Берендеев Кирилл

Окно в доме напротив

Берендеев Кирилл

Окно в доме напротив

Она не сразу открыла мне. Шаги затихли у двери, некоторое время она изучала меня через отверстие глазка. Наконец, решившись, щелкнула замком.

- Не ожидала тебя увидеть, - Ксения стояла на пороге, неприязненно разглядывая мою фигуру.

- Извини, я не вовремя.

- Ты всегда не вовремя. Что на сей раз? - новые объяснения, извинения? По-моему, для этой цели вовсе не обязательно было валяться в снегу. Впечатления ты не произвел.

Я принялся нерешительно отряхивать пальто.

- Да, я понимаю. Пожалуйста, впусти меня.

- Зачем?

- Прошу, пожалуйста, - я уронил перчатку и нагнулся. Когда поднял голову, Ксения нехотя растворяла дверь. Кивком пригласила следовать за ней и прошла в гостиную. Села в кресло, указав мне на диван.

- Если можно, покороче. Прошла всего неделя с нашего последнего разговора. Я еще не успела от тебя отвыкнуть.

- Я понимаю, - я сел на краешек дивана, затем только откинулся на спинку и взглянул на свою супругу.

Время для разговора было выбрано мной не слишком удачно, Ксения, видимо, и в самом деле еще не отошла от предыдущей нашей размолвки. Я действительно пришел слишком рано и в абсолютном измерении и в относительном: сейчас только начало вечера, у моей супруги могли быть запланированы дела, которые она не станет откладывать ради меня.

- Я жду, - напомнила Ксения. И выразительно посмотрела на часы. Я вздрогнул, поторопившись начать.

- Я хотел бы кое-что объяснить тебе... нет, не то, чтобы объяснить, просто... - слова изменили мне, заранее заготовленный и тщательно отрепетированный монолог оборвался, не успев начаться. - Видишь ли, мне надо рассказать тебе одну историю. По-хорошему, мне следовало начать этот рассказ много раньше. Но тогда...

- Историю о чем? - нетерпеливо спросила Ксения.

- Об окне.

- Что?

- Подожди, не перебивай, пожалуйста. Лучше вспомни. Конец сентября, жаркие погожие деньки. Ты догуливала последние дни отпуска. Я вернулся с работы позже обычного, - отмечался юбилей начальника. Ты заждалась меня, ты тогда была нежной, ты соскучилась и хотела... - ее губы сложились в подобие улыбки, тотчас, впрочем, исчезнувшей. - А после близости, помнишь? - я оставил тебя в постели одну, подошел к балконной двери и долго смотрел сквозь стекло. Ты спрашивала, что я вижу, я так и не сумел ответить тебе. Ты обиделась, решив, что я просто неудовлетворен нашей близостью... подожди, не говори ничего. Ты обиделась и ушла, а, вернувшись, снова застала меня стоящим у окна, по-прежнему не одетым....

Тебе, конечно, легко припомнить трехэтажное конторское здание, выстроенное год назад напротив нашего дома. Из наших окон особенно хорошо видно, что происходит в комнатах второго этажа. Там все время кипит бурная деятельность, до позднего вчера горит свет, служащие входят и выходят, спеша разнести новости, поручения, приказы. Посетители толкутся в коридоре и робко заходят в приемные, с почтением разговаривают с секретаршей, от которой зависит главное, - могут ли они попасть сегодня на прием к начальству. Этот дом занимает какая-то полугосударственная компания, я не знаю, чем она занята, я никогда даже не подходил к зданию со стороны вывески. Но судя по числу посетителей, это серьезная, ответственная компания, ведущая работу не только с подобными себе, но и с населением. Которое и выстаивает под дверями на всех трех этажах, образуя длинные медленно движущиеся к двери хвосты. Из наших окон хорошо видно томящихся в них людей, если быть терпеливым и внимательным, то можно узнать и скорость движения каждой очереди, и дальнейшую судьбу просителя, покинувшего ее. Ведь даже в кабинете самого главного начальства на третьем этаже нет штор, отгораживающих их мир от любопытных со стороны. Так что видны все беседы просителей с начальством; к слову сказать, если бы я вооружился терпением и прибегнул к помощи хорошей оптики, то смог бы, по движению губ каждого, уловить суть разговора.

