Питер Бенчли

Остров

Посвящается Трейси и Клэй.

Сквозь призму времени в любом романтическом приключении видна трагедия.

Пословица

В естественном, догосударственном состоянии у людей нет ни искусства, ни литературы, ни общества; есть лишь постоянный страх и непреходящая опасность внезапной гибели; и человек одинок и жалок, злобен и груб, и век его короток.

Томас Гоббс. “Левиафан”

Глава 1

Судно стояло на якоре так спокойно, что казалось приваренным к воде. До берега было далеко, и длинные перекатывающиеся донные волны – отголоски далеких штормов – должны были бы играть им, поднимая и опуская линию горизонта. Но уже больше недели над Атлантическим океаном, от Гаити до Бермуд, стояла область высокого давления. На небе – ни облачка, и в отраженном полуденном солнце вода отливала сталью.

На востоке, примерно в миллиметре выше края света, висело что-то серое, колеблющееся – отражение островка, лежащего сразу же за линией горизонта. На западе – ничего, кроме паривших в танце волн тепла.

На корме, с лесками в руках, стояли двое – они ловили рыбу. На них были потрепанные шорты, грязные белые футболки и широкополые соломенные шляпы. То и дело один из них сбрасывал с кормы ведро на веревке и выплескивал воду на палубу, чтобы босые ноги не поджаривались на стекловолоконном покрытии. Между ними, в углублении, предназначенном для стрелка, сейчас стоял импровизированный столик из перевернутых коробок от спиртного, заваленный рыбьими головами, требухой и клубками смерзшихся сардин для наживки.

Чтобы леска не перетиралась на бронзовых поручнях, оба они держали руки над водой и ждали подергивания – знака того, что где-то внизу, в сотне фатомов под ними, рыба взяла наживку.

– Чувствуешь?

– Нет. Хотя она там, внизу... если только мелочь даст ей подойти.

– Что за сволочной прилив!

– Да. Все время поднимает мою наживку. Запахи кухни достигли кормы и смешались с вонью портящейся на солнце рыбы.

– Чем этот чертов португалец будет нас сегодня травить?

– Судя по вони – свиными рылами.

В темной бездне под судном рыбина немалых размеров взяла одну из наживок и понеслась к расщелине в скале.

Мужчину прижало к планширю. Уперевшись коленями, чтобы не упасть за борт, он начал выбирать леску: ярд левой рукой, ярд правой, еще один левой...

– Черт! Я знал, что она там!

– Может, это акула...

– Как же, акула, черт ее подери! Моби Дик, а не акула!

Рыбина опять рванулась, и мужчина заскрипел зубами – леска врезалась ему в руку, – но он не отпускал ее. Внезапно леска ослабла.

– Сука!

Второй мужчина рассмеялся.

– Приятель, ты не умеешь ловить рыбу. Ты вытащил крючок у нее из пасти.

– Она его откусила, вот в чем дело!

– Откусила...

Он медленно стал выбирать леску, следя за тем, чтобы она аккуратно сворачивалась у его ног. Крючок, грузило и вожак[1]исчезли, а сама леска была измочалена.

– Я ж говорил тебе – откусила.

– Ну а я тебе говорил, что это черт, а не акула!

Мужчина привязал к леске новый крючок и вожак. Он оторвал две полузамороженные сардины от клубка наживки, одну съел, а в другую продел крючок – сквозь глаза, по хребту. Выбросив крючок за борт, он позволил леске заскользить между пальцами.

– Эй, Дики!

– Да.

– Завтра в какое время? Как сказал капитан?

– В полдень. В одиннадцать с чем-то он встречает самолет. Ну, а дальше смотря по тому, сколько у них шмоток. Они должны быть в доке примерно в полдень.

– Какие там врачи на этот раз?

– Нельсон, я тебе раз сто уже это говорил. Это нейрохирурги.

Нельсон рассмеялся.

– Да, это круто...

– Не понимаю, что смешного может быть в нейрохирургах.

– Это врачи, которые лечат голову, приятель. А зачем врачам, которые лечат голову, баловаться рыбной ловлей?

– Нейрохирурги лечат не только голову.

– Это ты так считаешь. Когда тот парень на Барбуде огрел меня по голове, меня послали к нейрохирургу.

– Ты мне рассказывал.

– Я, впрочем, привел его в замешательство, и он послал меня к какому-то чеху.

– Во всяком случае, нет такого закона, что нейрохирург не может заниматься рыбной ловлей. Важно одно – капитан говорит, что они сразу платят наличными. – Дики помолчал. – Не помнишь, сколько их всего?

– Я и не знал.

– Мануэль! – крикнул Дики.

– Да, мистер Дики. – В дверях каюты появился мальчик. Он был тонким и жилистым, на вид лет двенадцать-тринадцать, кожа темно-коричневая от загара. Его волосы прилипли ко лбу, на белой крахмальной рубашке виднелись темные полоски от пота.

– Сколько... – Дики остановился. – Тупица! Пустоголовый португальский ублюдок! Я ж тебе говорил, чтоб ты не надевал униформу, когда на борту нет гостей!

– Но я не...

– Посмотри на свои штаны, приятель! Ты как будто обделался!

Мальчик глянул вниз, на свои брюки. Тепло каюты пропарило складки, штанины были в жирных пятнах.

– Но у меня нет других!

– Меня это не касается! Можешь хоть всю ночь напролет стирать их, но чтобы к утру они были белыми, как задница у ангела.

Нельсон улыбнулся.

– Откуда нам знать, Дики? Может быть, нейрохирургам нравятся маленькие грязные португальцы.

– Что ж, Нельсон, может, ты и прав. Что скажешь, Мануэль? Может, мы дадим им с тобой немного поразвлечься?

Глаза Мануэля расширились.

– Нет, сэр, мистер Дики. Что бы это ни было, я не хочу.

– Сколько коек ты подготовил?

– Восемь. Как сказал капитан.

Нельсон понюхал воздух.

– Что за чертовщину ты готовишь, приятель?

– Свиные пятачки, мистер Нельсон.

Дики заметил:

– Я ж тебе говорил, Нельсон. Большего ты не достоин.

Когда Мануэль помыл и расставил тарелки, горшки и сковородки, и когда он дочиста выскреб камбуз, ему стало нечего делать. Ему хотелось закрыть наружную дверь, включить кондиционер и телевизор в главном салоне и развалиться на велюровом диване. Но кондиционер включали только тогда, когда на борту были гости – они за это платили; телевизору нечего было принимать, а диван, как и вся остальная мебель, был зачехлен.

Там стоял еще стол, набитый книжками в мягких обложках, и Мануэль мог бы залечь к себе на койку и почитать, но его способность читать ограничивалась чтением печатных букв – в надписях на коробках с замороженной едой, в маркировке морских приборов, и в названиях мест на морских картах. Он был решительно настроен научиться читать получше, и изучал заголовки в иллюстрированных журналах, оставленных пассажирами, – “Пипл”, “Юнайтид Стейтс”, “Плейбой”, “Пентхауз” и “Яхтинг”. Но он чувствовал, что из имевшихся на борту журналов он уже выжал все, что мог.

Дики и Нельсон все еще рыбачили на корме. Мануэль мог, конечно, соорудив себе леску, присоединиться к ним, и он бы так и сделал, если б у них клевало. Но число шуточек, которыми обменивались Дики и Нельсон, увеличивалось обратно пропорционально количеству выловленной рыбы, и в такие неудачные дни, как сейчас, им только и оставалось что шутить. Появись там Мануэль, они переключились бы на него, как на свежую мишень, а он этого не выносил.

Так что он перестирал всю свою одежду, потом отгладил ее, и ему опять стало скучно.

Надев плавки, Мануэль все же вышел на корму. Солнце разбухало, коснувшись горизонта на западе, и уже показалась луна – тусклая лимонная долька на серо-голубом небе.

– Мистер Дики, не снять ли мне чехлы со стульев и прочего?

Дики не ответил. Он сосредоточился на кончиках своих пальцев, пытаясь разобраться в слабых толчках и подергиваниях лески, чтобы отличить беспокойство мелкой рыбешки от первого пробного рывка большой. Он дернул леску, чтобы подсечь, но безуспешно. Он опять расслабился.

– Нет. Оставь это мне. Утром времени будет достаточно. Но если ты сидишь, ковыряя пальцем в носу, то лучше поковыряйся вначале в баре – неплохо заполнить его бутылками.

– Ага.

– И принеси нам рому, когда закончишь.

– Я могу включить радио?

– Несомненно. Евангелие тебе не повредит. Изгонит греховные мысли у тебя из головы.

Мануэль вернулся в салон. В шкафчике под телевизором было несколько радиоприемников: однополосный, сорокаканальный для обычных гражданских частот, коротковолновый, и стандартный, для УКВ. В это время дня полосы были в основном забиты разговорами – кубинские рыбаки обсуждали свой дневной улов, пассажиры кораблей вызывали Штаты (через Морскую, Службу в Майами), рыбаки сейнеров докладывали своим женам, когда их ждать домой. Мануэль включил приемник на средние волны и услышал знакомый, успокаивающий голос проповедника – священника из Индианы, который записывал религиозные программы на пленку в Саут-Бенде и посылал их по почте на евангелическую радиостанцию на мысе Гаити. Большинство судов, курсирующих вблизи 20°-22° северной широты и 70°-73° западной долготы, держали обычно свои приемники настроенными на станцию WJCS (Иисус Христос Спаситель), так как это была единственная станция, которую можно было принимать без помех, и которая регулярно передавала прогноз погоды. Прогнозы Бюро Погоды США из Майами были достаточно надежны для Флориды и Багамских островов, но оказывались на редкость недостоверными для предательского бассейна между Гаити и островом Аклинс.

– ... и теперь, собратья, – проникновенно вещал проповедник, – я приглашаю вас присоединиться к нам здесь, в Прибежище Покоя. Вы знаете, собратья, что для каждой души, плывущей по морю жизни, парит высоко в небе летучий кораблик – Предупреждение. И если вы услышите его, Христос встанет рядом с вами у кормила...

Мануэль скатал ковер в салоне, поднял крышку люка и спустился в трюм. Взяв фонарь, прикрепленный к переборке, он осветил бесчисленные коробки с консервированной едой, напитками, репеллентами, сетчатые мешки с луком и картофелем, завернутые в бумагу копченые окорока, банки с канадской ветчиной и рулетом из индейки. Наклонившись, он двинулся вперед по узкому трюму, пытаясь найти одну-две коробки со спиртным. “Ну, максимум – три”, – решил он: восемь человек, включая четырех женщин, которые пьют меньше, чем мужчины – на семидневную поездку. Тридцати шести бутылок будет более чем достаточно. И гости, как он знал, не заказывают больше, чем запланировали. Еда входила в стоимость рейса, а за напитки платить надо было отдельно, и все, что оставалось после гостей, допивала команда. Таковы были правила.

Он двинулся дальше и осветил носовое отделение, забитое коробками со спиртным. Он прочитал трафаретные надписи на боках, затем, привыкнув не доверять своим читательским способностям, перечитал их снова: виски, джин, текила, “Джек Дэниэлс”, ром, арманьяк. Про себя Мануэль перемножил бутылки, людей и дни. Сто сорок четыре бутылки, восемь человек, семь дней. Две с половиной бутылки на человека в день.

Мануэль опустился на колени, уставился на картонки и вдруг почувствовал, как ему плохо. Это будет плохая поездка. Они будут жаловаться на все; когда гости пьют слишком много, их все раздражает – погода, условия проживания, еда, выловленная рыба, и особенно – остальные пассажиры. Дики, Нельсон и капитан обладали иммунитетом к грубости; их возраст, опыт, сила держали всех на расстоянии, кроме разве что самых невоспитанных грубиянов. Это означало, естественно, что пьяницы приберегли свою язвительность для молодого и беззащитного Мануэля.

Он положил фонарь на пол и оторвал крышку с ближайшей коробки виски. В бар на палубе достаточно будет поставить по две бутылки каждого напитка – достаточно на первый вечер, по крайней мере.

* * *

В сумерки рыба начала клевать.

– Никогда не мог этого понять, – сказал Нельсон, вытягивая леску. – Там же внизу нет света, откуда ж они знают, когда подходит время обеда?

– У них внутри есть природные часы. Я про это читал. – Дики перегнулся через поручень. – Ого, посмотри на этого лупоглазого черта.

Нельсон ухватился за вожак и перевалил рыбину через планширь. Она была интенсивного красновато-розового цвета и весила 6-8 фунтов. Поскольку рыбина была поднята со дна, воздух раздул ей живот и заставил выпучить глаза. Распухший язык полностью заполнил разинутую пасть.

– Ужин, – сказал Нельсон.

– Точно, черт побери. Мануэль!

Ответа не было. Мальчик был в трюме, далеко. Из салона слышался голос проповедника на фоне песнопений:

– ... и ты, может быть, скажешь самому себе, собрат: “Но ведь Иисус не может любить меня, слишком уж я злостный грешник”. Но именно поэтому Он любит тебя, собрат...

– Мануэль! – Дики двинулся вперед. – Черт побери, приятель... – Внезапно, сквозь передние стекла салона. Дики увидел, как что-то плывет к их кораблю, влекомое быстрым течением. – Эй, Нельсон, – Дики указал пальцем. – Что там такое, по-твоему?

Нельсон оперся о борт. В полутьме он едва видел предмет, на который указывал Дики. Он был в двадцати или тридцати ярдах – темный, твердый, длиной двенадцать-пятнадцать футов. Им, очевидно, никто не управлял, так как он медленно вращался по часовой стрелке.

– Похоже на бревно.

– Уж больно здоровенное бревно. Черт! Оно разнесет нам нос.

– Оно не так уж быстро двигается, чтоб нанести какой-то вред.

– Тогда обдерет краску.

Предмет ударился в нос судна, сбоку от волнореза, остановился на мгновение, и затем, влекомый течением, лениво двинулся по направлению к морю.

Внизу Мануэль услышал глухой удар о борт. Он открыл коробку “Джек Дэниэлс”, сунул две бутылки под мышку и, с фонарем в другой руке, пошел в сторону кормы, к люку. Он поставил “Джек Дэниэлс” на палубу салона и, согнувшись, опять двинулся к носу, проигнорировав призыв проповедника:

– ... пишите нам сюда, в Прибежище Покоя, и мы обещаем, что ответим вам, если вы вложите конверт со своим адресом и марками.

– Это лодка! – сказал Дики.

– Ну уж!

– Похоже на каноэ. Посмотри на нее.

– Никогда не видел таких лодок.

– Найди багор. Самый большой.

Нельсон нагнулся и достал четырехдюймовый багор с крюком на шестифутовой стальной рукоятке. Предмет быстро приближался.

– Цепляй его, – сказал Дики. – Подожди... рано еще... рано... Давай!

Нельсон протянул багор и резко дернул его к себе. Крюк, погрузившись в дерево, прочно засел в нем.

Это было огромное, пустотелое бревно, сужающееся по концам. Прилив тащил его, отводя дальний конец от судна.

– Тяжелый, черт, – сказал Нельсон. – Я его долго не удержу.

– Тяни его сюда. – Дики, оттянув задвижку, открыл дверцу на транец, который использовался для того, чтобы втаскивать на борт больших рыбин. Он шагнул на узкую платформу, расположенную на уровне воды, прямо над выхлопными трубами.

Нельсон повел бревно вокруг кормы, выводя его из приливного потока под защиту судна. Бревно мягко качалось – как колыбель.

– В нем что-то есть, – заметил Нельсон.

– Я вижу. Похоже на холстину.

Нельсон подвел бревно к корме.

Ухватившись за крепительную планку на корме, Дик левой ногой откинул край холстины. Там оказалась человеческая рука, повернутая ладонью вверх, как у просящего милостыню.

– Господи, черт побери! – Дики поставил ногу обратно на платформу. Обеими руками он вцепился в планку.

На корме повисло молчание; каждый прислушивался к биенью своего сердца. Наконец Нельсон произнес:

– Дальше, наверное, и все остальное?

– Я и знать не желаю.

– Может, он жив.

– Что он там делает, если он жив? Да и запах мерзейший.

– Ты не узнаешь, пока не посмотришь.

– Сам смотри.

– Я не могу. Я держу багор.

Дики уставился на руку, размышляя. Он было потянулся, но отдернул руку, затем потянулся снова.

– Давай, приятель, – пробормотал он. – Давай, давай. Будь тихим и мертвым. – Он коснулся края холстины и приподнял ее.

Показался грубый зеленый металлический браслет на запястье, часть предплечья...

– Давай, – нетерпеливо бросил Нельсон. – Он тебя не укусит.

Задержав дыхание, Дики наклонился с кормы, протягивая левую руку, а правой уцепившись за крепительную планку. Его пальцы сомкнулись вокруг безжизненной ладони. Он потянул.

Внезапно рука ожила. Ногти ее впились Дики в запястье, резкий рывок – и рука сдернула его с платформы.

Холстина отлетела.

Тело Дики упало на каноэ, что-то серое просвистела в воздухе, ударив его над левой ключицей. Как у куклы, в ярости разорванной ребенком, голова Дики отвалилась от тела, держась только на тонких ниточках кожи и сухожилий. Воздух рванулся из открытой трахеи, выдувая кровяные пузыри. Нельсон услышал два всплеска, когда голова и тело упали в воду.

Не успел Нельсон отцепить багор, как мужчина из каноэ оказался на борту. Нельсон неистово дернул, пытаясь вытащить крюк, но он прочно сидел в дереве. Он бросил багор и отступил назад, глядя на приближающегося человека, но видел он не его, а лишь топор, с полукруглого лезвия которого капала кровь. Падая на палубу, капли поблескивали в полутьме. Топор повернулся в руке человека, и на Нельсона теперь было обращено сужающееся изогнутое треугольное острие. Последовал выпад, но Нельсону удалось увернуться.

Мельком он заметил – за нападающим, за кормой – что пирога уплывает. Если бы ему удалось оказаться за бортом, если бы он доплыл до пироги, если бы он угреб на ней... куда? Куда угодно. Подальше.

Он сделал ложный бросок влево, и человек, размахнувшись, всадил острие в переборку. Пока он вытаскивал его, Нельсон рванул к корме.

Но было ухе темно, и он не заметил груды картонок из-под спиртного. Нельсон споткнулся о них, поскользнулся на рыбьих внутренностях и, тщетно хватаясь руками за воздух, растянулся на палубе. И в последнем, бессознательном порыве, он – защищаясь – закрыл голову руками.

* * *

Мануэль взял под мышку две последние бутылки – две кварты арманьяка. Его ноги уже начинало сводить от долгого сиденья на четвереньках, и он поспешил обратно, надеясь выпрямиться еще до того, как ногу сведет судорога. Впереди, в квадрате света, падающего из открытого люка, на фоне бутылок, выставленных в ряд на палубе, появилась тень мужчины.

– И несу последние, мистер Дики. Проповедник прощался со слушателями:

– Что же, собратья, пора и нам здесь сворачивать паруса, в Прибежище Покоя...

Сначала Мануэль почувствовал запах – тяжелую, отвратительную вонь. Запах был ему знаком: нечто подобное он ощутил однажды, когда нашел на соседском поле загрызенного и обглоданного собаками козла. Дойдя до люка, он поднял бутылки, но их никто не взял.

Из-за вони слезы потекли у него из глаз. Он взглянул вверх и увидел ноги.

– ... до завтра, когда мы поднимем якорь и вместе двинемся в путь, минуя жизненные мели...

Мануэль застыл. На ковер перед его глазами упала капля крови.

Из-за широкого кожаного пояса рука вытащила орудие, какого Мануэль никогда не видел. Большой палец отвел молот назад, и по телу Мануэля пробежала дрожь. Он закрыл глаза, и за какую-то долю секунды успел услышать щелчок, свист и громкое “бу-у-ум”.

Его отбросило назад, он ударился головой о край люка и скрючился на дне трюма. Он слышал еще звон стекла, ощущал запах алкоголя и серы – и чувствовал, как боль заполняет его тело.

И последнее, что он услышал:

– ... помните, собратья, что вам всегда дует попутный ветер, когда капитаном у вас Иисус.

Глава 2

Как обычно, Блэр Мейнард опаздывал на работу. Ему нужно было появиться в конторе в десять, но ночью он не спал до пол-третьего, заканчивая статью для журнала одной из авиалиний. Он мог бы и отложить ее на день или на вечер; будь это какой-нибудь киношный или театральный обзор, или интервью со знаменитостью, по 750 долларов за 1000 или 1500 слов, – он бы так и сделал. Но тема этой статьи заинтересовала его: неподалеку от Багамских островов, под водой, были найдены камни, по виду напоминающие лестницу и мостовую, предположительно доколумбовой эпохи. Его выводы, после того, как он проанализировал все свидетельства, были весьма неудовлетворительными – никто не мог точно сказать, что это за камни. Вероятней всего, такой вид придала им природа, но могло быть и иначе. И исследовать прошлое, попытаться понять, кто мог сделать эту лестницу, было весьма увлекательным занятием.

Но даже если Мейнард и не работал, он всегда находил какой-нибудь предлог, удерживавший его вдали от дома или – от постели. С тех пор, как жена и сын уехали, забрав с собой большую часть мебели, картин, занавесок и ковров, он редко бывал дома. Когда квартира обставлена, когда ее прибирают, она – пусть даже невыразительный набор квадратов, – но в ней все же можно жить. Теперь же, пустая и неухоженная, она походила на пустую клетку, составленную, как казалось Мейнарду, из картонных коробок от рубашек и вертелов.

В первые два месяца после того, как ушла жена, он неделями не ночевал дома. Он ходил в салоны, знакомился с длинноногими девицами, которые слушали его жалобные повествования о квартире, полной невыносимых воспоминаний. После нескольких порций виски и выдуманных рассказов о своей карьере журналиста, он обычно получал долгожданное приглашение.

Но к настоящему времени возникшее после разлуки с женой стремление переспать со всеми существами женского пола в Манхэттене сходило на нет. Какое-то время его приятно возбуждала мысль о том, что он ведет жизнь повесы. Ему нравилось просыпаться в незнакомых кроватях, с женщинами, имен которых он не помнил и аппетиты которых давали полную волю его фантазиям. Но все приедается, и на смену возбуждению постепенно пришла скука. Если бы он стремился поддерживать отношения с одной или двумя из них, у него еще могло бы возникнуть что-нибудь более или менее постоянное. Но он не чувствовал в себе готовности брать на себя какие-либо обязательства по отношению к кому-то – или, возможно, к чему-то. Так что жизнь его была весьма беспорядочной, в том числе и в отношении секса: он просто сталкивался с другим плывущим по течению судном, какое-то время они плыли рядом, а затем расплывались в разные стороны.

Переходя Мэдисон-авеню в месте ее пересечения с Пятьдесят пятой улицей, он взглянув в сторону центра, увидел, как стрелка часов на здании “Ньюсуик” передвинулась с 10:59 на 11:00. Он вошел в здание издательства “Тудей”, обменялся приветствиями с охранником, заведовавшим лифтами, и поднялся на восемнадцатый этаж. Он вышел из лифта, чуть не налетев на женщину, продававшую закуски с тележки фирмы “Шрафт”, как раз когда она собиралась войти в служебный лифт.

Контора Мейнарда располагалась в одном из бесчисленных маленьких помещений, выходящих на Мэдисон-авеню. Двенадцать квадратных футов, стены окрашены в аквамариновый цвет, – здесь было два стола (один для него, другой для его помощницы), две книжных полки, две пишущие машинки, два телефона и шкаф с папками. Единственное украшение стен составляли обложки журналов “Тудей”, где были напечатаны двенадцать его рассказов, написанных за десять лет работы в журнале.

Все эти десять лет он занимал один и тот же кабинет, но, тем не менее, фамилия его на дверях отсутствовала. Когда он был редактором развлекательной рубрики, табличка на дверях гласила: “Развлечения”. Затем там было написано “Спорт”, потом – в течение недолгого времени – “Наука”, и, наконец, – совсем недолго – “Оформление”. А последние три года надпись на табличке гласила: “Тенденции: информация для размышления”. Когда дверь была закрыта – это случалось, когда Мейнард, например, договаривался по телефону о левой работе, на стороне, – то проходивший мимо наивный человек мог предположить, что внутри трудится новый Маршалл Маклюэн с Мэдисон-авеню, или будущий Том Вулф, или, по крайней мере, динамо-машина, держащая “палец” на пульсе популярной социологии. Это наивный человек вряд ли смог бы представить себе редактора журнального раздела “Тенденции” таким, каким он и был, – долговязым тридцатипятилетним типом, который курил “Лаки Страйк”, читал книги по истории и считал Фрэнка Синатру величайшим песенным стилистом за последние четверть столетия. Он продал коллекцию оружия, которую унаследовал от отца, лишь только потому, что ему пригрозили за нее тюрьмой. Он не имел ни малейшего представления – да это его и не интересовало, – в чем разница между “Манки Хасл” и “Пет Рок”.

Правда, одно социальное явление Мейнарда все же интересовало – это была его помощница. Звали ее Дэна Гейнс. Ей было лет двадцать пять, и, по современным стандартам, она была сногсшибательна: высокие скулы, острый, выдающийся нос, светлая кожа и черные волосы, которые на несколько дюймов не доставали до талии. Она всегда была подчеркнуто чистоплотна. Все в ней – кожа, руки, одежда, волосы, запах – было до невозможности чистым. Она была мягкой, скромной, с тихим голосом, интеллигентной и деловой. Ей также очень нравился Мейнард, но отнюдь не в сексуальном плане – просто она питала к нему сестринскую привязанность и заботилась о нем.

Но все эти качества не имели никакого отношения к его заинтересованности в Дэне. Что его в ней захватывало, так это то, что она – единственная женщина (единственный человек) из всех, кого вообще знал Мейнард, – была признанной, практикующей и проповедующей свою веру (хотя и застенчиво) мазохисткой. Она работала у него всего две недели, когда впервые сообщила ему – спокойно, но искренне, – что она сторонник культа боли, и с тех пор она периодически старалась убедить его, что страдание – это истинный путь к чувственному осознанию и самопознанию. Он ни разу с ней не согласился, но был не в состоянии утолить свое любопытство к отдельным сторонам ее жизни. Свои непристойные мечты он оправдывал тем, что это в некотором роде его работа: он должен исследовать всевозможные особенности американских нравов.

Когда он вошел в контору, Дэна занималась его рассказом, – он написал его для следующего выпуска, – проверяя каждый факт и подчеркивая это место красным карандашом, когда ее удовлетворял источник, откуда этот факт был взят.

– Доброе утро, – сказал он, проходя к своему столу. Она подняла глаза:

– С вами все в порядке?

– Само собой. А почему бы д нет?

– Я просто беспокоюсь, когда вы так запаздываете. Я всегда думаю, что с вами могло что-нибудь случится.

– Не беспокойтесь. Самое скверное, что со мной иногда происходит, это когда мне снится кошмар, и я падаю с кровати. – Она улыбнулась. Мейнард отпил глоток кофе и заметил, что на Дэне было платье с высоким воротником и, поверх воротника, еще и шарф.

– А что под шарфом?

Дэна покраснела.

– Ничего.

– Слушайте, вы уже столько раз убивали меня своими речами, что одним разом больше, одним меньше – это, ей-богу, неважно.

Дэна поколебалась, затек сказала:

– Укусы.

– Вы имеете в виду дружеские покусывания? – Мейнард постарался показаться разочарованным. – Время от времени все так делают.

Приняв вызов, Дэна повернула к нему голову и стянула шарф.

– Укусы.

Мейнард увидел четкие проколы от зубов. Он отшатнулся.

– Господи помилуй! Это, должно быть, чертовски больно.

– Еще бы, – Дэна улыбнулась, натянула шарф обратно и вернулась к работе.

Мейнард взял с полки номера “Дейли Ньюс”, “Уолл-Стрит Джорнэл”, “Кристиэн Сайенс Монитор” и разложил их на столе. “Таймс” он прочитал дома, и теперь просматривал заголовки остальных газет, выискивая возможный материал для использования в разделе “Тенденции”. Редактора всегда легче убедить, что стоит написать о чем-то статью, если об этом уже писали где-то в другом месте, хотя бы даже в скобках. На оригинальные идеи смотрели с подозрением – ситуация, которую Мейнард называл Парадоксом Подтверждения: ему платили 40000 долларов в год за то, чтобы он выискивал оригинальные идеи для раздела “Тенденции”, но (в этом-то и состоял парадокс), если статья и занимала почетное место в их еженедельнике, то об этом, несомненно, уже говорилось по одной из процветающих, с прекрасным штатом сотрудников, радиостанций или писалось в ежедневных газетах.

Год назад, путешествуя по Флориде, Мейнард открыл, что организация, которая занималась туристическими поездками, включающими подводное плаванье, нарушает все правила подводного спорта, обслуживая клиентов, не имеющих специальной подготовки. Он предложил редактору эту тему, но тот отмел ее, несмотря на то, что двое людей утонули из-за неумения обращаться с аквалангом. Стремясь к тому, чтобы это дело все же не прошло незамеченным, Мейнард передал все свои материалы другу, в газету “Тайме”. Когда же эта история появилась, наконец, в “Тайме”, редактор упросил Мейнарда написать статью и для “Тудей”, используя, естественно, в качестве источника материал статьи в “Тайме”.

Мейнард бросил “Ньюс” в корзину для бумаг и перевернул первую страницу “Джорнэл”.

Как источник вдохновения для статей раздела “Тенденции”, “Джорнэл” был бесполезен. Длинные характерные статьи в первой, четвертой и шестой колонках первой страницы обычно несли материал, касающийся раздела “Тенденции”, но они были такими всеобъемлющими, такими исчерпывающими, что еженедельник вряд ли что мог к ним добавить. Мейнарда восхищали эти статьи, и он завидовал репортерам, которые их писали, потому что их иногда отпускали почти на целый месяц для написания одной статьи. “Ридерз Дайджест” мог сжать и напечатать статью из “Джорнэл”, но “Тудей” не занимался плагиатом.

Он уже собирался взяться за “Монитор”, когда на первой странице увидел маленькую заметку в самом низу колонки “Новости”.

“Пропавшие без вести” – гласил заголовок, и дальше несколько строчек: “Получено сообщение, что роскошный спортивно-рыболовный катер, который должен был прибыть на остров Навидад в Карибском море, отсутствует уже несколько дней. “Марита”, зарегистрированная на Больших Багамских островах, должна была прийти за капитаном и группой туристов во вторник.

Согласно статистике Береговой Охраны, за последние три года в районе Карибского моря, Багамских островов и побережья залива исчезло 610 судов длиной от 20 футов и больше, так что в общей сложности пропало по меньшей мере 2000 человек”.

Мейнард дважды прочитал эту заметку, сосредоточившись на втором абзаце. Как могли 610 судов просто исчезнуть?

Взяв “Джорнэл”, Мейнард прошел через холл к угловому кабинету. Дверь была открыта – Леонард Хиллер, старший редактор, отвечающий за несколько разделов еженедельника, включая и “Тенденции”, препирался с кем-то по телефону. Мейнард остановился было в нерешительности, но секретарша Хиллера сказала:

– Входите. У него просто очередной припадок из-за того, что отвергли обложку с Вуди Алленом.

– Почему?

– Какая-нибудь гражданская война, наверно. Когда Мейнард ссутулился на стуле напротив стола Хиллера, тот поднял брови и надул щеки, изображая разочарование от того, что его планы расстраиваются из-за людей, которых он называл “филистимлянами с семнадцатого этажа”, они же – издатели этого еженедельника.

– Я знаю, что это не смешно! – вопил Хиллер в трубку. – Оно и не должно быть смешно! Этот человек снимает серьезный фильм. Он серьезный артист, вероятно, единственный серьезный артист во всей сегодняшней Америке. – Он сделал паузу, слушая. – А что еще может быть нового? Южная Африка собирается взорваться в течение последних двадцати лет. Кому до этого дело?

Мейнард перестал вслушиваться. Это были обычные разговоры, он слышал их постоянно. Менялись предметы разговоров, но жалобы оставались одинаковыми – материал для задней обложки, над которым неделями работали редактор, журналист, несколько оперативных работников и, вероятно, двое или трое из ведущих, становился жертвой непредвиденного местного или международного кризиса. Редактор задней обложки считал, что кризис был непомерно раздут; редактор по делам национальных (или международных) проблем считал, что текст на задней обложке ни к чему не имеет никакого отношения. Всегда побеждали сторонники суровой и правдивой информации, так как последним, неоспоримым аргументом всегда было: “Мы же еженедельник новостей!”

Хотя Мейнард и недолюбливал Хиллера, он весьма сочувствовал ему. Ему было всего 33 года, и его повысили до редактора – тупиковая ситуация для писателя – через головы людей, на которых он раньше работал. Мейнард дважды отказывался от этого предложения, предпочитая заниматься своей – менее напряженной – работой, и не только в журнале, но и на стороне.

У старших редакторов было много ответственности и мало авторитета, их много ругали и мало хвалили, им нужно было нянчиться с дюжиной хрупких “эго”, которые писали для них, и в то же время умиротворять троицу “эго” олимпийских размеров, у которых они находились в подчинении.

После очередной перестановки кадров, когда Мейнард оказался подотчетным Хиллеру, он постарался установить с ним взаимоотношения, которые не унижали бы достоинство ни одного из них. Но с первого же дня своего пребывания в угловом кабинете Хиллер стал играть роль босса, сочтя себя огромным специалистом во всех разделах новостей, за которые он отвечал. Для Мейнарда Хиллер стал гвоздем в стуле.

– Хорошо, хорошо, – сказал Хиллер в трубку. Он проиграл, но Мейнард и не сомневался, что он проиграет. – Какой тогда объем вам нужен? – Он пробежался карандашом по листку бумаги на столе. – Думаю, что так, но тогда придется выбросить две колонки из раздела “Книги” и... я не могу сокращать “Спорт”. Секунду. – Он поднял глаза на Мейнарда. – У “Тенденций” есть что-нибудь такое, что не может подождать до следующей недели?

Мейнард покачал головой.

– Разве такое когда-нибудь бывает?

– И придется убрать “Тенденции”. Тогда у меня будет восемь колонок для Вуди Аллена. Да... хорошо. – Он повесил трубку и обратился к Мейнарду. – Извини.

Мейнард пожал плечами.

– Что происходит в Южной Америке?

– Еще один бунт в Соуэто. Господи, они там поднимают мятежи почти каждый вторник. Эта обложка будет очередным предсказанием о грядущем Армагеддоне, которое никого не загонит в норы.

– Ты видел это? – Мейнард подтолкнул “Джорнэл” по столу. Заметку о сотнях пропавших кораблей он обвел красным карандашом.

Хиллер просмотрел заметку.

– Ну и что?

– Ну и что? Шестьсот десять судов! Исчезли? Куда они могли провалиться?

– Это опечатка.

– Сомневаюсь.

– Значит, они утонули, – сказал Хиллер. – Мир полон идиотов, которые покупают яхты и, не умея их водить, плывут в такие места, о которых ничего не знают. У моего брата есть большой “Бертрам”, который он купил только для того, чтобы выводить из себя моряков. Я не согласился бы даже проехаться вместе с ним на мопеде.

– Две тысячи людей пропали без вести.

– Пятьдесят тысяч гибнет ежегодно на дорогах. Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Я имею в виду, что поездки по воде стали популярным спортом, или времяпровождением, или индустрией развлечений, назовите как угодно, – сказал Мейнард.

– Так же, как и скейтбординг.

– Да, но две тысячи человек не исчезают во время катаний на скейтбордах. Там что-то происходит, и я думаю, из этого может получиться отличная статья для обложки по разделу “Тенденции”. Как получилось, что корабли стали исчезать? Куда они деваются? Насколько опасно плавать среди этих островов? Что может сделать...

Хиллер перебил его:

– Кстати, об обложке. Ты нашел бабу, чтобы поместить ее на обложку, посвященную осенним модам?

– Вы имеете в виду знаменитость?

– У нас есть основания полагать, что “Ньюсуик” поместит Диану фон Фюрстенберг.

– И?

– И она смотрится весьма неплохо. Я хочу, чтобы ты нашел что-нибудь не хуже этого. Когда человек подходит к газетному киоску, я не хотел бы, чтобы ему пришлось делать выбор между Дианой фон Фюрстенберг и какой-нибудь уродиной. Весь наш тираж провалится в тартарары.

– Ну так раздобудьте Фаррах Фоссет-Мейджерс и упакуйте ее в полиэтилен.

– Это несерьезно, Блэр.

– Леонард, я пытаюсь продать тебе историю, которая, как я думаю, очень важна. Ты же все время требуешь, чтобы я приносил тебе гениальные идеи.

– Да, но еще и развлекательные. Проблем и так много на первых страницах журнала.

– Эта статья дойдет до людей. Это заинтересует огромное число читателей. Здесь есть романтика, ведь все происходит на территории Испанского Мэйна, как раньше называли эти места. Здесь есть серьезные факты – они кажутся таковыми, и в то же время эта история – именно для “Тенденций”.

– Корабли не пользуются спросом.

– Потому что у них нет сисек?

– Забудь об этом. Послушай, эта статья заберет слишком много времени и денег, и всему этому может найтись очень простое объяснение.

– Например?

– Например... не знаю. Это твоя область. “Таймс” когда-нибудь писал об этом?

– Я проверю, – Мейнард напирал, чувствуя, что Хиллер слабеет. – Если там об этом что-нибудь есть, я могу писать статью?

– Запроси бюро в Атланте.

– Ведомство Береговой Охраны находится в Вашингтоне.

– Береговой Охраны? Хорошо, тогда Вашингтон. – Хиллер уже устал от споров.

– Не думаю, что они с радостью пойдут навстречу. Для них это слишком мелко. Ну, да ты это знаешь. Половина из них думает, что они Вудворд и Бернстайн, а другая половина – что они все Уолтеры Липпманы. – Мейнард встал. – Я посмотрю вырезки.

– Не забудь об обложке мод. Мне нужна по-настоящему динамитная шлюха. Как Джеки Биссет в мокрой футболке, но только сногсшибательного фасона.

– Как насчет Дэны Гейнс? – спросил в дверях Мейнард. – Обернутой в хлысты.

На обратном пути Мейнард остановился у библиотеки “Тудей” и выписал подшивки по темам: “Лодки”, “Катание на яхтах” и, после некоторых размышлений, “Пропавшие без вести” и “Исчезновения, таинственные”.

Дэна уже ушла на свои дневные занятия айкидо. Мейнард взял с пишущей машинки записку, бросил библиотечные папки на стол и набрал номер рабочего телефона жены.

– Контора Девон Смит.

– Привет, Нэнси. Это Блэр Мейнард.

– Мистер Мейнард! Приятно слышать! Как вы поживаете?

Этот вопрос секретарша Девон задавала ему каждый раз, когда бы он ни звонил, и каждый раз с одинаковым участием в голосе. Он чувствовал, что на самом деле она хочет сказать следующее: как вы еще ухитряетесь жить без этой чудесной женщины? Вы еще держитесь? Ну не стыд ли, что она вас обскакала? Оставила вас позади?

Мейнарду все время приходилось бороться с соблазном все ей объяснить. Девон его на самом деле не покинула, разве что только технически, или географически. Они без всяких слез и сравнительно дружелюбно согласились расстаться (это расставание через девяносто три дня превратилось в развод). После двенадцатилетнего брака они пришли к выводу, что движутся по разным дорожкам и к различным целям. Фактически, к этому выводу пришла Девон, а Мейнард с ней согласился.

В течение первых нескольких лет у них была общая цель: его успех. Он был ретивым, талантливым и амбициозным репортером в “Вашингтон Трибьюн”, он зарабатывал 10000 долларов в год, жил в квартире на первом этаже в Джорджтауне, и ему нравились каждодневные неожиданность и непредсказуемость работы в Вашингтонской газете. Любая рутинная статья несла в себе потенциальные возможности. Автобусный билет мог превратиться в грандиозный политический скандал, в котором, например, выплыли бы наружу алкоголизм и донжуанство в личной жизни председателя какого-либо могущественного комитета. Заявление какого-нибудь мелкого преступника из “белых воротничков” могло завести прилежного репортера в лабиринт коррупции более высоких “слоев” (до Уотергейта оставались еще годы, но подобные прецеденты случались и раньше).

Собственное нетерпение не позволило Мейнарду усидеть в Вашингтоне. Проанализировав свое будущее в “Трибьюн”, он понял, что если он будет продолжать работать так же хорошо, то через два-три года его наградят газетной сенсацией насчет системы школьного образования в пригородах. К тридцати годам он может стать корреспондентом газеты в округе Энн Арундел.

“Тудей” сманил его из “Трибьюн” зарплатой 15000 долларов в год и ответственной работой – он отвечал за один из главных разделов журнала. Его имя упоминалось в составе редакционной коллегии. Вокруг него и Девон увивались всякие ответственные за связи с общественностью, их приглашали на вечеринки с коктейлем и частные кинопросмотры. Это было головокружительное время для человека, которому только что исполнилось двадцать пять. Если ему уже и не требовалось проявлять свое репортерское мастерство (более половины его статей писали сотрудники), то что в этом плохого? Теперь он был писателем – писателем для журнала новостей, конечно, но он учился писать сжато, сухо, излагая материал быстро и ясно. Они с Девон пришли к мнению, что после того, как он отточит свое искусство, он сможет попробовать написать роман или пьесу. Работа в журнале была восхитительной практикой, но все же это была не карьера.

Однажды, после того как ему стукнуло тридцать, ему в первый раз предложили место старшего редактора. Девон убеждала его согласиться. Это ведь повышение в должности, и зарплата больше, и, что очень важно, это означало перемену. Писать для журнала было уже не так захватывающе интересно; он мог бы написать весь свой раздел за пару часов.

Он с ней не согласился. Стань он редактором, все увеличение в зарплате будет съедено потерей “левого” заработка. У старших редакторов нет времени заниматься свободной деятельностью. Это означало бы крушение всех надежд насчет романа или пьесы. Лучше остаться тем, что он есть, честно получая зарплату за двухдневную (фактически) рабочую неделю, углубляя свой опыт и контакты путем свободного творчества, поглощая идеи, которыми потом можно будет воспользоваться.

Девон была разочарована, но продолжала поддерживать и воодушевлять его, одобряя его “свободные” статьи (потому что этой работой он гордился больше всего), чтобы помочь ему развить сюжет для романа. Она часто обвиняла его в том, что он идет по проторенной колее комфортного выживания. Не раз она говорила ему, что его роман явится воплощением его мечты о свободе и самовыражении, которых он никогда не достигнет.

Их брак начал разваливаться четыре года назад, хотя ни один из них об этом не догадывался. Юстин, их сын, поступил во второй класс школы Аллен-Стивенсон, и впервые в жизни он отсутствовал дома с восьми до четырех. Девон устроилась на работу в рекламном агентстве и, к своему удивлению, оказалась хорошим – а со временем и более того – блестящим – копирайтером[2]. Когда ее начальник и двое коллег бросили это агентство, чтобы организовать новое, они взяли ее с собой. За год она стала главным копирайтером и партнером фирмы. Ее годовая зарплата составила 50000 долларов, не считая премии в половину этой суммы.

Ей нравилось все в ее работе – долгие часы присутствия, спешка с отчетами, путешествия, она любила развлекать клиентов, ей нравилось также и возбуждение от необходимости убеждать публику тратить деньги именно на ее продукцию, а не на продукцию конкурента.

Она построила себе мир, в котором была счастлива, в то время как Мейнард плавал в мире, созданном кем-то другим, и достаточно преуспевал в нем, практически ничего не делая и даже не зная в точности, чего он хочет. У него не было особого стремления к славе, а к знаменитостям он относился с неодобрением: он верил в предсказание Энди Уорола о том, что к 2000-му году каждый в Америке сможет стать знаменитостью за 20 минут. Единственной настоящей его страстью была история. Вероятно, это происходило из-за того, – пришел он к выводу, – что он подсознательно не был удовлетворен настоящим. В своих снах наяву он жил в эпоху открытий (скажем, в конце пятнадцатого – начале шестнадцатого столетия), когда люди делали то, что они делали, только ради того, чтобы делать, путешествовали просто потому, что никто до них в этих местах раньше не бывал, и жили (он вспомнил цитату из книги об Испанском Мейне) “как во сне – свободные от каких бы то ни было обязательств, они мчались по жизни, предаваясь смертельным забавам...”

Его мечта была кошмаром для Девон. Наконец они сошлись на том, что у них разное будущее. Она не стала требовать с него алименты и согласилась на символическую сумму в 500 долларов в месяц на содержание ребенка.

– Прекрасно, Нэнси, – сказал Мейнард. – Просто прекрасно. Девон мне звонила?

– Да, сэр. Она ушла на ленч. Она с ума сойдет, когда узнает, что вы звонили в ее отсутствие.

– Само собой. Чего она хотела? – Он знал, что Девон рассказала Нэнси, в чем дело; без причины она никогда не тревожила, а для Нэнси вряд ли могло найтись что-нибудь такое, чего она не смогла бы качественно передать. Мейнард думал, что на самом деле Девон никуда не уходила и была на своем месте, но она просто не хотела разводить с ним праздные и пустые разговоры. Он понимал, она считала его частью прошлого, и если он еще и не совсем забыт, то все же засунут подальше, в дальний угол кладовки; и его доставали – вместе с детскими рисунками и дневниками времен учебы в колледже – только тогда, когда подкрадывалась ностальгия.

– Она подумала, не смогли бы вы взять Юстина на несколько дней. Ей нужно ехать в Даллас, и...

– Конечно. Прекрасно, – перебил Мейнард. – Начиная с какого числа?

– С завтрашнего дня. На неделю.

– Хорошо. Скажите ему, чтобы автобусом доехал досюда, и... – Он остановился. – Нет, забудьте это. Раздел “Тенденции” на этой неделе закрыт. Я заберу его после школы.

Мейнард повесил трубку и открыл папки, которые принес из библиотеки. Большинство вырезок были статьями из раздела “Тенденции”, начиная с середины 50-х годов, о различных стадиях развития лодочного спорта в США. Там были рассказы о выставках катеров и яхт, о новых открытиях в области ферро-керамических корпусов, о плавучей инфляции, как о средстве борьбы с энергетическим кризисом. Были и короткие заметки об исчезновении или о катастрофе в случае отдельных судов. Но ничего такого, что перекликалось бы со статистикой “Уолл-Стрит Джорнэл”.

Затем он нашел одно упоминание в пакете данных Береговой Охраны. Он мог бы его и пропустить, если бы заметка не упала на пол. Это был бюллетень Береговой Охраны, призывающий яхтсменов соблюдать особые предосторожности, когда они находятся в районе Мексиканского залива, близ Багамских островов и в Карибском море. И, что еще более заинтересовало его, там была ксерокопия служебной телеграммы на 4000 слов, озаглавленной “Смерть в верхних широтах – заря новой, опасной для человека эры”.

Один раз он прочитал ее быстро, второй раз – внимательно, подчеркивая строчки при чтении, а затем пошел через холл в кабинет Хиллера. Дверь была закрыта.

– Он редактирует, – сказала секретарша Хиллера.

Мейнард кивнул ей и открыл дверь.

Хиллер, сгорбившись за столом, вписывал изменения на полях и между строками статьи. Он поднял глаза, возмущенный тем, что его прервали, но, увидев Мейнарда, улыбнулся и сказал:

– Маргарет Трюдо.

– Что?

– Для обложки. Она динамитна! Хорошо свинчена и хорошо сложена. Она естественна.

– Ну что ж...

– Подумай об этом. Я от тебя больше ничего не прошу.

– Слушай, я кое-что раскопал по этому делу с кораблями. В вырезках. Исчезновений было действительно шестьсот десять – а к настоящему времени даже больше, эта статья годичной давности. Никто не знает почему. Береговая Охрана считает, что пятьдесят из них могли пойти ко дну – знаешь, сломались и утонули. Еще полдюжины или дюжина, они знают, были похищены.

– Как это?

– Очень просто. Скажем, мамаша и папаша собрались в круиз. Они могут справиться с лодкой во внутренних водах, но, добравшись до Флориды, они хотят плыть дальше, в Карибское море, и им нужны помощники. Они где-нибудь останавливаются и нанимают команду – одного, или, может быть, двух типов, которые объявляют, что будут работать бесплатно, если их довезут до какого-нибудь острова. Через пару дней после того, как они выйдут из Флориды, они убивают мамашу и папашу, бросают их за борт и забирают судно.

– Для чего?

– Есть две причины. Они могут отправиться на север и продать судно, подделав бумаги, в которых будет написано, что они его купили, или же могут передать кому-нибудь, кто поменяет номера и документы на него и перепродаст это судно. Даже если они получат одну пятую его стоимости, это будет десять-пятнадцать тысяч долларов. Или же они перегоняют корабль на юг и используют его для перевозки наркотиков из Колумбии. Их называют “кузнечиками”. Какой-нибудь грязный старый колумбийский корабль никогда не проникнет без досмотра в порт Восточного побережья, но чистый, зарегистрированный в США, когда он возвращается домой, – его никто и не остановит. После этого судно отводят от берега, пробивают дно, возвращаются в шлюпке на берег и ждут следующего дурака.

– Наркотики меня утомляют, – сказал Хиллер.

– Здесь дело не только в наркотиках, – настаивал Мейнард. – Это касается примерно дюжины судов. Ну, пусть будет сотня! Прибавьте их к тем пятидесяти, которые, по их мнению, тонут сами по себе, и все равно остается более 450 кораблей, которые просто исчезли. Пропали!

– Бермудский треугольник, – ответил Хиллер. – Их забрал снежный человек.

– Леонард, – Мейнард поборол желание выругаться. – Что бы это ни было, это нарушает морскую этику. Никто уже больше не помогает попавшему в беду судну, потому что боятся, что их захватят, или там Бог знает что. Яхта с двумя детьми на борту утонула на виду у трех рыболовных судов в прошлом июле, потому что никто не хотел им помочь.

– Ив чем же тут дело?

– Я не знаю. Единственное, что я прошу, это дай мне возможность поинтересоваться.

– Я же тебе говорил: пошли запрос.

– Что с этого толку?

Хиллер ничего не ответил. Он уставился на Мейнарда, откинулся на спинку стула и, сделав из пальцев пирамиду, втянул воздух между зубов.

“Он старается быть похожим на Кларенса Дэрроу”, – подумал Мейнард.

Все еще не говоря ни слова, Хиллер встал, прошел через комнату и закрыл дверь. Вернувшись обратно к столу, он угрюмо бросил:

– Думаю, сейчас случай не более скверный, чем любой другой, – он снова сел.

– И что же?

– Ты не думаешь, что тебе пора успокоиться?

– Что ты имеешь в виду?

– Обрести внутренний покой.

– В каком отношении?

– В отношении того, что ты здесь делаешь.

– Я зарабатываю себе на жизнь.

– А в обмен на это?

– Делаю свою работу.

– Я согласен, – сказал Хиллер, – но не больше того.

– Что же ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты выказал что-нибудь особое – энтузиазм, устремленность.

– Ты хочешь, чтобы я с энтузиазмом отнесся к осенним модам? Ты хочешь, чтобы я посвятил себя теннису по телевизору, игровым автоматам?

– Блэр, послушай... – Хиллер помолчал. – Господи, это, может быть, звучит как назидание, но все же послушай. Каждый со временем должен прийти к соглашению с самим собой, когда он себе скажет: “Вот это я умею делать хорошо, так что я стану Президентом Соединенных Штатов или получу Пулицеровскую премию. Или – буду самым лучшим журналистом журнала новостей”. Или что угодно другое.

– М-да. Я все еще ищу это “другое”.

– Ты нашел это, и ты это знаешь, но не хочешь себе в этом признаться. Ты знал это и раньше, – когда отказывался от этого места. – Хиллер хлопнул ладонью по столу. – Ты журналист журнала новостей. Это ты умеешь делать хорошо, и это все, что ты вообще умеешь делать хорошо. Может быть, через десять лет ты победишь на конкурсе и станешь кинозвездой, но...

– Мейнард перебил его:

– Ты имеешь в виду, что я посредственность, и должен с этим смириться.

– Нет! Я имею в виду, что ты нашел дело, которое можешь делать хорошо, и ты должен быть доволен, что бы это ни было. Не пытайся прыгнуть выше головы. Ты все перевернешь с ног на голову.

– Да. Я даже могу растерять зубы. – Мейнард встал. – Я еду в Вашингтон.

– А что там, в Вашингтоне?

– Парень из Береговой Охраны, который интересовался этим делом о пропаже судов. Его сняли с работы и поставили заведовать кучкой маяков. Его прозвали “Торговец страхом”. Я хочу с ним потолковать.

Хиллер сказал:

– Именно ты мне говорил, что эти типы из бюро считают себя Вудвордом и Бернстайном. А ты на кого стремишься быть похожим?

– Сейчас конец недели. Я могу делать, что хочу.

– Хорошо. Но подумай о том, что я тебе говорил, ладно?

– Ты имеешь в виду, смириться с тем фактом, что я неудачник?

– Блэр, Бога ради... Мейнард двинулся к двери.

– Я, может быть, и неудачник, Леонард, – сказал он, – но если я и сяду задницей в лужу, я хоть смогу устроить большой всплеск.

Глава 3

Они плыли вместе, как ради безопасности, так и за компанию. Они были компаньонами в учетной фирме в Монтклэре, штат Нью-Джерси, один – специалист по налогам, другой – по ревизиям отчетности. В Уортоне они жили в одной комнате, бухгалтерскому делу учились в одной и той же фирме, и работали вместе в течение 25 лет. Их яхты были построены одним и тем же человеком по одному и тому же проекту: одна мачта, которая могла нести грот и стаксель; две комфортабельных койки посредине и две поменьше – ближе к носу; сухой кокпит; простой, но надежный вспомогательный двигатель; великолепные средства связи. Единственное различие между яхтами “Пенцанс” Барта Ласло и “Пайнафор” Уолтера Бургиса состояло в высоте потолков. Жена Барта, Белла, была шести футов ростом, в то время как и Эллен, и Уолтер Бургис были не выше пяти футов и десяти дюймов.

И Бургисы и Ласло плавали вместе каждый отпуск, начиная с 1965 года. Они неделями обсуждали маршрут, изучали портовое обслуживание – где можно найти лед, воду и топливо, где есть открытые для публики души, где расположены приличные рестораны, – планировали отклонения от маршрута ради посещения исторических мест. Они по возможности старались предусмотреть все.

В этом году они решили воплотить в жизнь свою давнюю мечту – проплыть от Майами до Гаити, через Багамские острова. В качестве особого средства предосторожности на каждом судне было ружье 12-го калибра с пятьюдесятью патронами, начиненными крупной дробью; ружья были разобраны и спрятаны в запирающихся шкафчиках с едой, когда они проходили таможню на Багамах.

Дважды – один раз на Эльютере, другой раз на Крукед-Айленд – к ним обращались бродяги с пристани, молодые, чрезмерно очаровательные американцы, которые умоляли, чтобы они отвезли их на юг (куда угодно, только южнее), а за это они были готовы выполнять любую работу. Но и Ласло, и Бургисы читали предупреждения. Береговой Охраны, и отказали.

Весь день ветер дул с востока, с постоянной скоростью в десять узлов, и не было никаких оснований полагать – судя по радиопрогнозу, по небу и по самому ветру, – что он в ближайшее время изменится. Поэтому “Пенцанс” и “Пайнафор” медленно плыли на юго-восток вдоль западного побережья низкого острова в поисках удобного места для стоянки.

