Брейтенбах Брейтен

Не пером, но пулеметом

Брейтен Брейтенбах

(род.1939)

Не пером, но пулеметом

Перевод с африкаанс

Е. Витковского

ИКОНА

глубже темнее проще под плоским слоем

масляной краски на деревянной доске

пылает законсервированный мир

хранящийся в своей крови как персик в сиропе

и поскольку все свершения и деяния остановились

действо ясно и грубо доведено

до бессмыслицы (часы с кукушкой в космическом корабле)

на переднем плане люди грызут друг другу глотки

кровь застывшими дугами повисла в воздухе

бутоны без стеблей

зубная боль монотонна как шило застрявшее в деснах;

солдат выпученными глазами уставился в ложку супа

у себя под носом; облако сгорбилось

в окаменелом ожидании; муравей тянется

к своим вывихнутым икрам

надо всем этим блистает распятый на кресте Иисус

как замученный воробей без надежды на спасение

оскалив зубы над слипшимися волосками бороды

глубже темнее и только внешне достигая вечности (как Мэрилин Монро)

разверста пустая и холодная гробница

ПРИЧАСТИЕ

Теперь спи зарывшись лицом в подушку

словно прислушиваясь к тайне

прикрыв глаза отдыхают ресницы как изгороди

вокруг запертых монастырей зрачков

кружась в светлой воронке бытия чаше света

крике жизни боли познания

ты живешь лишь одно мгновение

твои ребра волнуются коралловые рифы твоих волос

сверлят кровь и тупятся о кость

эта секунда до вопля наслаждения шлифует все вокруг

теперь когда ветры приносят дождь к ставням и дверям

темное удушье

спи зарывшись лицом в подушку словно прислушиваясь к ударам весел

в твоей крови ты бабочка трепещущего света

чей скелет уже готов рассыпаться в прах

(когда эта кровь сгустится когда бледное станет голубым)

(когда кости захрустят белые вороны с кошачьими глазами станут терзать тебя)

(их птенцы найдут себе корм в гнезде твоего живота)

...твой труп и мой труп

солнце станет маленьким

клевер покроется ржавчиной

слепые зеркала

темный замкнутый круг оконных стекол

зеленая ночь без конца

теперь спи я уткнусь носом в букет твоего затылка

как зрел как пьянящ аромат затылка

ты жива

ты изысканный цветок из пульсирующей слоновой кости

ты глубока как чашечка гардении тиха как арум

теперь спи шевельнись ты ломаешь свет руками

пар в углублениях твоей шеи как наркотик

тебе в жертву приношу я эти руки полные воздуха

возьми

ешь пей живи

возьми также и мои руки и сок моего тела

улыбнись еще раз во сне мой цветок мой плод

ты не слышишь как ночь вгрызается в крышу над нашими головами

ПЫЛАЮЩИЙ МИНДАЛЬ

- быстро вечер приходит:

ветер к земле приближает седые порывы

и деревья колеблют свои кровеносные кроны,

у моря влажнеют глаза

это прекрасно когда расцветает миндаль

- море красуется в первом черном костюме

и старается к нам повернуться спиной

деревья мерцая склоняются к морю,

лижет почву молочное стадо

это прекрасно когда расцветает миндаль

- ветра сухого порывы глотает ослица,

больше не блеет коза

вымя овцы незаметно твердеет,

свирельщик-пастух ускользает по нотам холмов

это прекрасно когда расцветает миндаль

- как летние птицы летят под поблекшей луной

умирая,

как ящерица меж камней продвигается шариком ртути

чтобы жить

это прекрасно когда расцветает миндаль

- не тогда ли случается нам задрожать

и почуять в глазах теплоту и увидеть

миндальное пламя свечи

и понять как торопится кровь к напряженным рукам?