Не дело не в этих беседах. И не в высоком начальстве на последнем этаже, сидящем в стандартных, ничем не отличающихся друг от друга кабинетах, и оттого, наверное, за время пребывания в них, ставшим таким же скучным и невыразительным, как и собственные апартаменты. Может, размышляю я порой, оно само чувствует свою невыразительность, или читают ее в глазах просителей, и от этого пытается казаться им и больше, чем есть, и куда значительней.

Дело в тех, кто приходит к нему. Не во всех, конечно, хотя прежде, когда здание это только обживали, я с интересом следил едва не за каждым: кто входит и выходит из кабинетов, как спешат по этажам курьеры, разнося почту, как работают или беседуют и пьют чай в минуты перерыва секретарши и как разговаривает по телефону и распоряжается бумагами их начальство. Возможно, не приглядывайся я так к обитателям и просителям того здания, все было бы иначе, и я никогда бы не увидел, а увидев, не узнал одну из просительниц, пришедшую на прием с десятилетним сыном.

Я, должно быть, как-то особенно выделил последние слова. Ксения подняла на меня глаза.

- Я так поняла... - начала она и замолчала на полуслове.

- Да, - ответил я. Ксения все подобралась в кресле, выпрямилась, вытянулась как струна. И произнесла едва слышно, глядя сквозь меня:

- Рассказывай.

За окном что-то металлически стукнуло, должно быть, подняли верх "ракушки". От этого звука Ксения вздрогнула вся разом, и будто зазвенела неслышно.

- Десять лет назад мне было восемнадцать. Случившееся в то время знакомство можно отнести к разряду праздничных подарков, ведь всего лишь неделя прошла со дня рождения.

Я запнулся; Ксения молчала.

- Знакомство это было из разряда случайных, на ту вечеринку, мне довелось попасть лишь потому, что назначенная прежде встреча неожиданно отменилась. День оказался пуст, и я решил как-то разнообразить его.

Ксения по-прежнему молчала.

- Ту девушку, о которой я хочу рассказать, звали Анной. Она внимательно слушала, остроумно шутила, рассказывая разные истории, придуманные или случившиеся в действительности, и при этом, - жест запомнился мне более самих рассказов, - вертела в пальцах тонкий хрустальный бокал, на дне которого плескалось немного темного вина. В компании, куда я пришел, нас никто не представил друг другу. Однако она почему-то выделила меня среди прочих гостей. Или это я невольно потянулся к ней?

Не знаю. Только через какое-то время мы уже танцевали - Анна оказалась на голову ниже меня; впрочем, нам нисколько это не мешало. К ночи ближе, когда пришло время прощаться, я вызвался ее проводить, она возражать не стала. Мне казалось, что ей интересно со мной, несмотря на разницу в возрасте - Анна была лет на десять старше, и меня и всех прочих, кто был в тот вечер. Я до сих пор теряюсь в догадках, кто позвал ее, и почему она согласилась придти. Впрочем, это интересовало меня тогда менее всего. Голова моя кружилась, я чувствовал себя в центре внимания Анны и вел себя соответствующе. Она часто улыбалась мне, ее улыбка пьянила меня сильнее выпитого арманьяка.

Она жила на окраине города, на первом этаже, в первой квартире: так удобно, чтобы не сбиться с пути. Пока Анна, возясь с ключами, отпирала дверь, я несмело обнял ее - со мной это было впервые, - и она не стала возражать. Вечер был промозглый: дул сильный ветер, моросил дождь; снимая ветровку с плеч Анны, я поцеловал ее в шею. Она вырвалась и, обернувшись, привлекла меня к себе. И утопила своего послушного ученика в жаре любовной страсти....

