Брехт Бертольд

Разговоры беженцев

Бертольд Брехт

Разговоры беженцев

Перевод под редакцией Е. Эткинда

Не knew that he was still alive

More he could not say.

Wodehause {*}

{* Он знал, что все еще жив.

Большего он сказать не мог.

Вудхауз}

1

Перевод С. Григорьевой и Ю. Афонькина.

О паспортах. О равноценности пива и сигар. О любви к порядку

Фурия войны, опустошившая пол-Европы, была еще молода и красива и мечтала совершить прыжок за океан, в Америку, а в ресторане на вокзале города Хельсинки сидели двое и, время от времени опасливо оглядываясь, рассуждали о политике. Один из них был высокий, полный, с холеными белыми руками, другой - коренастый; в его руки въелись крапинки металла. Высокий, подняв кружку,

просматривал пиво на свет.

Высокий. Пиво не пиво, и это компенсируется тем, что сигары не сигары, а вот паспорт должен быть паспортом. Иначе тебя не впустят в страну.

Коренастый. Паспорт - самое благородное, что есть в человеке. Изготовить паспорт не так просто, как сделать человека. Человека можно сделать где угодно, в два счета и без всяких разумных на то оснований, а паспорт - поди попробуй! За это его так и ценят - если он настоящий; человек же может быть и стоящим и настоящим, а все-таки его далеко не всегда ценят по заслугам.

Высокий. Можно сказать, что человек - это просто особое приспособление для хранения паспорта. Паспорт закладывают ему во внутренний карман, как пакет акций в сейф, который, сам по себе не представляя ценности, служит вместилищем для ценных предметов.

Коренастый. Согласитесь, однако, что к паспорту, как-никак, нужен и владелец. Главное - это, конечно, паспорт, честь ему и хвала, но без приложения в виде владельца его представить себе невозможно, или, во всяком случае, он будет неполноценным. Да вот возьмите хотя бы хирургов: чтобы оперировать, хирургу нужны больные, иначе грош ему цена, несмотря на всю его ученость; точно так же и в современном государстве главное, чтобы был дуче или там фюрер - словом, вождь, но в то же время им необходим народ, который они могли бы вести. Они великие люди, но за это кто-то должен отдуваться, иначе ничего не выйдет.

Высокий. Оба титула, которые вы только что произнесли, напомнили мне о здешнем пиве и сигарах. Как видно, это ведущие марки, лучших здесь не достать, и в том, что пиво не похоже на пиво, а сигары тоже не похожи на сигары, я вижу счастливое стечение обстоятельств; если бы случайно это равновесие нарушилось, ресторан вряд ли продержался долго. Полагаю, что и кофе не кофе.

Коренастый. Счастливое стечение обстоятельств? Что вы хотите этим сказать?

Высокий. Я хочу сказать, что равновесие восстановлено. Они могут не бояться сопоставлений и, стоя бок о бок, кричат на весь мир, что каждый из них обоих не мог бы найти себе более верного друга и что их встречи протекают в обстановке полного взаимопонимания. Другое дело, если бы, например, кофе был кофе и только пиво, стало бы непохожим на пиво; все могли бы сказать, что пиво - дрянь, а что бы тогда было? Но я отвлек вас от вашей темы, вы говорили о паспорте.

Коренастый. Не такая уж это увлекательная тема, чтобы мне не хотелось с ней расставаться. Я только удивляюсь, что они именно сейчас занялись такой тщательной инвентаризацией и регистрацией людей, как будто они боятся, что кто-нибудь вдруг потеряется; в других отношениях они ведут себя совсем не так. Но им, видите ли, вдруг понадобилось совершенно точно знать, что ты это ты, а не кто-нибудь другой; будто не все равно, кого они уморят голодом.

Высокий и полный (поднялся, поклонился). Циффель, физик.

Коренастый (видимо, раздумывал, следует ли ему тоже встать, однако проявил выдержку, остался сидеть и пробурчал). Зовите меня Калле, этого достаточно.

Циффель (сел и, прежде чем снова заговорить, с явным неудовольствием затянулся сигарой, по поводу которой уже высказал несколько критических замечаний). Забота о человеке в последние годы очень возросла, особенно во вновь возникших государственных формациях. Это вам не то, что прежде, - о людях заботится государство. Великие личности, которые вдруг объявились в разных концах Европы, питают большой интерес к людям. Народу им надо много, на них людей не напасешься. Сначала все ломали голову, почему фюрер собирает жителей с окраин страны и перевозит их в центр Германии. Только теперь, во время войны, это стало понятно: расход в людях у него немалый, вот ему и нужна целая прорва. Теперь насчет паспортов: они существуют главным образом для порядка. В такое время порядок абсолютно необходим. Допустим, что мы с вами разгуливаем свободно без удостоверений личности и нас нельзя найти, чтобы отсюда спровадить. Разве это порядок? Вот вы говорили о хирурге. Хирургия процветает лишь потому, что хирург точно знает, где у человека что расположено, например слепая кишка. Если бы она без ведома хирурга могла перебраться в голову или там в колено, ее резекция представила бы известные трудности. Это вам подтвердит каждый, кто любит порядок.

Калле. Самым заядлым любителем порядка, какого я только встречал, был некий Шифингер в лагере Дахау, эсэсовец. О нем рассказывали, что своей любовнице он позволяет вилять задом только в субботу, да и то только вечером. Он не терпел даже, когда это получалось у нее случайно. В ресторане она не смела ставить бутылку лимонада мокрым донышком на стол. Когда он хлестал нас плеткой, он работал с такой филигранной точностью, что рубцы, ложившиеся нам на спину, были строго определенной ширины, хоть миллиметровой линейкой проверяй. Любовь к порядку была у него в крови, и он предпочел бы вовсе нас не пороть, чем пороть как попало.

Циффель. Это очень важное обстоятельство. Нигде так не следят за порядком, как в тюрьме и на военной службе. Это давно вошло в поговорку. Генерал, доложивший императору Наполеону в семидесятом году, перед началом войны, что армия готова вплоть до последней пуговицы, правильно выразил бы степень готовности, если бы это было правдой. Все дело именно в последней пуговице. Каждая пуговица должна быть на учете. Последняя пуговица обеспечивает победу в войне. Последняя капля крови тоже, конечно, имеет значение, но не в той мере, в какой важна последняя пуговица. Именно порядок позволяет выиграть войну. В отношении крови нельзя соблюдать такой же порядок, как в отношении пуговиц. Пролита ли уже последняя капля крови - об этом в штабе никогда не знают с такой же точностью, с какой там все знают о пуговицах.

Калле. "Последний" - это вообще одно из их излюбленных словечек. На болоте эсэсовец нам всегда говорил, что мы должны копать из последних сил, и я часто удивлялся: почему нам нельзя копать из первых сил. Но эсэсовец настаивал на последних силах, в этом для него и был весь смак. И войну мы тоже должны выиграть из последних сил, на этом они очень настаивают.

Циффель. Им важно показать, что все это очень серьезно, что все должны работать до седьмого пота.

Калле. До кровавого пота. Пот, не окрашенный кровью, вообще не пот.

Циффель. Вернемся, однако, к пуговицам. Даже коммерсанты не придают такого значения порядку, как военные, хотя, казалось бы, образцовый порядок в делах обеспечивает прибыль, а война приносит одни убытки. По логике вещей коммерсантам куда важнее учитывать каждый пфенниг, чем военным - каждую пуговицу.

Калле. Сама по себе пуговица никакого значения на войне не имеет, никогда люди так не швыряются ценностями, как во время войны, это знает каждый. Здесь все делают с размахом. Кто хоть раз в жизни видел военное управление, которое вело бы экономное хозяйство? Порядок не в том, чтоб экономить.

Циффель. Конечно, нет. Порядок заключается в том, чтобы планомерно разбазаривать. Все, что выбрасывают, все, что портят или разрушают, нужно занести в список, обязательно под номером - это и есть порядок. За порядком следят прежде всего с воспитательной целью. Некоторые требования человек вообще не мог бы выполнить, если бы он выполнял их кое-как. Это относится к бессмысленным требованиям. Заставьте заключенного копать яму, потом снова ее засыпать и позвольте ему работать спустя рукава, и он просто спятит либо взбунтуется, что, собственно говоря, одно и то же. Напротив, если следят за тем, чтобы он держал лопату именно так, как положено, ни на сантиметр ниже, если протянут шнур, вдоль которого нужно копать, чтобы край ямы был прямым, как струна, и если требуется снова засыпать яму так, чтобы земля под ногами была ровной, будто никакой ямы вовсе и не было, вот тогда и работу выполнишь, и все будет сделано аккуратненько, как по линеечке, - это сравнение тоже из их лексикона. С другой стороны, вы едва ли в наше время встретите человечное отношение, не предложив взятку, что тоже является разновидностью беспорядка. Человечность вы найдете там, где найдете чиновника, который берет. Пользуясь подкупом, вы можете даже иногда добиться справедливости. Чтобы моя очередь в австрийском бюро паспортов подошла побыстрее, я дал на чай. Я увидел по лицу одного из чиновников, что он человек добродушный и при случае не прочь взять. Фашистские правительства выступают против подкупа именно потому, что они не гуманны.

Калле. Кто-то однажды утверждал, что дерьмо это просто вещество, которое находится не на своем месте. Дерьмо в цветочном горшке, собственно говоря, нельзя считать дерьмом. В сущности, я за порядок. Но однажды я видел фильм с Чарли Чаплином. Он хотел упаковать костюм; он швырнул его в чемодан и захлопнул крышку, а потом заметил, что из-под крышки торчат концы. Он взял ножницы и просто-напросто обрезал все лишнее: где рукав, где штанину короче, все, что торчало. Это меня поразило. Вы, я вижу, тоже не слишком цените любовь к порядку.

Циффель. Я просто признаю преимущества расхлябанности. Расхлябанность спасла жизнь тысячам людей. На войне очень часто случалось, что ничтожное отступление от приказа помогало солдату остаться в живых.

Калле. Это верно. Мой дядя был в Аргоннах. Они сидели в окопах и получили по телефону приказ отходить, причем немедленно. Но они не послушались, решили сначала съесть картошку, которую как раз жарили, попали в плен и спаслись.

Циффель. Или возьмите, к примеру, летчика. Он устал и неточно считывает показания приборов. Ему надо сбросить свои бомбы на большой жилой дом, а они летят мимо. Полсотни человек спасены от гибели. Я говорю это к тому, что люди еще не созрели для такой добродетели, как любовь к порядку. Сначала им надо как следует развить свои умственные способности. Люди ставят себе идиотские цели, и только халатное и нерадивое выполнение их планов может уберечь их от крупных неприятностей.

Вы знаете, у меня в лаборатории был служитель, господин Цайзиг, который должен был следить за порядком. Бедняга трудился не покладая рук. Он то и дело прибирал. Бывало, подготовишь несколько приборов для опыта, а тебя позовут к телефону. Он тут же быстренько опять все уберет. Каждое утро совершенно пустые столы блестели чистотой, а все рабочие записи и заметки бесследно исчезали в мусорном ведре. Но он старался, и я ничего не мог ему сказать. Конечно, иногда я не выдерживал, но потом раскаивался, потому что был неправ. Если что пропадало, то есть было убрано, он так смотрел на вас своими бесцветными глазами, лишенными малейшего проблеска мысли, что его становилось жаль. Я не мог себе даже представить, что у господина Цайзига может быть личная жизнь, но она была. Как только Гитлер пришел к власти, выяснилось, что господин Цайзиг все время был "старым бойцом". В то утро, когда Гитлер стал рейхсканцлером, он сказал, аккуратно вешая мое пальто на гвоздик: "Господин доктор, теперь в Германии наведут порядок". Вот господин Цайзиг и сдержал свое слово.

Меня что-то не тянет жить в стране, где слишком много порядка, зато не хватает многого другого. Конечно, если все делается с размахом, как у нас, то в этом, если хотите, тоже есть какой-то порядок, но я уже говорил, что так бывает только во время войны.

Калле. Вы можете выразить это так: где ничто не лежит на должном месте - там беспорядок; где на должном месте не лежит ничего - там порядок.

Циффель. В наше время порядок обычно бывает там, где ничего нет. Порядок заводят не от хорошей жизни.

Коренастый кивнул, но в последних словах своего собеседника он почувствовал что-то серьезное (на этот счет он вообще был чуток) и медленными глотками допил свой кофе. Вскоре они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

2

Перевод Н. Шадрина и Е. Никаева.

О низменном материализме. О безбожниках. Циффель пишет мемуары. О засилии

значительных людей

Циффель и Калле очень удивились, когда через два дня снова встретились в ресторане на вокзале. Калле ничуть не изменился, а на Циффеле теперь не было драпового пальто, которое он не снимал во время прошлой встречи, хотя

стояла теплая летняя погода.

Циффель. Я нашел комнату. Всегда радуюсь, когда удается пристроить мои девяносто килограммов мяса и костей. Продержаться с этакой тушей в нынешние времена - дело нелегкое. Да и ответственность больше: куда обиднее загубить девяносто килограммов, чем каких-нибудь семьдесят.

Калле. И все-таки вам должно быть легче: дородность производит хорошее впечатление, сразу чувствуется достаток, а это производит хорошее впечатление.

Циффель. Я ем не больше, чем вы.

Калле. Да вы не обижайтесь, я не возражаю, чтобы вы ели досыта. У обеспеченных, может, и считается, что стыдно голодать, но наш брат не считает зазорным есть досыта.

Циффель. Думаю, что в привилегированных кругах неспроста отвергают так называемый материализм. Там любят поговорить о низменности материальных радостей и советуют низшим классам не погрязать в них. Впрочем, такие советы ни к чему, потому что у низших классов все равно нет денег. Я всегда удивляюсь, почему левые писатели не используют подстрекательства ради смачные описания радостей, получаемых теми, кто много получает. Издаются только такие пособия и справочники, в которых содержатся сведения о философии и нравственности высших слоев общества; почему же нет справочников о жратве и других удовольствиях, неизвестных общественным низам, как будто им неизвестен один только Кант? Прискорбно, когда человек не видал египетских пирамид, но, по-моему, куда печальнее, что он еще не видал филе под соусом из шампиньонов. Простое описание различных сортов сыра, составленное наглядно и со знанием дела, или художественно прочувствованное изображение натурального омлета несомненно имело бы воспитательное воздействие. Наваристый мясной суп отлично сочетается с гуманизмом. А вам известно, что значит ходить в приличной обуви? Я говорю о сшитых по мерке ботинках из мягкой кожи, в которых чувствуешь себя легко, как балерина. А хорошо скроенные брюки из мягкой шерстяной ткани - кто из вас имеет об этом понятие? А ведь такое неведение мстит за себя. Неведение относительно бифштексов, ботинок и штанов - двойное: вы всех этих вещей в глаза не видали и не знаете, откуда их взять; но ваше неведение - тройное, если вы даже не знаете, что такое бывает.

Калле. Зачем нам аппетит? Нам его заменяет голод.

Циффель. Да, вот единственное, о чем вы знаете не из книг. Хотя если верить сочинениям левых авторов, то даже о собственном голоде вы должны узнавать не иначе как из книг. Немцы не слишком приспособлены к материализму. Приобщившись к нему, они тотчас преображают его в идею, будто материалист - это тот, кто считает, что идеи возникают из материальных обстоятельств, а не наоборот, вот и вся материя. Можно подумать, что в Германии всего-то два сорта людей - попы и антипопы. Представители мира земного - испитые, бледные существа, знатоки всех философских систем; представители мира потустороннего - дородные господа, знатоки всех сортов вин. Я как-то слышал спор попа с антипопом. Антипоп упрекал попа в том, что тот думает только о жратве, а поп отвечал, что его оппонент думает только о нем, попе. Они оба были правы. Религия породила самых могучих героев и самых замечательных ученых, но она всегда требовала некоторых усилий. Сейчас ей на смену идет пламенный атеизм; он прогрессивен, но отнимает очень много времени.

Калле. В этом есть доля правды. Я сам был безбожником. Наши убеждения не давали нам ни отдыха, ни срока. Время, которое у нас оставалось от борьбы за светскую школу, мы употребляли на разоблачение Армии спасения, а для пропаганды кремации приходилось урывать минуты от обеденных перерывов. Мне иногда самому казалось, что если посмотреть со стороны, с каким мы пылом ведем агитацию против религии, то нас можно принять за какую-нибудь особенно фанатическую секту. Я с ними порвал потому, что моя подруга сказала: "Одно из двух, либо ты оставайся безбожником, либо я буду с тобой гулять по воскресеньям". Но я еще долго чувствовал себя грешником из-за того, что больше не воюю с религией.

Циффель. Я рад, что вы с ними порвали.

Калле. Я примкнул к другим.

Циффель. И сохранили подругу.

Калле. Нет, потерял: когда я примкнул к другим, она меня опять поставила перед выбором. Религия - что алкоголь: нельзя его запретить, пока он кому-то нужен. Никто не пил больше, чем извозчики зимой. Нынешние шоферы, которым в кабине тепло, могут экономить на водке.

Циффель. Значит, ваше мнение такое: вы не против водки, но за машины?

Калле. Примерно так. Вы своей комнатой довольны?

Циффель. Я еще не задумывался над этим. Я не ставлю никаких вопросов и не решаю никаких проблем, если заранее знаю, что самый исчерпывающий ответ и самое полное решение не принесут мне пользы. Случись мне провалиться в болото, я не стану задумываться над тем, что предпочитаю - стать топливом для печки или для центрального отопления. В этой комнате я собираюсь писать мемуары.

Калле. Я думал, мемуары пишут только под конец жизни. Тогда приобретаешь необходимый кругозор и умеешь выражать свои мысли тактично.

Циффель. Кругозора у меня нет, и тактично выражаться я не умею, но первое условие - написать мемуары к концу жизни - я выполню не хуже других жителей нашего континента: надо полагать, что конец жизни уже близок. В этом городе не слишком приятно работать, потому что, когда я пишу, мне нужны сигары, а в условиях блокады их доставать нелегко; но при систематической работе мне на восемьдесят страниц хватит сорока сигар. В настоящее время это мне еще доступно. Меня больше тревожит другое. Никто не удивится, узнав, что какой-нибудь значительный человек вознамерился поведать человечеству о своих переживаниях, взглядах и целях. А я возымел такое намерение, будучи человеком незначительным.

Калле. Как раз поэтому вы и можете рассчитывать на неожиданный успех.

Циффель. Вы полагаете, что мой успех может быть следствием внезапного нападения из засады, когда противник, то есть читатель, погружен в беспечную дремоту, не подготовившись к обороне?

Калле. Именно. То, что вы человек незначительный, он обнаружит, когда уже будет поздно. К тому времени вы успеете внушить ему добрую половину ваших мыслей. Не подозревая подвоха, он уже проглотил их с жадностью, а когда начнет смутно понимать, что все это чепуха, - вы, оказывается, уже приобщили его к вашим намерениям; пусть он потом даже настроится на критический лад, но в голове у него что-то застрянет.

Циффель испытующе посмотрел на Калле, но не смог прочитать на его лице никакой задней мысли. Честные глаза Калле смотрели на собеседника прямо, искренне и ободряюще. Он отхлебнул пива, которое не было пивом, и взгляд его

снова приобрел присущее ему задумчивое, отрешенное выражение.

Циффель. С этической точки зрения я чувствую себя вправе это сделать. Общество на все лады рекламирует, поощряет и оплачивает по высокой ставке взгляды значительных людей, между тем как взгляды людей незначительных оно же подавляет и презирает. Поэтому незначительные люди, если они хотят писать и печататься, должны выражать взгляды значительных людей, а не своя собственные. Такое положение вещей мне кажется недопустимым.

Калле. Может быть, вам стоит ограничиться маленькой книжкой, какие выпускаются в дешевой серии.

Циффель. Как так - маленькой? Я вижу, вы заходите мне в тыл. Вы считаете, что значительный человек имеет право на большую книгу, хотя его требования к читателю никогда не могут быть по-настоящему удовлетворены и, значит, являются чрезмерными. Я же собираюсь выразить поистине незначительные взгляды, которые каждый человек легко может усвоить, если он еще сам их не выработал и только не хочет признаваться себе в этом, - и я почему-то должен себя ограничивать!

Калле. Я согласен с вами, это одна из форм всеобщей тирании. Почему бы не дать любому среднему человеку право изложить свои взгляды и вежливо не выслушать его?

Циффель. Говоря так, вы впадаете в ошибку. Мне хотелось бы сразу сделать оговорку. Хотя я человек и незначительный, но уж никак не любой средний человек. Не будем вносить путаницу в терминологию. Никто не говорит с такой же легкостью о "любом среднезначительном человеке", между тем как без обиняков говорят о "любом средненезначительном человеке". Я решительно протестую против этого. Между нами, незначительными людьми, существуют немалые различия. Встречаются люди, которые в в_ы_с_ш_е_й с_т_е_п_е_н_и обладают такими свойствами, как мужество, талант, самоотверженность, но точно так же встречаются и люди, которые этими качествами в высшей степени не обладают. К последним принадлежу и я, а значит, я представляю собой исключение и, следовательно, не являюсь любым средним человеком.

Калле. Ну, тогда извините!

