот драматический момент о вас могут забыть, если мы не поторопимся, и тогда вам придется возвращаться домой в компании примерно двадцати джентльменов. Это не та ситуация, в которой следовало бы оказаться леди Саре Инглсуорт в тот момент, когда ее репутация все еще весьма сомнительна.

Он протянул ей руку, но она отвернулась и сама направилась к карете, в которой приехала. Он нагнал ее и пошел рядом.

– Полагаю, это все ваша идея. Спасение в последний момент. Как драматично.

– Насчет последнего момента – не моя заслуга, – холодно возразила она. – Я просто предложила леди Оливер сказать правду и сделала это заблаговременно, еще вчера вечером.

– Значит, я обязан вам жизнью, – произнес он, умудрившись сказать эти слова без тени благодарности.

– Вы можете возвращаться к друзьям, – предложила она, когда стало очевидно, что карета не скоро тронется с места, во всяком случае, не раньше, чем Джейн к ней подойдет. Леди Оливер все еще не пришла в себя.

Он остановился, поклонился и пошел прочь. Но тут она о чем-то вспомнила. И крикнула ему вслед:

– Джоселин!

Он остановился и посмотрел на нее через плечо странно блестящими глазами.

– Я забыла взять вышивку, – с довольно глупой улыбкой сказала она, так и не собравшись с духом, чтобы высказать то, что хотела.

– Я занесу вам вышивку. О нет, простите. Вы не желаете меня больше видеть. Я позабочусь, чтобы вам ее прислали. – Он отвернулся.

– Джоселин!

И вновь этот взгляд через плечо.

– И портрет.

Они долго смотрели друг другу в глаза, очень долго, как ни хотела Джейн отвести взгляд, ей это не удавалось. Они словно притягивали друг друга глазами.

– И его пришлю…

Он кивнул и пошел прочь.

Вот и все, как будто вчерашнего вечера и не было. А что, собственно, случилось вчера? Поцелуй украдкой, обычный поцелуи между мужчиной и его бывшей любовницей. Так, пустяки.

Джейн повернулась и направилась к экипажу.

Глава 25

Вышивка, портрет и книга «Мэнсфилд-парк» были присланы незамедлительно – в тот же день. Филипп принес их, но Джейн с ним не встретилась. Значит, он все же не принес эти вещи лично. Ну и отлично! Его поведение утром иначе, как оскорбительным, не назовешь. А нежность во вчерашнем поцелуе ей просто почудилась, решила Джейн. Сейчас же, прибегнув к услугам посыльного, он избавил ее от необходимости отказать ему во встречах впредь. Она больше не желала даже слышать его имени.

Насколько все эти благие намерения не соответствовали истине, показало следующее утро. Леди Уэбб одевалась к завтраку, когда буфетчик принес в столовую почту.

– Здесь для вас письмо, миледи, – сказал слуга, обращаясь к Джейн.

Она выхватила письмо у него из рук, ища глазами адрес и имя отправителя. И сердце ее упало – письмо было написано не тем единственным – дерзким и размашистым почерком герцога Трешема, и от того, что она узнала почерк, разочарование ее не стало меньше.

– Спасибо, – сказала она и сломала печать.

Письмо было от Чарлза. Довольно длинное. И прибыло оно из Корнуолла.

Чарлз писал о том, что граф Дербери вернулся в Корнуолл и привез с собой весть о том, что Сара Иллингсуорт нашлась и живет у леди Уэбб. Чарлз полагал, что ей будет приятно узнать о том, что Сидни Джардин, долгое время вроде бы находившийся при смерти, благополучно выздоравливает.

«Не могу выразить, как я был расстроен, узнав, что случилось во время моего отсутствия, вследствие чего ты не могла обратиться ко мне со своей бедой, – писал Чарлз. – Я поехал бы за тобой в Лондон, но где я стал бы тебя искать? Говорили, Дербери нанял сыщика с Боу-стрит, но и ему оказалось не под силу тебя найти. Что тогда говорить обо мне?»

Джейн подумала, что он мог хотя бы попытаться. Если бы действительно любил ее, он бы приехал, не смог не приехать.

«Дербери принес еще одну весть, – писал Чарлз, – но я не верю в то, что он говорит правду. Я думаю, Сара, он сказал это, чтобы сделать мне больно и заставить встревожиться. Ты знаешь, как ему не нравилась наша взаимная склонность. Он сказал, что дал герцогу Трешему согласие на тебе жениться. Уверен, что ты будешь смеяться, читая эти строки. Действительно, кто-кто, Сара, но Трешем! Я никогда не встречался с ним, но знаю, что он считается самым распутным из лондонских повес. Я искренне надеюсь, что он не донимает тебя своим нежелательным вниманием».

«Джоселин, – подумала Джейн. – О, Джоселин».

«Я собираюсь приехать в Лондон, – писал далее Чарлз, – как только покончу с кое-какими важными делами. Я приеду, чтобы защитить тебя от мужчин, которые полагают, что тот досадный инцидент дает им возможность тебя всячески оскорблять. Я приеду, чтобы забрать тебя домой, Сара. Если Дербери не даст согласия на нашу свадьбу, мы поженимся и без его согласия. Я не очень богат, и мне не хотелось бы, чтобы ты из-за меня лишилась своего состояния, но моих средств хватит, чтобы содержать семью в комфорте и даже в разумной роскоши».

Джейн закрыла глаза и склонила голову над письмом. Чарлз нравился ей. Всегда нравился. Она даже пыталась убедить себя в том, что он нравится ей настолько, что она могла бы выйти за него. Но теперь она поняла, отчего так никогда и не смогла полюбить его. В нем не было огня. В его любви к ней не было огня. Одно только ласковое добродушие. Совершенно ясно, что он не понимал, через какие страдания она прошла за эти несколько недель. Да и сейчас он не торопился к ней. Вначале ему надо было покончить с какими-то там делами.

Она ощутила на себе, что такое перелом в линии судьбы – от безмятежного времяпрепровождения к суровым испытаниям. И на этом переломе она растеряла все, что у нее было. Она теперь совершенно, абсолютно одинока.

И тем не менее он ехал в Лондон.

Надо немедленно сесть и написать ему, чтобы он этого не делал, решила она и встала из-за стола, так и не притронувшись к завтраку. Ни к чему тратить время и деньги на дорогу. Да и лучше, чтобы он прочитал о том, почему она не выйдет, не может выйти за него замуж, чем услышал это от нее в личном разговоре – один на один.