Позже, по прошествии этих страстных минут, Анна понудила меня распрощаться с нею. В тот момент она уже не была ни ласкова, ни внимательна, - я счел это усталостью от любовной игры, - она торопилась выпроводить меня, но, невзирая на это, я все же выпросил у Анны номер домашнего телефона. Когда я вышел на улицу, новый день вступил в свои права, предрассветный холод сковал пожухшую сентябрьскую зелень: я продрог до костей, возвращаясь пешком по предрассветному городу, но не замечал этого. Как не замечал в тот день и в день прошедший вообще ничего, кроме нее. А вернувшись, я решил, что Анна будет моей женой.

Ксения хотела что-то сказать, но, всмотревшись внимательнее в мои глаза, решила не делать этого.

- Все, что случилось дальше, очевидно. Быть может, и наш с тобой брак - неочевидное следствие того вечера, определенная случайностью закономерность, кто знает, ведь и ты старше меня, пусть ненамного, но старше, для мужчин важен не срок, а факт. После того вечера, я уже никогда более не встречался с Анной в той дурманящей обстановке, с теми же стонами желания. Несколько раз видел ее, уставшую, потяжелевшую - у нее должен был вскоре появиться ребенок, - то в магазине, то на автобусной остановке. Но я упорно ездил в тот район, не надеясь ни на что, или почти не надеясь, разве мечтая увидеть ее сызнова, такой, какая она была прежде, в тот вечер.

Изредка мы все же встречались с Анной. И расставались, перебросившись на скорую руку парой ничего не значащих фраз - как бы не старался я найти в них хоть какой-то намек на прошлое, я не мог этого сделать. А перед расставанием долго молчали, с усилием подбирая слова, означавшие конец недолгой беседе.

У нее был муж, конечно, как же иначе, она сама сочла обязанной сообщить мне об этом; мои благородные жесты пропали втуне. Я ожидал со страхом отчаяния, что Анна избавится от ребенка, но на свет появился чудесный мальчик. Я просчитался и тут - ей действительно был нужен ребенок... впрочем, она говорила, что всегда мечтала о нем, ждала всем сердцем... но слабость мужа не позволила мечтам осуществиться. Супруг тоже думал о наследнике, и надеялся, как это свойственно всем мужчинам....

По-своему Анна любила его. Или просто любила, без того желчного слова.

Я несколько лет не ездил в ее район, когда - после долгого перерыва вновь увидел Анну: она сидела на скамейке, читала книжку, а свободной рукой качала светло-зеленую коляску. Она не заметила меня, я надеюсь; мне оставалось лишь повернуться и уйти. Кажется, я так ничего и не почувствовал в тот короткий миг узнавания.

Я хорошо помню, что приснилось мне в последующую ночь. То было странное видение: я шел по улице под руку с Анной, был уже поздний вечер, и мы спешили. Знакомые места, столь часто посещаемые мной прежде: мы приближались к ее дому. Зашли в подъезд, поднялись на пролет лестницы; когда Анна достала ключи, я поцеловал ее, она ответила, ключи упали, и мы долго не могли их найти. Я сгорал от нетерпения, она тоже, я готов был, наплевав на приличия, взять ее прямо на лестничной площадке, под тусклой лампой-минуткой. Но она нашла ключи, томительные минуты кончились. Мы прошли в темноту прихожей.

Я торопливо освобождал ее от одежды, обнимая и целуя, она отвечала тем же, задыхалась, смеялась чуть слышно и закусив губу, как делала это в тот единственный раз.

В кухне послышался шорох, странно, я только сейчас заметил, что она освещена. В прихожую вышел маленький мальчик лет четырех. Не обращая на меня внимания, малыш дернул Анну за край задравшейся юбки и тихо спросил:

- Мам, ну почему тебя так долго не было?

Темнота, поплывшие пятна света, и пробуждение....

После этого мне довольно часто, не единожды, снился этот сон. Всякий раз он заканчивался одинаково, но я, слишком занятый в тот момент Анной, всегда вздрагивал и просыпался при появлении маленького мальчика. И ни разу мне не пришло в голову, что это мой сын. Мой и ее.