Циффель. Ни для кого не секрет, что в наш век незначительные люди исчезают с лица земли. Прогресс во всех областях науки, техники и прежде всего политики обрек их на вымирание. Поразительная способность нашей эпохи делать из мухи слона - вот что породило несметное множество значительных людей. Они появляются все более громадными толпами, или, вернее сказать, они развертываются все более громадными колоннами. Куда ни кинешь взгляд повсюду яркие индивидуальности, которые ведут себя как величайшие герои и святые. Где ж это в прежние времена бывало столько мужества, самоотверженности и таланта? Такие войны, как наши, и такие мирные годы, как наши, прежде были бы вообще невозможны. Для них потребовалось бы слишком много доблестей, то есть гораздо больше значительных людей, чем тогда было на свете.

Калле. Но если времена негероев, так сказать, отошли в прошлое, то, может быть, ваши взгляды никому уже не интересны?

Циффель. Наоборот! Люди как раз особенно интересуются чувствами и мыслями, которые стали редкостью. Чего бы мы не дали, чтобы узнать, например, достоверные подробности о внутренней жизни последних динозавров, огромных травоядных животных, которые населяли нашу землю в доисторические времена! Они вымерли оттого, что, наверно, не могли соперничать с другими существами, но именно это и способно возбудить у нас особый интерес к ним.

Калле. Если вы сравниваете себя с динозаврами, вам самое время приняться за мемуары, потому что еще немного, и вас никто не поймет.

Циффель. Переход от одной эпохи к другой совершается с необычайной быстротой. Современная наука считает, что такие переходы происходят скачкообразно, можно даже сказать - молниеносно. Долгое время накапливаются мелкие изменения, отклонения, искажения, которые подготавливают переворот. Но сам переворот наступаете драматической внезапностью. Некоторое время динозавры еще, так сказать, вращаются в высшем обществе, но они уже плетутся в обозе. Теперь они уже пустое место, хотя с ними еще продолжают раскланиваться. В родословных книгах звериного общества они все еще занимают почетное место, но только благодаря древности своего рода. Еще безусловно считается признаком хорошего тона питаться травой, хотя элита животного мира уже предпочитает мясо. Еще те позор, если от головы до хвоста у тебя двадцать метров, но это уже и не заслуга. Так длится какое-то время, потом внезапно совершается коренной переворот. Если вы не очень возражаете, я хотел бы иногда почитать вам главу-другую из моих мемуаров.

Калле. Я ничего не имею против.

Вскоре они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

3

Перевод Н. Субботовской.

Об античеловеке. Легко выполнимые требования школы. Гернрейтер

Циффель почти каждый день ходил в вокзальный ресторан; в этом просторном зале был небольшой табачный киоск, девушка-продавщица появлялась в самые разные часы дня, и нескольких пакетиков сигар и сигарет, принесенных ею под мышкой, едва хватало на десять минут торговли. Первая глава мемуаров уже лежала у Циффеля в боковом кармане, и автор с нетерпением поджидал Калле. Но тот не приходил целую неделю, и Циффель, уже решив, что труд его пропал втуне, забросил мемуары. Кроме Калле, он не знал в X. никого, кто бы понимал по-немецки. Но на десятый или одиннадцатый день Калле появился и, когда Циффель вынул свою рукопись, не обнаружил особых признаков страха.

Циффель. Я начинаю с предисловия, где почтительно прошу обратить внимание на то, что суждения, которые л намереваюсь высказать, были, по крайней мере еще совсем недавно, суждениями миллионов людей, и что они, следовательно, не м_о_г_у_т не представлять известного интереса. Я пропускаю предисловие и начало и перехожу непосредственно к рассказу о воспитании, которое я получил. То, о чем я собираюсь поведать, имеет, как мне кажется, большую познавательную ценность, а в ряде случаев и весьма примечательно. Наклонитесь ко мне, а то вам из-за шума будет плохо слышно. (Читает.). "Известно, что многим качестве обучения в наших школах кажется сомнительным. Замечательный принцип, на котором зиждется это обучение, остается либо непризнанным, либо не оцененным по заслугам. Он состоит в том, что молодого человека сразу же, в самом нежном возрасте, знакомят с ж_и_з_н_ь_ю, к_а_к_о_в_а о_н_а е_с_т_ь. Без обиняков и без лишних слов его бросают в омут: выплывай сам - или глотай тину!

Перед учителями стоит трудная задача, требующая от них высокого самоотречения: они должны воплотить в себе основные типы человечества, с которыми впоследствии в жизни столкнется юноша. В школе он получает возможность каждый день четыре или шесть часов познавать жестокость, злобу и несправедливость. За такое образование не жаль уплатить любые деньги. но оно предоставляется даже бесплатно, за счет государства.

Неодолимой силой, воплощенной в незабываемых человеческих индивидуальностях, - вот каким предстает юноше в школьные годы а_н_т_и_ч_е_л_о_в_е_к. Он обладает почти безграничной властью. Оснащенный педагогическими знаниями и многолетним опытом, он воспитывает: ученика по своему образу и подобию.

Ученик изучает все, что необходимо для преуспеяния в жизни. Это то же самое, что необходимо для преуспеяния в школе. Сюда относятся: мошенничество, умение втирать очки и безнаказанно мстить, быстрое усвоение общих мест, льстивость, угодливость, готовность доносить начальству на себе подобных и т. д. и т. п.

Но самое важное - это познание человеческих характеров. Оно осуществляется как познание характеров отдельных учителей. Ученик должен изучить слабости учителя и уметь их использовать, иначе он никогда не сможет защититься от груза совершенно бесполезных знаний, которыми его будут набивать до отказа. Нашим лучшим учителем был высокий, на редкость безобразный мужчина, который, как говорили, в молодости метил в профессора, но потерпел неудачу. Это разочарование привело к полному расцвету всех дремавших в нем сил. Ему нравилось устраивать неожиданные опросы, и, если мы не могли ответить, он испускал тихий вопль сладострастия. Пожалуй, еще большую ненависть вызывала у нас его привычка два-три раза в течение урока уходить за классную доску и вытаскивать там из кармана кусок незавернутого сыра, - он жевал его, продолжая вести занятие. Он преподавал химию, но, если бы он учил нас распутывать моток шерсти, суть была бы та же. Учебный материал был ему нужен, как актерам нужна пьеса - для того, чтобы показать с_е_б_я. Его задачей было - сделать из нас л_ю_д_е_й. Это ему неплохо удавалось. Химии мы у него не научились, но зато он научил нас мстить за обиды. Ежегодно нашу школу посещал инспектор; считалось что он хочет посмотреть, как мы учимся. Но мы знали, что он хочет видеть, как нас учат учителя. Когда он однажды появился снова, мы воспользовались случаем, чтобы проучить нашего учителя. Мы не отвечали ни на один вопрос и сидели как идиоты. На этот раз наше молчание отнюдь не доставило химику сладострастной радости. Он заболел желтухой, долго хворал, а когда вернулся, от прежнего сладострастия и сырной жвачки не осталось и следа. У учителя французского, языка была другая слабость. Он поклонялся жестокой богине, требующей страшных жертв, богине справедливости. Этим ловко пользовался мой соученик Б. Проверяя письменные работы, от качества которых зависел переход в следующий класс, учитель имело обыкновение записывать на отдельном листке против каждой фамилии число ошибок. Справа на его листке стояла отметка, так что он имел ясное представление о каждом. Допустим, нуль ошибок давало единицу, лучшую отметку, десять ошибок давало двойку и т. д. В самих работах ошибки были подчеркнуты красным карандашом. И вот самые тупые ученики иногда выскабливали перочинными ножиками несколько красных штрихов, подходили к кафедре и обращали внимание учителя на то, что он указал большее число ошибок, чем они сделали. Учитель молча брал работу, смотрел ее на свет и замечал стертые места, заглаженные ногтем большого пальца. Б. поступал иначе. В своей уже проверенной работе он подчеркивал красной тушью несколько совершенно правильных мест, обиженно подходил к учителю и спрашивал, что же здесь неверно. Учителю приходилось согласиться, что все верно, после чего он сам вымарывал некоторые свои красные штрихи и снижал на своем листке общее число ошибок. Соответственно изменялась, разумеется, и отметка. Согласитесь, этого ученика школа научила думать.

Государство обеспечивало наглядность обучения весьма простым способом. Вследствие того что каждый учитель должен был излагать лишь строго определенное количество знаний и делать это из года в год, он становился совершенно безучастным к своему предмету и не отклонялся из-за него от основной цели: жить полнокровной жизнью на глазах у своих учеников. Все свои личные разочарования, финансовые затруднения, семейные неурядицы учитель компенсировал в классе, так что ученики вынуждены были делить с ним его невзгоды. Его не связывал конкретный материал предмета, он и мог всецело сосредоточить свои силы на нравственном воспитании молодых людей, на обучении их всякого рода обману. Так готовил он их к вступлению в мир, где им встретятся люди, подобные ему: искалеченные, ущемленные жизнью, прошедшие огонь и воду. Говорят, что сейчас школьное образование, по крайней мере кое-где, основывается на других принципах, чем в мое время. Что с детьми обращаются теперь справедливо и разумно. Мне было бы очень жаль, если бы дело обстояло действительно так. Мы еще в школе изучали такие понятия, как сословные различия. Это относилось к учебным предметам. Когда ученик был из хорошей семьи, с ним и обращались хорошо, не так, как с детьми рабочих. Если исключить этот важный предмет из учебных программ современных школ, молодые люди смогут постичь столь существенные тонкости обращения лишь на своем жизненном опыте. Все, чему они научились в школе, в общении с учителями привело бы их к жизни совсем иной, чем они себе представляли, к нелепым поступкам. Они были бы ловко введены в заблуждение относительно того, с чем они столкнутся в реальном мире. Они бы надеялись на fair play, на доброжелательность и внимание и совершенно неподготовленными, невооруженными, беспомощными были бы отданы во власть общества.

Я-то был подготовлен совсем иначе! Я вступил в жизнь с солидным запасом знаний о человеческой натуре.

После того как мое воспитание было до некоторой степени закончено, я имел основание ожидать, что, обладая кое-какими заурядными пороками и научившись дополнительно кое-каким не слишком отвратительным мерзостям, я смогу более или менее сносно прожить на свете. Это было заблуждением. В один прекрасный день внезапно понадобились добродетели".

На этом я сегодня закончу, ибо мне удалось возбудить ваше любопытство.

Калле. Ваше снисходительное отношение к школе весьма оригинально, (и в его основе лежат, так сказать, высокие идейные принципы. Во всяком случае, я только сейчас вижу, что тоже кое-чему научился в школе. Я припоминаю, что мы в первый же день получили хороший урок. Когда мы, умытые, с аккуратно пристегнутыми ранцами, вошли в класс, а наши родители отправились домой, учитель выстроил нас у стены и скомандовал: "Занимайте места". Мы двинулись к партам. В классе не хватало парты, и один мальчик остался без места. Все уже сидели, а он все стоял в проходе между партами. Учитель увидел, что он еще стоят, и залепил ему оплеуху. Из этого мы все извлекли хороший урок нельзя быть неудачником.

Циффель. Гений, а не учитель! Как его звали?

Калле. Гернрейтер.

Циффель. Меня удивляет, что он остался простым учителем народной школы. Вероятно, школьная администрация не жаловала его.

Калле. Неплох был и обычай, введенный другим учителем. Он говорил, что хочет пробудить в нас чувство чести. Когда кто-нибудь...

Циффель. Простите, я все еще думаю о Гернрейтере. Обыкновенный класс, где не хватает одной парты, и с помощью этих примитивных средств Гернрейтер создает вам в уменьшенном виде великолепную модель реального мира! Вы видите его воочию, этот мир, в котором вам предстоит жить. Гернрейтер набросал его лишь несколькими смелыми штрихами, и все же, созданный мастером, он наглядно предстал перед вами. Держу пари, ваш учитель действовал совершенно инстинктивно, по чистой интуиции! Простой учитель народной школы.

Калле. Во всяком случае, он получает, таким образом, запоздалое признание. Метод другого учителя был гораздо проще. Он боролся за чистоту. Если какой-нибудь ученик сморкался в грязный носовой платок, потому что мать не дала ему чистого, он должен быть встать, взмахнуть этим платком и сказать: "У меня сопливое знамя".

Циффель. Недурно, но все же весьма посредственно. Вы сами сказали, он хотел разбудить в вас чувство чести. Это был заурядный ум. В Гернрейтере была искра божья. Он не давал решения: Он лишь ставил проблему наглядно, лишь отражал действительность. Выводы он всецело предоставлял делать вам самим! Это оказывает, естественно, совершенно, иное и весьма плодотворное действие. Я вам очень признателен за знакомство с этим великим умом.

Калле. Не стоит благодарности.

Вскоре после этого они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

4

Перевод К. Азадовского и Ю. Афонькина.

Памятник великому писателю Киви. Бедняки получают высоконравственное

воспитание. Порнография

В один ясный солнечный день Циффель и Калле прогуливались, беседуя друг с другом. Они пересекли привокзальную площадь и остановились перед большим

гранитным памятником, изображавшим сидящего человека.

Циффель. Это Киви. Говорят, его сочинения стоит почитать.

Калле. Писатель он был, как видно, неплохой, но умер от голода. Сочинительство не пошло ему впрок.

Циффель. Я слышал, тут вообще есть такой обычай: всякий порядочный писатель должен умереть с голоду. Но соблюдается он недостаточно последовательно: по моим данным, некоторые отправились на тот свет в результате злоупотребления алкогольными напитками.

Калле. Интересно, зачем его посадили перед самым вокзалом?

Циффель. По-видимому, чтоб другим неповадно было. Здесь всего добиваются угрозами. У скульптора было чувство юмора - он придал лицу писателя мечтательное выражение, как будто тот мечтает найти выброшенную корку хлеба.

Калле. Были ведь и такие, которые резали правду-матку.

Циффель. Да, но главным образом в стихах или в другой столь же малодоступной форме. Это напоминает мне рассказ, который я однажды где-то читал, речь шла о человеке в соседней комнате. Одна женщина развлекалась с типом, которого она в душе презирала; другой мужчина, назовем его Икс, мнением которого она дорожила, узнал об этом. Тогда женщина подстроила все таким образом, что когда она однажды снова легла в постель с первым, пусть он будет Игрек, то Икс находился в комнате рядом и мог все слышать. Ее план основывался на том, что он будет слышать, но не будет видеть. Надо сказать, что Игрек уже слегка поостыл к ней, и женщине приходилось его всячески распалять. Например, она поправляет при нем подвязки так, что тот, которого мы назвали Игреком, все прекрасно видит. Но одновременно Игреку что-то не слишком любезное говорит, так что Иксу за стенкой все слышно. Но этим дело не кончается. Она обнимает Игрека и стонет: "Убери руки!", она поворачивается к нему задом и, тяжело дыша, заявляет: "Я не дам себя изнасиловать", она лежит у Игрека на коленях и кричит: "Свинья!" - и Игрек видит все это, а Икс слышит, и тем самым честь ее соблюдена. Аналогичный случай был с одним поэтом: каждый раз перед тем, как выйти на эстраду, он шел во двор и пачкал ботинки в грязи - пусть публика видит, что из презрения к ней он даже ботинок не чистит.

Калле. Вы написали что-нибудь новое?

Циффель. Я набросал план и готов его вам прочитать. Боюсь, что у меня не будет времени оформить это в виде развернутых глав. Я начну с первого раздела. (Читает.) "Сражения в снежки. Бутерброды. Ганс из швейцарской. У мамы мигрень. Опять к обеду опоздал. Занятия в школе. Учебники. Можно подтереть резинкой. Большая перемена; Натрясли каштанов. Собака мясника у тумбы. Приличные дети босиком не ходят. За перочинный ножик трех волчков мало. Игра в камушки. И в колечки. Роликовые коньки. Ракушки. Камнем в окно. Меня там не было. Они сидят на одной капусте, зато никогда не болеют. Не мешай папе. Ложись спать. Отто огорчает свою маму. Откуда он таких слов набрался? Подавая руку, надо смотреть в глаза".

Как вам это нравится?

Калле. Трудно сказать. Читайте дальше.

Циффель. "В церкви святой Анны звонят к вечерне. Сбегай за пивом. На Клаукештрассе повесился господский кучер. Марихен с милым на скамье коленки отсидела. Ножик бросают с ладони, от локтя, от подбородка, с макушки, от плеча. Если воткнется под углом - тоже считается. Он что-то написал мелом на воротах конюшни. Дали знать в полицию. Игра в деньга: швыряют об стену пятипфеннигавую монету. Чья дальше отскочит. Кучер отпрыгался, а вот каково вдове. В Катценштаделе живут одни головорезы. Мелом? Откуда у "его мел? Еще игра: заостренный колышек загоняют в землю, его надо выбить другим колышком. Я тебя самого загоню в землю вместо колышка, дрянь ты этакая! Променял всех своих оловянных солдатиков. Индейцы, германцы, русские, японцы, рыцари, Наполеон, баварцы, римляне. На второй год. Давно пора бы знать, вон какой дылда вымахал. Собака. Сволочь. Зас...ец. Г...юк. Падаль вонючая. Пижон. Дубина. Олух. Скотина. Падло. Размазня. Деревня неумытая. Социалист. Подонок. Потаскуха. Ублюдок. Куриная грудь. Расширение сосудов. Горб. Попрошайничать запрещено. Имейте в виду, в доме четыре живет полицейский чиновник".

Третий раздел: "Воскресный вечер. Духовой оркестр в саду у пивной. Горячие сосиски с булочкой. У этих девиц нехорошая болезнь. Когда идешь к женщине... Хазэнгассе, одиннадцать. Патер церкви святого Максимилиана. А у Крамлихов йозеф идет в священники. Темные круги под глазами. С иной прихожаночкой и о греховном поговорить не грешно. Девчонка, совсем еще ребенок. Только надо держать себя в руках, а то сделаешь ребенка. Биркенау. Скамейки. Ширина брюк. Этот тип списывает. По четыре в ряд. Руки из карманов, шантрапа! Велосипед. Пусть сначала резина обсохнет. Молоко на губах не обсохло, где ему. В платной библиотеке. Барышня в очках. Не удостоила взглядом. Пять пфеннигов за книжку. А какая у нее грудь! За те же деньги. В купальне без полотенца всего десять пфеннигов. Женское отделение. Каштаны. На знойном юге. На городском валу тоже есть. Пловец и лодочка, знаю, погибнут средь зыбей. Богом избранный народ. Ну, желаю удачи".

Калле. Как вам удалось сделать из этого нечто целостное? Неужели вы прямо записываете все, что вам приходит в голову?

Циффель. Ну что вы. Я сознательно компоную. Но только реальные факты. Хотите послушать еще один раздел?

Калле. Конечно.

Циффель. "Это приятно, но бывают последствия. Менструация. Марихен шла среди холмов и рвала голубичку. Крестьянский темперамент. С этой можно. А вдруг попадешься. Если нет шестнадцати, за это под суд. Пять раз. Когда начинает ветер дуть, крепче прижми подол, а то увидят там что-нибудь. Стоя. Влипли. Пять марок. Во время майского молебна. Нецеломудренно. Смертный грех. Это ощущение .пронизывает насквозь. Ух, горячая, прямо огонь. Избить до полусмерти. Он назвал не свою фамилию. Уж как он меня утешил. Пока муж сидел в тюрьме. Уже не девушка. Их засекли в городском парке. Сначала они ломаются. Мороженое стоит пять пфеннигов. Билет в кино - двадцать пять. Они это любят. Смотри мне в глаза! Сзади! Или на французский манер".

Пятый раздел: "Золя. Похабщина. Казакова (соблазнили иллюстрации Бейро). Мопассан. Ницше. Блайбтрой, описания сражений. Тут выйдет к тебе, император, из гроба твой верный солдат. В платной библиотеке. И в городской тоже. Если ты будешь читать целыми днями, то к девятнадцати превратишься в неврастеника. Но существует ли бог? Занимайся-ка лучше спортом, как все! Л_и_б_о он добр, л_и_б_о всемогущ. Вот образчик современного цинизма. Человеком свободной профессии. Предначертан немцам путь. Пока ты сидишь у отца на шее, я не потерплю подобных взглядов. В мир бессильный, одряхлевший силы новые вдохнуть. Осточертело. In corpore sano. Гобино, Ренессанс. Люди Ренессанса. Все это прекрасно, но людей свободной профессии развелось слишком много. Фауст. В походном ранце каждого немца. С песнею на смерть. В лесу зеленом пели так сла-а-дко соловьи. Меня ты спрашивать не смей, откуда я и кто я. Был ли Шекспир англичанином? Мы, немцы, - самый образованный народ. Фауст. Войну семидесятого года выиграл немецкий учитель. Отравление газом и mens sana. Ученый в Венериной горе. Мир праху его: он был стоек до конца. Бисмарк был музыкален. Бог с праведниками, они не ведают, что творят. Сильные батальоны в его помощи не нуждаются. Они всегда правы. Искусственный мед питательней пчелиного, да и народу доступнее. Наука установила. Окопавшийся там противник разбит. Самая лучшая победа - окончательная. Пожертвования принимаются и после спектакля".

Калле. Мне нравится, как вы постепенно подводите к войне.

Циффель. Значит, сделать развернутые главы?

Калле. Зачем?

Циффель. Это кажется модернизмом. Модернизм устарел.

Калле. Вам не следует руководствоваться только этим. Ведь человек как таковой тоже устарел. Думать - устарело, жить - устарело, есть и пить устарело. По-моему, вы можете писать все, что хотите, потому что книгопечатание тоже устарело.

Циффель. Ваши доводы успокаивают меня. К тому же наброски и а этих пяти листках - всего лишь эскиз к портрету. А в мемуарах говорится о нравственности.