Этого острова не было на картах Гидрографического центра Министерства Обороны, но подобные упущения их давно уже не удивляли. В этих местах карта – весьма ненадежный спутник: мели появлялись там, где их не должно было быть; глубоководные каналы разделяли острова, которые, судя по карте, были одним островом; маяки, указанные на картах, представляли собой кучки развалин; “подводные рифы” оказывались целыми островами, а острова, имевшие названия, оказывались линией бурунов. Работа штурмана велась по принципу “Имеешь то, что видишь”. Вследствие этого Ласло и Бургис никогда не плавали в ночное время.

Сидя за штурвалом своей яхты, идущей в ста футах впереди “Пайнафора”, Ласло осматривал скалистый берег. Остров был примерно в полмили длиной, десятифутовые утесы поросли кустарником, колючками и сизалем – тропической агавой. Ласло лениво отметил, что листья сизаля были оборваны и теперь нарастали по-новому. Здесь, должно быть, когда-то заготавливали сизаль – из него делались веревки. Но, хотя Ласло и не мог окинуть взглядом внутренность острова (если таковая имелась), можно было не сомневаться в том, что теперь остров заброшен. Там никто не жил. Там никто и не мог жить, кроме птиц. И насекомых...

– Ты бы лучше достала репеллент, дорогая, – сказал Ласло, – боюсь, что вечером будет много насекомых.

– Но ты же не будешь сходить на берег, – возразила Белла, указывая на безлюдную местность, – только не туда.

– Нет, но здесь слишком глубоко, чтобы можно было бросить якорь. Нам придется подойти к берегу. А ты же знаешь, какие радары у этих крылатых дьяволов.

Ласло заметил разрыв в линии утесов. Он снял с переборки микрофон.

– Уолтер, там есть залив. Я направляюсь туда.

– Хорошо, – послышался голос Бургиса. – Здесь, конечно, невозможно бросить якорь. Я его ни за что не вытащу.

Приблизившись, Ласло увидел перед собой небольшую гавань ярдов сто в ширину, углублявшуюся в сушу ярдов на двести. В дальнем конце он заметил ржавые колеи, поднимавшиеся по берегу к зарослям агав.

– Это чтобы возить тележки с сизалем, – сказал он, предупредив вопрос Беллы. – Здесь, вероятно, его грузили на корабль.

Пока Бургис ждал у входа в гавань, Ласло ставил “Пенцанс” на якорь. Он завел мотор, чтобы отвести судно в безопасное место: сейчас был прилив, и судно развернулось кормой к берегу. Но через несколько часов прилив ослабнет и начнется отлив; яхтам потребуется много места, чтобы поворачиваться вместе с течением. К утру их развернет кормой к морю.

Как только судно оказалось под ветром, на них напали насекомые – москиты-камикадзе, крошечные черные комары, укусы которых не чесались и не зудели, но зато оставляли потом болезненные рубцы. Ласло снял темные очки и часы (яд этих насекомых разъедал пластмассовые линзы, они сначала мутнели, а затем, через несколько недель, покрывались трещинами и рассыпались на куски), и жена опрыскала его репеллентом – от пробора в волосах до подошв.

“Пайнафор” встал на якорь со стороны кормы “Пенцанса”. Супруги Ласло подтянули резиновую лодку “Зодиак”, привязанную к корме их судна, забрались в нее и поплыли по течению к “Пайнафору”. В то время как Уолтер Бургис смешивал мартини, Эллен и Белла разожгли уголь в хибати, очаге, устроенном на корме “Пайнафора”.

Когда они ели бифштексы с консервированным petits pois[3]. наблюдая за заходом солнца, вода за кормой вскипела от мечущейся, прыгающей, кормящейся рыбы.

– Щуки, – сказал Бургис.

– В самом деле? – спросил Ласло. – Откуда ты знаешь?

– Он не знает, – сказала Эллен Бургис. – Для него все, что в воде, это щуки, а когда он купается и они его кусают, тогда это акулы.

– Это не так, Эллен, – возразил Бургис. – У меня, действительно, есть некоторое... э-э, уважение... к людоедам. Можешь назвать это патологическим страхом, если хочешь. А эти очень характерно махают хвостовыми плавниками, почти так же, как наши щуки. – Он улыбнулся. – Видишь ли, даже такие педанты, как я, иногда знают, о чем говорят.

Ласло покончил с едой и, сполоснув тарелку, вылил воду за борт.

– Я, конечно, понимаю, ихтиологический симпозиум – это здорово, – сказал он, – но, думаю, пора спать. Назавтра у нас большие планы. Кто хочет дежурить первым?

– Как, и здесь надо нести дежурство? – жалобно спросила Белла Ласло. – Погода хорошая, бурь не предсказывали, и никакого оживленного движения здесь нет.

– Мы сами выработали правила, – ответил ее муж, – и должны им следовать.

– Но что может произойти?

– Перемена ветра, внезапный шквал, что угодно.

– Даже браконьеры, – добавил Бургис. – В книге написано, что везде от Гаити до Кубы можно встретить браконьеров, которые ловят омаров. Хотите верьте, хотите нет, но они могут забраться на судно и обчистить его целиком, пока ты спишь.

– У нас нет ничего такого, что им могло бы потребоваться.

– А нам неизвестно, что им может потребоваться. Но что им точно необходимо, так это репелленты от насекомых, и они могут убить за одно прысканье.

– Это основной морской закон, – сказал Ласло. – Мы каждую ночь несем дежурство, даже в портах, и просыпаемся живыми и здоровыми. Какой смысл нарушать традиции? – Он подтянул “Зодиак”, прыгнул в лодку и держал ее рядом с бортом “Пайнафора”, пока в нее не забралась Белла.

Оттолкнувшись в сторону “Пенцанса”, они услышали слова Бургиса:

– Сейчас восемь тридцать. Эллен будет дежурить с десяти тридцати, а в пол-одиннадцатого разбудит тебя, Белла.

Белла помахала рукой.

Бургис перевернул хибати, высыпав угольные брикеты за борт. Он смотрел, как щуки окружили упавшие кусочки, поплавали вокруг них и, заключив, что угли несъедобны, уплыли во тьму. Он спустился вниз и вернулся с “ремингтоном”, который зарядил тремя патронами.

– Ты действительно думаешь, что это необходимо? – спросила жена, вытирая посуду.

– Если ты стоишь на часах, так и стой на часах. Иначе какой смысл дежурить?

На небе не было облаков, которые могли бы отражать свет, поэтому, как только солнце опустилось за горизонт, небо быстро потемнело.

Эллен Бургис взглянула на часы.

– Ну что же...

– Можешь попытаться. Лучше хоть как-нибудь поспать, чем вообще не спать.

– Хорошо. – Она сошла вниз и закрыла занавеску в дверном проеме.

Бургис взял с собой чемодан, полный книг. Дома у него едва хватало времени, чтобы читать что-то еще, кроме ежедневных газет и торговых журналов, так что в течение года он откладывал на отпуск кучи книг. Они все были в мягких обложках, занимали не много места, и их можно было выкидывать с легким сердцем. Бургису нравилось, что он может бросить чтение не понравившейся ему книги, прочитав не более двадцати-тридцати страниц, и швырнуть ее в море. “Загрязнение окружающей среды прозой”, – счастливо бормотал он, наблюдая, как промокшая книжка барахтается в кильватерной струе “Пайнафора”.

Он сел на корме, положив рядом ружье, и при свете небольшого фонарика стал читать “Драконы Эдема”.

Ночь была полна звуков: на берегу беспорядочно кричали и ухали птицы, в воде плескалась рыба, а на судне, внизу, слышалось сопение Эллен.

Бургис услышал всплеск неподалеку – негромкий, но потяжелее, чем всплеск рыбы. Он с любопытством посветил туда и увидел расходящиеся круги, как будто там что-то упало. Возможно, рыба выскочила из воды целиком и нырнула обратно. Он вернулся к Карлу Сагану и функциям правого полушария мозга.

Внезапно ему показалось, что корма опустилась – чуть-чуть, всего на несколько дюймов. Бургис повернулся, но еще до того, как его глаза успели приспособиться к темноте, вокруг его шеи обвилась тонкая веревка, которая перерезала все, кроме кости.

Когда его тащили спиной вперед и выбрасывали за борт, Бургис не чувствовал боли. Мгновенное недоумение, ощущение, что произошло что-то плохое, и – все.

Мужчина стоял на кокпите и слушал. С него капала вода. Он услышал похрапывание и отвел занавеску, закрывавшую дверной проход.

Эллен Бургис лежала на спине, укрывшись простыней, и глубоко дышала носом. Капля воды упала на ее лицо, в носу зачесалось. Она пошевелилась.

– Уже? – Эллен посопела носом, чтобы его прочистить, и ощутила Запах соленой воды, и еще... какой-то ужасный запах, как будто бы в трюме лежала мертвечина. Кто-то стоял возле нее, между койкой и дверным проемом, загораживая собой звезды.

– Уолтер?

– Прочтете молитву, мадам?

– Уолтер?!

Она попыталась сесть, но чья-то ладонь прижала ее голову к подушке. Перед глазами мелькнула тень.

Человек повернулся, чтобы уйти. Эллен протянула к нему руку и попыталась было заговорить – и только тогда поняла, что у нее перерезано горло.

На корме мужчина подобрал ружье и осмотрел его, поворачивая, со всех сторон. Система перезарядки была ему незнакома. Он подергал затвор, отвел его назад, вздрогнул, когда патрон выскочил из патронника и, крутясь, полетел в воду. Заглянув в патронник, он сосчитал оставшиеся патроны и закрыл затвор.

Держа ружье высоко в правой руке, он соскользнул с кормы и, работая, как ножницами, своими промокшими, обернутыми в шкуры, ногами, тихо поплыл по направлению к “Пенцансу”.

Спустя несколько минут два выстрела разнеслись над тихой водой и эхом отразились от утесов на берегу.

Глава 4

– Ой! – Юстин поднял глаза от журнала “Американский стрелок”. – Мама меня убьет!

Мейнард, сидя рядом с ним, ближе к проходу, закрыл папку, в которой были собраны все вырезки из “Тудей”.

– А что ты натворил?

– Мой урок игры на фортепиано. Я про него забыл.

– Когда?

– В двенадцать часов каждую субботу. Мейнард посмотрел на часы.

– Сейчас только девять сорок. Мы позвоним твоей учительнице из аэропорта. Она не будет сердиться.

– Это “он”. Мистер Яновски. Он не верит оправданиям.

– Он поверит мне. Я скажу ему, что у тебя тяжелый случай высыпания веснушек. – Мейнард улыбнулся своим воспоминаниям. – Я воспользовался таким предлогом, когда работал в “Трибьюн”, – у меня было ужасное похмелье. Сработало. Редактор решил, что у меня рак.

Но Юстин не успокоился.

– Ей все равно придется ему заплатить.

– Я ему заплачу, хорошо? Договорились?

– Не знаю, – Юстин покраснел. – Мама говорит, что твои чеки банк возвращает не оплачивая.

– Ах, она так говорит? Один дурацкий чек ничего не означает. Я заплачу твоему учителю, и этот чек будет в порядке. Идет?

– Идет.

– Хорошо. – Мейнард нахмурился. – Она не должна говорить тебе такие вещи.

– Она говорит, что плохой пример – это лучшая проповедь. Мейнард громко рассмеялся.

– Ну, вообще-то, “хороший пример – это лучшая проповедь”. Это сказал Бенджамин Франклин.

– Я не знаю. Но так не подходило.

– Куда не подходило?

– К фразе, которую она сочиняла.

– О том, что слишком толстый волос упадет и пропадет в канаве без следа... – Мейнард снова рассмеялся.

– Что?

– Это “Гамлет”. Его известная речь о ненужности волос.

– Что такое “Гамлет”?

– Пьеса. Скоро узнаешь.

Юстин вернулся к “Американскому стрелку”.

– Слушай, у нас ведь такой был! – он показал на фотографию револьвера системы “Кольт-Фронтиер”.

– Да. Редкость, кстати. Калибр тридцать два – двадцать[4]. Помнишь, как блестела кобура? Этой коже было лет сто.

– Здесь пишут, что “кольты” одинарного действия стреляли неточно. Очень мала была вероятность попадания.

– Им и не нужно было точно стрелять дальше двадцати футов. Тогда сражались, находясь довольно близко друг к другу.

– А как же в случае перестрелки? Ну, когда бросаются друг на друга?

– Я готов поспорить, что такого и десяти раз за десять лет не происходило. Если дело доходило до стрельбы, они убивали Друг друга любым доступным им способом. В спину, из-под стола, из-за двери.

– Это нечестно.

– Никто и не собирался делать что-то честно. Суть была в том, чтобы покончить с этим как можно быстрее, и уйти живым и невредимым. – Мейнард помолчал и посмотрел на сына. – Не бывает таких драк, которые бы имели хоть какой-то смысл, Юстин. Если ты попадаешь в драку, единственное, к чему ты должен стремиться, это закончить ее. А о “честности” пусть заботится противник.

Загорелся знак “Пристегнуть ремни”, и стюардесса объявила по интеркому, что через несколько минут они приземлятся в Национальном аэропорту.

– Как хотелось бы еще пострелять, – сказал Юстин. Вплоть до прошлого года, когда родители Мейнарда переехали в Аризону, Мейнард и Юстин часто проводили выходные дни в Пенсильвании, на небольшой ферме, принадлежавшей отцу Мейнарда, Грэмпсу, и развлекались там стрельбой. Во время Второй мировой войны Грэмпс был чемпионом Военно-Морских Сил по стрельбе, а во время войны с Кореей он испытывал оружие для Пентагона. Его каменный дом, постройки восемнадцатого века, был напичкан военными редкостями – от мушкета времен Иакова I с его монограммой до заряжавшегося с казенной частя кремневого ружья Фергюсона, пережившего битву при Кингз-Маунтин во время Английской Революции, и до редкого образца (Юстин его любил больше всего) многофункциональной штурмовой винтовки Стонера, которая превращает современного солдата в целый батальон солдат. Они прекрасно проводили там время – в тепле и уюте, радостные и возбужденные.

– Мне тоже, – сказал Мейнард, – как-нибудь постреляем.

– Когда? – Юстин смотрел на него, стремясь добиться какого-нибудь обещания.

Но Мейнард ничего не мог обещать.

– Не знаю, – он заметил, как мальчик разочарованно отвернулся. – Слушай, а помнишь, как мы стреляли тогда из мушкета? Ты здорово стрелял.

– Я выбил три очка.

– Да, но... – Зря он об этом заговорил. Мейнард вспомнил, что ствол был таким длинным, что Юстину пришлось держать его под рукой, вместо того, чтобы прижать к плечу. – Я тоже сначала выбил три очка.

– Да, но во второй раз – девятнадцать. Самолет снизился, подпрыгнул и замедлил скорость после того, как были опущены закрылки.

– Ты решил, куда хотел бы сходить?

– В это новое место – музей Авиации и Космонавтики, по-моему, оно так называется. Ты сказал, что тебе надо часа два.

– Около того. Но не тревожься, если я немного задержусь. И, Бога ради, не уходи от этого здания.

– Папа... – В голосе Юстина звучал упрек. Его рассудительность и зрелость подверглись несправедливому сомнению.

– Извини.

– Чего я все же не понимаю, так это почему ты не мог поговорить с этим типом по телефону.

– Телефон не совсем подходит для того, чтобы знакомиться с людьми. По телефону ты не сможешь им понравиться, они не смогут тебе довериться. А мне нужно, чтобы этот человек мне поверил.

– Зачем?

– Потому что я хочу, чтобы он рассказал мне то, о чем ему приказано не говорить. Я думаю, он однажды уже об этом рассказывал, и тем испортил себе карьеру.

– Тогда он больше об этом не будет говорить.

– Может быть, но я надеюсь, что будет. Надеюсь, что он разозлен.

* * *

В аэропорту они взяли такси. Мейнард высадил Юстина у Смитсоновского музея Авиации и Космонавтики, вместе с номером телефона вашингтонской редакции “Тудей”, “на случай, если музей сгорит или там еще что-нибудь”. Затем Мейнард дал шоферу адрес: рядом с вашингтонским собором.

Когда такси ехало по Рок-Крик-парквэй, Мейнард освежил в голове вопросы, которые он собирался задать Майклу Флорио, служащему Береговой Охраны, которого перевели на другую работу после того, как он заинтересовался исчезновениями судов. По телефону Флорио был с ним осторожен. Сначала он отказался говорить и настоял на том, чтобы перезвонить Мейнарду через коммутатор еженедельника “Тудей”. Это был старый, но надежный прием, позволявший убедиться в том, что звонивший – именно тот, за кого себя выдает, – или, по крайней мере, что он работает там, где и говорит. Потом Флорио завел обычную бюрократическую песню: он точно не знает, почему его перевели на другую работу; людей все время переводят на другую работу; он сделал то, что ему было приказано.

Ни один из этих ответов не удивил Мейнарда. Флорио оставалось несколько лет до пенсии. Зачем ему было рисковать своей пенсией – только ради того, чтобы увидеть свое имя напечатанным в журнале?

Такси повернуло с Коннектикут-авеню и поехало вверх по Тридцать четвертой улице в тихий, заросший кустарником район, со старыми домами средних размеров и средней стоимости. Водитель остановился перед серым оштукатуренным зданием с покривившимся деревянным крыльцом.

Майкл Флорио выглядел лет на сорок пять, живот у него был плоским; он, очевидно, держал себя в хорошей физической форме. Волосы коротко пострижены, белая футболка, а руки и лицо были покрыты тонкой белой пылью. Вокруг глаз – следы от защитных очков.

– Я рад, что вы согласились со мной встретиться, – сказал Мейнард.

– М-да, – Флорио пропустил его в коридор и закрыл дверь. – Хотите пива?

– Спасибо.

Флорио провел его на кухню в задней части дома. Мейнард догадался, что он живет здесь один, так как на кухне невозможно было готовить – она была превращена в мастерскую. Круглый стол был завален борами, резцами, крошечными молоточками и кусками слоновой кости; к краю стола привинчены тиски. Полки были забиты резными изделиями – китами, акулами, рыбами, птицами и кораблями.

– Отличные штучки, – заметил Мейнард.

– Да. – Флорио достал из холодильника две банки пива. – Потом мне пригодится любое ремесло. Я не смогу двадцать лет просидеть на крыльце, глядя, как заходит солнце. – Он протянул Мейнарду банку пива и сказал: – Я не даю интервью.

– Я так и понял.

– Что бы я ни говорил... я имею в виду, если я что-нибудь скажу... это не для записи.

– Прекрасно.

– Серьезно? – Флорио был удивлен. Мейнард отпил пива.

– Не примите это за оскорбление, но меня интересуете совсем не вы.

– Отлично. Я не хочу, чтобы кто-нибудь интересовался мною. Ну их всех к черту.

– Я не хочу вас подводить. Я не буду упоминать вашего имени, если вы этого не хотите.

– Именно так. – Флорио расслабился. Он сел и жестом указал Мейнарду на стул. В тисках была зажата полуобработанная голова орла, и Флорио не отводил от нее глаз.

Мейнард указал на орла:

– Пусть мое присутствие вам не мешает.

– Отлично. – Флорио допил пиво, надел защитные очки и набросился на орла, зажав между пальцами тонкий резец. – Знаете, они до сих пор мне звонят.

– Кто?

– Родственники пропавших без вести. Они знают, что это меня очень тревожило, – так оно и было, – и думают, что я смогу им чем-то помочь. Я не могу, но они считают, что могу. Это ужасно – знать, что они все еще на что-то надеются.

– А кто-нибудь может? Помочь, я имею в виду. Флорио покачал головой.

– Самое скверное в том, что нет никаких свидетельств – ничего; это вам не Уотергейт. Это просто... – Он поднял глаза. – Не знаю, что это такое. Похоже на слова Береговой Охраны: “Если мы сможем найти вас без труда, то найдем. Если же не сможем, то дело плохо. Если вы сообщите нам по радио, что попали в беду, мы из кожи вон вылезем, чтобы вам помочь” – и, скажу я вам, они волшебники, когда берутся за дело, – “но если вы исчезнете бесследно – что ж, скатертью дорога”. Они полицейские, действующие по сигналу, а не бюро поиска пропавших людей.

– Шестьсот десять судов! Должен же быть хоть какой-то ответ.

– Вот именно, целая куча. Некоторые из ответов вы знаете, вы мне их перечислили по телефону. Есть и другие: плохо построенные суда водят туда, куда не надо; люди, бывает, сами топят свои корабли, чтобы получить страховку, и сами тонут – до того, как их могут спасти; причуды погоды. Один там, другой здесь, это все хорошие объяснения. Но вы правы – более шестисот! И сколько еще, никто не знает. Возьмите “Мариту”, это случилось прямо на днях. Вот и хороший, и плохой пример, кстати.

– Как это?

– Хороший, потому что это было крепкое судно, отлично построенное, его держали в отличной форме, его водил первоклассный капитан, в его команде были профессионалы. Она утонула – если она утонула – в совершенно тихий день, и пропала вся команда. Я вам говорю, в таких условиях и ребенок мог дня три на ней плавать, и ничего бы не случилось. А плохой пример, потому что она была зарегистрирована на Багамских островах, и Береговой Охране наплевать, что бы с ней ни случилось.

– А есть хоть какие-то объяснения?

– О, конечно. Считают, что она или натолкнулась на риф и затонула, или же взорвался один из двигателей. Но вам нужно очень постараться, чтобы взорвать дизельный двигатель, и даже если вам это удастся, везде будут разбросаны обломки. Но никаких обломков не было. А если она нарезалась на риф и утонула, почему никто не добрался до берега? Они говорят, акулы. Тьфу! – Флорио взял зубной бор, включил его, и, затаив дыхание, стал осторожно обрабатывать глаз орла.

Он сдул костяную пыль с обрабатываемого места и продолжил:

– “Банши” – это пример получше. Она была зарегистрирована в Уилмингтоне и принадлежала парню, который сделал состояние на кедровой дранке. В течение месяца они ловили рыбу, болтаясь между Пуэрто-Рико и Гаити, и старались выловить марлиня рекордного веса. Владелец полетел домой из Порт-о-Пренса, а капитан повел судно назад. По радио он сообщил в Маягуану, что прибудет туда к вечеру. После этого его уже никто не слышал, и никто никогда не видел судно. Хорошая погода, двое помощников, которые плавали с ним в течение пятнадцати лет, никаких посторонних пассажиров на борту. В Береговой Охране подумали было, что капитан похитил ее и сбежал в места неведомые. Но вы посмотрите: он зарабатывал тридцать тысяч в год, плюс половина оплаты чартерных рейсов, когда владельцу судно не требовалось, плюс бесплатное обучение в частной школе для троих его детей, плюс дом в Форт-Лодердэйле. Господи, он мог уехать хоть в Палау и все равно не найти таких условий.

– Каков же ваш ответ... для каждого из этих судов?

– У меня нет ответа. Возможно, они занимались наркотиками. Оба эти судна быстроходные, могут без дозаправки пройти тысячу миль или больше. Они бы очень пригодились “кузнечикам”. Но я точно знаю, что у капитана “Банши” было оружие, так что я не верю, что его судно могли захватить. Но даже если так – если оба они были похищены – остается шестьсот девять других. Такова статистика, похожая на статистику учета населения, – каждые несколько минут кто-то играет в ящик. Говоря по правде, я не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь сможет узнать, что случилось с этими кораблями. Или хотя бы с половиной из них.

– А почему бы и нет?

– Еще пива?

Флорио начал с простых объяснений: невозможность патрулировать огромные пространства открытого океана, невежество и безалаберность нового поколения моряков, непонятные возмущения магнитного поля, из-за которых компасы и радио становятся бесполезными, внезапное буйство погоды, полная мощь которой все еще оставалась в области догадок.

– Вы слышали о бродячих волнах? Некоторые называют их сверхволнами.

– Нет.

– Волны обычно перемещаются группами, последовательностями, с различными расстояниями между гребнем и впадиной. Часто группы попадают в резонанс. Три-четыре волны объединяют свои гребни и впадины. Получаются чудовищные волны. Они бывают высотой до ста, а то и до ста пятидесяти футов, и они появляются ниоткуда. Они существуют всего около минуты – группа быстро разваливается на отдельные волны, и все. Но представьте себе танкер, спокойно плывущий по воде глубиной двадцать футов. Внезапно прямо перед ним возникает ревущая, несущаяся на него со скоростью пятьдесят-шестьдесят миль в час, десятиэтажная стена черной воды. Провал перед такой волной часто бывает больше длины самого танкера, так что он оказывается падающим прямо вниз, а гора воды – миллионы и миллионы тонн воды – падает на него.

– Она разносит их на части?

– Некоторые из них. Другие не могут замедлить свое движение. Они съезжают прямо вниз. Океан глотает их. – Флорио отхлебнул пива и, порывшись в барахле на столе, нашел небольшой резец в виде ложки. – Кроме того, бывают и столкновения.

– Но о большинстве из них сообщается.

– Вы так думаете? Пару лет назад в Лонг-Бич, в Калифорнии, прибыл танкер. Он легко проплыл весь путь с Востока, все было прекрасно. Один из местных работников спросил: “Что с вашим якорем, капитан?” “Что вы имеете в виду?” – не понял капитан. “А вы посмотрите”, – отвечает парень. Капитан сходит на берег, осматривает нос, и замечает, что на его правый якорь намотан полный комплект парусов и такелажа.

– И они ничего не ощутили? Не слышали никаких криков?

– Что ощутили? Стотридцатитысячетонный корабль, движущийся со скоростью двадцать пять узлов? Он ничего и не почувствует, он ничего и не увидит, и не услышит – даже если у него есть видеорадары, у которых идет круглосуточное дежурство, как оно и было. В бурном море, в плохую ночь, большой корабль и маленькая яхта практически не видны друг другу. Моряки никогда не знают, откуда пришел удар.

Флорио углубился в перечисление юридических лабиринтов, которые путали морские расследования: за дело бралось ФБР, если были свидетельства о государственном преступлении; комиссии по борьбе с наркотиками вмешивались, если было подозрение о нарушении запрета на наркотики, но если речь шла о контрабанде, тогда присоединялась и таможня; многие суда пропадали в территориальных водах другого государства – и подключались Госдепартамент и Интерпол. И всегда Береговая Охрана оказывалась между двух огней и с подрезанными крыльями.

И чаще всего, результатом пререканий между агентствами было бездействие. В конце концов, что там говорить, потеря того или иного судна и нескольких человеческих жизней не могла особо взволновать общественное мнение.

– Вот если бы пропал Роберт Редфорд, правительству бы не поздоровилось, – сказал Флорио со смешком. – Но если это обычный человек, о нем можно забыть. Кроме того, в законе есть одна загвоздка, и владельцу судна будет лучше, если он не будет вопить “Волки!” и звать полицию. Страховые компании обычно не платят страховку в случае захвата судна. Так что человек, у которого пропадает судно, если он молчит и дает всем понять, что оно потонуло, получает страховку полностью. Если же он идет в ФБР и заявляет, что судно было захвачено в верхних широтах, он не получит и десяти центов. Вы вогнали сотню, а то и сто пятьдесят тысяч долларов в корабль, а это весьма серьезная причина, чтобы закрыть глаза и обвинять во всем Нептуна. Или Бермудский треугольник. Каждому хочется верить в Бермудский треугольник.

– Вы верите?

– А во что верить? Да, я читал все эти книги о том, что это Атлантида, и межзвездные корабли, и морские чудища, и подводные ураганы. Там много чего исчезает, и вопроса быть не может. Но если вы мне приставите нож к горлу и спросите: “Что это такое?”, то я скажу, что это идеальный пример того, как человек и природа действуют в разных направлениях. Это, черт побери, большой район. Там нет особого движения, нет связи, нет приличных карт и прогнозов погоды. Так что, когда Чарли-моряк покидает Майами и плывет к Багамским островам, используя, может быть, атлас вместо карты, – а некоторые из этих идиотов так и делают, – то он просто ищет приключений себе на шею.

– Сделайте для меня хотя бы любое, даже самое дикое предположение, – сказал Мейнард. – Прямо с потолка. Что случилось со всеми этими судами?

Флорио снял защитные очки и оставил их висеть на шее. Он посмотрел в окно, очевидно, производя в уме подсчеты.

– Треть, ну даже, половина из них, я бы сказал, просто пошли на дно, утонули: погода, тупость, что угодно. Пятая часть – скажем, судов сто тридцать – была захвачена “кузнечиками” и затем затоплена или, может быть, переправлена в Тихий океан. Горстка – пара дюжин, самое большее – были украдены, как вы украли бы машину и перепродали ее где-нибудь. Только настоящие придурки могут так делать – рисковать своей задницей, совершая двойное или тройное убийство ради того, чтобы заполучить судно. – Флорио остановился.

– Все еще остается больше сотни судов.

– Я знаю, – Флорио горько улыбнулся. – И именно из-за них я оказался начальником горстки маяков. – Он взглянул на Мейнарда. – Это действительно не для печати? Без шуток?

Мейнард кивнул.

– Я думаю, что эти суда кто-то забирает. Не знаю кто, не знаю, почему, и не знаю, что они с ними делают. Но только в этом есть хоть какой-то смысл. Посмотрите... здесь нет ничего нового. Я получил цифру шестьсот десять путем сложения. Я остановился на тысяча девятьсот семьдесят четвертом, потому что... потому что остановился. Я бы мог добавлять год за годом, как угодно далеко в прошлое. Конечно, в последнее время их больше, потому что и судов вокруг больше. Но эти суда исчезают в определенной пропорции от общего количества, в одном небольшом районе, без следа, без малейшей возможности объяснить их исчезновение, начиная с тех пор, когда вообще люди стали регистрировать подобные происшествия. То, что там происходит, длится уже по меньшей мере восемьдесят лет.

– И вы думаете, что так оно и будет продолжаться?

– Думаю? Господи, оно и продолжается! На этой неделе, как вы знаете, пропали еще два судна.

– Я ничего об этом не читал.

– Да вы и не могли. Нет никаких достоверных фактов. Единственное сообщение – яхты не прибыли в место своего назначения. Две супружеские пары из Нью-Джерси. Они, может быть, еще найдутся, но, зная, куда они направлялись, я бы не стал этого утверждать.

– Где это было?

– В районе... – Флорио замолчал. – К черту. Легче показать, чем объяснять. – Он встал и провел Мейнарда наверх, в свой кабинет – небольшую уютную комнату, вдоль стен которой стояли шкафы с книгами и которая была забита корабельными принадлежностями: колокол с одного корабля, нактоуз с другого, набор судовых костылей, бронзовый иллюминатор. Стены были оклеены морскими картами. Флорио встал на колени у стола и пробежал пальцем вдоль цепи островов в виде полумесяца.

– Здесь. В районе банки Кайкос.

Мейнард поискал на карте более известные названия, но ничего не нашел.

– Где это?

– Кайкос? К юго-востоку от Багам, к северо-востоку от Гаити. Это британская колония. Полное их название – острова Терке и Кайкос.

– И что там такое?

– В основном места катастроф. Давным-давно испанцам приходилось проплывать через пролив Терке, вот он, или через пролив Кайкос, вот здесь, на пути домой. В этих местах погибло невообразимое количество судов. Эти отмели – на самом деле жуткие ловушки: вы плывете по глубокой воде и вдруг – бах! – дно на глубине четырех-пяти футов. Бермудцы раньше добывали соль в районе Теркса, а на двух-трех островах группы Кайкос некоторое время промышляли сизалем.

– Подождите-ка, – Мейнарду вдруг пришла на память книжка, которую он однажды читал. – Ведь помнится, были споры насчет того, где высадился Колумб, когда открыл Новый Свет. Кто-то считал, в Сан-Сальвадоре...

– Да. Это на Багамских островах.

– ... но один человек настаивал, что он высадился на так называемой “группе островов Кайкос”. Я тогда не понял, что он имел в виду.

– Да тут и понимать нечего. Это Богом забытое место. И Всевышний – это единственный, кто может знать, сколько судов там пошло ко дну – сотни, по меньшей мере.

– И никто не вел никакого учета?

– Это невозможно. Да и никому нет до этого дела.

– Как можно туда добраться?

– По воздуху. От Майами, когда местная авиалиния функционирует. Они меняют место своего назначения каждые полгода. Они никого в последнее время не угрохали, но, думаю, это потому, что они летают так медленно.

– Вы там были когда-нибудь?

– Нет. Я слышал, что самое привлекательное в этих местах – это скорпионы. – Флорио взглянул на Мейнарда и увидел, что тот над чем-то задумался. – А что вам известно о тропических островах? Из первых рук, я имею в виду.

– Я был в Нассау. Один раз я ловил рыбу в Уолкерс-Кей, и плавал с аквалангом на Эльютере. Но это было много лет назад.

– Не знаю, о чем вы там думаете, но Кайкос – это не Нассау. Эти острова так же похожи на Нассау, как Энтеббе – на Нью-Йорк, и примерно настолько же цивилизованы.

– Я ни о чем таком не думаю, – сказал Мейнард.

– Нет, думаете. Но это ваше личное дело.

* * *

Было полвторого, когда Мейнард вернулся к музею Авиации и Космонавтики. Он отсутствовал почти три часа. Юстина не было ни на музейной лестнице, ни в вестибюле.

Мейнард нашел его в очереди, ждущей впуска в кинотеатр. Он позвал Юстина из-за заграждения в виде бархатной веревки.

Юстин покинул свое место и поднырнул под веревку.

– Ты можешь сходить в кино, если хочешь. Нам некуда спешить.

– Да нет, я его уже видел. Это фильм по истории полетов. Здорово сделан. Меня чуть не вырвало. – Юстин указал сквозь стеклянные двери на большое здание за спортивной площадкой. – Может, сходим туда? Один парень мне сказал, что там есть отличная выставка оружия.

– Конечно. До вылета еще полтора часа.

Когда они переходили улицу, Юстин взял отца за руку. На другой стороне Мейнард ослабил было руку, но Юстин продолжал его держать. Поначалу Мейнард почувствовал себя неловко: он не привык держаться с кем-то за руки. Но затем, вдруг осознав это, он ощутил грусть. За те месяцы, что он был в разлуке с ребенком, он потерял с ним контакт, он не имел ни малейшего представления о повседневных тревогах и нуждах своего сына. Он уже не считал его ребенком – Юстин был человеком, с которым Мейнард встречался по выходным дням, компания которого доставляла ему удовольствие, и с которым он вел повседневные, развлекательные – но не интимные – беседы. Теперь же мальчик, казалось, хотел возобновить контакт. Мейнард был тронут – и благодарен ему. Он сжал руку

Юстина.

– В музее было очень интересно, – сказал Юстин.

– Отлично, – Мейнарду хотелось сказать еще что-нибудь, но он не знал ни что сказать, ни как.

Они обошли вросший в землю сад скульптур у галереи Хиршорна и направились к зданию из коричневого кирпича с остроконечной крышей.

– А что это за выставка?

– Столетие чего-то.

– Ты имеешь в виду, двухсотлетие?

– Нет. Столетие. Так мне сказал этот парень.

К двухсотлетнему юбилею Смитсоновский институт оформил зал экспонатов, которые демонстрировались во время празднования столетнего юбилея в 1876 году. Выставку собирались закрыть в 1977 году, но она пользовалась такой популярностью, что ее оставили.

Там демонстрировалась одежда, механизмы, посуда, корабельное оборудование, еда и лекарства, а в задней части здания было собрано всевозможное оружие, какое только было известно человеку середины девятнадцатого столетия: скорострельные пушки Гатлинга, мортиры, томагавки, ножи, “дерринджеры”. На стене, на огромной стеклянной витрине, располагалась коллекция огнестрельного оружия системы “Кольт”.

Юстин стоял перед витриной, пожирая глазами каждый из экспонатов, и воображение уносило его к полям сражений, к лагерям индейцев и к погоням за зверьем.

Мейнард же вернулся к разговору с Майклом Флорио. Он повторял про себя вопросы и ответы, вспоминал цифры. Каждый вопрос, на который мог быть дан удовлетворительный ответ, неизбежно приводил к следующему вопросу, на который не могло быть и намека на ответ.

– Это моя любимая, – сказал Юстин, указывая на капсюльную винтовку с шестизарядным магазином.

– Это редкость. Они существовали недолго.

– Почему? У них шесть зарядов. А у других только один.

– Да, но появился “винчестер”, где использовались металлические патроны с капсюлем в центре – это тебе не бумажный патрон. Проблема с капсюльными винтовками состояла в том, что когда приходил в действие один патрон, то из-за плохой обтюрации могли взорваться и остальные. Люди теряли глаза, у них могло оторвать кисть левой руки, – Мейнард посмотрел на часы. – Пора идти.

На дороге к Национальному аэропорту особого движения не было, так что они приехали за двадцать минут до вылета. Они пошли по проходу к своему самолету, мимо отделения касс Национальных авиалиний – там стояла толпа пассажиров, летящих на Майами. Мейнард вдруг остановился.

– Что такое? – спросил Юстин.

Мейнард не ответил. В голове все смешалось – сомнения, смутные догадки, обобщения. Здравый смысл говорил, что ему надо возвращаться в Нью-Йорк и выбросить историю об исчезновении судов из головы. Подумай. Поговори с Киллером. Это был путь к благополучию и безопасности. Но в глубине души он чувствовал: в его жизни нет ничего такого, что стоило бы сохранить, и ему незачем возвращаться в Нью-Йорк. Ведь выбирать приходилось не между благополучием и риском, речь шла о выборе между достижением чего-то и возможностью остаться ни с чем.

Он взял Юстина за руку.

– Пошли, – он повернул в холл Национальных авиалиний.

– Это не наш самолет!

– Теперь наш.

– Почему?

– А почему бы и нет? Ты когда-нибудь был на Майами?

– Я даже не знаю, где это!

– В двенадцать лет ты не знаешь, где Майами? Ну, пора тебе это узнать.

Юстин позволил потащить себя к кассам.

– У-у! Мама точно убьет меня!

– Зачем ты повторяешь одно и то же? Никогда раньше она тебя не убивала. Кроме того, мы вернемся раньше, чем она об этом узнает.

Мейнард достал из бумажника свою карточку “Америкэн Экспресс” и двинулся к билетной кассе.

Глава 5

– У меня даже нет зубной щетки.

– Купим. Во Флориде люди тоже чистят зубы. Это возражение было одиннадцатым по счету, которое Юстин изрек, а Мейнард парировал. Эти возражения нельзя было принимать всерьез, Мейнард не сомневался в этом; просто Юстин был возбужден – еще бы, нарушен привычный порядок – и выпаливал любое возражение, какое только приходило в голову, втайне надеясь, что все это разрешимо. И по мере того, как его отец решал, или, вернее, объяснял, как он позже решит все эти проблемы, мальчик все больше успокаивался.

– А что мы там будем делать?

– Поразвлекаемся. Встретимся с некоторыми людьми. Зададим несколько вопросов. Может быть, осмотрим достопримечательности.

– Когда ты повзрослеешь, папа? Ошарашенный, Мейнард ответил:

– Послушай, это ведь не твои слова, не так ли? Это ведь мать?

Юстин покраснел.

– Ну да ладно. А почему ты спросил? Почему ты считаешь, что я не взрослый? Недавно я прочитал объявление для “Плейбоя” – так они считают меня вообще перестарком. После тридцати четырех ты не годишься даже для изучения рынка.

– Взрослые такое не вытворяют, – Юстин жестом указал на самолет.

– Разве взрослые не могут поразвлечься?

– Мама говорит, что ты себя больше не любишь. Поэтому ты работаешь в “Тудей” и заведуешь разделом “Тенденции”.

Мейнард хотел было обратить все это в шутку, но не смог. Он чувствовал замешательство и злость – особенно злость, потому что они с Девон договорились никогда не отзываться пренебрежительно друг о Друге, беседуя с сыном.

– Послушай, Юстин...

Юстин потянулся и осторожно взял Мейнарда за руку.

– Я-то тебя люблю. Как же ты себя не любишь? Я тебя люблю.

– Послушай, приятель... – Мейнард похлопал Юстина по руке и отвернулся. Спустя некоторое время он продолжил: – Я тебе скажу. Я работаю в “Тудей” по многим причинам. Они мне хорошо платят, так что нам хватает на еду. То, что я там делаю, я умею делать хорошо, а это уже кое-что. Это неплохая работа. Множество людей были бы счастливы писать в “Тудей”.

– И ты ничем другим не хотел бы заниматься? Мейнард улыбнулся.

– Когда повзрослею, ты имеешь в виду? Юстин казался смущенным.

– Да.

– Не знаю. Я об этом все время думаю, а иногда пытаюсь об этом не думать. Легче думать о том, что ты есть, а не о том, чем ты не являешься. Если уж я и хотел бы на кого-нибудь быть похожим, то только на Сэмюэла Элиота Моррисона.

– Кто это?

– Он объехал весь мир и все видел, а о том, что он не мог увидеть, потому что это было в прошлом, он читал и старался это пережить в душе; а потом писал книги и рассказывал в них о том, что он узнал.

– Ты хочешь писать разные истории.

– Истинные истории. Это одна из причин, почему мы летим во Флориду.

Юстин кивнул, очевидно, удовлетворенный объяснением.

– А кем ты хочешь стать, мистер Инквизитор? – спросил Мейнард. – Ты когда-нибудь об этом думаешь?

– Иногда. Когда я был молохе, я думал заняться бионикой, но теперь я не очень в этом уверен.

* * *

Как только они приземлились в Майами, Мейнард послал Юстина купить несколько развлекательных книжек и вечернюю газету. Он надеялся, что там сможет найти еще какие-нибудь факты о пропавших супружеских парах из Нью-Джерси. А сам он в это время направился к окошку с надписью “Бюро услуг”. Полная энтузиазма молодая женщина – с крашеными светлыми волосами, с лицом, как у куклы Барби, и с надеждами на фигуру, как у Долли Партон, – улыбнулась ему и объявила:

– Привет! Меня зовут Джинни! Чем могу быть полезна?

– Не могли бы вы мне сказать, как добраться до Кайкос?

– Да, сэр! Это на Побережье?

– Нет, мадам. Это острова. Острова Терке и Кайкос.

– А, конечно! Сейчас посмотрим. – Она открыла справочник авиарейсов и нашла букву “Т”. – Странно, сэр, но такого у меня нет.

– Нет чего?

– Ни “Терке”, ни “Кайкос”.

– Понятно. Может быть, посмотрите “Навидад”?

– Конечно, – Она перелистнула страницы. – Вот оно! Навидад. Но отсюда вам туда не добраться.

– Ясно. Откуда же я могу туда попасть?

– Ниоткуда, я думаю. Видите? – Она перевернула справочник, чтобы Мейнард мог посмотреть на страницу. – Линия “Санрайз”: полеты отменены. Линия “Аут-Айленд”: аннулирована. Линия “Идеи” – полеты прекращены.

Мейнард сказал:

– Но люди ведь как-то туда добираются?

– Да, сэр. Если вы так считаете.

– Но как?

Девушка покачала головой.

– Может быть, есть какие-нибудь чартерные рейсы?

– Может быть. Спросите в окошке “Рилайэбл”, – она указала на отделение в конце коридора.

– Спасибо за помощь.

– Пожалуйста, сэр. Приходите еще.

Мейнард подождал Юстина, который спешил к нему с пачкой книжек, и они вместе пошли к окошку “Рилайэбл”.

Тощий мужчина с обветренным лицом заполнял бланки билетов; он писал медленно и тщательно, как будто бы занимался каллиграфией. После каждого слова он облизывал кончик шариковой ручки и задерживал дыхание, прежде чем приступить к написанию очередного слога. Его язык был запачкан синим. Мейнард понял, что этот человек явно не в ладах с орфографией.

Он подождал, пока тот заполнит билет, затем спросил:

– Извините, вы мне не скажете, как добраться до Терке и Кайкос?

– У них не освещаются взлетные полосы. Если вы попробуете поискать это чертово место ночью, вы скорее всего окажетесь в Африке.

– А как насчет завтра?

– Если им заблагорассудится лететь.

– Кому “им”?

– Авиалиния “Тропик”. Сокращенно “AT”. – Мужчина улыбнулся. – Это шутка.

– Самолеты “Рилайэбл” больше туда не летают?

– Правительство отказалось от наших услуг. Они заявили, что мы не обеспечиваем регулярности обслуживания. А как, черт побери, вы будете обеспечивать регулярные полеты, если половина взлетной полосы в рытвинах, а другая половина залита водой?

– У вас есть чартерные рейсы?

– Конечно. Я сам вас туда отвезу. Семьсот пятьдесят долларов. Твин-Бич.

– Где контора линии “Тропик”?

– Ее не существует. Этот парень делает свои дела в баре.

– Как он выглядит?

– Вы его ни с кем не спутаете. – Мужчина хихикнул. – Если только он не валяется на полу к этому времени.

В баре было полно народу и темно, но белую футболку с трафаретной надписью – Авиалиния “Тропик” – можно было ясно различить от самой двери. Мейнард устроил Юстина на свободном месте, рядом с футболкой, и заказал ему кока-колу. Юстин достал комикс “Арчи”, и, устроившись так, чтобы ему было видно, стал читать.

Мейнард наклонился вперед, через плечо Юстина, и заговорил с представителем авиакомпании “Тропик”.

– Извините. Я так полагаю, вы летаете на Кайкос.

– Ага. – Он взглянул на Мейнарда и вернулся к своей пинья-колада.

– Когда следующий рейс?

– Завтра я везу туда продукты.

– Я могу заказать два места?

– Нет.

– А... Все места заняты?

– Я не беру пассажиров. Единственный самолет, который может брать пассажиров, летает по средам. Или четвергам. Ну там, в зависимости от обстоятельств.

– А-а. – “К черту все это”, – подумал Мейнард. Он обратился к Юстину. – Допивай. Посмотрим, сможем ли мы поймать самолет до Нью-Йорка.

Юстин допил кока-колу и слез с табурета.

Мужчина сказал:

– Я не говорил, что вы не можете лететь.

– Нет, вы так и сказали.

– Нет. Я сказал, что вы не можете заказать билеты. Мейнард сделал глубокий вдох.

– Понятно. Так как же нам...

– Мне придется перевезти вас просто так, бесплатно.

– О... это очень любезно с вашей стороны.

– Конечно, никто не будет возражать, если вы возместите стоимость горючего.

– Несомненно. И какая сумма... будет достаточной компенсацией?

– Пятьдесят долларов с носа. Наличными. Оплата вперед.

– Считайте, что они у вас в кармане. В какое время?

– В семь часов. Ждать никого не буду.

– Какая полоса?

– Полоса? Черт. – Мужчина кивком указал на взлетные полосы. – Прямо там, на площадке.

– Что за самолет?

Мужчина, взглянув на Мейнарда, понизил свой голос до издевательского баса:

– Ну так и быть, капитан, я вам скажу: это будет тот самолет, которому заблагорассудится завтра взлететь.

Единственным приличным словом, которое пришло Мейнарду в голову, было:

– Хорошо. – Он взял Юстина за руку и повел его из бара.

Девушка в окошке “Бюро услуг” забронировала для них комнату в отеле аэропорта и направила их к автобусу Бюро, который и повез их туда.

В автобусе Мейнард сказал Юстину:

– Чем бы ты предпочел заняться сегодня вечером?

– Без разницы. Может, посмотрим телевизор?

– Слушай, приятель, мы же в Майами. Ты должен хотя бы на него посмотреть.

– Хорошо. Завтра мы куда-нибудь сходим?

– Может быть. Мне надо сделать пару звонков.

– В понедельник мне в школу.

– Понедельник может оказаться и выходным днем. Никогда нельзя знать заранее.

– Каким еще выходным днем?

– Поживем – увидим.

Операторша-телефонистка утверждала, что на острова Терке и Кайкос идет только одна телефонная линия. Она обычно или занята, или не работает. Большинство сообщений передавалось по радио или, по желанию, через сигнальную систему на островах. Более того, она считала, что дозваниваться до представителей местного управления вечером в субботу не имело никакого смысла.

Мейнард упрашивал ее попробовать любой номер. Ему нужно было передать сообщение местным властям. Он не был уверен, что на островах вообще была хоть какая-то власть, но аргумент, по-видимому, сработал. Телефонистка сказала, что перезвонит ему.

Они посмотрели вечерние новости – никакого упоминания о судах из Нью-Джерси – и, по настоянию Юстина, передачу “Бреди Бонч”. Мейнард уже собирался снова звонить на коммутатор, когда зазвенел телефон.

– Я дозвонилась для вас до Кайкоса, – сказала телефонистка. Мейнард слышал в трубке громкий шум и треск.

– С кем я буду говорить?

– Не знаю. Я звонила по всем номерам по очереди, пока по одному из них не ответили. – Раздался щелчок, и голос телефонистки пропал.

– Алло, алло? – Шум в трубке пульсировал, становясь то тише, то громче. – Алло?

– И вам то же, – еле различимый женский голос казался далеким.

– С кем я говорю?

– А кому вы звоните?

Мейнард заговорил – медленно, стараясь четко произносить каждое слово.

– Меня зовут Блэр Мейнард. Я из журнала “Тудей”. Я стараюсь дозвониться до кого-нибудь из властей.

– Бердс, – сказала женщина.

– Простите, – Мейнард подумал, что он чем-то невольно задел[5]эту женщину.

– Бердс! – повторила женщина.

– Что “Бердс”?

– Его зовут Бердс. Он здесь уполномоченный. Бердс Мейкпис.

– Вы не знаете, где он?

– Здесь его нет.

– Вы не могли бы передать ему сообщение?

– Что вы от него хотите?

– Я бы хотел встретиться с ним завтра. Вы могли бы ему это передать?

– Я уверена, что он будет на месте, если не поедет на рыбалку.

– Где вы находитесь?

– Где я нахожусь? – Женщина была озадачена. – Я здесь. А вы где?

– Нет. Я имею в виду, вы на острове Гранд-Терк?

– Гранд-Терк? Что мне там делать, на Гранд-Терке?

Мейнард попытался вспомнить названия других больших островов архипелага Кайкос.

– Грейт-Бон? Вы на Грейт-Боне?

– Надеюсь, так, – она хихикнула. – В последний раз так оно и было.

– А где он? Где Бердс?

– Здесь его нет. Я вам сказала.

– Я это понял. Но где...?

Тонкий, пронзительный свист раздался в трубке. За ним последовала серия из трех ударивших в ухо щелчков, и наступила тишина. Даже шум пропал. Мейнард повесил трубку.

Юстин смотрел передачу из серии “Мир реликтов”, об обезьянах.

– Ты договорился о встрече?

Мейнард рассмеялся.

– Моя просьба рассматривается. – Он поднял трубку и набрал нью-йоркский номер еженедельника “Тудей”. В полвосьмого, в субботний вечер, там можно найти только дежурного служащего редакции: он будет сидеть у телекса, наблюдая за вероятными кризисами, которые могут повлиять на издаваемый материал. К настоящему времени выпуск последующего номера был уже почти закончен, и его изданию могло помешать только разве что убийство президента или объявление войны.

– Кэмпбелл.

– Рэй, это Блэр Мейнард. Я могу оставить тебе сообщение для Хиллера?

– Я дам тебе его домашний телефон.

– Я не хочу его беспокоить. Я бы подождал до понедельника, но не знаю, где в это время буду. – Мейнарду не хотелось говорить с Хиллером. Хиллер мог запретить ему ехать: острова находились в ведении их бюро в Атланте, и, в случае такого ничем не подтвержденного материала, шефы бюро с возмущением относились к вторжениям из Нью-Йорка. Более того, Хиллер стал бы доказывать, что Мейнард не имеет права покидать свое отделение. Но если Мейнард поедет, ни о чем не докладывая Хиллеру, то самое плохое, что может произойти по возвращении, это то, что Хиллер может не подписать отчетную ведомость о расходах Мейнарда. Было бесчисленное множество способов распределить эти расходы по другим ведомостям.

– Просто передай ему, что я кое-что узнал насчет этой истории о пропавших судах, и позвоню ему, когда смогу.

– Хорошо.

– Спасибо, Рэй. Спокойной ночи.

Мейнард выключил телевизор, по которому шел “Стар Трек”, и они с Юстином сошли вниз. В холле они купили небольшой ранец, который Мейнард наполнил туалетными принадлежностями, бельем и купальными костюмами.

– Может быть, мы там искупаемся, – объяснил он Юстину. – Ты же не пойдешь на берег в своих жокейских шортах.

У отеля они взяли такси, и Мейнард попросил шофера проехаться по Коллинз-авеню на Майами-Бич.

– Никто не имеет права умереть, пока не увидит Фонтенбло, – сказал он Юстину. – Он, может быть, и относится ко временам динозавров, но все же представляет собой критическую стадию в эволюции человека.

– Это ужасно, – неуверенно сказал Юстин, когда такси проезжало сквозь окружавший Фонтенбло голубой смог. И в конце поездки, он заявил уже твердо: – Здесь все ужасно.

– Это культура. – Мейнард наклонился вперед и сказал шоферу: – Едем в центр.

– Куда в центр?

– Куда угодно. Покажите нам достопримечательности.

– Достопримечательности? – буркнул водитель. – Они здесь на каждом углу. Весь вопрос в том, нужна ли вам кубинская, черномазая или белая дрянь.

Был девятый час. Мейнард проголодался, а Юстин выглядел сонным.

– Ты хочешь есть?

Юстин зевнул.

– Конечно. Давай вернемся в отель и закажем ужин в номер. У них хорошее обслуживание.

Водитель сделал правый поворот и поехал обратно к аэропорту.

Внезапно Юстин подпрыгнул:

– О, смотри!

Впереди справа Мейнард увидел вспыхивающую неоновую вывеску: “Супермаркет стрелкового оружия «Эверглейд»“.

– Что за чертовщина? – спросил он водителя.

– То, что и написано. Супермаркет. Они продают оружие. В задней части у них тир. Похож на аллею для метания шаров.

– Давай, папа! Остановимся?

– Мне казалось, что ты хочешь есть.

– Да мы просто взглянем.

– Хорошо.

Водитель без всяких указаний подъехал к обочине.

– Вы надолго?

– На пару минут. Вы подождете?

– Мне нужно было бы потребовать залог – например, ваши часы или двойную плату. Но – ладно, и так сойдет.

Как и утверждала вывеска, это был магазин оружия, занимавший полдома в длину и весь дом в ширину. Там было четыре прохода, на каждом – указатель: слева – ружья 10-го, 12-го и 16-го калибров; справа – винтовки от 30-го до 6-го калибров и от 44-го до 40-го; сюда – к автоматическим пистолетам, туда – к револьверам, а в конце – военное снаряжение и порох. На афише были разрекламированы модные на настоящий момент системы: рычажная винтовка 22-го калибра системы “Марлин-Голден 39А” за 125 долларов, револьвер 45-го калибра “Хаммерли-фронтиер” за 75 долларов. Если купить две штуки, коробка патронов прилагается бесплатно. Продавец в зеленой куртке прогуливался по проходам, с ключами на поясе.

Там было шесть касс, где служащие проверяли документы, принимали деньги и заворачивали покупки.

– Похоже на автомат, – сказал Мейнард.

– Какой автомат? – Юстин, не дожидаясь ответа, бросился вперед.

Мейнард догнал его у застекленного стенного шкафа, наполненного, с одной стороны, боевыми винтовками АР-15 и, с другой стороны, похожим на них оружием под названием “валметы”.

– Ого! – воскликнул Юстин. – Ценно!

– Чем могу быть полезен? – позади возник продавец. Ему было лет сорок пять, грузный, похожий на шкаф с ножками. Он носил очки без оправы, волосы его блестели от помады для волос, и от него разило одеколоном “Аква-Велва”.

– Я не знал, что это можно продавать, – сказал Мейнард, кивнув на боевые винтовки.

– АР-15? Конечно. Само собой, они же не полностью автоматические. Это спортивные.

– Но их можно переделать, разве не так?

– Мы этого не делаем. А то, что с ними может сделать оружейный мастер после того, как они покинут это помещение, нас не касается. – Продавец протянул руку. – Стэн Бакстер. Зовите меня Бакс.