* * *

Потребовалось несколько дней, чтобы Трешем вполне осознал, что смерть ему больше не грозит, что Форбсы и лорд Оливер вполне удовлетворены тем, что сообщила им леди Оливер, так неожиданно прервав дуэль.

Когда Джоселин наконец понял это, сидя одним прекрасным утром в библиотеке и читая финансовый отчет из Актон-Парка, он вдруг обнаружил, что ему трудно дышать. Когда же он поставил локти на стол и поднял вверх руки, он увидел, что они дрожат.

Он был очень рад, что Майкл Куинси не стал свидетелем этого непонятного явления.

Странно, что до сих пор ни одна дуэль не заставила его взглянуть в глаза простой истине – о смертной своей сущности. Может быть, потому что до сих пор он не осознавал всего, что даст смертному человеку жизнь со всеми ее радостями. Впервые чтение сухого отчета о делах в Актоне вызвало у него острое чувство ностальгии. Он захотел поехать туда, вновь увидеть дом глазами уже взрослого человека, прогуляться по парку и по окрестному лесу, вспоминая того мальчишку, каким он когда-то был, и осознавая теперь себя вполне взрослым мужчиной, каким стал.

И хотел поехать туда с Джейн.

Он тосковал по ней, но решил не тревожить ее до первого бала. Решил, что будет танцевать с ней на этом балу и начнет ухаживать за ней с таким напором, что заставит ее в конце концов капитулировать. Она капитулирует, несомненно. Еще никто не мог сломить его волю.

Но до бала оставалась еще целая неделя. Он не мог ждать так долго. Он опасался, что Джейн и окажется той самой – первой и последней, чья воля будет не слабее его. А пока он выжидает, Кимбли и подобные ему кавалеры, в число которых попал даже его собственный брат, будут катать ее по городу, рассыпаясь в любезностях, и их, а не его она будет одаривать своей ослепительной улыбкой, на которую так скупилась, будучи его женщиной. Признавшись себе, что ревнует, Джоселин разозлился. На себя и на нее. Если ей нужен другой, пусть берет. Ему нет до этого никакого дела. И все же Джоселин упивался картинками, представляя, как дерется на шпагах с Кимбли и Фердинандом одновременно. По шпаге в каждой руке. И кривой кинжал в зубах, в припадке самоуничижения подумал Джоселин. И черная повязка на глазу.

– К черту! – рявкнул он и стукнул кулаком по столу. – Я сверну ей шею ради нее же самой!

Трешем явился к леди Уэбб в тот же день, но отказался от приглашения дворецкого проследовать в гостиную к прочим гостям. Он попросил, нельзя ли переговорить с леди Уэбб наедине в салоне на первом этаже.

Он знал, что леди Уэбб относится к нему без особой симпатии. Эта леди была настолько воспитана, что не могла облечь свою нелюбовь в слова, но неприязни не скрывала, давая понять свое истинное отношение многими деталями. Но Трешем никогда и не стремился составить о себе доброе впечатление у респектабельных дам типа леди Уэбб. Совсем напротив. Да, она его не любила, но ясно сознавала необходимость получить предложение ее крестнице. И он это учитывал.

– Хотя, если она вам откажет, – сообщила ему леди Уэбб при их конфиденциальном разговоре, прежде чем послать за Джейн, – я полностью ее поддержу. Я не позволю вам приходить и докучать ей.

Трешем сдержанно поклонился.

Прошло еще несколько минут, пока появилась Джейн.

– О, – сказала она, закрывая за спиной дверь и не убирая ладоней от дверной ручки, – это, кажется, вы?

– Был я, когда в последний раз смотрел в зеркало, – сказал он и сдержанно поклонился. – А вы кого ждали?

– Я думала, возможно, это Чарлз.

Трешем нахмурился и зло уставился на нее, разом забыв о своих благих намерениях.

– Чарлз? Вы имеете в виду молокососа из Корнуолла? Этого увальня, который думает, будто женится на вас? Он а городе?

Ее губы вытянулись в тонкую ниточку – знакомое выражение.

– Чарлз Фортескью не молокосос и не увалень. Он всегда был моим лучшим другом. И он приедет, как только сможет.

– Как только сможет, значит? А где он был весь последний месяц и даже дольше? Что-то я не встречал его в Лондоне, вашего рыцаря, исполненного желанием вытащить вас из кабалы вашего дяди или кем там еще приходится вам этот чертов Дербери.

– Где бы он стал меня искать? Если даже профессиональные сыщики ничего не могли сделать, какие шансы были бы у Чарлза, ваша светлость?

– Я бы вас нашел. – Джоселин прищурился. – Целого мира было бы мало, чтобы спрятать вас, леди Сара, если бы я взялся за поиски.

– Не называйте меня так. Это не мое имя. Меня зовут Джейн.

Он вдруг смягчился, на время даже забыл о раздражении, вызванном известием о приезде этого недоумка из Корнуолла.

– Да, – согласился он. – Но и меня зовут не ваша светлость, Джейн. Я – Джоселин.

– Да, – сказала она, облизнув губы.

– Что вы схватились за эту ручку, будто боитесь, что я вас схвачу и что-то сделаю прямо здесь. Ты меня боишься, Джейн?

Она покачала головой и прошла на середину комнаты.

– Я вас не боюсь.

– А надо бы. – Он медленно скользил по ней взглядом, словно поедал глазами. Она была одета в платье из бледно-лимонного муслина, волосы ее горели золотом. – Мне тебя не хватает. – Но конечно, он не мог позволить себе открыться до столь опасной черты. – В постели, разумеется…

– Разумеется, – язвительно повторила Джейн. – Какое еще место вы могли иметь в виду? Зачем ты пришел, Джоселин? Потому что чувствуешь себя обязанным жениться на мне, Саре Иллингсуорт, но не на Джейн Инглби? Ты оскорбляешь меня. Неужели имя куда важнее человека? Тебе бы никогда и во сне не приснилось жениться на Джейн Инглби.

– Ты всегда считала, что знаешь, о чем я думаю. Теперь ты решила, что знаешь и мои сны. Я правильно понял?

– Ты не женился бы на Джейн Инглби, – упрямо повторила Джейн. – Почему ты хочешь жениться на мне сейчас?

Потому что это был бы поступок, сообразный твоим понятиям о чести, столь же благородный, как предпочесть смотреть в глаза смерти, но не назвать даму лгуньей. Я не желаю иметь мужем рафинированного джентльмена, Джоселин. Я бы предпочла повесу и распутника.