Калле. Я думал о ваших мемуарах. Мы, жители бедных кварталов, получили более нравственное воспитание, чем вы. Когда мне было семь лет, я продавал по утрам до школы газеты, и это было прилежание, а деньги мы отдавали родителям, и это было послушание. Если отец приходил домой пьяным и чувствовал себя скверно, оттого что пропил половину недельного заработка, то он избивал нас, и мы учились переносить боль, а если нам давали картошки, хотя бы немного, то мы должны были говорить "спасибо", очевидно, из чувства благодарности.

Циффель. Таким образом, вы воспитали в себе массу добродетелей. Нет ничего легче, как выжать из бедняков все, что угодно. Из них выжимают даже добродетели. Но я убежден, что до совершенства вам было еще далеко. У нас была когда-то служанка, работящая и чистоплотная и все такое, уж такая старательная, просто на редкость. Вставала она в шесть утра, почти никуда не ходила, гулять ни с кем не гуляла, вот ей и приходилось развлекаться с нами, с малышами. Она обучала нас различным играм: например, мы должны были найти какой-нибудь маленький предмет, скажем, старательную резинку, которую она прятала где-нибудь на себе, там, где начинается чулок, или между грудей, или там, где срастаются ноги. Нам очень нравилась эта игра, но мой младший брат по глупости рассказал об этом матери; это не привело ее в восторг, и она заявила, что мы слишком малы, чтобы играть в такие игры, и что Мария вовсе не так добродетельна, как считалось. Вот видите, она оказалась несовершенной. Отец объяснил это тем, что она из простонародья.

Калле. Ему следовало давать ей побольше выходных дней. Но тогда, разумеется, посуда оставалась бы невымытой, и поэтому вы полностью зависели от ее нравственности.

Циффель. Зависеть от этого было необыкновенно приятно. Я помню, как я радовался потом, что мораль при реализации обнаруживает множество слабых мест. Мне было семнадцать лет, и у меня была подружка, посещавшая школу святой Урсулы, пятнадцатилетняя девочка, но вполне созревшая. Взявшись за руки, мы катались с ней на коньках, но этого хватило ненадолго, так как я обнаружил, что она меня любит; как-то по особенному она сопела, когда я по пути домой целовал ее. Я посвятил в это дело товарища, и нам обоим было ясно, что кое-что должно произойти, но товарищ сказал, что все это не так просто - не располагая предварительными сведениями, можно здорово влипнуть, - был случай, когда двое не могли освободиться друг от друга, это иногда бывает с собаками, на них тогда выливают ведро воды, чтобы разлучить их. Ту несчастную пару пришлось увезти в санитарной машине; нетрудно себе представить, каково было их смущение. Не смейтесь, пожалуйста, я чрезвычайно серьезно отнесся к этому вопросу. Я отправился к проститутке и получил у нее все необходимые разъяснения.

Калле. Вот это называется чувством ответственности. Вы были б лишены его, если б вас с детства не воспитывали соответствующим образом.

Циффель. Кстати, поскольку сегодня мы говорим именно о порнографии: вам не приходилось замечать, что если она осуществляется средствами искусства, то приобретает черты высокой нравственности? Попробуйте прибегнуть к фотографическому методу, и у вас получится сплошная грязь. Будучи культурным человеком, вы никогда не повесите такое на стену. Это всего лишь половой акт, изображенный более или менее обстоятельно. Но вот вы берете Леду с лебедем, этакий изысканный образчик скотоложества, которое само по себе не принято в приличном обществе, и вдруг это возведено в ранг искусства, и теперь вы можете показать его даже вашим детям. А ведь сексуальный эффект усиливается в десять раз именно потому, что это искусство! А вспомните Дидро, например то место, где кто-то подслушивает, как женщина в момент сношения беспрестанно повторяет, что у нее чешется в ухе, потом следует: "Мо--е... у--хо!", а затем воцаряется мертвая тишина, и зуд у женщины в ухе неожиданно прекращается - вот это мне нравилось! Ну и ей, конечно! Подобные сцены всегда оставляют самые трогательные воспоминания. Это подлинное искусство, и оно волнует куда сильнее, чем обычная спекуляция на чувственности.

Калле. Я всегда считал, что у нас слишком мало читают классиков.

Циффель. Прежде всего им надлежит быть в каждой тюремной библиотеке. Мой девиз таков: хорошую книгу в тюремные библиотеки! Для реформаторов тюремного дела это могло бы стать целью всей жизни. Если б они могли добиться этого, тюрьмы скоро потеряли б для начальства всю свою прелесть. И начальство осознало б, что теперь покончено с правосудием под лозунгом: "Полгода целомудрия за украденный мешок картошки".

Калле. Значит, вы выступаете и против целомудрия?

Циффель. Я против установления гармонии в свином хлеву.

Калле. Прежде чем стать безбожником, я примкнул к нудистам. Это самые целомудренные люди на свете. Ничто им не кажется непристойным, и вообще их ничем не взволнуешь. Они гордятся тем, что преодолели чувство стыда и могут платить членские взносы. У меня была задолженность, и меня спросили, не стыдно ли мне. Тогда я перестал быть нудистом и вновь предался порочной жизни. Вернее, какое-то время у меня вообще охоты не было. Слишком много я повидать успел. Образ жизни, фабрики, затхлые квартиры, питание - все это не способствует тому, чтобы люди были похожи на Венер и Адонисов.

Циффель. Очень дельное замечание. Я за такую страну, где имеет смысл не быть целомудренным.

Они возвратились, пройдя еще раз через большую привокзальную площадь.

Затем они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

5

Перевод А. Гитлиц.

Мемуары Циффеля, глава II. Заботы великих людей. Владеет ли состоянием

Какевотамм?

К тому времени, когда Циффель и Калле снова встретились, Циффель уже

успел написать следующую главу своих мемуаров.

Циффель (читает). "По профессии я физик. Один из разделов физики механика - играет большую роль в жизни современного общества, однако лично мне с техникой почти не приходится иметь дела. Даже те мои коллеги, идеями которых пользуются инженеры, создатели пикирующих бомбардировщиков, я даже сами эти инженеры - вроде как окопавшийся в кабинете железнодорожный чин не ведают, что творят.

Лет десять моей жизни прошли в институте, который находился на тихой зеленой улочке. Обедал я в соседнем ресторане, за порядком в доме следила приходящая служанка и общался я только со своими сослуживцами.

Я жил безмятежной жизнью "интеллектуальной бестии". Я уже упоминал, что мне довелось учиться в образцовой школе, и к тому же я обладал известными, пусть не слишком большими, привилегиями, которые, однако же, изрядно облегчали жизнь. Я вырос в так называемой "хорошей семье", и мои родители не пожалели денег на то, чтобы дать мне приличное образование, - это позволило мне вести жизнь совсем не такую, какую вели миллионы горемык вокруг меня. Я жил настоящим барином: мог трижды в день есть горячее и не отказывал себе в сигаретах, вечером мог пойти в театр и даже каждый день мыться в ванне. Ботинки я носил по ноге, брюки не пузырились на коленях. Я мог позволить себе любить живопись и в музыке тоже не был профаном. А так как я говорил со служанкой о погоде, то прослыл гуманистом и демократом.

Время тогда было сравнительно спокойное. Правительство республики было не то чтобы плохое и не то чтобы хорошее, а значит, в общем, сносное, поскольку оно занималось главным образом собственными делами распределением постов и т. п., а простых смертных, так называемый народ, который не имел к нему прямого касательства, не слишком обременял своим вниманием. Так или иначе, каковы бы ни были мои природные данные, я довольствовался ими - и жил не так уж плохо. Конечно, не все у меня протекало гладко - и на работе и вообще. Случалось иногда быть грубым с женщиной или с коллегами, случалось и поступиться принципами, - но все это были сущие пустяки, стоившие мне не больше труда, чем любому человеку моего пошиба. К несчастью, дни республики были сочтены.

Я не собираюсь, да и не в состоянии дать картину молниеносного роста безработицы и всеобщего обнищания или тем более разобраться в том, каковы были движущие силы, приведшие к таким последствиям. Самым пугающим в этой ситуации как раз и была невозможность разобраться в причинах, которые вызвали катастрофу.

Казалось, весь цивилизованный мир вдруг свело страшной судорогой, и никто не мог понять, почему. Деятели из научно-исследовательских институтов, которым надлежало изучать конъюнктуру и которые располагали точными данными о развитии экономики, только покачивали головой в доказательство наличия таковой. Тогдашних политиков трясло как балки во время землетрясения. Статьи о научных открытиях в области экономики сошли на нет, зато расплодилось множество астрологических журналов.

Я обнаружил одну удивительную вещь.

Вот к какому заключению я пришел: в центрах цивилизации жизнь до такой степени запуталась, что даже самый светлый ум был уже не в состоянии охватить ее полностью, а следовательно, делать какие-либо прогнозы. Наше бытие, самое наше существование всецело зависит от экономики, а это такая хитрая штука, что разобраться в ней мог бы только ум необыкновенный, какого и в природе-то не существует! Человек создал такую экономику, что разобраться в ней под силу только сверхчеловеку.

Попытки исследовать создавшуюся ситуацию встречали на своем пути непреодолимые трудности. В связи с этим нельзя не вспомнить принцип неопределенности Гейзенберга, одно из последних открытий современной физики. Суть тут в следующем: изучение микромира, процессов, происходящих в атоме, затруднено тем обстоятельством, что необходимо располагать оптическими приборами огромной увеличительной силы. Источник света в микроскопе должен быть исключительно интенсивным, а это непременно вызовет в атоме перегревы и смещения, иными словами, революционные сдвиги. Таким образом, изучая микромир, мы неизбежно становимся виновниками катастроф, потрясающих материю. Тем самым мы изучаем не естественную жизнь микрокосмоса, а жизнь искаженную, искусственно созданную нашим вмешательством. В социальной сфере, видимо, имеют место аналогичные явления. Социальные процессы, ставшие объектом исследования, оказываются небезразличными к этому исследованию они существенно видоизменяются. А именно - революционизируются. Вероятно, именно поэтому во влиятельных сферах не поощряют сколько-нибудь серьезных исследований в области социологии.

И поскольку не обнаружилось сверхчеловека, способного разобраться в этой запутанной экономике, и уже раздавались голоса, предлагавшие коренным образом перестроить и упростить ее, дабы она стала доступной изучению, обозримой и управляемой, то в этой ситуации приобрели влияние люди, решительно требовавшие вообще не принимать экономику во внимание.

Вот тут-то и выскочил на свет божий этот Какевотамм.

На протяжении многих лет сей выдающийся муж неустанно демонстрировал перед всевозможными мелкими буржуа, жителями провинциального города, знаменитого живописью и первоклассным пивом, необычное в нашей страде красноречие, доказывая, что наступает великая эпоха.

Несколько лет он подвизался в цирке, потом сумел завоевать доверие рейхспрезидента, небезызвестного генерала, проигравшего первую мировую войну, и получил полномочия готовить вторую.

Но я еще в молодости изведал великую эпоху, а потому тотчас же нашел себе работу в Праге - и давай бог ноги, покинул Германию".

Уже несколько раз Калле пытался прервать чтение, но уважение к

письменной речи останавливало его.

Калле. А когда вы впервые услышали о фашизме?

Циффель. Много лет назад - как о движении, которое ставило своей целью покончить с бесконечным опозданием поездов на итальянской железной дороге и восстановить былое величие Римской империи. Говорили, что члены этой организации носят черные рубашки. Мне казалось заблуждением, будто бы на черном не видно грязи, коричневые рубашки, по-моему, куда практичнее, ну, да впрочем, коричневорубашечники появились позднее и, разумеется, смогли использовать опыт своих предшественников. Но тот Имярек пообещал итальянцам жизнь, полную риска и опасностей - vita pericolosa, - в этом, как мне казалось, и была собака зарыта. Итальянские газеты писали, что это вызывает у населения неистовый восторг.

Калле. Вас, я вижу, пугает перспектива великой эпохи. Вы никак не хотите, чтобы вас подвигли на героические деяния.

Циффель. Я приобрел себе для личного потребления несколько добродетелей помельче, ничего особенно выдающегося, ну да на худой конец и это - товар. К примеру, я позволил себе не согласиться с великим Штилте в одном из вопросов атомной теории, рискуя тем, что он меня сотрет в порошок как ученого; чтобы понять степень моего героизма, представьте себе новичка, впервые штурмующего вершину Маттерхорна. Вы наверно, считаете меня человеком, стремящимся к благополучию, но вы не видели меня на работе.

Калле. Вас послушать, так, чего доброго, вас примешь за мелкого буржуа, которому лишь бы собственное благополучие в тихой заводи.

Циффель. Я понимаю, каких людей вы имеете в виду. Но им главное - чтоб их не потревожили в их благополучном болоте. А для меня благополучие заключается в том, чтобы никто не ограничивал моих научных интересов, чтоб никто не мешал мне заниматься чем я хочу, скажем, атомной физикой. Приобрести господство над воздухом совсем не то же самое, что завоевать господство в воздухе.

Калле. Великим людям с вами нелегко.

Циффель. Вот и хорошо: пусть потрудятся.

Калле. Если человек материально независим, тогда, конечно, он может себе позволить затруднить им работу, - во всяком случае, до поры до времени. Неимущим такая роскошь недоступна.

Циффель. Потому-то они и делают ставку на неимущих, то есть на народ. Фашистские движения повсюду выступают под флагом народных движений. Они даже не жалеют крепких выражений для имущих, особенно для тех, кто, пренебрегая собственной пользой, отказывается поддерживать своими деньгами партийную кассу. Впрочем, я уверен, что их кассу создают как раз взносы маленьких людей. И чем суровее они разговаривают с имущими, тем больше поток взносов, приносимых маленькими людьми в их партийную кассу, и тем их касса богаче. Но во имя этой цели им приходится проявлять немалую активность. Вообще от великих людей в наше время слишком многое спрашивается. И нечего удивляться, если они не в состоянии удовлетворить чрезмерные требования. От них требуется, например, полная и безусловная самоотверженность. Хотел бы я знать, как это возможно и почему они должны так поступать? Но им приходится заявлять публично, будто нет им иной корысти от своей деятельности, кроме забот, печалей и бессонных ночей, а этому Какевотамму приходится лить слезы в три ручья, чтобы приняли за чистую монету его искренность. И народ только в том случае последует за ним, если Какевотамм затеет войну ради высоких идей, а не корысти ради.

Калле. Несколько лет назад он объявил с трибуны о том, что нет у него ни поместий, ни текущего счета в банке. Его слова были приняты холодно. Одни были глубоко уязвлены, потому что сами захватили себе поместье, а то и два, другим не нравилось, что он построил для них концентрационные лагеря. Люди никак не могли взять в толк, на что же он живет. Наконец сообразили, что ему немного нужно. Почему? Да потому, что в оперу у него контрамарка. В конце концов он решил, что пора заткнуть всем глотку, и нашел выход из положения, придумав себе профессию. Он избрал профессию писателя. Занимая пост рейхсканцлера, он отказался получать жалованье, потому что эта служба для него одно удовольствие, но, с другой стороны, он велел купить у него его произведение "Моя борьба", вследствие чего его борьба обернулась для него полным триумфом. На гонорар он купил себе рейхсвер и дворец рейхсканцелярии и стал жить вполне прилично.

Циффель. Забавно, как они изо всех сил пытаются доказать, что вполне безвозмездно истребляют миллионы людей, угнетают и духовно калечат целые народы и что им от этого никакого профита.

Калле. Они должны показать, что занимаются не пустяками. Они решают великие проблемы, и все низменное им чуждо, когда они готовят войну.

На этом их беседа закончилась, они попрощались и разошлись - каждый в

свою сторону.

6

Перевод под редакцией Е. Эткинда.

Печальная судьба великих идей. Гражданское население становится проблемой

Циффель мрачно смотрел на пыльный газон перед Министерством иностранных дел, где им нужно было продлить вид на жительство. Только что в одной витрине он

видел шведскую газету с сообщением о продвижении немцев во Франции.

Циффель. Все великие идеи гибнут из-за того, что есть люди.

Калле. Мой шурин согласился бы с вами. Ему отхватило руку трансмиссией, и тогда его осенила идея открыть табачную лавку и заодно продавать там всякую мелочь для шитья, иголки, нитки и штопку, потому что теперь почти все женщины курят, но не всякая зайдет в табачную лавку. Но идея эта погибла из-за того, что он не получил лицензии. Это было не так уж и важно, ему все равно негде было взять денег.

Циффель. Я не это называю великой идеей. Великая идея - это, например, тотальная война. Вы читали, что сейчас во Франции гражданское население испортило всю тотальную войну? Пишут, что оно расстроило все планы командования. Оно тормозит ход военных операций, потоки беженцев забили все дороги и мешают продвижению войск. Танки увязли в людях - и это после того, как наконец были созданы такие типы машин, которые не вязнут даже в глубокой трясине и могут повалить лес. Голодные люди уничтожали все запасы продовольствия, необходимые для войск, так что гражданское население оказалось хуже саранчи. Один военный обозреватель с тревогой отмечает, что гражданское население стало серьезной проблемой для военных властей.

Калле. Для немцев?

Циффель. Нет, для своих; французское население для французских военных властей.

Калле. Это саботаж.

Циффель. Во всяком случае, по своим последствиям. Как бы дотошно ни разрабатывали штабы свои планы, что толку в них, если народ все время путается под ногами и создает ненормальные условия на театре военных действий? Тут, как видно, не могли помочь ни приказы, ни предупреждения, ни угрозы, ни призывы к благоразумию. Стоило самолетам противника появиться над каким-нибудь городом и сбросить несколько зажигалок, как все - давай бог ноги! Никому и в голову не приходило, что тем самым нарушается нормальный ход военных операций. Безответственные жители спаслись бегством.

Калле. Почему же так получилось?

Циффель. Нужно было своевременно подумать об эвакуации Европейского континента. Воевать рационально, до конца используя современные виды вооружения, можно лишь тогда, когда плацдарм будущей войны полностью очищен от проживающих на нем народов. Причем их следовало бы эвакуировать надолго, потому что современные войны вспыхивают мгновенно, и если плацдарм не будет должным образом подготовлен, то есть расчищен, то все пропало. Лучше всего эвакуировать весь мир, потому что войны распространяются с молниеносной быстротой и никогда не знаешь, откуда ждать удара.

Калле. Эвакуировать весь мир, да еще надолго? Это потребует четкой организации.

Циффель. Генерал Амадеус Штульпнагель выдвинул концепцию, которую можно было бы принять за основу хотя бы на первых порах. Генерал предлагает перебросить гражданское население своей страны за линию фронта, на территорию противника, используя для этого транспортные самолеты и парашюты. Таким образом был бы достигнут двойной положительный результат. Во-первых, на своей территории создается оперативный простор - передвижения войск будут осуществляться без всяких помех, а все запасы продовольствия пойдут для нужд армии; во-вторых, это внесет хаос в тыл противника. Все его подходы и коммуникации будут блокированы.

Калле. Прямо-таки колумбово яйцо! Как сказал фюрер, колумбовы яйца валяются повсюду на дороге, нужно только кому-то прийти и поставить их на попа, - при этом он, ясное дело, намекал на себя.

Циффель. По своей смелости и необычности это истинно немецкая идея. Все же окончательного решения проблемы она не дает. Понятно, что противник, стремясь восстановить равновесие сил, немедленно перебросит свое население на вражескую территорию, потому что, как известно, в основе войны лежит принцип: око за око, зуб за зуб. Одно ясно: если тотальная война вообще осуществима, то следует найти решение данной проблемы. Вопрос стоит так: либо убрать с дороги гражданское население, либо признать невозможность войны. Когданибудь, и даже очень скоро, этот выбор придется сделать.

Циффель так медленно тянул свое пиво, словно это была последняя кружка в его жизни. Затем они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону,

7

Перевод В. Сушковского и В. Френкель.

Мемуары Циффеля, глава III. Об образовании

Пока Циффель извлекал из кармана несколько листков рукописи, Калле успел

задать ему вопрос.

Калле. Вы эмигрировали по каким-нибудь особым причинам? В ваших мемуарах ничего об этом не сказано, кроме того, что вам просто не хотелось оставаться.

Циффель. Я не касался этого вопроса, потому что он не представляет широкого интереса. У нас в институте был младший сотрудник, который не мог отличить протон от яйцеклетки. Он был убежден, что еврейское засилье в государственном аппарате мешает ему сделать карьеру, и потому вступил в партию. Мне довелось редактировать одну его статью, после чего он нашел, что я не проникся чувством национального подъема и преследую его из ненависти, поскольку он приверженец этого Какевотамма. Уже одно это сделало мое пребывание в стране делом весьма проблематичным, после того как этот Какевотамм пришел к власти. По своей натуре я неспособен беззаветно предаваться великим, захватывающим порывам и не гожусь в объекты для энергичного руководства. В великие эпохи люди, вроде меня, нарушают общую гармонию. По дошедшим до меня слухам, были даже созданы специальные лагеря, чтобы таких людей, как я, оградить от народного гнева, но меня они не привлекли. Буду читать дальше.

Калле. (Вы думаете, что казались себе недостаточно благовоспитанным для этой страны?

Циффель. Да, совершенно недостаточно, чтобы продолжать жить как человек, сидя в куче дерьма. Можете считать это моей слабостью, но я недостаточно гуманен, чтобы оставаться человеком перед лицом такой бесчеловечности.