я приду и тебя обрету ты я знаю прекрасна,

одетые белым холмы начнут осыпать лепестки

время настанет купания в море искристом

и день так нескоро взойдет на притихшие кроны

- ибо снова миндаль язычки зажигает свои

ДЫРА В ВОЗДУХЕ

мой дом долговяз

я живу на чердаке

высоко-высоко

и я счастлив здесь

горит огонь

в дымоходе посвистывает

изредка в двери

стучится гость

я открываю окно

и солнце погружает

жаркий язык

в стакан с вином

что я держу в руке

мне не на что жаловаться

иногда тысячеглазый дождь

смотрит в оконные стекла

но у меня не потанцуешь

и капли скользят по стеклу

как головастики

у меня есть стол и стулья

книги и апельсины

женщина

и постель с отпечатком моего тела

по вечерам мой дом обсерватория

перед объективом тихо останавливается повозка

и вылезает марсианин

он теребит меня

и оставляет ветер в моих ботинках

нет спасибо я счастлив здесь

горит огонь

в дымоходе посвистывает

я раскидываю руки

крикливые голуби мчатся в небе

политики и другие идиоты

толкуют

что моя жизнь бессмысленна

как могила или дыра в воздухе

но я счастлив здесь

утром мой дом корабль

я стою на носу

спустив с пальца свинцовый лот

берег неизвестен

корни деревьев толщиной в ярд

сверкают в иллюминаторе

дерево:

дерево отращивает рыжие волосы

и прочие органы

в конце концов листья

превращаются в кулаки

линяют и умирают

как старые алые розы

мой дом крепок

я бегаю внутри

как язык во рту

мертвый язык?

гнилая кость?

о земля дрожит

стены прозрачны

пол уходит из-под ног:

двери скрипят

вино скисло

снег идет летом

и дождь нацепил очки

и в придачу у него

узкие розовые ручонки

но я счастлив здесь

МОЙ КРАЙ

там откуда я иду мир еще зелен

там нет ни транспорта ни билетов

он красив и мерзок но прежде всего живуч и слеп

как нарисованная муха

алоэ хворают но цветут сладостно как никогда

должности пышно цветут

побегами иллюзий:

крылатые лягушки воркуют без передышки,

киты по вечерам обдают паром блестящие дюны

в то время как вулканы из последних сил сдерживают желчь

солнце сверкает и тучи исходят дождем

деревья дрожат и от страха становятся спичками

коровы блеют и писают молоком

собаки имеют полное право пойти в полицию

таковы краеугольные камни;

только люди неподвижны

белые и черные и прочие

в равной мере расстрелянные на скалах

и каждый отдельно превращается в зеленое гуано

посылка

я изображаю себя но я посол

я всего лишь

белый голос юга где чайки над морем

ЗАВЕТ ПОВСТАНЦА

дай мне перо

чтобы мог я пропеть

о неистребимости жизни

дай мне время года

чтобы небу в зрачки заглянуть

когда белизною взрываются персиковые дерева

тирания обречена

пусть матери плачут

путь груди иссохнут

тела обесплодят

лишь бы стал ни к чему эшафот

дай мне любовь

чтобы прахом она не прошла между пальцев

дай мне любовь

чтоб такую же я тебе отдал

дай мне сердце

чей стук непрестанен

что сильней застучит отвечая на стук

голубиного клюва в ночное стекло

жестокого как пулеметная строчка

дай мне сердце дай фабрику крови

что цветением радости

брызнуть способно

ибо кровь и сладка и прекрасна

неподдельна неистребима

я погибнуть хочу до того как умру

сохранив плодоносную кровь

сохранив ее алой еще не успевшей позволить

черным сомнениям выпасть в осадок

дай мне губы

и дай мне чернил

чтобы я молоком написал

объясненье в любви к земле

день за днем будет сладость расти

истаивать горечь

чтобы сладостью полнилось лето

пусть приходит оно

без повязок для глаз без ворон

пусть на бывшем позорном столбе

алые персики зреют

песнь любви подари мне

и голубя мира

чтобы песнь из утробы рвалась

песнь о неистребимости жизни

ибо я умирая глаза не закрою

чтобы вовеки жила моя алая песнь

МЫ ПОБЕДИМ

"Тело Джона Брауна

покоится в земле"