Скрипнуло кресло: Ксения переменила позу. Я продолжил:

- Случалось, в разговоре со старыми знакомыми, мы вспоминали Анну. Я спрашивал о ней, но после первых же слов оказывалось, что с Анной уже давно была потеряна всякая связь: у кого-то год назад, у кого-то больше. Она словно вышла из нашей среды, плотно притворив за собой дверь. Несколько раз меня просили передать привет при встрече: старые знакомые тепло отзывались о ней, а я старался найти намек, двусмысленность в их словах, представлял себе, что не понимаю их дружеского отношения к Анне. Возможно, просто потому, что мои знакомые не были так близки и, вместе с тем так далеки ей, как я.

Снова скрипнуло кресло. Я смотрел в ту сторону.

- Не знаю точно, сколько прошло лет. Четыре-пять, вряд ли больше. Я уже заканчивал обучение в институте, готовил дипломную работу, когда снова встретил ее. Одну. - Ксения ничего не сказала в ответ на мое уточнение. Она по-прежнему смотрела мимо меня в сторону окна. Взгляд ее терялся за тюлевыми занавесками. - Нам оказалось по пути, и у нее было немного свободного времени, которое она, по молчаливому уговору, согласилась потратить на меня.

Я проводил ее до дома. Мы постояли у подъезда, говорили о пустяках, что-то вспоминали, чему-то улыбались. Анна совсем не изменилась за прошедшее время, она была все той же девушкой, встреченной мною на случайной вечеринке. Может быть, чуть серьезнее показались мне ее глаза, видящие неведомые мне пространства. Потом она предложила мне зайти, я не отказался. Я следовал за ней в знакомый подъезд, поднимался на лестничный пролет и ждал, как во сне, пока Анна подберет оброненные ключи... и только "минутка" не работала в этот раз. Небо заволокло, на площадке стемнело. Скоро должен был пойти дождь.

Все повторилось, как в тот раз: и объятия и поцелуи. Только что-то, необъяснимое, неосознаваемое, какая-то преграда встала меж нами. Прошлый раз, в самом деле, остался единственным - эта встреча закончилась ничем. Мы лежали в объятиях друг друга, пытаясь вернуть покинувшие нас переживания. Потом Анна беззвучно заплакала и, одеваясь, отошла к окну. Я последовал за ней, обнял и привлек к себе. Она осталась глуха к моим стремлениям, безучастно смотрела в никуда, будто ожидая чего-то. Я стал собираться, но она отговорила меня.

Мне кажется, Анна хотела повторить тот единственный вечер - так, как о том мечтал я. Но время вышло, она поняла это и не решилась.

Потом мы сидели у окна за чаем, разговаривали. Анна больше молчала. Я спохватился, только в тот момент вспомнив о ее семье. Нет, отвечала Анна, уже давно она живет без мужа, два года, одна с сыном. Его зовут Олег, добавила она и неожиданно замолчала, а мне вспомнился невольно тот сон.

Анна проводила меня до остановки - надо было зайти за Олежеком в садик. Что-то кольнуло меня, я стоял на остановке, говоря ни о чем, не отпуская Анну, и никак не решался попросить ее взять с собой. Все никак не решался, подошел автобус - слова остались невысказанными. Я сам не знал, хорошо ли это.

Не один раз, после этой встречи, я порывался позвонить ей, зайти к ней. Но мне легко было не выполнить своих намерений: учеба, сборы, затем работа.... Потом, познакомившись с тобой, я так естественно позабыл о прежних планах. И вспомнил совсем недавно, в середине сентября, когда впервые увидел Анну в окне дома напротив.

Ксения молчала. Она сидела в кресле, не шевелясь, пальцы крепко сжимали подлокотники.

- Тогда я впервые увидел ее сына. Своего сына, - я вслушался. Нет, нас по-прежнему обволакивала густая ватная тишина.

- Не могу тебе сказать, что я почувствовал в первый момент.... Необъяснимая смена ощущений, среди которых и не выделить главного. Что-то теплое и, вместе с тем, колющее такой крохотной булавкой; помню, мне показалось, что легким не хватает воздуха, смотря в окно, я задержал дыхание и лишь затем стал дышать глубоко и ритмично, по-прежнему не отрывая взгляда. Не знаю, сколько прошло времени, уже и ноги затекли, и глаза заслезились, - только тогда я осмелился сказать себе, что вижу своего сына. И продолжил смотреть в окно, но как-то спокойнее, расслабленнее, что ли, точно уверившись в себе, более в себе, нежели в увиденном.