На сей раз он не поддался накалу ее темперамента и остался спокоен, хотя она пылала гневом. И это давало ему видимые преимущества.

– Правда, Джейн? – вкрадчиво проговорил Трешем. – Почему?

– Потому что повеса может вести себя пусть необдуманно, но по-человечески как-то… Как бы это выразить? – Она беспомощно развела руками.

– Страстно? – предложил он.

– Именно. – Ее голубые глаза горели яростью. – Я бы предпочла, чтобы ты спорил со мной и ссорился, даже оскорблял, пытаясь указывать мне, и читал, и рисовал: меня, а потом забывал бы обо мне и обо всем мире, отдаваясь музыке. Я предпочитаю того человека, каким бы он ни казался одиозным. Этот человек имел страсть в душе. Я не желаю, чтобы ты разыгрывал передо мной джентльмена. Я не допущу этого.

Ему удалось спрятать улыбку. И надежду. Он спрашивал себя, понимает ли она, какие мысли навевали ее последние слова. Вероятно, нет. Она просто была на грани истерики.

– Не допустишь? Так давай я тебя поцелую, чтобы показать, насколько я могу быть не джентльменом.

– Сделай еще шаг, и я дам тебе пощечину.

Но разумеется, она не отступила ни на шаг, чтобы увеличить расстояние между ними. Он сделал два шага навстречу и встал к ней вплотную.

– Пожалуйста, Джейн.., – он снова заговорил вкрадчиво, – позволь мне поцеловать тебя.

– Зачем? – Ее глаза блестели от слез. Он не знал, плачет она от злости или от избытка чувств. – Почему я должна позволить тебе целовать себя? Накануне дуэли ты заставил меня поверить в то, что я тебе небезразлична, даже не сказав ни слова. А на следующее утро ты поманил меня пальцем словно собачку и смотрел на меня холодно и надменно, будто я ничто. Так зачем мне позволять целовать себя человеку, который считает, что я не стою и выеденного яйца.

– Джейн, я не люблю яйца, но зато мне нравишься ты.

– Уходи. Ты играешь со мной. Думаю, я за многое должна быть тебе благодарна. Без тебя я бы сейчас жила в Корнуолле и металась меж двух огней – Сидни и графом Дербери. Но ты не убедил меня в том, что помогал не из одного лишь тщеславия. Тебя не было рядом, когда ты действительно был мне нужен, чтобы выложить все. Ты…

Герцог приложил палец к ее губам, и она тотчас замом чала.

– Позволь мне объяснить, – сказал он. – Мы неплохо узнали друг друга за эту неделю, Джейн, и поняли, что у нас много общего. Мы стали не только любовниками, но и друзьями. Более чем друзьями. И более чем любовниками. Ты убедила меня в том, что я должен простить себя и отца, чтобы стать полноценной личностью. Что мне не следует терзаться из-за того, что было в прошлом. Ты убедила меня в том, что быть мужчиной – не значит вырвать из себя с корнем все лучшие чувства. И я понял, что должен по-новому взглянуть на прошлое, должен вспоминать не только боль, но и радости детства. И все это сделала ты самим фактом своего существования. Просто потому, что ты – Джейн.

Она попыталась отстранить его руку, но он, взяв ее за подбородок, продолжал:

– Ты говорила, что открылась бы мне так же, как я открылся тебе. Мне надо было поверить тебе, Джейн. И даже когда я узнал правду, мне надо было прийти к тебе. Обнять тебя как ты обнимала меня накануне, рассказать тебе о том, что я узнал, и попросить, очень попросить тебя рассказать мне все, положиться на меня, довериться мне. Я ведь знал, как трудно иногда оживлять воспоминания. Я сделал это на сутки раньше и должен был вести себя куда тактичнее. Я потерпел крах, Джейн. И, черт меня возьми, я предал тебя.

– Не надо. Не надо строить из себя кающегося грешника. Я не могу бороться с тобой, когда ты говоришь вот так.

– Не надо со мной бороться. Прости меня, Джейн. Простишь?

Она заглянула ему в глаза, словно пыталась оценить меру его искренности. Он никогда не представал перед ней столь беззащитным.

– Джейн, – сказал он нежно, – ведь ты научила меня тому, что любовь действительно существует в этом мире.

Две слезы выкатились из синих глаз и поползли по щекам. Он осторожно снял их пальцами, взял ее лицо в ладони и поцеловал в обе щеки, осушая влагу.

– Я думала, ты умрешь! – внезапно выкрикнула она. – Я думала, мы опоздали. Думала, что услышу выстрел, подбегу и увижу тебя мертвым. У меня было предчувствие. Бот здесь. – Она показала на сердце, – Дурное предчувствие. Я так отчаянно рвалась к тебе, чтобы сказать все то, что никогда не говорила… Боже, почему у меня никогда нет с собой платка, когда он нужен? – Джейн хлопала ладонями по платью в поисках несуществующих карманов.

Он протянул ей большой белый платок.

– Но ты поспела вовремя, и ты все сказала. Позволь мне вспомнить… Ужасный! Верно? Надменный! Упрямый как осел и… вот это самое ужасное: ты сказала, что презираешь меня и не желаешь больше видеть. Я ничего не пропустил?

Она высморкалась и обнаружила, что не знает, куда теперь девать платок. Он забрал его и положил в свой карман.

– Я бы не стала жить, если бы ты умер, – сказала она, и он с удовлетворением отметил, что она снова начинает злиться, – Ты ужасный человек. Если еще раз попадешь в ситуацию, когда тебе бросят вызов, я сама тебя убью.

– Убьешь, любовь моя? Джейн поджала губы.

– Ты так решительно настроен на мне жениться? Это что, очередная уловка?

– Если бы ты знала, как я страдаю, Джейн. Я страшно боюсь, что ты откажешь мне. А если ты это сделаешь, то мне ничем тебя не переубедить. Пожалей меня. Я никогда еще не бывал в подобном положении. Я всегда добивался своего с легкостью.

Но она смотрела на него с прежним выражением недоверия.

– Джейн, я хочу домой, в Актон. Там мы с тобой начнем новую жизнь, и все у нас будет по-другому. Ты думала, будто знаешь, что мне снится. Вот мой сон, моя мечта. Ты станешь частью этой мечты!

Она еще плотнее сжала губы.

– Почему ты перестала со мной разговаривать? – Он сжал кисти за спиной и слегка наклонился к ней. – Джейн?