человек не торопясь шагает по траве

негатив почти засвеченный

но совершенно ясный

но помнит человек под снегом спит земля, его земля,

черная и полная червей

каплю крови в тряпку завернув,

прячет ком бесформенный и грязный

нужно сохранить,

потомки спросят

сердце его - это страха клубок

человек не герой

он знает его повесят

потому что он был духом нищ

и пытался верить

ноги его у стены

принимают прощанье травы

он руки свои отдает палачу

в сознании меркнет надежда

шесть часов когда погаснет день

виселица приберет его

явит золотое триединство

в воздухе две ноги

и бесперая птица

к счастью это лишь нестройный стих

жесткие слова

в книге

ПО ДОРОГЕ К ЮЖНОМУ КРЕСТУ

Там больше нет ни прожекторов

ни городов срастающихся друг с другом

ни дворцов с гаремами ни великанов-стражей

последние нефтяные факелы Сахары позади

и за толстым стеклом лишь бледные пятна света

над крылом и фюзеляжем

намек на фонарики звезд

Сияющее облако на вершине горы

по левому борту: божество витания в эмпиреях

чуть ли не суть белизны

и в то же время молитва о ливне

Потому что вот так пролететь над Африкой

чистой воды абстракция

разговаривать в металлическом брюхе птицы

на мягких сиденьях

над жгучим континентом воплей совы

пота пигмеев руин пирамид джунглей

и внезапных прозрений о страхе и самозабвении

таковы птицы моего языка

Внизу теплынь - я знаю

мы видим отсюда лишь серебристую пыль звезд и романтики

внизу же в земной пыли запыхались распарившись серые звери

там не зеленеют ни трава ни деревья

Зелень это Европа уход и орошение:

каждая амстердамская лужа располагает

личными корабликами облаком и голубой невинностью;

базельский снег как нашествие

мирной саранчи

мягкий и нежный скрип втиснутый между землей и подошвой

чтобы установить принадлежность и предназначить

только щемит временами от голоса Боба Дилана

(сие уже кунсткамера Америки и колба

заспиртованного психоза: может быть и это

квинтэссенция белизны и молитва о плодородии?)

Но в Бенгази висит африканская пыль так

что не продохнуть там иные деревья дышат и плодоносят

и возносят к небу облачки белых плодов

десерт Южного Креста:

где скорее всего я в себе свой исток и теченье

смогу сочетать

чтобы вновь познавать: как-никак познание

оно бесконечно

(или нет?)

Африка моя Африка

земля воплотившая Бога

ты не должна быть абстракцией

во плоти моих плодоносящих звездами

воспоминаний

ты плазма крови моей ты мой костный мозг

мое семя облачная оболочка соитие

беспредельный цветок твоей ночи о титан концентрации

паук твоего дня горе бездонного сердца

ты можешь не существовать как понятие

но должна - выпадая в осадок

Африка - составлять мое я

ЧЕРНЫЙ ГОРОД

прежде всего защитись от горечи, черное дитя,

забудь, что такое мечтать;

старайся не задохнуться, когда будешь шарить

воспаленными глазами в ведре для отбросов;

не растолстей, не дай разлиться желчи,

что течет по твоим фосфорно-синим венам

(ведь у тела и трупа общего - только первая буква),

лучше подрезай и держи в порядке свою папайю

и помни, что облака плывут и для тебя тоже

и крысы едят уличное дерьмо

я хочу вспомнить о черном городе, черное дитя,

где ты среди других созреваешь для мрачного света;

морские чайки танцуют над берегом, как алые воздушные шары

ты тоже можешь смеяться и не церемониться,

ласкать море и строить деревни из песка

и бегать, высунув язык, от развлечения к развлечению

особенно берегись горечи липкой черной папайи,

черное дитя,

тот, кто вкусит ее, умирает на штыке

или в одиночестве

умирает в библиотеке

взгляни, над морем восходит солнце

и у него есть правая и левая рука

оно будет коричневым

таким теплым и таким коричневым как петушиное горло

(Лоренсу-Маркес)