Это сложно объяснить, мои слова, наверное, показались тебе бессмыслицей, но очень трудно сформулировать то, что для меня самого остается тайной.

Ты никогда не хотела иметь детей, - кресло скрипнуло. Новая порция тишины была ответом. - Следуя твоим мыслям и чувствам, я и сам не понимал, разделяю ли я твои взгляды или просто безотчетно подстраиваю себя под них, согласно кивая на все доводы. Вот только мой сын, лишь раз появившись в окне, смешал и запутал их, столь часто повторяемые и тобой, и мной.

То был ранний вечер золотого сентября, ты еще не вернулась домой. Помню, на Анне был легкий плащ, под ним бирюзовая водолазка - она любила все светлое и обтягивающее. Я начал смотреть в окно, когда Анна только пришла и села, сняв плащ на свободный стул. Посетителей не было совсем, что немного странно для учреждения, где персоналу всегда хватает работы, а просители толпятся в очередях. Девушка, вскоре подошедшая к Анне, видно, просила ее подождать, а сама ушла в глубь коридора. Мой сын сел через стул от матери, ближе к окну, словно зная о моем присутствии, и принялся играть с яркой машинкой, взад-вперед катая ее по кожимитовому сиденью. Девушка пришла снова, четверти часа не минуло за время отсутствия. Снова просив подождать, она зашла внутрь. Малыш по-прежнему играл в ненадоедавшую игру, а я старательно разглядывал его, склонившего головенку рядом с окном. Он не был высок, видно, рост Олежеку достался от Анны, зато пшенично белокур и курчав - это уже в меня. Я нетерпеливо ждал, когда он поднимет голову и посмотрит в окно, чтобы, всмотревшись в лицо сына, определить для себя, какие черты передались ему с моим генетическим набором; уловить и накрепко запомнить признаки сходства, записать в память, дабы потом иметь возможность многократно возвращать их перед внутренним взором.

Наконец, Олежек выглянул на улицу. Знаешь, так иногда бывает; чувство сродни дежавю: мельком взглянув на человека, невольно вздрагиваешь, а потом долго не можешь отделаться от ощущения, что видел его где-то, когда-то, но когда и где - не помнишь. Мне же не составило труда разобраться в этом ощущении, я словно смотрел на собственную фотографию семнадцатилетней давности. Мой сын и одет был похоже: коричневые брючки с золотыми "молниями" на задних карманах, темные кроссовки, болотного цвета ветровка, светлая рубашка. Примерно так мама одевала и меня, во что-то мне, несомненно, идущее, когда отправлялась, захватив для верности и меня, в какое-нибудь казенное учреждение. Малыш - быть может, еще благодаря мучительному сходству - так же виделся мне заботливо приготовленным к этому торжественному моменту. Новые и, конечно, не совсем привычные вещи, одетые Анной, заставляли моего сына сидеть спокойно и играть тихо; в точности так сидел я, покорно ожидая очереди на прием к начальнику, "самому главному дяде", которые даст маме бумажку, и мы сразу после этого пойдем домой.

Дверь, наконец, раскрылась, и Анна зашла внутрь. Малыш замешкался, убирая машинку в карман брюк. Несколько минут я их не видел, - дверь, возле которой сидели они, видимо, не имела окон на этой стороне здания, - затем мать и сын снова появились в коридоре; Анна напоследок долго говорила с девушкой, та в ответ пожимала плечами, возражая и приводя свои аргументы. Олежек безучастно стоял в сторонке, не принимая участия в споре, и смотрел в окно, мне все казалось, что на меня, ожидая, когда можно будет уходить.

В тот день, с упоминания которого я начал рассказ, они тоже были в том здании. Но совсем недолго, несколько минут. Анна и мой сын появились и исчезли, и напрасное мое ожидание не принесло никаких результатов.... Не знаю, почему я не рассказал обо всем тогда... или еще раньше.