Полы куртки Бакстера разошлись, и Мейнард мельком заметил рукоятку револьвера, прилегавшего к животу, в небольшой кобуре.

– Мейнард, – сказал он, пожав Бакстеру руку.

– А это кто такой? – Бакстер протянул руку Юстину. – Ты, похоже, большой специалист в стрелковом оружии.

– Да, – Юстин указал на “валметы”. – Это ценняк. Что это такое?

– Самые лучшие военные винтовки. Финская работа. Они взяли все лучшее от АР-15 и объединили их с АК-47, так и получился “валмет”.

– Что же в нем такого хорошего?

– Простота. Очень мало движущихся частей. Их практически никогда не заклинивает, даже в грязи и песке. Они более надежны, чем любой из их прародителей. К ним подходят натовские патроны калибра семь – шестьдесят два, которые подходят почти ко всем винтовкам Восточной и Западной Европы. Эти винтовки АР-15 неплохо разрывают человека на части, но хороши не на любом расстоянии. И иногда пуля может закрутиться и полететь не туда, куда надо. “Валмет” же может убивать на большом расстоянии.

Мейнард заметил:

– А я думал, что это спортивные винтовки.

– Так оно и есть, – Бакстер подмигнул. – Но степень спортивности оружия определяется самим спортсменом, не так ли?

Юстин пошел дальше. Он остановился у шкафа с пистолетами.

– Папа! Посмотри!

Бакстер улыбнулся Мейнарду.

– Ваш парень будто бы нашел друга. Юстин был в возбуждении.

– Это же пистолет Джеймса Бонда!

– Ты прав, сынок, – сказал Бакстер. – “Вальтер ППК”. Отличное оружие для начинающих.

– Для начинающих! – воскликнул Мейнард. – Когда я был маленьким, мы начинали с винтовок двадцать второго калибра, стрелявших одиночными выстрелами.

Бакстер кивнул.

– Но когда вы и я были маленькими, нам нужно было знать только то, как подстрелить кролика или змею. Можно было не беспокоиться, что на вас нападут с холмов.

Мейнард не стал спрашивать, кто мог напасть.

Раздался выстрел, затем другой, третий. Мейнард схватил Юстина за руку, готовясь бросить его на пол и упасть сверху.

Бакстер рассмеялся.

– Это просто люди тренируются в задней части дома. Посетитель может проверить товар в тире, перед тем как его покупать. Меньше шума и меньше возвратов покупок. – Он повернулся к Юстину. – Хочешь пострелять из ППК, малыш?

– О, еще бы!

– Подождите... – сказал Мейнард. Бакстер уже отпирал шкаф.

– Десять центов за выстрел. Нигде больше вы не найдете лучшего магазина.

– Не в этом дело.

– О, не беспокойтесь. Никто вас ни к чему не обязывает. – Бакстер снова подмигнул. – Но, конечно, стрелять из ППК – это все равно, что есть семечки. Требуется изрядное усилие, чтобы оторваться от этого занятия и перестать нажимать на гашетку. Этот пистолет как будто говорит с вами. – Бакстер отодвинул раздвижную дверь, взял пистолет и закрыл шкаф. – Как, говоришь, тебя зовут, малыш?

– Юстин.

– Что ж, Юстин, почему бы тебе не помочь мне нести его? – Он протянул Юстину пистолет, рукояткой вперед.

Юстин невольно ухмыльнулся. Он посмотрел на отца.

Мейнард неохотно улыбнулся и кивнул. Ничего не поделаешь.

Бакстер достал из ящика коробку патронов и повел Мейнарда и Юстина к тиру в задней части магазина.

Бакстер оказался идеальным инструктором – неторопливым, четко объясняющим и терпеливым. Он смотрел, как Юстин пять раз выстрелил по мишени, расположенной в пятидесяти ярдах. Четыре раза Юстин промахнулся, а пятый выстрел был слишком низок и не попал в круг с очками. Затем он показал Юстину, как надо правильно держать оружие, как целиться, когда задерживать дыхание и когда его отпускать. В следующей серии из пяти выстрелов он трижды попал в цель.

В шестой серии из пяти выстрелов Юстин все пять раз уже попадал в круги с цифрами, и три пули попали в двухдюймовый черный кружок в центре.

Мейнард медленно выстрелил десять раз – все десять попали в мишень, и четыре из них – в черный кружок; и десять раз быстро – шесть в мишени, два в черном круге.

– Неплохо, – сказал Бакстер.

– Забыл, – Мейнард, несмотря ни на что, был собой доволен, и он гордился Юстином, и – он был удивлен, с какой легкостью захватил его этот мир. Прежние ощущения нахлынули на него: и этот запах селитры и кремниевых добавок, и ощущение от сжимаемой в руке рифленой рукоятки, дырки, появляющиеся в мишени именно в тот момент, когда он нажимал на спуск.

Когда они возвращались в магазин, Бакстер взял Мейнарда под руку. Мейнард отшатнулся, но Бакстер прижал его руку.

– Этот парень – прирожденный стрелок. Мейнард кивнул.

– Он хорошо стрелял.

– Хорошо? Этот ППК для него и создан!

Мейнард не ответил. Ему было интересно наблюдать в себе подростковое стремление обладать этим пистолетом. Грэмпс воспитал его с оружием в руке, он научил его пользоваться им и ценить его. Из всего, что Грэмпс за многие годы ему говорил, Мейнард больше всего гордился словами, которыми Грэмпс сопроводил своей подарок – пистолет точного боя, – врученный ему в день восемнадцатилетия.

– Я доверяю тебе заряженный пистолет, в то время как половине твоих друзей не доверил бы даже вести машину.

Мейнард понимал, что его чувства были смесью ностальгии и... атавизма – с ним был сын, изучавший ритуал обращения с огнестрельным оружием, готовившийся к тому, чтобы стать мужчиной. Если в этом ощущении и было что-то примитивное, племенное, оно, по крайней мере, было настоящим. Мейнард знал все аргументы насчет запрета на оружие, и был согласен с большинством из них, хотя и считал, что на уровне нации этот запрет скорее смахивал на безнадежный Крестовый поход. Он никогда не мог согласиться с теми, кто утверждал, что оружие подходит только для убийства. Мейнард никого не убивал в своей жизни, кроме крыс и больных кроликов. Оружие было просто механизмом, который мог дать своему владельцу и радость победы, и горечь поражения. Для него не было ничего более огорчительного, чем, поставив в сотне ярдов пивную банку, нажать на спуск и увидеть, что банка стоит на том же месте. И немного было вещей более радостных, чем видеть, как эта банка прыгает и крутится в воздухе.

Юстин подошел к Мейнарду сбоку и потянул его за руку.

– Было бы ценно иметь такой пистолет!

Поскольку Мейнард был уверен, что не имеет никакой возможности удовлетворить требования закона, если приобретет пистолет, он решил, что согласиться с этим будет вполне безопасно.

– Еще бы не ценно!

– Что же! – Бакстер заулыбался и хлопнул Юстина по плечу. – Похоже, мастер Юстин прибарахлился пистолетом.

– Да?!

– Никакой возможности, – сказал Мейнард.

– Нет? – Бакстер остановился. – Почему?

– Мы не являемся жителями Флориды.

– Да, это проблема.

– Я так и знал. – Юстин упал духом.

– Даже если бы мы его купили, приятель, – заметил Мейнард, – мы бы не могли оставить его у себя. В Нью-Йорке это нельзя.

– Мы могли бы держать его у тети Салли. В Коннектикуте можно иметь оружие.

Бакстеру не хотелось терять покупателя.

– Может быть, ваши водительские права зарегистрированы во Флориде?

– Нет, – подталкиваемый озорством и любопытством, Мейнард отвел Бакстера на пару шагов. – Я не вожу машину. А что, люди с водительскими правами могут покупать оружие?

Глаза Юстина отреагировали на ложь, но он ничего не сказал.

– Нет. Если вы можете удостоверить свое местожительство, этого достаточно. Счет на оплату аренды, например. Мейнард достал из кармана бумажник.

– Дайте-ка я посмотрю. Может быть, что-нибудь найдется. – Он прошел к ближайшему прилавку. Юстин пошел за ним, а Бакстер задержался, демонстративно роясь в ящике в поисках коробки для упаковки пистолета.

Опершись на прилавок, спиной к Бакстеру, Мейнард вырвал чистую страницу из своего карманного дневника. Он написал печатными буквами: “Получено от м-ра Мейнарда 250 долларов в уплату за аренду квартиры № 206 за май”. Он добавил дату и несуществующий адрес, и изобразил вычурную подпись: “Молли Блум”.

– Я нашел кое-что, – сказал он Бакстеру.

– Восхитительно! – Бакстер взял листок и не глядя засунул его в карман. – Я потом заполню бумаги.

– Я так понимаю, что вам нежелательно, чтобы я заплатил по карточке.

– Это было бы странно

– Чек?

– Прекрасно. Но лучше наличными. Так проще. Круглая цифра.

Мейнард улыбнулся.

– Насколько круглая?

– Давайте посмотрим... пистолет, плюс, скажем, сто патронов... получится две сотни. Я дам сдачу. Мейнард стал выписывать чек.

– Да... Я забыл одну небольшую деталь. Завтра нам нужно лететь на самолете.

– В Нью-Йорк? – спросил Бакстер. – Это без проблем. Сдайте с багажом. Они его не просвечивают.

– Нет. На Терке.

– Терке! – Бакстер рассмеялся. – Нет проблем! Вот, – он достал из ящика кобуру, которую вешают на плечо. – Держите его при себе. На этих линиях нет службы безопасности.

– А как насчет таможни?

– Они посмотрят ваши сумки, но если не подумают, что вы везете контрабанду, не будут досматривать вас лично. Я вам дам один совет: возьмите какой-нибудь контрабандный товар и предъявите его в аэропорту.

– Что за товар?

Бакстер быстро наклонился и зашептал Мейнарду в лицо. Мейнард был так занят тем, чтобы не отворачиваться, – дыхание Бакстера отдавало кислятиной, – что в результате пропустил его слова мимо ушей. Но он кивнул, как будто бы все понял.

Глава 6

Кэтрин вышла, чтобы ударить в колокол, сзывавший на обед. Был прекрасный вечер, искристо-ясный, и дул легкий южный бриз, сдувавший насекомых. Она взглянула на небо, надеясь увидеть облака, но зря. Дождя не было уже две недели. Воды в цистерне оставалось мало, и всю воду, которую доставали ведрами, приходилось кипятить, потому что она имела зеленоватый оттенок и была полна бацилл.

В сухую погоду, однако, артрит тревожил ее гораздо меньше, и за это она была благодарна небу. Но, с другой стороны, чувствуя благодарность, она казалась себе эгоисткой, так как радовалась тому, что не устраивало других, – и потому она чувствовала себя виноватой. Она решила, что будет молиться усерднее.

Солнце коснулось горизонта и быстро опускалось, став похожим на большую тыкву. Она потянулась к веревке колокола, затем убрала руку, решив подождать еще несколько минут. Сегодня идеальная ночь для зеленого луча: горизонт представлял собой прямую линию, облаков не было. За прошедший год она дважды видела здесь зеленый луч, и оба раза в такие вечера, как сейчас. Из остальных никто его не видел, и она знала, что они считали это ее личным переживанием, откровением, предназначенным только для нее. Может, так оно и было, хотя она читала рассказы моряков об этой зеленой вспышке.

Солнце почти зашло. Кэтрин широко открыла глаза, чтобы не моргнуть невзначай – зеленая вспышка длилась меньше, чем моргание. Последний отблеск желтого света исчез, и затем – возникла и пропала – блистающая точка изумрудного цвета.

Затем небо потемнело, осталась только сине-черная мантия, утыканная звездами.

Кэтрин улыбнулась, стремясь истолковать зеленый луч как хорошее предзнаменование. Если погода не изменится, если груз будет стоящим, если мотор не сломается и капитан будет трезвым, через несколько дней придет пакетбот и заберет людей. Две недели она проведет в одиночестве, пока не приедет следующая группа. Ей некого будет слушать, некого учить, не для кого готовить. И снова у нее возникло чувство вины из-за таких мыслей.

Эта группа была хорошая, правда, приятные и более самостоятельные люди, чем большинство других. Но за месяц, проведенный в колючем кустарнике и шиповнике, с насекомыми, птицами и жарой, дети стали беспокойными и капризными. Молитва могла успокоить взрослых, но для детей этого было недостаточно.

Она ударила в колокол и повернулась, чтобы войти внутрь. Опустив глаза, она внезапно вскрикнула и отпрыгнула назад. На верхней ступеньке расположился скорпион, его загнутый хвост покачивался взад и вперед в поисках чего-либо, куда можно впрыснуть свой яд. Кэтрин бросила в насекомое горсть песка, и оно скрылось в кустах.

Ее передернуло. Никогда ей не привыкнуть к скорпионам, несмотря на то, что они тоже Божьи твари. Но они были отвратительными, уродливыми и непредсказуемыми насекомыми. Их укол был не просто болезненным, от него можно было слечь, а иногда – для аллергиков, для стариков или детей, – он мог оказаться смертельным. Двоих детей из этой группы укусил скорпион, и у одного из них, как оказалось, была аллергия. Если бы не фармакопия Кэтрин, ребенок мог бы и умереть.

Она увидела двоих детей, бегущих по берегу к зданию, но не стала дожидаться и вошла внутрь.

Все они были членами секты, отколовшейся от религиозной секты мистических фундаменталистов. Кто-то из них признавал полигамию, а кто-то – такие, как Кэтрин, – предпочитали одиночество и аскетизм. Они прибыли из Штатов и Великобритании. Это место (особенно для полигамных семей) было единственным безопасным убежищем. Они записывались за год и больше, и им бесплатно предоставлялась возможность месяц пожить в этом уюте.

Здание было построено двадцать пять лет назад, и оно все еще оставалось единственным строением на этих островах. Оно было сложено из бетонных блоков, в форме пятиконечной звезды, пятидесяти футов в диаметре. Один из лучей занимала постоянная заведующая хозяйством. Посредине луч был разделен на маленькую спальню и часовню. В каждом из других четырех лучей могла жить целая семья – четыре человека в роскоши, вшестером – с удобствами, а для десяти-двенадцати человек (бывало и столько) условия там были весьма малоприятные – душно, тесно, – что ускоряло наступление того момента, когда родители становятся раздражительными, а дети – невозможными.

С этой группой еще можно было справиться. Включая Кэтрин, в “звезде” жило двенадцать человек: две пары, каждая с двумя детьми, и женщина с близняшками.

Кэтрин была рада, что в этой группе не было практикующих многобрачие. Несмотря на свою набожность, они были трудными в общении людьми – очень чувствительны к каждой мелочи, легко обижались и делали из мухи слона; предложения принимались за критику, критика – за обвинения.

В центре “звезды” была большая круглая комната, разделенная посередине ратановым ковром. С одной стороны стояло полдюжины бамбуковых стульев, две керосиновых лампы и книжный шкаф, наполненный Библиями и другими религиозными изданиями. С другой стороны – кухня, где стоял стол, сделанный из дерева, которое прибило к берегу, и где был устроен огромный очаг. Единственным электрическим прибором в “звезде” был холодильник, питавшийся от генератора на бензине; он использовался для хранения лекарств и молока.

Три женщины стояли у стола, готовя похлебку из моллюсков. На бетонном полу сидели мужчины – это они добывали раковины, ныряя с деревянного ялика, – и с помощью топорика и ножей, доставали моллюсков из раковин, чистили и резали их, и передавали женщинам съедобные части.

Поодиночке в зал вошли дети.

К тому времени, когда похлебка была готова, комната освещалась только угольками в очаге. Один из мужчин зажег обе керосиновые лампы и поставил их на стол.

– Все здесь? – спросила Кэтрин, снимая с огня котлы с похлебкой.

Детский голос ответил:

– Джош и Мэри все еще на улице.

– Что они делают? – спросил мужчина.

– Они пошли искать яйца.

Одна из женщин твердо сказала:

– Они слышали колокол. Им известны правила.

– Еды у нас достаточно, – бодро сказала Кэтрин. – Им не придется ложиться спать голодными.

– Это бы им совсем не помешало.

Взявшись за руки вокруг стола, они прочли благодарственную молитву.

Они ели шумно, разгрызая похожих на резину моллюсков и обмакивая хлеб в похлебку.

Дверь открылась, на пороге появился мальчик, задыхавшийся от бега.

– Сюда плывет большая лодка! – выпалил он. Кэтрин застыла. К этому берегу суда не подходили, тем более ночью. Острые камни, отполированные волнами, торчали со дна в сотнях футов от берега, многие из них находились всего в нескольких дюймах от поверхности воды. Даже днем проплывать здесь было опасно, ночью же походило на самоубийство.

– И что? – спросил один из мужчин.

– Рыболов, я думаю, – сказал другой. Мать мальчика скомандовала:

– Иди, садись.

Кэтрин обратилась к сидевшим за столом:

– Тихо! – Затем она повернулась к мальчику. – Она плывет мимо, Джошуа, или идет сюда?

– Сюда, мадам. Прямо в проход.

Мужчина сказал:

– Я посмотрю, – и встал.

– Сиди, – сказала Кэтрин. – Я сама посмотрю.

– Но мне нетрудно...

– Сиди, я говорю!

Мужчина сел, не став спорить.

Кэтрин подошла к мальчику и прошептала:

– Где Мэри?

– Мы собирали яйца. Она нашла птенца. Она сказала, что хочет найти его гнездо и положить его обратно.

Кэтрин прошла мимо мальчика и вышла из здания. Она взглянула в сторону узкого прохода между скалами, заканчивавшегося бухтой не более двадцати ярдов шириной. Она заметила ялик, косо лежащий на песке.

Большая лодка находилась футах в двухстах от берега – грязный мазок на фоне черной воды – и медленно поворачивала к проходу в скалах.

Это, может быть, кто-то из местных, сказала себе Кэтрин, рыболов, захваченный в море встречным ветром. Или браконьер из Гаити, ищущий, где бы укрыться на ночь.

Но когда лодку осветила луна, все надежды пропали. Это была та самая лодка.

За прошедшие десять месяцев она стремилась – при помощи силы воли и веры – убедить себя, что этого не было в действительности, и что то, что произошло, на самом деле не происходило. Это было проверкой, гротескным кошмаром, созданным для того, чтобы испытать силу ее веры. И она почти в это уверовала. Теперь же только одна мысль билась в ее голове – неужели я так согрешила?

Она смотрела, как пирога повернулась, треугольный парус захлопал и опустился, коснулись воды весла...

Кэтрин подбежала к ближайшему углу “звезды”, тщетно пытаясь отыскать в темноте отсутствующего ребенка. Она не посмела звать его вслух.

Войдя, она захлопнула и заперла дверь.

Сердце ее стучало. Сделав несколько глубоких вдохов, она сказала, по возможности спокойно и твердо:

– Слушайте меня все. Вы должны в точности следовать моим указаниям. Для вопросов времени нет. Одно я могу сказать: тот, кто откажется повиноваться, тем самым даст понять Всевышнему: “Пришло время забрать меня из этой жизни”.

Она оттащила ратановый ковер, под ним была деревянная крышка люка, вровень с бетонным полом. Она подняла крышку. Вниз, в темноту, вела лестница.

– Все со стола туда, – сказала она. – Все.

Стол был убран быстро и молчаливо. Котлы, тарелки и чашки без особого шума падали на песчаное дно.

– Теперь... все вниз. Быстро. Не упадите. – Она помогла ребенку найти первую ступеньку лестницы. Один из мужчин раздраженно заметил:

– Я думаю, мы имеем право...

– Закрой рот! – оборвала Кэтрин. – Если не хочешь погибнуть, лезь туда.

– Где Мэри? – всхлипнула женщина.

– Она в зарослях. Когда спуститесь, молите Всемогущего Бога, чтобы она там и оставалась.

Когда они все спустились в подвал, Кэтрин опустилась на колени и обратилась к ним:

– Сидите тихо. Чтоб никто не кашлял и не чихал. Если будете молиться, молитесь молча. – Она захлопнула люк и передвинула ковер на место.

В последний раз она осмотрела стол, смахнув хлебные крошки и промокнув капли похлебки краем своего платья. Затем она отперла входную дверь и, сложив руки, встала на ратановом ковре, произнося молитву. На песке послышались шаги, затем песок заскрипел на бетонных ступенях. Дверь распахнулась.

Их было двое – черные силуэты на фоне звездного неба.

Она не видела их лиц, поэтому не могла быть уверена, те ли это, что приходили раньше. Ветерок подул в открытую дверь, донеся до нее их запах, и ее затрясло от воспоминаний.

Они ничего не говорили.

Как она и ожидала, как оно и было в прошлый раз, они уложили ее на стол и изнасиловали, каждый по разу. Они не стремились показаться грубыми. Ее слабое сопротивление было спокойно воспринято и легко преодолено. Нож, приставленный к ее горлу, был скорее формальностью, чем необходимостью. Она закрыла глаза, чтобы их не видеть, как можно дольше задерживая дыхание, чтобы не чувствовать их запах, и громко произносила про себя молитвы, чтобы не слышать их хрюканья.

Они вели себя вполне по-деловому – они были похожи на служащих, которые пришли снять показания ее электросчетчика – и когда они удовлетворились, помогли ей встать на ноги.

Кэтрин схватилась за край стола, скрывая злость, на грани обморока.

– Ртуть, – сказал один из них.

Она кивнула. В прошлый раз она не знала, что они имеют в виду, и тогда они – это, похоже, было для них обычным делом – стали ее пытать, одновременно пытаясь объяснить, что им надо. Острием ножа они сделали надрезы на внутренней поверхности ее бедер, и втирали в раны лимонный сок и перец, пока наконец, составив вместе отдельные слова и фразы, она их не поняла.

Она повела их к холодильнику. Бутылочки с лекарствами были упакованы по двенадцать в коробке. Она достала коробку пенициллина и два шприца.

– Оно испортится, если не держать на холоде, – сказала она. – Сколько у вас больных?

– Много.

– Возьмите все.

– Ром, – сказал другой.

– У меня нет рома.

Мужчина оттолкнул ее в сторону, полез в холодильник и вытащил четвертную бутылку изопропилового спирта.

– Не пейте это, – сказала Кэтрин. – Вы заболеете. Это для лечения больных ушей.

– Не слышу. У меня болят уши. – Мужчина громко рассмеялся. Он сорвал крышку, плеснул спиртом себе в ухо, затем сделал огромный глоток из бутылки. Его передернуло. Он закашлялся и отплевался. – О, благородный напиток! – Он заткнул бутылку и засунул себе в куртку.

– Теперь идите. – Кэтрин захлопнула дверь холодильника. Она услышала звук – слабый и неясный. Она не была уверена, откуда он идет – из подвала или снаружи.

– Ага. Спокойной ночи, леди, и да возлюбит тебя Бог.

Она ждала, когда они уйдут.

Затем она услышала то, что услышали и они, – шуршание песка под легкими ногами и счастливый девичий голос:

– Посмотрите, что я нашла!

У Кэтрин внутри все оборвалось.

Мэри внеслась в комнату, еще не заметив мужчин.

– Птенец! – Она держала его в руках. – Посмотрите... Ой!

– Оставьте ее! – закричала Кэтрин. – Она – ребенок! – Это было абсурдно, и Кэтрин это понимала; в свои двенадцать Мэри выглядела не по возрасту высокой и крепкой. Но еще оставалась надежда. И десяти минут не прошло после того, как они имели ее.

Мэри отшатнулась к стене.

– Кто вы?

– Хороший вопрос, – сказал один из них. – Кто вы?

Мэри захныкала:

– Мисс Кэтрин...

Не думая ни о чем, Кэтрин слепо бросилась на ближайшего из них.

Даже не взглянув на нее, он ударил ее в горло и сшиб с ног. Он вырвал из рук Мэри птенца, смял его, отбросил в сторону, затем взял Мэри за локоть и повел к двери.

Мэри ударилась в панику. Она закричала и стала вырываться, пока мужчина не дал ей пощечину и не сказал:

– Спокойно, иначе. Бог свидетель, я отрежу тебе язык. Ты поедешь с нами.

Кэтрин, лежа на полу, крикнула:

– Оставьте ее, я вас прошу!

Мужчина, державший Мэри, остановился у двери.

– Оставить ее, мадам? Если желаете. – Он дернул Мэри за волосы, отведя назад голову, и приставил нож к ее горлу. – На сколько частей резать, а? Что вы больше любите – бифштексы или филе?

Оба они рассмеялись и, толкая Мэри перед собой, вышли из дома.

Кэтрин лежала на полу и слушала, как крики ребенка затихают в ночи.

Глава 7

Самолет оказался древним, рассыпающимся на части ДС-3, а пилот – альбиносом по имени Уайти. У него были белые волнистые волосы, розовые глаза и белая, как мел, кожа. Спасаясь от губительного для него солнца, он носил длинные белые брюки, белую рубашку с длинными рукавами, широкополую шляпу и темные очки. Даже таким ранним утром, когда солнце едва успело встать, он наблюдал за погрузкой самолета, спрятавшись в тени под левым крылом.

Уайти направил Юстина в кресло второго пилота, и для Мейнарда разложил полотняный туристический стульчик.

– Пристяжных ремней нет? – спросил Мейнард.

– Если ты не возишь пассажиров, тебе ремни не нужны. А цыплят можно и не пристегивать.

Позади Мейнарда самолет был набит до отказа – ящики с фруктами, коробки консервов, камеры с замороженным мясом, три клетки, полные цыплят, и один коматозный поросенок.

– Их действительно надо усыплять, – объяснил Уайти. – Я вез один раз свинью, и она проснулась на полпути к Багамам. Эта сволочь начала копать – ну, знаете – своим пятачком. Она сорвала крышки люков, и мы чуть не свалились в море. Я в конце концов ее застрелил.

– У вас на борту есть оружие?

– Господи, нет! – Уайти улыбнулся Мейнарду. – Но никогда не знаешь, что может найтись в таком старом сундуке, как этот.

Уайти разогнал моторы и, проверив рычаги, отпустил тормоза. Самолет рванулся вперед.

На середине дорожки самолет все еще был на земле. Мягко вытягивая рычаг на себя, Уайти уговаривал самолет:

– Давай, приятель... живо вверх... поехали... – Но самолет не взлетал. – Черт побери, взлетай! – сказал Уайти и дернул на себя рычаг.

Медленно, с трудом, самолет оторвался от земли, и под ними пронесся конец взлетной полосы.

Мейнард взглянул на свои ладони, блестевшие от пота. Он вытер их об штаны. Справа, в болоте, он заметил три-четыре разбитых самолета, которые бульдозер стащил в одну кучу.

– Откуда они взялись? – спросил он. Уайти ответил:

– Мы их называем “сюрпризами”. Вы разбегаетесь по дорожке, и думаете, что спокойно взлетите, и вдруг – сюрприз! Вы не взлетаете.

Уайти направил самолет вправо, на восток, прямо в сверкающее солнце. Он сказал Юстину:

– Там есть термос, у тебя под ногами. Налей мне чашку кофе, пожалуйста.

Когда Юстин вручил ему кофе, Уайти убрал руки со штурвала и сказал:

– Подержи его так, чтобы он летел ровно. Вот, молодец. Юстин в восторге повиновался, схватив штурвал и стараясь что-нибудь увидеть за носом самолета.

Уайти, достав из кармана флягу, долил в чашку алкоголя. Он протянул флягу Мейнарду.

– Чтобы проснуться?

Мейнард по запаху определил, что там было виски “Бурбон”. Он покачал головой.

– Вы всегда... летаете таким образом?

– Надо летать высоко, приятель. Это чертовски скучный рейс.

Уайти положил фляжку обратно в карман и достал из-под сиденья карту. Он откинулся назад, положил ноги на панель управления и развернул карту.

– Что ж... давайте посмотрим, сможем ли мы найти эту пакость. Сверху они все выглядят одинаковыми.

Мейнард сделал глубокий вдох, и выпустил воздух. Он спросил Юстина:

– У тебя все в порядке?

– Конечно. Это здорово!

Они пролетели над Гольфстримом, над Бимини и Кошачьими Рифами, над Андросом повернули на юг и полетели вдоль цепи Багамских островов. День был ясным и безоблачным, вода отсвечивала десятками оттенков голубого и зеленого: бирюзовым на отмелях вблизи берегов, и коричневыми точками – на коралловых рифах, теплым синим цветом – дальше от рифов в море, и темным, почти черным – над бездной.

Через три часа полета от Майами Уайти склонился вперед и скосил глаза на южный горизонт. Линия горизонта была ровной, если не считать одинокого облачка, болтавшегося над водой.

– Там должны быть Кайкос, – сказал он. Мейнард не видел никакой земли.

– Где?

– Под облаком. От земли идет тепло, которое, поднимаясь, смешивается с холодным воздухом и образует облако.

Вскоре появилась тонкая колеблющаяся серая линия. Когда они подлетели ближе, она приняла форму острова.

Уайти отвел штурвал от себя, и нос самолета опустился.

Стрелка альтиметра стали медленно двигаться, от восьми до четырех тысяч футов, интервалами в сто футов. На высоте трех тысяч футов они пролетели над бесплодным островом.

Через плечо Юстина Мейнард заметил внизу здание в виде звезды.

– Что это такое?

– Верующие придурки, – ответил Уайти.

– Что они делают в этом Богом забытом месте?

– Прищуриваются, я думаю. – Уайти наклонил самолет на правое крыло, и остров остался позади.

Далеко к востоку Мейнард заметил несколько больших островов. Вспоминая карту, он предположил, что один из них должен быть Навидад, другой – Норт-Кайкос, и еще один – Гранд-Кайкос. К западу от них располагалось множество мелких островов, незаселенных, покрытых колючим кустарником, в окружении бурунов. Прямо под ними были мели Кайкос – бесконечная равнина песка и травы, с глубиной не более шести футов. На западной оконечности мель резко обрывалась вниз до сорока футов, затем глубина увеличивалась до пяти тысяч футов.

Мейнарду вспомнились слова Майкла Флорио – во времена парусников, особенно во времена громоздких, плохо управляемых судов с квадратными парусами, мели Кайкос были одним из самых опасных мест этого полушария. Корабли, сбившиеся с курса из-за шторма, находились, казалось, в относительной безопасности в глубокой воде. Их лоты не доставали до дна. А затем кто-нибудь начинал слышать странный громоподобный рев, перекрывавший вой ветра. Он был похож на шум бурунов, но бурунов не могло быть в открытом океане. Они продолжали плавание, пока, наконец, впередсмотрящий, глазами, обожженными морской солью, не замечал невозможное – вздымающиеся прямо по курсу брызги. Но было слишком поздно. Наступало время упреков – и молитв. Корабль попадал на рифы и – в течение нескольких минут – тонул. Обломки разносило по всей мели. Некоторые из обломков оставались на плаву, и за них могли уцепиться те, кому удалось выжить. После одной из таких катастроф осталось в живых двадцать семь человек, рассказывал Флорио. Тридцать миль они проплыли над мелями на куске палубы, и выбрались на берег на острове Гранд-Кайкос. Двадцать один из них умер от жажды и солнца. Четыре совершили самоубийство, сойдя с ума из-за нескольких насекомых. Двое выжили.

Аэропорт лежал впереди: Грейт-Бон-Кей. Уайти допил свою фляжку и наклонил самолет резко вправо, затем резко влево, выравнивая линию полета с посадочной дорожкой.

– Закрылки опустить! – скомандовал он сам себе и нажал на переключатель. – Закрылки опущены. – Самолет замедлил движение. – Колеса опустить! – Еще щелчок. Загорелась лампочка. – Колеса опущены.

Самолет резко ударился о посадочную полосу, подпрыгнул, ударился еще раз, и замер. Уайти подкатил его к прямоугольному бетонному строению, где ждали два автопогрузчика и около дюжины людей, включая двоих, на которых были таблички с фамилиями и эполеты на крахмальных белых рубашках.

Уайти отключил моторы и сказал Мейнарду:

– Если у вас есть травка, сбросьте ее сейчас. У них насчет этого навязчивая идея, а в тюрьме невозможно жарко.

– У меня нет, – ответил Мейнард, внезапно вспотев. Он проверил, застегнут ли пиджак, и поплотнее прижал левую руку. Сумку он перебросил через левое плечо.

– Вы собираетесь возвращаться сегодня?

– Если вы полетите.

– Именно так. – Уайти посмотрел на часы. – Сейчас одиннадцать. Час им потребуется на то, чтобы разгрузить самолет, затем час на ленч, потом еще час на загрузку. Мы вылетим в два.

– Мы будем на месте.

– Ждать вас я не буду.

– А где будете вы все это время?

Уайти указал на здание.

– Внутри. В Черепаховом Дворце. – Он улыбнулся и надел шляпу. – Там хоть от солнца можно скрыться. – Весь одетый в белое, в шляпе, скрывавшей лицо, и в темных очках, Уайти был похож на человека-невидимку.

Мейнард вежливо заметил:

– Этот климат, должно быть, для вас невыносим. Уайти пожал плечами.

– Не беспокойтесь обо мне. Зато у нас, придурков, самые курчавые дамы. – Он протиснулся в проход между ящиками и картонными коробками и открыл дверь.

Мейнард и Юстин вошли в здание вслед за человеком, который первым встретил самолет, и которому Уайти вручил единственный воскресный номер майамского “Геральда”. Внутри на скамейке сидел человек и читал комикс.

Молодой офицер полиции, в безукоризненно чистой форме, если не считать пыли на его черных башмаках, стоял за столом таможни. Он протянул руку к Мейнарду.

– Паспорт, визу, обратный билет.

Прижимая к себе сумку левой рукой, Мейнард правой выудил свой бумажник и стал в нем рыться, пока не нашел свое удостоверение журналиста, которое он передал офицеру.

– Мы ненадолго, – сказал он, как будто бы этим все объяснялось.

Полицейский изучил карточку и, подняв ее, сравнил с лицом Мейнарда.

– Вы прибываете в другую страну с этим? – сказал он. – За кого вы нас принимаете?

Мейнарда прошиб пот.

– Видите ли, вчера вечером я звонил из Майами и...

– За кого вы нас принимаете?

Занервничав, Мейнард решил отвести вспышку гнева полицейского, пока это не привело к аресту и, в результате, к обыску. Он наклонился к столу и, конфиденциально понизив голос, сказал:

– Я думаю, вы умнее, чем стараетесь показаться.

– Что?

– Послушайте... вы знаете, что такое удостоверение журналиста. Я сюда прибыл для того, чтобы написать статью для “Тудей”. Я не хотел бы это афишировать, и был бы признателен, если бы и вы никому не рассказывали.

– Что за статья?

– Между нами? – Мейнард поднял брови и украдкой посмотрел по сторонам. – Из вполне надежного источника мы узнали, что один американский миллионер собирается купить здесь целый остров. Хочет построить курорт. Многие здесь смогут разбогатеть, но только если все будут играть честно. Вот почему я здесь.

Мейнард придумывал на ходу, и к тому времени, когда он закончил фразу, он уже забыл почти все, о чем говорил.

На полицейского, по-видимому, его слова произвели впечатление.

– И сколько времени вам потребуется?

– Мы здесь только до двух часов. Видите? У нас нет ни чемоданов, ничего.

– А это кто? – Полицейский указал на Юстина.

– Репортер. – Мейнард понизил голос до шепота. – У него болит горло. Ничего ему не говорите – он очень чувствительный.

– Даже так? – Полицейский, казалось, был ошарашен.

– Во всяком случае я звонил вчера вечером, чтобы договориться о встрече с мистером Мейкписом, но не уверен, что ему об этом сообщили. Как я могу это уточнить?

Полицейский повернулся к человеку, сидевшему на скамейке.

– Эй, Бердс!

– Хм-м? – Мужчина не отрывал взгляда от комикса.

– Вот этот парень. Он что-то мне тут насочинял про статью.

– Я не сочиняю! – возразил Мейнард.

– Конечно. У вас есть декларируемый товар?

– Ну... – вспомнив слова Бакстера, Мейнард прикинулся смущенным. – Да, если уж вы об этом упомянули.

– Что именно?

Очень осторожно Мейнард полез в свой ранец.

– Я и представления не имел, что это нелегально, пока пилот мне не сказал. – Он достал номер “Хастлера”. – Надеюсь, вы не думаете, что я собирался нарушать ваши законы.

– Ваше счастье, что вы об этом сказали, – ответил полицейский. – Если бы я нашел это в вашей сумке, это вам обошлось бы в пятьдесят долларов штрафа.

– Да, сэр, – сказал Мейнард.

Уполномоченный дочитал комикс и, расправив свою долговязую фигуру, встал со скамейки. Он был примерно одного с Мейнардом возраста и роста, но сложением напоминал скелет. Если Мейнард справедливо считал себя сухощавым, то Мейкпис рядом с ним выглядел истощенным. Его лицо представляло собой череп, обернутый в черную кожу, а руки были сочленением костей. На голове – огромная прическа в африканском стиле; Мейнард подумал, что любой сильный ветер несомненно сшибет его с ног.

– Здравствуйте, сэр. Меня зовут Блэр Мейнард. Мейкпис неохотно протянул руку, как бы опасаясь, что слишком сильное рукопожатие переломает ему все пальцы.

– Бэрруд Мейкпис, – сказал он. – Легче называть меня Бердс. – Он взглянул на Юстина. – Ваш спутник?

– Юстин.

Мейкпис пожал мальчику руку.

– Эвви не сказала мне, что у вас здесь за дело.

– Я не успел ей сказать. Связь была прервана.

– Мы здесь не очень жалуем прессу.

– Да?

– Они, конечно, могут приезжать. Не поймите меня неправильно. Но мы больше не стараемся ради них. Несколько раз постарались, и получили только пощечину.

– Не могу поверить.

– Поверьте. Они приезжают сюда, ведут себя, как и вы, дружелюбно и вежливо, сообщают нам, что собираются писать статью об этом неиспорченном рае – как будто бы каждый из них открывает нас впервые. Они едят бесплатно, бесплатно катаются на лодках, и что угодно другое, а, возвращаясь, они пишут статью о нищете, насекомых и негритятах. Ну их к черту. Пусть ездят в Нассау. – Мейкпис взял себя в руки. – Так что, приятель-репортер, о чем же ваша статья?

– Во-первых, – ответил Мейнард, – я пишу не о туризме. Во-вторых, мне ничего не нужно бесплатно.

– Единственный способ, которым вы меня заставите в это поверить, – сказал Мейкпис улыбнувшись, – это угостить меня ленчем.

Они поехали в открытом джипе Мейкписа. Дорога когда-то была мощеной, но теперь можно было поспорить, состояла ли она из выбоин в полотне мостовой, или из кусков отмостки, окружавших забитые грязью рытвины. Когда мимо проезжала встречная машина, она окатывала джип вихрящимся облаком пыли.

Мейкпис свернул с главной дороги и поехал по двум параллельным колеям, ведущим вверх, к выстроившимся в ряд бунгало на холме. Из вывески следовало, что это мотель “Воронье гнездо”. В самом большом бунгало располагались бар и столовая.

Мейкпис провел их через столовую наружу, на террасу, с которой открывался вид на полукруглую бухту.

– Я подумал, что ваш... репортер... может быть, захочет искупаться.

Мейнард обратился к Юстину:

– Что ты скажешь?

– Конечно. А я могу съесть чизбургер?

Мейнард передал ему ранец.

– Раздевалка за углом, – сказал Мейкпис. – Плоты на берегу.

Когда Юстин убежал, и они заказали напитки, Мейнард рассказал Мейкпису, зачем он приехал на эти острова. Он привел цифры, касающиеся пропавших без вести судов, и объяснения их пропажи, предлагаемые Береговой Охраной. Наконец он сказал, что пропажа более чем сотни судов все еще не имеет объяснения; и большинство из них пропали в районе островов Терке и Кайкос.

– И никто не имеет никакого представления, как или почему они пропали, – стремясь к тому, чтобы Мейкпис не принял этого на свой счет, Мейнард решил не пересказывать ему предположение Флорио о том, что кто-то, может быть, захватывает эти суда.

Мейкпис не выказал ни удивления, ни заинтересованности. Его интерес был только проявлением вежливости.

– Да, это загадка, – заметил он. – Я понимаю.

– Каков здесь может быть ответ, как вы думаете?

– Я? – Мейкписа удивило, что этот вопрос задают ему. – Почему вы спрашиваете меня? Я не имею об этом никакого понятия.

– Это вас не волнует?

– Разве это должно меня волновать?

– У вас возникла соответствующая репутация... – Мейнард сделал паузу, затем продолжил, – ... не у вас лично, но у этого района... эта часть света стала опасной. В этом нет ничего хорошего.

Мейкпис рассмеялся.

– Этот район опасен уже триста пятьдесят лет. Сначала здесь были контрабандисты, перевозившие ром и оружие, потом пираты, браконьеры, а теперь те, кто занимается наркотиками. Мы не изменились, изменились яхтсмены. Они считают, что здесь для них создана игровая площадка. Что ж, они дураки. Я могу дать на ваш вопрос простой ответ: эти суда пропали, и эти люди мертвы.

– И вас не интересует, как это произошло?

– Нет. Какая разница, как вы умираете? Вы мертвы. Вы также можете меня спросить, будет ли война между Россией и Штатами. Почему это должно меня волновать? Я ничего с этим не могу поделать, и никаким серьезным образом это на нас не повлияет. Если Штаты завтра взорвутся, многие из нас будут голодать. Мы голодали и раньше. Все равно кто-то всегда выживает.

– Но ведь и вы за это отвечаете...

– За что? За то, чтобы парень, напяливший на себя костюм моряка, хорошо провел свой отпуск? Нет. Я уполномоченный здесь. На этом крошечном острове. – Мейкпис постучал ногой по полу. – Так же, как мухи являются уполномоченными над кучей дерьма. Этим мы и являемся, как вы знаете, – кучей дерьма. Большая часть мира вообще не знает о нашем существовании, а те, кто знает, считают нас нецивилизованными дикарями из джунглей. Это не наша вина. Мы прибыли сюда как рабы, нас и держали за рабов, и вбивали в нас, что это наша судьба. Мне удалось избежать такой судьбы: мать послала меня в Нассау, чтобы учиться. Я выучился. Я узнал, что самая лучшая работа, на которую я могу надеяться, – это официант, или бармен, или водитель такси, или, если у меня есть связи, на стройке. Потом Багамские острова стали свободными, и у всех появилась надежда. Надежда! – Мейкпис скептически улыбнулся. – Белых людей у власти заменили черные, которым надо было доказать, какие они гордые, какие независимые. Они чуть не угробили страну.

Так что я сказал себе: “Бердс, возвращайся обратно на Кайкос и покажи им, как это делается”. Я вернулся и кое-кого здесь приструнил. Мы бросали то там, то здесь “молотовские коктейли”[6], и англичане сказали “гудбай”. И вот я уполномоченная главная муха на одной маленькой лепешке. У меня здесь несколько сотен жителей. Большинство не умеют читать. Те, кто не работает на государственной службе, ловят рыбу – их так много, что рыбу почти везде уже повыловили, и через несколько лет ее вообще не будет.

У них нет надежды на что-нибудь лучшее. Мы даем им право голоса, и они голосуют, но им не за что голосовать. Они обладают всеми свободами, какие только пожелают, но вы не можете есть свободу. – Мейкпис сделал паузу. – И вы хотите, чтобы я беспокоился, когда убивают какого-нибудь толстозадого янки?

– Туризм, – сказал Мейнард. – Это старый ответ, но им вы можете кормиться.

– Так оно и происходит, в некоторой степени, но мы мало что можем предложить. Одиночество и чистую воду. Насекомых. Мы отстаем лет на сто.

– Люди будут платить уже за одно это.

– Я знаю, – Мейкпис улыбнулся. – У нас бывают туристы. И постоянно идут разговоры о больших американских компаниях, которые приедут и построят площадки для гольфа, теннисные корты и клубы на побережье. Если такое когда-нибудь случится, некоторое время у нас будут деньги, а затем кто-нибудь скинет правительство, вышибет всех янки и поставит местных управлять всем этим. Через пять лет это опять станет кучей дерьма.

– Веселенькие вы перспективы рисуете.

– Я реалистично смотрю на вещи. Не имеет смысла даже жить в таком месте, не говоря о том, чтобы стать нацией. Природа заселила эти места только насекомыми.

Официантка принесла им еду – рыбную похлебку, оладьи с моллюсками и, для Юстина, тонкий серый квадратик отбивного мяса с нашлепкой из сыра, завернутый в хлеб.

Мейнард, взглянув в сторону берега, увидел, как Юстин появился из-за закругления бухты и быстро, с помощью весла, повел резиновый плот к берегу. Он свистнул сквозь зубы, и Юстин помахал рукой.

– Вы не найдете ответов на свои вопросы о пропавших судах, – сказал Мейкпис, – по крайней мере, здесь. Здесь почти все или ничего не знают, или ничего не хотят знать. Нет смысла расспрашивать о вещах, с которыми вы ничего не можете поделать. Я вовсе не утверждаю, что никто не знает, но у этих людей нет причин, чтобы беседовать с вами. Если пара человек и знают, то они знают потому, что имеют в этом деле свою долю, или что-нибудь другое, им не имеет смысла посвящать вас в свои дела. Лично я сомневаюсь, что в этом что-то может быть. Такие вещи случаются. Случается и хорошее, и плохое, и такое, чего никто не понимает. Все бывает. – Мейкпис пожал плечами. – Жизнь не стоит на месте.

Юстин подошел к столу, завернутый в пляжное полотенце. В ужасе он уставился на вязкую лепешку, лежавшую перед ним на блюде. Шепотом он спросил отца:

– Что это такое?

– Ты просил чизбургер.

– Он ужасен!

– Ешь.

– Я умру от голода, и ты будешь виноват.

– Ешь.

– У меня может случиться понос. – Юстин ткнул пальцем в вязкий хлеб. Он взглянул на Мейкписа. – Что там за корабль?

– Не знаю. Где?

– За поворотом. Там корабль, наполовину утонувший в песке. – Мейкпис подозвал официантку. Он заговорил с ней на островном диалекте.

– Что там за судно на берегу?

– Не знаю, приятель. Оно там уже месяц или больше.

– Там есть что-нибудь ценное?

– Оно ободрано дочиста. Его, должно быть, выбросили, как на свалку.

– Никто не выбрасывает суда.

– А это кто-то выбросил. Разбил его и выбросил.

– Ладно, – Мейкпис отпустил официантку и обратился к Мейнарду. – Мы можем взглянуть на него.

После ленча они спустились к бухте и, обогнув скалистый мыс, добрались до длинного прямого участка с белым песком.

Судно располагалось выше уровня воды при приливе, и засело в дюнах: прибой загнал его на берег, так что киль застрял в песке. Оно лежало на боку, палуба была наклонена в сторону моря. Когда-то это судно было тридцати– или тридцатипятифутовой парусной яхтой, с рубкой (теперь отсутствовавшей) и одной мачтой (тоже отсутствовавшей). Впереди крышка люка была выдрана, палуба вокруг нее расколота в щепки с помощью топора.

Мейнард стряхнул песок с кокпита. Рулевое колесо исчезло, все бронзовые и хромированные детали сняты, и даже крепительные планки выдраны из палубы. Корпус был в дырах от болтов. Мейнард отвернулся, но, краем глаза заметив какое-то несообразие, посмотрел снова. Одна из дыр была больше других, и в ней что-то чернело. Он сказал Юстину:

– У тебя нож с собой? Ты не можешь вытащить то, что там торчит?

Юстин встал на колени и своим большим складным ножом стал резать дерево. Ему потребовалось несколько минут, чтобы расширить и углубить отверстие, и еще несколько, чтобы выковырять предмет из дерева. Он работал терпеливо, не спеша.

– Это шарик, – сказал он, кладя его отцу на ладонь. – Он тяжелый.

Мейнард кивнул.

– Это свинец. – Он обратился к Мейкпису. – Каковы у вас законы насчет огнестрельного оружия?

– Простые. Оно под запретом.

– А как насчет древностей? Кремниевые ружья, капсюльные...?

– Их никто и не видал. А почему вы спрашиваете?

– Это пуля, – сказал Мейнард, перекатывая ее между пальцами. – Самодельная: на ней видны особенности отливки.

– И что она вам дает?

– Сама по себе? Немного. Только то, что кто-то стрелял в это судно, или в кого-то на судне, из старого пистолета.

Мейкпис взглянул на часы и сказал:

– Мне пора везти вас в аэропорт.

Когда джип повернул к аэропорту, Мейнард увидел ДС-3, стоявший на взлетной дорожке и поджаривавшийся на полуденном солнце. Дверь кабины была открыта, но багажные люки закрыты, и никакого движения вокруг самолета.

– Почему самолет не загружают? – спросил он. – Уайти говорил, что на это потребуется час.

Мейкпис, казалось, был смущен. Затем он рассмеялся.

– Он вам так и сказал? Единственное, что здесь загружают, это пакет с почтой. Он берет груз в Навидаде. Замороженные моллюски. – Мейкпис снова засмеялся. – Он имел в виду, что ему нужен час, чтобы загрузиться, и еще час, чтобы проспаться.

– Что?

– У него здесь есть друзья. Они собираются у Сирила, пьют ром и рассказывают байки. Он здесь чувствует себя как дома. А в Майами его своим не признают. Его там зовут Отбеленным Парнем или Белым Негром. Он когда-то летал на Багамы, но там было еще хуже, от него шарахались как от прокаженного – он слишком белый, чтобы быть белым, слишком цветной, чтобы быть цветным. Чернокожие там решили, что он приносит несчастье. Здесь его принимают за то, что он есть, – такой же отброс, как и они сами.

– Когда следующий самолет?

– Во вторник, но он летит на Гаити. Не беспокойтесь. Уайти достаточно осторожен. Он всегда спит перед полетом. Юстин, заметив озабоченность на лице отца, сказал:

– Не беспокойся, папа. Он мне показал, как там все работает. Мне кажется, я бы смог его вести, если бы потребовалось. Мейнард кисло улыбнулся и похлопал Юстина по плечу.

– Это успокаивает.

Они подождали под крылом ДС-3. Уайти вышел из здания аэропорта, зевнул и поправил темные очки.

– Видите? Он спал, – заметил Мейкпис. – С ним все будет в порядке.

Сунув пакет с почтой под мышку, Уайти пошел к самолету. Он шел прямо и ровно.

Слишком ровно, подумал Мейнард. Он сосредотачивает свое внимание на каждом шаге.

– Как самочувствие? – спросил его Мейкпис.

– В лучшей форме, шеф. – Уайти жестом пригласил Мейнарда и Юстина к двери. – Давайте выбираться отсюда. Это солнце высосет из вас все соки.

Мейкпис махнул Мейнарду и сказал:

– Возвращайтесь нас повидать.

Мейнард помахал в ответ. У двери в самолет он заколебался.

– Двигай, приятель! – сказал Уайти. – Я хочу вернуться домой до темноты.

Мейнард неохотно помог Юстину и сам забрался вслед за ним.

Без груза самолет быстро оторвался от полосы.

– Закрылки убрать, – сказал Уайти. Но не стал щелкать переключателем. – Закрылки убрать!

Юстин взглянул на Уайти, затем на отца, и затем снова на Уайти.

– Мне?

Уайти щелкнул переключателем.

– Колеса убрать.

Там был ряд из четырех переключателей, и Юстин не знал, какой из них переключать.

– Черт побери, приятель! – сказал Уайти, убирая колеса. – Ты сколько времени уже летаешь?

Самолет выровнялся.

– Так, а куда мы летим? – сказал он, наклоняясь вперед, чтобы включить автопилот. – Навидад? Да, Навидад. – Он задал курс по компасу и нажал кнопку. – Смотри насчет “фоккеров”, – сказал он Юстину. – Я слышал, что Красный Барон гоняется за Белым Рыцарем. Но не позволяй себя одурачить. Некоторые из этих “фоккеров” на самом деле “мессершмидты”. – Хихикнув над своей шуткой, Уайти крякнул и закрыл глаза, чтобы поспать.

Юстин взглянул на отца. Он был перепуган.

– А что я вообще-то должен делать?

– Ничего. Я думаю, пусть летит сам по себе. – Мейнард осмотрел небо в поисках облаков. – Будем надеяться, что погода не испортится.

Самолет, жужжа, летел на север. Даже на высоте четырех тысяч футов в неподогреваемой и негерметичной кабине было холодно.

Каждый всхрап Уайти вызывал появление облака пара, который затуманивал боковое окно; Мейнард заметил, что Юстин дрожит. Он снял куртку и закутал в нее мальчика.

Юстин указал на кобуру с пистолетом у Мейнарда под мышкой.

– А как насчет этого?

– Это будет нашей единственной проблемой, – ответил Мейнард, соображая, что он будет делать, если Уайти не проснется.

Юстин заметил его обеспокоенность.

– Раз мы повернули на северо-запад, значит – там есть земля.

– Я знаю. Все прекрасно, – Мейнард заставил себя улыбнуться. – Тебе будет что порассказать в школе.

– Они мне не поверят.

Мейнард залез в карман рубашки и нашел свинцовую пулю.

– Покажешь им это. Им придется тебе поверить.

– Да, – Юстин был доволен. – Ты сделал то, что хотел?

– Почти... не совсем. Но, какая разница, у нас ведь было приключение, правильно? Это интереснее, чем уроки игры на фортепиано.

– Само собой. А что ты скажешь в “Тудей”?

– Что у меня нет материала для статьи. Пока нет, по крайней мере. Они к этому привыкли. – Все же, осадил себя Мейнард, тебе лучше найти кого-нибудь для обложки мод осеннего сезона. Кого угодно. Даже если изобразишь энтузиазм в отношении Маргарет Трюдо, ты хоть сделаешь вид, что думаешь об этом. Хиллер подпишет расходный лист.

Самолет находился над мелью Кайкос. Слева был виден религиозный приют на Уэст-Кайкос. Впереди вставал Навидад. Он мог различить просвет в форме буквы “X” – аэропорт.

Он потряс Уайти за плечо. Тот проснулся, тряхнул головой и провел языком по зубам.

– Навидад, – показал Мейнард.

– Прекрасно. – Уайти поморгал и зевнул. Он отключил автопилот и взялся за штурвал.

Ветер дул с севера, обеспечивая прямой подлет к аэропорту. Уайти огляделся – нет ли поблизости в воздухе других летательных аппаратов – и отвел штурвал от себя. Нос самолета опустился.

Самолет находился на высоте двухсот футов, когда крошечная фигурка выскочила на полосу и стала махать руками, прогоняя Уайта. Уайти принял штурвал на себя и добавил оборотов; самолет взлетел вверх и проревел над летным полем.

– Что ему надо? – спросил Уайти. Он сделал два круга, рассматривая полосу. – Нет ни разбитых самолетов, ни ослов.

– Почему бы вам не запросить по радио? – спросил Мейнард.

– Хорошая идея. Если вы найдете у них радио, – Уайти усмехнулся. – Там ничего нет, кроме киоска с пирожками и негра с грузом раковин.

Уайти развернул самолет для очередного захода. Человек все еще стоял на полосе и дико размахивал руками. Уайти покачал головой.

– У него, должно быть, шариков не хватает.

Уайти нацелил самолет на посадочную полосу и снизил обороты. Человек на полосе махнул рукой еще раз, затем, поняв, что самолет собирается садиться, побежал. Уайти рассмеялся и крикнул:

– Быстрее, Чарли!

Самолет медленно снижался, двигаясь вдоль середины полосы. Идеальное приземление.

Юстин пробежал глазами по панели управления и внезапно понял, в чем дело.

– Колеса еще подняты! – воскликнул он.