Калле. Был у меня один знакомый химик, он синтезировал отравляющие вещества. В личной жизни он был пацифистом и выступал перед пацифистски настроенной молодежью с докладами о том, что война - безумие. В докладах он был резок, всегда приходилось ему напоминать, чтобы он выбирал выражения.

Циффель. Зачем вы давали ему говорить?

Калле. Потому что он был прав, когда говорил, что не имеет ничего общего с тем, что производит, - какой-нибудь рабочий на велосипедном заводе тоже не имеет ничего общего с велосипедом. Он, как и мы, был против того, чтобы люди не имели никакого отношения к тому, что они производят. Мы наверняка знали, что работаем на войну, раз уж мы вообще работаем. Ведь если велосипед - предмет сам по себе безобидный - не может быть переправлен через границу, потому что там рынок перенасыщен велосипедами, то в один прекрасный день через границу переправляется танк, это же ясно. Некоторые люди говорят, что экономика и торговля - занятия гуманные, негуманна, дескать, только война. Но, во-первых, и экономика и торговля сами по себе негуманны, а во-вторых, у нас эти занятия ведут к войне. Тогда они говорят, что война должна быть гуманной. Воюйте, но только не против гражданского населения! Воюйте, пожалуйста, пушками, но не применяйте газов! Говорят, американский конгресс ограничил прибыль от производства вооружений десятью процентами, и притом в законодательном порядке. С таким же успехом конгресс мог принять законопроект об ограничении потерь на войне десятью процентами. Варварство порождает варварство, а войну порождает экономика. Простите, что я увлекся политикой.

Циффель. Культура вообще никак не связана с экономикой.

Калле. К сожалению.

Циффель. Что значит - к сожалению? Говорите яснее. Я ученый и поэтому туго соображаю.

Калле. Я пошел в народный университет. Долго колебался, чем мне заниматься: Вальтером фон дер Фогельвейде, химией или флорой каменного века. С практической точки зрения это было все равно - в жизни я ничего из этого применить бы не мог. Вот вы, изучая физику, всегда имели в виду свой заработок и приобретали лишь те знания, которые можно впоследствии продать. Для тех, кто учился со мной, речь шла только об образовании и о том, в какую сторону направить свое развитие.

Циффель. И какое же вы направление избрали?

Калле. Я остановился на Вальтере фон дер Фогельвейде. Сначала все шло хорошо, но потом я остался без работы и потому к вечеру очень уставал. Пришлось бросить занятия. Лекции были безвозмездными, они ничего не стоили и ничего не приносили, но томик издания "Реклам" стоил столько же, сколько дюжина сигарет. Может быть, у меня не та конституция и потому у меня сил не хватило, чтобы преодолеть все трудности. А вот сын моей квартирной хозяйки постепенно вызубрил весь растительный мир, он обладал железным упорством, ни разу не сходил вечером в кино или прогуляться, а только и делал, что занимался, и это ему даже повредило, ему понадобились очки, которые мешали ему работать на токарном станке, впрочем, это в конце концов было все равно, потому что он остался без работы.

Циффель. Как вы сказали, только от вас зависит, получите вы образование или нет. Я уверен, что сын вашей хозяйки мог бы добиться еще большего. Он наверняка не полностью использовал свое время, а если бы он подумал, то убедился бы, что ему случалось сидеть в уборной без книги, а иногда и отвлекаться во время чтения. Пусть он отвлекался хотя бы только на три секунды, но сложите вместе все эти перерывы, сосчитайте, сколько таких отвлечений от чтения за двадцать, за тридцать лет - и выйдет целая неделя упущенного времени! Растительный мир так велик, это колоссальная область, чтобы получить исчерпывающие знания, нужно быть страстно увлеченным этим предметом, в особенности механику, у которого есть и другие дела. И вы совершенно не правы, когда ставите вопрос о том, дают ли знания какие-нибудь доходы, потому что тот, кто не стремится к науке ради самой науки, пусть лучше не тянется к ним - у него ненаучный склад ума.

Калле. Когда я начинал учиться, я такого вопроса и не ставил.

Циффель. Значит, у вас было призвание, и наука не имеет к вам претензий. Вы были вправе до самой старости слушать лекции о Вальтере фон дер Фогельвейде, а с этической точки зрения вы стояли даже выше профессора, читавшего вам лекции, потому что тот все же зарабатывал своей наукой деньги. Жаль, что вы не выдержали до конца.

Калле. Не знаю, имело ли смысл продолжать. К чему развивать в себе чувство прекрасного, глядя на картины Рубенса, - ведь потом встречаешься с девушками, у которых у всех одинаковый цвет лица, испорченный на фабрике. Сын моей хозяйки изучает растительный мир, а у нее самой нет денег на кочан капусты!

Циффель. Подведем итог: если в какой-нибудь стране тяга к образованию приобретает столь героический и бескорыстный характер, что привлекает всеобщее внимание и расценивается как высокая добродетель, то это бросает тень на репутацию данной страны.

Вскоре Циффель и Калле попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

8

Перевод Е. Иоффе.

О понятии "доброта". Немецкие зверства. Конфуций о пролетариях.

О серьезности

Калле. У слова "добрый" какой-то противный привкус.

Циффель. У американцев для доброго человека есть свое словечко "sucker", произносится "саккер". Чтобы его правильно произнести, надо сплюнуть сквозь зубы. Точное его значение: молокосос; простак; неудачник, попавшийся на удочку; жертва шарлатана, которому надо заработать.

Калле. Лучше всего представить себе "пекаря с открытым добродушным лицом" рука об руку с литейщиком, "поблескивающим белыми зубами", - тогда это все становится достаточно ясным. В сущности, добры только те, кого не принято считать людьми из порядочного общества. Текстильщики нас одевают, батраки - кормят, пивовары - поят, каменщики и металлисты строят нам дома, наборщики нас просвещают - и все это, как известно каждому, за гроши. К такой самоотверженности не призывает даже нагорная проповедь.

Циффель. Кто говорит, что они добрые? Вот если бы они были довольны тем, что им платят гроши, и счастливы тем, что нам живется хорошо, - тогда бы они были добрые. Но это не так.

Калле. Не прикидывайтесь дурачком. Мне стоит только задать вам вопрос: скажите положа руку на сердце, что же им, по-вашему, радоваться этим нищенским заработкам?

Циффель. Нет.

Калле. Значит, вы не хотите, чтобы они были добрые? Или прикажите им быть добрыми только в нерабочее время, например по отношению к котенку, который не может слезть с дерева, то есть когда им это ничего не стоит.

Циффель. Я никому бы не посоветовал поступать по-человечески, не соблюдая величайшей осторожности. Слишком большой риск. В Германии после первой мировой войны появилась книга с сенсационным названием: "Человек добр!" - и я тотчас же почувствовал тревогу и только тогда успокоился, когда прочел в одной рецензии: "Человек добр, а телятина вкусна". С другой стороны, мне вспоминаются стихи одного драматурга, моего школьного товарища, в которых доброта не выставляется как нечто героическое. Там сказано так:

На стене висит японская скульптура

Резная из дерева маска злого духа, покрытая

золотым лаком.

Я сочувственно рассматриваю

Набухшие вены на лбу, свидетельствующие,

Как это тяжко и трудно - быть злым.

В связи с этим мне хочется задать вам один вопрос: как вы относитесь к немецким зверствам? Кстати, у меня есть возражения против слова "немецкий". "Быть немцем - значит быть основательным" - натирая полы и истребляя евреев. "В каждом немце сидит профессор философии". Если б прилагательное "немецкий" употребляли, только чтобы отличать немцев от других наций, - это бы полбеды, но вы ведь знаете героически кровожадный тон, которым оно произносится. Я бы не удивился, если бы немец, побывав в Париже, под Сталинградом и в Лидице, испытал наконец потребность назваться другим именем. Как же ему начать новую жизнь, если каждый его знает? Чтобы отличать себя от других наций, мы могли бы назваться, скажем, страной номер девять, Девятией, девятьянами, с девятской душой или что-нибудь в этом роде. Но и тогда пришлось бы время от времени менять номер, чтобы он вновь не приобрел героического звучания. На что это похоже, когда каждый олух задирает нос, словно это он написал "Страсти по Матфею" или "Веселую вдову". Я несколько отвлекся. Я хотел только спросить вас: верите ли вы в немецкие зверства?

Калле. Да.

Циффель. И не думаете, что это пропаганда?

Калле. Чья? Союзников?

Циффель. Союзников или самих нацистов.

Калле. Я безусловно верю тому, что в немецкой армии господствует жестокость. Хотите подчинять и грабить - бейте, пока не отобьете кулаков. Уговорами и заигрыванием вы не заставите человека отдать вам свое добро. Ничего он вам не отдаст, как бы вы его ни умасливали.

Циффель. "В немецкой армии господствует жестокость" - согласитесь, это двусмысленно.

Калле. Слово "господствовать" некоторыми людьми понимается неправильно. Это же факт, что многие могут прожить жизнь и не знать, что над ними кто-то господствует. Они думают, что, не будь над ними начальства и вообще господствующего класса, они все равно делали бы все то, что делают сейчас. Но едва ощутив эту власть на себе, они иногда совершенно звереют. Одни думают, что если Гитлер господствует в Германии, то он там над всеми господин, но многие придерживаются других взглядов; и только потому, что он там господствует, они подчас не могут (а может быть, никогда не смогут) провести эти взгляды в жизнь. К сожалению, все гораздо сложнее. В самом деле, такие люди есть, но главное в том, что с установлением его господства очень скоро наступает и господство его взглядов. У него к тому же достаточно средств, чтобы подчинить себе их мыслительные способности. Например, он информирует их о том, что происходит. Пусть они считают эту информацию ложной, но, не получая правильной, они остаются вообще без всякой информации. Кроме того, когда он хочет подбить людей на грабительский поход, он волен обратиться к их "самым прекрасным и благородным чувствам". Я переписал стихотворение, которое ходило по рукам в Стокгольме. По-моему, это неплохо. (Порылся в бумажнике, до отказа набитом истрепанными документами и замусоленными бумажками, и вытащил листок, исписанный карандашом. Читает стихотворение "Сбор пороков и добродетелей" из "Штеффинского сборника".)

"На недавно состоявшемся вечере у господина Угнетения выступали видные деятели и под гром литавров демонстрировали свою приверженность власть имущим.

_Мстительность_, наряженная и причесанная под Совесть, на примерах показала свою память, которая никогда еще ее не подводила. Эта маленькая уродливая особа имела шумный успех.

_Грубость_, беспомощно озиравшаяся по сторонам, начала свое выступление неудачно. Она поскользнулась на подмостках, но все исправила тем, что в гневе топнула ногой и проломила пол.

За ней выступило _Мракобесие_ и с пеной у рта заклинало невежд сбросить с себя иго познания. "Долой умников!" - таков был его лозунг, и неучи вынесли его из зала на своих истомленных плечах.

_Покорность_ тоже вышла на сцену и продемонстрировала свое несравненное искусство голодания. Перед тем как уйти, она еще поклонилась нескольким разжиревшим мошенникам, которых пристроила на высокие должности.

Особое оживление вызвал любимец публики, известный комик господин _Злорадство_. Правда, с ним случилась небольшая авария: он так смеялся, что у него произошло ущемление грыжи.

Во второй части агитпрограммы первым выступил господин _Честолюбие_, прославленный чемпион. Он подпрыгнул так высоко, что расшиб о потолок свою крохотную головку. Но при этом он и глазом не моргнул, а также не поморщился, когда распорядитель, прикрепляя орден, всадил ему в грудь длинную булавку.

Затем на сцену вышла _Справедливость_, - она была немного бледна, может быть, от волнения. Она говорила о мелочах, но обещала в ближайшем будущем сделать более обстоятельный доклад.

_Любознательность_, молодая и упитанная девица, рассказала, как новый порядок открыл ей глаза, и сообщила, что во всех общественных неурядицах виноваты горбатые носы.

Следующим был господин _Самопожертвование_, долговязый и тощий парень с открытым лицом, державший в мозолистой руке большую тарелку из эрзац-олова. Он собирал пфенниги у рабочих и тихо говорил усталым голосом: "Подумайте о ваших детях!"

Госпожа _Система_, та самая, которая белоснежным чепцом прикрывает лысую голову, тоже появилась на подмостках. Она выдавала дипломы почетного доктора лжецам, а дипломы хирурга - убийцам. На ее сером платье не было ни пылинки, хотя она ночью на задних дворах копалась в помойных ямах. Длинными, необозримыми процессиями тянулись мимо ее стола ограбленные, и рукой с набухшими жилами она выписывала всем квитанции. Ее сестра, госпожа _Экономия_, показала корзинку с хлебными корками, которые она сумела вырвать изо рта людей, лежащих в больницах.

Господин _Усердие_ - на шее у него виднелись шрамы от ударов кнута вышел, тяжело дыша, как загнанная лошадь, и дал бесплатное представление. За то короткое время, которого едва хватило бы, чтобы высморкать нос, он выточил снаряд и сверх программы - никто и ахнуть не успел - наготовил удушливого газа на две тысячи семейств.

Все эти знаменитости, эти дети и внуки _Холода_ и _Голода_, выступили перед народом и безоговорочно признали себя слугами _Угнетения_".

Циффель. Итак, вы считаете, что Гитлер мог бы составить из двенадцати апостолов вполне приличный отряд эсэсовцев?

Калле. Получить прибыль можно, только пуская в ход все средства.

Циффель. То есть во всем виноват капитализм - это же банальность.

Калле. К сожалению, это вовсе не банальность.

Циффель. Я согласен с вами, что эта истина еще далеко не всем известна. Признаюсь вам даже, что у меня у самого есть опасная склонность избегать банальностей и тогда, когда они представляют собой полезные истины. Что было бы с химией, если бы химики позволяли себе такие привычки? Знаете ли вы, что Карл Маркс, ваш Конфуций, весьма трезво оценивал нравственные достоинства пролетариата? Он отпускал по его адресу комплименты, все это так, но утверждение, что рабочие - люди низшего порядка, Геббельс получил от Карла Маркса из рук в руки. Правда, Маркс считал, что рабочим это здорово надоело.

Калле. Как можно утверждать, будто Маркс оскорблял рабочих? Не оригинальничайте, пожалуйста.

Циффель. Дайте мне пооригинальничать, иначе я отупею, а вам от этого что за прок? Маркс не оскорблял рабочих, а установил, что их оскорбляет буржуазия. Мои познания в марксизме весьма несовершенны, так что не очень-то доверяйте мне. Один мой коллега уверял, что даже приблизительное знание марксизма обходится сегодня в сумму от двадцати до двадцати пяти тысяч золотых марок, и это без тонкостей и оттенков. За меньшую сумму хорошего товара вам не дадут, вы получите в лучшем случае какой-нибудь неполноценный марксизм - без Гегеля или без Рикардо. Впрочем, мой коллега учитывает только стоимость книг, образования и затраченного рабочего времени и не учитывает урона, причиненного карьере, не говоря о возможном аресте. Он упускает из виду, что основательное изучение марксизма влечет за собой снижение профессионального уровня вашей деятельности: в определенных областях, как-то история и философия, вы, начитавшись Маркса, никогда уже не достигнете прежних успехов.

Калле. А как же быть со словами: "рабочие - люди низшего порядка"?

Циффель. Не ручаюсь, но смысл этого положения, видимо, в том, что пролетарию, лишенному человеческих прав, приходится действовать в мире, где ему особенно нужна человечность. По Марксу, homo sapiens только тогда что-то делает, когда глядит в глаза гибели. Он проявляет возвышенные стремления только когда его к этому вынуждают. Он поступает правильно лишь в крайнем случае, он за человечность только тогда, когда не остается ничего другого. Так приходит пролетариат к своей миссии - поднять человечество на более высокую ступень.

Калле. Эта миссия мне всегда претила, я был, так сказать, инстинктивно против нее. Это звучит лестно, но я никогда не доверяю льстецам. А вы? Любопытно узнать, что значит слово "миссия", я разумею буквальный смысл.

Циффель. Оно происходит от латинского mitteге - посылать.

Калле. Так я и думал. Пролетариат снова должен стать мальчиком на посылках. Вы придумываете идеальное государство, а мы должны его создавать. Мы исполнители. А вы небось хотите остаться пастырями? Мы обязаны спасать человечество, но человечество - это кто? Вы! В Стокгольме я встретил еврея-эмигранта, банкира в звании коммерции советника, который всерьез корил меня за то, что мы, социалисты, не совершили революции и даже позволили Гитлеру захватить власть. Сам он, видно, мечтал о своего рода советско-коммерческой - в смысле: для советников коммерции - Германии. С такой же позиции подходят и к русским. "Франкфуртер цейтунг" постоянно утверждала, что в России нет настоящего коммунизма, и за это бранила Советский Союз. Они писали, что это любопытный эксперимент, и тон их статей был так объективен, словно их окончательный вывод зависел только от того, насколько этот эксперимент технически осуществим. Но, наверно, французские аристократы в таком же духе говорили о гильотине.

Циффель. Если я вас правильно понял, вы отказываетесь освобождать человечество?

Калле. По крайней мере платить за его кофе я не собираюсь. Иногда, уж не взыщите, я сам на себя злюсь: сижу в такое время сложа руки и отпускаю шуточки.

Циффель. Я мог бы вам ответить так: во-первых, для того, чтобы относиться к жизни по-настоящему серьезно, мы недостаточно сыты, к тому же мы без виз в чужой стране, где стоят две немецкие мотодивизии. Во-вторых, в наши дни серьезность как норма поведения несколько скомпрометирована: самое серьезное из всего, что знает история, - это Гитлер и его подручные. Он принадлежит к числу серьезных убийц, а убийство дело очень серьезное. Нет, он отнюдь не поверхностная натура, поляки вам это подтвердят. Вот, Будда, тот был юморист. А в-третьих, нам с вами ни к чему напускать на себя важность - мы не мясники. Когда стоишь за правое дело, можно говорить о нем весело.

Калле. Как сказал один оратор на банкете в крематории: "Буржуазии нечего терять, кроме своих денег".

Вскоре после этого они расстались и разошлись - каждый в свою сторону.

9

Перевод Л. Горбовицкой.

Швейцария - страна, прославившаяся сырами и свободолюбием. Образцовый

метод воспитания в Германии. Американцы

Циффель. Швейцария - это страна, которая славится тем, что в ней можно быть свободным. Но для этого надо быть туристом.

Калле. Я там был и не очень-то свободно себя чувствовал.

Циффель. Вы, наверно, не в отеле останавливались. Останавливаться нужно в отеле. Оттуда вы вольны идти куда пожелаете. В Швейцарии нет никаких заборов - их нет даже вокруг самых высоких гор, с которых открываются самые живописные виды. Говорят, нигде не чувствуешь себя таким свободным, как на горе.

Калле. Я слышал, что сами швейцарцы никогда по горам не лазают - одни только проводники, а проводники не могут свободно располагать собой: им приходится тащить на себе туристов.

Циффель. Наверно, проводники не так свободолюбивы, как остальные швейцарцы. Извечное свободолюбие Швейцарии объясняется ее неблагоприятным географическим положением. Со всех сторон ее окружают державы, которые всегда готовы кого-нибудь завоевать. Поэтому швейцарцам приходится постоянно быть начеку. При ином местоположении им бы не понадобилось никакого свободолюбия. Еще никто не слыхал о свободолюбии у эскимосов. Их географическое положение более благоприятно.

Калле. Швейцарцам повезло - на них точат зубы сразу несколько любителей поживиться за чужой счет. Ни один из них не уступит Швейцарии другому. Но если счастье ей изменит, если одна из держав станет сильнее других, тогда пиши пропало.

Циффель. Хотите знать мое мнение? Держитесь подальше от страны, в которой силен свободолюбивый дух. При благоприятном географическом положении он не нужен.

Калле. Вы правы. Когда чересчур много говорят о свободе, это вызывает подозрение. Я заметил, что ходячие слова "у нас царит свобода" особенно любят повторять там, где жалуются на ущемление свободы. Вот тут-то и начинается: "У нас свобода убеждений. У нас вы можете иметь любые взгляды, какие только пожелаете". Что ж, это и в самом деле так, потому что это так для всех и всегда. Иметь свои взгляды можно, но высказывать их нельзя. Это предосудительно. Попробуйте высказаться в Швейцарии против фашизма, не просто сообщить, что вы его не любите (эти слова ровно ничего не стоят), и вас тотчас же одернут: "Подобные мысли надо держать при себе, а то придут немцы - и прощай наша свобода". Или признайтесь в Швейцарии, что вы за коммунизм. Вам немедленно ответят, что так говорить не следует, потому что при коммунизме не может быть свободы. Дело в том, что капиталисты при коммунизме лишены свободы действий. Их преследуют за то, что у них иные убеждения; и рабочие тоже больше не вольны наниматься к ним на работу. Как-то в гостинице один господин сказал мне; "Попробуйте-ка в России проявить инициативу и открыть фабрику! Даже дом купить и то не сможете". Я ему сказал: "А здесь я разве могу?" "Хоть сейчас, - сказал он, - выпишите чек - и пожалуйста!" Я очень пожалел, что у меня нет текущего счета в банке, а то я мог бы открыть фабрику.

Циффель. Считается, что как частное лицо вы пользуетесь кое-какими свободами и что вас не арестуют, если вы, сидя за столиком в пивной, выскажете взгляд, который не совпадает с дозволенным.

Калле. Здесь даже в пивной за столиком уже запрещено иметь собственное мнение. Немцы, а до них еще и другие сделали открытие, что и это уже опасно. Они даже залезали под столик, чтобы подслушивать. Вот что они сделали с мелкобуржуазным свободолюбием - они подрезали его под корень.