Я повернул голову; рассказывая, я обращался, главным образом к стоящей предо мной стенке и лишь изредка бросал взгляды на Ксению; не знаю, отчего, но во время бесед я не в состоянии смотреть на собеседника. Сейчас же, снова взглянув на нее, я заметил, что Ксения пристально разглядывает меня. Лицо ее было бледно, словно гипсовая копия.

- Я часто видел их в окне, чаше, конечно, ожидал, чем видел. Анна приходила в тот дом регулярно, иногда несколько раз в неделю. И неизменно брала с собой сына. Всего несколько раз он оставался в коридоре, обычно, Олежек заходил вместе с мамой, и тогда он исчезал для меня: иной раз на короткие минуты, иной - на полчала и больше. Анна приходила и всегда ждала у одной только двери: обычно, ее приглашала виденная мной в первый раз девушка, и всего дважды немолодой седовласый мужчина одного с ней роста, видимо, тот "дядя самый главный начальник" встречи с которым она так долго добивалась. Оба раза, что я видел его, он выходил вслед за ней в коридор, обращался к малышу, Олежек несмело отвечал на его вопросы и прятал принесенную с собой машинку за спину. Затем он показывал какие-то бумаги Анне, не давая их в руки. Она послушно кивала, соглашаясь с чем-то бесспорным, и раз снова зашла в кабинет, уже одна. Олежек недовольно стоял у самой двери и прислушивался к доносившемуся шороху голосов. Выйдя минут через десять, Анна торопливо забрала мальчугана и почти бегом ушла. И, несмотря на такой неудачный прием, черед день она снова сидела на прежнем месте у окна, дожидаясь приглашения войти. Но тот день оказался безрезультатным - вышедшая к ней девушка лишь качала головой в ответ на ее просьбы. Последний раз, в день нашей ссоры, ее посещение и вовсе было излишним - к Анне не вышел никто.

Кажется, моего сына не смущали эти частые визиты, в отличие от меня, он не чувствовал на себе отсутствие внимания, поглощенный либо возней с машинками либо с солдатиками, в кажущемся беспорядке расставленным на кожимите соседнего сиденья. В такие минуты он был стратегом, он планировал сражения и успешно претворял их в жизнь. Он был гонщиком, и в неравной схватке с трассой неизменно выходил победителем. И еще... он всегда подавал маме плащ, когда она выходила из дверей. Девушка, сопровождавшая Анну, неизменно улыбалась такому проявлению сыновней заботы и обязательно говорила моему сыну несколько теплых слов. Олежек смело отвечал ей, так же находчиво и без запинки, как некогда делал я сам, умиляя и удивляя окружающих своей непосредственностью и открытостью.

И сам умиляясь непосредственности и открытости Олежека, я понимал, что просто обязан помочь моему сыну. Помочь не оступиться, не потерять этого детского задора и открытости миру, не сохранить в себе все светлые качества, не раз еще могущие помочь когда-нибудь потом, когда золотая пора минет и наступит время принятия никчемных решений и сомнительных выборов из одинаково невеселых возможностей. Помочь вступить в жизнь легко и уверенно, чувствуя годы впереди, на которые можно рассчитывать, и ощущая поддержку и заботу того, отсутствовавшего первые десять лет его маленькой жизни, кого он решится, - а я так надеялся на это - назвать своим отцом.

Я смотрел на него, все яснее ощущая поразительное сходство между нами, и внешнее и внутреннее, - в привычках и характере, -сходство, открывавшееся мне с каждым разом все больше. И я уже мечтал о том дне, когда отрину, наконец, сомнения и извечную свою нерешительность и приду к нему - и к ней - с тем, чтобы остаться. Ведь Анна звала меня, вспомнил я, чувствуя жар на щеках, - а я не смог найти дня, чтобы внять ее призыву, чтобы просто придти.... Кажется, просто испугался ее слов и намерений, побоялся, как бы встреча не обернулась той же стороной, что и первое наше свидание. И снова было потеряно время. Немало прошло лет, не могущих не оставить своего следа в нас, разного, непохожего следа, разделившего еще больше. Сколько месяцев, лет, понадобится, чтобы найти друг друга внове. Будет ли оно у нас, это время?