Уайти потребовалась целая секунда, чтобы усвоить эту информацию, но было уже поздно, – моторы отключены. Земля приближалась медленно, но неумолимо.

– Черт бы меня побрал, – тихо сказал Уайти.

Мейнард бросился вперед и, обхватив Юстина руками, прижал его к подушкам сиденья.

Хвостовое колесо ударилось о землю, и на мгновенье показалось, что приземление идет нормально. Затем по дорожке заскрипело брюхо фюзеляжа. Металл хрустел на дорожке из толченого известняка, как тупой топор, который точат на грубом шлифовальном камне. Вылетали, отрывались заклепки и пластины.

Самолет наклонился вправо. Крыло, задев землю, развернуло фюзеляж, и оторвалось. Лениво крутясь, самолет выпрямился, затем наклонился влево, так что сломалось левое крыло.

Мейнард прижимал мальчика к креслу, борясь с центробежной тягой. Он слышал, как оторвалось крыло и протащилось вдоль фюзеляжа. Он ощутил запах горючего.

Самолет перекатился на ту сторону, где крыла не было. Нос уткнулся в полосу и выбил из нее несколько камней. Разлетелось лобовое стекло.

Мейнард ощутил волну тепла. Запах горелых волос.

Самолет, прыгнув, остановился. Нарастающий рев... вспышка...

Мейнард не стал оглядываться. Жара гнала его вперед. Он, повозившись, расстегнул страховочный ремень Юстина и протолкнул мальчика перед собой в раму разбитого лобового стекла.

Юстин съехал с носа самолета и упал на полосу.

– Иди! – крикнул Мейнард. – Бегом!

Мейнард протиснулся сквозь раму, не чувствуя острых осколков стекла, которые кололи ноги. Он спрыгнул на землю и побежал за Юстином.

Решив, что они отбежали на достаточное расстояние от горящего самолета, он остановился и оглянулся.

Уайти застрял в раме лобового стекла. Огонь уже пожрал заднюю часть самолета. Обшивка плавилась, оставляя пламенеющие ребра корпуса.

Огонь был подобен змее, глотающей кролика, – самолет дюйм за дюймом исчезал в его пасти.

Уайти застрял в талии. Он упирался обеими руками в раму, тело его напряженно изгибалось, когда он отталкивался ногами снизу.

Мейнард побежал обратно к самолету. У него не было в голове никаких благородных мыслей, он не чувствовал прилива храбрости. Единственная его мысль состояла в следующем: если он будет отталкиваться, а я – тянуть, то он, может быть, освободится.

Он заполз на нос самолета и схватил Уайти под мышки.

Уайти отталкивался, Мейнард тянул – и тело Уайти выскочило из рамы. Мейнард упал на спину, Уайти на него, – оба растянулись на дорожке.

Спустя несколько мгновений они уже были рядом с Юстином – задыхающиеся и измочаленные – и смотрели, как огонь пожирает нос самолета.

Куртка Мейнарда все еще была на Юстине. Он снял ее и повесил отцу на плечо, скрывая кобуру с пистолетом. Мейнард протянул руку и дружески его пихнул.

С громким вздохом самолет рассыпался, превратившись в пылающую кучу железок.

– Сюрприз! – сказал Уайти. – Мы еще живы.

Глава 8

Расследование заняло час, оно состояло из десятков вопросов, задаваемых, в основном, Уайти сержантом Уэскоттом, старшим полицейским (из двоих, существующих на Навидаде).

Сержанта Уэскотта возмутила эта авария. Это было неприятным вмешательством в установленный порядок. Из-за этого приедут официальные лица с Гранд-Терка, которые будут критиковать его за то, как он заполнил отчеты о происшествии, которые будут переходить границы своих полномочий и совать свой нос в такие вещи, куда им совать его не следовало бы. Как объяснил Уайти, когда Уэскотт вышел из комнаты за дополнительными бланками, сержант получал все таможенные пошлины и прочие сборы, а докладывал только о небольшой части доходов. Он был настоящим бюрократом – он гордился своим положением, был высокомерен, когда дело касалось его власти, и мог бы написать целую книгу об официальных процедурах острова.

Мейнарду казалось, что даже внешний вид Уэскотта свидетельствовал о его коррумпированности, – он был толст до отвращения, носил золотые часы на обоих запястьях, и от него пахло экзотическими ароматами.

– Вы доставили мне множество неприятностей, – капризно заявил он Уайти. – Я этого вам не забуду.

– Дело даже хуже, чем вы думаете, Уэскотт. У меня на борту был для вас ящик “Драмбуйе”.

Мейнард предположил, что Уайти лжет, так как он лгал в ответ на все вопросы: авария была вызвана отказом гидравлической системы; индикаторная лампочка сигнализировала о том, что колеса были опущены; он видел человека, который пытался его остановить, но вынужден был сесть, так как у него оставалось мало горючего; Мейнард с мальчиком были не пассажирами, а гостями Главного Министра острова Гранд-Терк, и их нужно было, в порядке акта милосердия, доставить во Флориду, так как ребенку срочно требовался врач.

– А кто заплатит за уборку этих обломков с моей взлетной полосы?

– “AT” заплатит.

– “AT” никогда ни за что не платит.

– Тогда их страховая компания. Пусть ваш свояк скинет их бульдозером в кусты. Вы сами можете выписать чек.

Уэскотт кивнул.

– Услуги бульдозера недешевы, это факт.

Мейнард положив руку Юстину на плечо, развил одну из выдумок Уайти:

– Нам срочно нужен врач. Когда мы сможем отсюда выбраться?

– В среду... в четверг.

– Завтра! – стал настаивать Мейнард. – Я заплачу за чартерный рейс.

Уэскотт помолчал, подсчитывая барыш, который он получит от оплаты чартерного перелета.

– Я свяжусь с ними утром.

– Свяжитесь сегодня вечером.

– Эй! – резко бросил Уэскотт. – Кто вы вообще такие? Прибываете на мой остров, разбиваете самолет на моей взлетной полосе, и еще говорите мне, когда вам надо ехать! Вы уедете тогда, когда я вам скажу.

– Мне жаль, – сказал Мейнард. – Я огорчен... мальчик... Юстин вопросительно посмотрел на отца, но ничего не сказал.

– Хорошо, – сказал Уэскотт, смягчившись. – Послушайте моего совета. Если он болен, ему, может быть, станет лучше. Если не станет, то он, может быть, умрет. Если он умрет, то вы, может быть, обзаведетесь еще ребенком. Такова жизнь. Кроме того, сегодня телефон не работает. Сломался.

У Уайти на Навидаде была подружка, которая работала горничной в “Чейнплейтс”, единственной действующей гостинице острова. Она была замужем, как сообщил Уайти, но муж ее работал на корабле, выходившем за пределы островов за продуктами, и редко бывал дома. В отличие от своих подруг, она отказывалась оделять своей благосклонностью местных мужчин, так как такие связи всегда создавали социальные проблемы. Обслуживая же залетных птиц типа Уайти, она убивала двух зайцев: ублажала себя и тем не менее оставалась эмоционально верной своему мужу.

Уайти воспользовался радиопередатчиком Уэскотта, чтобы поговорить с девушкой, и она организовала для Мейнарда и Юстина комнату в “Чейнплейтсе” на ночь.

Такси, которое они взяли, чтобы доехать до гостиницы, оказалось изношенным “корвером”, который пережил все сроки потому, что был составлен из частей, изъятых из других машин, строительного оборудования, и корабельных двигателей. У него не было даже двух покрышек одинакового размера, так что он подпрыгивал на грязной дороге, как инвалид.

Невзирая на подпрыгиванье, шум мотора без глушителя и висевшую в воздухе пыль, Юстин положил голову Мейнарду на колени и заснул.

Мейнард отнес Юстина в номер, представлявший собой половину бунгало на две семьи, и уложил его на кровать. Бунгало было прилеплено к склону холма и выходило окнами на море.

Мальчик не проснулся, когда ему были заданы вопросы о еде и питье, и не пошевелился, когда Мейнард мокрой салфеткой стер с его лица спекшуюся пыль.

Мейнард поцеловал его в лоб и пошел вверх по холму, к бару.

Баром называлась квадратная комната со стенами, обшитыми деревянными панелями; она была небрежно украшена рыболовными сетями, буями и неумело написанными “местными” пейзажами. Сама стойка представляла собой заляпанный, недодеданный фанерный прилавок, проходивший вдоль одной из стен. Табуреты были из пластмассы и хромированного металла – дешевый товар, который можно заказать по почте.

Из музыкального автомата, включенного на полную мощность, неслась смесь из нескольких не связанных между собой мелодий: регги, “Крик” Джонни Рэя, “Отель Разбитых Сердец” Элвиса Пресли, и песен Патти Пейдж, Джо Стаффорда, Кейт Смит и Биг-Боппера.

Комната была заполнена танцорами, все – молодые, и все – чернокожие. На одних были мотоциклетные ботинки, на других – сандалии, на третьих – ультрасовременные туфли на платформе. Здесь же мелькали мини-юбки и шорты, кафтаны и слаксы. Прически – самые разнообразные: и копны, и локоны, и напомаженные “утиные хвосты”.

Это был калейдоскоп различных культур и времен, и в то же время здесь не было никакой культуры. Здесь росло поколение, оторванное от своего африканского источника, и изолированное от всех других моделей культур. У них не было модели, которой мохно следовать, дорожки, по которой идти. Вкусы здесь определяли торговцы из Майами. То, что не раскупается на рынке, они могли купить почти бесплатно, затем перевезти это на острова и продать втридорога. За пару сотен лет торговля здесь едва ли на шаг отошла от времен торговли бусами и одеялами.

Мейнард пробрался через толпу к стойке. Сквозь лес черных волос он заметил платиновые локоны Уайти. Он стал проталкиваться к нему, но остановился, увидев, что тот занят, застыв в пьяном поцелуе с девицей.

Единственное свободное место в баре было рядом с белым – человеком с длинной гривой серебряных волос. Мейнард сел и заказал себе двойное виски.

Он ощутил, что сосед на него смотрит. Это не был взгляд украдкой – мужчина повернулся на своем табурете и пристально его рассматривал. Мейнард попытался отвести взгляд – он посмотрел в глубь бара, на свой стакан, на потолок, – но все равно чувствовал себя не в своей тарелке. Он повернулся и сказал мужчине:

– Привет.

Мужчина поднял брови.

– Настоящий феникс, восставший из пепла.

– Что?

– Прошедший очищение огнем. Вы видели глаз Всевышнего и выжили, чтобы рассказать об этом.

– Что!?

Мужчина улыбнулся.

– Вы сегодня чудом спаслись.

– Вы слышали об этом?

– Слышал об этом! Я слышал это. Оно прозвучало, как ликующий горн среди оглушительного грохота скуки, из которой состоит наша жизнь. Пусть будет кровь, чтобы мы могли ощутить ужас, смерть, чтобы мы сочли себя счастливчиками, сувениры, которые будут собирать дети. Тоска порождает вурдалаков.

– Мне жаль, что я вас разочаровал. – Мейнард допил свой стакан.

– Вам повезло. Не повезло нам. Придется вернуться к рыбной похлебке и онанизму. Вы здесь надолго?

– До завтра, надеюсь. Если смогу добиться чартерного рейса.

– Если вы в этом зависите от милости Уэскотта, то ваше “завтра” можно будет отложить на неопределенное время. Он будет ждать, пока не найдет летчика, у которого сможет выманить хотя бы сотенную бумажку. Чертов нубиец! – Он стукнул кулаком по стойке, и бармен налил ему полный стакан джина. – И для моего товарища по плаванию тоже.

Мейнард стал возражать:

– Спасибо. Но мне надо поспать.

– Успокойся, приятель. Для сна будет достаточно времени, когда путешествие закончится. Налей ему, Кларенс, и я пощупаю его промокшие мозги насчет того, какие новости в других бассейнах.

Мейнард двинул свой стакан по направлению к бармену.

– Спасибо, – сказал он соседу. – Меня зовут Блэр Мейнард.

– Я это знаю. И вы работаете в “Тудей”. Барабаны разносят все новости. – Он улыбнулся.

Поскольку мужчина, по-видимому, не собирался представляться, Мейнард спросил:

– А кто вы?

– Кто я? – Он прикинулся обиженным. – Я – Колоритный Островитянин, такой, каких вы ожидаете увидеть, выезжая в двухдолларовую туристическую поездку на острова, пропитанный ромом обломок несбывшихся мечтаний, страдающий от солнечного удара мудрец, который за стакан джина разовьет для вас чудесное повествование о том, что могло бы быть, если бы Судьба – эта изменчивая шлюха – не сбила меня с ног в расцвете сил. Вам кажется, я нагоняю на вас тоску? Не бойтесь, вам это не грозит. Мой стиль – как самолет: тяжелый, а парит в высоте. Забавно, да? Игра слов, приятель, и, кстати, неплохая.

Мейнард рассмеялся.

– Как ваше имя?

– Имя? Что в имени тебе...? Тот, кто украдет у меня имя, украдет мусор, а тот, кто украдет мой бумажник... Да, это просто вор. Навесьте на меня любой ярлык, и. дайте волю своей фантазии в отношении моей персоны. Моя рубашка “сафари” говорит сама за себя: вот человек, считающий себя искателем приключений, бродягой вельда. Истинный ли он романтик, или он послал оплаченный заказ Л.Л.Бину? А мои штаны – это белые парусиновые брюки, напоминающие о временах праздности и барышей, или просто панталоны, украденные с продуктового самолета? Мои сандалии – сабо несчастий, или просто самые дешевые туфли, которые я смог найти? Мое имя? Виндзор. И таким образом возникает другая загадка. Действительно ли я дальний родственник Ее Британского Величества, черная овца, сбежавшая в колонии, чтобы избежать невзгод, – или же я это придумал? Не тот ли я темнолицый левантинец, что претендует на королевскую корону? Обладает ли тень веществом, или это мыльный пузырь, полный ерунды?

– Это вы мне сами скажите, – сказал Мейнард.

– И испортить вам все удовольствие? Нет уж, это вам самому решать, что реально, а что обозначено лишь бледной тенью...

Пытаясь изобразить улыбку, Мейнард утомленно сказал:

– Сказать вам по правде...

Виндзор поднял руку.

– Ни слова больше. Я опять этого добился. – Он грохнул своим стаканом по стойке. – Кларенс! Еще сердечных капель. И стакан для моей застигнутой врасплох жертвы. Он согласится, если я пообещаю заплатить. Нечего хитро на меня посматривать, ты, мангуст! Я сказал, что заплачу, и я заплачу. Мое слово меня обязывает, ты это знаешь, – Виндзор выудил из кармана комок смятых банкнот и рассыпал их по стойке. Он повернулся к Мейнарду. – Обычно я могу сказать заранее: к тому времени, когда мне самому становится скучно, моя аудитория впадает в транс. Но я так давно не общался с человеком культурным! – Он остановился, ухмыльнувшись. – Господи, я, кажется, говорю искренне!

Мейнард тихо рассмеялся.

– Это бывает так редко?

– Со мной? Это неслыханно. Колоритные Фигуры – по определению – должны быть таинственными, а тайна требует много вранья.

– Вы действительно Виндзор?

– Я так думаю. То есть, конечно, да. Это имя уже так давно мое, что оно мое, – даже если и не мое, если вы следите за моей мыслью. Я столько болтаю всякого вздора, что иногда сам принимаю свои выдумки за правду. Но это повторяется так часто, что я вполне уверен, что это правда. Раньше впереди была приставка “Норман”, но я ее отбросил. “Норман Виндзор”. И какая опоенная дама назовет своего жеребенка “Норман”?

– Вы давно здесь живете?

– Я здесь родился. Люди, бывает, здесь рождаются, – хотите верьте, хотите нет. Белые люди, я имею в виду. Я уезжал, лет на десять или двадцать, чтобы поискать свое счастье. Но госпожа Фортуна повернулась ко мне спиной. Или, скорее, мои студенты повернулись ко мне спиной. Так что я вернулся в эту негигиеничную систему.

– Вы были учителем?

– Я был педагогом, остался педантом. Я получил степень по антропологии – поднимайте брови, сколько хотите, но это факт – и решил поделиться своей мудростью с молодежью. Чудеса культуры Майя, первобытная красота Тасадай, мастерство Шумеров, гений друидских культов. Настоящее слишком высокомерно. Мы принимаем на веру – какая ужасающая дурь! – что то, что есть сейчас, лучше чего бы то ни было, что было раньше. Ложный вывод сторонников эволюции, – о том, что развитие и перемены означают улучшение. Опухоли тоже растут и изменяются. Именно так цивилизация и развивалась. Простые, эффективные сообщества гниют от опухолей нововведений, и в качестве безвредного лекарства для успокоения больных им прописывают политические лозунги типа “демократии”, “прав человека” и “человеческого достоинства”. Человеческое достоинство! Где это достоинство у прожорливого животного с солипсическим бредом в башке, единственные цели которого – это выживание и удовлетворение всех чувственных желаний? Разумный человек, стоящий человек, относится к другим людям так, как они того и заслуживают, и не беспокоится о так называемом общественном долге.

– Я понимаю, почему у вас возникли неприятности, когда вы были учителем, – улыбаясь, заметил Мейнард. – Никто не стал бы возражать против речей христианина, но никак не Макиавелли.

– К черту Макиавелли! – заорал Виндзор. – Этот чертов итальяшка был не способен применять на практике то, что он проповедовал. И никто этого не может. Я уверен, что вы не сможете назвать ни одного общества, которое функционирует так, как надо, i-де каждый получает по заслугам и никто не стремится подложить под другого атомную бомбу.

Мейнард размышлял некоторое время.

– А как насчет эмишей[7]?

– Эмиши! – фыркнул Виндзор. – И близко не подходит. Пленники какой-то извращенной версии христианской этики. Нет. Во всем мире ни больше ни меньше, как три с половиной чистых общества. Половина – это группа, живущая глубоко в лесах Озарков, которые все еще говорят на языке времен королевы Елизаветы. Причина того, что они – только половинка, состоит в том, что Англия того времени, в котором они живут, была отлично организованным обществом. Цивилизованным, если желаете. Два самых чистых общества находятся в джунглях Филиппин. Одно из них – это Тасадай, которых открыли в тысяча девятьсот семьдесят первом году, живущие в Каменом Веке. Другое было обнаружено в прошлом году – это Таотбату, пещерные люди, их первобытное общество остается неизменным с Бог знает каких времен – сотни, а может быть, и тысячи лет. Теперь, когда их открыли, оба эти общества будут уничтожены. Так всегда происходит:

– А третье? Вы сказали, три с половиной.

Виндзор некоторое время пристально смотрел на Мейнарда, затем сделал глоток джина.

– Неважно. Я опять болтаю вздор. По крайней мере, у меня была должность, пока один коллегиальный совет не завел на меня клеветническое дело.

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– То одним, то другим. Ловлю рыбу. Сдаю лодки в аренду. Лежу под деревом и жду своего билета в неоткрытую страну. Поиск каких жемчужин журналистики заставил “Тудей” послать вас сюда?

– А я думал, барабаны рассказали вам обо всем.

– Иногда они запинаются. Горячие следы? Навидадские мотивы? Карнавал на Кайкос? Канализация в раю – сермяжная правда? – Виндзор подмигнул. – Становится поздно. Ничего. Не говорите, если не желаете. Тайны – это такой багаж, без которого я могу и обойтись.

– Едва ли это тайна, – сказал Мейнард. – Я бы не отказался от того, чтоб действительно обладать какой-то тайной, но я знаю слишком мало.

Он рассказал Виндзору о пропавших судах, о своих беседах с Флорио и Мейкписом. Ради краткости детали он опускал.

– Огорчительно то, – сказал он под конец, – что я не верю, что в этом деле существует какая-то “дымовая завеса”. Мне кажется, это просто тот случай, когда люди не знают об этом, с одной стороны, и, с другой стороны, им наплевать.

– Вы правы, – Виндзор выразительно кивнул. – Мои друзья, сделанные из черного дерева, не способны на какое-то прикрытие. У кого-нибудь из них непременно развязался бы язык. Хотя бы только ради удовольствия увидеть соперника на виселице. Уверяю вас, проблема здесь в том, что один тонет из-за браконьера, другой сам по себе, третий связался с наркотиками, так что в общем и целом цифра получается впечатляющая. Вас не очень удовлетворит такой ответ, но это правда.

– Вы говорите с такой уверенностью...

– Я в этом уверен, – сказал Виндзор. – Давно уже я перестал гоняться за каждой тенью. Теперь же, – он осушил свой стакан и съехал с табурета, – я должен удалиться в объятия Морфея. Я бы сказал “оревуар”, но утром вас здесь уже не будет. Так что я говорю “адье”.

– Спасибо за угощение.

– Для меня это только удовольствие. – Виндзор сделал было шаг, но язык его все еще не мог остановиться: – И помяни в своих молитвах весь выпитый сегодня джин! – Он хихикнул.

Мейнард засмеялся и отсалютовал ему стаканом.

Виндзор похлопал его по плечу.

– Жаль, что вы уезжаете. Мне так нравится, когда меня могут оценить.

* * *

Из глубин сна Мейнарда вывел Юстин, который тряс его за плечо и шептал:

– Где пистолет?

– У меня под подушкой. А что?

– Тот полицейский стоит за дверью.

Мейнард выбрался из кровати и открыл дверь. На пороге стоял сержант Уэскотт, по его пухлым щекам стекал пот. Над его головой кружилась мошкара.

– У меня есть для вас самолет, – сказал Уэскотт.

– Восхитительно. Когда?

– В одиннадцать часов... завтра.

– А почему не сегодня?

– Не мог никого заставить.

Мейнард стал было спорить, но понял, что это бесполезно.

– Хорошо. Но сегодня мне нужно позвонить.

– Никаких звонков. Телефон все еще сломан.

– А как вы позвонили, чтобы вызвать самолет?

– Этим утром в аэропорту побывал один парень.

– Этим утром был самолет, и вы нас не позвали?

– Парень не хотел вас брать.

– Вы имеете в виду, что его не устроила ваша цена, так?

– Эй! Кто вы такие, по вашему мнению? Я стараюсь сделать вам одолжение...

– Меня бы устроила ваша цена.

– Теперь слишком поздно. Дайте мне сто долларов.

– Зачем? Самолет будет здесь только завтра.

– Ради уверенности. Или же этот парень не вернется.

– Сержант... идите, и ради уверенности грызите свою лапу.

Уэскотт, протянув руку, взял Мейнарда за локоть.

– Мне кажется, что до прибытия самолета мне следовало бы посадить вас в тюрьму.

Мейнард взглянул вниз, на руку Уэскотта, затем вверх, в его крошечные глазки.

– Если вы не уберете свою руку, – сказал он ровно, – я вам сломаю вашу чертову шею.

Уэскотт отпустил локоть Мейнарда. Мейнард, сделав шаг назад, захлопнул дверь.

– Тебе не следовало это делать, – заметил Юстин. – Теперь самолета никогда не будет.

– Самолет будет. Разве может эта свинья отказаться от сотни долларов? – Мейнард махнул рукой и переключился на другое. – Теперь... ты слышал его, приятель. Чем бы ты хотел сегодня заняться?

– Разве ты не понимаешь, папа? – Юстин чуть не плакал. – Мама же меня убьет!

– Юстин... – Мейнард его по-дружески пихнул. – Не тревожься насчет мамы. Не беспокойся ни о чем. Хочешь половить рыбу?

– У меня даже нет удочки.

– Найдем. У тебя есть нож, мы сделаем удочку. Может, наймем лодку. Тебе когда-нибудь попадалась барракуда? А как они сопротивляются!

После завтрака Мейнард повел Юстина к столику регистратора и поинтересовался насчет рыбной ловли. На потертом, покрытом пятнами плесени картонном плакате, стоявшем на столе, рекламировались поездки с целью рыбной ловли на борту “Мэри Бет”.

Мейнард, указав на плакат, спросил клерка:

– Сколько стоит полдня?

– Нисколько.

– А... может быть, я могу оплатить стоимость горючего.

Клерк усмехнулся.

– Это ничего не стоит, потому что оно никуда не плавает. Судно разбилось, все его удилища сломались, так что хозяин уехал домой.

– Почему же вы не убрали плакат?

– А кому он мешает?

– Понятно, – терпеливо сказал Мейнард. – Где я мог бы взять напрокат удочки?

– Нигде не можете.

– Хорошо. Я сделаю пару самодельных. Как насчет лодки? Можно “Уэйлер”. Даже “Сэйлфиш”.

– Нету. У доктора Виндзора есть несколько, но он их больше не дает напрокат.

– Мне он говорил, что дает. Вчера вечером.

Клерк пожал плечами.

– Может, тогда и дает. Я не могу уследить, как быстро меняются вещи вокруг.

– Где он живет?

– На том конце дороги.

– Какой дороги?

– Дороги. Здесь только одна дорога.

– Как мне узнать его дом?

– Вы его услышите.

– Услышу его?!

Клерк кивнул. Он потянулся рукой под прилавок.

– Если вы пойдете, спрыснитесь этим. – Он вручил Мейнарду баллончик “Дип-Вудсофф”, от насекомых.

– Спасибо. – Мейнард опрыскал себя и Юстина, и вернул баллончик.

– У вас есть пятьдесят центов? – спросил клерк. Мейнард улыбнулся.

– Пятьдесят центов за опрыскивание?

– Двадцать пять. Вы спрыснулись вдвоем.

Мейнард сунул руку в карман. Мелочи у него не было.

– Извините, у меня нет.

– Тем хуже для меня, значит. – Клерк покачал головой. – Мне бы пригодились эти пятьдесят центов.

Дорога представляла собой грязную полосу, прорубленную в зарослях колючего кустарника, кактусов, колючих грушевых деревьев и морского винограда. Москиты собирались в тучи, которые вылетали из невидимых болот и проносились через дорогу. Жирное, маслянистое средство от насекомых оказалось эффективным: москиты набрасывались на проходящих, зависая в нескольких дюймах от открытой кожи, расшифровывали химические сигналы, идущие от репеллента, и по какому-то безмолвному сигналу отлетали в кусты. В листве был целый мир звуков – жужжанье, щелчки и свист птиц.

Они прошли примерно полмили. Пот, стекавший по их лицам, начинал смывать репеллент, и отдельные москиты-разведчики становились смелее.

Мейнард уже склонялся к тому, чтобы повернуть назад, когда услышал звук, не имевший отношения к насекомым, – высокий, настойчивый, механический. Это был звук электромотора. Он слышался справа. Мейнард, встав на цыпочки, обозрел окрестности. Он ничего не увидел.

– Здесь есть тропинка, – сказал Юстин.

Туча москитов окружила их, заскакивая в уши, влезая в рукава, ползая по скальпу в поисках неопрысканных мест. Они чесались, хлопали себя и шли пробежками в надежде оказаться нежеланными для москитов существами.

В конце тропинки был виден только металлический куб генератора, из которого исходил громкий вой. В отдалении, за цепью дюн, к шаткой пристани было пришвартовано несколько лодок.

Дом Виндзора располагался ниже уровня земли, погрузившись в песок до плоской бетонной крыши. Лестница с ограждением вела вниз, к огромной входной двери из тика, с полированным бронзовым кольцом. Рядом с дверью, в стену было встроено переговорное устройство. Мейнард поднял кольцо и ударил им о тиковую дверь.

Послышался трескучий голос Виндзора:

– Проваливай, эфиоп! У меня совещание. Если ты что-то продаешь, то я ничего не покупаю. Если покупаешь, то я не продаю. Я ни продавец, ни покупатель. Катись отсюда!

Юстин, прослушав эту диатрибу, спросил у Мейнарда:

– Он сдает напрокат лодки?

Мейнард улыбнулся и нахал кнопку переговорного устройства.

– У меня с собой телеграмма для... пропитанного ромом реликта.

– Это вы, человекоподобный? – высоким голосом возопил Виндзор. – Какие новости насчет Сакко и Ванцетти? Не падайте духом. Мы еще раздобудем эти гинеи! – Устройство отключилось, и через несколько секунд дверь распахнулась.

На Виндзоре было кимоно и остроконечные шелковые тапочки.

– Входите! Входите! Я как раз фантазировал о том, как бы устроить пикник со всеми педиками Македонии. – Он заметил Юстина. – Простите меня! Вы привели своего собственного наложника!

Мейнард представил Виндзору Юстина. Юстин, вытаращив глаза, пожал ему руку и спросил:

– Что такое педик?

– Ничего, приятель, ничего. Ты знаешь, что такое педагог? Тот же корень. Я налью вам каплю медового напитка, и мы отсалютуем дивам.

Дом состоял из одной комнаты, футов тридцать на сорок, стены в тиковых панелях, роскошная обстановка – по отделениям, различным по стилю. Обеденная часть была в стиле Людовика XV, гостиная часть – в стиле испанском колониальном, отделение для сна – в стиле датского модерна, кухня представляла собой смесь нержавеющей стали с разделочной мясника. Там были написанные маслом картины в музейных рамках, древние грамоты в запечатанных стеклянных футлярах, археологические редкости, покрытые лаком для защиты от времени и погодных условий, шкафы из красного дерева, полные книг.

В этом изолированном с помощью песка доме, с кондиционером, работающим от генератора, было не более 69 градусов[8].

Мейнард в восхищении оглядывал комнату.

– Моя маленькая гавань в глубинах ада, – сказал Виндзор. Он махнул рукой. – Вы видите перед собой мою жизнь. Дворец крысы-затворницы.

– У вас очень приятно. Как Колоритная Фигура вы многого достигли.

– Я был бережливым. Я начинал с небольшими деньгами, и они сделали еще деньги, а как мы знаем, деньги делают деньги, которые делают еще больше денег. Но увы – это моя трагическая маска – я променял бы все это на хорошую женщину и теплый очаг. – Он рассмеялся. – Так скажите мне, посланник, что нового на Риальто?

– Я смогу уехать только завтра.

– Это меня не удивляет. Уэскотту цены нет. Но ваша задержка – это моя удача. Мы съедим ленч, и я очарую вас рассказами о своей жизни до того, как стал моряком.

– Спасибо, но мы хотели бы взять лодку напрокат. Виндзор застыл. Он взглянул на Мейнарда, нахмурился, затем отвел глаза.

– Зачем?

– Мы хотели половить рыбу.

– Папа говорит, что мы можем поймать барракуду, – сказал Юстин.

– Невозможно.

– Почему?

– Здесь ничего стоящего вы не поймаете. Слишком жарко.

– Мы будем ловить на глубине, где прохладнее.

– У меня нет лодок.

– Позвольте, – заметил Мейнард. – Я видел несколько лодок у пристани.

– Они не подходят для плаванья в открытом море.

– Послушайте... мы покатаемся пару часов, а затем вернемся, и я вам навру с три короба о том, что мы чуть было не поймали.

Виндзор смотрел на Мейнарда. Маска дружелюбия исчезла.

– Нет.

– Хорошо. – Мейнард был сбит с толку. – Извините, что вас побеспокоили. – Он повернулся к Юстину. – Пошли, приятель. Посмотрим, не сможет ли Уайти нам помочь.

– Нет! – резко бросил Виндзор. Затем он смягчился. – Пожалуйста... оставьте эту идею.

– Что здесь такого?

– Это опасно! Именно вы рассказали мне о пропавших судах. Зачем же рисковать?

– Я не прошу у вас шхуну для долгого рейса. Я не собираюсь плыть на Кубу. Я хочу отъехать на милю от берега и забросить крючок, вот и все. Кроме того, я смогу постоять за себя.

– В этом я сомневаюсь.

– Не сомневайтесь. – Спровоцированный своей глупой бравадой, Мейнард поднял рубашку выше талии и показал рукоятку “вальтера”.

– Вы дурак.

– Я могу попросить лодку и у Уайти.

– Хорошо. – Виндзор вздохнул. – Я дам вам лодку. По крайней мере, я знаю, что она держится на плаву. А на том, что дал бы вам Уайти, я не отправил бы в плаванье даже врага. Но вы должны мне пообещать, что будете связываться со мной по радио каждые полчаса.

– Договорились. Мы поймаем вам морского окуня. Виндзор не поддержал шутки. Бормоча что-то про дураков, которые сами не знают, чего хотят, он повел их к пристани.

* * *

В редакции “Тудей” в Нью-Йорке, Дэна Гейнс сортировала утреннюю почту – там была дюжина приглашений на вечеринки с коктейлями “в честь” чего-нибудь или кого-нибудь, реклама новых товаров для проведения досуга, напыщенные пресс-релизы о “революции” в мужской моде, которая вызовет возрождение узких галстуков, бесплатный образец трусов с электроподогревом, – когда зазвонил телефон.

– “Тенденции”.

– Это контора миссис Смит, пожалуйста мистера Мейнарда к телефону, – сказала секретарша Девон.

– Его сейчас нет. Может, что-нибудь ему передать?

– Подождите минуту. – Дэну переключили на “Ожидание”. Через мгновение в трубке послышался голос Девон:

– Где он?

– Его... нет на месте. – Дэна старалась прикрыть отсутствие Мейнарда. – Не могла бы я что-нибудь ему передать?

– Где он? Вы не знаете?

– В общем... нет.

– Мисс Гейнс, несколько минут назад звонили из школы. Мой сын туда сегодня не пришел.

– Да, мадам. – У Дэны зазвонил второй телефон.

– Позвольте мне поговорить с редактором Блэра.

– Да, мадам. – Дэна переключила Девон на кабинет Хиллера, затем сняла трубку второго телефона. – “Тенденции”.

– Мистера Мейнарда, пожалуйста. Это звонит Майкл Флорио.

– Его сейчас нет. Я могу ему что-нибудь передать?

– Вы не знаете, как я могу с ним связаться?

– Нет, сэр. Я бы и сама хотела это знать.

– Я думаю, что я смогу это сделать.

– Что вы имеете в виду?

– Я служу в Береговой Охране. Я беседовал с ним в выходные.

– Если вы не против, мистер Флорио, я переключу вас на редактора, мистера Хиллера. Я знаю, что он хотел бы с вами переговорить.

Дэна переключила Флорио на Хиллера, повесила трубку и вышла в холл.

Хиллер все еще беседовал с Девон. На телефонном аппарате вспыхивала и другая лампочка, говорившая о том, что Флорио еще ждал. Дэна села напротив Хиллера.

– Я бы на вашем месте пока не беспокоился, миссис Смит, – говорил Хиллер. – Он, вероятно, придет попозже. Может быть, возникли сложности с рейсом из Вашингтона... я не знаю точно. Просто он говорил мне об этом еще на прошлой неделе... я это понимаю, но один день не пойти в школу – это еще не конец света... Да, как только что-то узнаю. Обещаю.

Хиллер повесил трубку и сказал Дэне:

– За кого она меня принимает, я что, должен вас всех пасти? Ребенок пропустил полдня в школе, и она требует, чтобы я звонил морякам.

Дэна улыбнулась.

– Вас ждут и на другой линии.

– Что? – Хиллер нажал моргающую кнопку, назвал свое имя и некоторое время слушал Флорио.

– И вы думаете, что он действительно туда поехал? – спросил Хиллер. – Нет, я его не посылал... Да, он работает у меня, и, да, он интересовался этой историей, но я предлагал ему запросить соответствующие отделы. За это им и платят... Он взрослый человек... Я знаю, но если что, то, поскольку с ним ребенок, он будет более осторожным. Вы смеетесь! Я не Береговая Охрана. У меня нет судна, которое я мог бы послать, даже если бы захотел, и у меня нет причины... послушайте, командир, четыре года назад у нас был спортивный редактор, который не явился на работу. Мы нашли только записку, где говорилось: “Я выхожу в дверь только для того, чтобы не выйти в окно”. Его жена не имела понятия, где он; его дети тоже этого не знали. Мы потратили шесть месяцев и Бог знает сколько денег, пытаясь его найти, но это нам не удалось. Единственное, что я знаю, это то, что Мейнард вышел из-под контроля. Что здесь имеется в виду? Он у меня работает, и это все. Слава Богу, он не является моим братом. Да, прекрасно... всеми силами... конечно, пожалуйста.

Хиллер повесил трубку и воскликнул:

– Господи Иисусе! – Он переложил пачку бумаг на столе.

– Где он? – спросила Дэна.

– Этот парень из Береговой Охраны утверждает, что он в какой-то стране, которая называется Тюрке – и... как-то там еще. Мне Мейнард говорил только то, что он, может быть, поедет в Вашингтон. Что с ним такое? Я ему сказал, чтобы он никуда не ездил. Я сказал ему, чтобы он оставался здесь и занимался своим делом. Так нет же, это не для него. У него комплекс “Человека из Ламанчи”. Что ж, лучше бы ему вернуться и заняться работой, иначе он может ее потерять. – Хиллер погрузил руку в бумаги на столе и достал газетную вырезку. – Вам нужен материал о кораблях? – Он подтолкнул вырезку по направлению к Дэне. – Вот вам материал о кораблях.

– Что это?

– Брендан Траск уходит на пенсию и в течение года собирается совершить кругосветное плаванье. Это сенсация, вот что это такое! Человек, который практически изобрел “телевизионные новости”, поворачивается спиной к веку электроники и возвращается к природе. Какие сплетни для публики!

– Могу поклясться, что он просто добивается увеличения жалованья.

– Траск не играет в такие игры. Почитайте сами. Ему дали читать коммерческую информацию. Он им объявил, что это нарушение его контракта. Они настаивали, так что он ушел. Он уже уволился.

Но Дэну это не интересовало.

– Вы говорили, что вам необходимо срочно сделать три колонки. Как мы успеем сделать их сегодня?

– Вы должны мне помочь.

– Я не писатель, – любезно напомнила Дэна. – Я добываю информацию.

– Помогите мне на этой неделе, и мы посмотрим, может, что-нибудь придумаем.

– Хорошо. – Дэна улыбнулась. – Думаю, что я смогу переработать ту статью о голубых. – Она встала.

– Прекрасно! – Хиллер помолчал. – Итак, у нас освободилось одно место.

– Где?

– В “Тенденциях” – редактор.

– Оно еще не свободно, – возразила Дэна. – Он, вероятно, появится после ленча.

Глава 9

Они уже больше часа ловили рыбу, медленно дрейфуя в сине-зеленой воде сразу за линией рифов. Они ничего не поймали, рыба даже не клевала, и Юстин заскучал. Он сел под навесом, закрывавшим середину 22-футовой “Мако”, и прислонил свою удочку к планширю.

Мейнард стоял у руля.

– Здесь, вероятно, слишком мелко, – сказал он. Пробежал пальцем по небольшой морской карте района острова Навидад, которая была приклеена к рулевой консоли. – Если верить этой карте, то глубокое место – за тем мысом, прямо у берега. Мы должны добраться до настоящей глубины, такой, где обитают чудовища. Как ты думаешь, приятель?

– Как хочешь, – безразлично ответил Юстин.

– Взбодрись. – Мейнард улыбнулся. – Рыбная ловля не была бы такой интересной, если бы ты что-нибудь вылавливал каждые пять минут.

– Хорошо. – Юстин смотал удочку. – Но хотя бы раз в час – это разве так уж много?

Мейнард вытащил свою удочку и перевел рычаг управления вперед. Навесной мотор, забитый сажей, поколебался, закашлялся в затем, выбросив облако черного дыма, прочистился и заработал.

Нос поднялся, и судно двинулось вперед, будоража спокойную поверхность воды.

У оконечности мыса противоборствовали ветер и прилив, так что вода была похожа на кипящий белый бульон. Линия рифов шла от мыса дальше на запад. Слева, в рифах, вода была зеленовато-белого цвета, испещренная коричневыми пятнами кораллов. За линией рифов, где был обрыв на глубину, господствовал глубокий синий цвет – цвет пушечного металла.

Добравшись до спокойной воды, Мейнард снизил скорость и забросил две удочки. Он сверился с часами, включил радио и сказал в микрофон:

– Человекоподобный – Реликту... Человекоподобный – Реликту... обычная проверка.

– Где вы? – послышался голос Виндзора. – Я вас не вижу. Мейнард сверился с картой.

– Здесь написано “проход Мангроув”. Проход не знаю куда. Здесь ничего нигде не ловится. Ни у берега, ни в море.

– Это довольно далеко. Поворачивайте и двигайте сюда.

– Здесь нечего опасаться. Похоже на край света.

– Не в этом дело. Радио не будет работать на большем расстоянии. Если мотор откажет...

– Это не проблема. Выйду на связь позже. – Мейнард положил микрофон и выключил радиоприемник.

Они продолжали двигаться по глубокой воде на запад. В полумиле к юго-западу бесплодная земля – белая полоса и серо-зеленый кустарник над ней – колебалась в теплом воздухе.

– На помощь! – возопил Юстин. Рыба взяла наживку. Он зажал рукоятку удилища между ногами, в то время как его конец, дико дергаясь, стучал о транец.

– Поднимай удочку вверх! – Мейнард поставил рычаг управления в нейтральное положение. – Не давай ей слабины, иначе она сорвется!

– Мне ее не удержать!

– Удержишь! – Мейнард протянул было руку, чтобы перехватить удочку Юстина, но затем убрал. – Отклонись назад, поднимай конец... вот так... Теперь давай сматывай!

– Смотри!

Рыбина выскочила из воды за кормой – извивающееся серебряное лезвие, блеснувшее на солнце.

– Сматывай!

– У меня пальцы свело!

– Тогда отдохни... но не опускай конец удочки. Опершись о планширь, Юстин левой рукой поднял удочку вверх и стал сжимать и разжимать пальцы правой.

– Что это?

– Барракуда. Фунтов на пятнадцать-двадцать. Удочка напряглась, и Юстин качнулся вперед. Рыба уплывала, разматывая леску с катушки.

– Пусть сматывает, – сказал Мейнард. – Когда она повернет, мотай как можно быстрее.

Юстин с трудом удерживал удочку. Его сведенные судорогой пальцы съезжали с рукоятки.

– Возьми ты!

– Ну уж нет! Это твоя рыба! Ты прекрасно ее ведешь. Только не давай слабины.

– Я не могу!

– Нет, можешь!

– Она сорвется.

– Может быть.

Конец удочки прыгнул вверх, леска провисла.

Юстин сказал:

– Я ж тебе говорил.

– Сматывай, черт побери! Она не сорвалась!

Юстин стал лихорадочно мотать, и леска натянулась. Мейнард, перегнувшись, посмотрел за корму.

– Она подходит к лодке. Полегче... полегче. – Из воды появился проволочный вожак. Мейнард схватил его и перебросил через транец на палубу. – Вот тебе прекрасная рыбина, – он обернулся к Юстину. – Это ты здорово!

Юстин ликовал.

– Посмотри на ее зубы!

Мейнард достал плоскогубцы из отделения под рулевой консолью и вытащил крючок из пасти барракуды.

– Это ты здорово! – повторил он.

– Из нее можно сделать чучело?

– Хочешь подарить своему учителю музыки?

– Маме. Она же ничему не поверит. Они вместе рассмеялись.

Мейнард повернул на восток и проплыл назад, к мысу, затем снова взял на запад. Они следовали за стаей кормящихся морских птиц, но больших рыб, которые выгоняли мелочь для наживок наверх, не интересовали блестящие стальные блесны, тащившиеся за “Мако”. Появился бурый дельфин и стал кувыркаться в кильватерной волне судна. На поверхность выскочила небольшая акула, затем, услышав звук приближавшегося мотора, вильнула хвостом и исчезла.

В час дня Мейнард связался по радио с Виндзором. Он доложил об улове Юстина и пообещал вернуться в течение часа.

– Я хочу есть, – сказал Юстин.

– Я тоже.

– И пить. Мейнард кивнул.

– К черту это дело, давай возвращаться. Может быть, телефон починили.

Пока Юстин сматывал удочки, Мейнард оглядел море. Впереди, к западу, ему вдруг попалась на глаза небольшая коричневая точка, низко державшаяся на воде. Он проверил, закреплены ли удочки, завел мотор и направил судно на запад.

– Я думал, мы возвращаемся, – заметил Юстин.

– Да. Через минуту. – Мейнард указал на точку.

– Что это такое?

– Не знаю. Черепаха, может быть, или акула. Мы посмотрим.

– Зачем?

– Просто так... – Мейнард улыбнулся. – По Восемьдесят девятой улице ты можешь ходить целыми днями, а то и неделями, и не увидишь ни одной акулы. Согласись, что это так.

Точка быстро обретала форму.

– Это лодка, – сказал Юстин.

– Больше похоже на каноэ.

– Как она сюда попала?

– Приплыла, должно быть, оттуда... с Уэст-Кайкоса. – Мейнард махнул рукой в сторону серой массы, видневшейся на западном горизонте.

Лодка оказалась выдолбленным стволом дерева, суженным с обоих концов. Мейнард сделал круг, осматривая ее. Она была пустой, если не считать одного грубо вытесанного весла.

– Смотри! – сказал Юстин. – Вон там. Мейнард скосил глаза. Солнце стояло высоко, так что поверхность воды сверкала, зеркально отражая его сияние.

– Что ты там увидел?

– Кто-то плывет.

– Ясно, – Мейнард все еще был ослеплен блистающей завесой солнечного света. – Наверняка плавучее бревно.

– Бревно не машет руками.

Мейнард сел на корточки под навесом, рядом с Юстином, и прикрыл глаза от солнца. Он увидел крошечный силуэт, машущую руку.

– Черт бы меня побрал! Должно быть, свалилась за борт. Это была молодая девушка, державшаяся на воде с помощью оранжевого спасательного жилета на капоке, растительном пухе. Она махала рукой, но то, как она махала, показалось Мейнарду странным: в ее взмахах не было лихорадочности, не было отчаяния. Ее рука двигалась туда-сюда, как метроном. И она не вопила, не кричала, и не говорила ни слова, даже когда они приблизились.

Мейнард поставил ручку управления в нейтральное положение, позволив судну подплыть к девушке.

– Вы не ранены? – крикнул он. Она ничего не ответила, но качнула головой: нет. Он выключил двигатель, чтобы не зацепить ее случайно винтом. Встал на колени на корме и, когда лодка приблизилась к девушке, протянул ей руку.

– Я рад, что мы оказались поблизости. Вы могли бы тут плавать целую неделю, и никого не встретить. – Его пальцы коснулись ее запястья. На вид ей было лет двенадцать-тринадцать, белая кожа, светлые волосы.

– Как вы проплыли такое расстояние?

Он схватил ее за запястье, оперся о транец и потянул. Что-то было не так: она была слишком тяжелой. В глазах ее застыл панический ужас.

– Что за...?

Она была буквально отдернута назад, и он тщетно тянулся к ней рукой. Он заметил резиновую трубку, торчавшую у нее из платья за головой.

Раздался всплеск, вода взбурлила, что-то пронеслось мимо его лица. Он упал назад – в то время как топор вонзился в палубу.

Мейнард отполз с кормы и встал на ноги. Девушка исчезла, и теперь на палубе на корточках стоял мужчина, стараясь отдышаться, и вода текла у него изо рта и носа. Его длинные волосы прилипли к голове и плечам. Обрывки водорослей свисали с бороды. Рубашка его была рваной и заляпанной, брюки превратились в лохмотья.

Подняв топор над головой, не отводя глаз от Мейнарда, мужчина протянул руку назад и нагнулся. Он втянул на палубу мальчика – темнокожего, худого, с черными быстрыми глазами.

Мужчина вручил мальчику топор.

– Теперь, парень, – он указал пальцем на Мейнарда, – разделайся с ним!

– Юстин? – Мейнард повернул голову. Юстин съежился за рулевой консолью. – Оставайся там! Мальчик неловко держал топор. – Разделайся с ним, я сказал! – завопил мужчина.

Мальчик не двинулся с места.

Мужчина вытянул из-за пояса тонкий обоюдоострый кинжал. Он ткнул им мальчика под ухо, появилась кровь.

– Ты, португальский ублюдок! Делай то, чему тебя учили!

Мейнард сунул руку под рубашку, достал пистолет. Он дослал патрон и направил пистолет на мужчину.

– Брось это, – пистолет дрожал в его руке. Никогда еще не направлял он заряженное оружие на человека. Все в нем – его воспитание, его тренировка, его опыт – протестовало против этого. “Если ты направляешь пистолет на другого человека, – говорил его отец, – то лучше пожелай смерти мне”.

Он подставил левую руку под правую, выравнивая пистолет.

Мужчина весь подобрался и, напряженно покачиваясь, – как кобра, готовая рвануться вперед, – перебрасывал нож из руки в руку.

Мейнард смотрел поверх пистолета, вдоль ствола, стараясь держать на прицеле открытый рот мужчины.

Мужчина взвизгнул и прыгнул, и Мейнард выстрелил ему в лицо. Пуля 32-го калибра была слишком маленькой и слишком быстрой, чтобы остановить мужчину, так что, хотя он и умер, будучи еще в воздухе, – пуля прошла через левый глаз и вышла за правым ухом – он продолжал движение. Его труп, ударившись о планширь, упал на палубу к ногам Мейнарда.

Мейнарда охватило отвращение. Он уставился на поднятое кверху лицо, на один – безразличный – глаз и на сочащуюся кровью полость, где раньше была его пара. Несколько секунд назад это был человек, теперь же – просто мясо, падаль. Он вызвал эту перемену, передвинув палец на одну восьмую дюйма.

– Папа! – крикнул Юстин.

Всего лишь секунда потребовалась Мейнарду, чтобы предупреждение проникло в неразбериху его мыслей, но он опоздал: темнокожий мальчик бросился на него, как гиббон, – ноги сомкнулись на его талии, одна рука вцепилась в лицо, другая дико размахивала топориком, зубы клацали около его лица и шеи.

Мейнард ничего не видел. Он попытался оторвать от себя мальчика, но это было все равно что отрывать щупальца спрута: как только он отрывал одно, другое его царапало, ударяло или резало. Пистолет выпал из его руки.

Мейнард, спотыкаясь, отступил назад. Подняв руку, он захватил клок волос, но не успел он потянуть за них, как мальчик повернул голову и прокусил его пальцы до костей. Топор бил его в спину – мелкими, режущими ударами, рвущими кожу. Рука вцепилась в его глаза, стараясь влезть в них. Он остановил одну руку, затем другую и ощутил, как зубы впиваются в его щеку. Тогда отпустив руку, он ударил кусающийся рот, и отпущенная им рука воткнула палец ему в ухо.

В голове пронеслась мысль: за борт! Там мальчишке придется отцепиться. Он вслепую сделал несколько шагов, глубоко вдохнул и прыгнул.

Он услышал странный, пустой, взрывной – тем не менее отдаленно знакомый – звук; так однажды школьный автобус, в котором он ехал, ударился в дерево, заскользив на льду. Звук превратился в тихий шум, и он оказался на вечеринке, в “Тудей” – кого-то там провожали на пенсию. Почему на вечеринке такой шум? Кто-то попытался с ним заговорить, но шум заглушал его голос. Затем гости вышли на улицу, была зима, – и ему стало холодно.

Затем шум утих, и не осталось ничего. Мальчик выбрался из-под Мейнарда и оставил его лежать на палубе, с головой в стоке под навесным мотором. На самом моторе, на стальной скобе, остался клок волос – там, где Мейнард ударился головой. Мальчик, свесившись с кормы, помог девочке влезть на палубу. Она дрожала от долгого пребывания в воде. Протянув руку за голову, она попробовала выгатить из платья резиновую трубку, но не смогла ее достать. Мальчик протолкнул трубку вниз. Она была вроде перевернутой буквы “У”. Мужчина и мальчик, держась за ее ноги, дышали сквозь эту трубку.

Юстин стоял за рулем и смотрел на тело отца. Кровь из раны на голове Мейнарда стекала по его шее в канавку, перемешивалась с отработанным маслом и водой, и вытекала через отверстие в борту. Юстину хотелось подбежать к отцу, смягчить его боль и упросить его очнуться. Ему хотелось, чтобы отец встал, и улыбнулся, и сказал, что все это было шуткой. Его трясло, хотя холодно ему не было, и зубы его стучали.

Радиопередатчик был на рулевой консоли, за его правой рукой. Он передвинул руку на несколько дюймов влево, включил передатчик, и взял микрофон. Наклонившись, он нажал на микрофоне кнопку “Передача”.

– Помогите! – прошептал он. – На помощь! Они убили папу! – Он поднял глаза и увидел, как по широкой дуге опускается кулак темнокожего мальчика. Он хотел было поднырнуть под него, но кулак ударил его по уху так, что Юстин покатился по палубе.

– Никто теперь тебе не поможет, – сквозь зубы сказал мальчик. – Теперь тебе никогда уже никто не поможет. Ты теперь сам по себе, сукин сын!

Он поднял болтающийся микрофон.

– Эй, Мэри, давай споем им песенку.

* * *

Виндзор стоял на кухне, слушал радио. Прием был слабым, в микрофоне стоял треск, но он без труда разбирал слова. Он слышал два голоса, оба были высокими, детскими, и очень веселыми. Они пели:

Ты выманил у друга последнюю гинею;

Монаха и священника убил – и рад!

Бедняге негритенку ты горло перерезал;

Ах, проклятый кровавый пират!

Виндзор не стал ждать смеха, который, как он знал, за этим последует. Он выключил радио и грустно произнес:

– Да будут паруса твои всегда полны ветра, друг мой.

Глава 10

Зачем они его тащили? Он сказал им, что ему неохота танцевать, но они его не слушали. Его силой уложили на пол, тянули за руки и за ноги. Они делали ему больно, но их это не волновало. Чем больнее ему было, тем больше они веселились. Пожалуйста, пить. Я так хочу пить! Хотя бы глоток. Потом он попробует танцевать. Он обещает.

Танцоры ушли, сон поблек, и осталась только боль – острое биение крови в голове и, что еще хуже, ощущение, что его ноги и руки были вывернуты со своих мест.

Его глаза открылись, и он увидел небо. Он висел лицом вверх, под ним ничего не было, была только боль в плечах и бедрах. Он приподнял голову, положив подбородок на грудь, и увидел свои ноги – вокруг лодыжек были обвязаны веревки, закрепленные на двух деревянных колышках. Он снова откинул голову назад и посмотрел на руки – они были подвешены в воздухе, привязанные веревками к двум другим колышкам. Колышки были вбиты в колесо со спицами.

Он лежал на дыбе.

Он повернул голову сначала в одну, затем в другую сторону. Он находился на небольшой песчаной поляне, окруженной колючим кустарником. В одиночестве.

Он услышал музыку, передававшуюся по радио, хор с оркестром, это был гимн:

Блистающее море велико,

Но еще больше любовь Его,

Она больше, чем ты и я,

Она больше, чем наша любовь,

И Он всегда с тобой,

Как в перчатке рука.

Гимн кончился. Раздался голос: “И теперь, мой товарищ по плаванию...” Этот голос прервался и послышался другой – близкий и живой, – который произнес нараспев:

– Души праведных находятся в руках Божьих, и да не коснется их никакое страдание. Итак, наш товарищ, Рош Санден[9]. человек праведный и правдивый, ушел в обитель Господа. Все люди единожды приходят в жизнь, и так же единожды уходят. Когда мы снова его увидим? Кто может пересчитать песчинки в море, капли дождя, и дни вечности?

Хмурое общее “аминь”.

Зазвучал другой голос, звонкий и уверенный:

– Гуди Санден, по Закону ты – наследница имущества Роша, и оно переходит к тебе. Так же по Закону, ты будешь получать еду из общих запасов, в соответствии с твоими нуждами, и десятую часть нашей добычи. Так же по Закону, тебе предстоит распорядиться тем, кто вызвал уход Роша из этого мира.

Женщина издала неистовый вопль мщения.

Мейнард напряг мышцы живота и, задержав дыхание в ожидании боли, выгнул спину и бросил руки вверх, в надежде ослабить веревки и освободить руки. Ему это не удалось, и он упал назад, так что плечи пронзила боль. Он вскрикнул.