– Ты все о себе! – выпалила она. – О том, чего ты хочешь! О твоих мечтаниях. А как насчет моих желаний? Тебе есть до них дело?

– Что с тобой, Джейн? Чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы я ушел? Всерьез? Скажи мне, что ты этого хочешь, но спокойно – так, чтобы я понял, что ты действительно этого хочешь. Прикажи мне уйти, и я уйду.

Даже накануне дуэли с Форбсом он не испытывал такого страха.

– Я беременна! – выкрикнула она. – И у меня нет выбора.

Он уставился на нее в изумлении. Боже мой! Сколько времени она про это знает? Сказала бы ему об этом, если бы он сегодня не пришел? Сказала бы хоть когда-нибудь? Доверилась бы, простила бы?

Джейн молча смотрела на него.

– Что ж, это все меняет… – пробормотал герцог.

Глава 26

Открыв дверь, леди Уэбб вошла в гардеробную Джейн. В темно-синем наряде и в тюрбане с перьями, Генриетта являла впечатляющий контраст рядом с крестницей, сейчас походившей на фею. Джейн надела модное платье из белого кружева, украшенное по подолу серебряной нитью и фестонами. Фестонами же были украшены и короткие рукава. Кроме того, на ней были длинные белые перчатки и серебристые туфельки. Волосы Джейн перевязала широкой белой лентой с серебряной нитью.

– О, Сара, дорогая, ты и в самом деле стала мне как дочь! – воскликнула леди Уэбб при виде своей крестницы. – Какая я счастливая… Как хотелось бы, чтобы твоя мама была сейчас рядом в этот самый важный день твоей жизни. Ты ослепительно красива.

Джейн критически осмотрела свое отражение в зеркале, после чего повернулась к Генриетте:

– То же самое вы говорили мне вчера, когда меня заставили надеть ужасное старомодное платье, которое по настоянию королевы должны надевать девушки для приема в королевской гостиной. Но сегодня я чувствую себя значительно лучше.

– Подобные визиты – вещь обязательная, – сказала леди Уэбб. – А вот твой первый бал – это для тебя, это твой собственный триумфальный выход в свет.

– Полагаете, будет триумф?

Джейн взяла веер с туалетного столика. Интуиция подсказывала ей, что не все сегодня пройдет гладко. Хотя, возможно, это просто нервы. Весь день прошел в приготовлениях к балу.

Вернувшись домой после утренней прогулки в сопровождении горничной, Джейн с изумлением наблюдала за поразительными превращениями в бальном зале. Зал щедро украшали белыми и серебристыми лентами, бантами и цветами. Люстры же опустили, тщательно вымыли и вставили в подсвечники сотни новых свечей. Ближе к вечеру приехали музыканты; они разложили свои инструменты на возвышении.

– Разумеется, триумф, – сказала леди Уэбб, осторожно обнимая Джейн – так, чтобы не помять ее платье. – Разве может быть иначе? Ведь ты – леди Сара Иллингсуорт, дочь графа и наследница огромного состояния. Ты прекрасна, словно принцесса из сказки. И у тебя уже целая свита поклонников.

Джейн печально улыбнулась.

– У тебя неограниченные возможности, – продолжала леди Уэбб. – Ты можешь выбрать любого из поклонников, и партия будет блестящей. Виконт Кимбли, например, весьма внимателен к тебе, и за него вполне можно выйти замуж. Во всяком случае, ты не должна думать, что только Трешем имеет право за тобой ухаживать, хотя он и добивается твоего расположения. Конечно, он сделал тебе достойное предложение, по крайней мере я надеюсь, что оно являлось таковым. Но выбор за тобой, Сара.

– Тетя Генриетта! – сказала Джейн с упреком в голосе.

– Все-все, я больше ничего не стану говорить, – улыбнулась леди Уэбб. – Я уже и так достаточно сказала, может быть, даже слишком много. Пойдем в зал, нам пора. Наши гости скоро начнут съезжаться. Сирил и Дороти нас ждут.

Лорд Лэнсдаун был братом леди Уэбб. Она пригласила его с женой, чтобы они помогли ей принимать гостей. Лорд Лэнсдаун должен был, открывая бал, повести Джейн на первый танец.

Если зал выглядел величественно днем, то сейчас, в свете сотен свечей, от одного его вида дух захватывало. Пламя свечей мерцало в серебре подсвечников и многократно отражалось в зеркалах вдоль стен.

«Все выглядит так, словно здесь будут чествовать новобрачных», – подумала Джейн. Но сегодня они отмечали ее выход в свет, и все должно было пройти гладко. Ничто не должно испортить этот праздник. Ведь тетя Генриетта отдала столько сил и энергии, а также денег, чтобы вчерашний день и сегодняшний остались в памяти ее крестницы как самые лучшие.

– Ты нервничаешь, Сара? – спросила леди Лэнсдаун.

Джейн посмотрела на нее полными слез глазами. Она так и не смогла справиться с эмоциями.

– Только потому, что я хочу, чтобы все прошло гладко, ради тети Генриетты…

– Ты выглядишь как куколка, моя милая, – улыбнулся лорд Лэнсдаун. – Вот если бы только мне удалось скрыть тот факт, что у меня обе ноги левые… – Он от души рассмеялся.

Джейн повернулась к леди Уэбб.

Та смотрела на девушку с материнской любовью.

– Спасибо вам, тетя Харри. Даже мать не сделала бы для меня большего.

– Ах, Сара… Что же я могу сказать на это, моя дорогая?

Глаза леди Уэбб подозрительно блестели.

* * *

Вскоре стали подъезжать первые гости, и хозяева встречали их у дверей зала.

Следующий час прошел словно во сне.

Наконец-то Джейн была официально представлена лондонскому обществу. Среди тех, кому ее представляли, было немало знакомых лиц, но еще больше незнакомых. Некоторых она, как ей казалось, знала уже целую вечность. Например, очаровательного виконта Кимбли, которого тетя Генриетта считала весьма перспективным поклонником, добродушного Конана Броума и еще нескольких друзей Джоселина, навещавших его в Дадли-Хаусе, когда он поправлялся после ранения. Приехал на бал и лорд Фердинанд Дадли; он поклонился Джейн, поцеловал ей руку и подмигнул, улыбнувшись весело и по-мальчишески задорно. Разумеется, приехали лорд и леди Хейуорд. Лорд вежливо поклонился и, сказав все, что полагалось сказать в данном случае, уже хотел направиться в зал, но у его жены были другие планы.