Так размышлял я, наблюдая за своим сыном, играющим в окне дома напротив. Но, размышляя, никак не мог сделать простой и, одновременно, бесконечно сложный шаг - сложный просто потому, что он первый на долгом пути. Тянул и медлил, не в силах побороть себя, высчитывал лучшие дни или месяцы своего появления. А сам, как и прежде, все следил за окнами дома напротив, надеясь еще раз увидеть в них моего сына. И радовался всякой, даже мимолетной встречи с ним.

Ксеня порывисто вздохнула, отведя взгляд. Она молчала, но в увлажнившихся глазах, блестел мягкий свет пяти-рожковой люстры, горевшей над нашими головами.

- И еще одно тревожило меня. Это ее затянувшиеся визиты в конторский дом. Я не знал их причину, но видел следствие - прошение Анны, застряв в кабинете у окна, не имело дальнейшего хода. Визиты ее в последние недели превратились в напрасную трату времени. Она приходила, просиживала долгие часы в одиночестве и, никого не дождавшись, уходила. А стоило ей уйти, коридор, как и до ее прихода, вновь оказывался заполненным просителями, чья очередь медленно, но верно двигалась по направлению к кабинету.

Странность этого факта не сразу стала понятна мне, хотя приходилось видеть подобное довольно часто. Я ни разу не встречал Анну в обществе других просителей, иной раз я старательно разглядывал равнодушную толпу, клубящуюся в коридоре, выискивая знакомое лицо: люди входили, выходили, менялись местами, я напряженно следил за их перемещениями, но не находил ее в толпе. Она и мой сын будто были отгорожены пустотой от беспокойной людской озабоченности, и свои печали и надежды никогда не делили с другими.

Всякий раз коридор мгновенно пустел, стоило им переступить его порог; словно боясь встречи с Анной, исчезали просители, исчезали внезапно, я не замечал ухода толпы, видел лишь начало и конец: вот очередь заполняет свободные пространства, а вот коридор пуст, лишь голубоватый свет неоновых ламп освещает его, значит, настало время появиться Олежеку и Анне.

И они появлялись, одетые всегда одинаково, даже в последние дни, когда заметно похолодало, и снег не собирался таять. И занимались всегда одним и тем же: садились и ждали. Сын играл в свои игры, расставляя солдатиков, возя машинку по стулу; Анна листала журналы или просто разглядывала пустые стены. Эти визиты в последнее время стали проходить довольно поздно, лишь одно окно светилось в здании, погружая дом во тьму, и в нем я видел Анну и своего сына. Она терпеливо ждала, а, не дождавшись, уходила. Они исчезали в конце коридора, и следом за их уходом гас свет, и единственное горевшее окно становилось неотличимым от соседних: слева, справа, сверху, снизу....

Я решился и позвонил ей. Это случилось только две недели назад. К телефону никто не подходил; несколько раз в течение дня я набирал номер, слушая долгие пустые гудки. Клал трубку и набирал снова.

По прошествии дня, странно волнуясь и отчего-то спеша, я приехал к ее дому. Вошел в подъезд, поднялся на лестничный пролет. Но не позвонил. Прежде увидел на двери полоску белой бумаги с круглыми синими печатями на обоих ее концах.

Горло сдавило, я прервал свой рассказ. Ксения молчала, глядя в окно.

- Не веря в увиденное, скорее, не понимая того, что вижу, я поспешно вернулся домой. А вечером, как и накануне, как и многие дни подряд, стоял на привычном месте у окна. И снова наблюдал за ожидавшей приема Анной, и моим сыном, играющим в солдатики.

Я снова перевел дыхание.

- Я долго стоял у окна в тот день, наблюдая за ними и пытаясь разобраться в увиденном. Мысли роились в голове; прошло не менее четверти часа, прежде чем я спустился вниз и отправился к дому. Но опоздал: когда я подходил к дому, окно уже погасло, а мое ожидание у единственной дорожки, ведущей к подъезду конторского здания, ни к чему не привело.