Циффель. Они делают что могут, но еще не добились всего, чего хотели. Они добились образцовых результатов в своих концентрационных лагерях, но Рим не сразу строился, люди все еще позволяют себе уйму разных свобод. Например, даже в Германии иногда можно свободно расхаживать по улицам и останавливаться перед витринами, хотя это и не поощряется ввиду бесцельности подобного занятия.

Калле. Да, цель им всегда нужна. Цель - это то, во что целятся.

Циффель. Напрасно говорят, будто они сознательно лгут насчет воспитательных задач концентрационных лагерей. Концентрационные лагеря образцовые учебно-воспитательные заведения. Они испытывают их действие на своих врагах, но предназначаются эти лагеря для всех. Конечно, их государство еще недостаточно окрепло и не всегда может поставить на своем. Тот факт, например, что рабочие все еще уходят после работы домой, - это же свидетельство немыслимых, изживших себя порядков. Новый порядок утвердился еще далеко не для всех. Не отрицаю, им уже охвачены все дети от шести лет и выше, а также юноши и молодые мужчины, которые после армии приходят в партию из молодежной организации этого какевотаммюгенд. Хорошо. Но как обстоит дело, например, со стариками? Почему они не охвачены какой-нибудь организацией какевотамм-старцев? Это весьма чувствительный пробел. Не исключено, что с этой стороны государству когда-нибудь станет угрожать опасность!

Калле. Я далеко не уверен, что даже для детей уже сделано все необходимое. Старшие вполне могут шпионить за родителями, а младшие собирать железный лом, но начинать следует, пожалуй, уже во чреве матери. Вот задача, стоящая перед наукой! Я считаю, что нет никакого вреда, если беременные женщины слушают военные марши и если у них над изголовьем висит портрет фюрера, - но это примитивно. Пора разработать для будущих матерей цикл специальных упражнений, которые могли бы воздействовать уже на эмбрион, министерство пропаганды должно всерьез заняться эмбрионами, нельзя терять ни минуты.

Циффель. Забота о детях имеет бесконечно важное значение. Дети - вот главное богатство нации. Лицо Третьего рейха предопределит лицо будущих поколений, значит, его должны украшать усики а ла Какевотамм; однако воспитание следует начинать уже в утробе матери. Ведь не ново, что медицина рекомендует будущей матери побольше движения. Например, очень полезно стоять, запрокинув голову, и смотреть на бомбардировщики противника.

Калле. Пожалуй, важнее всего - это чтобы подростки, да и молодежь постарше не допускались в такие места, которые могут оказать на них пагубное влияние и ослабить их доверие к государству. Прежде всего их надо держать подальше от трудовой жизни. Что проку с такой неумолимой суровостью, и с таким упорством воспитывать в молодом человеке слепую веру в фюрера и в свое великое будущее, если потом он вступает в трудовую жизнь, где из него выжимают все соки, так что он озлобляется и начинает сомневаться. Нет, трудовую жизнь надо отменить.

Циффель. Совершенно верно, это сыграло бы весьма положительную роль.

Калле. Пока мы не покончили с трудовой жизнью, всегда может появиться свободолюбие. И вот почему: уж больно эта жизнь тяжела.

Циффель. Для большинства.

Калле. Возьмите американцев, этот великий народ. Сначала им пришлось защищаться от непокорных индейцев с их нелепыми притязаниями, а теперь им сели на шею миллионеры. На них постоянно совершают набеги продовольственные короли, их держат в осаде нефтяные тресты, железнодорожные магнаты облагают их данью. Враг хитер и жесток, он захватывает женщин и детей и угоняет их в подземелья - в угольные шахты - или держит взаперти на автомобильных заводах. Газеты заманивают их в ловушку, а банки среди бела дня подкарауливают на большой дороге. Живя под постоянной угрозой увольнения, они все-таки, даже когда их уже выбросили вон, с яростью дикарей дерутся за свою свободу, за право каждого поступать так, как он пожелает, и миллионеры от всей души этому рады.

Циффель (с подъемом). Вот именно: они, как дикие звери, всегда должны быть на высоте, иначе им несдобровать. Они, может быть, и не прочь иной раз опустить голову, мрачно уставиться в одну точку и хоть немножко насладиться своим разочарованием в жизни, да не тут-то было, за это можно сразу поплатиться головой. Это мне известно из достоверных источников. У меня там дядюшка, он к нам приезжал, когда я был еще мальчиком, я его никогда не забуду. Он, бедняга, был с утра до вечера полон оптимизма, на лице его постоянно играла самоуверенная улыбка, открывая для всеобщего обозрения золотые коронки, а моего отца, страдавшего ревматизмом, он то и дело одобряюще хлопал по плечу и по спине, так что старик каждый раз вздрагивал от боли. Он привез с собой автомобиль, тогда это еще была диковинка; как-то раз мы надумали подняться на Кобель, и по дороге дядюшка, не умолкая, твердил, что вот раньше приходилось пешком лазить в горы. Автомобиль застрял на горной тропе, так что нам пришлось добираться пешком, свои последние остатки дыхания дядя тратил на разглагольствования о том, что когда-нибудь автомобили будут еще лучше, чем теперь.

Калле. Как раз американцы особенно любят поговорить насчет свободы. Я уже сказал: это подозрительно. Обычно человек начинает говорить о свободе, когда что-нибудь неладно. Так, например, бывает, когда жмут ботинки. Человек, который носит удобную обувь едва ли будет твердить о том, какие легкие у него ботинки, что они ему впору и совсем не жмут и что мозолей у него нет и не будет. Наслушавшись про их свободу, я очень полюбил Америку, мне захотелось стать американцем или хотя бы поехать туда, подышать воздухом свободы. Но меня стали посылать от Понтия к Пилату. У Понтия не было времени, а Пилат был занят. Консул потребовал, чтобы я четыре раза прополз на четвереньках вокруг квартала и после этого представил справку от врача, что не натер мозолей. Потом я должен был подтвердить под присягой, что не имею убеждений. Я посмотрел на него невинными глазами и поклялся, но он раскусил меня - он потребовал доказательств, что у меня их никогда и не было, а уж этого я доказать не мог. Так я и не попал в страну свободы. Я не уверен, что моя любовь к свободе их бы удовлетворила.

Вскоре Циффель и Калле попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

10

Перевод А. Матвеева и П. Глазовой.

Франция, или патриотизм. Что значит "пускать корни"

Циффель с грустью признался Калле, что он не видит возможности продолжать свои мемуары, потому что у него недостаточно жизненного опыта.

Калле. Есть же у вас хоть какой-то жизненный опыт. Пусть в вашей жизни не было больших событий, зато были малые. Вот их и опишите!

Циффель. Вы придерживаетесь известной теории, будто бы у каждого есть своя жизнь, только это явная передержка, так как лишь с точки зрения отвлеченной логики можно одинаково назвать человеческой жизнью полноценные семьдесят лет и какие-нибудь, скажем, три года. Я слыхал распространенное мнение, что булыжник на берегу ручья способен доставить человеку столько же радости, что и Маттерхорн. Дескать, и то и другое одинаково позволяет нам восторгаться всемогуществом творца, но я предпочитаю восторгаться, глядя на Маттерхорн, - впрочем, это дело вкуса. Конечно, обо всем можно говорить интересно, но не все заслуживает интереса. Во всяком случае, как это ни печально, но я на своих мемуарах поставил крест.

Калле. Ну что ж, рассказывайте устно, где вы побывали, почему опять уехали, короче, как вы жили.

Циффель. Тогда обратимся к Франции. La patrie. Я рад, что я не француз. Мне не по вкусу, что у них слишком много патриотизма.

Калле. Но объясните, почему вам это не нравится?

Циффель. Франция - страна, где патриотизму нужно предаваться как пороку, а не как добродетели. Родина для них не жена, а любовница. И как они ревнивы!

Калле. У меня была подружка, она меня каждые пятнадцать минут спрашивала, люблю я ее или нет. Когда мы с ней ложились в постель, она говорила, что я люблю ее только в постели, а когда я слушал ее болтовню, она твердила, что, будь она немой, я разлюбил бы ее. Это было утомительно.

Циффель. Во Франции один писатель прослыл оригиналом просто потому, что он съездил за границу. Писали о нем книги, все выясняли, что это - патология или в самом деле оригинальность.

Калле. Говорят, любовь к отечеству там ценится настолько высоко, что стоит на втором месте после любви к еде. А это последнее чувство будто бы развито во Франции сильнее, чем где-либо. Но хуже всего то, что они редко позволяют людям быть патриотами.

Циффель. Как так?

Калле. Возьмите эту войну. Началось с того, что простые люди проголосовали за левых и потребовали семичасового рабочего дня. Золото оказалось бессильным и, раздосадованное оборотом дела, уплыло в Америку. Таким образом, вооружаться стало не на что. Против фашизма простые люди были по тем же причинам, по каким они требовали семичасового рабочего дня, так возникла война. Генералы заявили, что, раз нет оружия, они ничего сделать не могут, и прекратили сопротивление, ибо помимо всего прочего надеялись, что простые люди ничего не смогут сделать, если страну оккупируют и станут наводить в ней порядок иностранные войска. Патриоты хотели продолжать борьбу, их арестовали, - им еще покажут, как выступать против государства! В Чехословакии произошло почти то же самое. Чтобы в такой стране оставаться патриотом нужно иметь колоссальный патриотизм - уж вы-то с этим наверняка согласитесь.

Циффель. Мне всегда казалось удивительным, что люди должны питать особенную любовь к той стране, где они платят налоги. В основе любви к отечеству лежит умение довольствоваться малым, свойство очень хорошее, когда ничего нет.

Калле. Любви к отечеству сильно мешает отсутствие выбора. Как если бы человеку пришлось любить: ту, на которой он женится, а не жениться на той, которую он любит. Я предпочел бы сначала выбрать. Скажем, показали бы мне кусочек Франции, клочок доброй старой Англии, парочку швейцарских гор или какой-нибудь норвежский фьорд, а затем я ткну пальцем и скажу: вот это я беру себе в отечество. Тогда бы я им и дорожил. А теперь дело обстоит так, как если бы человек больше всего на свете ценил то окно, из которого однажды вывалился.

Циффель. Вы цинично отвергаете всякие корни, и эта точка зрения мне нравится.

Калле. Обычно говорят, что непременно нужно пустить корни. Но я убежден, что единственные существа, пускающие корни, - деревья - предпочли бы их не иметь, тогда бы и они могли летать на самолете.

Циффель. Говорят, мы любим то, что добыто нами в поте лица. Это могло бы объяснить и любовь к отечеству.

Калле. Ко мне это не относится. Я не люблю то, что орошено моим трудовым потом, и даже далеко не все, что орошено пролитым мною семенем. Как-то я путался с одной особой. Потащился я с ней в Ваннзее, уж очень мне ее фигурка понравилась. И вообще замечательная была баба. Но сперва она решила пообедать, потом ей захотелось покататься на лодке, потом выпить кофе, и наконец я дошел до того, что бросил бы ее в кустах одну, если бы она проволынилась еще хоть полминуты. А между тем, повторяю, фигура у нее была хоть куда.

Циффель. Вот вы говорите - замечательная. Когда я думаю, в какой стране мне хотелось бы жить, я, кажется, выбрал бы такую, где человеку, случайно пробормотавшему что-нибудь вроде "замечательный вид!" - тотчас бы ставили памятник за патриотизм. Ведь в этой стране такое мнение действительно было бы совершенно неожиданным, воспринималось как сенсация и, следовательно, высоко ценилось бы. Разумеется, и тот, кто ничего не сказал, тоже заслуживал бы памятника уже потому, что он не сказал ничего лишнего.

Калле. Вам опротивела ваша страна из-за патриотов, которые в ней хозяйничают. Я иногда думаю: что за чудесная страна была бы у нас, если бы она у нас была! Мне вспоминается одно стихотворение, в котором перечисляются кое-какие ее достоинства. Только не подумайте, что я любитель поэзии, на это стихотворение я наткнулся совершенно случайно, теперь я уже не помню его наизусть и даже не могу сказать, что именно там говорится о каждой провинции. Они перечисляются одна за другой. Я прочту с пропусками:

"Вы, приветливые баварские леса, вы,

города на Майне,

Рен, поросший соснами, ты, тенистый

Шварцвальд!"

Дальше я забыл, там что-то с этим связанное, и затем:

"Рыжеватые холмы Тюрингии,

редкий кустарник Бранденбургской Марки,

И вы, черные города на Руре,

с баржами, груженными железом".

Дальше пропуск - несколько строк - а потом:

"Также и ты, город городов, Берлин,

Бурлящий жизнью на земле и под землей,

И вы, Ганзейские гавани,

Многолюдные города Саксонии

И Силезии, сквозь дым глядящие на Восток!"

Это стихотворение указывает на то, что предстоит завоевать, - игра стоит свеч!

Циффель удивленно взглянул на Калле, но не мог обнаружить в нем никаких признаков тупоумия, столь присущего всем, кто произносит патриотические

речи. Он покачал головой и осушил свою кружку.

11

Перевод В. Френкель.

Дания, или юмор. О диалектике Гегеля

Разговор коснулся и Дании, где пришлось задержаться как Циффелю,

так и Калле, потому что страна эта лежала у них на пути.

Циффель. У них там классическое чувство юмора.

Калле. Но нет лифтов. Я убедился на собственном опыте. Датчане добрейший народ и приняли нас радушно. Они ломали голову, как бы это нам помочь, но пришлось нам самим выходить из положения. Нам оказалось на руку, что у них дома в столице без лифта: мы этим воспользовались, ведь считалось унизительным, чтобы мы жили на подачки, вместо того чтобы получать за свой труд. Мы обнаружили, что они таскают мусор вниз, даже с верхнего этажа, и мы занялись этим делом - так было куда достойнее.

Циффель. Они весьма остроумны. Еще и по сей день они любят рассказывать об одном министре финансов - единственном, от которого они что-то получили за свои деньги. Ведь они получили от него анекдот. Когда перед ним предстала комиссия, чтобы проверить кассу, он с достоинством поднялся, хлопнул рукой по столу и сказал: "Господа, если вы будете настаивать на ревизии - я больше не министр". В ответ на это они удалились и вернулись только через полгода, когда и выяснилось, что он говорил чистейшую правду. Они его посадили за решетку и теперь свято чтят его память.

Калле. Их чувство юмора особенно развилось во время первой мировой войны. Они оставались нейтральными и с выгодой торговали. Все, что держалось на воде и могло доплыть, например, до Англии, они туда и продавали как судно, то есть, собственно говоря, они называли это не судном, а трюмом, что более соответствовало истине. Благодаря этому они и достигли высокого национального благосостояния. Они потеряли больше моряков, чем любая воюющая держава.

Циффель. Да, благодаря войне они хорошо повеселились. Например, они продавали гуляш: запихивали в жестянки все, что слишком воняло, - это был выгоднее, чем держать у себя дома такую гниль. Когда разразилась вторая мировая война, они уже выжидательно стояли по сторонам, разоруженные до последней пуговицы. Они всегда подчеркивали: мы слишком слабы, чтобы обороняться, мы должны продавать свиней. Однажды перед ними выступил с нравоучением некий иностранный министр. Чтобы их подбодрить, он рассказывал им охотничью историю. Степной орел упал на зайца. Заяц не мог или не захотел бежать. Он перевернулся на спину и лапами проломил орлу грудную клетку. Лапы у зайца очень сильные, приспособленные для убегания. Датчане восприняли этот рассказ юмористически и очень смеялись, а министру сказали, что немцы им совсем не страшны; займи они Данию, они не смогут покупать там свиней, так как русские, уж конечно, не станут посылать им отруби, необходимые для откорма. Немцы им были ничуть не страшны, настолько, что они нимало не испугались, даже когда те предложили им заключить пакт о ненападении.

Калле. Они были демократами и настояли на том, чтобы каждый имел право на остроумие. У них было социал-демократическое правительство, а премьер-министра они оставили только потому, что у него была смешная борода.

Циффель. Они все были уверены, что в их стране фашизм не будет иметь успеха, потому что у них слишком большое чувство юмора. Все они в той или иной степени жили за счет свиней и должны были поддерживать хорошие отношения с немцами потому, что тем свиньи были нужны, но они неплохо прохаживались на собственный счет: "Продавая свиней, - говорили они, - надо проявлять максимальную осторожность, чтобы свинья не потеряла в весе". К сожалению, фашизм нимало не оскорбился тем, что в Дании его не принимают всерьез, а в одно прекрасное утро появился в образе дюжины самолетов и оккупировал страну. Датчане всегда уверяли, что их юмор, к сожалению, непереводим, ибо вся соль его в неуловимых специфически датских оборотах, каждый из которых смешон сам по себе, - может, за счет этого и следует отнести, что немцы вовсе и не заметили, что в Дании их не принимают всерьез. Теперь датчанин получал за свою свинью не деньги, а расписку, так что датский юмор, во всяком случае, подвергся тяжкому испытанию: одно дело, когда продаешь свинью тому, кого презираешь, а совсем другое - когда тот, кого презираешь, не собирается тебе за свинью платить.

Калле. Но одну шутку они все-таки откололи во время вторжения. Когда пришли немцы, было раннее утро; немцы ведь теперь великие мастера рано вставать - с тех пор как благодаря полиции у них стал такой чуткий сон. Один датский батальон пронюхал о немецком вторжении и тотчас же в полном боевом порядке двинулся наутек. Походным шагом они направились к Зунду, отделяющему Данию от Швеции, и шагали много часов подряд, пока не дошли до парома, где : взяли билеты и переправились в Швецию. Там они дали интервью и заявили, что батальон решил сохранить себя как боевую силу для Дании. Однако шведы отправили их обратно: таких батальонов у них у самих хватает.

Циффель. Невыносимо жить в стране, где нет чувства юмора, но еще невыносимей - в стране, где без юмора не проживешь.

Калле. Когда у нас в доме было хоть шаром покати, мать вместо масла намазывала хлеб юмором. Это довольно вкусно, только не сытно.

Циффель. При слове "юмор" я всегда вспоминаю философа Гегеля; кое-что из его трудов я взял в библиотеке, чтобы не отстать от вас в понимании философских вопросов.

Калле. Расскажите о нем. Я недостаточно образован, чтобы самому его читать.

Циффель. Он принадлежал к величайшим юмористам среди философов, подобной склонностью к юмору обладал разве что Сократ, у которого был похожий метод. Гегелю явно не повезло: он был определен на должность в Пруссию, так что продал душу государству. Судя по всему, у него было одно свойство - он всегда подмигивал; что-то вроде врожденного порока, и Гегель страдал им до самой смерти: сам того не замечая, он то и дело подмигивал, вот как другие страдают неудержимой пляской святого Витта. Юмор его выражался в том, что он не мог и помыслить, например, о порядке, не представив себе немедленно беспорядка. Ему было ясно, что в непосредственной близости с величайшим порядком всегда находится величайший беспорядок, он зашел даже так далеко, что сказал: на том же самом месте! Под государством он понимал нечто, возникающее там, где существуют острейшие классовые противоречия, таким образом, государственная гармония, так сказать, покоится на дисгармонии классов. Он оспаривал, что один равняется одному; оспаривал не только потому, что все сущее непрестанно и неудержимо переходит в нечто совсем другое, а именно - в свою противоположность, но и потому, что ничто нетождественно самому себе. Как и всех юмористов, его особенно интересовало, что в конечном итоге получается из вещей. Вы, конечно, помните знаменитый берлинский возглас: "Как ты изменился, Эмиль!" Его занимала трусость храбрецов и храбрость трусов, вообще тот факт, что все противоречит самому себе, а особенно он увлекался скачкообразным развитием. Понимаете: идет себе все этак чинно и благородно, и вдруг - бац! Понятия у него вечно покачивались, как мальчишка на стуле, и это кажется очень уютным до тех пор, пока стул не опрокинется.

Его сочинение "Большая логика" я читал, когда у меня был ревматизм и я сам не мог передвигаться. Это одно из величайших произведений мировой юмористической литературы. Речь там идет об образе жизни понятий, об этих двусмысленных, неустойчивых, безответственных существах; они вечно друг с другом бранятся и всегда на ножах, а вечером как ни в чем не бывало садятся ужинать за один стол. Они и выступают, так сказать, парами, сообща, каждый женат на своей противоположности, они и дела свои обделывают вдвоем, как супружеская чета, то есть ведут вдвоем тяжбы, вдвоем подписывают контракты, вдвоем предпринимают атаки и устраивают налеты, вдвоем пишут книги и даже подходят к присяге - совсем как супружеская чета, которая бесконечно ссорится и ни в чем не может прийти к согласию. Только Порядок что-то выскажет, как его утверждения в тот же миг оспаривает Беспорядок - его неразлучный партнер. Они жить друг без Друга не могут и никогда не могут ужиться.

Калле. В этой книге говорится только о таких понятиях?

Циффель. Понятия, которые люди себе составляют, очень важны. Понятия это рычаги, которыми можно приводить в движение вещи. В книге говорится о том, как добираться до истинных причин протекающих процессов. Иронию, скрытую в каждой вещи, он и называет диалектикой. Как и все великие юмористы, он это преподносит с убийственно серьезным лицом. А вы в какой связи о нем слыхали?

Калле. В связи с политикой.