ДО ВСТРЕЧИ, КАПСТАД

чудище с черным горбом на спине: гора

бледные саваны скал и холмов: город

скатерть восточная пестрая ткань: море

горная твердь место для кладбища данное

вечная остановка на полпути

норная тварь приданое

да будет позволено мне отыскать вне пределов твоих

целебное древо Ионы

будь ты женщиной я сошел бы с ума

от запаха кожи твоей от пульса рыжих веснушек

любовь моя допотопная девка

пошлая вертихвостка замарашка вздорная ведьма

но ты даже не думаешь о материнстве

ты убиваешь себя выкидывая младенцев

хлещет вода из раны между набережной и бортом парохода

о Капстад, Кап-капризница, капсула слез,

ты что ловишь капканом капли сердец

я хотел бы воспеть тебя шепотом розы

но уста и язык мой остались с тобой

Парень с тачкой ржавой в пыли: город

проткнувший воздух подъемный кран законодательства: гора

бутылочные осколки сценической оргии: море

от еще не развернутого но уже разделившего нас расстояния

до свирели сатира в зеленой ладони листвы обнимающей бухту

и квартала малайского припавшего к желчным сосцам

всю тебя так люблю я в эту минуту

словно ты мне пригрезилась

заплесневевшая роза у ног народа

О Капстад, Кап-капризница, капсула слез

ты что ловишь капканом капли сердец

я хотел бы воспеть тебя любящими устами

но ты оставила мне лишь рану на месте уст

Самый прекрасный берег на всем побережьи

самое страстное солнце во всем полушарии

самый лазурный ветер какого нигде не найдешь

цивилизация мстит крысы твои еще не бегут

но смерть выжидает в воде

о Капстад, Кап-капище, Кап-капризница, капсула слез

теперь мы разлучены

ты подернута слабым мерцанием мутно-соленых жемчужин

но я обернусь и буду смотреть на тебя

поверх заповедников с заключенными там временами года

и фейерверков клокочущих в горле морской чайки

и однажды взорву раковину твоих зрачков

и створки с трудом приоткрыв

подставлю ветру твои смертельно раненые глаза

чтобы ты стала землею доброй надежды

СЕНТЯБРЬСКОЕ МОРЕ

Башану

Изгнанье - суровое ремесло

Назым Хикмет

от долгих скитаний

сердце замолкло набрякло водой

как черепаха морская

что выберет берег подальше и там

шарики теплых яиц зарывает в песок

чтоб потом до воды дотащиться уплыть в слепоту

- но нужны ли слова у которых еще не успела застыть оболочка?

здесь тоже есть море:

над горизонтом акулий плавник рыбацкая лодка

капля с ресницы зеленого глаза

только здесь непривычное плоское море

в нем ни тунцов ни бурунов

вспомни еще

- это кажется было на мысе Игольном

луч маяка словно длинная желтая кисть

окоем подметает ритмично и мы в полудреме

и катер почтовый торопится прочь вдалеке

где кровавой стрелой пролегает закат

и уходит тропа на чужбину кто знает куда?

вспомни лунную пену высоких валов

набегавших одни за другим

как на выставке волны зевак набегают

набегали валы и шипя отбегали

вспомни как катались на них

как в рот набивался песок

вспомни еще

лиловатое брюхо небес

прибрежный тростник и плесень у кромки прилива

Стрейсбай

и первый дымок обращенный в простор говорящий о том

что здесь далеко не спокойно

что прожорливы в море акулы

вспомни еще

- это кажется было зимой

мы с отцом уезжали в Херманус

темно-индиговый яростно-синий живой океан

рвущийся пеной через гряду тростников

высоко непривычно звуча

и отец козырьком задержав над глазами ладонь

произнес: "Будто белые лошади скачут"

мы услышали ржанье коней что встают на дыбы

...но к чему это мне...

вспомни еще... воспоминанья прекрасны

ты обязан сейчас вспоминать за двоих

- ибо я

в скитаниях вечных кто знает откуда куда

приукрашивать вынужден все чего вспомнить не в силах:

высокий прилив

только здесь берега бережливо закутаны в гальку

и волна еле слышно плеснув надо мною смеясь

возвращает земле неизвестно какие обломки

люди ходят вокруг приседают на корточки ищут

и за скалы что дикой опунцией густо покрыты

- словно детские шапочки алые гроздья плодов

каждый день неприкаянно шляюсь хожу размышляю

воспоминанья прекрасны

нынче вечером жизнь переполнила пеной меня

я стою у воды и копаю грядущему ямку

чтобы прошлое бросить туда

день у моря, застывший навеки;

горечи полный глоток

утешенье побыть на ветру

(Пестум, Италия)