Следующие дни я потратил на поиски, бывшие бесплодными вплоть до вчерашнего утра. Последний звонок дал ответ на мои вопросы. Вежливый до безликости голос в трубке сообщил о моем опоздании. Олежек и Анна не значились среди живых. С двенадцатого сентября сего года. Автомобильная авария.

Вежливый голос оборвался, оставляя меня наедине с бессмысленными соболезнованиями. Помню, как я очнулся и обнаружил, что все еще сжимаю трубку и слушаю бесконечные гудки. Словно пытаюсь расслышать в них иной ответ.

Ксения порывисто вздохнула.

- Я уже не помню, что делал, чем занимался в тот день, он выпал у меня из памяти. Мне вспоминается лишь его окончание. Ненастный вечер, время около шести. Окна в доме напротив погасли, все, без исключения. А затем, по прошествии получаса, неожиданно зажглось то самое окно.

Я снова видел их. Анна ждала у закрытой двери, мой малыш неохотно возил машинку и то и дело оборачивался к окну, всматриваясь в темень, словно выискивая в ней что-то. Или проверял, по-прежнему ли я слежу за ними. И убедившись, вновь погружался в игру.

Я не мог более смотреть. Оделся и вышел на улицу. Окно в доме напротив продолжало светить, я шел, не в силах оторвать от него взгляда, и поминутно спотыкался. Неподалеку от черного входа в здание, возле которого останавливалась каждое утро машина почты, возвышалась позабытая строителями груда мусора. Я влез на самую вершину. И с той высоты заглянул в окно.

Анна собиралась уходить, она надевала плащ, видно, вновь никого не дождавшись. Она торопилась, спустя мгновение мне виделась лишь ее спина и исчезающий в конце коридора затылок моего сына. До лестницы им оставалось пройти всего несколько шагов. Они уходила, и я испугался, что теперь уже навсегда.

Я крикнул им. С трудом выпрямившись на вершине кучи, я увидел, что они не слышат меня, выворотил из земли обломок кирпича и с силой всего отчаяния, бросил его в окно.

Пауза. Долгая-долгая пауза. Тишина, что давно поселилась в комнате, стала сейчас осязаемой, она давила на плечи пудовой тяжестью, я чувствовал это, и видел, что не одинок в своих чувствах.

- Стекло разбилось, - продолжил я, понимая, что не смогу прогнать тишину. - Осколки посыпались вниз, звонко стуча об асфальт. А наверху остался лишь черный квадрат оконного проема. В котором я уже не видел ничего, только густую смоль выползшей на улицу из помещений дома промозглой ноябрьской ночи.

- Ничего, - повторил я. - И лишь теперь, замерев на куче мусора, я осознал, как давно потерял их. И Анну, и моего сына.... Как давно. Навсегда.

Я обернулся. Но Ксения молчала, отворотившись к стене. Слушала ли она меня?

Тишина с новой силой навалилась на плечи. Ксения ссутулилась, но все так же молчала. А затем неожиданно резко повернулась ко мне. В глазах ее блеснуло что-то. Или мне показалось?

- Ты пришел ко мне, - медленно проговорила она, отделяя каждое слово от другого короткими отрезками тишины. - Почему ты пришел ко мне?

Она знала ответ, я видел, но нетерпеливо ждала его. Я посмотрел на Ксению, наши взгляды встретились, но не разбежались снова.

- Возвращаться домой после этого... я уже не мог. А больше... мне не к кому идти, - глухо произнес я, опуская глаза и смотря как пальцы ее, побелев, сжимают подлокотники кресла. - Ты же знаешь. Только к тебе одной.

Она молчала. Минуту или больше. Не знаю. Время остановилось для нас.... Остановилось.... Впрочем, это случилось давно, когда-то очень давно....

Кресло заскрипело. Ксения поднялась, сцепив на груди ломкие пальцы. Следом поднялся и я.

Она помолчала, прежде чем произнести новую фразу.

- Ужинать будешь? - чуть слышно спросила она.

Первая 1/2 января 2002

Content

Берендеев Кирилл
Окно в доме напротив