– О, Сара… – Рискуя помять платье, леди Хейуорд крепко обняла Джейн. – Сара, вы действительно прекрасно выглядите. Я так вам завидую, вы в отличие от меня можете носить белое! А мне приходится выбирать наряды поярче, чтобы не выглядеть как привидение. Хотя Трешем и Фердинанд, несносные создания, то и дело меня критикуют. Им не нравится мой вкус! Трешем сегодня будет? Он не ответил мне прямо, когда я его сегодня днем встретила в парке. Вы уже объяснились? Как восхитительно, что вы с ним поссорились! До сих пор никто не мог ему противостоять. Я верю, что вы не сдадитесь слишком быстро и заставите его помучиться. Но завтра, знаете ли…

Лорд Хейуорд взял жену за локоть и оттащил в сторону..

– Пойдем, дорогая, за нами уже выстроилась очередь. Ты же не хочешь, чтобы гости ждали на улице!

– Ты поссорилась с герцогом, Сара? – спросила леди Уэбб, когда Хейуорды отошли. – Ты так ничего мне и не сказала о том вашем разговоре, когда он явился с визитом на прошлой неделе. Ты не знаешь, он собирается приехать?

Но Джейн не успела ответить – к ним подходили все новые и новые гости, так что времени для серьезного разговора не было.

Он приехал. Конечно же, он приехал. Правда, немного опоздал.

Герцог подошел, когда Джейн и леди Уэбб еще стояли в дверях бального зала вместе с супругами Лэнсдаун. Оркестранты тем временем настраивали инструменты. Зал гудел как улей.

Трешем был в узком черном фраке, в расшитом серебром жилете, ослепительно белой рубашке с кружевом и в черных бальных туфлях. Герцог оделся так, как и следовало одеться в данном случае. Смотрел же, как обычно, свысока.

– Леди Сара.,. – пробормотал он, подходя к Джейн. Герцог взялся за ручку своего украшенного драгоценностями лорнета, но не стал подносить его к глазам. Окинув ее взглядом, проговорил:

– Вы выглядите как невеста.

О, какой он несносный, этот Трешем! Ведь прекрасно знает, что белый цвет обязателен для первого бала.

– Рада видеть вас, ваша светлость, – сказала Джейн с ударением на последних словах – в отместку за то, что он назвал ее леди Сара. Затем сделала реверанс.

Герцог не задерживаясь прошел в зал, и Джейн постаралась забыть о нем на время. Ведь нынешний вечер должен был стать праздником – не столько для нее, сколько для тети Генриетты.

Пять минут спустя лорд Лэнсдаун уже выводил ее на середину зала. Джейн знала, что такое больше не повторится – она в Лондоне, в роскошном бальном зале, и этот бал дается в ее честь.

Первый танец оживил и развеселил, избавил от скованности. Джейн радостно улыбалась и смеялась. Она видела вокруг множество танцующих пар, поэтому нисколько не сомневалась: завтра во всех салонах непременно станут говорить, что бал у леди Уэбб имел огромный успех.

Однако Джоселин не танцевал. Джейн не видела его, но постоянно ощущала его присутствие; она знала, что он стоит в стороне, внимательно наблюдая за ней. Наконец музыка стихла, и лорд Лэнсдаун подвел ее к леди Уэбб. К Джейн тотчас же подошли несколько молодых людей, тоже желавших танцевать с ней. В следующее мгновение она заметила герцога Трешема, выходившего из зала.

Джоселин не находил себе места. Он бродил по комнатам дома, нигде надолго не задерживаясь. Возможно, герцог понимал, как выглядит со стороны, однако ничего не мог с собой поделать. Барон Поттер, сидевший в одной из комнат за карточным столом, предложил ему партию в вист, но он отказался. Отказался и от предложения леди Уэбб – та хотела найти ему партнершу для танцев.

– Не знаю, зачем ты пришел. Трешем, – неодобрительно глядя на брата, сказал Фердинанд, когда они столкнулись в очередной раз – Фердинанд направлялся в буфет, а Джоселин заходил в одну из комнат. – Ты ни разу не улыбнулся, ходишь словно привидение, нагоняешь тоску. Если ты приехал, чтобы испортить ей вечер, имей в виду, я не позволю тебе это сделать.

С усмешкой взглянув на брата, Джоселин поднес к глазам лорнет и проговорил:

– У тебя все тот же слуга, Фердинанд? Несмотря на то что он все еще не оставил попыток перерезать тебе глотку? Ты храбрее меня, мой друг.

Фердинанд нахмурился, коснувшись пальцем крохотного пореза под подбородком. Джоселин между тем вошел в комнату, где играли в карты.

Несколько минут спустя он встретил Ангелину, и сестра оказалась более разговорчивой, впрочем, леди Хейуорд всегда отличалась общительностью. Она заявила, что очень рада за Джейн, потому что та выглядела такой счастливой, хотя поссорилась с Трешемом. Кроме того, Ангелина надеялась, что Джейн устроит ему, Трешему, хорошую взбучку и ни за что не простит его, пока он не извинится по всем правилам. И он, Трешем, должен немедленно заключить Джейн в объятия и сделать ей предложение, не принимая никаких отказов.

– Именно так я женила на себе Хейуорда, – принялась откровенничать Ангелина.

Джоселин смотрел на сестру, брезгливо морщась. Наконец проговорил:

– Иногда мне кажется, что ты страдаешь дальтонизмом, Ангелина. Иначе ты не воткнула бы себе в волосы красные перья вместе с розовыми.

Ангелина пропустила это замечание мимо ушей.

– Ты обвенчаешься с леди Сарой в капелле Святого Георгия. Обвенчаешься еще до окончания сезона. И присутствовать будет весь лондонский свет. Я категорически на этом настаиваю. Я сама все устрою, Трешем.

– Господи, избавь… – пробормотал герцог. После чего, вежливо поклонившись, направился в бальный зал.

Он пришел очень вовремя. Только что закончился котильон, и следующим танцем был назначен вальс. Стоя у двери, Трешем наблюдал, как Броум подводит раскрасневшуюся и улыбающуюся Джейн к леди Уэбб. Девушку тут же окружили поклонники, желавшие танцевать с ней вальс. Среди них был и виконт Кимбли. Он улыбался и что-то говорил Джейн. Тут Джоселин не выдержал.

– Этот танец, – решительно заявил он, подходя к Джейн, – кажется, обещан мне, миледи.

– Слишком поздно, дружище, – ухмыльнулся Кимбли. – Я уже договорился с леди Сарой.