– Он проснулся! – крикнул кто-то, и толпа хлынула на поляну.

– Только для того, чтобы заснуть опять, – произнес другой голос.

Толпа заполнила поляну и встала по кругу.

Мейнард висел на дыбе и смотрел на них. Он был напуган, но боль и замешательство отчасти заглушили его страх. Он будто бы со стороны наблюдал происходящее, в том числе и свой ужас.

Все присутствующие были мужчинами, все загорелые и грязные, одежда в пятнах крови и грязи. Некоторые были вооружены кинжалами, кто-то топорами, и у всех был хотя бы один нож.

Наступило молчание. Кольцо разомкнулось, и три человека пошли по песку к Мейнарду.

Их предводитель был высокого роста, с широкой грудью и узкой талией, лет под сорок. Его темные волосы выгорели на солнце и были разделены посередине пробором. Вощеные усы висели с обеих сторон его рта. На нем была грязная белая полотняная рубашка с широкими рукавами и сшитые вручную кожаные брюки, доходившие ему до колен. Его шишковатые, огрубевшие ноги были босыми. Две перевязи висели крест-накрест на его груди, в каждой по кремневому пистолету.

За предводителем шел человек постарше, его волосы были связаны сзади в косичку. На нем было широкое серое одеяние, схваченное на талии кожаным ремнем, и резиновые сапоги.

В нескольких шагах за ними тащилось жалкое подобие жен-шины, – лицо ее было испачкано угольной пылью, на голову напялен чепец. На ней был черный плащ, который она придерживала рукой. Ее глаза смотрели на Мейнарда – влажным, лихорадочным, немигающим взглядом.

Женщина, проскользнув между мужчинами, наклонилась к Мейнарду и плюнула ему в лицо. От нее разило ромом.

Высокий мужчина улыбнулся Мейнарду.

– Ты просыпайся.

– Кто вы? – Голос Мейнарда походил на сухое карканье.

– Дайте ему воды, – сказал пожилой. – Нельзя убивать жаждущего. Он предстанет скоро перед Всевышним, без причастия. Так написано.

Откуда-то сзади возникли руки и облили лицо и рот Мейнарда водой из бурдюка. Он облизал губы и глотнул, и даже это движение болью отдалось в плечах. Он взглянул на высокого мужчину и спросил опять:

– Кто вы?

– Жан-Давид Hay. Десятый в роду.

– Где мой сын?

– С другими.

– Пожалуйста, отпустите его. Он еще ребенок.

– Отпустить! – Hay рассмеялся. – Как бы не так!

– Не убивайте его! – Мейнард ощутил слезы в глазах. – Делайте что угодно со мной, но не убивайте его!

– Убивать его? – Hay, казалось, был поражен. – Зачем? Разве я убью солдата, если он еще не настолько стар, чтобы не сражаться? Разве я убью животное, если оно еще в состоянии тащить тележку? Нет. У него, может быть, будет короткая жизнь, но она будет веселой, а его конец будет его собственным творением.

– А я?

– Ты, – твердо сказал Hay, – ты умрешь.

– Почему?

Пожилой человек ответил:

– Таковы наши традиции.

– К черту ваши традиции! Скажите, что я могу сделать. Что угодно – я не хочу умирать. – Мейнард удивился спокойствию, звучавшему в его голосе.

– Ты боишься смерти? – спросил Hay. – Смерть это приключение.

Спокойствие покинуло Мейнарда так же быстро и нелогично, как и пришло к нему. Он крикнул:

– Нет!

– Что ты за мужчина? Ты такой трусливый? Тебе следует принять смерть с достоинством.

– Вы беспокоитесь о достоинстве. А у меня сейчас единственная цель в жизни – это остаться живым.

– Как тебя зовут?

– Мейнард.

– Мейнард! Благородное имя! Имя воина.

– Чепуха. Обычное имя. Кто вы?

– Я тебе ответил.

– Нет... Я имею в виду, кто вы такие? Что вы за люди? Hay повысил голос, чтобы его слышали те, кто стоял у края поляны.

– Слушайте! Этого человека зовут Мейнард. Есть ли здесь кто-нибудь, кому неизвестна эта кровь? – Мужчины заговорили друг с другом. – Это его предок прикончил могущественного Тича по прозвищу Черная Борода.

Мейнард не стал спорить. У него не было ни малейшего понятия, кто был у него в предках до прадедушки, и он был готов признать свое происхождение хоть от Иисуса из Назарета или Чингис-Хана.

– У тебя хорошая кровь, – сказал Hay. – Таким же должно быть твое сердце.

– В таком случае... – начал Мейнард. Hay поднял руку, чтобы он замолчал.

– Мануэль!

Худощавый мальчик поспешно появился на поляне.

– Приведи парня.

– Да, Л’Оллонуа.

Мейнард переспросил Hay:

– Как он тебя назвал?

– Л’Оллонуа. Детей учат так меня называть. Как и моего отца, и его отца до этого. Назад и назад в прошлое, до первого из нас, который основал это поселение во времена второго Карла.

Мейнард вспомнил это имя.

– Он был психопатом! Он ел человеческие сердца.

Hay гордо улыбнулся.

– Да. Он не терпел, когда пленники молчат.

– Индейцы разрезали его на кусочки.

– Да, и так боялись они, что эти кусочки соединятся снова и начнут за ними охотиться, что они их сожгли и развеяли пепел на все четыре стороны. Это был человек, который знал, как надо умирать!

Тощий мальчик вернулся, ведя на веревке Юстина. Руки Юстина были связаны сзади.

Мейнард повернул голову. Он ожидал, что Юстин будет в истерике от страха, но тот пребывал в апатии, глаза его тупо смотрели в пространство.

– С тобой все в порядке? – спросил Мейнард. Юстин не ответил.

– Хиссонер, – обратился Hay к пожилому мужчине, – скажи ему.

Мужчина положил руку на голову Юстина и сказал:

– Время жить и время умирать. Господин умирает, и сыну переходит его имя. Человек может умереть, но имя его продолжает жить. Человек может умереть, но о делах его поют вечно. Ты станешь свидетелем обряда ухода, а когда с этим будет покончено, твое имя будет отражать былую славу. Ты будешь зваться Мейнард Тюэ-Барб[10].

Hay поднял руки:

– Мейнард Тюэ-Барб!

– Тюэ-Барб, Тюэ-Барб, Тюэ-Барб... – пронеслось среди присутствующих, после чего они радостно зашумели.

Этот шум, казалось, разбудил Юстина. Он взглянул на отца, затем на Hay, и сказал тихо:

– Не убивайте его... пожалуйста.

– Тихо! – сказал Hay. Он наклонился, схватил Юстина в охапку и закинул его себе на плечо.

– Он еще не мужчина, – заметил Хиссонер.

– Скоро станет. – Hay обратился к женщине. – Гуди Санден, как бы ты предпочла, чтобы это было сделано?

– Я не хочу умирать! – крикнул Мейнард. Подняв глаза, он увидел сына, покачивающегося на плече высокого мужчины. Юстин смотрел на него со слезами на глазах.

Женщина пьяно пробормотала:

– Задуши его!

– Нет! – Hay рассмеялся. – Я не буду душить человека благородного происхождения.

– Тогда я сама его задушу. Дайте мне бечевку. А в порядке одолжения я съем его глаза, когда они вылезут наружу.

– А я говорю, он не должен быть задушен. Он не сможет лицезреть смерть без глаз. Он должен видеть свою судьбу. Разложи костер у него на животе, и посмотрим, что он за мужчина.

Женщина возразила:

– Он вышиб глаз у Роша.

– Да, но Рош не был благородных кровей. Мешанина из португальца и самбо.

– Если он такой благородный, тогда оставьте его мне. Мне нужны его услуги.

– Для развлечений существуют педики. Ты можешь пользоваться их услугами.

– Педики! – Женщина плюнула на песок. – Этот может дать мне то, чего и Рош не мог, – сына благородной крови.

Улыбка Hay поблекла.

– Он должен умереть, – он взглянул, ища поддержки, на Хиссонера.

– Такова традиция, – кивнул Хиссонер.

Женщина выхватила кинжал у Hay из-за пояса и, нырнув у него за спиной, встала около Мейнарда, держа нож над его животом.

– Закон говорит, что решение принимать мне. Я его принимаю. – Ее рука опустилась.

Мейнард закрыл глаза, ожидая боли, которую он не мог себе вообразить.

Одним движением женщина рассекла купальные трусы Мейнарда от талии до паха. Она схватила его половые органы.

– Это будет моим! – Она вызывающе засверкала глазами, глядя на Hay и Хиссонера. – Я осную род, о котором будут петь в будущем. Это мое право.

Собравшиеся молчали.

Мейнард слышал в ушах биение крови. Боль приходила и уходила волнами. Он видел руку женщины, но ее крепкую хватку он не ощущал – жгучая боль в ушах и бедрах перекрывала все другие ощущения.

Первым заговорил Хиссонер.

– Закон. Это ее право.

– Но традиции... – начал Hay.

– Традиции – это обычай, а Закон – это правила. Закон говорит, что она имеет право решать.

– Но решать означает...

– ... это не означает убить, если разобраться по сути. Hay был недоволен. Одной рукой он снял Юстина с плеча и опустил его на песок. Он сказал женщине:

– Он может жить, но только пока ты не зачнешь ребенка. Он твой. Если он хоть однажды нарушит Закон, проклятие ляжет на тебя. Этими самыми руками, – он поднял руки к лицу женщины, – я вырву тебе матку и брошу ее в море.

Осмелев от выпитого рома и своей победы, женщина встряхнула органы Мейнарда.

– А если это плохо мне послужит, я брошу это в море, – она рассмеялась, и толпа отозвалась волной облегченного смеха.

– Ты умрешь плохо, – сказал Hay Мейнарду. – Что ты делаешь в жизни?

– Я пишу.

– Писец? Тогда, вероятно, ты будешь делать двойную работу. У нас не было писца со времен Эсквемелина.

– Эсквемелин? Вы знаете про Эсквемелина?

Хиссонер перебил его, предостерегающе грозя ему пальцем:

– Ты должен знать, что ты во власти женщины. Поступай правильно со вдовой. Так говорил Ездра.

– Снимите его, – сказал Hay и повернулся, чтобы уйти. Юстин не пошел за ним. Он остался рядом с отцом, в то время как двое мужчин обрезали веревки и опустили Мейнарда на песок.

С края поляны Hay позвал:

– Пошли, парень! Он больше не отец тебе. Он теперь лишь катамит при этой карге.

Уже едва сознавая, что происходит вокруг, Мейнард все же почувствовал, что Юстин колеблется, и понял его.

– Иди, – прошептал он. – Делай что угодно. Смирись с этим. Главное, оставайся живым. – Мейнард боролся с наплывавшим на него туманом, пока не увидел, что Юстин повиновался. Затем сознание покинуло его.

* * *

Он не знал, сколько времени он проспал, так как сон его был беспокойным и сопровождался ужасающими в своем реализме кошмарами. Иногда ему становилось невыносимо жарко, и он чувствовал, как его лицо обтирают мокрой тряпкой, пропитанной уксусом, иногда он замерзал, и его накрывали шершавой грубой тканью, покалывавшей его обнаженное тело.

Он проснулся ночью, лежа на сплетенной из травы циновке. Он находился в хижине, сделанной из травы и глины, в виде полушария восемь на восемь футов. Когда он попытался пошевелиться, то почувствовал, что ему что-то мешает, и увидел, что его руки и ноги покрыты растительными припарками. Резкая боль превратилась в ноющую.

Женщина сидела рядом, скрестив ноги, на грязном полу, и что-то перемешивала в чаше. Черный плащ она сменила на серое пончо, отмыла лицо от угольной пыли и постригла свои сальные волосы. Оставался только мягкий коричневато-светлый пушок длиной дюйма два. Мейнард не мог определить ее возраст. Ее угловатое лицо потрескалось от соленого воздуха и солнца. Пальцы двигались напряженно, аритмично, суставы распухли. Но во влажном климате артритом болеют даже очень молодые люди. Ее грудь – насколько он мог рассмотреть ее контур под пончо – была высокой и крепкой, а ноги – стройными. Приняв во внимание то, что из-за погоды и скверных условий, в которых она жила, она могла выглядеть старше своих лет, он предположил, что ей вполне может быть лет тридцать-тридцать пять.

Хижина освещалась карманным фонариком в резиновом корпусе, торчавшим между двумя кирпичами на полу.

Указав на фонарик, он спросил:

– Откуда это взялось?

– Добыча. Рош взял ее. Это была богатая добыча. Целых два ящика баллончиков от насекомых. Персики. И орехи тоже. И ром! Он гудел всю неделю. И все остальные тоже.

– А что происходит, когда батарейки кончаются?

– Кончаются, и все. Как и все остальное. Появляются другие. – Она подвинула ему еду. – Ешь.

Это был кусок рыбы, соленой и высушенной, но все равно скользкой.

– Ты не готовишь пищу?

– Ты с ума сошел. Думаешь, мне охота остаться без языка?

– Не понимаю.

– Огонь опасен. Разложив костер из сырого дерева днем, ты заслуживаешь побоев. Если ты разожжешь его ночью, тебе отрежут язык.

– Почему огонь опасен?

– Ты настолько же невежественный, сколь и трусливый. Они нас заметят.

– Кто они?

– Они, – ответила она. – Другие.

Мейнард поднес кусок рыбы ко рту. Задержав дыхание, он попытался его разжевать, но тот был как резина, песок хрустел на зубах. Он вытащил кусок изо рта и уронил его на пол.

– Я не очень голоден.

– Я так и думала, – сказала она. – Я позабочусь об этом позже.

Мейнард лег и подвигал руками и ногами. Боль утихала.

– Что здесь? – Он похлопал по одной из припарок.

– Таволга.

Таволга, подумал Мейнард. Где он читал о таволге? Моррисон, Эрнл Брэдфорд, Гомер? Нигде, но Гомер пробудил какие-то воспоминания. Таволга – это кустарник, кору которого древние греки использовали как болеутоляющее. В наши дни экстракт ее коры называют салициловой кислотой. Аспирин. Откуда она узнала о таволге?

Он поинтересовался, как можно осторожнее:

– Здесь... религиозный приют?

– Что?

– Вы все здесь вообще... ну, ты понимаешь... члены какой-то секты?

– Что?

Мейнард отбросил нерешительность.

– Что это за место, черт побери?

– Ты еще не очухался от боли.

– Кто эти люди?

– Это место – наш дом, – сказала она так, будто бы объясняла что-то маленькому ребенку. – Эти люди – это мои люди.

– Сколько времени вы здесь живете?

– Мы всегда здесь жили.

Он посмотрел ей в глаза, надеясь найти хотя бы намек на ложь или шутку.

Она ему улыбнулась – ей нечего было скрывать.

– Ты здесь родилась? Она поколебалась.

– Я всегда была здесь.

– Сколько тебе лет?

– Я была женщиной сто раз, – сказала она. – Мы это отпраздновали.

– Что ты имеешь...? – Мейнард остановился. Вероятно, она имела в виду менструальные циклы. Сто циклов, сто месяцев – немногим больше восьми лет. Впервые у нее это было, скажем, в двенадцать. Так ей, наверное, лет двадцать...

– У тебя нет детей.

– У меня было двое, но их убили.

– Почему?

– Слабые. Это было заметно. Рош их сделал, но у него всегда был сифилис. – Она плюнула. – Свинья. Ты – мой последний шанс.

– В отношении ребенка?

– Хорошего ребенка.

– А если ты не...?

– Я прекращаю быть женщиной. Я присоединяюсь к сестрам.

– Каким? Монашкам?

– Монашкам! – Она рассмеялась. – К проституткам.

– Тебя заставляют стать проституткой?

– Никто меня не заставляет. Это традиция.

Мейнард с трудом поднялся на ноги.

– Где...?

Женщина поняла его нужду. Она подошла ко входу в хижину и отвела закрывавшую дверной проем шкуру.

– Иди за мной.

Мейнард, качаясь, выбрался за дверь. Он пошел за ней сквозь кустарник. Она остановилась и указала на открытую канаву шириной фута два и длиной двадцать-тридцать футов. Из канавы неслась мушиная “симфония”.

Мейнард не знал, как пользоваться этой канавой, но не стал задавать вопросы.

Женщина стояла рядом, уперев руки в бока.

Достоинство, подумал Мейнард, сквозь застилающий глаза туман глядя на женщину. Умри с достоинством, но живи как свинья.

– Теперь ты в форме, – сказала женщина.

– Мне кажется, я сейчас умру.

– Рано. Ты еще должен сделать свое дело. Пошли, – она взяла его за руку и потащила от канавы.

– Ты шутишь, – сказал он.

Она повела его по лабиринту узких, заросших тропинок. Насекомые следовали за ними по пятам. Москиты тучами бросались на его спину, мухи вились вокруг ног и садились в уголки рта.

Он был слишком слаб, чтобы смахивать их. Он слышал голоса неподалеку, приглушенный разговор – но никого не видел.

Они вышли из кустов на берег. Она завела его в воду и вымыла, протерев влажным песком и промыв соленой пеной.

Затем она отвела его в хижину и приказала лечь на циновку. Она задернула шкуру в дверном проеме, так что мириады мошек оказались пленниками в хижине.

– Сегодня нет ветра, – сказала она. – Ветер – это единственное, что спасает. Если бы не он, здесь был бы сумасшедший дом. – Она достала горсть чего-то из горшка и опустилась на колени рядом с Мейнардом.

Встревожившись, Мейнард спросил:

– Что это за дрянь?

– Свиной жир.

– Где ты им будешь мазать?

– Везде, – она рассмеялась. – Больше у меня ничего нет, чтобы отпугивать насекомых. Рош мог бы взять партию репеллента из последней добычи. У него был хороший выбор. Но он выбрал ром.

Она сняла свое пончо и, обнаженная, вся намазалась жиром. Ее кожа блестела в луче фонарика.

Мейнарду свиной жир напомнил его детские годы, когда отец по утрам в воскресенье готовил бекон и колбасу и жарил яйца в оставшемся жире.

– Где мой сын?

– С другими мальчиками.

– Их много?

– Нет, только двое. И девочка, Мэри. Их число меняется, – она откинулась и стала натирать жиром внутренние поверхности бедер.

– Что они с ним сделают?

– Сделают? Ничего. Они научат его самостоятельности.

– А есть еще такие, как я?

Она покачала головой.

– Ты единственный, единственный из всех, кто вообще когда-либо оставался в живых.

– Почему?

– Закон говорит, что взрослый человек развращен. Только молодежь чиста.

– О каком законе ты говоришь?

– Ты узнаешь... если доживешь. – Она стала мягко втирать жир Мейнарду в лицо. Она натирала ему шею, грудь, ноги, ступни. Она ничего не пропускала. Ее пальцы успокаивали, и когда она массировала его бедра, он, начав засыпать, всхрапнул.

Она ударила его по рту тыльной стороной ладони. Ее костяшки разорвали трещины на пересохших губах. Посмотрев в его встревоженные глаза, она взяла из горшка еще жиру и занялась его половыми органами.

– Ты пока не будешь спать.

– Но... я не могу!

– Можешь. Я тебе докажу.

– А у тебя сейчас...?

– Подходящее время? Нет. Но мы должны готовиться к этому дню.

Глава 11

– Похоже на маисовую кашу, – сказал он, уставясь в чашу из необожженной глины.

– Это и есть каша. Корни маниоки и бананы. Тебе будет полезно.

– Я не очень... – Он осекся, увидев, что она отложила свое шитье. Он стал есть. Она улыбнулась и вернулась к шитью.

Маниока была белой, вязкой и безвкусной, бананы перезрели и были жутко сладкими. Вкус каше придавал только мускатный орех.

Но даже если кашу еще можно было есть, то ее шитье было явно неудобоваримо и вызывало тошноту. При помощи большой иглы для шитья парусов она шила нечто – одежду? – из необработанных, испускавших зловоние кусочков шкуры недавно убитого животного.

– Что ты делаешь?

– Брюки. Для тебя. Я не могу допустить, чтобы ты изжарил себе задницу.

– Вы не выделываете шкуры?

– Зачем? Их выделывают солнце и вода. Когда они выделываются на том, кто их носит, они лучше к нему подгоняются, – она сжала края шкуры, и что-то липкое потекло у нее между пальцев.

Запах заставил Мейнарда скривить губы.

– Они убийственно пахнут.

– Да, – она подняла глаза. – А как же еще?

Кто-то отвел закрывавшую вход шкуру, и, наклонившись, в хижину вошел Hay. Он нес деревянный сундук с бронзовыми Ручками по бокам. Он поставил сундук на землю и кинул женщине цепь.

Она посмотрела на цепь, затем на Hay. Мейнарду показалось, что она хотела возразить, но вместо этого сказала:

– Как хочешь.

– Я не стану подвергать опасности пожилых людей, – резко сказал Hay, – только ради твоего... любимца. – Он повернулся к Мейнарду и хлопнул ладонью по сундуку. – Вот, писец. Приводи это в порядок. Наши правопреемники будут тебе благодарны.

– Где мой сын?

– У тебя нет сына. У тебя ничего нет. Скоро ты вообще перестанешь быть чем-то, – по крайней мере, в этом мире. – Глаза Hay были холодными, никаких эмоций; он ждал, когда Мейнард отведет взгляд.

Мейнард не стал этого делать.

– Я хочу его видеть.

– Как-нибудь, возможно, если он согласится. Я его спрошу. – Hay двинулся к двери, обратившись на ходу к женщине: – Займись работой. Гуди. Когда ты будешь шлюхой, тебе можно будет жить как шлюхе. А пока ты женщина, работай как женщина. – Он вышел.

Мейнард заметил, что ее руки тряслись, когда она делала последний стежок в шкурах. Со злобой она швырнула их в грязь.

Ему хотелось ее успокоить, но он не знал как. Он попробовал:

– Гуди – это хорошее имя.

– Это не имя, – сказала она. – Это занятие, как говорили в старые дни. Гуди значит “хорошая жена”. Меня зовут Бет. – Она подняла конец цепи. – Иди сюда.

Она дважды обернула цепью его шею, встала, перекинула один конец через балку, затем соединила оба конца при помощи нового блестящего замка с цифровыми комбинациями. Защелкнув дужку, она перекрутила три колесика с номерами.

– Ты действительно думаешь... – начал Мейнард.

– Он этим озабочен. Теперь может не беспокоиться. Если ты попытаешься сбежать, тебе придется тащить с собой весь дом.

– А ты когда-нибудь думала о том, чтобы сбежать?

– От чего? – спросила она. – Куда?

– Такая жизнь тебе не очень-то подходит.

– Я не знаю никакой другой.

– Ведь мир гораздо больше, чем... – Мейнард сделал широкий жест.

– Нас учат, что это “большее” хуже, а не лучше.

– Я бы мог тебе рассказать...

– Да, – перебила она, – а я могла бы послушать, и работа не будет сделана, и моей наградой будет гнев Л’Оллонуа. Как Жан-Давид Hay, он человек – такой, каким Бог сделал людей, но как Л’Оллонуа, он – творение Властителя Тьмы. – Она взяла плетеную корзину, железную мотыгу с короткой ручкой и грубое мачете, и вышла из хижины.

Оставшись один, Мейнард сел на земляной пол и прислушался. Он слышал шепот бриза в сухих листьях, щелчки и стрекот насекомых, хриплые жалобные крики морских птиц и, вдалеке, звуки молотков и пил, и мужские голоса.

Он исследовал замок, соединявший концы цепи. На нем не было ни царапин, ни тусклых пятен, его все еще покрывала пленка кремния. Он решил, что замок этот раньше ни разу не использовался. Вероятно, его взяли с недавно захваченной лодки и хранили в заводской упаковке.

Механизм замка содержал тысячи возможных комбинаций. Из них Мейнард мог исключить только одну – ту, которую Бет оставила на замке, – 648. Он перекрутил колесики на 111. Затем он попробовал 121, потом 131, 141. Он, в конце концов, неизбежно нашел бы комбинацию, но на поиски могли уйти дни, если не недели, так как он мог возиться с замком, только когда был один, а он не знал, часто ли и надолго ли она будет уходить.

Дергая за дужку после набора 191, он заметил крошечное отверстие в боковой стенке замка. Сначала он не понял, для чего оно. Затем вспомнил, как Юстин прятал полученные на день рождения деньги в сейф, который закрывал с помощью комбинационного замка. В отличие от замков, с которыми Мейнард был знаком, ключевые комбинации которых ставились производителем и были постоянными, на этом замке комбинации ставил и менял сам владелец замка. Мейнард вспомнил, как Юстин, вставив в отверстие тонкую спицу, набрал на замке последние три цифры номера их телефона. Когда он вытащил спицу, эти цифры стали ключевой комбинацией.

Мейнард пораскинул мозгами: предположим, комбинации этого замка можно было менять; предположим, что он был новым, и им раньше не пользовались; предположим, что эти люди сочли инструкции слишком сложными, и не стали беспокоиться о том, чтобы изменить комбинацию.

Тем не менее, производитель все же должен был поставить хоть какую-то комбинацию. Какая из них была простейшей, наиболее логичной? Он набрал 000 и потянул за дужку.

Замок открылся.

Мейнард улыбнулся про себя, удовлетворенный своей догадливостью. Ему захотелось снять цепь, уйти из хижины и порыскать по острову в поисках лодки, на которой можно было бы убежать. Нет, сказал он себе. Слишком рано, он слишком мало знал о том, где он находится и с кем; слишком велик был риск, что его схватят, и неизвестно, какое наказание ему могут придумать за побег. Он не знал, где Юстин. Конечно, все его теперешние знания давали ему некоторое преимущество, но он должен был хранить их, пока не сможет использовать с наибольшей выгодой.

Он защелкнул замок и снова поставил колесики на 648.

Подобравшись к сундуку, который оставил Hay, он открыл его. Тот был набит бумагами: отдельными листами – старыми, потрепанными и пожелтевшими; пачками, перевязанными бечевкой из растительных волокон; измятыми бумажными обрывками. Все – написаны от руки, и на многих из них чернила поблекли и стали едва различимы.

Он подполз ко входу, отвел шкуру и закрепил ее камнем. Подтащив сундук к свету, он достал оттуда первое, что попалось под руку, – грубый, шероховатый пергамент, блеклые коричневые буквы покрывали ломкий, потрескавшийся от времени лист.

Это, по-видимому, была страница из записной книжки или дневника, написанная в спехе. Однако писавший позаботился о том, чтобы отметить кой-какие детали.

“Отчет о событиях дня 7 сентября 1797, написанный кровью мулата из-за бестолковости квартирмейстера, уронившего и разбившего чернильницу.

На рассвете заметили двухмачтовую баркентину и стали ее преследовать. Слишком быстра для нашего больного корабля. Течь началась далеко в море, законопатили салом. Чуть не утонули, но добрались до берега.

Ром весь кончился. Все несчастные и какие-то трезвые, слишком трезвые. Все в замешательстве! Негодяи что-то замышляют – опять разговоры о том, чтобы разделиться, – так что я срочно стал искать добычу, любую добычу, где был бы ром; взял одну – торговое судно с большим количеством рома на борту, так что поддержал общий дух, здорово поддержал, потом все опять стало хорошо”.

В конце – росчерк: “Л’О. V”.

Доставая бумаги из сундука, Мейнард стал раскладывать их вокруг себя в хронологическом порядке. Самые старые манускрипты, датированные 1680-ми годами, он клал слева, самые поздние записи, написанные на почтовой бумаге, датированные 1978 годом, – справа. Сначала он старался смотреть только на дату документа, но в глаза ему бросались отдельные слова и фразы, и он не мог не читать.

“Буря прибила к берегу корабль, – говорилось в бумаге, датированной 1831 годом и подписанной “Л’О. VI” – прапрапрадедом Hay. – Наменял у шкипера спиртного. Он, похоже, из буканьеров старой закваски, пьет как сволочь, и в башке кое-что имеется. Он задавал мне разные хитрые вопросы – явно что-то замышлял; так что я расправился и с ним и с его командой, они даже под пыткой не хотели сказать, что у них на уме. Хиссонер умыл руки и сказал, – все мы будем прокляты, так что я и его приговорил к мечу, после того как сказал ему, что его речи – это речи недруга, а если он не друг, значит он враг, и если он враг, то будь я проклят, если позволю ему сделать еще хоть один вдох”.

Мейнард выявил в этих документах определенную систему: чем ближе к настоящему времени они были написаны, тем большей небрежностью они отличались: их писали люди, не привыкшие держать в руках перо и не питавшие особого пристрастия к деталям. Отчеты о кораблях, захваченных в 20-х годах, рассказывали о некоторых методах захвата (“... провертел дыру в днище, набил порохом и взорвал его...”), о захваченных грузах и о количестве убитых. К 50-ым годам перечислялись только захваченные ценности и число пленников. А самый недавний отчет представлял собой маленький обрывок почтовой бумаги, на котором было написано: “Спортивная яхта «Марита», убито двое, один взят живым. Фрукты, ром и т.д. Потоплено”.

Мейнард, запустив руку поглубже в сундук, вытащил что-то похожее на несколько толстых тетрадей одной книги – потрепанные и засаленные страницы удерживались полосками тонкой, чешуйчатой кожи. Отодрав кожаные полоски, он склонился над поблекшим титульным листом: “Буканьеры Америки” – было написано там, – “Правдивое повествование о наиболее примечательных нападениях, совершенных в последние годы у берегов Вест-Индии буканьерами Ямайки и Тортуги (как англичанами, так и французами), написанная Джоном Эсквемелином (одним из буканьеров, присутствовавшим при этих трагедиях)”.

Согласно едва различимому клейму печатника, эта книга была первым английским изданием, опубликованным в 1684 году в переводе с голландского.

Много лет назад Мейнард читал Эсквемелина. Его приятель, историк, расхваливал эту книгу, считая ее единственным надежным источником по ранней истории так называемого Испанского Мэйна, и тот факт, что такая книга существовала – и вообще была написана – свидетельствовал о дерзости и немалой удачливости ее автора.

Эсквемелин приплыл в Новый Мир – как подмастерье – в 1666 году, но едва корабль пришвартовался в Тортуге, юношу продали в рабство. Его купил генерал-губернатор Тортуги, которого он описывал как “самого жестокого тирана и самого вероломного человека, когда-либо рожденного женщиной”. Эсквемелин подвергался побоям и голодал, и единственное, что спасало его от смерти, это то, что хозяин понимал – если мальчик умрет, пропадут его тридцать реалов (зарплата умелого моряка тогда едва ли составляла два реала в месяц). Эсквемелин был продан затем хирургу, который его кормил, хорошо с ним обращался, научил его основам хирургии и, наконец, освободил его в обмен на обещание, что если Эсквемелин когда-нибудь окажется при деньгах, он заплатит хирургу сто реалов.

Эсквемелин решил пойти в буканьеры, следующие несколько лет он провел на буканьерских кораблях, в качестве хирурга, – положение, авторитет и жалованье которого были сравнимы с состоянием медицинской науки в те времена, – это значит, что ему почти ничего не платили и почти каждый был над ним начальником. Но он имел неплохую голову на плечах, и, хорошо владея пером, поставил перед собой тяжелейшую задачу – написать хронику эры пиратов. Он все испытал: болезни, сражения, засады, предательство и жестокость, а в 1672 году вернулся во Францию и написал книгу.

Книга имела небывалый успех, но принесла автору не только мировую известность, но и немало хлопот: она вызвала к жизни многочисленные судебные иски, например, иск сэра Генри Моргана, заявившего, что он не имеет ни малейшего сходства с тем хищным и жестоким гением, каким его изобразил Эсквемелин.

Что поначалу привлекло Мейнарда – почему он и стал интересоваться буканьерами – так это то, что они смогли выжить: люди посредственных талантов, не имевшие особых притязаний, ухитрялись выживать в бесплодных пустынях (это метафора, подумал Мейнард, для большинства из нас). Они вызывали тревогу у самой могущественной нации на земле. Многие из них умирали от болезней, многие гибли в бою, или их казнили их враги, – но кто-то достигал богатства, уважения и даже признания.

Они начинали как беглые рабы, подмастерья, не выдержавшие плохого обращения, потерпевшие кораблекрушение моряки, сбежавшие заключенные, – отбросы, случайно или намеренно отколовшиеся от цивилизованного мира. В середине семнадцатого столетия они организовали поселения на Эспаньоле и Тортуге и занимались охотой. Они убивали диких животных, обрабатывали шкуры и коптили мясо на решетках, называвшихся “буканами”, – откуда и пошло их прозвище “буканьеры”. Они никого не тревожили и, в действительности, помогали выжить многочисленным судовым компаниям, так как обеспечивали их товарами – мясом, кожами и салом – в обмен на материю, порох, мушкеты и спиртные напитки.

Когда человек становился буканьером, его прошлое уничтожалось. Он брал себе новое имя, которое могло происходить от места его рождения (как, например, Бартоломее Португальский или Рохе Бразилиано), или от физического недостатка (Луи Кривозадый, потерявший в бою одну из ягодиц). Они не задавали друг другу вопросов, а от внешнего мира требовали только одного – чтобы их оставили в покое.

Однако в Испании был издан указ о том, что вся торговля с Новым Светом должна вестись только испанскими кораблями. Невзирая на то, что флот из Испании прибывал только один-два раза в год, а по его прибытии – у них уже практически не оставалось провизии. Невзирая на то, что, следуй колонисты букве закона, они обрекли бы себя на жизнь без строительных материалов, без одежды и еды. Колонистам было запрещено выращивать сельскохозяйственную продукцию, делать собственную обувь, вести торговлю с кем бы то ни было.

Таким образом, уже одним своим существованием буканьеры поставили себя вне закона, и потому подвергались частым нападениям испанцев, которые убивали тех, кого могли схватить, и изгоняли тех, кого не могли. В своей извращенной мудрости испанцы ухитрились лишить своих колонистов и моряков жизненно важных средств существования, и, в то же время, они возбудили в этих выносливых, умелых, знающих жизнь в на море и на суше людях глубокую ненависть к Испании.

На одну охоту было трудно прожить, и буканьеры стали нападать на испанские корабли. Они плавали на небольших, быстроходных судах, более маневренных, чем большие, медлительные испанские галеоны... Они действовали скорее смекалкой, чем силой, и использовали оружие, быстро и легко достающее врага в ближнем бою: ножи, тесаки и ручные топорики, которые находили слабину в доспехах испанца и рубили его на части еще до того, как он успевал прицелиться из своей неуклюжей аркебузы.

Слухи о буканьерах разнеслись, как вирус, по испанскому флоту и испанским колониям, сначала пропорционально тем зверствам, которые они совершали, а затем – превзойдя всякую реальность. Как воскликнул один испанский моряк, увидев заполнившую его корабль пьяную рвань с дикими глазами:

“Господи, благослови нас! Это же дьяволы!”

Из всех отчетов, которые прочитал Мейнард, следовало, что самым ужасным из буканьеров был Жан-Давид Hay, взявший себе имя по месту рождения – Ле-Сабль-д’Оллонь, во Франции, – сущий дьявол для испанцев. И если от Моргана еще можно было ожидать снисхождения, то испанец в руках Л’Оллонуа был человеком, у которого оставался только вчерашний день.

Мейнард пролистал страницы книги Эсквемелина. “У Л’Оллонуа была привычка, – читал он, – если человек ни в чем не признавался под пыткой, немедленно разрубать его на части своей саблей и вырывать у него язык; он стремился сделать это, по возможности, со всеми испанцами мира”.

Далее, в той же стопке страниц, Мейнард обнаружил ссылку на событие, как раз и сделавшее Л’Оллонуа мифической фигурой. Hay схватил нескольких испанцев, и стремился получить от них информацию, которой они не располагали. Мейнард читал: “Л’Оллонуа пришел в ярость и возбуждение, он выхватил свою саблю и, разрубив грудь одного из этих бедных испанцев, вырвал своими святотатственными руками его сердце, и стал кусать и грызть его зубами, как изголодавшийся волк, говоря остальным: «Со всеми вами я сделаю то же самое...»“

В отличие от испанцев, среди своих собственных людей Л’Оллонуа пользовался популярностью. Он считался бесстрашным и справедливым человеком. Он строго соблюдал законы дележа добычи. И – самое главное – он был очень удачлив. Путешествие с Л’Оллонуа было почти гарантией богатой добычи, которая будет потрачена на надолго запомнившуюся оргию в тавернах и притонах Порт-Ройяла на Ямайке.

Мейнард предположил, что хроника Эсквемелина большей частью неизбежно была основана на слухах – его непосредственное восприятие событий, каким бы оно ни было, прекратилось с его отъездом в Европу в 1672 году. Но работы других историков, находившихся еще дальше от описываемых мест, были, естественно, еще менее достоверными и надежными. Считалось, что эпоха буканьеров закончилась к началу восемнадцатого столетия. К этому времени Испания перестала быть главной силой Нового Мира и превратилась в динозавра, осаждаемого со всех сторон несколькими нациями. Война за Испанское наследство, длившаяся до 1714 года, сделала пиратство ненужным: вместо того, чтобы оставаться вне закона, капитан судна мог вступить в союз с той или иной стороной, и грабить “вражеские” корабли под эгидой избранного суверена.

После 1714 года был установлен порядок, в соответствия с которым человек, напавший на какое-либо судно, считался просто разбойником – независимо от мотивов. И даже легендарный Золотой Век пиратов, о котором было произнесено столько напыщенных романтических речей, был сужен до одного десятилетия. К 1724 году Эдвард Тич (“Черная Борода”), Калико Джек Раккам, Сэмюэл Беллами и другие были или мертвы, или избрали себе более прозаические занятия.

Но теперь, сидя голым на земляном полу, прикованный цепью к потолку хижины, редактор отдела “Тенденции” еженедельника “Тудей” осознал, что в своих изысканиях большинство историков были вопиюще небрежны.

Он отложил в сторону страницы книги Эсквемелина, сложил остальные бумаги по датам, и продолжил чтение. Ему потребовалось немного времени, чтобы найти недостающий кусок – это был дневник, который вел первый Л’Оллонуа до того, как вышел в свое последнее плаванье.

В начале 1670-х годов буканьеры стали нападать на испанские поселения в Центральной и Южной Америке. Они превращали население, или даже сам город, в заложников, вышибали любой возможный выкуп и исчезали в своих убежищах. Но Л’Оллонуа не был более желанным гостем в большинстве буканьерских убежищ. За ним охотились, и связь с ним считалась преступлением, за которое можно было заработать тонну камней на грудь, бамбуковую спицу сквозь уши, или виселицу. Даже по стандартам его коллег, его психопатическая жажда крови считалась чрезмерной. Одно из убежищ закрылось для него после того, как он в пьяном угаре отрубил руки шлюхе, отказавшейся пить вино из заплесневелой бочки.

“То, что они называют обществом, – отметил он в своем дневнике, – слишком меня достало. Я сохраню свою свободу. Я не стану лавочником”. Он поднял паруса и двинулся к цепи необитаемых островов, известных под названием “Кайкос”.

“Бог не любит это место, – писал он, – значит, буду любить я. То, что Господь называет любовью, приносит мне печаль; а то, что люблю я, является грехом перед Всевышним. Испанцы утверждают, что Бог любит их, если так, то Он дурак”.

Мейнард подумал, что острова вполне подходили тому, кто бежал от общества. Они были лишены пищи, воды, леса и животной жизни, так что кораблям не имело смысла здесь останавливаться. Их посещали только потерпевшие кораблекрушение, чье имущество и припасы можно было конфисковать, чьих женщин, если таковые имелись, можно было “обобщить”, и чьи жизни можно было сохранить – если человек владел каким-либо полезным ремеслом, – или отнять, не опасаясь возмездия.

Хотя острова эти были не слишком приветливы, они обеспечивали неограниченное число кораблекрушений, так как находились между двумя самыми оживленными глубоководными трассами, ведущими с Кубы, с Пуэрто-Рико и из Южной Америки в Атлантический океан.

“У нас будут посетители, – писал Л’Оллонуа, – и те, кто не достанется Природе, достанутся мне”.

Он взял с собой двадцать человек: убийц, чью свободу он купил накануне казни, подкупив власти и пообещав им, что этих людей больше никто никогда не увидит; пьяниц, которых он окрутил в доках; подростков, которых он соблазнил обещаниями романтики и богатства; и шесть похищенных проституток, две из которых оказались беременными, и все – больными. Шлюх он считал для своей миссии не менее важным фактором, чем припасы и порох, – ему нужно было сохранить гетеросексуальное общество. Он утверждал, что гомосексуальность подобна цинге. Она возникала во время длительных плаваний и нарушала слаженную работу команды.

“Если Всевышний и я в чем-то и сходимся, – говорилось в его дневнике, – то это в том, что мы оба питаем отвращение к содомии. Содомит хуже чумы. Он образует странные союзы, стравливает одного человека с другим, требует всевозможных уступок. Подобного поведения можно ожидать от женщин. Во всех других случаях оно создает путаницу”.

2 июля 1671 года Л’Оллонуа нашел остров, который его удовлетворил: Юн лежит посередине архипелага – жалкий островок примерно в лигу длиной и пол-лиги шириной – и покрыт кустарником, который может обеспечить пропитание скоту. К востоку располагаются невидимые мели, которые не сможет переплыть ни одно судно, на западе – синяя вода и гавань в виде рыболовного крючка, которая скроет нас и даст возможность устраивать засады. Везде соляные болота и пустоты, которые можно превратить в хранилища воды. Жизнь будет веселой, если шлюхи прекратят свои кошачьи концерты”.

В своем дневнике Л’Оллонуа нарисовал грубую карту района, и Мейнард попытался сравнить ее с тем, что он помнил из морских карт. Навидада не было – Мейнард предположил, что Л’Оллонуа никогда его не видел, а Уэст-Кайкос и Саут-Кайкос были грубыми контурами, соприкасавшимися с банкой Кайкос (поле крестиков, обозначавших малую глубину воды). Остров Л’Оллонуа имел вид почки. Он находился в стороне от воздушных путей, от маршрутов судов, и был окружен (по крайней мере, на современных картах) предупреждениями держаться подальше.

В течение более чем трех сотен лет остров оставался невидимым, и этим людям никто не досаждал. Никто здесь не появлялся по своей воле, а если и появлялся – то не по своей, и жить ему оставалось недолго.

Неизвестно, сколь приятной была жизнь Л’Оллонуа на острове – в дневнике об этом ничего не говорилось, – зато известно, что короткой. Последняя запись датировалась б января 1673 года: “На заре я уйду на пинасе, с дюжиной парней. Я подумал, что жизнь может существовать в этой адской дыре, но некоторых вещей крайне не хватает, так что приходится изворачиваться, ртути, так как все шлюхи – чертово отродье – сифилисные; лимонов – зубы у Хиссонера болтаются, как кости в чашке; мушкетов, чтобы заменить те, у которых проржавели замки; рома; золота, так как бывают корабли, которые я не могу захватить со своей крошечной командой, и приходится с ними меняться; и, наконец, нескольких молодых парней и пары здоровых девок – если они вообще существуют на свете! Слишком много детей умирает, еще не родившись или сразу же после рождения, из-за сифилиса, или неизвестно чего.

За главного я оставил своего юного сына; то есть, эта рябая шлюха говорит, что он мой сын, хотя в ее ножнах побывал каждый из мечей нашей компании, но мне нужен сын, так что я не стал ссориться. Он – золотушный чертенок и, может быть, долго не проживет. Шамана Хиссонера я назначил регентом – редкое тщеславие! – как будто я король. А впрочем, почему бы и нет. Любой свободный человек – король. Если ребенок умрет, будет править Хиссонер, пока я не вернусь и не воткнусь в другую шлюху. Я ему верю, потому что он очень меня боится. Он будет убивать, чтобы поддержать мой порядок, потому что знает, что я последую за ним в глубины ада и сдеру с него кожу по кусочкам. Страх – это власть”.

Согласно документам, Хиссонер выждал год перед тем, как объявить Л’Оллонуа мертвым. Затем он присвоил себе полную – деспотическую – власть, только символически подчиняясь слабоумному сыну Л’Оллонуа, который получил в наследство от матери белую сифилитическую прядь в волосах. Хиссонер написал Закон и управлял в соответствии с ним.

В 1680 году на внутренних рифах разбился корабль. Среди выживших оказалась юная дочь губернатора Пуэрто-Рико. Решив, что девочка, в силу своего возраста, не может быть носительницей венерических заболеваний, Хиссонер объявил ее своей подопечной и оградил от внимания остальных пиратов. Все сочли, что он сделал это по эгоистическим соображениям. Но это было не так.

Когда девочке исполнилось четырнадцать, Хиссонер ее оплодотворил. Как только она родила здорового мальчика, Хиссонер тихо избавился от сына Л’Оллонуа. Во время тщательно продуманной церемонии, украшенной религиозной и мистической ерундой (как изучавший Библию, Хиссонер мог текстуально оправдать практически любое действие, каким бы диким или несправедливым оно ни было), он объявил, что новорожденный по праву является наследником власти. Сам же он будет регентом, пока мальчик не повзрослеет, чтобы взять власть в свои руки. Празднование сопровождалось таким количеством рома, что ни у кого не хватило голоса для возражений.

Для подстраховки Хиссонер завел с этой девушкой еще троих детей. Затем, когда ему надоела как она, так и докучливые требования похотливых мужчин, он предоставил ее в распоряжение всей компании.

Хиссонер процарствовал до 1690 года; к этому времени его первенцу, которому было приписано происхождение от главаря и которого назвали Л’Оллонуа II, исполнилось пятнадцать лет. Последний свой месяц Хиссонер провел, натаскивая мальчика по проблемам Закона. Когда он удовлетворился содеянным – в конце концов, он дал обществу новое поколение ничем не зараженных правителей, а также правила, по которым нужно жить, – он однажды ночью снял свою робу, пошел поплавать в море и не вернулся.

Мейнард порылся в бумагах в поисках текста Закона. Он был настолько заметным, что Мейнард дважды его пропускал; это была не бумага, но свиток пергамента, покрытый для сохранности толстым слоем блестящего лака.

“Поскольку мы свободные люди, – говорилось в преамбуле, – и имеем право воевать или жить в мире со всеми другими людьми, и поскольку мы в то же время Сообщество людей, в жизни которых должен быть порядок, мы утверждаем следующий Закон и клянемся Всемогущему Господу жить по этому Закону под страхом наказаний, устанавливаемых следующими статьями”.

Далее шли статьи:

“I. Каждый должен подчиняться Л’Оллонуа, или, в его отсутствие, Хиссонеру. Неподчинение карается смертью.

2. Тот, кто сбежит, или попытается сбежать, или утаит что-либо, касающееся бегства других, должен быть расстрелян. Попытка бегства карается смертью.

3. Тот, кто нападет на другого члена Сообщества, без приличествующего предупреждения, получит “кошку” (тридцать ударов). Если его жертва умрет, нападающий будет забит до смерти.

4. Тот, кто потеряет в бою руку или ногу, получит 500 реалов; если он потеряет жизнь, его правонаследники получат десятую часть следующей богатой добычи.

5. Тот, кто лишит праведную женщину ее драгоценного целомудрия без ее на то разрешения, будет расстрелян. Праведная женщина – это редкостное достояние, и запятнание ее чести карается смертью”.

Первый Хиссонер предвидел, что со временем нужды Сообщества могут меняться, поэтому к статьям он добавил послесловие: “Так как никто не может предвидеть будущее, могут понадобиться дополнения к Закону. Вычеркиваний быть не должно: статьи навечно останутся неизменными. Дополнения будут называться поправками, и их следует прикреплять ниже”.

Внизу к пергаменту была прикреплена пачка бумажек – поправки. Всего их Мейнард насчитал двенадцать. Некоторые определяли наказания за проступки, которых не существовало во время написания Закона. Запрещалось иметь радиопередатчик, к примеру. Сообщество держало только один (все другие уничтожались), и он использовался исключительно как приемник. Передача какого бы то ни было сигнала каралась смертью.

Также никто не имел права поглощать какую-либо “фармацевтику”, “чтобы обществом не овладело сумасшествие”. Все пилюли и сыворотки уничтожались, за исключением пенициллина, который Л’Оллонуа хранил и прописывал всем, у кого был “огонь в водах”.

Устроивший дым или огонь, который мог быть виден с проходящего корабля или самолета, подвергался телесному наказанию, если это было днем; то же преступление, совершенное ночью, каралось наказанием с пыткой.

Гомосексуалы допускались в коммуну, хотя и неохотно, в середине девятнадцатого столетия. Молодая женщина привезла на остров желтую лихорадку и заразила ею всех других проституток. В течение месяца женское население острова уменьшилось с двадцати шести до пяти, и, если бы не защита Закона, эти пять выживших скоро бы умерли от чересчур напряженной работы.

“Поскольку все мужчины теперь лишены возможности удовлетворять свои естественные потребности, – говорилось в поправке номер шесть, – и поскольку их жизнеспособность и стойкость страдают от этих лишений, в Закон вносится поправка об учреждении ранга катамитов, к коему следует причислять лучших из захваченных в дальнейшем мальчиков. Они будут обладать всеми правами, установленными для проституток, так как таковыми и будут”.

То, что к этому относились с отвращением, было ясно из поправки к этой поправке:

“Эта поправка будет отменена, когда возродится сообщество женщин. До этого времени катамиты будут катамитами и ничем иным. Тот, кто вмешается не в свои дела, будет расстрелян. Дерзость катамита карается смертью”.

В одной из ранних поправок признавалась бесполезность денег в повседневной жизни островитян. В случае компенсации за травмы и награды за рвение деньги заменялись продуктами и спиртными напитками. Проституткам было позволено основать свою собственную “валюту”, и они избрали деликатесы (орехи, оливки и конфеты), белье и духи. Различные изменения в валютных курсах отмечались в длинном приложении. На данный момент, согласно недавним рукописным пометкам правящего сейчас Л’Оллонуа, самым ценным товаром было следующее: 1) ружья калибра от 6-го до 12-го; 2) репеллент от насекомых “Дип-Вудсофф”; 3) репеллент “Каттер” (не очень хорош от мошкары); 4) свинец; 5) гаитянский ром; 6) новое оружие.

Почему, подумал Мейнард, современное оружие ценилось настолько низко? И если они не пользовались деньгами за последнюю пару сотен лет, что они сделали со всеми деньгами, которые накопили?

Однако гораздо больше Мейнарда озаботила поправка, сделанная в 1900 году. Ей, очевидно, придавалось большее значение, чем большинству других, так как у нее был заголовок: “О детях”.

“Поскольку состояние невинности, как можно утверждать, разрушается у всех людей по достижении зрелости, и поскольку потеря невинности вызывает рождение мирского, и поскольку мирской человек является угрозой для Сообщества, так как он обладает понятиями и знаниями, заставляющими его подвергать сомнению (и, таким образом, опасности) тот образ жизни, который мы заботливо лелеем, поэтому, начиная с настоящего времени, Сообщество не будет принимать в свои ряды никого старше тринадцати лет. Все остальные после их захвата подлежат немедленной смерти, так как можно утверждать, что их жизнь прожита полностью, и они не могут предложить Сообществу ничего, кроме разрушения и разъединения, и желания возбудить, как было неоднократно подтверждено, стремление к побегу, что привело бы к обнаружению нашего местонахождения. Ребенок – это всегда голодный едок, чье блюдо можно наполнить подобающей пищей для размышлений; блюдо же мирского человека уже наполнено нездоровой провизией”.

В дверном проеме появилась тень, закрыв ему свет. Женщина – Бет – разомкнула концы цепи. Она вытащила один конец с балки, а другой оставила на шее Мейнарда.

– Вставай.

Мейнард встал. Она взяла с полки кожаные брюки и помогла ему их надеть. Внутренняя поверхность кожи все еще была покрыта влажной кровью и слоем жира, и брюки хлюпали, когда Мейнард обвязывал их на талии. Обрывки склизкого мяса задевали его колени; от брюк поднимался тошнотворный запах.

Она намазала жиром его грудь и спину и, жестом указав на выход, произнесла:

– Наружу.

– Куда мы идем?

– Тюэ-Барб согласился с тобой встретится.

– Кто такой Тюэ-Барб? – Боль притупила его мысли; имя это было подобно мотыльку, пролетевшему в сумерках его памяти.

– Мейнард Тюэ-Барб, который был твоим сыном.

Мейнард взглянул на нее:

– Согласился? Очень любезно с его стороны.

– Помни, – сказала она, дергая цепь, чтобы побудить его двинуться к двери, – молодые здесь в почете, потому что они – это будущее. А такие, как ты, – это прошлое. Мертвецы.

Глава 12

Она повела его на цепи по извилистой тропинке в кустах. Когда они приблизились к повороту, Мейнард услышал смех.

Тропа вышла на поляну. Справа находилось прямоугольное строение, раз в восемь-десять больше, чем хижина Бет. У двери была воткнута в песок небольшая рождественская елка, украшенная дешевой мишурой, кожурой от фруктов и кусочками цветной материи.

– Откуда это? – спросил Мейнард.

– Добыча. – Бет пошла быстро, стремясь поскорее достичь противоположной стороны поляны.

Раздался еще один взрыв смеха, и двое молодых мужчин вышли из здания, толкая и хлопая друг друга. Мейнард остановился и уставился на них. Цепь напряглась у него на шее.

На одном из них был безвкусный цветастый саронг, полдюжины браслетов на каждом запястье, и кольца на каждом пальце. Другой был почти голым, белые волосы подстрижены очень коротко. Долговязое, худощавое тело было загорелым, намасленным и безволосым. Единственная его одежда состояла из кожаного гульфика размером с грейпфрут, который чуть не лопался от напряжения.

Когда они увидели Бет и Мейнарда, они перестали веселиться.

Бет, взглянув на них, плюнула на песок и рванула цепь.

Мейнарда дернуло вперед, но он успел оглянуться и увидел, что молодые люди отсалютовали Бет таким же презрительным способом.

Они подошли к следующей поляне, и Бет остановилась за несколько ярдов до конца тропинки.

– Не задерживайся здесь, – сказала она, – иначе я сломаю тебе шею. – Опустив голову и подняв плечи, она шагнула вперед.

На поляне располагалось восемь хижин, каждая обслуживалась одной женщиной. На двух из них были прозрачные одеяния, сквозь которые можно было рассмотреть все детали их тел. На одной – длинная заляпанная шелковая юбка, а выше талии – ничего, кроме губной помады, которая располагалась на ее груди кругами, центром которых были соски. Еще одна носила полный комплект нижнего белья, и при виде проходивших она повернулась к ним спиной, расстегнула сзади штаны и, обнажив свой “полигон”, издала мощный залп.

Одна из женщин рассмеялась и обратилась к Бет:

– И этот тип – твое спасение, Гуди? Довольно костлявый.

Другая прокаркала:

– Я найду тебе пса с гораздо лучшим орудием, чем у этого.

– А Рош-то и мертвый будет пострашней, чем этот! – рассмеялась третья.

– Твоя койка ждет тебя!

– Мы увидим тебя здесь еще до наступления новой луны! Мейнард покраснел и опустил глаза. Не заметив, что Бет остановилась, он натолкнулся на нее.

Она сверкала глазами, пылая от ярости.

– Вы, коровы! – крикнула она шлюхам, – я умру от старости до того, как присоединюсь к вам! – Проведя рукой по штанам Мейнарда, она схватила его органы. – А если это для вас ничто, так это потому, что способностей у вас не хватает сделать из этого что-то!...

Убрав руку, она потащила его дальше.

Стараясь за ней успеть, Мейнард спросил:

– Сколько здесь женщин, которые не являются шлюхами?

– Двенадцать, все замужем.

– А сколько мужчин без жен?

– Дюжины две.

– Разве ты не можешь выйти за одного из них?

– Побывав замужем однажды, женщина может выбрать одно из двух: материнство или проституцию.