Циффель. Вот еще один из его анекдотов. Величайшие мятежники считают себя учениками величайшего защитника государственной власти. Кстати, это говорит о том, что у них есть чувство юмора. Человек, лишенный чувства юмора, не может понимать диалектику Гегеля - я никогда еще не встречал такого.

Калле. Нас он очень интересовал. Нам доставались от него одни цитаты. Приходилось вытаскивать его за цитату, как рака - за клешню. Мы интересовались им потому, что нам частенько доводилось сталкиваться с такой вот скрытой иронией вещей, как вы это определили. Например, такое смешное превращение случилось с теми из нас, представителями народа, кто, попав в правительство, оказывался уже вовсе не представителем народа, а представителем правительства. Я впервые услышал этот термин в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Тогда власть Людендорфа была крепкой, как никогда, он во все совал нос, дисциплина была железной, все было предусмотрено на тысячу лет вперед, а не прошло и нескольких дней, как он нацепил синие очки и перешел границу - он, а не та новая армия, которую он намеревался создать. Или возьмите крестьянина. Когда мы вели агитацию в деревне, он был против нас, кричал, что мы хотим все у него отнять, а потом банк и помещик все у него отняли. Один такой крестьянин заявил мне: "Вот кто самые главные коммунисты!" Это ли не ирония?

Циффель. Лучшая школа диалектики - эмиграция. Беженцы - тончайшие диалектики. Беженцами они стали благодаря переменам, и ничем другим, кроме перемен, не интересуются. По самым незначительным признакам они заключают о наступлении самых крупных событий - конечно, в том случае, если они соображают. Когда их противники побеждают, они подсчитывают, во что эта победа обошлась, и у них острый глаз на противоречия. Да здравствует диалектика!

Не опасайся они привлечь внимание всего погребка, Циффель и Калле ни при каких обстоятельствах не остались бы сидеть - они бы торжественно встали и чокнулись. При данных же обстоятельствах они поднялись только мысленно.

Вскоре они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

12

Перевод Ю. Афонькина.

Швеция, или любовь к ближнему. Тяжелый случай астмы

Циффель. Нацисты говорят: "Общественная польза выше личной". Это же коммунизм. Я на них маме пожалуюсь.

Калле. Вы опять говорите не то, что думаете, - просто, чтоб меня подзадорить. Этот лозунг означает только, что государство выше подданного, а государство - это нацисты, и точка. Государство выражает всеобщие интересы всего общества, а именно: облагает людей налогами, предписывает, что делать и чего не делать, мешает им нормально общаться друг с другом и гонит их на войну.

Циффель. Неплохо сказано, хотя и преувеличено. Если не преувеличивать, можно, пожалуй, согласиться с тем, что этот лозунг создает непреодолимое противоречие между пользой для всех и пользой для одного. Именно за это вы его, как видно, и презираете. Я тоже склонен думать, что в стране, где принципиально хулят эгоизм, что-то неладно.

Калле. Демократия, знакомая нам с вами по опыту...

Циффель. "Знакомая нам по опыту" - это уже лишнее.

Калле. Ладно. Так вот, демократия, как обычно говорят, означает равновесие между эгоизмом тех, кто что-то имеет, и эгоизмом тех, кто ничего не имеет. Это явная бессмыслица. Упрекать капиталиста в эгоизме значит упрекать его в том, что он капиталист. Только он и получает пользу, потому что использует других. Рабочие ведь не могут извлекать для себя пользу из капиталиста. Лозунг "Общественная польза выше личной" следовало бы изложить так: "Стремясь к пользе для себя, человек не должен использовать для этого другого человека или всех людей; наоборот, все люди должны использовать..." - А теперь потрудитесь сказать, что они должны использовать?

Циффель. Да вы, оказывается, логистик и семантик. Берегитесь, это опасно. Будет вполне достаточно, если вы скажете: общество должно быть устроено так, чтобы то, что идет на пользу одному, шло на пользу всем. Тогда не нужно будет больше ругать эгоизм, его можно будет даже публично хвалить и поощрять.

Калле. А это невозможно до тех пор, пока ради пользы одного приходится мириться с лишениями многих других или даже обрекать их на лишения.

Циффель. После Дании я побывал в Швеции. Это страна, в которой весьма развита любовь к человеку, а также любовь к своему делу в высоком смысле этого слова. Самый любопытный пример любви к своему делу я наблюдал там на одном человеке, который не был шведом. Это не опровергает мою теорию, так как его любовь к своему делу особенно ярко проявилась и прошла серьезное испытание именно в Швеции. История эта случилась с одним естествоиспытателем, и я попросил его записать для меня вкратце самое основное. Если хотите, я прочту вам эти записки. (Читает.) "С помощью некоторых скандинавских ученых, которые в свое время бывали у меня в институте или публиковали мои работы в своих журналах, я получил разрешение на въезд. Мне поставили одно только условие: находясь в Скандинавии, я ни под каким видом не должен заниматься научной или какой-либо иной деятельностью. Я подписал это обязательство со вздохом, огорченный тем, что не смогу уже, как бывало, быть полезным своим друзьям. Однако было ясно, что если я приобрел этих друзей благодаря своей научной работе, то сохранить их дружбу я смогу, только отказавшись от научной работы. Дело в том, что хотя там физиков было не так уж много для такой науки, как физика, - зато институтов для физиков было еще того меньше. А жить-то надо.

Мне было очень неприятно, что при сложившихся обстоятельствах я не могу зарабатывать себе на хлеб и всецело завишу от великодушия моих коллег. В награду за мое безделье им приходилось выхлопатывать для меня пособия, они делали что могли, и я не голодал.

На мою беду вскоре после приезда я тяжело заболел. У меня началась астма, замучившая меня до того, что вскоре наступило истощение и резкий упадок сил. Исхудав так, что остались кожа да кости, и с трудом передвигая ноги, я таскался по врачам, но ни один не мог облегчить мои страдания.

Когда болезнь окончательно подточила мои силы, я услышал, что в городе находится некогда знаменитый врач, открывший и разработавший новый, очень эффективный способ лечения астмы. К тому же он был мой соотечественник. Я приполз 'К нему и описал, насколько это позволяли сотрясавшие меня приступы кашля, мои мучения.

Он ютился в крошечной комнатушке с окном во двор, и стул, на который я в изнеможении упал, был единственным, так что хозяину пришлось стоять. Опершись на колченогий комод, на котором стояла тарелка с остатками скудной трапезы, доктор - я оторвал его от ужина - принялся меня расспрашивать.

Его вопросы повергли меня в изумление. Они относились не к моей болезни - как следовало бы ожидать, - а совсем к другому: к моим связям и знакомствам, взглядам и увлечениям и т. д. Побеседовав со мной около четверти часа, он вдруг оборвал разговор, улыбнулся и открыл мне сам, чего он добивается, обследуя больного столь необычным способом.

Он сказал, что его интересует не состояние моего здоровья, а мой характер; ради того, чтобы получить разрешение на въезд, ему пришлось, как и мне, подписать обязательство не заниматься профессиональной деятельностью. Взявшись лечить меня, он рисковал подвергнуться высылке. Прежде чем приступить к осмотру, ему надо было удостовериться, что я человек порядочный и не разболтаю, что он оказал мне врачебную помощь.

Борясь то и дело с прерывавшим меня кашлем, я стал заверять его со всей серьезностью, что привык платить услугой за услугу и готов обещать, что, как только он меня вылечит, я тут же об этом забуду. Мой слова заметно успокоили его, и он велел мне прийти в клинику, где ему было разрешено работать неоплачиваемым ординатором.

Врач, заведовавший отделением, был человек разумный и в некоторых случаях предоставлял Н. как специалисту свободу действий. Но нам не повезло: на следующее утро он, как нарочно, ушел в отпуск. Н. вынужден был изложить дело его заместителю, с которым он не был знаком. Тот предложил Н. пригласить пациента в клинику.

Я пришел раньше назначенного времени, застал Н. в одной из маленьких ординаторских и успел поговорить с ним наедине.

"Мне не разрешают заниматься практикой, - сказал Н., - потому что здешние врачи вынуждены защищаться от конкуренции. При этом они опираются на один давнишний закон против знахарства. Пациенты, конечно, заинтересованы в том, чтобы их не лечили люди, ничего в своем деле не смыслящие".

Когда мы вошли в операционный зал, заместитель начальника отделения был уже там. Нас удивило, что он зачем-то моет руки.

Это был веселый и шумный человек. "Ну что ж, - сказал он, обрабатывая ногти щеточкой и повернув ко мне свою маленькую лысую головку, - давайте испробуем новый метод вашего друга. Не будет пользы, так и вреда не будет. Я всегда считал, что все новшества надо тщательно проверять на практике".

"Я думал, что эту маленькую операцию сделаю за вас я, - сказал Н., стараясь не выдавать своего испуга. - Я ведь уже сотни таких операций сделал".

"Зачем же? - воскликнул заместитель. - Мы справимся и сами. Я вас прекрасно понял. Вы можете показать мне нужную точку, раз уж вы так волнуетесь. А вы тоже не бойтесь, - обратился он ко мне. - Счета я вам не пришлю. Я ведь знаю, вы - эмигрант!"

Н. делал ему намеки, под конец довольно настойчивые, я поглядывал на него с опаской, но все это не смогло помешать ему выполнить свой долг.

Сделал он это не блестяще. Он не сумел найти нужную точку у меня в носу, и приступы кашля не убавились. К тому же неудачная операция вызвала воспаление слизистой оболочки, и на первых порах Н. не в силах был мне помочь, даже после возвращения из отпуска начальника отделения. Лишь неделю спустя он смог начать лечение.

После этого мое состояние стало улучшаться как по волшебству. Н. лечил меня через день, через два, и кашель больше не появлялся. Я сидел теперь у себя в комнате на окне и играл на губной гармонике, чего я долгое время не мог делать. Еще две недели назад одна мысль об этом вызвала бы у меня сильнейший приступ кашля. Но вот однажды, придя в клинику, я не застал там Н. "Он здесь больше не работает", - холодно сказала сестра и пошла в кабинет заведующего.

Я решил навестить Н. Было около полудня, а он все еще лежал в постели. Это немало удивило меня: он любил порядок и к тому же отличался живостью. Уж не заболел ли он?

"Я на этом уголь экономлю, - извинился он, - да и к чему вставать, если все равно делать нечего". Оказалось, что какой-то зубной врач увидел его в клинике и донес властям, что он занимается запрещенной ему врачебной практикой. Его пришлось уволить из клиники. Теперь ему не разрешалось даже приходить туда.

"Больше я ничего не смогу сделать, - нерешительно заговорил он вполголоса. - Вполне возможно, что за мной теперь следят, а в случае чего могут и выслать". Он сказал это, стараясь не глядеть мне в глаза, и я еще немного побыл у него, сидя на единственном стуле и поддерживая вялый, не клеившийся разговор.

Два дня спустя у меня снова был приступ. Дело было ночью, и я боялся, что мой надрывный кашель перебудит людей, у которых я снимал комнату. Они брали с меня меньшую плату, чем тогда было принято.

На другой день - к тому времени я успел выдержать еще два приступа и присел к окну отдышаться - в дверь постучали, и в комнату вошел Н.

"Можете ничего не говорить, - быстро сказал он, - я сам все вижу, просто стыд и срам. Я принес с собой что-то вроде инструмента; наркоза я дать не могу, так что придется вам стиснуть зубы, и я попробую".

Он достал из кармана набитый ватой портсигар, и извлек оттуда самодельный пинцет. Я сидел на своей кровати и сам светил ему настольной лампой, пока он прижигал мне нерв.

Но когда он уходил, женщина, сдававшая мне комнату, остановила его на лестнице и спросила, не может ли он посмотреть горло у ее маленькой дочки. Значит, мои хозяева уже знали, что он врач. Продолжать лечение у меня в комнате мы не могли.

Это было очень скверно, так как ни у меня, ни у Н. не было на примете безопасного места. В течение следующих двух суток - к счастью, в эти дни я чувствовал себя лучше - мы несколько раз совещались, и к вечеру второго дня Н. сообщил мне, что место он нашел. Он говорил со мной, как всегда, энергичным тоном врача с именем (а имя у него и в самом деле было громкое) и ни одним словом не упоминая об опасности, которой он подвергался, взявшись лечить меня.

Безопасным местом оказалась уборная одного большого отеля неподалеку от вокзала. По пути туда я глянул сбоку на Н. и вдруг осознал, как странно все то, что сейчас происходит. Он шел по улице, довольно рослый и статный мужчина в дорогой шубе, оставшейся у него, должно быть, от лучших времен, и, глядя на него, никто не сказал бы, что он направляется не к себе в клинику или на одну из своих знаменитых лекций, а в уборную отеля, которую он присмотрел себе под операционный зал.

В этот час в уборной действительно не было ни души, обслуживающего персонала там тоже не держали, к тому же она находилась в подвале, и если ктонибудь вздумал бы сюда прийти, то мы услышали бы его шаги еще издалека. Вот только освещение было очень плохое.

Н. встал лицом к двери, чтобы все время наблюдать за ней. Искусство этого кудесника победило царивший в помещении полумрак, он сумел подчинить себе и убогий, с грехом пополам приспособленный инструмент, и, несмотря на нестерпимую боль, от которой у меня слезы брызнули из глаз, я думал тогда о другом: о триумфальном шествии науки, которым ознаменован наш век.

Вдруг за спиной у Н. раздался голос: "Что вы здесь делаете?" Вопрос был задан на местном языке.

Белая дверца одной из кабинок отворилась, и оттуда вышел толстый, ничем не примечательный человек в серой меховой шапке. Продолжая приводить себя в порядок, он поглядывал на нас недоверчиво моргавшими глазками. Я почувствовал, что Н. буквально окаменел, - однако рука, его не дрогнула ни на мгновение. Легким и уверенным движением он вытащил пинцет из моего многострадального носа. Лишь после этого он повернулся к незнакомцу.

Тот не трогался с места и не повторил свой вопрос. Н. тоже ничего не сказал, только пробормотал что-то невнятное и поспешно сунул в карман пиджака свой пинцет, словно это был кинжал, которым он хотел меня убить. Очевидно, самым криминальным в этой подпольной операции ученый считал то, что он выполнил ее столь жалким, достойным коновала орудием. Неловким движением - теперь руки у него все-таки задрожали - он поднял с кафельного пола свою шубу, взял ее в охапку и, побледнев как полотно, подтолкнул меня к двери.

Я вышел, не оглядываясь. Из того угла, где стоял толстяк, не донеслось ни звука. Наверно, он и сам растерялся, увидев наше поспешное отступление и сделав вывод, что он воспрепятствовал каким-то противозаконным действиям; в оцепенении глядел нам вслед, может быть, даже почувствовав облегчение оттого, что мы не напали на него. Ведь нас все-таки было двое.

Мы беспрепятственно прошли через вестибюль отеля и очутились на улице; затем, упрятав лицо в воротник до самого носа, дошли до ближайшего перекрестка, где и разошлись без дальних слов в разные стороны.

Н. отошел уже шагов на пять, как вдруг на меня обрушился неистовой силы приступ кашля, отшвырнувший меня к стене дома. Я успел заметить, что Н. обернулся ко мне на ходу и лицо его искривилось, как от боли. Вероятно, в тот самый вечер я и схватил простуду, которая на три недели приковала меня к постели. Эта болезнь едва не стоила мне жизни, но после нее моя астма исчезла".

Калле. Этот H. был, я думаю, немного удивлен, догадавшись за границей, что пациенты - это, в сущности, покупатели.

Циффель. Ученые сплошь и рядом не видят эту сторону науки, пока они остаются учеными; они замечают ее лишь как представители определенной профессии. Человек, читающий лекции об ионийских философах, обычно не ощущает, что при этом он что-то продает, точь-в-точь как какой-нибудь бакалейщик.

Калле. Его ученики - тоже покупатели. И даже больной, которого соборует священник, не кто иной, как покупатель. История с Н. отлично дополняет вашу коллекцию фактов. В самом деле, не очень-то приятно находиться в стране, где вы зависите от того, найдется ли человек, возлюбивший ближнего своего столь бескорыстно, что готов поставить ради вас на карту собственные интересы. Куда спокойнее жить в стране, где вас вылечат и без любви к ближнему.

Циффель. Если у вас есть деньги, вы нигде не будете зависеть от любви к ближнему.

Калле. А если их нет?

Вскоре они попрощались друг с другом и разошлись - каждый в свою сторону.

13

Перевод Л. Миримова.

Лапландия, или самообладание и храбрость. Паразиты

Циффель и Калле обрыскали всю страну: Калле - как коммивояжер, рекламирующий канцелярские товары - совал нос то туда, то сюда, Циффель как физик, ищущий применения своим знаниям, то здесь, то там получая по шапке. Время от времени они встречались в ресторане столичного вокзала, заведении, полюбившемся им обоим своей неуютностью. За кружкой пива, которое не было пивом, или за чашкой кофе, который не был кофе, они обменивались

наблюдениями.

Циффель. Цезарь описал Галлию. Он знал ее как страну, где побил галлов. Циффель, опиши Г., ты знаешь ее как страну, где ты был побит! Работы мне здесь не найти.

Калле. Великолепное начало - другого я от вас не ожидал. Больше ничего и говорить не надо, - можете успокоиться. Ясно, что вы ничего не видели.

Циффель. Я видел достаточно, чтобы понять одно: эта страна вырабатывает в людях выдающиеся добродетели. Например - самообладание. Для стоиков здесь просто рай. Вы, верно, читали о стоическом спокойствии, с которым античные философы будто бы терпели всяческого рода напасти. Говорят: хочешь повелевать другими, учись владеть собой. Но следовало бы сказать иначе: хочешь повелевать другими, учи их владеть собой. Вот в этой стране, например, люди подчиняются не только помещикам и фабрикантам, но также себе самим. Это и называется демократией. Первая заповедь самообладания гласит: держи язык за зубами. При демократии к этому надо прибавить свободу слова; равновесие достигается тем, что запрещается говорить вообще. Понятно?

Калле. Нет.

Циффель. Не важно. Трудна лишь теория, практика намного проще. Обсуждать можно все, что не относится к военным делам. Все же военные дела являются компетенцией военных, обладающих специальными военными познаниями. Военные несут самую большую ответственность. Вследствие этого и чувство ответственности у них тоже самое большое, и потому им до всего есть дело. Таким образом, все дела становятся военными делами и обсуждению не подлежат.

Калле. У них есть рейхстаг. На улице X. живет женщина с пятью детьми, вдова, перебивающаяся стиркой. Она услышала, что идут выборы в рейхстаг, и отправилась в избирательный участок, где лежали списки избирателей, однако своего имени не нашла. Решив, что тут какое-то надувательство, она хотела было учинить скандал, однако ей объяснили, что рейхстаг издал закон, согласно которому лица, получающие вспомоществование от государства, лишаются избирательного права. Она потому, собственно, и хотела воспользоваться своим избирательным правом, что пособието у нее было мизерное, да и вообще она предпочла бы жить не на пособие, а на мало-мальски порядочную оплату своего труда, раз она работает от зари до зари, и она пошла к выходу, воскликнув: "Черт бы побрал ваш рейхстаг!" Полицейские посмотрели на это сквозь пальцы и, говорят, не тронули ее.

Циффель. Это меня удивляет, неужели она не умеет владеть собой?

Калле. В этом-то и главная опасность. Особенно если все умеют владеть собой, а кто-то один не умеет. Когда никто не умеет - другое дело, тогда это не важно. Совсем как с обычаями и привычками. Если есть где-то обычай носить красную соломенную шляпу зимой, можешь спокойно ходить в такой шляпе. Если в стране никто не умеет владеть собой, тогда это и не нужно.

Циффель. Недавно я вспомнил одну историю. К парому, который отваливает от берега, подбегает человек и прыгает на него. Паром переполнен, но пассажиры, потеснившись, дают место опоздавшему. Все время, пока паром идет к другому берегу, люди хранят глубокое молчание. На другом берегу паром поджидает горстка солдат. Они окружают вновь прибывших и гонят всю толпу к стене. Здесь их ставят в ряд, солдаты заряжают ружья, берут их на изготовку и по команде "огонь!" расстреливают первого. Затем, одного за другим, расстреливают всех остальных. Наконец остался только один - тот, кто последним прыгнул на паром. Офицер уже собирается скомандовать "огонь!", как вдруг писарь обнаруживает несоответствие между количеством людей по сопроводительной бумаге и числом расстрелянных. Оставшегося в живых допрашивают, зачем он присоединился к задержанным и почему молчал, когда его собирались расстрелять. Что же выяснилось? У него было три брата и сестра. Первого брата расстреляли - он сказал, что не хочет служить в армии. Второго повесили - он сказал, будто видел, как какойто чиновник что-то украл, а третьего за то, что тот сказал, будто видел, как расстреливали его брата. Сестру же расстреляли за то, что она что-то сказала, - а что именно она сказала, этого нельзя было даже узнать, настолько было опасно выяснить. Вот почему - так допрашиваемый заявил офицеру - он и сделал вывод, что говорить опасно. Все это он рассказывал совершенно спокойно, но напоследок, вспомнив обо всех этих безобразиях, он пришел в ярость и добавил кое-что еще, так что им пришлось его расстрелять. Не исключено, что это произошло в Г.

Калле. Все говорят, что здешний народ очень молчаливый. Молчаливость считается как бы его национальной особенностью. Поскольку население здесь смешанное, двуязычное, можно, следовательно, сказать: этот народ молчит на двух языках.

Циффель. Да, так можно сказать. Только шепотом.