– Поздравляю, виконт. Но леди Сара, тем не менее пойдет о мной. Разумеется, если вы хотите оспорить…

– Но, ваша светлость… – Джейн в смущении умолкла.

Джоселин вновь поднес лорнет к глазам и пристально посмотрел на девушку. Стоявшие поблизости молодые люди начали перешептываться – некоторым из них казалось, что между герцогом и виконтом вот-вот вспыхнет ссора.

– Ты свое отстрелял, Трешем. Хватит лет на десять вперед, – сказал Кимбли. – И у меня нет желания смотреть в дуло твоего пистолета, хотя я прекрасно знаю, что ты выстрелишь в воздух.

Виконт полонился, подмигнул Джейн, проявив неслыханную дерзость, и направился в противоположный конец зала.

– Но я не могу танцевать вальс, ваша светлость, – проговорила Джейн. – Ведь сегодня мой первый бал, и было бы неприлично, если бы я стала танцевать вальс на публике.

– Глупости! Это твой бал, и ты будешь танцевать вальс, если захочешь. Так как же?

Джейн вопросительно взглянула на леди Уэбб, но та молчала. Значит, решение было за ней, за Джейн. Хватит ли у нее смелости? Герцог смотрел ей прямо в глаза.

– Да, – сказала она, протягивая ему руку. – Конечно, я хочу танцевать вальс.

Они вышли на середину зала, и тотчас же все взгляды обратились на них. Трешему очень не нравилось столь пристальное внимание общества, но он ничего не мог поделать, Разумеется, ему не было дела до того, что думали о нем окружающие, но он опасался, что может пострадать репутация Джейн. Ведь сегодня состоялся ее первый выход в свет, и леди Уэбб на славу постаралась – все выглядело наилучшим образом, Джоселин не сводил с Джейн глаз. «Да как же я могу делать вид, что она ничего для меня не значит? – спрашивал он себя. – Как могу скрывать то, что чувствую к этой женщине? Чувствую, даже просто касаясь ее, вот как сейчас…»

Но все же он держал ее на почтительном расстоянии от себя – так, как требовали приличия.

– Как мог ты так сказать? – спросила она неожиданно.

– Назвать тебя леди Сара? Но ведь ты и есть леди Сара. И я старался проявлять почтительность… Кроме того, ты дала мне отповедь не моргнув глазом.

– Я не об этом.

– О том, что ты выглядишь как невеста? Так оно и есть. Вся в белых кружевах, румянец на щеках…

– При чем тут румянец? Я танцевала.

– Со всеми своими верными и настойчивыми поклонниками?

– Ты ревнуешь?

Он вскинул брови, не удостоив ее ответом. И вдруг привлек ближе к себе – скандально близко. Однако Джейн даже не пыталась протестовать.

Потом они уже не разговаривали. Этот вальс был более динамичный, чем тот, что играли в Дадли-Хаусе. Да и места в бальном зале было больше, чем в гостиной герцога. Он вел Джейн по всему периметру зала и смотрел ей прямо в глаза.

Слова были не нужны. Они многое успели обсудить за несколько недель знакомства и теперь могли общаться, не произнося ни слова. Вопреки всем своим благим намерениям он смотрел на нее влюбленными глазами, смотрел, не обращая внимания на окружающих. И Джейн не отводила взгляда. «Ты не испортишь этот вечер, – говорили ее глаза. – Ради леди Уэбб не испортишь. Возможно, я поступила слишком смело, согласившись вальсировать с тобой, но ты не заставишь меня смотреть на тебя так, как сам смотришь на меня. И, разумеется, я не стану с тобой ссориться». Но ее глаза говорили не только это; они оказались гораздо выразительнее…

Тут музыка, наконец стихла, и он спросил;

– Итак, Джейн, каков же твой вердикт? Этот день стал самым счастливым в твоей жизни?

– Конечно. – Она улыбалась. – Разве могло быть иначе? А ты счастлив?

– Чертовски.

Герцог повел Джейн к леди Уэбб, рядом с которой, как он только что заметил, стоял какой-то молодой человек. Незнакомец был одет в полном соответствии с требованиями этикета, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: он не имеет ни малейшего представления о моде и всю жизнь провел в провинции.

Подозрение подтвердилось. Увидев молодого человека, Джейн судорожно сжала руку герцога и ускорила шаг.

– Чарлз! – воскликнула она.

Однако он смотрел не на нее, а на Джоселина, смотрел так, будто хотел разорвать его на куски.

– Рад тебя видеть, Сара. – Молодой человек наконец-то взглянул на Джейн. – Я приехал, и теперь тебе ничего не угрожает, можешь на меня положиться, Сара.

Она опасливо покосилась на герцога.

– Да, я приехал, – повторил Чарлз. – И, как оказалось, очень вовремя. Я нахожу поведение этого джентльмена оскорбительным.

Джейн взяла Чарлза под руку и потащила в буфет. Да, Джоселин и в самом деле перегнул палку. Он превратился в герцога Трешема еще до того, как она успела представить мужчин друг другу. Он стал воплощением надменности и высокомерия, а этот его взгляд… Трешем поднес к глазам лорнет и проговорил:

– Находите оскорбительным? В самом деле? – Окинув Чарлза пронзительным взглядом, герцог спросил:

– Значит, вы покровитель и защитник леди Сары, не так ли? Ну да, конечно… Верный рыцарь примчался на выручку в тот момент, когда его возлюбленная оказалась в лапах свирепого дракона.

Чарлз едва не задохнулся от гнева. Но все же взял себя в руки и заявил, что его не было дома, когда все произошло, сказал, что узнал о случившемся, когда леди Сара уже покинула Кзндлфорд.

– Да, разумеется, – согласился Джоселин. Он презрительно усмехнулся, затем поклонился Джейн и отошел в сторону.

Покосившись на Чарлза, Джейн едва удержалась от смеха. Однако ей было немного стыдно за себя. Ведь она, увидев Чарлза рядом с леди Уэбб, не почувствовала ничего, кроме досады. Он наверняка получил ее письмо, но тем не менее приехал в Лондон.

– Зачем ты приехал, Чарлз? – спросила она. – я просила тебя не приезжать…

– Как я мог не приехать? – спросил он, в свою очередь.

– Но я же просила… – Она взяла из его руки бокал с лимонадом. – Ты не приехал, когда я действительно в тебе нуждалась. Да-да, Чарлз, я все понимаю… Ты не видел смысла приезжать, потому что не знал, где меня искать. Разумнее было оставаться дома.