– Даже если у тебя будет ребенок от... от меня, он вырастет. Ты не можешь вечно быть матерью.

– Материнство длится тринадцать лет.

– Ну так после этого тебе все равно придется стать проституткой.

– Ты думаешь, что знаешь все ответы. – Она рассмеялась. – Ответы знаю я!

– Ты не будешь шлюхой?

– Даже если проживу так долго? Никогда. Кто будет платить за то, чтобы спать со старухой?

– Что же тогда?

Она остановилась и с энтузиазмом на него посмотрела.

– Я буду уважаемой. Мудрой. Со мной будут советоваться. Меня будут ценить. Кормить. Пока не придет время меня убить. Я этого хочу. И это, – она ткнула пальцем в его органы, – может мне дать то, чего я хочу.

Тропа оканчивалась в бухте, со всех сторон закрытой известняковыми скалами. Это, должно быть, была гавань в виде рыболовного крючка, описанная в дневнике: чтобы достичь открытого моря, кораблю нужно следовать по каналу на юг, вдоль естественного мала, а там повернуть на восток, чтобы выйти к устью.

На берегу лежало несколько судов – две пироги, древний “Бостон Уэйлер” и четыре пинаса – полубаркасы – со свернутыми парусами.

Поначалу Мейнард не узнал Юстина. Он стоял у края воды, между Hay и Мануэлем. На нем была новая одежда – белая хлопчатобумажная рубашка, кожаные брюки до колен, как у Hay, и – в кобуре через плечо – “Вальтер ППК”.

Когда Бет и Мейнард вышли из кустов. Hay и Мануэль приняли властную стойку – ноги расставлены, руки на бедрах. Hay резко обратился к Юстину, который неловко попытался скопировать их позу.

Мейнард хотел подбежать к Юстину, но Бет удержала его цепью и медленно пошла по берегу.

Не дойдя до Hay нескольких шагов. Бет остановилась и дернула цепь вниз. Мейнард не знал, чего от него ожидают, так что он воспротивился. Она резко дернула вниз и заставила его опуститься на колени.

Он взглянул на их лица – на лицо Hay, на котором, казалось, отразилось убеждение его предка в том, что власть – это страх; на лицо Мануэля, сиявшее не по годам развитым высокомерием; и на лицо Юстина – с нервным, неловким и болезненным выражением при виде отца.

Всем им, казалось, нечего было сказать, поэтому Мейнард в конце концов произнес:

– Как дела, приятель?

– Нормально, – это слово чуть не застряло в горле Юстина. Он повторил громче: – Нормально. Как ты?

Мейнард кивнул. Он не мог отвести глаз от сына. Hay пихнул Юстина, и тот, с трудом подбирая слова, сказал:

– Где остальные патроны для этого? – Он похлопал по рукоятке “вальтера”.

– В нашем номере, как ты знаешь. – Юстин взглянул на Hay и, в ответ на очередной толчок, спросил:

– Где?

– В бюро. В верхнем ящике.

Юстин сказал Hay:

– Я и не думал, что он взял их с собой в лодку.

Hay ответил:

– Я скажу, чтобы их забрали. – Он обратился к Бет: – Это все.

Потянув за цепь, она подняла Мейнарда на ноги.

– Нет! – сказал Мейнард. – Дайте мне с ним поговорить.

– Поговорить о чем? – требовательно спросил Hay.

– Я его отец!

– Я говорил тебе...

Ни о чем не думая, Мейнард резко бросил:

– К черту вашу игру в слова! Он мой ребенок, и я хочу с ним поговорить!

Hay заколебался. Затем он напряженно проговорил, обращаясь к Бет:

– Держи его в руках, или я его убью. Клянусь. – Он повернулся к Юстину. – Тюэ-Барб?

Юстину потребовалось некоторое время, чтобы понять, что его спрашивают, согласен ли он поговорить с отцом. Он неловко кивнул.

Hay сказал Мейнарду:

– Ты читал Закон. Ты – мирской человек, которому нет здесь места. Он наш, мы его воспитаем, он не твой. Ты можешь с ним поговорить наедине на этот раз. Но больше никогда.

Hay пошел по берегу, Мануэль последовал за ним. Бет заколебалась, не будучи уверенной, остаться ей, или последовать за ними. Hay жестом приказал ей бросить цепь, и она пошла за ними.

Мейнард перекатился с колен назад и сел. Он похлопал рядом с собой по песку, приглашая Юстина сесть. Юстин взглянул на Hay, ожидая указаний. Нерешительно он сел напротив отца.

Мейнард тихо спросил:

– С тобой действительно все в порядке? Они тебя не трогают?

– Нет. Со мной все в порядке.

– Нам надо подчиняться, делать то, что скажут. Пока мы живы, у нас есть шанс. Что бы они ни заставляли тебя делать, это лучше, чем быть мертвым. Ты знаешь, кто они?

Юстин покачал головой.

– У них странная речь. Я имею в виду, что они, похоже, не из Америки.

Мейнард быстро пересказал Юстину то, что узнал. Закончив, он спросил:

– А что ты слышал?

– Они говорят, что я здесь останусь навсегда. Это так?

– Нет. Я найду способ, как нам обоим отсюда выбраться.

– Они говорят, что убьют тебя. Они действительно...?

– Убьют, если мы отсюда не выберемся. Все, что ты слышишь, рассматривай с точки зрения побега. Каждый факт – все. Думай про себя – сможем ли мы этим воспользоваться? Поможет ли это нам?

– Они мне говорили, что убежать невозможно.

– Что они тебе говорили?

– Что моторных судов нет. Они не держат – как они их называют? – длинноногих судов. – Юстин кивнул в сторону лежавших на песке лодок. – Это единственные лодки на острове.

Мейнард посмотрел на пинасы.

– Если бы мы смогли добраться на одном из них до морских путей...

– Их охраняют, даже ночью.

– Сколько времени мы здесь пробыли? – Мейнард заметил, что его вопрос озадачил Юстина. – Я спал. Не знаю, как долго.

– Это четвертый день.

– Ты ничего больше не слышал? Чего-нибудь, что могло бы нам помочь? Подумай.

– Ничего такого, что ты имеешь в виду. Только тренировка.

– Тренировка в чем?

– Они говорят – в том, чтобы стать мужчиной. – Юстин, глянув в сторону Hay, прошептал. – Как я могу быть мужчиной? Мне только двенадцать! Они, наверное, сумасшедшие!

Мейнард улыбнулся. Он похлопал Юстина по руке.

– Что это за тренировки?

– Они хотят, чтобы я стал хранителем оружия. Вот почему мне разрешили носить это, – он хлопнул по кобуре.

Глядя в глаза Юстину, Мейнард заметил искорку гордости, как будто бы мальчик, несмотря ни на что, был доволен тем, что ему поручено мужское дело. И в глазах Мейнарда, должно быть, появился упрек, так как Юстин отвел взгляд.

– Ты держишь его заряженным?

– Я должен. Л’Оллонуа говорит, что пустое оружие похоже на евнуха, – только внешний вид и никакой силы. Что такое евнух?

– Вытащи пару патронов из магазина и спрячь где-нибудь.

– Зачем?

– На всякий случай. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

– Л’Оллонуа говорит, что нам нужно беречь каждую пулю.

– Юстин... если ты будешь его слушать, ты действительно останешься здесь навсеща. Он не друг тебе.

– Он говорит, что если кто-то не друг ему, то он его враг, и его следует убить. Я не хочу, чтобы меня убили.

– Тебя не убьют. Ты слишком важен для него.

– Я? Почему?

– Точно не знаю. Я думаю, что он беспокоится о будущем. Во всяком случае... скажи мне, где они держат оружие?

– Оно есть у каждого. Лишние – у Л’Оллонуа.

– Что они собой представляют?

– Кремневые и капсюльные ружья. У Л’Оллонуа есть старая М-16, но она вся ржавая и не действует.

– Современного оружия нет?

– Нет, кроме этого. – Юстин коснулся “вальтера”. – Они их не любят, потому что не могут перезарядить. Когда пули кончаются, им больше негде их взять и приходится выбрасывать оружие. Вот почему они хотели знать, сколько у нас к нему патронов.

– Что делает хранитель оружия?

– Многое. Отливает пули. Их три размера – для пистолета, для мушкета и птичья дробь. Он чинит их; я учусь разбирать замок и вставлять новую пружину. Это странно, – Юстин улыбнулся, делясь с Мейнардом этим открытием, – если о них заботиться, кремневые системы служат вечно. Во всей системе не больше трех движущихся частей.

Мейнард не мог ответить на его улыбку.

– Интересно, что предпринимает мама, – сказал он. Юстин уставился на него.

– Да.

– Тебе не интересно?

– Конечно интересно. Я просто не думал об этом.

– Думай об этом.

– Тюэ-Барб! – позвал Hay. Юстин вскочил на ноги.

– Твой прапрапрадед действительно убил Черную Бороду?

– Нет. Это был какой-то другой Мейнард.

– Они говорят, он. Потому они меня так и назвали: “Убийца Бородача”.

– Ну... не спорь. Подчиняйся. Я что-нибудь придумаю. Поверь.

– Хорошо, – Юстин нервничал. – Я должен идти. Юстин повернулся и понесся по берегу. Бет подобрала цепь. Мейнард ее не заметил; он смотрел вслед Юстину, пока он. Hay и Мануэль не исчезли за поворотом.

– Он ушел, – сказала Бет.

– Он там, недалеко.

– Я имею в виду, он ушел. От тебя.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, но...

– Чем быстрее ты это признаешь, тем быстрее пройдет боль.

– Я выбираю боль.

Она мягко потянула, и Мейнард пошел за ней.

– У меня есть для тебя перья, – сказала она.

– Для чего?

– Он же хотел, чтобы ты использовал оставшееся время... – она осеклась, смущенная своей резкостью, – ... использовал время, чтобы писать хронику. Как Эсквемелин.

– Хронику? Ты имеешь в виду переписку. Мне нечего записывать.

– Скоро будет, что.

– Откуда ты знаешь?

– Многое кончается – ром, баллончики, цитрусовые. Многое. Поговаривают о том, чтобы есть кожу. Скоро придется брать добычу. Богатую добычу.

Они прошли поселение шлюх, снова обменявшись любезностями, прошли жилище педиков и снова отсалютовали плевками. Когда они подходили к хижине Бет, Мейнард спросил ее:

– Сколько у меня еще времени, по-твоему?

– О, много, – ободряюще сказала она. – Я только начала ощущать легкие боли, которые говорят о том, что мой цикл начинается. Я бы дала тебе очень много времени.

– Серьезно? – Мейнард подсчитал. – Я бы дал себе не больше недели.

* * *

Он подождал, пока ее дыхание не стало ровным и глубоким. Затем, чтобы было наверняка, он подождал еще несколько минут. Бет захрапела. Ее губы двигались, бровь выгибалась, когда она спорила с существом, которое ей снилось.

На ощупь, проведя рукой по цепи, он нашел замок. Он не видел цифр на замке, поэтому он подполз ко входу и, откинув шкуру, поднял замок к лунному свету. Он набрал 000, и замок открылся.

Свои движения он соизмерял с ее храпом. Когда он освободился, он снова соединил при помощи замка концы цепи, запер его и перекрутил колесики. Он смутно надеялся, что это снимет с Бет вину за его побег. Если утром они найдут замок открытым, они могут обвинить ее в том, что она его отпустила; если же замок окажется прочно запертым, они могут счесть его побег проявлением волшебства, или, по крайней мере, ловкости его рук, и подумают, что они удачно от него избавились.

Он выполз из хижины и поднял палец на ветер. Мягкий ровный бриз дул с севера, так что он направился на юг. Он не имел представления о приливах и местных течениях, но знал, что ветерок, дующий от берега, поможет ему отплыть подальше от острова.

Он не стал пытаться найти или освободить Юстина. Он был уверен, что мальчика держат взаперти, под охраной. Даже если бы он и смог его освободить, он не хотел подвергать его опасностям, на которые готов был отважиться сам, – плыть в одиночку в открытом океане, пока ему не встретится земля или судно. Юстин будет здесь в безопасности, а он вернется с вооруженной помощью. Он убедил себя в том, что, независимо от того, что он может натворить, мальчику Hay не станет причинять вреда. Он обдумал все возможные причины, по которым Hay мог бы наказать мальчика за побег отца, но ни одна не показалась ему достаточно веской. Хотя из того, что он читал и видел, он сделал вывод, что Hay считал жестокость и насилие естественными средствами убеждения.

На южной оконечности острова, на берегу, он нашел плавучее бревно. У него не было ни времени, ни подручных средств для того, чтобы сделать нормальный плот, но он хотел взять с собой что-нибудь, что могло держаться на воде, что-то, на чем он мог бы отдохнуть. Он столкнул бревно в воду и проверил его Рукой, чтобы убедиться, не трухлявое ли оно и не такое ли промокшее, чтобы утонуть. Оно оказалось сухим и легким, и резво поворачивалось на воде.

Он ступил в воду. Когда вода дошла ему до груди, он, взяв бревно под мышку, свободно поплыл, следя за ветром и течением. Если и было какое-то течение, то очень слабое, и Мейнарду помогал ветер, он дул в сторону от острова.

Он был примерно в пятидесяти ярдах от берега, когда ощутил жгучую, колющую боль в бедре. Он чуть не вскрикнул, но вовремя зажал себе рот. Медуза, сказал он себе. Или какой-нибудь крошечный кусачий морской жучок. Он не был ни укушен, ни порезан, не было и кровотечения.

Он протянул руку и коснулся бедра, и внезапно его рука как бы воспламенилась. Он крякнул в шоке и отдернул руку, и то, что его жгло, проехалось по его животу, оставляя невообразимо жгучие следы.

Он крутанулся в воде, и подбородком задел нечто мягкое и тонкое, как воздушный шарик, – матовый белый пузырь, плавно закачавшийся от его прикосновения. “Военный кораблик”[11].

Инстинктивно он замолотил руками, чтобы отплыть от медузы, и запутался в клубке ядовитых щупалец, висевших под пузырем. Он плескался, лягался и измазал ядовитыми лентами лицо и грудь. Это было похоже на ощущение, как если бы кто-нибудь срезал с него кожу горячим ножом.

Он ударил медузу бревном, так что она отлетела в сторону, и постарался выплыть на чистую воду, еле сдерживая вопли, рвавшиеся у него из горла.

Он был свободен, и на мгновение ему показалось, что он сможет держать себя в руках. Но затем новые ленты обожгли ему спину, а другие оказались между ног и опалили внутренние поверхности бедер.

Он опять лихорадочно повернулся, и увидел вокруг армаду матовых белых пузырей. Он оказался среди стаи “корабликов”.

Тогда он, наконец, закричал. Он забил руками и ногами, и каждое движение приносило новую боль.

Вопя, извиваясь, взбивая фонтаны воды, он понесся к берегу. Ноги его коснулись дна; он попытался бежать. Он царапал ногтями грудь, стараясь содрать боль.

Бросившись на землю, он стал корчиться на влажном песке. Эти движения не облегчали боли, но он не мог оставаться спокойным. Он брыкался, катался tf вертелся, как обезумевшая марионетка.

Затем что-то ударило его по груди и прижало к песку.

– Дурак чертов! – послышался голос. Он дернулся.

– Лежи тихо! – скомандовал голос. – Болван!

Не дождь ли это был? Со свистом на него лилась жидкость, теплая и едва пахнувшая. Ощущение было приятным. Там, куда падала жидкость, боль, как будто, утихала.

Он попытался заговорить, но язык его так распух, что, казалось, забил весь рот. Тяжелый туман заполнил голову.

Он услышал другой голос, споривший с первым. Мужской и женский.

– Тебя предупреждали.

– Он не...

– Он мог бы...

– Но он...

Голоса стихли. Его это не интересовало, так как он счел их галлюцинацией.

Вопль. Не его. Еще вопль. Женщина. Почему женщина кричит? Опять вопль, он все тянулся и тянулся.

Мейнард сел и тряхнул головой, боль слегка утихла. А вопли не прекращались.

В стороне он увидел Бет. Она лежала на песке голая, разбросав в стороны руки и ноги. Ее живот, грудь и ноги были исполосованы красными рубцами. Нежный матовый пузырь – “военный кораблик” – все еще лежал рядом. Она была опутана его щупальцами.

Увидев его, она крикнула:

– Писай на меня!

– Что?!

– Писай! Это единственный способ! Я это сделала для тебя.

Он сделал так, как ему было сказано, и вскоре ее вопли перешли в стоны и всхлипывания.

* * *

Леонард Хиллер был полон праведного негодования, как происходило с ним всегда, когда объект отказывался от интервью, – особенно такой объект, который притязал на звание журналиста.

– Что вы имеете в виду, когда говорите – Траск сказал “нет”? Да за кого он себя выдает?

– “Нет” – это именно то слово, которое он произнес, – ответила Дэна, сверяясь со своей записной книжкой. – Он сказал, что наш еженедельник лучше пусть... обосрется, но интервью он не даст. То есть, он сам этого не говорил, это сказал его представитель.

– А вы что ему ответили?

Дэна покраснела.

– Я сказала ему, что – могу поклясться – именно поэтому он и сваливает: его выгнали за то, что он говорит женщинам непристойности.

– Где Траск сейчас?

– В Нассау. Через день-два он уедет. Собирается плыть на острова.

– Сообщите в Майами, чтобы послали туда корреспондента. Я хочу, чтобы он побывал на борту этого судна. Меня не волнует, если ему придется самому нанять корабль и гнаться за Траском. Мне нужно его проинтервьюировать, и я не собираюсь бросать это дело только потому, что он такой застенчивый. Он же отец современных “Новостей”! Он уедет, и для миллионных компаний наступят тяжелые времена. Человек, которому в Америке верят больше, чем кому-либо другому, сам теперь не доверяет телевидению. Двести тридцать миллионов верят каждому его слову, а он внезапно делает вывод, что ему и говорить-то не о чем. Вот это сенсация!

– Сенсация состоит в том, что он не продается. В наши дни это означает, что он стал чуть ли не мессией.

– Если потребуется, корреспондент в Майами может нанять самолет.

Дэна кивнула.

– Опять звонил тот человек из Береговой Охраны.

– Какой человек?”

– Насчет Мейнарда.

– О, Господи...

– Он говорит, что беседовал с летчиком, который перевозил Мейнарда с сыном на какой-то остров. На следующий день они исчезли.

– Я же вам говорю, что он надел парик и сделался аборигеном.

– Проблема в том, что он взял с собой сына.

– И что?

– Его мать звонила в Правление.

– Откуда вы знаете?

– Мне оттуда звонили. Они интересовались, что я знаю об этом деле.

– Если компания решит организовать экспедицию для его поиска с помощью судов и самолетов, то это их дело.

– Они, честно говоря, этого не хотят делать. Бывшая жена Блэра занимается рекламным бизнесом. У нее куча клиентов, которые дают свои объявления в “Тудей”. И во все другие наши бумажки: “ТВ-неделя”, “Здоровье и счастье”, – любые, какие ни назовите.

– Она нам угрожает?!

– Не то чтобы угрожает, но она... скажем, стремится найти своего ребенка. Она уже пыталась и ФБР вовлечь в это дело.

– На каких основаниях?

– Похищение людей.

– Бог ты мой...

– Она собирается ехать его разыскивать, и требует нашей помощи. Я бы не сказала, что я ее за это обвиняю.

– Я ее тоже не обвиняю. Но что я должен делать, по ее мнению?

– Вы говорили о чартерном самолете...

– Да, но... Ладно, – Хиллер вздохнул. – Звоните ей.

Глава 13

Каждый день на заре пинасы покидали бухту, и каждый вечер на заходе солнца они возвращались – пустыми. В отчаянии люди дважды нападали на местные рыболовные суда, топили их и убивали рыбаков, но победы эти были такими никчемными, добыча такой жалкой – несколько бушелей раковин, одна-две дюжины колючих омаров, – что они перестали досаждать местным судам и плавали в другие районы.

Мужчины скучали, становились беспокойными, тосковали по пище более изысканной, чем сушеная рыба и пюре из маниоки. Полдюжины коров еще не отелились, так что говядины было в обрез, а на нескольких оставшихся свиней – тощих и жестких даже в лучшие времена – напала какая-то болезнь, из-за которой глаза у них опухали и не могли открываться, кожа сморщивалась, и они шатались на ногах. В голове у Hay все еще были свежи воспоминания об эпидемии обезвоживающего поноса, так что всю подозрительную пищу он объявлял несъедобной.

Спиртные напитки рационировались. Это был такой шаг, на который Hay идти не хотелось, потому что алкоголь – хорошее средство от неудовлетворенности. Пьяного мятежника можно держать под контролем, он проспится и забудет о своем бунте; мятежник же угрюмый и трезвый думает слишком ясно, замышляет чересчур много интриг, и вообще непредсказуем. Но алкоголь у них кончался, и Hay решил, что лучше поддерживать полупьяное состояние полдня у половины своих людей, чем рисковать, если все мужчины будут все время трезвыми.

Рационирование, однако, скоро было нарушено петицией от проституток. Они выдвинули аргумент, что Сообщество, конечно, может пострадать политически из-за полного воздержания, но они в это время страдают физически в руках разъяренных мужчин. В пьяном виде их посетители были податливыми; трезвые, они были невыносимы. Так что проститутки добились возобновления прежних рационов для себя и послужили причиной сходного требования от жен, которым было легче, чем проституткам, в том плане, что они страдали от буйства только одного мужчины. Hay согласился с этими доводами и восстановил прежний рацион мужчины в размере бутылки в день.

Дни Мейнарда проходили в скучной рутине. Утром его будила Бет и уговаривала обслужить ее сексуально. Как бы ни был он против – а в душе он всегда был против, так как каждый акт потенциально являлся актом, дающим жизнь ее телу и, следовательно, забирающим жизнь из его тела, – она угрожала, улещивала его, щипала, растирала, массировала, пока, неизбежно, не добивалась своего.

Его чувства к ней были двойственными – она спасла ему жизнь; он отплатил ей, попытавшись бежать и причинив ей боль, и от этого он испытывал чувство вины. Ее заступничество было порождено чистым эгоизмом, и, обслуживая ее, он выполнял свою часть договора, а поэтому считал, что свои обязанности он выполняет честно. Интимные отношения стали создавать какую-то (если не сказать больше) степень привязанности; она была требовательной – но заботливой, ненасытной – но нежной. Она была проста, открыта, и полностью поглощена своим крестовым походом за достижение идеального положения в Сообществе.

Или по причине неспособности, или намеренно, она отказывалась обсуждать жизнь, текущую за пределами острова. Она утверждала, что ничего не знает о своем существовании до того, как оказалась на острове, но Мейнард был уверен, что провал в ее памяти был прямым результатом железной решимости уничтожить все, что могло помешать ее выживанию и успеху в рамках законов и традиций. Воспоминания порождают тоску, которая, в свою очередь, вызовет бесплодные мечты. Лучше не иметь воспоминаний.

Она не позволяла Мейнарду говорить о внешнем мире, не были под запретом только разговоры о его семье. С большим вниманием слушала она его рассказы о жене – но не о том, что она носит, что делает, а о том, что она за человек – нежный или холодный, резкий или терпеливый. И она хотела знать все о том, как растить ребенка. Разговоры всегда сводились к этому – чего она достигнет как мать. Она на самом деле очень заботилась о ребенке, который еще только должен был появиться, и Мейнарду ее тревоги казались трогательными.

Однажды он обратился к ней с просьбой помочь ему бежать, поработать с ним ночью, чтобы построить плот или лодку. Он обещал взять ее с собой, и позаботиться о том, чтобы ребенок родился в лучшем родильном доме, и бесконечно поддерживать ее материально.

Она, рассердившись, обвинила его в том, что он нарушает правила. Он не мог сказать, была ли ее ярость настоящей, или то было проявлением замешательства, вызванного тем, что он посеял нежелательные сомнения в идеально устроенном саду ее мыслей. Он попытался объяснить, что с его точки зрения, любые действия оправданы, если они направлены на то, что он хочет жить. Она ответила ему, что он понапрасну сотрясает воздух, и запретила ему поднимать этот вопрос в дальнейшем.

Он решил, что ее нежелание, хотя бы отчасти, было основано на глубоком страхе перед неизвестностью. До того, как он мог хотя бы надеяться, что она выслушает его в следующий раз, ему придется – каким-либо способом, исподволь – убедить ее, что она сможет выжить и в других краях.

После занятия, которое она называла “утренним размножением”, она его кормила. Мейнард научился никогда не смотреть на еду, всегда задерживать дыхание перед тем, как взять ее в рот (блокируя таким образом органы вкуса), и напевать во время жевания, чтобы не услышать, как однажды случилось, хруст птичьего черепа на зубах. Если Бет случайно отворачивалась, когда он ел, он спешил выбрать из своего горшка насекомых и слизняков, но она обычно наблюдала за каждым его глотком. Она походила на утонченную хозяйку кошки, полную решимости поддерживать в своей любимице состояние наилучшего здоровья.

Они всегда совершали утреннюю прогулку, наблюдая, как конопатят и смолят корпуса судов, шьют паруса, как женщины стирают, кипятя одежду в морской воде, собирают корни и птичьи яйца; смотрели на пастуха, возившегося с травами и растиравшего коров, чтобы отелы были удачными, на свинаря – молодого человека, который ослеп, как сказали Мейнарду, при взрыве аккумулятора, облившего его кислотой, – тот сидел на корточках в загородке для свиней и горевал по случаю печального состояния его подопечных, и на Hay и Хиссонера, сидевших, скрестив ноги, на выступавшем в море утесе и ждавших от своих разведчиков знака об успехе.

Бет проводила его и мимо оружейного хранилища – хижины, всегда охраняемой, расположенной рядом с хижиной Hay, – но только тогда, когда детей там не было. Он умолял ее позволить ему посмотреть на Юстина, даже издалека и из прикрытия, но она всегда мягко ему отказывала. Для него Юстина не существует, говорила она, он теперь другой человек. Эллиптические доводы Мейнарда, типа: “Если я мертв, а он – другой человек, то он не увидит меня, а я не узнаю его, что же здесь страшного?” – она всегда отвергала с молчаливой улыбкой.

Большую часть дня он проводил прикованным к крыше хижины (шифр на комбинационном замке был изменен) и писал, опуская заостренное перо в горшок с рыбьей кровью (для интенсивности цвета), смешанной с соком ягод (для того, чтобы записи сохранялись надолго), – писал историю рода Л’Оллонуа на свитке коричневой оберточной бумаги, позаимствованной, как он предположил, с какого-нибудь несчастного судна. Эта писанина была нудной работой, но она отвлекала его от бесконечных поисков путей побега.

Ему казалось, что он обдумал все возможные варианты, и все, о чем он думал, казалось или фантазией, или самоубийством. Все его планы начинались с того, что он избавится от цепи на шее. Это он сделал бы или открыв замок отмычкой, или, если будет необходимо, разломав хижину и унеся цепь с собой. Украсть лодку было сомнительно, и если бы даже это ему удалось, он не мог быть уверен, удастся ли ему освободить Юстина. Если бы он смог раздобыть лодку и добраться до Юстина, он мог бы провертеть дыры в остальных лодках, и, сделав их временно бесполезными, уплыть. Но он видел, насколько быстро может быть починена поврежденная лодка, и с каким умением эти люди разбирались в ветрах и приливах. Его схватят, не успеет он проплыть и мили.

Его план должен быть совершенным, без фактора риска. Другого шанса ему не представится – его сразу же убьют. Перспектива собственной смерти волновала его все меньше и меньше; свой конец он стал считать почти неизбежным. Но его конец стал бы концом и для Юстина – не физическим концом, но потерей всякой надежды, обреченностью на лишенную надежд жизнь. Эти сантименты в самом себе ему не нравились – он хотел стремиться к бессмертию, хотел стремиться изменить мир. И больше всего он хотел, чтобы у Юстина была возможность выбора.

Постоянно он думал о том, не помолиться ли ему, но чувствовал себя придурочным лицемером. Нечто подобное он испытывал в детстве: “Господи, если я сдам этот экзамен (или договорюсь о свидании с Сьюзи, или что угодно), то клянусь, что я...”. Как только кризисная ситуация проходила, молитва оказывалась забытой.

Что он будет делать, если спасется? Изменит ли он свою жизнь? Он этого не знал. Он будет ценить ее гораздо больше, это точно, каждую минуту он будет считать драгоценной – не как что-то такое, что нужно хранить и беречь, только ради нее самой, но как нечто, что нужно наполнить переживаниями и познанием. Он потерял способность удивляться; он постарается ее вернуть, и сохранить для Юстина. Но думы эти думать легко и просто. Перед ним же стояла трудная проблема: как спастись с этого дьявольского острова?

Он подумывал, не выкрасть ли радиопередатчик из хижины Hay. Если, как он читал в Законе, за передачу сигналов полагалось наказание, то это должно означать, что по этому передатчику что-то передать было можно. Но, если даже принять, что он сможет совладать с охранником – “А что я, – подумал он, чуть не рассмеявшись, – смог бы предложить ему?” – С кем связаться? Что сообщить? Можно было послать сигнал SOS всем судам, дав при этом широту и долготу (которые ему пришлось бы назвать наугад). Можно было бы попробовать связаться с Морской Службой в Майами или Нассау. Но для того, чтобы обеспечить связь через пятьсот или тысячу километров водной поверхности при переменной погоде, требуется передатчик немалой мощности с комплектом батарей.

Размышления Мейнарда всегда заканчивались слабой надеждой на то, что их, может быть, кто-нибудь ищет. Когда он ловил себя на этой мысли, он понимал, что пора дать отдых своей голове. Никто его не будет искать, потому что никого особо не заботило случившееся с ним – эта мысль его слегка огорчала, но ничуть не удивляла. Ни перед кем у него не было никаких обязательств, и ему никто ничем не был обязан. Его исчезновение приведет в ярость Хиллера, так как причинит ему массу неудобств, и возмутит пару издателей других журналов, которые ждут от него статей. Больше его некому ждать, но это его не очень-то тревожило. Его беспокоил именно тот факт, что это его не тревожит. Он решил, что – Бог свидетель – жизнь представляет собой нечто гораздо большее, чем просто стремление выжить, и посмеялся над собой из-за того, что только сейчас пришел к этому выводу.

Единственной их надеждой была Девон. Она, должно быть, уже рвет и мечет. Она, вероятно, потребовала мобилизовать полицию, позвонила в Белый Дом, и угрозами довела Хиллера до сумасшествия. Мейнард беспокоился только о том, что ее шумиха не принесет никакого результата, пока не будет слишком поздно.

* * *

В конце дня Бет купала Мейнарда в океане, кормила его, и снова вела на прогулку.

Однажды вечером они наткнулись на Hay, сидевшего в одиночестве на обрыве над бухтой, и смотревшего, как два его пинаса стремятся поймать хотя бы дуновение ветра, чтобы вернуться домой. Бет дернула цепь, чтобы побудить его продолжать путь, но Мейнард воспротивился. Услышав звон цепи. Hay обернулся.

– Просто проходили мимо, – извинилась Бет. – Сейчас уходим.

Мейнард ожидал, что, коротко кивнув. Hay опять обратит взор на море. Вместо этого он спросил:

– Как твоя писанина?

– Понемножку с каждым днем.

– Теперь ты знаешь о нас все, что можно знать.

– Едва ли. Я знаю ответы на некоторые “что” – что делать, как вы сюда попали, чем вы живете, – но не знаю ответов ни на одно “почему” – к примеру, почему вы здесь живёте, зачем делаете то, что делаете, почему вас никто до сих не обнаружил.

– Слишком много вопросов, сначала средний: мы делаем то, что делаем, чтобы жить. Жить – это оставаться живым. Почему нас никто не обнаружил? Мы принимаем все меры предосторожности. К нам никто не приезжает; приезжаем к ним мы.

Жестом Мейнард указал на два пинаса.

– И никто ни разу не вышел в море по своей воле, не попытался бежать?

– Бывало, но всегда безуспешно. Один человек следит за Другим, и в каждой лодке есть человек – один, по меньшей мере, – не раз и не два обязанный мне жизнью. Но дело не в этом. Куда им бежать?

– В неизвестное. Оно в любом случае может быть лучше, чем это.

– Нет никакого неизвестного. Они знают, что там. Их научили. У некоторых – таких, как Тюэ-Барб, – сохранились воспоминания, но время позволит нам выставить их в истинном свете.

– Да что они знают о той жизни?

– Правительства, состоящие из коварных мошенников и проклятых негодяев, из которых половина занята тем, что стремится сохранить свой кусок, а другая половина – тем, что пытается свергнуть первых, дабы иметь возможность проводить в жизнь свое собственное негодяйство. Нищета, голод, дармоеды, служащие правителям, которых они не знают. Так было всегда, и так оно и будет продолжаться.

– А что вы имеете здесь? Нищета, болезнь, тяжелая работа...

– Свобода...

– Свобода в чем? Убивать людей?

– Убивать, убивать... почему смерть тебя так заботит? Взрывается гора, и гибнут тысячи, река выходит из берегов, и гибнут тысячи; один народ идет войной против другого, и гибнут миллионы. Это считается естественным. Но административная смерть, – Hay провел пальцем по горлу, – заставляет праведников неистовствовать, в то время как на самом деле это так же естественно, как и все другое, – чистый, быстрый и безошибочный способ вырезать болячку, жизненно важная хирургия. Тот, кто игнорирует гниющую рану, надеясь, что она пройдет сама по себе, отравляет себя целиком. Отрежь, прижги и разделайся с ней.

– Я не могу с этим согласиться.

Hay громко расхохотался.

– Говорит нарыв хирургу: “Я не могу с этим согласиться”. “Это самая нечестная мера”. С чем ты можешь согласиться и с чем не можешь, меня не интересует. Как и тебя. Это будет сделано.

– Какой цели это послужит?

– Мы избавимся от тебя, от назойливости, и – главное – от смуты в сердцах.

– И от хроникера, – с надеждой заметил Мейнард. – Вам нужен человек, чтобы писать вашу историю.

– Но не такой, чье мышление отравлено насквозь, с установившимися понятиями. Если потребуется, я обучу кого-нибудь.

– Как долго, по-твоему, это все может продолжаться?

Hay пожал плечами.

– День, год, век. Кто знает? Утверждают, что это окончилось триста лет назад, но это не так.

– Но с этим будет покончено.

– Конечно. Когда будет, тогда и будет. Я простой человек, и у меня простая задача, какая была у моего отца и будет у моего сына, – поддерживать жизнь одного поколения.

– Сколько лет твоему сыну?

– У меня нет сына.

– Как же тогда... – Слова Мейнарда были прерваны рывком цепи.

Hay улыбнулся Бет.

– Ничего, Гуди. – Он обратился к Мейнарду. – У меня был сын. Его мать умерла при родах – это самое лучшее предзнаменование, потому что это значит, что вся ее сила, – а не только часть ее, – перешла в тело ребенка. Он был убит в схватке.

– Сколько лет ему было?

– Десять. Его готовили к...

– Десять? Он сражался в десять лет?

– Само собой. В тринадцать он стал бы мужчиной. Он сражался хорошо, но был неосторожен. Он слишком хотел угодить. Поэтому погиб.

Пинасы, один за другим, скользнули в бухту. Hay встал и размял ноги.

– Я размышлял кое о чем, – сказал он. – Мне нет необходимости спрашивать тебя; нет необходимости тебе об этом сообщать. Но я думаю, что это может тебя обрадовать, поэтому скажу.

“Временная отсрочка”, – подумал Мейнард и ответил:

– Пожалуйста, скажи.

– Когда ты выполнишь свою задачу с Гуди, и будешь отправлен по назначению, то, думаю, я усыновлю Тюэ-Барба. Мне кажется – в нем есть задатки вождя.

Мейнард стоял, пораженный.

Hay похлопал его по плечу.

– Я думал, тебе это должно понравиться, – сказал он и стал спускаться вниз, к бухте.

* * *

Мейнард внезапно проснулся от какого-то звука в темноте. Это был звук рога – глухой, монотонный и печальный – именно такой звук, как представлял себе Мейнард, сзывал на бой библейские воинства.

Бет была уже на ногах. Поспешно обернув цепь вокруг его шеи, она жестом указала ему на дверь.

– Что за...?

– Охота. Иди!

– Ночью?

– Иди, – она его лягнула. – Десятая часть этой добычи моя. Уж я-то не опоздаю.

Она поспешно двинулась вперед, и он шел за ней по пятам.

Ночь уже почти прошла; между кустами он различал отсветы зари. Он слышал кашель, чиханье, приглушенные ругательства и треск ломаемых веток, когда другие бежали по тропинкам.

Показалась поляна, и Бет перешла на шаг. Другие женщины остановились на краю поляны, но Бет – очевидно потому, что ей принадлежала часть добычи – было позволено выйти вперед, взяв с собой Мейнарда.

Hay стоял перед своей хижиной, перепоясанный двумя кобурами с пистолетами, за поясом у него были кинжал и абордажная сабля. Рядом с ним стоял Хиссонер, а перед ними – Мануэль и Юстин. В песок был воткнут светивший вверх фонарик, в глазах Юстина отражались страх и возбуждение.

В центре круга стоял огромный котел, и, увидев, что все в сборе, Хиссонер сделал шаг вперед и высыпал в котел порох из порохового рожка.

– Пейте, – сказал он, помешивая содержимое котла, – чтобы каждый из вас обладал силой десятерых, чтобы вы добились славы ради Сообщества и ради себя, и чтобы у вас не было страха. Аминь.

Каждый мужчина торжественно отведал из котла, опустив в него чашку или шляпу, или собственные руки. Мужчины кашляли, брызгались, смеялись, хлопали друг друга по спине и пили снова.

Hay пригласил к котлу обоих мальчиков. Мейнард понял, что Мануэль знал, чего нужно ожидать: он задержал дыхание, плеснул жидкость себе в рот. Он задохнулся, глаза его заслезились. К удивлению Мейнарда, он выпил и во второй раз, как будто бы знал, что ему потребуется вся храбрость, которую дает алкоголь.

Мейнард надеялся, что, перед тем как пить, Юстин взглянет на него; он хотел обменяться с ним улыбкой или подмигиваньем, – отчасти потому, что ему хотелось поддержать и ободрить мальчика, но главное, он хотел увериться в том, что связь между ними не ослабла.

Но Юстин не смотрел на него. Он погрузил ладони в котел, он постарался проглотить как можно больше, пока рвотный рефлекс не заставил его выплюнуть все в виде душа. Мужчины рассмеялись, но Юстин даже не покраснел. Он отпил еще, и на этот раз ему удалось удержать все внутри себя.

Присутствующие криками выразили одобрение. Hay хлопнул Юстина по спине, и тот гордо улыбнулся.

В животе у Мейнарда образовался комок, и уши его запылали.

– Гуди, – обратился Hay к Бет, – это будет тебе наследством от Роша. Да будет оно богатым.

– Я в любом случае богаче его, Л’Оллонуа! – Бет со смехом выпила. Ее плечи передернулись, и она закашлялась. – Боже, возлюби этого виноторговца! Серный пламень прожег мне кишки! – Смеясь, она выпила еще.

– Теперь ты, писака, – сказал Hay Мейнарду. – Не встречать же тебе сегодняшний день без огня в желудке!

Склонившись над котлом, Мейнард бросил взгляд на Юстина. Тот ему улыбался. Мейнард улыбнулся ему в ответ и подмигнул. Затем он заметил, что глаза Юстина были какими-то остекленевшими, улыбка застывшей, и смотрел он не на отца, а куда-то вдаль, отвлеченным взором.

Мейнард выпил. Он глотал медленно, тонкой струёй пропуская жидкость по пищеводу. Она обожгла ему горло, разлилась паутиной по груди и опустилась на дно его пустого желудка подобно струе раскаленной лавы. Во рту остался тягучий привкус рома, чистого спирта и серы.

Hay поднял руки, призывая к тишине. Несколько мужчин бросились к котлу за очередным глотком, затем вернулись на свои места.

– У нас есть сведения о тяжело нагруженном корабле, – сказал Hay, – идущем под парусами с юго-запада. Груз неизвестен, команды – чертова дюжина. Несомненно, есть оружие. Если кто-нибудь из вас хотел бы увильнуть, пусть так и скажет.

За громкими выкриками “нет” последовал смех и очередные пробежки к котлу.

– Делить будем как всегда, за исключением следующего:

Гуди Санден возьмет десятую часть, по своему выбору, до дележа. Любой, отделившийся от компании, подлежит немедленной смерти. – Hay положил руки на плечи обоих мальчиков. – Каждый из этих парней получит по половине доли, потому что именно они подманят добычу.

Мануэль ухмыльнулся. Юстин все так же улыбался с отсутствующим видом.

– Вы его не возьмете! – крикнул Мейнард, указывая на Юстина.

– Возьмем, писака, и тебя тоже! – Hay улыбался. – Он должен изучать свою науку хирургии, а ты должен ее описывать. Гуди, ты и писака поедете в пинасе Хиссонера. Парни будут со мной. А теперь, – он повысил голос, чтобы его слышали все, – давайте готовиться. Пусть нас немного, но сердца наши храбры, и чем нас меньше, тем крепче наш союз и тем больше доля каждого.

Последние слова Hay произнес с необычайным подъемом, и у Мейнарда появилась мысль, что все это было частью ритуала; когда Hay договорил, вперед выступил Хиссонер и продолжил:

– Склоните свои несчастные головы, – сказал он. – Господи, будь с нами в этот день, ибо идем мы на испытания, о которых не ведаем. Укрепи сердца наши и руки наши, ибо то, что мы делаем, мы делаем во имя Твое, во имя Иисуса Христа, Спасителя нашего. Аминь.

После этого благословения заговорил Hay:

– Воспламените свои сердца, ребята, разогрейтесь, как черти, ибо этот денек будет похож на наши прежние дни.

* * *

В каждом пинасе плыло по шесть мужчин. Мальчики, так же, как Мейнард и Бет, являлись дополнительным грузом. Они сидели посередине, у мачты, где их можно было видеть и с носа, и с кормы, где никакое небрежное движение, никакое внезапное смещение веса не могло повлиять на равновесие неустойчивого судна.

Капитан располагался на корме, у руля. Его помощник – в лодке Мейнарда. Это был заросший щетиной молодой человек, который подпилил свои зубы в виде клыков, и которого, как слышал Мейнард, звали Джек-Летучая Мышь; он сидел на корточках между сиденьями и управлял парусом. На переднем сиденье располагался снайпер. Рядом с ним было закреплено ружье с длинным стволом. В носу были выдолблены места для порохового рожка, пуль и запасных кремней. Остальные четыре человека сидели на веслах. У каждого был пистолет, топорик, тесак и кинжал. Пьяные, они вели себя тихо, так как были достаточно дисциплинированы, чтобы знать необходимую им для подогрева дозу.

На веслах они вышли из бухты. В открытом море были подняты паруса, и пинасы бесшумно поплыли, подгоняемые легким ветерком. Позади встало солнце; золотые искры засверкали на серой поверхности океана.

Первой шла лодка Hay. Глядя на спины находившихся в ней людей, Мейнард смог различить Юстина – сидевшего прямо и напряженно – по ремню портупеи на фоне рубашки.

Когда остров превратился в серо-зеленое пятно на горизонте, Hay свистнул. Его помощник опустил парус, и помощники в других лодках сделали то же самое. Других судов нигде не было видно.

Они ждали, сгорбившись в пинасах, слушая плеск воды о деревянные корпуса и редкие всплески, когда рыба, в погоне или стараясь спастись, нарушала ровную поверхность воды. Солнце вставало все выше и становилось все горячее, и Мейнард почувствовал, что спина его начинает гореть.

– У тебя есть с собой жир? – спросил он Бет.

– Нет. – Она нажала пальцем на плечо Мейнарда. Белый после нажатия кружок снова загорелся розовым цветом. – Летучая Мышь, – сказала она, – передай грог.

Джек-Летучая Мышь крякнул и достал из-под сиденья глиняный сосуд. Перед тем как передать его Бет, он надолго приложился к нему и сказал:

– И когда ты только залетишь. Бет? Пустая трата грога.

– Скоро, Джек, скоро, – она облила жидкостью плечи Мейнарда и втерла грог в кожу.

– Дай ему выпить. Гуди, – сказал Хиссонер. – Внутренний огонь отгонит внешний.

Мейнард отпил из сосуда. Спину ему жгло не меньше, кожа была горячей и натянутой, но теперь ему было на чем сосредоточить свое внимание – на углях, горевших у него в желудке.

Сосуд передали по кругу, затем он вернулся на место.

Hay свистнул и указал рукой, и головы повернулись к юго-западу.

– Милосердный Боже, – заметил Хиссонер. – Благородное судно!

Сначала Мейнард не мог различить на горизонте ничего. Затем на серой линии появилась точка, которая медленно, подобно стрелке часов, движущейся от одного деления к другому, росла на поверхности воды.

– Шхуна, – крикнул Hay. – Здоровая, прекрасная, сволочь!

Мейнард напрягал глаза, но судно все еще было неясным пятном.

– Сегодня вы наедитесь досыта, – сказал Hay. – Что вы предпочтете?

– Мясо! – рявкнул один.

– Ром! – пробасил другой.

– Мне персики!

– Вот-вот, – со смехом заметил Hay. – Разогрейтесь, отложите сосуды, прочитайте молитвы и проверьте оружие. Именно оно будет пировать с нами и с дьяволом, без всяких посредников.

Сосуд, обойдя всех, снова был возвращен на место. Снайпер на носу зарядил свое ружье и положил его на колени. На корме Хиссонер продел просмоленные кусочки шпагата в косичку, в которую были заплетены его волосы. Заметив озадаченный взгляд Мейнарда, он сказал:

– Не вызывает ли это у тебя воспоминаний, писака?

– Воспоминаний о чем?

– Это трюк Тича. Приводил в замешательство всех, кроме твоего предка.

– Что за трюк?

– Увидишь.

Паруса подняли, и маленькие суда стали водить кругами в ожидании шхуны. Она находилась примерно в миле, но очертания ее были ясными – две мачты, полный набор парусов и изящный черный корпус. Она резво двигалась вперед, используя каждое дуновение ветра, разрезая носом воды океана. В длину она была по меньшей мере футов сто. Мейнард не мог себе представить, как пинасы смогут перехватить – не говоря ухе о том, чтобы догнать, – эту махину. Хиссонер крикнул Hay:

– Кто будет лисой?

– Ты. Я буду бедным рыбаком, слишком невежественным для того, чтобы заметить опасность. Ты будешь более мудрым, потому что спасешься. Он тебя зауважает, пока ты не окажешься у него на хвосте.

Хиссонер повернул руль вправо, отходя от остальных пинасов, продолжавших лениво и беспорядочно перемещаться прямо на пути подходившей шхуны.

Она была уже так близко, что Мейнард слышал плеск воды о ее корпус, мог различить название – “Бригадьер”, – написанное золотыми буквами на носу. У поручней стояли люди, и двое из них, впереди, кричали и размахивали руками, чтобы пинасы ушли с пути шхуны. На корме виднелся стоявший у штурвала рулевой. Зазвучала сирена, шхуна приближалась, но пинасы не рассеялись, а все так же держались в виде плотного круга.

Пинас Хиссонера оказался сбоку. Нос шхуны прошел в двадцати ярдах от него – массивная черная стена, поднимавшая воду горой.

– Давай! – крикнул Хиссонер.

С обоих сторон пинаса появились весла. Парус упал как тряпье, и Джек-Летучая Мышь быстро привязал его. Гребцы нажали на весла, и пинас рванулся вперед. Снайпер стоял на носу.

Шхуна уже прошла мимо, догнать ее не было никакой возможности.

Затем Мейнард увидел, как руль поворачивается, и напор ветра в парусах шхуны пропал. Чтобы избежать столкновения с тремя другими пинасами, рулевому в последний момент пришлось резко повернуть руль вправо. Ход большого корабля был нарушен.

Находившийся за снайпером человек, сунув голову ему между ног, придержал его плечами. Снайпер поднял свое ружье, взвел курок, и прицелился. Пинас прыгал на волнах, поднятых шхуной, нос его ходил вверх и вниз. Когда нос поднялся, снайпер задержал дыхание, и на высшей точке подъема – когда на десятую долю секунды нос оказался неподвижным – нажал на спуск. Послышался щелчок, когда кремень ударился в сталь, шипение воспламенившегося на полке пороха, и грохот, сверкание и дым выстрела. Снайпер покачнулся, удержал равновесие и пригнул голову, чтобы посмотреть, удачен ли был его выстрел.

* * *

На шхуне руки рулевого, отдернувшись от руля, попытались схватить разлетающиеся куски черепа. Он исчез из виду, руль быстро завертелся вправо. Шхуна закачалась, паруса, потеряв ветер, захлопали.

– Жмите, ребята! – крикнул Хиссонер, и весла глубоко погрузились в море.

– Смотри, писака! – снова прокричал Хиссонер, и Мейнард повернулся на его крик. При помощи заржавленной зажигалки Хиссонер поджигал просмоленные куски шпагата в своей косичке. Они загорались коптящим пламенем, окружая его голову огненным ореолом. Он ухмыльнулся.

– Настоящее создание ада, а?

Мейнард взглянул на пинас Hay, который плыл с подветренной стороны носа шхуны; его гребцы лихорадочно работали веслами, стремясь избежать столкновения с надвигавшимся на них черным корпусом. В это же время на его мачте взвился маленький красный вымпел.

Хиссонер, тоже увидевший вымпел, крикнул:

– “Жоли-Руж”[12]поднят, ребята! Жмите, и у вас будет возможность попировать!

– Что это за флаг? – спросил Мейнард у Бет.

– “Жоли-Руж”? “Нет пощады”.

– Я думал, что он и так никого не щадит.

– Это воодушевляет ребят.

Пинас находился в нескольких футах от кормы шхуны, когда, по неслышному сигналу, передний гребец вытащил из воды весло и передал его снайперу. Тот поднял его наподобие гарпуна и заклинил им руль, всунув весло между рулем и ахтерштевнем. Шхуна сразу же стала двигаться медленно и ровно.

Мужчины теперь вопили, выкрикивая дикие, несообразные проклятия адресованные врагу, богу, морю и друг другу. Они бросились на руль шхуны и, как пауки, полезли на корму.

С пылающими волосами, сверкая глазами, с кинжалом в зубах и топориком в руке, Хиссонер, наступив на Мейнарда, выскочил из пинаса и проорал:

– Мы заключили договор со смертью, и с адом мы в ладах! Со шхуны доносились визги, крики, топот и редкие выстрелы.

– Пошли, – сказала Бет. Она бросила свободный конец цепи Мейнарду, подняла свои юбки и перескочила на руль.

– Я?

– Пошли, или тебя убьют на месте, – она кивнула на корму пинаса. Вплотную к ним стоял другой пинас, так что они блокировали ему подход к рулю. Из толпы вопящих, изрыгающих проклятия пиратов вылетел нож, пронесся, крутясь в воздухе, над успевшим пригнуться Мейнардом, и вонзился, задрожав, в руль шхуны.

Обмотав остаток цепи вокруг шеи, Мейнард прыгнул на руль и стал карабкаться. Руки и ноги его соскальзывали, но, цепляясь ногтями за болты, борозды и трещины в корпусе, он все-таки забрался на корму.

Нижняя палуба шхуны была похожа на взбиваемый коктейль – все бегали и орали. Рулевой лежал у ног Мейнарда, и голова его представляла собой серо-красное месиво.

Чуть подальше на палубе лежали двое других из команды, один был почти обезглавлен, другой, опираясь на планширь, уставился отсутствующим взглядом на вывалившиеся кишки.

Пригибаясь от шальных пуль. Бет потащила Мейнарда вперед.

Hay взобрался на борт посредине судна, задержался у поручней и помог перебраться мальчикам. Как только ноги Мануэля коснулись палубы, он умчался, пригибаясь, останавливаясь, выглядывая, приседая, – как ласка, подумал Мейнард, ищущая добычу.

Юстин одеревенел от страха. Наклонившись к нему, Hay сказал ему несколько слов. Юстин достал “вальтер” из кобуры, дослал патрон, и тоскливо шагнул вперед.

Мейнард увидел, как Мануэль прижался к рубке. Медленно, с бесконечным тщанием и терпением, он вытащил из кармана гарроту – две деревянные палочки, соединенные проволокой. Он на что-то нацелился – Мейнард не видел на что – и отключился от всех посторонних звуков и движений. Его тело двигалось гибко, бесшумно, казалось, не касаясь палубы.

Из-за дальнего угла рубки показалась женщина. Она бежала, оглядываясь в панике, и не видела Мануэля, пока он не прыгнул на нее и не обвил ногами ее талию. Она, вероятно, не увидела его даже тогда, ибо не успела она повернуть голову, как он обвил ей шею проволокой и резко растянул ее концы.

Мейнард видел, как вылезли ее глаза и язык высунулся изо рта, затем она упала, с Мануэлем наверху, пьющим, как пиявка, из нее жизнь.

Помощник Hay крикнул и указал наверх. Длинноволосый молодой человек в потертых джинсах карабкался по оснастке вверх – отчаянная и безнадежная попытка бегства. Помощник достал свой пистолет и нацелился было на беглеца, но Hay хлопнул его по руке. Он встал на колено рядом с Юстином.

– Нет! – заорал Мейнард. Бет дернула его за цепь, дабы угомонить.

Улыбнувшись, Hay сказал:

– Хирургия, писака.

Мейнард беспомощно смотрел, как Юстин, подняв двумя руками пистолет, прицелился из “вальтера” в лезшего наверх беглеца.

– Жми, – сказал Hay, – жми медленно.

Юстин кивнул, закрыл один глаз и нажал на спуск. “Вальтер” подпрыгнул у него в руке. Пуля с визгом прошла сквозь оснастку корабля, и беглец пригнулся.

Hay пробормотал что-то Юстину и поддержал его руку своей. Мейнард услышал слова Hay:

– ...когда будешь готов.

На этот раз визга пули слышно не было, только “хлоп”, когда пуля ударила в плоть. Беглец схватился за грудь, показалась кровь. Он падал вперед, прямо и изящно. Подбородком он задел за штаг, и ноги его пошли по кругу – как у канатоходца, собирающегося совершить сложное сальто, – пока подбородок не отцепился; затем тело его стало падать горизонтально, как бы приготовленное для похорон, и распростерлось на крыше рубки.

– Тюэ-Барб! – выкрикнул Hay.

– Тюэ-Барб! – подхватил его помощник.

Они хлопали Юстина по спине, хвалили его, кричали, называя его по имени. Вначале Юстин краснел, потом стал улыбаться, – ив нем вспыхнуло ликование. Он прыгал то на одной ноге, то на другой, руки его дергались. Он просто плясал от восторга и никак не мог остановиться.

У глядевшего на него Мейнарда возникло болезненное ощущение – он вспомнил день, когда Юстин был охвачен таким же возбуждением: когда Санта-Клаус оставил ему котенка под рождественской елкой.

Впереди и на нижних палубах все еще гремел шум сражения, и Hay с помощником и с еще одним человеком побежали к носовым люкам.

Юстин подошел к рубке, взобрался на нее и уставился на убитого им человека.

– Пошли, – Бет тянула вперед, стремясь поскорее начать рыться в добыче.

– Минуту, – сказал Мейнард. – Пожалуйста. Она заколебалась, затем отдала цепь Мейнарду и пошла вперед одна.

Мейнард приблизился к рубке.

– Юстин...

Мальчик не шелохнулся.

Мейнард услышал внизу, под собой, быстрые шаги. На какое-то время они пропали, затем снова послышались, но он не обратил на них внимания.

– Юстин...