Прежде чем закрыть заседание, Калле внес деловое предложение. За время своих рейдов он установил, что город сильно страдает от клопов. Как ни странно, во всем городе не было фирмы по борьбе с клопами. С небольшим начальным капиталом можно было бы такую фирму основать. Циффель обещал подумать над этим вопросом. Он несколько усомнился в том, что жителей города можно будет легко подвигнуть на какие-либо акции против паразитов. Слишком много у них самообладания. И, не придя ни к какому решению, они разошлись каждый в

свою сторону.

14

Перевод Н. Штынкина и П. Глазовой.

О демократии. О своеобразии слова "народ". Об отсутствии свободы при

коммунизме. О страхе перед хаосом и перед мышлением

Когда они снова встретились, Калле предложил пойти в другое заведение. Он считал, что в ресторане-автомате - всего десять минут ходьбы - кофе вкусней. Толстяк сидел с кислым видом и, видимо, ничего не ждал от перемены

места. Поэтому они остались.

Циффель. Когда людей всего-навсего двое, им трудно осуществить демократию. Вот если бы мы приравняли каждый фунт веса одному голосу, то при такой избирательной системе преимущество было бы на моей стороне. Тогда все было бы оправдано - я хозяин моего зада, и есть все основания предполагать, что он будет голосовать за меня,

Калле. Внешность у вас в общем-то демократическая, мне кажется, что это нужно отнести за счет вашей полноты, она уже сама по себе говорит о покладистом характере. Демократический означает как бы дружеский, разумеется, если демократические склонности проявляет человек порядочный, а не какой-нибудь голоштанник, с чьей стороны поползновение на демократизм было бы равноценно бесстыдству. Один знакомый кельнер жаловался мне на богатого торговца пшеницей, никогда не дававшего приличных чаевых. Торговец считал, что, будучи настоящим демократом - а именно так он себя во всеуслышание отрекомендовал другому посетителю, - он не хочет унижать кельнера. "Я ведь не позволю никому дать мне на чай, - добавил торговец, почему же я должен считать, что кельнер хуже меня?"

Циффель. Я не думаю, что демократичность можно трактовать как свойство человеческого характера.

Калле. А почему бы и нет? Я, например, нахожу, что сытые собаки имеют вид более демократичный, чем голодные. Я убежден, что внешний вид имеет первостепенное значение, и даже больше того - в нем вся суть. Возьмите Финляндию. Фасад у нее вполне демократический; а если вам плевать на фасад и вы уберете его, что останется? Что угодно, но не демократия.

Циффель. Мне кажется, что нам следует все-таки пойти в ваш ресторан-автомат. (Охая, встал и потянулся за своим пальто.)

Калле (остановил его). Будьте же тверды, слабость - недостаток всех демократий. Вы же не станете оспаривать меня, если я скажу, что Германия, до того как у нее стал фашистский вид, имела вид абсолютно демократический. Побежденные генералы разрешили трактирщику Эберту проложить прямой провод в главную ставку, чтобы он мог докладывать по телефону о народных волнениях. Высшие должностные лица и судьи высоких рангов совещались с ним, как будто иначе и быть не могло; а если кто-либо из них иногда зажимал нос, это служило верным доказательством того, что они уже не могут идти куда хотели бы, а должны идти именно к трактирщику Эберту, чтобы не лишиться должностей и пенсий. Я слышал, как-то раз один из рурских промышленников, известный своими пангерманскими настроениями, попытался воспротивиться этому. Тогда трактирщик твердо, но вежливо попросил его сесть на стул, двум социал-демократам велел поднять себя повыше и победоносно уперся промышленнику пяткой в затылок. Господа поняли, что без народного движения дело не пойдет. И тогда две-три удачные операции привели к цели. Сперва они путем инфляции устроили кровопускание мелкой буржуазии, да так, что она вконец разорилась. А тарифно-таможенная политика в интересах прусских юнкеров разорила крестьян. Выкачав из иностранных банков миллиарды, хозяева заводов подняли на такую высоту рационализацию производства, что оно смогло обходиться гораздо меньшим количеством людей, чем прежде. В результате большая часть профессиональных рабочих превратилась в профессиональных нищих. Затем из разоренной мелкой буржуазии, разоренных крестьян и рабочих было организовано национал-социалистское народное движение, с помощью которого так удобно было развязать новую мировую войну. Все эти события развивались, не нарушая порядка внутри страны. Порядок обеспечивала вновь созданная армия наемников, которую союзники с самого начала разрешили навербовать для борьбы против внутреннего врага.

Циффель. И все же это была демократия, хотя демократы были слишком благодушны. Они не понимали, что такое демократия, я имею в виду буквальный перевод этого слова - народовластие.

Калле. Вы никогда не замечали, что слово "народ" - крайне своеобразно? Его внутренний смысл абсолютно не совпадает с внешним. Вовне, по отношению к другим народам, крупные промышленники, юнкеры, высокопоставленные чиновники, генералы, епископы и т. п. выступают, конечно, от лица немецкого и никакого другого народа. Но внутри страны, где речь идет о власти, оказывается, что все эти господа третируют народ, называют его не иначе как "инертной массой", "мелкой сошкой", "низами" и т. д. Себя они к ним не причисляют. Хорошо было бы, если бы народ последовал их примеру, то есть перестал причислять их к немецкому народу. И тогда, согласитесь, слово "народовластие" приобрело бы вполне разумный смысл.

Циффель. Но такое народовластие было бы не демократией, а диктатурой.

Калле. Верно, это была бы диктатура девятисот девяносто девяти над одним.

Циффель. Все это было бы чудесно, если бы не означало коммунизма. Согласитесь, что коммунизм кладет конец свободе индивидуума.

Калле. А сейчас вы очень ощущаете свою свободу?

Циффель. Если уж вы так ставите вопрос - то не очень. А зачем мне менять отсутствие свободы при капитализме на отсутствие свободы при коммунизме? Вы ведь, кажется, не отрицаете, что при коммунизме полной свободы не будет?

Калле. Совершенно верно. Я и не обещаю полной свободы. Абсолютной свободы вообще ни для кого не существует. Ни для тех, кто стоит у власти, ни для народа. Капиталисты тоже не абсолютно свободны, это же ясно! Они, например, не имеют достаточной свободы, чтобы назначить президентом коммуниста. Или чтобы изготовить ровно столько костюмов, сколько требуется, - не больше, чем население может купить. С другой стороны, при коммунизме вам запрещено позволять себя эксплуатировать, - с этой свободой уже покончено раз и навсегда.

Циффель. Вот что я вам скажу: народ захватывает власть только в крайнем случае. Это связано с тем, что человек вообще думает только в крайнем случае. Когда уж вода к горлу подступит. Люди боятся хаоса.

Калле. Кончится тем, что из-за страха перед хаосом им придется смирно сидеть в подвалах разбомбленных домов под дулами эсэсовских револьверов.

Циффель. В желудке у них будет пусто, и они не смогут выйти на улицу хоронить своих детей, но зато будет царить порядок и им почти не придется думать. (Встал. У него снова появился интерес к разговору, несколько угасший во время политических рассуждений Калле.) У вас может возникнуть ложное впечатление, будто я их критикую. Совсем наоборот. Слишком напряженное мышление мучительно. Здравомыслящий человек избегает его всюду, где только это возможно. В известных мне странах, где мышление требуется в огромных масштабах, просто невозможно жить. Жить так, как я это понимаю. (Он озабоченно выпил свою кружку пива.)

Вскоре они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

15

Перевод Е. Никаева.

Мышление как удовольствие. Об удовольствиях. Критика слов. Буржуазия не

обладает историческим мышлением

Калле. Любопытно, что необходимость мышления вызывает в вас, интеллигенте, такую неприязнь. При этом вы ведь ничего не имеете против своей профессии - скорее наоборот.

Циффель. Только одно: что это - профессия.

Калле. Всему виной современное развитие общества. Образовалось целое сословие, интеллигенция, которая должна заниматься мышлением и которую специально этому обучают. Она должна продавать предпринимателям свою голову, как мы продаем руки. Вы, конечно, уверены, что мыслите для всего общества; с таким же успехом и мы могли бы думать, что для всего общества производим автомобили; мы этого не думаем, мы знаем, что они для предпринимателей, а общество - черт с ним!

Циффель. По-вашему, я думаю только о себе, когда думаю, как мне продать то, чт_о_ я думаю, а то, чт_о_ я думаю, на самом деле предназначено не для меня, то есть не для общества?

Калле. Именно.

Циффель. Об американцах, намного опередивших нас в своем развитии я читал, что у них принято смотреть на мысли как на товар. В одной из ведущих газет мне встретилась такая фраза: "Главная задача президента - продать войну конгрессу и стране". Подразумевалась мысль: вступить в войну. Когда американцы ведут дискуссии по вопросам науки или искусства и хотят выразить свое одобрение, они говорят: "Идет, покупаю!" Просто у них слово "убедить" заменено более точным словом - "продать".

Калле. Понятно, что при таких обстоятельствах можно проникнуться отвращением к мышлению. Это уж никакое не удовольствие.

Циффель. Во всяком случае, мы сходимся на том, что жажда удовольствий одна из высших добродетелей. Там, где ей приходится туго или вообще в ней видят порок, - там что-то подгнило.

Калле. Удовольствие от мышления, как мы видим, основательно подорвано. Да и все удовольствия вообще. Во-первых, они слишком дороги. Чтобы только взглянуть на пейзаж, надо платить деньги, живописный вид - это прямо-таки золотое дно. Даже чтобы отправить естественную нужду, надо платить - ведь уборная и та стоит денег. В Стокгольме ко мне регулярно заходил один знакомый; я думал, ему нравится беседовать со мной, но оказалось - его привлекает моя уборная, в его собственной было слишком грязно.

Циффель. Французский поэт Вийон в одной из своих баллад, сетовал на то, что не имеет возможности прилично питаться и что из-за этого он стал не способен к любви. Об удовольствии от еды он уж и не помышлял.

Калле. А подарки? Да и все прочее, начиная с приема гостей и кончая выбором перочинного ножика для сынишки. Или, скажем, вы идете в кино. Вам должно доставить удовольствие то, что не доставило никакого удовольствия авторам фильма. Но вот что самое главное: удовольствия начисто отделены от прочей жизни. Они предназначаются только для того, чтобы человек мог отдохнуть, а затем снова приступить к тому, что удовольствия не доставляет. Вообще деньги платят лишь за то, что не доставляет удовольствия. Мне однажды пожаловалась проститутка, что какой-то клиент отказался ей платить только потому, что у нее случайно вырвался сладострастный вздох. Она спросила меня, а как при коммунизме?.. Но мы отвлеклись от темы.

Циффель. И прекрасно! Мы не обязаны выдавать на-гора продукцию. Значит, мы можем не ограничиваться изготовлением шляп или зажигалок. Мы вольны думать что хотим или, точнее, что можем. Наши мысли - это как даровое угощение. Кстати, не поймите меня превратно: ведь я не правительство и, следовательно, не могу извлечь из этого никакой пользы. В прошлый раз я вовсе не высказывался против мышления, хотя меня и можно было так понять; я из тех, кого доктор Геббельс называет интеллектуальными бестиями. Я только против такого общества, где человек обречен на гибель, если он не производит мыслительных операций гигантского масштаба, то есть против общества, отвечающего идеалу доктора Геббельса, который полностью решает всю проблему, вообще запрещая мышление.

Калле. Я не согласен с теми, кто Гитлера называет просто дураком. Получается, что если б он вдруг стал мыслить, то его бы уже и вовсе не было.

Циффель. В этом что-то есть. Заповедник для мышления, где запрещена охота на мысли, существует не только в гитлеровской Германии; вся разница в том, что там по колючей проволоке, которой обнесен этот заповедник, пропущен электрический ток. Весьма неразумно называть речь Гитлера, с которой он в тысяча девятьсот тридцать втором году выступил перед собранием рейнских промышленников, - глупой. По сравнению с этой речью статьи и речи наших либералов кажутся детским лепетом. Гитлер, тот по крайней мере знает, что без войны капитализма у него не будет. А либералы этого не знают. Возьмите, к примеру, немецкую литературу, которая после Карла Крауса погибла вместе с Манном и Мерингом.

Калле. Они все еще думают так: пусть мясник остается, только пусть издадут закон, который запретит ему резать скот.

Циффель. Вот где золотое дно для юмориста! Поставим вопрос так: "Как сохранить свободное соревнование и при этом избежать анархии?" Не ясно ли, что лучшим решением этой роковой проблемы являются картели? Вполне естественно, что попытки картелей установить мировой порядок ведут к мировым войнам. Войны - это не что иное, как попытки сохранить мир.

Калле. Вторая мировая война вспыхнула еще до того, как появился хоть один труд по истории первой.

Циффель. Здесь все дело в глаголе "вспыхнула". Им пользуются, преимущественно говоря об эпидемиях. Почему? Потому что считается так: никто в них не виноват и никто не может им помешать. Уже в наши дни употребление этого глагола применительно к голоду в Индии сбивает людей с толку, потому что этот голод просто устраивают спекулянты.

Калле. Глагол этот еще применяют в связи с любовью. Иногда он даже уместен. Но вот что было с женой моего приятеля: как-то она ехала в поезде с одним господином и, остановившись в отеле, из экономии сняла вместе с ним номер на двоих, а потом между ними вспыхнула любовь, - что она могла сделать? Впрочем, большинство супругов спят вместе, а любовь между ними так и не вспыхивает. Говорят, войны вспыхивают в том случае, если одно из государств - а в ряде случаев и его союзники - особенно воинственно настроено. Иначе говоря, если оно склонно применять насилие. И я часто задавал себе вопрос: а как же тогда быть с наводнением? Обычно реку называют "разрушительной силой", а русло с его живописными фашинами и бетонными сооружениями считается вполне мирным; когда река выходит из берегов и все кругом разрушает, она, естественно, и является виновницей бедствия, сколько бы она ни оправдывалась, что, дескать, в горах прошли сильные дожди, что вся вода устремилась в нее и что со старым руслом она уже не может мириться.

Циффель. Глагол "мириться" тоже в высшей степени примечателен. Если я говорю: "Я не могу мириться с такой нормой хлеба", - это еще не означает, что я объявил хлебу войну, но если я говорю: "Я не могу мириться с вами", это уже состояние войны. Обычно это означает, что мне потребовалось от вас нечто такое, с отсутствием чего вы мириться не можете, и какой же смысл, если каждый из нас будет кричать про другого, что у него тяжелый характер и что он в общежитии нетерпим? Но вернемся к историческим трудам, - нет у нас таких трудов. В Швеции я прочел мемуары Барраса. Он был якобинцем, а после того как помог устранить Робеспьера, стал членом Директории. Его мемуары выдержаны в удивительно историческом стиле. Когда буржуазия пишет о своей революции, она придерживается истинно исторического стиля, но поступает совсем иначе, когда затрагивает другие вопросы своей политики, в том числе и свои войны. Ее политика - это продолжение ее деловых операций, только другими средствами, а предавать свои дела гласности буржуазия не любит. Поэтому она часто просто не знает, как ей быть, когда ее политика вдруг оборачивается войной - ведь она, конечно, против войны. Буржуазия ведет самые крупные в истории войны и в то же время настроена на истинно пацифистский лад. Начиная войну, каждое правительство торжественно заявляет - как пьянчуга, наливающий себе рюмку водки, - что уж эта-то наверняка будет последней.

Калле. В самом деле, если вдуматься, то получается так: новейшие государства - это самые благородные и самые цивилизованные из всех государств, когда-либо ведших разрушительные войны. Раньше войны то и дело возникали из корыстных побуждений. Больше этого нет. Теперь, если какому-нибудь государству хочется присвоить чужую житницу, оно с негодованием заявляет, что вынуждено вторгнуться к соседу потому, что там хозяйничают бесчестные правители или министры женятся на кобылах, а это унижает человеческий род. Короче говоря, начиная войну, никакое государство не только не одобряет своих собственных побуждений, но даже питает к ним отвращение и потому выискивает другие, более подходящие. Единственной не слишком деликатной страной оказался Советский Союз, - начав оккупацию Польши, побежденной нацистами, он вообще не привел сколько-нибудь убедительных аргументов, и всему миру оставалось только предположить, что его действия продиктованы лишь соображениями военной безопасности, то есть соображениями низменными и эгоистическими.

Циффель. Надеюсь, кстати, что вы не разделяете пошлого мнения, будто бы англичане чуть было не вмешались в первую финскую войну лишь из-за никелевых рудников, которыми они там владели, - или, точнее говоря, которыми владели некоторые из них, - а не из любви к малым нациям?

Калле. Я рад, что вы предостерегли меня, я был готов высказать именно это мнение, но, понятное дело, если оно п_о_шло, я его не выскажу. Преступление лучше всего мотивировать как можно более гнусными побуждениями, тогда преступнику сразу припишут самые возвышенные цели, полагая, что мотивы столь гнусные вообще невозможны. Как-то в Ганновере один убийца был оправдан благодаря тому, что на суде показал, что разрезал на куски некую учительницу, желая раздобыть полторы марки на выпивку. По совету защитника присяжные не поверили убийце - такое зверство казалось им немыслимым. Люди охотно верят в благородные цели современных войн, хотя бы потому, что подлинные цели - если их вообще можно представить себе - слишком уж омерзительны.

Циффель. Дорогой друг, своим упрощенным пониманием исторических процессов вы оказываете медвежью услугу так называемому материалистическому взгляду на историю. Капиталисты не просто разбойники хотя бы уже потому, что разбойники - не капиталисты.

Калле. Это верно; такое упрощение можно объяснить только тем, что и они интересуются добычей.

Циффель. Добыча - это не то слово, в крайнем случае можно сказать "барыш". А это, как вам известно, нечто совсем иное.

Калле. Плохо только то, что слова "барыш" нег в катехизисе и нигде это слово не снабжено пометой "аморальный" или "гнусный".

Циффель. Господин Калле, становится поздно.

Они встали, попрощались друг с другом и разошлись - каждый в свою сторону.

16

Перевод П. Глазовой.

О высших расах и мировом господстве

На создание фирмы по уничтожению клопов ушло немало времени, поскольку ядохимикаты нужно было вывозить из-за границы, а валюту на это не давали. Циффель и Калле по-прежнему встречались в вокзальном ресторане. У них часто заходил разговор о Германии, которая в те дни начинала все громче

претендовать на мировое господство.

Циффель. Идея расовой исключительности - это попытка мелкого буржуа выскочить в аристократы. Тут он сразу приобретает благородных предков: есть и на что оглянуться и на кого смотреть сверху вниз. А мы, немцы, обретаем даже некое подобие национальной истории. Пусть мы не были нацией, но расой-то мы на худой конец могли быть? Мелкий буржуа сам по себе ничуть не больше империалист, чем буржуа крупный. И правда, что ему, больше всех надо? Но мелкий буржуа совестливее крупного, и когда он распоясывается, то предпочитает, чтобы у него было оправдание. Он никогда не двинет соседа локтем под дых, если не будет иметь на это законного права. А если он топчет кого-нибудь сапогами, то ему хочется видеть в этом свой святой долг. Промышленность нуждается в рынках, не важно, сколько крови за них будет пролито. Нефть дороже крови. Но за рынки вести войну нельзя - это было бы легкомыслием. Войну надо вести потому, что мы - высшая раса. Мы начинаем с присоединения областей, населенных немцами, а кончаем тем, что присоединяем к рейху еще и поляков, и датчан, и голландцев. То есть мы берем их под свое покровительство. Что, ловко мы вас обставили, господа хорошие?

Калле. Суть проблемы сводится для них вот к чему: смогут ли они изготовить достаточное количество людей высшей расы. В концлагере комендант три часа гонял нас по плацу перед, бараками, потом приказал сделать двести приседаний подряд. Затем он построил нас в шеренгу по двое и произнес речь. "Мы, немцы, - кричал он писклявым фальцетом, - раса господ! Я вам, Дерьмо собачье, до тех пор хвосты буду крутить, пока не станете у меня, как один, представителями высшей расы, чтоб не краснеть за вас перед всем миром. Как же это вы думаете прийти к мировому господству, такие слюнтяи и пацифисты? Пусть обнегритянившиеся расы Запада разводят пацифизм и слюнтяйство. Рядом с этим негритосским сбродом последний немец в расовом отношении все равно что стройная ель рядом с трухлявым пнем. Но я вам мозги прочищу: так вам хрен приперчу, будете меня на коленях благодарить, что сделал из вас по приказу фюрера людей высшей расы!"

Циффель. Что же, осилили вы эту безнравственную великую задачу?

Калле. Мне она оказалась не по плечу. Но вместе с тем явно и открыто не стремиться к мировому господству - на это у меня не хватило духу. Меня избивали. А после комендант как-то удостоил меня даже беседы с глазу на глаз. Вид у него был утомленный, потому что он уже с утра, натощак, присутствовал на двух порках. Он лежал на диване, набитом конским волосом, и поглаживал своего сенбернара. "Видишь ли, - раздумчиво произнес он, - тебе все равно придется его завоевывать, мировое-то господство. У тебя нет иного выхода. Во внешней политике получается точь-в-точь как во внутренней. Возьми вот меня! Я работал страховым агентом. Один из директоров был у нас еврей. Он выбросил меня на улицу под тем предлогом, что будто бы я не сумел заключить ни одного договора и израсходовал на личные нужды какие-то там две страховые премии. У меня не оставалось другого выхода, как вступить в такую партию, которая стремилась к господству в нашем государстве. А если моего примера тебе недостаточно, возьми самого фюрера! Накануне прихода к власти он был полным банкротом. Куда податься? Только и оставалось что в диктаторы. Возьми, наконец, Германию! Она - банкрот. Гигантская промышленность - и ни тебе сырья, ни рынков! Выход один - мировое господство. Попробуй-ка взглянуть на дело с этой точки зрения!"