– Совершенно верно, – кивнул он. – Но я приехал сейчас, когда могу тебе помочь. Я счастлив, что леди Уэбб устроила для тебя этот бал. Леди Сара Иллингсуорт должна быть представлена обществу. К сожалению, на подобные балы съезжается множество распутников и охотников за приданым, в данном случае за твоим, Сара.

– Список гостей был подготовлен тетей Генриеттой лично. А мои сегодняшние партнеры приглашали меня с ее одобрения. Ты оскорбляешь ее подобными высказываниями, Чарлз.

– Когда ты танцевала с герцогом Трешемом, он позволил себе неподобающую вольность. Не говоря уже о том, что герцог вообще не должен был приглашать тебя на вальс. Из-за него твое поведение может рассматриваться как слишком смелое, скандально смелое. Я знаю, он помог найти тебя и привезти сюда, так что леди Уэбб вынуждена была его пригласить. Но ты не должна его поощрять. Такой, как он, не может иметь честных намерений по отношению к порядочной женщине, поверь мне.

Джейн вздохнула и пригубила лимонад.

– Чарлз, – сказала она, – я не хочу с тобой ссориться. Мы всегда были друзьями, и я благодарна тебе за то, что ты приехал. Но ты не должен плохо отзываться о людях, которых совсем не знаешь.

– Я знаю, какая у него репутация, и этого достаточно. Прости меня, Сара, но ты всю жизнь провела в корнуоллской глуши, поэтому не знаешь, какие опасности подстерегают тебя в Лондоне. Я могу понять, что событие, подобное сегодняшнему, действует на тебя возбуждающе. Но ты не должна забывать о своих корнях. Ты принадлежишь Корнуоллу. Ты не сможешь быть счастлива в Лондоне.

– Ты прав, не смогу, – сказала она, загадочно улыбаясь.

– Тогда поехали вместе, Сара. Завтра или послезавтра. Если захочешь – на следующей неделе.

– О, Чарлз, неужели ты не прочел мое письмо? Пойми, я не могу вернуться в Корнуолл. Эта часть моей жизни закончена. Я надеюсь, мы сможем остаться друзьями, но там…

– Он не для тебя, Сара, – перебил ее Чарлз. – Поверь мне он не твой. Ты не будешь с ним счастлива.

– А ты, Чарлз, не будешь счастлив со мной, – сказала она как можно мягче. – Я очень к тебе привязана, Чарлз, но я тебя не люблю.

– Любовь может возникнуть и после заключения брака. Для начала достаточно привязанности.

– Сейчас не время все это обсуждать, – сказала Джейн. – Я и так уже пропустила один танец. Если я немедленно не вернусь в зал, то пропущу еще один, а мне бы очень этого не хотелось.

– Тогда давай поговорим завтра.

Джейн молча кивнула и в сопровождении Чарлза направилась в зал. «Ну зачем он приехал?» – подумала она в который уже раз.

Вскоре все перешли в столовую. Джейн села за один из длинных столов и почти тотчас же увидела Чарлза, сидевшего напротив нее. Она улыбнулась ему и представила своим ближайшим соседям. Гости весело болтали за ужином, но Чарлз не принимал участия в беседе.

Барон Поттер объявил о своем намерении поехать в Брайтон после окончания сезона. Именно там предпочитал отдыхать летом принц-регент, а вместе с ним добрая половина лондонского света.

– А вы поедете в Брайтон, леди Сара? – спросил барон.

– О нет, не думаю. Я бы предпочла провести лето в имении.

Виконт Кимбли, сидевший рядом с Джейн, взял ее руку и поднес к губам. – Но Брайтон без вас потеряет всю свою привлекательность, – сказал он. – Мне придется похитить вас и привезти туда.

– Ничего не выйдет, – со смехом проговорила леди Хейуорд. – Если уж кто и выкрадет ее, то только я – с помощью Хейуорда, конечно. Впрочем, Хейуорду не нравятся такие приключения, и он едва ли согласится… Нет, лучше оставлю его в покое и обращусь за помощью к Фердинанду. Он похитит леди Сару и Трешема и доставит их в Сент-Джеймс для пышного обряда венчания. Согласен, Ферди?

Лорд Фердинанд, сидевший рядом с Чарлзом, улыбнулся и заговорщически подмигнул сестре:

– Мне придется заручиться поддержкой целого полка, Энжи. Трешема придется связать, а это не так-то просто.

Виконт Кимбли вздохнул, приложив руку к сердцу:

– Увы, я забыт. Но знайте, миледи, сердце мое будет разбито.

Джейн весело рассмеялась, однако Чарлз, по всей вероятности, не понял шутки и решил высказаться.

– Кажется, леди Сара уже сказала, что вернется домой, – заявил он. – Да, вернется, и это случится быстрее, чем вы думаете.

– Неужели? – рассмеялась леди Хейуорд. – Но ведь у нее скоро свадьба, не так ли, Ферди?

– Леди Сара вернется в Корнуолл. Со мной! – проговорил Чарлз так громко, что все сидевшие за столом посмотрели а его сторону. – Вернется, потому что у нас с ней договоренность.

– Чарлз! – воскликнула Джейн. Она решила, что следует немедленно объясниться с ним. – Чарлз, мы всю жизнь были соседями и друзьями, но…

– Возможно, Трешем мог бы кое-что сказать по поводу вашей договоренности, – неожиданно вмешался барон Поттер. – Вы и в самом деле собираетесь в Корнуолл, леди Сара? Несмотря на то, что там Джардин?

– Полагаю, что смогу защитить мою нареченную от посягательств с его стороны, – заявил Чарлз.

– Чарлз, прошу тебя…

– По-моему, пора внести ясность, – сказала леди Хейуорд – Леди Сара собирается замуж за моего брата, несмотря на то, что они поссорились и танцевали всего один раз за вечер.

– Прекрати, Энжи, – одернул сестру лорд Фердинанд. – Видишь, леди Сара смущена. Давай сменим тему. Поговорим о погоде.

Но Чарлз не собирался сдаваться. Он поднялся из-за стола и громко проговорил:

– Леди Сара Иллингсуорт не останется в Лондоне! Ей нечего делать среди столичных распутников. Я завтра же повезу ее домой, в Корнуолл.

Джейн в ужасе закрыла глаза, но тотчас же открыла их, сообразив, что таким образом ей не удастся укрыться от позора. Бросив взгляд в сторону двери, она увидела стоявшего у порога Джоселина – он где-то задержался и лишь сейчас появился в столовой.