Дверь рубки распахнулась в лицо Мейнарду, и из нее спиной вышел мужчина – тяжело дышавший, окровавленный, изрубленный. В руках у него была винтовка М-16. Взглянув вверх, он увидел Юстина и поднял М-16 к груди.

Мейнард двинул дверь плечом. Она ударила мужчину по спине, и тот дернулся, потеряв равновесие. Раздался выстрел.

Юстин резко развернулся и присел на корточки, подняв “вальтер”. Мужчина, удержавшись на ногах, вновь поднял ствол.

Мейнард прыгнул на него. Он обвил свободный конец цепи вокруг шеи мужчины, прижал ногой последние звенья цепи к палубе, и стал тянуть изо всех сил.

Его противник уронил винтовку. Он стал царапать пальцами звенья цепи, уже ломавшей ему дыхательное горло, лицо его синело. Мейнард тянул, пока у него не заломило руки и пока он не увидел, что у противника закатились глаза.

Тогда он снял цепь с его горла и откинулся в изнеможении на стенку рубки.

Юстин улыбался.

Все еще задыхаясь, глядя на убитого, Мейнард коротко спросил:

– Чему ты улыбаешься?

Юстин смотрел непонимающе.

– Дай мне пистолет, приятель. Хватит, уже, наверное. – Мейнард не глядя поднят руку, ожидая, что в нее ляжет оружие.

– Юстин... – начал он сердито. – Я сказал... – Он поднял глаза и увидел только небольшой черный кружок в медальоне вороненого металла. Четкий черный кружок на фоне расплывавшегося где-то вдали лица Юстина, перекошенного в кривой ухмылке.

Юстин держал “вальтер” дюймах в четырех от его лба, целясь прямо между глаз и на полдюйма выше переносицы.

Мейнард вдруг охрип.

– Юстин...

– Я – Тюэ-Барб!

Мейнард сфокусировал глаза на глазах Юстина – блестящих, недвижных, роковых, – зрачки его были большими, как изюмины. Мальчик был пьян.

– Хорошо. Тюэ...

– Они мне говорят, что ты мертв.

– Еще нет, но...

Вспышка ослепила Мейнарда, а грохот ударил по ушам. Когда к нему вернулась способность видеть, ствол “вальтера” оказался повернутым на несколько дюймов вправо.

Юстин, разразившись сопранным хихиканьем, соскользнул с крыши рубки и побежал к носу шхуны.

Мейнард остался на корме один. Шум впереди стих. Теперь оттуда слышались только голоса людей Hay, звуки передвигаемых и открываемых ящиков, и еще какой-то странный слабый шум, в котором некоторое время Мейнард не мог разобраться.

Он осмотрел небо, медленно поворачивая голову, избегая смотреть прямо на солнце, убийственно яркое для его глаз. Небо было пустым. Затем что-то блеснуло, как звезда. Он стал смотреть, закрыв глаза руками и глядя сквозь крошечные отверстия между пальцами, закрывавшими ослепительное сияние, так что он мог осмотреть небо вблизи солнца.

Снова отблеск, и на этот раз он увидел серебряного комара на желто-голубом ковре – самолет.

Он стал искать что-нибудь такое, чем можно посигналить – отражатель, зеркало, кусочек полированной стали. Ногой он задел задушенного им человека. Цепь. Он поднял звенья к солнцу, но они были тусклыми и заржавленными, и не блестели. Браслет часов. Он упал на колени и, перевернув тело, стал возиться с запонками. На мужчине часы были, но с пластмассовым ремешком, и в резиновом водонепроницаемом корпусе. Он просмотрел карманы в поисках монеты, перочинного ножа, зажигалки. Он разорвал на мужчине рубашку, надеясь обнаружить медальон или личный знак, и там, болтаясь на тонкой цепочке, оказалось позолоченное бритвенное лезвие – одно из ритуальных орудий братства наркоманов. Он отстегнул лезвие и поднял его к солнцу.

* * *

Девон уже почти пять часов сидела в кресле второго пилота. Ягодицы у нее болели, и при каждом движении самолета она пугалась, что ее мочевой пузырь может разорваться. Они облетели весь Багамский архипелаг, низко пролетая над каждым, хотя бы и мало населенным, островом; над островами группы Терке и Кайкос они пролетали по два-три раза, но не увидели ничего даже отдаленно обнадеживающего. Им оставалось осмотреть только один остров, Грейт-Инагуа, и затем они вернутся в Майами.

Она даже не очень себе представляла, что она ищет, в каком случае можно было бы приземлиться и заняться поисками, – то ли изолированное поселение, то ли отдельное судно, стоящее на якоре в укромной бухте. Она не имела понятия, что собирался делать Блэр, когда выехал с Юстином из Нью-Йорка. Они могли быть сейчас на Таити. Но ей нужно было с чего-то начать, и когда сотрудники “Тудей” предложили ей лететь на заказанном ими самолете, она сразу же согласилась.

Она была уверена, что у репортера “Тудей”, сидевшего за ней, на заднем сиденье, не больше шансов достичь успеха, чем у нее, – ему было поручено найти Траска. Она не очень разбиралась в кораблях, но знала достаточно для того, чтобы сделать вывод: искать Брендана Траска так далеко на юге не имеет смысла – он не мог за несколько дней проплыть под парусом такое большое расстояние. Предположим, они каким-то чудом и смогли бы найти Траска – и что тогда? Он, конечно, считался добродушным человеком и с уважением относился к смелости в предприимчивости журналистов, но большой вопрос, сколь дружелюбным будет его отношение к свалившимся с неба бездельникам из Майами? Эта была афера, недостойная еженедельника, и она не стала бы обвинять Траска, если бы он послал репортера подальше.

Летчик опустил правое крыло, готовясь сделать разворот, когда среди огромного синего пространства Девон заметила какой-то блеск.

– Там, внизу, – сказала она пилоту.

– Что там?

– Не знаю. Похоже, что кто-то подает сигналы. Летчик выровнял самолет, затем наклонился на левое крыло, чтобы иметь возможность видеть с этой стороны.

– Похоже на прогулочную яхту. Какая-нибудь дама проверяет, хорошо ли она накрасилась.

– Давайте опустимся, – сказала Девон. – Я хочу посмотреть поближе.

– Это не Траск, не его корабль, – заметил репортер. – Поехали домой.

– Опуститесь! – потребовала Девон. Пилот пожал плечами.

– Как желаете, мадам.

* * *

Самолет приближался. Он все еще был очень далеко и очень высоко, но он приближался. Его сигналы заметили. Мейнард продолжал водить лезвием под солнечным лучом, пуская зайчиков на приближавшийся самолет.

Внезапно что-то ударило Мейнарда между лопаток, и он рухнул на палубу. Закрыв глаза, он ждал удара, который прервет его жизнь.

– На ноги, писака, – сказал Джек-Летучая Мышь. – Посетители.

Мейнарда сшибла с ног дверь рубки, распахнутая выскочившим снизу Джеком. Вставая, он увидел, как Джек оттащил тело задушенного к планширю, усадил его и водрузил ему на колени винтовку. В качестве окончательного, завершающего штриха, Джек согнул его колено и положил на него коченеющую руку мертвеца.

Он передвинул тело мужчины, лежавшего на крыше рубки. Хотя кровь уже остановилась, и кожа посерела, человек выглядел спящим. Подобрав валявшуюся на палубе шляпу, Джек прикрыл ему лицо.

– Приятных сновидений, – сказал он, кладя безжизненную руку на рану в груди.

– Прикрой его, – Джек указал на рулевого.

К корме был прислонен навес, предназначенный для защиты рулевого от солнца. Мейнард подтащил его и расположил над телом рулевого, постаравшись оставить на виду сжатую в кулак руку.

– Иди сюда. – Джек усадил еще одно тело у планширя левого борта и завалил его швабрами и ведрами. Затем он взгромоздился на рубку и хлопнул ладонью рядом с собой. – Сядь на свою цепь, писака.

Мейнард сложил свободный конец цепи на крыше рубки и сел на него.

Джек положил руку Мейнарду на плечи – приятельский жест, – если не считать того, что он подцепил кольцо вокруг шеи Мейнарда и сказал:

– Дернешь головой хоть на дюйм – тебе конец.

* * *

Альтиметр указывал сто футов, и самолет все снижался. Черный корпус шхуны несся прямо на них.

– Достаточно? – с улыбкой поинтересовался пилот.

– Прекрасно, – ответила Девон. Репортер возопил:

– Вы ударитесь об эту чертовщину!

Пилот рассмеялся.

Девон склонилась вперед и, стараясь не моргать, стала осматривать палубу.

Двое пьяных мужчин обнимались на крыше рубки, другие распределились по палубе шхуны.

– Неплохая работа, – заметил пилот, когда самолет летел над палубой. – Валяйся на своей заднице и жри ром.

– Что они делают? – спросила Девон. – Здесь ведь ничего нет.

– Выменивают омаров у аборигенов. Видите вокруг местные лодки?

Репортер оглянулся.

– Вы видели того спящего парня? У него на коленях винтовка. Это не лишнее здесь. Здесь вас могут ограбить за дырку от бублика.

Летчик потянул штурвал на себя, и самолет, взмыв вверх, полетел к Грейт-Инагуа.

– Удовлетворены? – спросил он Девон.

– Нет, но я не знаю, что еще можно сделать.

Глава 14

Из команды шхуны в живых осталось пять человек – четверо мужчин и одна женщина, все молодые, все одеты в потертые джинсы; помощник Hay, бородатый мужчина по имени Том Баско, повел их на корму. Баско был в ярости. Он прижимал к щеке окровавленную тряпку и злобно поглядывал на женщину.

Оставшиеся в живых пребывали в замешательстве, случившееся напугало их – и только. Они еще не знали, что у них был вполне реальный повод для отчаянья.

Hay стоял на корме, между мальчиками и Хиссонером. Бет, поставив Мейнарда сбоку от них, рассматривала каждый предмет, выносимый из трюма.

Мужчины грузили на пинасы ящики с едой и напитками, инструменты, одежду, кухонную посуду, оружие и фонарики. Если они не знали назначения определенных устройств, механизмов, лекарств, они оставляли их на палубе для Hay, чтобы он решил, выбрасывать их или нет. То, что, как они знали по опыту, было для них бесполезно, – пищевые смеси, для которых требовалось молоко или яйца, краску, очистители и замороженные продукты – они бросали обратно в трюм.

Бет наблюдала за погрузкой как надсмотрщик, требуя, чтобы ее долю грузили в пинас Хиссонера, проверяла, положили ли ей баллончики от насекомых именно “б-12”, а не “Каттер”, щупала дыни, нюхала мясо, размышляла над тем, взять ли ей персики или груши, и окончательно, решила, со свойственным ей расточительством, взять по ящику и того и другого, и даже примерила ювелирные безделушки.

– Ранен, Баско? – спросил Hay.

– Эта мегера укусила. – Баско прижимал тряпку к щеке.

– Ты ее наказал?

Баско улыбнулся и поднял средний палец правой руки.

– Я принял меры, Л’Оллонуа.

– Ты знаешь, как приставание к приличным женщинам расценивается законом.

– Если она праведница, то я – папа Римский. Один из оставшихся в живых спросил:

– Куда вы нас везете?

Взглянув на него. Hay спокойно ответил:

– Ты отправишься домой, приятель. Пятеро уцелевших заметно успокоились. Они переглянулись, скрывая улыбки.

– Вы откуда, ребята? – спросил один из них. Он посмотрел на Hay, на Хиссонера, на Мейнарда. Не получив ответа, он продолжил:

– Ну и перепугали же вы нас. Это точно.

Они не понимают, подумал Мейнард. От этого места разит смертью; вокруг валяются мертвецы, а они все еще не понимают.

Hay обратился к пятерке:

– Кто из вас главный?

– Я, – вышел вперед молодой человек.

– Какой у вас груз?

Молодой человек обвел рукой коробки, сложенные на корме.

– Вы его видите, приятель.

– Это провизия, а не груз.

– Провизия? – Осмелев от уверенности, что в конце концов их отпустят, он позволил себе некоторую развязность. Он улыбнулся своим. – Вы что, перегрелись?

– Ваш груз.

– Вы смотрите на него, шеф.

Hay слегка кивнул Баско, тот схватил молодого человека за руку, хлопнул ею о планширь и, взмахнув тесаком, снес ему мизинец.

Молодой человек отдернул руку и взглянул на нее.

– Эй, приятель... – Рука была такой же, как раньше, если не считать того, что вместо пяти пальцев теперь было четыре, а на месте пятого, торчал теперь огрызок кости. – Ах, черт...

Мейнард видел, как побледнело его лицо, видел, как он покачнулся, как будто бы последняя рюмка, наконец, на него подействовала.

– Я же истеку кровью до смерти!

– Ты окажешься дома еще до того, как это произойдет. Не испытывай мое терпение, или же дорога твоя будет вымощена горестями, – Hay снова кивнул Баско.

На этот раз Баско потянулся к девушке, но она отшатнулась от него и крикнула: “Нет!”

– Ваш груз, леди.

– Он там! – Она указала на трюм. – Под кучей всякой дряни.

– И он представляет собой...

– Кокаин, гашиш...

Hay не понял ее. Он взглянул на Хиссонера и на Баско, но они тоже не знали, о чем идет речь.

– Наркотики, – вмешался Мейнард, качая головой.

– Медикаменты, писака?

– Нет, наркотики. Знаете... э-э, наркотики. – Порывшись в памяти, Мейнард вспомнил слово, использованное в Законе. – Фармацевтика.

– Мы посмотрим. – Hay послал вниз двоих. Хиссонер сказал:

– Кошелек этого “доктора”...

– Ах да, – Hay обратился к женщине: – Скажи мне, леди, где кошелек вашего судна?

– Что?

– Наличность, – сказал Мейнард.

– Я не знаю. – Она толкнула раненого, который все еще не мог отвести глаз от своей кровоточащей руки. – Динго, где наша наличность?

– А? – Он, казалось, был недоволен, что его оторвали от созерцания обрубка. – Тебе нужно пару долларов?

– Он требует деньги, черт побери, приятель! – Она потрясла его за плечо. – Где они?

– У меня есть несколько долларов, – равнодушно ответил он. – У меня в койке.

– Мы еще не скидывали товар, – извинилась женщина перед Мейнардом.

Мейнард чувствовал себя неловко. Женщина использовала его как переводчика. Ему хотелось сказать, что он тоже пленник – чтобы ее подбодрить. Но информация эта была бы бесполезной, предупреждение – бессмысленным.

– Груз они должны были продать, – сказал он Hay. – А пока у них мало денег.

Это Hay понял. Он кивнул Хиссонеру. Хиссонер сделал вдох, готовясь ораторствовать, но женщина его перебила.

– А может, заключим сделку? Товар стоит столько, что обосратъся можно.

Hay сообщил Мейнарду:

– Эта женщина пользуется неприличным языком.

– Она хочет с вами договориться. – Мейнард не видел вреда в том, что говорит от ее имени. Он чувствовал, что она, единственная из уцелевших, начала понимать, что смерть неотвратима, и рад был хоть так выказать свое сочувствие, тем более, что это ему ничего не стоило. – Их свобода в обмен на их груз.

– Да уж! – Hay рассмеялся. – Выгодный обмен. У меня в руках их корабль, их груз и их персоны. Что они могут предложить мне такого, чего у меня нет?

Никто ему не ответил. Молчание нарушил Юстин:

– Кончайте с этим! Hay улыбнулся.

– Да, Тюэ-Барб. Разговоры только сотрясают воздух. – Он сделал знак Хиссонеру.

Хиссонер заговорил, почтительно вознося взор в небеса, взмахивая руками и адресуясь, очевидно, к оставшимся в живых. Это было нечто вроде оправдательного молебствия – устаревшее обращение, которое, Мейнард в этом не сомневался, Хиссонер только слегка менял от случая к случаю.

– Преступления, вами совершенные, известны как нам, так и Всевышнему, но это все же преступления, так что они влекут за собой возмездие, и тем, кто совершает их – участь в озере, горящем огнем и серою, это – смерть вторая. Откровения, 21:8, также Глава 22:15, – все это Хиссонер произнес на одном дыхании, а когда перевел дух, то взглянул на пятерых уцелевших, ожидая увидеть признаки раскаяния, или хотя бы страха. Но они были просто ошарашены, и больше ничего.

Когда он продолжил, первые пластиковые мешки с кокаином появились на палубе.

– Ужасные слова, особенно, принимая во внимание ваше положение и вашу вину, – они должны, несомненно, приводить вас в дрожь; ибо кто способен пребывать в озере огненном? Глава 20:14. Так как свидетельство совести вашей должно убедить вас в грехах великих и многих, кои вы совершили, коими вы обидели Всевышнего превеликим образом, и весьма справедливо вызвали отвращение Его и возмущение вами, я думаю, мне нет необходимости сообщать вам, что единственный путь получить от Него всепрощение и отпущение грехов ваших – это путь искреннего покаяния и веры во Христа, и что на спасение надеяться вы можете только через Его достойную смерть и страдания.

Пока Хиссонер распространялся, Hay, указывая на мешки с кокаином, спросил Мейнарда:

– Для чего это?

– Оно меняет настроение. Как, например, ром... типа того.

– Оно придает храбрости?

– Нет.

– Для какой же тогда оно цели?

– От этого возникает хорошее настроение. Так говорят.

– Это пьют?

– Нет. Нюхают.

– Нюхают это? Нюхают? – Вспоров один из мешков, он подцепил лезвием ножа немного белого порошка. Глубоко вдохнув его носом, он стал ждать, пока что-нибудь произойдет, затем, покачав головой, насмешливо плюнул на палубу. – В бездну это, – сказал он, и его люди стали швырять мешки за борт.

– Эй, приятель, – запротестовал один из уцелевших. – Это же все равно что бросать за борт деньги.

– Молчать!

Хиссонер прервал свою проповедь на полуслове.

– Продолжай, Хиссонер, – сказал Hay. – Но давай повеселее. Иначе эти несчастные умрут от скуки.

– От скуки! – Хиссонер обиделся. – Я описываю им путь к спасению. Разве это может быть скучно?

– В твоем изложении это может длиться вечно. Продолжай.

– Если бы в законе Господа была воля ваша, – продолжил Хиссонер, – и если бы о законе размышляли вы денно и нощно, Псалтирь 1:2, вы обнаружили бы тогда, что слово Божие стало светильником ногам вашим и светом стезе вашей. Псалтирь 118:105, и все почли бы тщетою ради превосходства познания Иисуса Христа, К Филиппийцам 3:8, ибо для самих же призванных Божия сила и Божия премудрость, Первое к Коринфянам 1:24, и даже премудрость тайная, сокровенная, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, там же Глава 2:7. Вы ценили бы тогда Писания как великий закон небесный, ибо в них, и только в них, может быть найдена великая тайна спасения падшего, и из них узнали бы вы, что грех принижает натуру человеческую, ибо отвлекает ее от той чистоты, праведности и святости, в которых Господь сотворил нас; и что добродетель и религия, и соблюдение законов Божиих предпочтительнее следования законам греха и Сатаны; ибо пути благочестия это пути приятные, и все стези его – мирные, Книга Притчей Соломоновых 3:17.

Последний из мешков с кокаином плюхнулся в воду и поплыл вслед за остальными, которые цепочкой, один за другим, неслись к югу, влекомые быстрым течением. Цепочка белых пузырей растянулась ярдов на сто за судном.

Заметив это, Хиссонер сказал:

– Я завершаю.

– Ты не очень-то спешишь.

– Если вы теперь искренне обратитесь к Иисусу Христу, – сообщил Хиссонер уцелевшим, – хотя бы и поздно, около одиннадцатого часа, Матфей 20:6-9, Он вас примет. Но мне, естественно, нет необходимости говорить вам, что условиями Его милосердия являются вера и покаяние. И не путайте природу покаяния с простым сожалением о грехах своих, происходящим из осознания того факта, что вы оскорбили Милостивого и Милосердного Господа. Я не претендую на то, чтобы предоставить вам какие-либо определенные указания, касающиеся природы вашего раскаяния, – я полагаю, что говорю с людьми, чьи грехи происходят не столько от незнания, сколько от воззрения и от пренебрежения своими обязанностями. Но я от всего сердца надеюсь, что то, что я сейчас сказал из сострадания к душам вашим, по случаю этого грустного и торжественного события, побуждая вас в общем и целом к вере и покаянию, возымеет на вас должное воздействие, так что вы, таким образом, воистину покаетесь.

– Священник Иуда! – взорвался Hay. – Кончай с этим!

– Недостойно тебя, – упрекнул его Хиссонер, – призывать на помощь архипредателя. Ибо именно он, стоя пред лицом подобного же решения, когда спасение и проклятие сражались за душу его, выбрал...

– Я знаю, что он сделал! Давай дальше!

– Да... э-э... – заторопился Хиссонер. – И теперь, исполнив свой христианский долг по отношению к вам, состоявший в том, что я дал вам наилучший, насколько это было в моих силах, совет касательно спасения ваших душ, должен я исполнить свой судейский долг. И приговор суда, так как суд находится там, где восседает судья, даже если судья стоит, а не сидит, и даже если он стоит, находясь в море, – состоит в том, что вы... – Он остановился. – Как вас зовут?

– Кого интересует, как их зовут? – прорычал Hay. – Называй их Билли, Вилли и Милли!

– Что вы. Билли, Вилли и Милли... и еще раз Билли и Вилли, так как вас пятеро... будете немедленно преданы смерти, смерти, СМЕРТИ!

Мейнард смотрел на уцелевших. Раненый казалось, не слышал, а если и слышал, то его это не волновало; он был загипнотизирован видом своей руки. Двое других мужчин недоверчиво переступали ногами, переглядывались и бормотали что-то вроде: “Эй, приятель...”, “Послушай, шеф...”, “Давайте бросим заниматься ерундой...”

Но женщина поняла и поверила. Она истерически закричала.

– Баско... – сказал Hay.

Сделав шаг вперед, Баско схватил женщину за волосы и перерезал ей глотку.

Не дожидаясь команды, Юстин достал из кобуры “вальтер” и выстрелил в грудь раненому. Когда тот упал на палубу, Юстин снова в него прицелился, но Hay остановил его руку.

– Не добавляй оскорбления к травме. С ним покончено. Кроме того, пули для нас драгоценны.

Тремя взмахами своего тесака Баско быстро расправился с остальными.

Мейнард; стоя на корме, трясся от ярости и ужаса.

– Вы сделали из него чудовище, – сказал он Hay.

– Чудовище? Совсем нет. Машину. Работа, которую надо делать, должна быть сделана. Ты плачешься об этих пятерых? Об этих?! – Носком ноги Hay ткнул одно из все еще дергавшихся тел. – Ты считаешь это большой потерей?

– О них? Нет, хотя должен бы. Я плачусь о своем сыне.

– Да, вот это потеря. Но ты можешь не слишком огорчаться – ты потерял, зато мы нашли. – Hay обратился к Мануэлю: – Утопи судно.

– Поджечь?

Hay оглядел небо в поисках самолета.

– Нет. Утопи тихо. Покажи Тюэ-Барбу, как это делается.

Мальчики побежали к носу и исчезли в одном из открытых люков.

Пинасы были загружены почти до бортов; они выступали из воды не более, чем на один-два дюйма. Если бы море не было таким спокойным, их бы залило.

Три пинаса отвалили от шхуны. Четвертый – пинас Hay – все еще был привязан к корме шхуны, ожидая мальчиков.

Шхуна стояла на воде совершенно спокойно. Когда Мейнард смотрел на нее с расстояния в пятьдесят ярдов, нос начал медленно – едва заметно – опускаться. Мальчики появились на палубе, побежали к корме, спустились по рулю и перешли на пинас Hay.

Шхуна качалась, как качели, – сначала опустился нос, затем корма, затем снова нос – пока не нарушилось равновесие в трюме. Очевидно, что-то тяжелое переместилось внутри, или же в каком-то отделении воздух оказался запертым – корма поднялась из воды, в то время как нос со змеиным шипением погрузился в воду.

Шхуна исчезла, слышались только отдельные звуки – или, скорее, не звуки, а ощущения, передававшиеся сквозь воду и деревянные корпуса пинасов, – треск, шорох и скрежет.

На том месте, где была шхуна, всплывали и лопались пузыри. Море поглотило и переварило ее, и поверхность снова стала спокойной, будто бы шхуны никогда и не было.

– Ставьте паруса, ребята! – прокричал Hay. – И пожелаем себе приличного западного ветра. Мы будем пить ром и общаться со шлюхами!

* * *

В сумерках пинасы подошли к устью бухты, и к этому времени половина мужчин уже начали подготовку к завтрашнему похмелью. Джек-Летучая Мышь, прикончив сосуд со смесью рома и пороха, был занят бутылкой водки, которую он позаимствовал (“с отдачей”, как он настаивал) из доли Бет. Снова и снова он повторял песенку, в которой было всего две строчки: “Эй, приятели, встаем, юбки Молли задрала, на дереве повисла”. Помощник Hay, спуская парус при входе в бухту, вывалился из пинаса. Он был не в состоянии плыть, и барахтался, пока кто-то не бросил ему веревку, и его потащили на буксире к берегу.

“Бостон Уэйлер” был пришвартован к берегу, и рядом стоял, ожидая их, человек. В полутьме Мейнард не узнал его, он видел только белый полотняный костюм с закатанными до колен брюками. Затем он услышал его голос:

– Прекрасно, ваше превосходительство! Хорошо то, что делается хорошо, но еще лучше, когда это делается быстро! Виндзор.

– А, привет. Доктор! – Hay, взмахнув рукой, бросил что-то на берег. – Твой кошелек. Негусто, вероятно, но это все, что там было. А что ты мне привез?

– Порох – два бочонка – и лекарство для очищения ваших несчастных тел. – Виндзор подобрал кошелек и положил его в карман.

Пинасы были подтащены к берегу, их груз выгружен на песок.

Юстин и Мануэль шли на шаг позади Hay, когда он приближался к Виндзору. Заметив Юстина, Виндзор весело сказал:

– Ну, приятель, сообщи мне еще раз, как тебя зовут.

– Того, кем он был, уже нет, – сказал Hay. – Теперь он Тюэ-Барб.

– Прекрасное имя. Итак, Тюэ-Барб, как тебе битва?

– Прекрасно, сэр, – ответил Юстин.

– Он кое-чего стоит, – заметил Hay. – Придет время, и он будет соперничать с Мануэлем за власть.

– Верх смысла. Выживает самый подходящий. Родовую линию надо содержать в чистоте. – Виндзор окинул взглядом груз на берегу. – Богатое судно. Я так и думал. На эту мысль меня навели их разговоры.

– Да, но груз бесполезный. Наркотики, как назвал их писец.

– Кто?

Бет вывела Мейнарда из пинаса и оставила на берегу, а сама в это время смотрела за тем, как отделяют ее долю.

– Писака. – Hay указал на Мейнарда.

Виндзор, пройдя по берегу к Мейнарду, стал его недоверчиво рассматривать, как если бы ему казалось, что над ним подшучивают.

– Почему вы живы? – только и мог он сказать.

– Здравствуйте и вы.

– Я пытался вас спасти, но у вас поросячьи мозги. Вы должны были уже быть мертвым.

– Ну...

Виндзор обратился к Hay:

– Почему он жив?

– Это долгая история, – ответил Hay. – Как-нибудь я тебе ее расскажу за стаканом рома.

– Он должен был умереть! – настаивал Виндзор. – Такова традиция.

– Он и умрет, и довольно скоро. Он это знает, мы это знаем, и так оно и есть. А пока он пишет для нас.

Виндзор не стал спорить с Hay. Он прошептал Мейнарду:

– Не знаю, как вы этого добились, но, как бы ни было, это конец. Поверьте.

– Вы мне угрожаете? – Мейнард улыбнулся. – Пожалуйста... не беспокойтесь.

– Просто вы мне поверьте, – повторил Виндзор и повернулся.

– Вы беспокоитесь о том, что я загрязняю вашу лабораторию? – предположил Мейнард. Виндзор остановился. – Это – ваше совершенное общество, не так ли?

– Еще нет, – Виндзор не смог подавить улыбку. – Есть многое на свете, Человекоподобный, что и не снилось вашим мудрецам.

– Пошли, Доктор, – позвал Hay. – Твоя чаша наполнена, и твой одуванчик скучает.

Бет вытащила из кустов грубо сколоченную тележку, они с Мейнардом погрузили туда ее долю и повезли к хижине. Свежий ветер носил по острову звуки празднества – крики и смех, вопли и проклятья, звон разбитых бутылок и звук продирающихся сквозь кусты тел.

– Похоже, кутеж в разгаре, – заметил Мейнард; они размещали ящики, картонки и мешки в хижине; теперь там можно было только протискиваться.

– Разогреваются перед Советом.

– Советом?

– Мы туда скоро пойдем. Но пока у нас есть другое дело. Он взглянул на нее, ожидая объяснений, но увидел только странную грустную улыбку, которую не смог никак истолковать.

Когда все товары были сложены, она спросила:

– Какой ром тебе больше нравится?

– Я не разбираюсь в роме.

– У тебя же должен быть какой-то любимый ром, – она махнула рукой в сторону ящиков. – Ром “Водка”? Ром “Виски”? Ром “Джин”? Ром “Ром”? – Она гордо помахала рукой. – У меня есть они все. Я богата. Рош согласился бы умереть во второй раз, лишь бы только увидеть, как я богата.

– Ром “Виски”.

Придя в восторг от своей роли щедрой хозяйки. Бет открыла ящик с шотландским виски и дала Мейнарду бутылку. Для себя она достала бутылку водки. Открыв ее, она жестом пригласила его сделать то же самое. Ногтями она стала царапать земляной пол хижины, пока не откопала ключ. Разомкнув цепь, она снял ее с шеи Мейнарда и отбросила в сторону.

– Вот, – сказала она.

Мейнард ощутил, что мышцы его плеч и шеи внезапно стали гибкими и ожили. Он с отвращением прикоснулся к участку кожи, там, где цепь ободрала ее чуть ли не до крови.

– Спасибо. Она кивнула.

– Пей.

– Но почему...?

– Почему пить? Потому что...

– Нет. Почему... это? – Он указал на цепь.

– А так... – она качнула головой, но избегала смотреть ему в глаза. – Тебе можно верить.

– Так внезапно?

– Ты хочешь, чтобы я надела ее обратно? Нет? Нет! Успокойся и пей.

Они отпили из своих бутылок. Мягкий напиток согрел ему пищевод и теплом собрался в желудке.

– Ты принес мне состояние, – сказала Бет.

– Ну, что-то, наверно...

– Это очень плохо.

– Что плохо?

Она сделала туманный жест.

– Все. – Она надолго присосалась к бутылке водки. – Но это... традиция.

Мейнард отпил и сказал:

– Знаешь что? Эта ваша традиция мне как гвоздь в стуле. Бет рассмеялась.

– Что же, может быть...

– Знаешь, – осторожно произнес Мейнард, стараясь не испортить ей настроение. – Мое предложение все еще остается в силе.

– Какое пр...? – Бет поняла. – Нет. Слишком поздно.

– Почему?

Бет качнула головой, отбрасывая эту мысль, и поставила свою бутылку на пол.

– Пошли.

– Куда?

– Пошли. Я тебе сказала: есть еще дело.

Она взяла его за руку и повела на берег, где вымыла его с необычайной нежностью, – по крайней мере, так ему показалось.

Затем они пошли вверх по берегу, но где-то на полпути, в кустах она остановилась и, сказав: “Здесь”, – бросилась на песок. Она притянула его к себе, прижала свой рот к его рту... и понеслась во весь опор вперед, подхлестываемая дикой страстью. Затем, тяжело дыша, она коснулась его лица и сказала мягко:

– Ты был добр ко мне.

В ее словах не прозвучало ничего такого, что могло бы его огорчить, но было нечто в ее голосе, что заставило его сердце учащенно забиться в предчувствии конца.

Они шли по темным тропинкам, ориентируясь на шум пирушки, сконцентрировавшейся теперь в одном месте. Подойдя к краю поляны. Бет задержалась и осторожно вгляделась во тьму, как если бы ожидала засаду.

– Что тебя беспокоит? – спросил Мейнард.

Бет поднесла палец к губам – “ш-ш-ш”.

Она бросилась бегом через поляну, и Мейнард, последовав за ней, заметил пустое жилище педиков.

Подойдя к поляне, где жили проститутки, Бет снова задержалась перед тем, как ее пересечь.

Они молча продолжали свой путь. Внезапно из кустов выскочил мужчина огромного роста и преградил им путь. Он взревел, пьяный в дым, и, не удержавшись на ногах, повалился на куст. С трудом поднявшись, он злобно взмахнул тесаком.

– Стой! – заорал он.

– Стой сам, Ролло, – сказала Бет, – если можешь. – Она, казалось, не была ни испугана, ни встревожена, но готова к неприятностям.

Верзила качнулся в скосил на них глаза.

– Сколько бы вас здесь ни было, выпейте со мной стакан, иначе вам придется иметь дело с моим клинком! – Он замахнулся на них тесаком.

– Дай нам пройти, Ролло.

– Вы не пройдете, пока не выпьете за мое здоровье! – Потянувшись, он достал из-за куста ящик с бутылками. Отбив горлышко одной из бутылок, он протянул ее Мейнарду.

– Пей. Мое здоровье.

– Нет, спасибо.

Взревев, Ролло бросился на Мейнарда. Мейнард шагнул в сторону, и, когда Ролло пролетел мимо, ударил его в почки. Ролло упал на колени.

– Прекрасный удар! – возвестил Ролло, вскарабкиваясь на ноги. – У меня даже кишки загремели. Теперь, – он вытер горлышко бутылки о штаны, – пей или я снова на тебя брошусь.

Мейнард взглянул на Бет. Она сказала:

– Умиротвори его.

Мейнард отпил из бутылки и передал ее Бет. Отпив, она пробормотала:

– Твое здоровье.

Удовлетворенный Ролло повторил:

– Мое здоровье... – Он осушил бутылку до дна и швырнул ее в кусты. Затем, хихикая, он убрал ящик с тропинки и, качаясь, вернулся в засаду, поджидать других прохожих.

– Он долго еще будет играть в эту игру? – спросил Мейнард, когда они пошли дальше.

– Пока не свалится. Он достаточно безобиден.

– Безобиден! Это он шутил?

– О, нет. Он, конечно, убил бы тебя, но если ты с ним выпьешь, он превращается в теленка.

Они продолжали свой путь, двигаясь на звуки празднества.

– Предположим, он действительно кого-нибудь убьет, – сказал Мейнард.

– Ролло? Он и убивал.

– Что с ним после этого будет?

– Что будет?

– Есть какое-нибудь наказание?

– Если это ребенок, да, это резня. Но он этого не будет делать. Ну а взрослый человек... это честная схватка.

– А если он устроит засаду?

– Если кто-то не может защититься от такого еле держащегося на ногах пьяницы, как он... это будет небольшая потеря.

Компания собралась на поляне перед хижиной Hay. Полный до краев котел с ромом, окруженный разорванными коробками и ящиками от разных напитков, стоял посередине и подогревался на углях. Везде лежали вповалку пьяные мужчины и женщины. Бет вела его по поляне, и Мейнарду приходилось перешагивать через ворчащие, потеющие, спаривающиеся тела.

Джек-Летучая Мышь, на котором не было ничего, кроме пары резиновых сапог, сидел на песке, у него на коленях устроилась полуодетая шлюха. Джек безутешно рыдал, и, проходя мимо, Мейнард слышал, как он говорит шлюхе:

– Но, Лиззи, дорогая, я всегда тебя любил! Я всегда стремился к тебе всем сердцем!

– Ну-ну, Джек, – отвечала шлюха, гладя его по шее. – Я не могу бежать с тобой. Куда нам бежать?

– Я построю тебе дом на том конце острова. Осчастливь меня! – ревел Джек. – Скажи, что ты это сделаешь.

– Ну, ну, Джек. Выпей, и мы пройдемся еще разик, и ты почувствуешь себя лучше.

Хиссонер, опираясь о ствол дерева, пил бренди из бутылки и читал спящей шлюхе проповедь. Он задавал вопросы и, получая в ответ только всхрапы, сам давал ученые ответы.

– Да, ты могла бы стать Магдалиной, – задумчиво говорил он. – Но это вопрос теологии. Так ли это просто – перестать брать плату за свои услуги, или же ты должна еще и перестать их оказывать? Если ты будешь их раздавать, то ты Магдалина или Самаритянка? Или распутница? Я должен проконсультироваться с Писанием. – Хиссонер проконсультировался с бутылкой бренди и продолжил свою бессвязную болтовню.

Hay сидел в одиночестве перед своей хижиной и пил ром из оловянной чаши. Он наблюдал за всей компанией, но не вмешивался даже тогда, когда повышались голоса, звучали проклятия и бились бутылки. Его присутствия очевидно, хватало для поддержания определенной степени порядка.

– А, писец, – сказал он, увидев Бет и Мейнарда. – Пришел писать хронику падения Рима? Нечасто у нас бывают дни, когда мы можем это отпраздновать. – Заметив, что Мейнард был без поводка, он резко спросил Бет: – Где его привязь?

Бет, склонившись, что-то зашептала Hay; он улыбнулся, кивнул и любезно сказал Мейнарду:

– Садись тогда рядом со мной, и выпьем по стакану. Мейнард положил руку на плечо Бет.

– Что ты ему сказала?

– Только то... – Бет избегала его взгляда, – что тебе можно доверять.

Мейнард сел. Hay, наполнив чашу, передал ее ему.

– Ты мог бы стать бродягой, в иных условиях. Мейнард выпил. Позади, в хижине, он услышал шлепок, хихиканье, и высокий голос взвизгнул: “Ах ты, проказник!”. Подняв брови, он взглянул на Hay. Hay усмехнулся.

– Доктор развлекается по-своему. И раздраженный голос Виндзора:

– Ты даже не можешь раздразнить, я не буду. Из хижины донесся звук еще одного шлепка, затем вздох. Внезапно Hay, казалось, почувствовал, что что-то не в порядке, как будто бы была пересечена невидимая черта. Раздался разъяренный возглас, звук удара и крик неподдельной боли.

– Тихо! – скомандовал Hay.

Толпа успокоилась. Том Баско был на ногах и заносил кинжал над съежившейся шлюхой.

– Баско! Прекрати!

– Я зарежу ее, Л’Оллонуа. Ты меня не остановишь.

– Да, – спокойно сказал Hay. – Я тебя не буду останавливать.

Толпа ждала. Баско приготовился.

– Но тогда прощайся с кистью своей руки, – сказал Hay. – Я сам тебе ее оттяпаю. – Он встал и достал из-за пояса нож. Баско заколебался.

– Давай, – сказал Hay. – Режь ее. Это будет дорогое удовольствие, но ты такой человек, который знает цену вещам. Если это стоит кисти руки, да будет так.

– Она нанесла мне оскорбление, – сказал Баско.

Мейнард видел, как мышцы спины у Hay расслабились.

– Это, должно быть, серьезное оскорбление.

– Так и есть, – Баско отреагировал на сочувствие Hay. – Я предложил хорошую цену за то, чтобы увидеть ее голой, а она отказалась.

Шлюха тоже почувствовала, что напряжение спало, так что, плюнув на песок, она сказала:

– Хорошую цену! Вонючий поцелуй и банку консервированного гороха!

– Это честная плата! Я не собирался к тебе прикасаться!

– Я проститутка, а не картина! Мужчина действует не только глазами!

Hay обратился к шлюхе:

– Что бы ты сочла достойной платой? Встав на ноги и стряхнув песок со своей сорочки, она приготовилась торговаться.

– Ну, учитывая то, что я не витрина, я предложила ему подобающе развлечься. И я просила у него...

– Все! – возопил Баско. Шлюха чопорно продолжала:

– Я просила у него только его красивенький медальончик.

– Слишком дорого за то, чтобы строить глазки!

– Я пообещала больше, чем глазки. Hay сказал:

– Какой медальон? – В голосе его звучали новые, более резкие нотки.

Возбужденный Баско вдруг сник, в глазах его мелькнул страх.

– Ничего. Это ничего. Я ошибся.

– Невелика и добыча, – сказал шлюха. – Красивенькая маленькая штучка...

– Какой медальон? – Hay протянул руку.

– Безделушка, – ответил Баско, смущенно улыбаясь. – Брелок.

– Дай мне. – Hay все еще держал руку.

– Конечно! – Баско остановился у котла с ромом и опустил туда свою чашку. Его рука тряслась, когда он поднимал чашку ко рту.

Он встал перед Hay и сунул руку в карман, но здесь его рука замерла: Hay приставил к его лбу ствол пистолета.

– Оставь. – Hay бросил взгляд в сторону. – Хиссонер, достань.

Хиссонер сунул руку в карман Баско, достал двуствольный капсюльный “дерринджер”.

– Ну-ну, – сказал Hay. Баско теперь был в ужасе.

– Медальон здесь же! Клянусь!

– Я в этом уверен. И он хорошо защищен к тому же. Хиссонер нашел брелок и передал его Hay. Это был не медальон, но золотой топорик на золотой цепи.

– Сколько времени у тебя это было?

– Многие годы! Я храню это как память. – Глаза Баско были сведены на стволе пистолета.

– Сколько времени у тебя это было? – повторил Hay.

– Клянусь...

– Сколько времени у тебя это было? В третий раз, – по традиции.

Баско очень хорошо понимал, что происходит. По его лицу градом катился пот.

Взглянув на Баско, Мейнард понял – как-то сразу, без содрогания, без сочувствия – что этот человек мертв. То, что совершил Баско (Мейнард предположил воровство) было само по себе отвратительно, но Баско еще и усугубил свою вину враньем, и не один раз, а трижды. Мейнард настолько уже привык к резне, что он с интересом подумал не о том, что Баско сейчас умрет, а о том, как он умрет. И, отметил он лениво, еще один кусочек его мозга – или человечности – должно быть, атрофировался, потому что его даже не беспокоил тот факт, что ему это безразлично.

– Ром, Л’Оллонуа, – сказал Баско. – Битва...

– Ты отнял это у женщины, – сказал Hay. – Вот почему она тебя укусила.

– Я...

Хиссонер сказал:

– Он скрыл это от компании.

– Безделушка!

– Мы росли с тобой вместе, Баско, – сказал Hay и нажал на спуск.

Голова Баско взорвалась градом осколков, и он упал на песок, как бутылка без пробки.

Hay сунул пистолет обратно за пояс и бросил топорик шлюхе. Двое мужчин утащили тело Баско с поляны.

Медленно, с трудом, подобно паровозу, отходящему от станции, пир возобновился.

Hay наполнил свою чащу, отпил из нее, затем передал ее Мейнарду.

– Как бы ты описал это, писец? Мейнард пожал плечами.

– Еще одна смерть. Сейчас мертв, за минуту до этого жив. Вы ведь так к этому и относитесь, разве нет?

– Баско был другом.

– Тебе было грустно его убивать?

– Мне будет его не хватать, но это должно было быть сделано.

– И нет прощения, даже для друзей.

– Нет. Прощение – это слабость. Слабость становится трещиной, трещина превращается в огромную дыру, и вскоре происходит бунт. Они от меня меньшего и не ждали.

Позади раздались шаги, и Мейнард услышал голос Виндзора:

– Я слышал дикие злобные визги и звуки тревоги. Застегивая штаны, Виндзор стоял перед входом в хижину. Под мышкой у него была наполовину опорожненная бутылка виски. Лицо его раскраснелось, глаза были стеклянными. Гибкий светловолосый педик в черном гульфике стоял за ним в дверях в самодовольной, нарциссической позе.

– Баско отправился домой, – сказал Hay.

– Преступление? – Виндзор сел на песок.

– Закон, – объяснил Хиссонер.

– А, – Виндзор кивнул. – Весьма серьезно. – Он отпил из своей бутылки.

– Я мог бы и не узнать об этом, – заметил Hay, и в голосе у него прозвучал оттенок печали, – если бы он не стал препираться с этой, – он презрительно махнул рукой в сторону шлюхи, которая, сняв блузку, восхищалась видом топорика, удачно расположившегося между ее грудей.

– Он погиб из-за этой? – фыркнул педик. – Надо же! Он был человеком посредственного вкуса.

– Веди себя тихо, Нэнни, – сказал Виндзор.

Шлюха услышала – если не сами слова, то их тон и то, кому они были предназначены.

– Повтори, каплун, – сказала она с вызовом.

– Вы только ее послушайте, – заметил педик. – Спрячь свое отвратительное вымя, дорогуша, пока ты не выкопала им еще одну могилу.

– Нэнни... – предостерег Виндзор.

– Эй, ты, курица, – прокаркала шлюха, – а сегодня у тебя что там в мешке? Манго?

Раздался смех, особенно зашлись остальные шлюхи, и педик покраснел.

– Смотрите, леди, как он краснеет! – продолжала проститутка. – Он отращивает себе гребешок, но ближе к петуху все равно не станет!

– Могу поспорить, что его мешок набит яйцами! – крикнула другая шлюха.

– Вот именно, – откликнулась другая, – он сам их высиживает.

Проигрывая в количестве выпадов, педик взорвался. Прыгнув через Виндзора, с криком “сука” он ворвался на поляну и ударил шлюху Баско по зубам.

Изо рта у нее потекла кровь. Она подняла руку, чтобы ее вытереть.

Педик следил за поднятой рукой, готовый отразить удар. Он не видел, как другая ее рука складывается в кулак; выпяченным большим пальцем с длинным острым ногтем она ткнула его в пупок, дойдя чуть ли не до позвоночника.

Он взвизгнул и упал навзничь; и она бросилась на него, вонзая ногти ему под мышки.

Он взбрыкнул ногами, и коленом попал ей в висок так, что она с него свалилась. Он взобрался на нее и вцепился зубами ей в грудь.

Толпа хохотала и веселилась. Шлюхи болели только за одну из сторон, другие же были нейтральны – они аплодировали каждому удачному удару, каждому появлению крови, и они ревели одинаково как в том случае, когда шлюха потеряла сосок, так и в том, когда педик остался без мочки уха.

– Тревожишься, Доктор? – спросил Hay. – Твой одуванчик теряет свои перышки.

– Он весь состоит из сухожилий, – ответил Виндзор. – Она ему не соперница. – Из кармана пиджака он достал коробку с патронами и положил ее на песок перед Hay: ставка.

Мейнард узнал эту коробку – он спрятал ее в ящике стола в “Чейнплейтсе”.

Из небольшого кожаного мешочка на шее Hay достал сапфировую сережку и положил ее рядом с коробкой.

Виндзор, заметив озадаченное выражение Мейнарда, объяснил:

– Что-то нужно и приберегать, иначе и игры не будет. Со временем это все утрясется.

Педик и шлюха замерли с переплетенными руками и ногами, и клацали в воздухе зубами.

– Ничья? – спросил Хиссонер.

– Нет! – послышался голос из толпы.

– Тогда растащите их.

Мужчина, качаясь, вышел на середину поляны и, нацелившись, лягнул педика в голову.

Уворачиваясь от удара, педик отпустил одну из рук шлюхи. Ее ногти прошлись по его лицу. Откатившись, он освободился, и она прыгнула вслед за ним. Он отбросил ее ударом в грудь.

– Вы давно имеете к этому отношение? – спросил Мейнард Виндзора, в то время как они наблюдали за двумя потеющими, окровавленными телами, борющимися на песке.

Виндзор не отрывал глаз от сражения.

– Тридцать лет. Мой корабль разбился, и я доплыл до острова.

– Они оставили вам жизнь?

– Они меня не поймали. Я первый их заметил. Я собирался обратиться к ним за помощью, но было в них что-то – какое-то ощущение, аура – я приписываю это своей антропологической подготовке, – что подсказало мне: это не такие люди, которые будут рады посетителям. Поэтому я уплыл.

– Вы уплыли?!

– Я убил поросенка, заткнул ему глотку и задницу и использовал его как поплавок. Два дня я на нем плавал, а когда его сожрали акулы, еще день передвигался вплавь. Меня подобрало судно сборщиков раковин.

– Но когда вы добрались до берега, как получилось, что сюда никого не послали?

– Я был себе на уме; я никому ничего не сказал.

– Что?!

Сражающиеся были теперь на ногах. Кровь текла из укусов на груди шлюхи и из царапин, которыми были исполосованы грудь и спина педика. Шлюха взвизгнула и бросилась вперед. Уклонившись, педик дернул ее за волосы. Клок волос остался у него в руке.

– Горсть боли, Нэнни! – крикнул Виндзор. – Вот молодец! Шлюха, нагнувшись, атаковала снова. Ее когти сорвали его кожаный гульфик. Два лимона упали на песок, и толпа взорвалась грубым хохотом и мяуканьем.

Разъяренный педик дико хлестнул шлюху, которая проворно затанцевала в сторону от него, насмешливо указывая на его маленькие бритые гениталии.

– С ним все ясно, – сказал Hay.

– Нет, сэр! Погодите еще!

Держась подальше от шлюхи, педик аккуратно засунул вверх свои шарики, а пенис зажал в промежности. Hay был поражен.

– Исчезло!

– Смотрите, Ахиллес прячет свою пяту! – рассмеялся Виндзор.

Отпив из бутылки, Виндзор продолжал:

– Я был ими восхищен. Они были или какой-то экзотической религиозной группой, и в этом случае они имели право на изоляцию, или – а я об этом и мечтать не смел – или они были... ну, тем, чем они и являются. Я знал, что могло произойти, расскажи я об этом властям. Они были бы уничтожены за неделю; цивилизация решила бы их спасти путем их уничтожения, а эти люди стали бы сотрудничать с цивилизацией, ведя с ней борьбу не на жизнь, а на смерть. Да, некоторые, может быть, и выжили бы, дети, например, – они были бы перепрограммированы. Они были бы сейчас статистами, или торговцами, свободными в том, что они могут быть такими же, как и все остальные, то есть в своих тревогах об автомобильных кредитах и болезнях.

– Как вы вошли к ним в доверие? Виндзор улыбнулся.

– Осторожно. Я подбирался к ним так, как я подбирался бы к народу Тасадай или Хибаро, или к любому другому анахроническому обществу. Находясь далеко в море, я посылал им с приливом разные вещи: ром, порох и – глупость с моей стороны, но я не мог этого знать – стеклянные бусы и украшения. Я всегда прикладывал записку, предлагая дружбу, объяснял, что я хочу им только добра, уверял их, что я – единственный, кто знает об их существовании. Когда они в конце концов разрешили мне с ними встретиться, – Виндзор снова улыбнулся, – Л’Оллонуа сообщил мне, что я целый год сводил их с ума. Они никогда меня не видели, не могли меня поймать. В конце концов, они согласились со мной поговорить – среди океана, одно вооруженное судно против другого, – да и то лишь потому, что боялись, я разочаруюсь и расскажу о них другим.

Волна ярости поднялась в груди Мейнарда, – он думал, что ухе неспособен на такие переживания.

– Вы знаете, скольких жизней стоил ваш маленький эксперимент, ваше восхищение...

– Тьфу! – Виндзор проигнорировал этот упрек. – Когда цивилизация заболтает себя до того, что сама себя забудет, эти люди все еще будут существовать. Все сведено к простейшей, самой что ни на есть основной, неоспоримой добродетели – выживанию. Мораль, политика, философия – все направлено на эту единственную цель. И это единственное, к чему стоит стремиться.

– Выживать... чтобы делать что?

– Выживать, чтобы выживать. Не забывай, приятель, что человек – это все-таки животное. Цивилизация – это мех. Эти же люди бритые, они соответствуют своей природе, – говоря это, Виндзор смотрел на Мейнарда, но затем его внимание вновь переключилось на схватку, так как педик издал вопль боли.

Педик лежал на спине, свернувшись, и руками держался за свою окровавленную промежность. Шлюха сидела над ним на корточках, зажав ему горло.

Глядя на Виндзора, педик с мольбой протянул к нему руку.

– Доктор? – сказал Hay. – Он твой.

Виндзор с гримасой взглянул на несчастного побежденного.

– Он не красив, – сказал он, тряхнул головой и отвернулся. Когти шлюхи, впившиеся в горло педика, прервали его вопль.

Мейнард почувствовал растущее раздражение. Шлюха, исцарапанная и побитая, прошлась парадом вокруг поляны, триумфально крутя над головой кожаным гульфиком, с ухмылкой принимая аплодисменты толпы.

Глядя, как утаскивают тело педика, Мейнард заметил:

– Дорогостоящая вечеринка.

– Двое? Дорогостоящая? – переспросил Hay. – Нет. Многие сражения стоят больше.

Мейнард не видел, что Бет уходила с поляны, поэтому он удивился, увидев, как она появилась из темноты и размеренным шагом прошла на середину поляны. Она сменила одежду на чистую белую полотняную рубашку и намаслила себе кожу и волосы. Она выглядела застенчивой, девственной. Она молча встала рядом с котлом, сцепив руки впереди и опустив глаза.

– Тихо! – крикнул Hay. – Успокойтесь.

Шлюха села, шум в толпе утих.

– Гуди Санден желает сделать заявление. Подняв глаза, Бет сказала:

– Я больше не Гуди Санден. Я ношу ребенка Мейнарда. В толпе поднялся одобрительный шум. Hay сделал приветственный жест.

– Ты выполнил свою работу.

Мейнард коснулся пальцами шеи. Он понял, откуда взялась и грусть, и нежность у Бет, когда она занималась с ним любовью, почему Hay разрешил снять с него цепь, и почему он внезапно стал “достойным доверия”.

Хиссонер, похлопав Мейнарда по плечу, сказал:

– Путешествие окончено, приятель. Покойся, ешь, пей, веселись. – И обыденно добавил: – От Луки 12:19.

Виндзор подхватил:

– Безумный, в эту ночь душу твою возьмут у тебя. От Луки 12:20.

– Бог на небе, – ответил ему Хиссонер, – а ты на земле, поэтому слова твои да будут немного. Экклезиаст 5:1.

– Когда? – тупо спросил Мейнард.

– Завтра, – произнес Hay.

– День Господень, – кивнул Хиссонер. – Хороший день для того, чтобы умереть, ибо Он отдыхает и позаботится о том, чтобы ты был принят как положено.

– Как?

– Быстро, – сказал Hay. – Как ты предпочтешь, потому что это хирургия, а не кара. Но в данный момент, – он передал Мейнарду чашу, – думай только о празднестве.

Но Мейнард пить не мог. Воспоминания о сложных, невозможных способах побега пронеслись у него в голове, и хотя он понимал, что надежды нет, ему не хотелось сознаваться в своем полном поражении, напившись до потери сознания, которое со смертью потеряется навсегда. Кроме всего прочего, они, в конце концов, были правы: смерть может быть и приключением, и нет смысла портить начало этого нового приключения.

Котел с ромом был вновь наполнен и подогрет, и пьянка возобновилась с таким усердием, как будто бы первый, кто достигнет бесчувствия, должен был получить золотую звезду.

Хиссонер открыл новую бутылку бренди, и, вернувшись с ней к своему дереву, шлепком разбудил подругу и с новой силой взялся за ее религиозное воспитание.

Виндзор улегся на спину и, посасывая виски из своей бутылки, стал задумчиво рассматривать звезды.

Бет наполнила глиняный горшок ромом и села на землю, время от времени потирая живот и улыбаясь. Она избегала смотреть на Мейнарда – не хотела, вероятно, замутнять счастливые мысли о своем будущем напоминанием о том, что у Мейнарда, который дал ей это будущее, своего будущего не было.

Hay не спешил пить и часто поглядывал во тьму.

– Ждешь кого-нибудь? – спросил Мейнард.

– Да. Завершающий момент удачного дня.

Спустя мгновение они услышали шаги на тропинке и увидели, как на поляну вышли двое мальчиков.

Мануэль шел первым. На нем была белая рубашка, чистые белые брюки, а на шее висела золотая монета на золотой цепи.