Циффель. Да, им удастся решить поставленную задачу, только если они будут действовать с непреклонной суровостью. Обращайтесь с трусом посуровее, и вы можете сделать из него чудовище. Если бы вам понадобилось разбомбить величайшую из столиц мира, мы в принципе могли бы осуществить это руками каких-нибудь мелких служащих, у которых душа уходит в пятки, когда им надо войти к начальнику своего подотдела. Как? Это уж вопрос чисто технический. Вы сажаете солдат в машины, затем пускаете эти машины на врага, причем с такой скоростью, чтобы никто не решился спрыгнуть на ходу. Вы запихиваете солдат в транспортные самолеты и приказываете сбросить в гущу вражеских войск, где они, защищая свою жизнь, поневоле будут драться до последнего. Удобно также сбрасывать их на врага в виде живых бомб. Как-то даже упрятали целую армию в трюмы грузовых судов и тайком отправили ее за море к дальним берегам, там ее высадили, и пришлось ей проявлять чудеса храбрости в борьбе с превосходящими силами туземцев, которые от неожиданности и с перепугу надавали доблестному воинству по шапке. Народы двух континентов бледнея взирали на действия неустрашимых десантников, но если даже там действовали десантники устрашенные, побледнеть все равно было от чего. К этому следует присоединить и научно разработанную систему муштры. При надлежащей муштре у вас запросто начнут совершать подвиги даже самые здравомыслящие люди. Человек будет героем чисто автоматически. Ему потребуются величайшие волевые усилия, чтобы удержаться от героических деяний. Лишь мобилизовав все свое воображение, он сможет придумать какой-нибудь негероический поступок. Пропаганда, угрозы, сила примера способны превратить в героя чуть ли не каждого, ибо они отнимают у человека собственную волю. В самом начале великой эпохи я узнал, что мой швейцар стал губернатором одной побежденной страны; спортивный репортер бульварной газетенки - виднейшим культуртрегером, а хозяин табачной лавки - одним из кормчих промышленности. Уголовники, которые в прежние времена скромно, без всякого тарарама, забирались в чужие квартиры, да и то главным образом по ночам, теперь стали заниматься своим промыслом в открытую, среди бела дня, и еще старались, чтобы газеты как можно больше писали об их подвигах. Добавьте в соус немного специй, и кушанье приобретает совершенно иной вкус. Точно так же и все вокруг нас неожиданно стало приобретать совершенно иной вид, надо сказать, угрожающий. Сначала только кто-то угрожал кому-то, потом кое-кто стал угрожать всем и под конец - все стали угрожать всем. (Люди засыпали с мыслью об угрозах, которые в этот день сыпались на них, и об угрозах, которыми завтра они сами ошарашат других.

Калле. За короткое время им удалось нагнать друг на друга такого страху, что дело доходило до анекдотов. Рассказывали, например: приезжает к ним туда один иностранец и является к своему партнеру по торговым делам. Сидят они в конторе, и вдруг этот иностранец спрашивает: "Ну как вам живется при новом режиме?" Партнер бледнеет, бормочет что-то невразумительное, хватается за шляпу и тащит иностранца на улицу. Иностранец думает, что на улице он услышит ответ на свой вопрос. Не тут-то было. Хозяин конторы боязливо озирается и увлекает гостя за собой в какойто ресторанчик. Здесь он садится с ним в уголок, подальше от других посетителей. Им подают коньяк, и, когда официант удаляется, иностранец вторично задает свой вопрос. Однако немец недоверчиво косится на лампу, которая стоит у них на столике - у лампы необычайно массивный бронзовый цоколь. Они расплачиваются, и немец приглашает гостя к себе домой, в свою холостяцкую квартиру. Он ведет его прямо в ванную, открывает кран и, когда вода с громким шумом начинает литься в ванну, придвигается к гостю чуть ли не вплотную и еле слышно произносит: "Мы довольны".

Циффель. Без мощного полицейского аппарата и неусыпной бдительности не превратишь в высшую расу ни один народ. Он непременно начнет снова вырождаться. К счастью, государство в данном случае имеет возможность оказать некоторое давление. Государству вовсе не обязательно думать, как набить своим гражданам брюхо, иногда вполне достаточно набить им морду. Завоевание мирового господства начинается с чувства самопожертвования. Мировое господство держится на самопожертвовании, нет самопожертвования нет мирового господства. Единственные существа, не ведающие чувства самопожертвования, - это танки, пикирующие бомбардировщики и вообще машины. Только они способны отказаться терпеть голод и жажду. В таких случаях они не внемлют доводам разума. Вышло горючее - и их не сдвинешь с места никакой пропагандой. И никакие клятвенные заверения насчет обетованных морей бензина в будущем не заставят их воевать, если не дать им бензина насущного. Сколько бы кругом ни кричали, что отечество погибнет, если они не продержатся еще немного, - для них это глас вопиющего в пустыне. Что проку напоминать им о славном прошлом? Они не питают веры в фюрера и не ощущают страха перед его полицией. Если они забастуют, с ними не справятся никакие эсэсовцы, а бастовать они начинают, как только иссякнет горючее. Когда нет бензина, с какой радости возьмется у них сила? Сила через радость у них невозможна. Они то и дело требуют смазки, и весь народ должен сидеть без масла только потому, что масло нужно им. Если же о них заботятся недостаточно, они не проявляют раздражения, но не проявляют и понимания серьезности момента - они простонапросто начинают ржаветь. Во всей стране не найдется человека, которому было бы так легко сохранить свое достоинство, как им.

Калле. История Германии сложилась неудачно, и в результате у немцев выработался беспримерный по стойкости рефлекс послушания. Немцы послушны, даже когда из них хотят сделать высшую расу. Рявкните на них по-фельдфебельски: "Приседания начали!" или "Направо равняйсь!" или "Покорять мир - шагом арш!" - услышав команду, они постараются ее выполнить. Разумеется, пришлось хорошенько вдолбить им в голову, что такое немец, а что - не немец. Тут прежде всего помог лозунг "кровь и почва". Только немец имеет право проливать кровь за фюрера и только немец, корнями вросший в родную почву, имеет право выдирать из нее других немцев. Заключенный концлагеря и его истезатель - люди родные по крови, а так как они к тому же вросли корнями в одну и ту же почву, то, в сущности, между ними и разницы нет. Я всегда относился к узам крови так же, как и к любым другим стесняющим меня узам. Я не люблю, когда меня стреноживают. Верно, отца по собственному желанию не выберешь, но как раз поэтому он и не стесняется дать тебе ремня. Надо думать, он не чавкал бы так за обедом, если б знал, что ты можешь выбрать себе отца получше.

Циффель. Но люди, естественно, косятся на тех, кто разрывает самые священные человеческие узы.

Калле. Разве это я их разрываю? Семейные узы разорвали капиталисты. Узы, связывающие меня с родиной, расторг этот Какевотамм. Я эгоист ничуть не больше, чем все остальные, но, что касается мирового господства, - нет уж, в это дело меня не втравишь. Тут я тверд как скала. Что поделаешь - нет у меня чувства безграничного самопожертвования.

После этого они еще немного поговорили об истреблении клопов, а затем

попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.

17

Перевод А. Березиной.

Циффель заявляет о своем неприятии всех добродетелей

Пришла осень с холодом и дождями. Прекрасная Франция пала. Народы зарывались в землю. Циффель сидел в вокзальном ресторане в X. и отрывал хлебный талон

от хлебной карточки.

Циффель. Калле, Калле, что же нам-то теперь делать, простым смертным? От каждого требуют, чтобы он стал сверхчеловеком. Куда же деваться нам? Великое время переживает не один народ и не два, оно неотвратимо наступает для всех народов, и никуда им от него не деться. Иные были бы и не прочь, чтобы великая эпоха их миновала, пусть величие достается другим. Шалишь, ничего не выйдет, пусть выбросят это из головы. Число героических деяний на всем континенте возрастает с каждым днем, подвиги простого человека становятся все легендарнее, каждый день провозглашаются все новые добродетели. Чтобы разжиться мешком муки, нужно столько же энергии, сколько раньше хватило бы на обработку земли в целой провинции. Чтобы определить, нужно ли удирать уже сегодня или еще можно будет удрать завтра, требуется столько же интеллектуальных усилий, сколько лет двадцать-тридцать назад хватило бы для создания гениального труда. Нужно обладать бесстрашием гомеровского героя, чтобы выйти на улицу, самоотрешенностью Будды, чтобы они терпели твое существование. Только мобилизовав в себе человеколюбие Франциска Ассизского, можно удержаться от убийства своего ближнего. Мир становится обиталищем титанов, а куда же деваться нам? Одно время казалось, что мир может быть пригодным для проживания местом, и люди перевели дух. Жить стало легче. Ткацкий станок, паровая машина, автомобиль, самолет, хирургия, электричество, радио, пирамидон дали человеку возможность стать ленивее, трусливее, сентиментальнее, похотливее - словом, счастливее. Вся эта механика служила тому, чтобы каждый мог делать все, и была рассчитана на самого обыкновенного среднеарифметического человека. К чему же привел этот многообещающий прогресс? Опять со всех сторон сыплются на человека самые немыслимые требования и призывы. Нам нужен такой мир, в котором можно прожить с минимумом интеллекта, мужества, патриотизма, чувства долга и справедливости и т. п., а что мы имеем? Вот что я вам скажу: мне надоело быть добродетельным- потому что ничего не клеится; полным самоотречения потому что нигде ничего нет; трудолюбивым как пчела - потому что экономика дезорганизована; храбрым - потому что мой государственный строй заставляет меня воевать. Калле, друг, мне надоели все добродетели, и я не желаю становиться героем.

Официантка взяла хлебный талон. Имярек напал на Грецию. Рузвельт отправился в предвыборное турне, Черчилль и рыбы ожидали вторжения на Британские острова. Какевотамм послал солдат в Румынию, а Советский Союз пока молчал.

18

Перевод Л. Брауде и П. Глазовой.

Заключительное слово Калле. Неопределенный жест

Калле. Я обдумал ваше поразительное заявление, сделанное вами на днях, равно как и ваш отказ от героизма. Я решил взять вас в компаньоны. Я нашел человека, согласившегося субсидировать мою фирму но уничтожению клопов. Это будет предприятие на правах общества с ограниченной ответственностью.

Циффель. Я принимаю ваше предложение без особого энтузиазма.

Калле. А теперь два слова о вашем умонастроении: вы дали мне понять, что ищете страну с общественным строем, при котором такие утомительные добродетели, как любовь к отечеству, свободолюбие, доброта, самоотверженность, были бы столь же излишни, как наплевательское отношение к отечеству, сервилизм, жестокость и эгоизм. Такой общественный строй существует. Это - социализм.

Циффель. Извините, но это весьма неожиданный поворот...

Калле (встал и поднял свою чашку кофе). Я приглашаю вас встать и чокнуться со мной за социализм, но только так, чтобы никто в ресторане не обратил на нас внимания. Не скрою, однако, что для достижения этой цели потребуется очень многое. А именно; безграничная смелость, глубочайшее свободолюбие, величайшая самоотверженность и величайший эгоизм.

Циффель. Я так и предполагал. (Поднялся с чашкой кофе в руке и сделал неопределенный жест, который нелегко было разоблачить как попытку чокнуться.)

КОММЕНТАРИИ

Переводы пьес сделаны по изданию: Bertolt Brecht, Stucke, Bande I-XII, Berlin, Auibau-Verlag, 1955-1959.

Статьи и стихи о театре даются в основном по изданию: Bertolt Brecht. Schriften zum Theater, Berlin u. Frankfurt a/M, Suhrkamp Verlag, 1957.

РАЗГОВОРЫ БЕЖЕНЦЕВ

(Fluchtlingsgesprache)

"Разговоры беженцев" написаны в основном в Финляндии в 1940-1941 гг. Несколько сцен добавлено в 1944 г. Опубликованы впервые в 1961 г. в ФРГ (издательство Suhrkamp-Verlag, Frankfurt/Main), затем в ГДР (Aufbau-Verlag, Berlin, 1962). На русский язык переводятся впервые.

В начале 1962 г. эти диалоги были поставлены режиссером Эрвином Пискатором в мюнхенском театре "Каммершпиле" и высоко оценены зрителями, которые принимали "многие реплики демонстративными аплодисментами" ("Die Tat", Zurich, 1962, 17 февраля). Тогда же, в марте - апреле 1962 г., "Разговоры беженцев" исполнялись целиком по лондонскому радио. Осенью 1962 г. передавались на словенском языке телевизионной студией города Любляны (Югославия).

Стр. 6. Вудхауз Пелхам Гренвил (р. 1881) - английский романист и сатирик.

Стр. 9. Дахау - гитлеровский концлагерь близ Мюнхена.

...вплоть до последней пуговицы...- В день объявления франко-прусской войны 1870 г. военный министр Франции маршал Лебеф заявил: "Мы более чем готовы - вплоть до последней пуговицы на гетрах наших солдат".

Стр. 11. Аргонны - лесистые горы на северо-востоке Франции; в 1915 г. арена ожесточенных боев.

Стр. 12. "Старый боец" - то есть член нацистской партии с большим стажем.

Стр. 15. ...был безбожником. - Немецкий союз безбожников (Freidenkerbund) был основан в 1881 г.; в 1905 г. из него выделились рабочие организации безбожников-социалистов, имевшие большое влияние на пролетарские массы.

...А мия спасения. - См. примечание к стр. 505, т. I.

Стр. 22. Fair play - честность, справедливость (англ.).

Стр. 24. Киви Алексис (1834-1872) - финский писатель, драматург и романист, родоначальник финского реализма.

Стр. 26. Когда идешь к женщине...- Цитата из книги реакционного философа Ф. Ницше "Так говорил Заратустра". Продолжение гласит: "...бери с собой плетку".

Биркенау - местечко в округе Бергштрассе (земля Гессен, юго-западная Германия).

Пловец и лодочка, знаю... - строка из стихотворения Г. Гейне "Лорелея".

Стр. 27. Казанова - итальянский авантюрист, автор "Мемуаров" (1774), одного из наиболее гривуазных сочинений XVIII века.

Блайбтрой Карл (1843-1913) - немецкий поэт и критик.

Тут выйдет к тебе, император...- строка из стихотворения Г. Гейне "Гренадеры".

In corpore sanо... mens sana - в здоровом теле здоровый дух (лат.).

Гобино Жозеф-Артур (1816-1882) - французский дипломат и писатель, автор реакционного труда "Опыт о неравенстве человеческих рас", на который опирались фашистские теоретики.

В походном ранце каждого немца - парафраза известного изречения Блаза в книге "Военная жизнь в годы империи" (.1837): "Французский солдат носит у себя в ранце жезл маршала Франции".

Меня ты спрашивать не смей, откуда я и кто я - фраза из оперы Р. Вагнера - "Лоэнгрин" (1847).

Войну семидесятого года вы играл немецкий учитель. - После победы Пруссии над Австрией в 1866 г. родилась крылатая фраза: "Прусский школьный учитель выиграл битву под Садовой". Брехт парафразирует это изречение.

Венерина гора. - По преданию с этой горой связаны события из жизни поэта-миннезингера Тангейзера.

Стр. 27-28. Сильные батальоны в его помощи не нуждаются - парафраза из Вольтера: "Говорят, что бог всегда на стороне сильных батальонов" (письмо к Ле Ришу, 6 февраля 1770 г.).

Стр. 29. Школа святой Урсулы - женский католический орден, основанный в XVI в. и занимающийся воспитанием девушек.

Стр. 30. Вы берете Леду с лебедем... - По мифологической легенде Зевс, пораженный красотой дочери этолийского царя Леды, явился ей в образе лебедя. Плодом их союза была красавица Елена. Леда с лебедем - сюжет многочисленных живописных полотен.

Дидро. - Речь идет о его романе "Нескромные сокровища" (1748).

Нудисты - проповедуют, что высшая нравственность требует от людей отказа от одежды.

Стр. 31. Какевотамм - подразумевается Гитлер.

Интеллектуальная бестия - так нацистские пропагандисты презрительно именовали интеллигенцию (см. главу XV).

Стр. 32. Правительство республики... - Имеется в виду Веймарская республика (1918-1933).

Стр. 33. Гейзенберг (1901) - немецкий физик-теоретик, создавший квантовую механику и сформулировавший в 1927 г. "соотношение неопределенностей".

...провинциального города...- Имеется в виду Мюнхен.

Стр. 34. Рейхспрезидента - то есть Гинденбурга.

Имярек - подразумевается Муссолини.

Vita pericolosa - опасная жизнь (тал.).

Штилте - это имя сочинено Брехтом.

Маттерхорн - гора на франко-итальянской границе (4500 м), считается красивейшей горой Альп.

Стр. 38. Штульпнагель Амадеус - генерал гитлеровской армии (1886-1944). До декабря 1940 г. был председателем немецко-французской комиссии по перемирию, затем - командующим 17-й армией на Восточном фронте.

Стр. 40. Вальтер фон дер Фогельвейде (ок. 1160 - ок. 1227) - немецкий средневековый лирик, миннезингер.

Стр. 43. "Человек добр" - под таким названием вышла в 1917 г. книга новелл Леонгарда Франка (1882-1961), полная резкого протеста против империалистической войны (книга была отмечена премией Клейста в 1920 г.).

На стене висит японская скульптура...- Это стихотворение взято Брехтом из его цикла "Свендборгские стихотворения".

"Быть немцем - значит быть основательным" - парафраза из патриотической песни Леопольда фон Германа, в которой есть строки: "Быть немцем - значит быть добрым" и "Быть немцем - значит быть сильным".

Стр. 44. "Страсти по Матфею" - оратория И.-С. Баха.

"Веселая вдова" - оперетта Оффенбаха.

Стр. 45. "Штеффинский сборник" - цикл стихов Брехта, названный им по имени Маргарет Штеффин, одной из его ближайших сотрудниц, которая собрала и сохранила эти стихи, написанные Брехтом в Дании, Швеции и Финляндии в 1937-1940 гг.

Стр. 48. Homo sapiens - человек как разумное существо (лат.).

Стр. 54. ... от Понтия к Пилату. - См. примечание к стр. 343, т. III.

Стр. 55. La patrie - отечество (франц.).

Стр. 56. Ваннзее - дачная местность к западу от Берлина, близ одноименного озера.

Стр. 59. ...в образе дюжины самолетов... - Речь идет об оккупации Дании гитлеровскими войсками в апреле 1940 г.

Стр. 61. "Большая логика" (иначе - "Наука логики", 1812-1816) сочинение Гегеля, в котором разработано учение о взаимосвязанных, переходящих друг в друга логических категориях и впервые сформулированы законы диалектики: перехода количества в качество, взаимопроникновения противоположностей и отрицания отрицания.

Стр. 62. Людендорф (1865-1935) - немецкий генерал, с 1916 г. фактически - вместе с Гинденбургом - командующий германской армией.

Стр. 64. Семантик - приверженец семантической философии идеалистического течения, изучающего смысл слов и считающего общие понятия пустыми условными знаками.

Стр. 70. Ионийские философы. - К ним относят Фалеса, Анаксимандра, Анаксагора и Гераклита (VI в. до н. з.), приверженцев наивно-материалистических и стихийно-диалектических воззрений,

Стр. 71. Стоики - древнегреческие философы (III в. до н. э.VI в. н. э.), проповедовавшие покорность судьбе, апатию, отказ от радостей жизни.

Стр. 74. Эберт Фридрих (1871-1925) - социал-демократический политик, с 11 ноября 1918 г. был рейхсканцлером и предал революцию. 11 февраля 1919 г. был избран рейхспрезидентом.

Стр. 78. Вийон Франсуа (1431-1463?) - известный поэт, родоначальник французской лирики.

Стр. 79. Краус Карл (1874-1936) - знаменитый австрийский сатирик, публицист, драматург.

...вместе с Манном и Мерингом - шуточная парафраза немецкого идиоматического выражения "mit Mann und Rob" (с людьми и лошадьми). Здесь имеются в виду романист Т. Манн (1875-1955) и критик-публицист Ф. Меринг (1846-1919).

Стр. 81. Баррас Поль (1755-1829) - политический деятель эпохи французской революции и Директории. Беспринципный карьерист, циник и стяжатель. Автор мемуаров, вызвавших в свое время большой интерес.

Ее политика - это продолжение ее деловых операций...- парафраза известного положения прусского военного теоретика Клаузевица: "Война - это продолжение политики иными средствами" ("О войне", 1832-1834).

Стр. 82. Капиталисты не просто разбойники хотя бы уже потому, что разбойники - не капиталисты. - Ср. в "Примечаниях" Брехта к "Трехгрошовой опере" (т. I, стр. 252): "Пристрастие буржуа к разбойникам объясняется заблуждением: разбойник, дескать, не буржуа..." и т. д.

Стр. 87. Сила через радость... - "Сила через радость" национал-социалистская спортивная организация.

"Кровь и почва" - нацистский лозунг.

Стр. 89. Франциск Ассизский (1182-1223) - итальянский религиозный деятель, основатель монашеского ордена францисканцев.

Е. Эткинд

Content

Брехт Бертольд
Разговоры беженцев