Герцог поднес к глазам лорнет и принялся разглядывать Чарлза:

– Мистер Фортескыо, – проговорила леди Лзнсдаун, – следует ли понимать вас так, что вы объявляете о своей помолвке с леди Сарой?

Джейн пристально смотрела на Джоселина, по-прежнему стоявшего у двери.

– Да, миледи, – кивнул Чарлз, – вы правильно меня поняли. Я имею честь объявить о своей помолвке с леди Сарой Иллингсуорт. Надеюсь, что все здесь присутствующие пожелают нам счастья.

Столовая тотчас же наполнилась гулом голосов. Но тут Джоселин подошел к столу, и все умолкли.

– Ошибаетесь, – сказал он, вновь превратившись в герцога Трешема. – Я уверен, что леди Сара Иллингсуорт не давала своего согласия на вашу помолвку. Так что вы, Фортескью, напрасно себя утруждаете.

– Но она согласна. У нас договорен…

– Ты согласна, Джейн? – Герцог взглянул на нее сквозь лорнет – Ты согласна, любовь моя?..

Джейн слышала, как зашептались дамы. «Любовь моя» Конечно же, все обратили внимание на эти слова.

Джоселин от души веселился, а Джейн сгорала от стыда.

– Она не ваша любовь, – возразил Чарлз. – И я попросил бы вас не,..

– Но это правда, – перебил Джоселин. – Чистейшая правда. Поэтому я вынужден протестовать против вашей воображаемой помолвки с ней, мой дорогой друг. При всем моем уважении к вам, Фортескью, не могу допустить, чтобы вы обручились с моей женой.

Гости зашумели, но вскоре снова умолкли – ситуация требовала разрешения. Никто не хотел пропустить ни слова, ведь все знали: происходит событие, о котором потом долго будут говорить во многих лондонских гостиных и клубах.

– Что? – Чарлз побледнел. Взглянув на Джейн, спросил: Это правда, Сара?

Она едва заметно кивнула.

Чарлз несколько секунд не сводил с нее глаз, но тут гости опять зашумели, и Чарлз, не говоря ни слова, вышел из комнаты.

– Иди ко мне, Джейн.

Джоселин протянул ей руку, и она, поднявшись из-за стола, подошла к нему. Герцог улыбался. Впервые в жизни улыбался радостно и приветливо. Он весь лучился счастьем.

– Леди и джентльмены, – проговорил он, сжимая руку Джейн, – позвольте представить вам мою жену, герцогиню Трешем. Миледи. – герцог поклонился леди Уэбб, – я прошу у вас прошения за то, что опередил события. Джейн настояла на том, чтобы мы хранили все в тайне, чтобы ничто не омрачило ваш вчерашний день и сегодняшний – ведь вы все так замечательно устроили… Но согласитесь, и представление при дворе, и сегодняшний бал – все это не имело бы смысла для замужней дамы. И поэтому я решил отложить оглашение… – Джоселин взглянул на Джейн и улыбнулся ей. Затеи обвел взглядом гостей и вновь заговорил:

– Нас обвенчали по специальному разрешению сегодня утром. У нас была скромная свадьба, но мы оба того желали. Моим свидетелем был Куинси, свидетельницей Джейн – ее горничная.

Он снова улыбнулся жене и поднес к губам ее руку. Гости тотчас же оживились; многие, глядя на молодых супругов, тоже улыбались.

– Любовь моя, – прошептал герцог на ухо Джейн, – мне не терпится отвезти тебя к себе и уложить в постель. Скоро твой бал закончится, и тогда начнется наша первая брачная ночь. Ведь я, знаешь ли, не святой.

– Мне никогда не хотелось выйти замуж за святого, – ответила она. – Мне всегда был нужен только ты, Джоселин.

Он пристально взглянул ей в глаза и прошептал:

– Моя любовь и моя жизнь. Джейн, теперь ты навечно моя жена.

Она молчала, глядя на него влюбленными глазами. И вдруг улыбнулась, наконец-то осознав, что все это действительно правда. Да, она замужем за Джоселином, и теперь мечта ее сбылась. Теперь она была счастливейшей из смертных, потому что он, Джоселин, стал ее мужем.

И уже не было нужды скрывать этот факт.

А потом тетя Генриетта обнимала ее и отчитывала, утирая слезы. Леди Хейуорд также ее обнимала и болтала без умолку. Фердинанд же улыбался ей и по-братски целовал в щеку. Виконт Кимбли шутливо хватался за сердце и тоже целовал новобрачную в щеку. Друзья Джоселина похлопывали его по плечу и пожимали ему руку. Ангелина орошала слезами жилет брата и одновременно жаловалась, что ее нервы не выдержат; она сказала, что никогда не была так счастлива, и заявила, что сама устроит на следующей неделе грандиозный свадебный бал – пусть только Хейуорд попытается воспрепятствовать, несносный он человек…

Затем молодых супругов окружили и остальные гости – все улыбались и смеялись, поздравляя герцога и герцогиню Трешем.

Наконец гости направились в бальный зал, и в столовой остались лишь родственники новобрачных, а также леди Уэбб. Тут Джоселин достал из жилетного кармана сверкающее обручальное кольцо и, надев его на палец Джейн с улыбкой сказал:

– Теперь носи его не снимая, любовь моя. – Поцеловав Джейн в губы, он обратился к леди Уэбб:

– А сейчас, миледи можно попросить музыкантов сыграть вальс?

– Да, разумеется. – ответила тетя Генриетта.

Вскоре они снова танцевали вальс, и все гости любовались прекрасной парой.

– Я повторяю, – говорил Джоселин своей даме, – ты выглядишь как невеста, Джейн. О… прошу прощения. Ты выглядишь как жена. Моя жена.

– И зал выглядит так, будто его готовили для свадебного торжества, – отвечала Джейн, с нежностью глядя на мужа. – Для нашего торжества, Джоселин.

И тут герцог совершил нечто возмутительное. Он чуть наклонился и поцеловал жену. Потом поднял голову, лукаво улыбнулся и опять ее поцеловал. Он целовал Джейн снова и снова, целовал страстно и нежно со всей любовью, что жила в его сердце.

– Она никогда не перевоспитает неисправимого герцога Трешема, – сказал кто-то из мужчин.

– Неужели вы полагаете, что ей этого хочется? – осведомилась одна из дам.

Content

Мэри БЭЛОУ
БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЛЮБОВНИЦА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26