Юстин, следовавший за ним, был одет как наследный принц: бархатная двойка цвета лаванды, белые сатиновые бриджи, шелковые чулки и черные кожаные туфли с серебряными пряжками. За поясом кинжал с ручкой из слоновой кости. Он представлял собой идеальный образец человека какого-то отдаленного столетия, если не считать портупеи с кобурой под левой рукой.

Волосы Юстина были зачесаны назад и завязаны, к ним приколота косичка с ленточками. Манеры его отличались царственной уверенностью – он держал голову высоко поднятой и, пересекая поляну, не смотрел ни на кого, кроме Hay.

– Слушайте меня! – объявил Hay. Шум затих, слышались только звуки храпа, и в кустах кто-то облегчался.

– У меня был сын, и он умер, – объявил Hay. Он оказался пьянее, чем думал Мейнард; у него как будто отяжелела голова, и каждый раз, когда он ее слегка наклонял, он терял равновесие, и ему приходилось восстанавливать его, делая полшага вперед. – Я сделал бы своим вторым сыном этого, – он опустил руку на плечо Мануэля, – но в нем течет кровь и португальцев, и самбо и кучи других, поэтому если он и будет вождем, то лишь победив другого. Этого, – он вцепился другой рукой в плечо Юстина, – я беру в сыновья, чтобы делить тяготы и радости и... – он забыл, что хотел сказать. – И... остальное. – Hay закачался, но удержался, схватившись за плечи мальчиков. – Но я предсказываю, что будет день, когда вот этот Мануэль и этот вот Тюэ-Барб будут соперничать за власть. Кто победит? Лучший, и так тому и быть, ибо побеждать должен сильнейший.

Хиссонер заявил из-под своего дерева:

– Одно поколение уходит, а другое приходит, но земля пребудет во веки.

– Хорошо сказано. – Hay достал из мешочка на шее золотую подвеску, по размеру больше той, что была на Мануэле, и повесил ее Юстину на шею.

На лице Юстина появилась легкая снисходительная улыбка, типа “noblesse oblige”[13].

“Ты несносный маленький придурок”, подумал Мейнард, еле сдерживаясь, чтобы не вскочить и не дать своему ребенку по зубам, – это было бы его последним, смертельным актом.

– Итак, пришло время, – сказал Hay, беря Юстина под руку, – стать мужчиной. – Он повел мальчика между полусонными телами, останавливаясь то там, то тут, чтобы посмотреть в лицо, чтобы щипнуть ляжку. – Вот, – сказал он наконец, и тычком ноги разбудил шлюху. – Вставай, леди. Есть работа.

Шлюха зашевелилась и кашлянула.

– Забери этого парня и научи его пользоваться своим оружием.

Фыркая, плюясь и бурча, шлюха с трудом встала на ноги.

– Я буду поживей, если высплюсь.

– А я говорю, будь поживей сейчас.

Шлюха взяла Юстина за руку.

– Пошли, мальчик.

– Когда я в следующий раз его увижу, надеюсь, он будет уже не мальчиком, – пригрозил Hay. Он повернулся к Мануэлю. – Иди с ними. Эта свинья может заснуть еще до того, как выполнит свою обязанность.

Проходя мимо Мейнарда, Мануэль взглянул в его сторону, и в этом взгляде Мейнард прочитал твердую решимость – не допустить, чтобы Юстин когда-либо достиг того возраста, когда он сможет взять на себя бразды правления.

* * *

Один за другим они заснули. Сначала Бет, которая погрузилась в забытье, осушив до последней капли свой глиняный горшок. Затем Виндзор; бутылка выскользнула из его руки и побулькивала у него на груди. Хиссонер, разбирая положение о Царствии небесном, продолжил его храпом. И, наконец. Hay, который собирался укрыться в своей хижине, но не смог этого сделать, так что ноги его остались торчать снаружи.

Мейнард прислушивался, стремясь уловить хоть какие-то признаки бодрствования, но все спали.

Он был один, и свободен. Он мог уйти с поляны, отправиться в бухту, взять лодку и уплыть. Нет. Там будет охрана. Что-то не так; все оказывалось слишком просто. Может быть, они хотели, чтобы он уплыл; может быть, они думали – проявляя о нем какую-то извращенную заботу – что позволить ему уплыть и утонуть было бы вполне милосердно. В конце концов, они говорили, что он сам может выбрать, как умереть. Они не пойдут на риск – ведь он может и остаться в живых. Так уже было. Виндзор ведь выжил.

Здесь дело не в этом. Может быть, они знали, что он не уйдет без Юстина? Но что помешает ему взять с собой Юстина? Не шлюха же. Мануэль? Мануэля, может быть, удастся взять врасплох и быстро утихомирить. Или они думали, что у него не поднимется рука на Мануэля? Может, они рассчитывали, что его будет ограничивать его “мирской” моральный кодекс? Он надеялся, что дело было именно в этом. Будет очень приятно показать им, насколько они его развратили.

Он возьмет с собой Юстина и пойдет к бухте. Если ему нужно будет убить охранника, чтобы взять лодку, он так и сделает; если с лодкой ничего не выйдет, они пойдут на дальний конец острова и сделают плот – или что-нибудь в этом роде – и поплывут по течению. Мейнард пожалел, что не умеет определять время по звездам; ему хотелось знать, сколько ему осталось до рассвета – до обнаружения его побега и погони.

Он прополз к краю поляны, где на кусте висели брюки Джека-Летучей Мыши. Из ножен, привязанных к поясу, торчал нож, и Мейнард взял его с собой.

Когда он отошел от поляны достаточно далеко, тихо передвигаясь и стараясь не хрустеть сухими ветками, он остановился и срезал длинную лозу, чтобы использовать ее как гарроту, если Мануэля иначе не удастся утихомирить, или для того, чтобы связать его или охранника у лодок.

За поворотом тропы он увидел хижины проституток. Остановившись, он задержал дыхание, выискивая в темноте Мануэля. Поляна была пуста, в хижинах – темно и тихо.

Он пробежал по песку к ближайшей хижине и встал около нее, прислушиваясь. В ней никого не было, также пуста была и вторая, и третья. Пробравшись к стене четвертой, он услышал тяжелое дыхание и сердитый голос Юстина:

– Ну? Что теперь? В ответ послышался храп.

Раздалось “щелк-щелк” автоматического пистолета, когда патрон досылается в патронник, и угрожающий голос Юстина:

– Проснись, черт бы побрал твои глаза! Я снесу тебе башку! Мейнарда поразила ледяная решимость, звучавшая в голосе Юстина, но у него не было времени заниматься размышлениями – он не мог допустить, чтобы в тишине ночи раздался выстрел. Отбросив занавес, он ворвался в хижину, стремясь схватить руку Юстина.

Падая, он вышиб пистолет, и одновременно его глаза фотографически запечатлели картину голого зада его сына между мясистых бедер храпевшей, бесчувственной шлюхи.

– Что...? – крикнул Юстин. – Кто здесь?

Мейнард приложил палец к губам.

– Ш-ш-ш! Это я.

Юстин не стал понижать голос.

– Что ты здесь делаешь?

В голосе мальчика звучало замешательство, но одновременно и ярость.

Шлюха пошевелилась.

– Ш-ш-ш! Пошли.

– Что? Если ты думаешь...

В дверном проеме возникла фигура, и хижина погрузилась во тьму. Мейнард от толчка упал назад. Лоза была вырвана из его рук. Он слышал, как Юстин попытался крикнуть, но захрипев, упал на землю.

Мануэль тяжело дыша, встал на колени и снял лозу с горла Юстина.

– Что ты...?

– Подними его, – приказал Мейнарду Мануэль. – Иди за мной.

– С ним все в порядке?

– Он будет спать, но недолго.

– Он был напуган.

– Он мог бы крикнуть.

– ... в замешательстве...

Мануэль отыскал полотняную рубашку шлюхи, оторвал край, и завязал Юстину рот.

– Тебе необязательно это делать, – сказал Мейнард, – он просто...

– Называй как хочешь. Я не собираюсь рисковать. Поднимай его.

Мейнард повиновался. Юстин был вялым к нескладным, как мешок с апельсинами, но достаточно легким для того, чтобы его можно было нести на плече.

– Пошли, приятель, – пробормотал Мейнард. – Папа отведет тебя домой.

Мейнард шел за Мануэлем по темным тропинкам, доверяя ему прежде всего не потому, что у него не было выбора, – просто мотивы Мануэля были более чем ясны и потому ему можно было верить – чистая амбиция без примеси каких-либо других проблем. Чем раньше избавится Мануэль от соперника, тем легче будет его восхождение к титулу Л’Оллонуа.

Когда они дошли до берега, Мануэль не стал колебаться – он направился прямо к пинасам. Жестом он приказал Мейнарду положить Юстина в ближайшую лодку.

Глаза Юстина были закрыты, но дышал он нормально.

– Охраны нет? – шепнул Мейнард. Мануэль указал на темную фигуру, развалившуюся, раскинув руки и ноги, на песке.

– Ты убил его?

– Ты убил, – сказал Мануэль. – Если что-то пойдет не так, как надо, то все это сделал ты. Ты убил охранника, выкрал парня и ударил меня по голове. Меня найдут в хижине шлюхи, корчащегося от ужасной боли.

– Вполне честно, – Мейнард уперся в пинас, чтобы столкнуть его в воду. Затем он заметил, что парус сложен и связан, и в лодке не было весел. – Мне потребуются весла. Иначе придется всю ночь потратить на то, чтобы выбраться из этой бухты.

– Сейчас. – Мануэль сбегал к составленным вместе веслам. Мейнард отошел от лодки, чтобы встретить Мануэля на полпути.

В это мгновение Юстин вскочил и понесся к кустам. Повернувшись на звук, Мейнард крикнул:

– Юстин! – Он сделал несколько лихорадочных шагов, затем остановился.

Он видел, как Тюэ-Барб сорвал повязку со рта и стал кричать:

– Тревога! Тревога! Тревога! Тревога! Крик эхом отдавался в бухте.

Мануэль, как и обещал, понесся прятаться. Пробегая мимо Мейнарда, он бросил ему:

– Дурак!

– Я думал, что знаю... – Его отчаянье не знало границ.

– Плыви один.

Мейнард поднял глаза, но ничего не ответил.

– Если ты останешься, тогда возьми лучше нож и воткни его себе в живот. Что бы ты с собой ни сделал, это будет лучше того, что мы для тебя приготовим.

Мейнард смотрел, как Мануэль исчез в кустах. Он стоял опустошенный – и мрачное пророчество Мануэля гулко стучало в его голове. И внезапно объятый страхом, он схватил пару весел, бросил их в пинас и оттолкнулся от берега.

После первого поворота, достигнув спокойной воды за молом, он услышал отдаленные голоса. Он отчаянно налег на весла.

Достигнув открытой воды, он увидел на внешнем молу луч фонарика, проходивший над его головой. Он проплыл к северу около пятидесяти ярдов, затем опять повернул, чтобы образовался еще один заслон между ним и лучами искавших его фонариков.

Голоса теперь слышались громче и четче. Они достигли бухты.

Он поднял парус. Дул свежий юго-восточный ветер, позволявший ему плыть на северо-запад, в открытый океан. Если ветер не переменится, он мог надеяться на то, что сможет держать преследователей на отдалении.

Маленький пинас несся со свистом по воде; крошечные волны бились о деревянную обшивку его носа. Мейнард поставил парус на полный ветер, лодка накренилась, плеск волн о ее нос стал громче и тревожней.

Затем нос, казалось, внезапно опустился. Движение перестало быть таким резвым. Волны уже не бились о корму – они плескались, лениво и медлительно. Из темноты, впереди, донесся булькающий звук.

Мейнард приспустил парус и привязал к его концу руль. Он на четвереньках стал передвигаться вперед, и сразу же почувствовал, что в лодке поднимается вода. На ощупь он стал искать течь; если дыра окажется маленькой, он сможет заткнуть ее, откачать воду и продолжить плаванье.

Пальцами он пошарил под носовой банкой, и ощутил прорыв морской воды. Все доски, из которых состояла лодка, разъединились. Он убрал руку. Пальцы его были липкими. Он поднес руку к носу – патока.

Мануэль обставил всех: он содрал с носа лодки смолу и заменил ее патокой. Даже если бы Юстин и не сбежал, и не устроил бы тревогу, даже если бы за ними не было погони, пинас все равно бы утонул, когда ветер и прилив понесли бы его в открытый океан.

Мейнард взглянул в сторону острова – в безлунной тьме он видел только бледную полоску берега. Он прыгнул за борт и поплыл к острову.

Глава 15

Майкл Флорио стоял на мостике катера Береговой Охраны “Нью-Хоуп”, занимался своей чашкой кофе и праздно глядел на детишек, собравшихся на пристани с первыми лучами солнца, чтобы поглазеть на огромную военную машину, оказавшуюся этой ночью на Саут-Кайкосе.

Флорио чувствовал усталость и обиду – усталость, потому что он почти не спал с тех пор, когда они два дня назад покинули Флориду, а обиду – потому что был уверен в бесцельности своей миссии.

Не было никаких оснований полагать, что с Бренданом Траском что-то могло приключиться. С ним не было связи уже несколько дней, но его молчание вряд ли могло служить каким-то основанием для беспокойства – он находился на борту большой, хорошо оборудованной моторной яхты, с умелой командой, причем яхта эта имела возможность даже пересекать океан. И он заявлял – публично – что не намерен вступать в контакт с кем бы то ни было. Он не зарегистрировал маршрут своего плавания, но это правило и так чаще нарушалось, чем выполнялось.

Погода была спокойной и тихой. Серьезных штормов не было, не было даже обычных – коротких, но сильных – местных шквалов, которые могли бы заглушить или исказить радиосигнал с просьбой о помощи. А если яхта затонула, то об этом уже стало бы известно, так как на ней была спасательная шлюпка, и четыре самонадувающихся спасательных плота, управлявшихся нажатием кнопки. Все вспомогательные средства были оборудованы мощными передатчиками – в чьих сигналах нельзя было ошибиться – работающими на специальных морских и авиационных частотах.

Но мир, очевидно, не желал верить заявлению Траска о том, что тот его покидает. Когда он выступал по телевидению, ему верили все, но когда он заявил, что больше не желает выступать, то верить никто не захотел. Ему нельзя было позволить исчезнуть без объяснений – или, по крайней мере, без наблюдателей, которые будут ловить каждое его мудрое слово и описывать закат его необычайной карьеры. Публика и общественность как будто была возмущена его поведением, они чувствовали, что именно они сделали его звездой и только они должны были определять, когда ему следует исчезнуть с их горизонта.

Таким образом, по мере того, как шли дни, а известий от Самого Достойного Доверия Человека Америки не было, публика – возбужденная от конспирации, жаждущая мелодрамы, – потребовала доказательств того, что Траск жив и здоров. Неподтвержденные слухи изменили отношение публики к его морскому путешествию – оно началось как обычный круиз, но теперь смахивало на гибельную авантюру.

Им нужны “обратные” новости, подумал Флорио. Им нужны заголовки типа: “С Траском все в порядке” – все равно что “Аварий самолетов сегодня не было” или “Банк ограблению не подвергался”.

Кто-то из руководителей “Тудей” позвонил паре конгрессменов, так как один из их журналистов, пролетая над большим парусным судном, не был уверен стопроцентно, что это не судно Траска. Конгрессмены позвонили кому-то в Пентагоне. Затем кое-кто из системы Траска, которая еще надеялась вернуть его обратно, позвонил Министру Обороны.

Один из друзей поднял Флорио с постели в 2.30 утра, и тот сразу же позвонил своему начальнику и выразил желание вести поиски. В качестве аргумента он привел тот факт, что он – единственный офицер, обладающий как знанием моря, так и сведениями об исчезновении судов, вплоть до настоящего момента. Его просьбу удовлетворили. Но теперь, после сорока восьми часов бесцельных, бесполезных скитаний, он был готов сменить занятие и отойти, наконец, ко сну.

Капитан “Нью-Хоуп”, молодой лейтенант по имени Моулд, поднялся на мостик и встал рядом с Флорио, занявшись дыхательной гимнастикой на свежем утреннем воздухе.

– Вы выглядите ужасно, – заметил Флорио. Моулд кивнул.

– С этим чертовым звуковиком опять то же самое. И в доке, Господи помилуй! На этот раз он упал на то, что наделал.

Телевидение, нажав определенные кнопки, добилось разрешения послать на корабль команду киношников, чтобы снимать эпопею поисков пропавшего коллеги. Сам корреспондент, Дэйв Кемп, был приятным, свободным в общении уроженцем Нью-Йорка, но таинственные союзные правила предписывали, чтобы киношники – кинооператор, звукооператор и ответственный за освещение – были из Атланты. Ни один из этих троих никогда еще не плавал на корабле. Оператор занимался альпинизмом, осветитель держал пчел, призванием же звуковика была ипохондрия. Это был лысый и пухлый коротышка по меньшей мере лет шестидесяти. По его собственному признанию, он был подвержен ишиасу, мозолям, ветрам, ангине, синуситу, себоррее и тому, что он называл нервами. Невозможно было сказать, какие из его болезней были надуманными, но со времени отъезда из Флориды он добавил к своему списку болезней хроническую – “вулканическую” морскую болезнь. И как бы подсознательно стремясь заставить других почувствовать его страдания, он отказывался выходить даже ради того, чтобы его вытошнило.

– Он не желает принимать таблетки, – сказал Моулд. – Говорит, что они могут плохо подействовать в сочетании с другими его лекарствами.

– Почему бы его не отправить назад на самолете? Тот парень, что привозит нам воду, может, найдет для него место?

– Он говорит, что не поедет. Не хочет терять свои сверхурочные.

Флорио покачал головой.

– Этот тупица что-нибудь нам подпортит.

Впереди, на носу, двое матросов окатили палубу водой и начали утреннюю уборку. Третий матрос снял полотняный чехол с пулемета 50-го калибра, установленного рядом с мостиком, и стал его протирать масляной тряпкой.

Флорио взглянул на пулемет.

– Когда из него стреляли последний раз?

Моулд поколебался.

– Вероятно, до того, как я принял команду над судном.

– Ерунда, лейтенант, – улыбнулся Флорио. – Летучие рыбы – слишком соблазнительная цель, чтобы ее пропускать.

Матрос, протиравший пулемет, ухмыльнулся. Моулд покраснел.

– Ну...

В доке появилась протекающая, разваливающаяся на ходу автоцистерна. Она с грохотом остановилась, оттуда вышел водитель и вручил шланг матросу внизу.

С другой стороны грузовика вылез полицейский с папкой. Глаза его были сонными, волосы взъерошены, и ему, казалось, трудно было вести себя официально. Посмотрев в папку, он прочистил горло и обратился к стоявшим на мостике.

– Цель прибытия?

– Вода, – ответил Моулд. – Не слышали вы что-нибудь...

– Оружие?

– Что?

– У вас есть оружие?

Моулд переглянулся с матросом, протиравшим ствол пулемета.

– Видите ли, приятель...

– Все оружие должно быть сдано констеблю.

– Мы здесь задержимся не более, чем на десять минут.

– Я могу приказать обыскать судно. Оружие?

Моулд взглянул на Флорио.

– Нет.

– Очень хорошо. Наркотики или лекарства, отпускаемые по рецепту?

– У вас еще много вопросов?

– Всего двадцать. Я могу наложить на ваше судно арест.

Моулд шепотом сказал Флорио:

– Я ему скажу, чтобы он проваливал ко всем чертям.

– Я бы не стал так делать, – ответил Флорио. – Когда-нибудь – Бог знает когда – это дойдет и до Вашингтона, и какой-нибудь ваш враг найдет способ вас этим достать. – Раздался звонок. – Продолжайте. Я приму вызов.

Флорио прошел в переднюю часть мостика, нажал кнопку связи и сказал:

– Мостик.

– Получил депешу из Майами, – послышался голос радиста. – Траск только что прибыл в Аннаполис.

– В Аннаполис?

– У него отказал генератор. Ему сказали, что пройдет не меньше месяца, пока они смогут починить его на Багамах. Он подумал, что если он съездит домой и вернется, это будет быстрее.

– Хорошо. Спасибо. – Флорио рассмеялся. Когда они заправились водой и заплатили за нее, и катер был готов к отплытию, Флорио спросил полицейского:

– Вы не видели здесь американца, тощего парня с ребенком?

– Люди прибывают и убывают. Он был на судне?

– Нет. Он прилетел на том самолете, который разбился.

– Должно быть, давно уехал.

Моулд рассматривал карту островов Терке и Кайкос.

– Мне действительно нужно плыть на юг перед тем, как повернуть на север? – спросил он полицейского.

– Какая у вас осадка?

– Девять футов. Полицейский хмыкнул.

– Приятель, если вы попытаетесь протащить эти девять футов через мели, то останетесь там навсегда. На самом высоком приливе там шесть футов, и там нет никого, чтобы стащить вас с мели.

“Нью-Хоуп” развел пары и пошел на юг вдоль края мелей Кайкос.

– Когда я уйду на пенсию, – сказал Флорио, – я куплю судно и приеду сюда искать утонувшие корабли. В этих мелях, по идее, полно старых испанских кораблей.

– Тот парень этим и занимался? – спросил Моулд.

– Какой парень?

– Тот, о котором вы спрашивали, с ребенком.

– Нет, он приехал сюда за сюжетом для “Тудей” и – пуф! Исчез.

– “Тудей”? Туда ему и дорога. Ведь это они послали нас в эту дыру.

* * *

Мейнард лежал, наполовину скрытый в песке и низким кустарнике, на вершине холмика, возвышавшегося над бухтой. Он приполз сюда в темноте и закопался, когда солнце только начинало выглядывать из-за горизонта. Вероятно, это безрассудство с его стороны – подбираться так близко к людям, но он пришел к выводу, что прятаться далеко было бы самоубийством. Он бы тогда не имел ни малейшего представления о том, как, когда и где они стали бы его искать; он был бы неизбежно пойман. Поэтому он не мог ждать. Ему нужно было подслушивать, предугадывать и активно избегать их, пока он не сможет решить, как ему захватить и утихомирить Юстина, как украсть лодку (на этот раз без помощи Мануэля), как устроить побег с достаточным запасом времени, чтобы его не догнали, как... Вопросов было бесконечное множество, ответов на них не существовало, но он был уверен, что, если у него будет время, он сможет придумать план бегства.

Больше всего он надеялся сейчас на то, что его сочтут мертвым.

Ветра не было. С первых проблесков зари насекомые ему весьма досаждали, и по мере того как становилось теплее, они свирепствовали все больше. Мейнард сорвал с куста над головой несколько ягод и, раздавив их, намазал себе на лицо. Он не знал, что в них было – может, дело в сахаре – но этот слой спас его от укусов. Он наблюдал за бухтой и слушал.

Hay, Виндзор и двое мальчиков ждали в бухте, в то время как Джек-Летучая Мышь и Ролло гребли в пинасе к берегу. На борту у них были мачта и парус с того пинаса, который бросил Мейнард.

– Он мог бы и уплыть, – сказал Джек, когда они пристали к берегу, – если бы лодка под ним не утонула.

– Где он? – спросил Hay.

– Нигде его не видно. Думаю, упал за борт и потонул. Виндзор спросил:

– Вы его совсем не видели?

– Нет. Темно, как у свиньи в заднице. Но мы смотрели, когда посветлело. Его там нет. Hay был удовлетворен.

– Значит, он утонул.

– Нет! – завопил Виндзор. – Он здесь.

Мейнард видел, как Виндзор ткнул пальцем в песок, затем махнул в сторону холмика. Инстинктивно Мейнард пригнул голову, как бы избегая экстрасенсорной волны, посланной Виндзором.

“Не верь, – подумал Мейнард. – Зачем это мне возвращаться сюда?”

– Зачем ему возвращаться? – спросил Hay. – Он не сумасшедший, он не будет искать боли.

– У вас его ребенок, – сказал Виндзор.

Hay сделал паузу, размышляя. Он положил руку на плечо Юстина.

– Это уже больше не его ребенок, он это знает. Это Тюэ-Барб.

Юстин улыбнулся и повторил:

– Тюэ-Барб.

– Нас много, – продолжал Hay. – Он один, и слаб, и...

– И является врагом. Вы должны его найти и убить. Hay обратился к Юстину:

– Ты свободен.

– Нет, – ответил Юстин. – Я буду охотиться. Мейнард, услышав слова Юстина, на мгновение пожалел о том, что вернулся на остров. Но он отмел ярость в сторону – пока он жив, он не смирится с потерей сына.

– Хорошо, Доктор, – сказал Hay. – Мы соберем всю компанию и поищем его. Мы начнем со скал за холмом, – он указал прямо на Мейнарда, – и прочешем весь остров. Если он здесь, мы его найдем, даже если он при помощи волшебства уменьшился до размеров новорожденного поросенка.

Hay приказал Ролло оставаться у лодок и пошел с Виндзором и мальчиками вглубь острова.

Спустя некоторое время Мейнард услышал глухой звук рога, сзывающего всех в одно место. Его план – если таковой вообще будет – пока подождет: сейчас ему нужно было бежать, скрываться, избегать тех, кто его ищет. Они не смогут прочесать весь остров. Должна же быть пещера, или канава, или крона дерева, которую они пропустят.

Они искали умело и тщательно. Они шли по острову, как низовой пожар, ничего не пропуская. Они шли плечом к плечу, растянувшись цепью от одного берега до другого. Их скорость определялась самым медлительным из них – если кому-нибудь надо было остановиться, чтобы тряхнуть дерево, перевернуть камень или развести кусты, остальные ждали. Через эту сеть ничто не могло просочиться.

Они вспугивали птиц, крыс и ящериц, гоня их перед собой.

Мейнард держался впереди, достаточно далеко для того, чтобы они не могли ни слышать, ни видеть его. Ему не хотелось слепо нестись на южную оконечность острова, потому что тогда он окажется в ловушке, откуда единственным выходом будет брести вброд или плыть к мелям, где он представит собой четкую, ясно различимую цель. Он тщательно исследовал каждый куст, каждую хижину, каждую ямку в земле.

Они не стремились соблюдать тишину. Они топали ногами по земле, шуршали кустами и перекликались друг с другом. Они были совершенно уверены в успехе.

Мейнард вышел на поляну, где работали оружейники. Под навесом были лежали бочонки с порохом, сломанные мушкеты и пистолеты были разложены на столе для починки. Мейнард быстро осмотрелся и решил, что здесь не спрячешься.

Ползя по тропинке, он услышал позади голос Hay, кому-то объяснявшего:

– Прежде всего смотри на свежие признаки копания. Замечай каждую горку, разбросанную землю, воткни туда кинжал. Ну?

Голос Юстина:

– Ничего.

– Хорошо. Теперь мы перевернем каждый бочонок, стол, проткнем мечом каждый куст.

Мозг Мейнарда впитывал все, что он слышал; все может пригодиться. Дойдя до следующей поляны, он осознал, что услышанная информация оставляла ему всего несколько секунд жизни. Это была та поляна, где компания собиралась прошлой ночью – угли все еще дымились под котлом с ромом, – и на дальней стороне виднелись две свежие могилы: Баско и педика. Везде – кучи песка и земли. Было соблазнительно добавить еще одну небольшую кучку к общему беспорядку. Сюрприз будет таким же ужасным, как и боль, когда – скрючившись к задыхаясь в темноте – он почувствует укол меча.

Он двинулся дальше, мимо поляны педиков и мимо поляны шлюх, мимо отхожего места и полянки Бет. Дальше было море.

По мере того, как голоса приближались и становились четче, они как бы концентрировались, так как остров здесь резко сужался, сводя людей вместе и захлопывая ловушку.

Мейнард решился. Он срезал пустой изнутри тростник. Он войдет в воду и, лежа на спине, будет дышать сквозь трубку, стараясь одновременно отплыть подальше. Они, вероятно, его увидят, а если увидят, то будут преследовать, а если будут преследовать, то схватят, а если... к черту. Он сделал шаг к берегу.

Затем он услышал рог – два отрывистых сигнала. Предупреждение. Еще два. Пауза. Еще два.

Сначала он подумал, что его заметили, и приготовился броситься к воде. Но голоса внезапно стали стихать, двигаясь к северу.

Осторожно он двинулся за ними, держась в стороне от тропинок, выглядывая из-за кустов.

– Судно.

– Где?

– С юго-запада, двигается на север.

– Что за судно?

– Большое. Голос Hay:

– К лодкам! Виндзора:

– Вы не можете сейчас бросить это дело!

Hay, сердито:

– Спрячь язык, не то я тебе его отрежу!

Мейнард ничего не видел, но слышал, как люди кричат и бегут к бухте. Он вернулся к полянке Бет и, подползая к берегу, стал смотреть на юг.

Судно находилось в двух-трех милях от него, но носовая волна, вздымавшаяся и сверкавшая на солнце, сказала ему, что это – большое и быстроходное судно, слишком большое для спортивной яхты, и слишком быстрое для рыболова. По мере того как судно приближалось, именно цвет корпуса на фоне сине-зеленой воды возбудил в груди Мейнарда проблеск надежды – белый – Береговая Охрана. Судно шло на север, держась в стороне от мелей, и по его скорости можно было заключить, что оно здесь не для того, чтобы осматривать достопримечательности.

Мейнард хотел было подбежать к берегу и махать, но после минутного раздумья он отбросил эту мысль. Курс корабля проходил как минимум за полмили от берега. Вахтенный на мостике будет смотреть на рифы, а не на землю. Мейнард мог помахать чем-то заметным или направить солнечный зайчик на судно, или создать такое движение, которое привлечет внимание вахтенного, но вероятность успеха была слишком мала, а опасность провала – слишком велика; если корабль пройдет мимо, то все будет кончено. Ему нужно было послать такой сигнал, который обязательно привлек бы их.

Он побежал по тропинкам вперед, не обращая внимания на шум, безрассудно полагая, что все население острова собралось в бухте. Когда он к ней приблизился, он замедлил скорость и стал пробираться чащей.

На берегу он остановился и прислушался. Пинасы готовились к выходу. Он шагнул было вперед, чтобы попытаться увидеть берег, но услышал голос Hay.

– Вот это будет добыча!

Мейнард оцепенел. Голос раздался всего в нескольких футах от него, с другой стороны густого куста. Hay и Виндзор сидели на склоне холма и разглядывали судно в бронзовую подзорную трубу. Если бы Мейнард сделал этот шаг, он бы на них наткнулся.

Виндзор опустил трубу.

– Это военное судно!

– Да-а. И здоровое. Какой там может быть груз?

– Никакого.

– Зато снаряжение.

– Ради него не стоит рисковать.

– Но ради судна стоит. Разве не отличный флагман из него получится?

– Не надо шутить.

– Я не шучу, – сказал Hay.

– Тогда это дурацкий разговор.

– Это что такое, Доктор?! Виндзор отступил.

– Ты храбрый человек. Храбрый вождь не поведет своих людей на верную смерть, он не будет рисковать.

– Внезапность уменьшает риск. – Hay поднял трубу к глазам. – Прекрасный флагман!

– Ты же не хочешь вступить в войну с правительством Соединенных Штатов.

– Они не будут воевать с призраками.

Виндзор хотел было продолжить спор, но Hay его оборвал.

– Дай отдых своей голове. Судно несется на двух моторах; оно проедет раньше, чем я смогу до него добраться.

– Если не остановится, – сказал Виндзор.

– А зачем ему останавливаться? Пьянка на берегу?

Мейнард попытался увидеть корабль; кусты заслоняли ему вид, но он слышал ритмичный рев больших дизельных двигателей. Он предположил, что корабль находится в миле от него и двигается со скоростью, скажем, двадцать узлов. У него было три минуты.

Он попятился назад, повернулся и, стараясь не наступать на сухие ветки, двинулся вглубь острова.

Сигнал должен быть не звуковым – шум двигателей заглушит любой звук, кроме взрыва. Он должен быть визуальным. Огонь. Большой огонь, желательно дымный. У него не было спичек.

Он вышел на поляну, заваленную остатками вчерашнего пиршества – обрывки одежды, коробки, полупустые бутылки. Струйка дыма шла из-под котла с ромом; угли под ним все еще были горячими, но он не видел ничего такого, что могло бы загореться быстро и впечатляюще. Ему нужен был не костер, ему нужна вспышка, как на картинах, изображающих Ньюарк во время мятежа.

Мятежа.

Мозг его нашел ответ, и теперь дело было за руками. Он схватил почти полную бутылку рома и кусок ткани. Промочив тряпку ромом, он сунул ее в горлышко бутылки. Опустившись перед котлом на колени, он докопался до горящих углей. Кончик тряпки воспламенился мгновенно. Он вскочил на ноги и побежал.

Шум двигателей стал громче, судно, должно быть, было тетерь на траверзе острова.

Он выскочил на поляну, где работали оружейники. Там была какая-то женщина, и она, увидев его, закричала, но он едва ли это заметил. Он подбежал к навесу, где были сложены бочонки с порохом, и, размахнувшись, бросил туда горящую бутылку; затем упал лицом вперед на песок и закрыл голову руками.

Он слышал, как разбилась бутылка, и, в течение ужасающей доли секунды, больше ничего не происходило. Он вопил про себя: “Гори, черт бы тебя побрал!” Раздался “пых”, когда загорелся ром, затем краткое мгновение неизвестности, и затем оглушающий, болезненный, потрясающий удар. Кожу его обожгло, в ушах зазвенело.

Он встал и пошел, качаясь, к бухте.

Глава 16

– Вы действительно не хотите взять стрелка? – спросил Флорио.

– У меня есть это, – Моулд указал на автоматический пистолет 45-го калибра в кобуре на поясе. Он стоял на корме моторной лодки, висевшей на шлюпбалках у борта “Нью-Хоуп”. Один матрос был на корме лодки, у руля, другой – посередине, он придерживал лодку, чтобы она не била в борт катера. Остальная часть моторной лодки, рассчитанной на 25 человек, была покрыта полотняными чехлами.

– Кроме того, если кто-нибудь там и остался в живых после этого взрыва, они вряд ли будут настроены агрессивно. Флорио пожал плечами.

– Дело ваше.

Моулд отдал приказ спускать лодку. Она ровно опустилась на воду, и тросы были отцеплены от стальных проушин на носу и корме.

Дейв Кемп, корреспондент телевидения, крикнул вниз с борта катера:

– Давайте там поживее, пожалуйста! Мы опоздаем на самолет.

Моулд, проигнорировав реплику Кемпа, обратился к Флорио:

– Вы могли бы проверить аптечки первой помощи. Не знаю, что у нас там есть от ожогов.

Флорио помахал рукой и стал спускаться с мостика. Стоя на возвышении, на носу, Моулд управлял действиями рулевого на корме, чтобы пробраться через проход в рифах. Вход в бухту не был заметен с моря, так что лодка дважды проходила мимо. В третий раз Моулд заметил узкий канал синей воды между молами. Рулевой понизил обороты почти до нуля, и лодка тихо зашла в бухту.

– Здесь кто-то есть, – заметил Моулд, указывая на пинасы.

– Что это за лодки? – спросил Пинкус, матрос, сидевший посередине.

– Подойди к берегу, Ганц, – сказал Моулд рулевому. – Ты остаешься в лодке. Мы с Пинкусом пойдем осмотримся. Ганц, воткнув лодку носом в песок, выключил мотор.

– Вроде бы нельзя сказать, что здесь никого нет, – сказал Пинкус. – Господи, так тихо, что кажется, будто в ушах стоит грохот.

Ганц заметил:

– Что бы там ни взорвалось, оно, похоже, разорвало их всех на куски.

Они повернули головы на звук, донесшийся с небольшого холмика над бухтой.

На вершине холма, по пояс в кустарнике, стоял мужчина и, пьяно покачиваясь, размахивал руками, пытаясь что-то сказать. Они видели, как он затем застонал и упал вперед, вытянув руки, как при прыжке в воду. Он ударился о склон, перевернулся, покатился и упал на песок на противоположной от их лодки стороне бухты.

Моулд и Пинкус побежали вдоль полукружия бухты. Мужчина лежал на спине, ноги погружены в воду. На нем были грубые брюки до колен и больше ничего; тело покрыто царапинами и ушибами.

Пинкус спросил:

– Он жив?

– Вроде того. Посмотри: у него опалены волосы. Он, должно быть, находился совсем недалеко от взрыва.

– Он, несомненно, не очень-то хорошо питался. Весит, наверное, не более ста пятидесяти фунтов.

Пинкус наклонился, чтобы поднять мужчину, но Моулд его остановил:

– Брось его. Не имеет смысла трогать его до времени. У нас на борту могут найтись носилки, чтобы его перенести. – Моулд вернулся к лодке. – Тебе лучше тоже пойти с нами, Ганц, – сказал он. – Если есть один, значит, вероятно, есть и другие – хотя бы похоронить их, если ничего больше нельзя будет сделать.

– Здесь тропинка наверх, – сказал Пинкус.

Гуськом они пошли от берега.

Тропинка вилась среди кустов и, казалось, никуда не вела. Не было слышно никаких других звуков, кроме их шагов и жужжания насекомых.

Они услыхали звон стекла и голос женщины, тихо напевавшей про себя.

Тропинка вышла на поляну. Женщина собирала бутылки в холщовый мешок. Она была грязной, с растрепанными волосами, в бесформенном сером платье.

– Привет, – сказал Моулд.

Женщина подняла глаза. Она, по-видимому, не была ни удивлена, ни огорчена, ни обрадована; никакого выражения на лице.

– Сколько людей пострадало?

Женщина не отвечала. Внезапно в кустах возникло движение.

Пинкус, бросив взгляд на край поляны, воскликнул:

– Черт, лейтенант!

Поляна была окружена вооруженными людьми.

Моулд схватился за кобуру.

– Только прикоснись к этому, – сказал Hay, шагнув вперед с пистолетом в руке, – и твое путешествие окончено.

– Кто вы?

– Тот, кто тебя захватил. Больше тебе ничего и не надо знать.

– Но что за чертовщина...

– Заткнись. Виндзор сказал:

– Л’Оллонуа, молю тебя, не делай этого.

– И ты заткнись. Доктор. Твой рот слишком много хлопает. – Hay обратился к мальчикам. – Снимите одежду с этого и с этого. – Он указал на Моулда и Пинкуса. – Свяжите их хорошенько. Третьего оставьте. Он поедет с нами.

– Послушайте... – начал было Моулд, но тут же почувствовал у своего подбородка нож, заставивший его откинуть голову назад.

Hay обратился ко всей компании:

– Мне потребуются все. Мы нагрузим их лодку людьми, как дровами. Это будет приманкой. Остальные будут бедными рыбаками и поедут за нами на пинасах.

Пока раздевали Моулда и Пинкуса, Hay приказал женщинам принести и раздать команде напитки. Для себя он выбрал одежду Моулда, а Джеку-Летучей Мыши приказал надеть одежду Пинкуса.

Моулда и Пинкуса связали спинами друг к другу, а конец веревки обмотали вокруг их шей и крепко затянули.

Мужчины много пили и смеялись над Джеком, который изрыгал угрозы о жестоком возмездии.

– Мы готовы, – сказал Hay. – Пусть нас немного, наши сердца храбры. И чем нас меньше, тем крепче наш союз и больше доля добычи. Хиссонер...?

Хиссонер прочитал свою ритуальную молитву, и Hay завершил ее словами:

– Воспламените свои сердца, ребята, разогрейтесь до чертиков, потому что этот день будет таким же, какими бывали старые деньки.

Мейнард, перекатившись, ощутил во рту вкус песка и соленой воды. В ушах у него все еще звенело, но теперь сквозь звон пробивались и другие звуки. Стремление к жизни заставило его заползти в низкий кустарник. Едва он успел спрятаться, как первые из людей Hay появились на берегу и стали загружаться в серую моторную лодку.

Он вспомнил ее. В ней было два или три человека, и он пытался их предупредить. Успел ли он что-нибудь им сказать до того, как потерял сознание? Они уезжают без него? Почему люди в форме работали вместе с людьми Hay? Затем он заметил, что один из людей в форме и был Hay.

Мужчины по одному грузились на лодку, наклонялись один над другим, и, по мере того, как секции заполнялись, их снова накрывали полотном и привязывали его к бортам.

– В последний раз, Л’Оллонуа, – сказал Виндзор, – не делай этого.

– И в последний раз, Доктор, придержи свой язык!

– Никакое здравомыслящее животное не будет искать смерти!

– Согласен, – ответил Hay; движением, – быстрым, как электрический импульс, – он выхватил из-за пояса нож – ив обратном движении провел им по горлу Виндзора.

Нож оказался на поясе Hay еще до того, как Виндзор осознал, что с ним произошло. На горле его появилась красная полоса, она темнела и растекалась. Он поднял руку к горлу, открыл рот, закрыл его снова и сел на песок.

– Сиди здесь и умирай, Доктор, – сказал Hay, отворачиваясь.

– Господи Иисусе! – ошеломленно сказал Ганц. Джек-Летучая Мышь подтолкнул его к лодке.

Погрузка возобновилась, но Юстин, казалось, был парализован. Он не мог отвести глаз от Виндзора, который раскачивался, как маятник, – вперед... назад...

Глядя с противоположной стороны бухты, Мейнард ясно видел, что Юстин в глубоком шоке. Он не знал точно, почему, – мальчик видел столько смертей, что еще одна вряд ли могла на него так подействовать. Может быть, подумал Мейнард, это потому, что впервые он увидел, как умирает человек, которого он знал раньше, в реальной жизни, и, таким образом, это была первая реальная для него смерть?

Юстин взглянул на Hay и сказал только:

– Но...

Hay взял Юстина под руку.

– Пошли, Тюэ-Барб. Что сделано, то сделано. Здесь требовалась хирургия, и она была проведена.

Мейнард видел, как Юстин воспротивился Hay – только на секунду, но это было, – и снова ощутил прилив надежды.

Виндзор упал на бок, захрипел – и умер.

Хиссонер забрался в лодку последним. Он продел кусочки просмоленного шпагата в свою косичку, приподнял полы своего одеяния, и – с осторожностью дамы, перешагивающей через пуделя, – вошел в лодку и лег. Его накрыли полотном.

– Джек, иди на нос, – сказал Hay. – Я буду посередине. А ты, – он указал на Ганца, – будешь у руля. Если ты хоть пальцем двинешь не так, как надо, или у тебя хоть раз дернется язык, я обслужу тебя так же, как Доктора. Договорились?

Ганц ответил:

– Ты здесь командуешь. – Он завел мотор и задним ходом отвел лодку от берега.

На берегу осталось четыре человека. Они погрузились на оснащенный пинас и поплыли за лодкой.

Мейнард подождал, пока не уверился, что больше к бухте никто не придет. Затем он пересек полукружье бухты, бросил в одну из лодок весло и прыгнул в нее.

Услышав позади шум – шорох одежды и шаги на мокром песке, он резко обернулся, подняв перед собой весло.

На берегу стояла Бет.

– Прощай, – сказал она.

Мейнард пригнулся, ожидая увидеть направленный на него пистолет. Но руки ее были пусты.

– Что бы ни произошло, я думаю, что больше тебя никогда не увижу.

Мейнард положил весло и слабо улыбнулся.

– Живым, по крайней мере.

– Тогда удачи тебе.

Мейнард кивнул.

– Тебе тоже. – Он опустил весло в воду и поплыл к выходу из бухты.

* * *

– Что вы видите? – спросил Дэйв Кемп.

– Она держится на воде низко, – ответил Флорио. – В нее что-то погрузили. – Он уперся локтями себе в грудь, чтобы бинокль не прыгал в руках. – Похоже, у них на борту пара детей.

– Это что, День Проявления Доброты к Аборигенам?

– Мистер Кемп, – сказал Флорио, по возможности спокойно, – это правительственное судно. Мы несем на себе определенную ответственность.

– Но не по отношению к этим людям. Флорио снова стал смотреть в бинокль.

– Но это дети. Почему бы вам их не снять. Получится прекрасный рассказ.

– О том, как... Том Сойер загорал на необитаемом острове? – Кемп сделал паузу. – Впрочем, почему бы и нет? Хотя бы компенсируем нашу неудачу. – Он стал спускаться по лестнице, крича: – Шусман! Тащи свою камеру!

Нагнувшись с мостика, Флорио сказал матросу:

– Пора бы и опустить тросы.

Лодка подошла и закачалась у борта катера. Взглянув вниз, Флорио увидел мертвенно-бледное лицо рулевого, Ганца.

– Что-то не в порядке? – спросил он, но Ганц ему не ответил.

Остальные находились спиной к кораблю и вставляли тросы в проушины.

Заскрипели лебедки, и лодка стала подниматься.

Мальчики, казалось, были напряжены, обеспокоены, свои руки они держали под мышками. Из-под одной из холстин торчала рука с браслетом.

– Это там тела под холстом?!

Команда телевизионщиков, подкатив камеру, протолкалась к поручням, в то время как лодка достигла уровня палубы.

Полотняные покрывала отлетели в сторону.

Что-то ударилось во Флорио и сбило его с ног, – с такой силой, что он покатился вниз по лестнице. Ошарашенный, перед тем, как провалиться в темноту, он увидел человека, чья голова была окружена ореолом пламени.

* * *

Грохот выстрелов разносился над водой и неприятно ударял Мейнарда по ушам. Были слышны вопли, но с такого расстояния они казались слабыми и безобидными.

Лодка и пинас находились с подветренной стороны судна. Мейнард стал грести к наветренной стороне, чтобы его не заметили.

У него не было никакого особого плана. Если Hay и его люди будут убиты, то он спасен. Если победит Hay, то... на корабле ему будет ничуть не хуже, чем на острове. Они и не подумают искать его на судне. Если они потопят судно с ним на борту... но он не мог так далеко загадывать.

Стрельба прекратилась. Всего прозвучало не более дюжины выстрелов.

Мейнард схватился за якорную цепь. Он привязал пирогу к одному из звеньев цепи, чтобы она не поплыла на подветренную сторону, где ее могли бы увидеть, взобрался по цепи и, заглянул в отверстие, через которое она проходила. Передняя палуба была пуста. Он соскользнул на палубу, прокрался вдоль переборки и замер.

Внизу он слышал шаги и скрежет, как будто что-то перетаскивали. Послышался смех, и Мейнард понял, чем закончилось сражение.

Как бы подтверждая его догадку, на корме раздался голос Хиссонера, нараспев произносивший:

– Преступления, вами совершенные, известны и вам и Всевышнему...

Цепляясь руками и ногами, Мейнард взобрался по наклонной крыше рулевой рубки, перекатился через мостик и бесшумно приземлился на палубу.

– ... так что, полагаю, мне нет необходимости сообщать вам, – продолжал Хиссонер, – что единственный способ достигнуть прощения и отпущения грехов ваших от Господа, состоит в истинном и искреннем покаянии и вере во Христа...

Мейнарду никак не удавалось посмотреть сквозь шпигаты на заднюю палубу судна.

В углу виднелись два съежившихся тела – лысый толстяк в темном деловом костюме и парень помоложе, красивый, в выходном костюме желтовато-коричневого цвета.

Hay стоял с мальчиками на корме. Ролло, Джек-Летучая Мышь и другие грузили еду и оружие с боеприпасами в моторную лодку и пинас.

Проповедь Хиссонера предназначалась шестерым мужчинам, стоявшим у левого борта. Двое из них были в гражданском, на четверых – форма служащих Береговой Охраны. Седьмой человек, офицер, лежал на палубе за ними. Он был жив, но ранен в бедро, и прижимал платок к ране, чтобы остановить кровотечение. Мейнард пристально смотрел на офицера, так как был уверен, что знает его.

– Если вы теперь искренне обратитесь к Иисусу Христу, – говорил Хиссонер, – хотя и поздно, около одиннадцатого часа, Матфей 20:6-9, Он примет вас.

Он заканчивает, подумал Мейнард: Его глаза исследовали мостик. Держат ли они здесь оружие? Есть ли у них вообще оружие на борту? Он ничего не знал о военных судах. Он уставился на укрытую холстом машину, расположенную сбоку от мостика.

– Я только могу от всего сердца пожелать, из сострадания к душам вашим, что то, что я изложил вам по случаю этого грустного и торжественного события...

Пулемет.

Мейнард подполз к дальнему концу мостика и перевалился через ограждение. Боком двинулся вокруг судовой постройки, пока не нашел ступеньку на узком приступке под пулеметом.

Пинас был прямо перед ним. Занимавшиеся погрузкой люди находились спиной к нему, но если бы один из них повернулся, он не мог бы не заметить Мейнарда.

Отстегнув чехол от переборки, он откатил пулемет и установил его на крыше рубки.

Пулемет был огромным. Он видел эти большие пулеметы 50-го калибра только на фотографиях, но никогда вблизи. Коробка с боезапасом была прикреплена к пулемету сбоку. Он вознес молитву Господу, чтобы коробка оказалась полной, потому что открыть ее и посмотреть он не смел. Одной рукой Мейнард взялся за управляющий рычаг, другой нащупал гашетку. Он задержал дыхание, отклонился от затворной рамы и нажал.

Выстрелы были такими быстрыми, что сливались один в другой. Меньше пяти секунд потребовалось на то, чтобы все люди в пинасе, и те, кто грузил, оказались или мертвыми или корчащимися в предсмертных судорогах на палубе. Не снимая пальца с гашетки, Мейнард развернул ствол вправо. Ролло погиб в проходящей очереди. Джек-Летучая Мышь сделал шаг назад, и две пули в грудь сшибли его за борт. Хиссонер упал кучей окровавленных тряпок.

Hay попятился в угол и поставил мальчиков перед собой. Он вытащил “вальтер” у Юстина из-под руки и приставил пистолет к его виску.

Мейнард, нацелив пулемет на Hay, потребовал:

– Брось его.

Hay улыбнулся.

– Нет, спасибо.

– Я тебя убью.

– Меня – да. Этого, – он кивком указал на Мануэля, – да. Но этого, – он сильнее прижал “вальтер” к виску Юстина, – нет. Не убьешь. Ты бы должен был так сделать. Я бы так и сделал. Но ты не сделаешь. И если я умру, он умрет вместе со мной.

Мейнард взглянул на Юстина и увидел перепуганного маленького мальчика.

Он считал, что сможет влепить пулю Hay между глаз до того, как тот успеет нажать на спуск. Он был в этом почти уверен. Почти.

– Ты прав, не сделаю, – сказал Мейнард. – И что дальше?

– Я возьму парней на берег. Вы подождете здесь до утра. В определенное время, ночью, я уйду с моими людьми. Завтра вы высадитесь на берег и заберете своих людей. Я не причиню им вреда. Даю слово.

– Твое слово ни черта не стоит.

– Верно. – Hay рассмеялся. – Но у тебя нет выбора.

– Ты оставишь и мальчика.

– Я должен был бы сказать тебе “да”, но ты же знаешь, что не могу. Сейчас он мне нужен больше, чем раньше.

Глаза Юстина расширились; он умоляюще смотрел на Мейнарда.

Мейнард сказал:

– Это ничуть не лучше, как если бы я сам его застрелил.

– Нет. Лучше знать, что он жив и здоров, свободен и весел. Мейнард, не видя выхода, заколебался.

– Хорошо.

– Нет! – крикнул Юстин. – Папа!

– Смирись с этим, приятель, – сказал Мейнард.

– Нет! – Юстин попытался вывернуться, но Hay обхватил его рукой за горло и, прижав к себе, потащил к поручням. Он бросил Мануэлю:

– Садись к рулю.

Мануэль взглянул на Мейнарда, и в его глазах тоже была мольба.

Моторная лодка находилась под тем местом, где расположился Мейнард. Из такого положения он не мог направить пулемет прямо вниз.

Hay, заметив, что огромная машина ему больше не угрожает, толкнул Юстина вперед, в лодку.

Мейнард не думал о том, что он собирается сделать, не обдумывал варианты и не взвешивал риск. Он прыгнул, и в прыжке выхватил из-за пояса нож Джека-Летучей Мыши.

То ли Hay услышал свист воздуха, то ли ощутил внезапную угрозу – но он повернулся, взглянул вверх, попытался прицелиться... и не успел.

Мейнард приземлился на плечи Hay и стал кромсать его – дико, слепо, зверски – в то время как Hay, хрипя и изрыгая проклятья, старался стряхнуть его, отбросив пистолет, чтобы освободить руки.

Он споткнулся, и они вместе упали меж двух передних банок. Мейнард ударил еще, на этот раз нож застрял у Hay между ребрами, и его было уже не вытащить.

Hay перекатился на спину, вырвав нож из руки Мейнарда и подмяв его под себя.

Он с трудом поднялся на ноги и навис над Мейнардом. Его грудь и шея были покрыты мелкими синими ранами, струйки крови, сливаясь между собой, превращались в поток. Нож был воткнут до рукоятки между двумя нижними ребрами справа. Обеими руками схватившись за рукоятку, Hay вырвал его. Злобно уставившись на Мейнарда, он сказал:

– Еще рано, писака. – Пузыри крови лопались у него на губах. – Я свободный человек, я – король! И я скажу – когда. – Он поднял нож.

Мейнард попытался отодвинуться назад, но он был в ловушке между двух банок.

Глаза Hay широко распахнулись и как будто выкатились из орбит, губы его искривились в рычании. Он поднял нож над головой – подобно жрецу инков пред жертвенным алтарем – и крикнул:

– Сейчас!

Нож полукругом сверкнул на солнце.

Hay вонзил нож себе в низ живота и дернул вверх. Через прорезь рубашки медленно повалились внутренности.

Он падал на правый бок. Плечом задев за банку, он перекатился на спину. Пружина, соединявшая его с жизнью, лопнула: зрачки его расширились, и – как внезапно отпущенный ребенком воздушный шар – грудь его издала последний, скрипучий вздох.

Мейнард нашел глазами Юстина, напряженно стоявшего на корме моторной лодки, и сказал слабым голосом:

– Эй, приятель…

Глаза Юстина наполнились слезами. Он подошел к отцу и, опустившись на колени, взял его за руку.

Примечание автора

Литературы о разбойниках и пиратах великое множество – как фактической, так и художественной. В процессе подготовки романа я изучил немало книг, и, пытаясь избежать какого-либо сходства с реальными людьми, я в то же время старался не отходить и от исторической реальности.

Особенно полезными для меня оказались четыре книги:

1. The Buccaneers of America, by John Esquemeling (New York: Dover Publications, Inc., 1967);

2. The Funnel of Gold, by Mendel Peterson (Boston: Little, Brown & Co, 1975);

3. A General History of the Pirates, by Captain Charles Johnson (London: Philip Sainsbury The Cayme Press, 1925);

4. Pirates, An International History, by David Mitchell (New York: Dial Press, 1976).

Примечания

1

Приспособление для направления лески.

2

Человек, в чьем ведении находятся вопросы охраны авторского права.

3

Зеленый горошек (франц.).

4

Ввиду того, что американское обозначение калибров имеет свои особенности и формальный перевод из дюймовой системы в миллиметровую часто является приблизительным или условным, здесь и далее сохранено обозначение калибра в сотых долях дюйма.

5

Bird – весельчак (англ., разг.).

6

Бутылка с горючей смесью и вставленной в горлышко тряпкой для поджигания.

7

Религиозная секта в США.

8

По Фаренгейту.

9

Sans dents – “Беззубый” (франц.).

10

Tue-Barbe – “Убийца Бородача” (франц.).

11

Man-of-war – самая опасная морская медуза (Physalia pelagica), называемая “португальский военный кораблик”, т. к. гребень верхнего пузыря, расширяясь при движении, служит медузе как бы парусом (англ.).

12

“Jolie Rouge” – “Веселый красный” флаг (франц.). Созвучно с англ. “Jolly Roger” – “Веселый Роджер”, пиратский флаг.

13

Положение обязывает (франц.).

Content

Питер Бенчли
Остров

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечание автора

Примечания