ГРОБ ТИБЕРИЯ В ЛАЦИУМЕ

Тиберий - Римлянин и Император

восседал здесь на своих подаграх проводя

летние каникулы в окружении произведений искусства

в залах вырубленный в скале

Здесь кутили и веселились

больше чем заключали сделок

а в это время снаружи Римляне Подданные

сидели и потели на солнцепеке

маленькие и коричневые словно кучки навоза

Его глубоко посаженное око могло зорко блуждать

над миром приведенным в порядок

над стенами и дамбами в воде

за которыми разводили рыб и черепах

для обеда или просто так

для удовольствия

чтобы сделать запасец впрок

и дальше блуждало оно там где по зеленому как стекло пастбищу

его корабли бежали на длинных веслах

так что по вечерам - когда алый бог

оставлял тогу за мысом в большой волне

в обществе толстозадых сенаторов

объемы его белого тела могли так блаженно хлюпать

в свежей воде мраморной купальни

СЛУШОК

Этьену Леру

друг мой, что отвечу на твой вопрос

каково живется в изгнании?

что я слишком молод для горьких жалоб,

что я слишком стар для покоя,

для покорства судьбе?

что таких, как я, очень много

все они ни на что не годны,

все беженцы, рассеянцы,

обитатели мрачной утробы города,

сказать, что я "француз, хотя с дефектом речи",

сказать: мол, в Париже-то я как раз дома?

Да, конечно, одиночество здесь как науку учу,

тяжелые сны, огрызки воспоминаний,

рыданье чуть слышной скрипки,

глаза, устремленные в слишком далекую даль;

слух, напротив, следит за малейшим движением рядом;

да, и я, словно нищий,

клянчу мелочь - "вести из дома",

умоляю - "вспомни еще",

твержу про "тот самый день"

Нет, ничего я не помню,

забываются в песнях слова,

лица все как чужие,

мечты отмечтались

Как змеистые волосы женщины, ждущей любви,

погребает тебя анонимности пенистый вал;

преждевременные старики (а когда-то борцы за свободу!),

поэты, забывшие всякую речь, слепые художники,

письма без новостей - словно море без шума прибоя,

отупение,

гадание на кофейной гуще,

набормотанные пейзажи,

отреченье от всякого знания

- Может, избрать философский аспект?

наплести, что каждый из нас - изгнанник Великой Смерти

и, к ней приближаясь, мы просто идем домой?

Нет, руками, почти непослушными, я начинаю письмо:

вспомни всех изучавших науку изгнанья,

а потом отвечай,

для кого этот странный вопрос, отвечай

кто едет сюда - кого ожидать - что приготовить

(Париж)

ГДЕ ЖЕ ПРАВО ПРЕВОСХОДСТВА?

наша консьержка вдова 86 лет

мадам ля консьерж

только что упала

тяжелый случай

"эту зиму я переживу"

"перезимую"

скорая помощь общественной благотворительности

в общем почти уже катафалк

только что подобрали

кладут на носилки

один из санитаров лысый

ливанский сухогруз "Нагусена" тонет у

западного берега Дании

к двенадцати часам подобрано 19 трупов

возле одна вода

королева Юлиана сегодня торжественно откроет

"Трондур" в тяжелом состоянии то же самое "Анхелос"

ох ох

ураганы катастрофы

там ее несут консьержку нашу вдову 86 лет

мадам ля консьерж качаются носилки

не тревожьтесь не уроним

только не трясите

через эту дверь всегда только под углом

не хлопайте потом штукатурку подметать кто будет

кажется поехали

один из санитаров лысый

кажется уже накрыли простыней

тяжелая лежит ни дать ни взять индейка на подносе

все там будем

до свидания мадам ля консьерж

о ревуар

конечно бон вуаяж

ветер воет штормовой цунами наводнения

весь мир водою залит

сигналы бедствий отовсюду

несчастный случай тьма

смотри со всех сторон

шагают новобранцы смерти

коса в руке сухой паек с собой

(19 окт. 1967 г.)

БЕЛАЯ ГОРА

никогда не привыкнут мои глаза

к белизне альпийских кряжей

потаенно ложиться в пену на губах моря

по-крестьянски искать утешения в зерне

и следить сверкают ли еще лица ангелов

что жуют папайю там наверху

мои глаза ищут их ищут тебя

вслепую:

две комнаты без обстановки

зеркальные окна застилает туман

но это прекрасно

так как кончики моих пальцев ласкают тебя вслепую

белые вершины и предхолмия

глубоко во мне плещется пенное море

местные жители поют на склонах

на пиках пируют ангелы

едят папайю и кроликов

и в бескровных опочивальнях моих глаз

ты лежишь нагая в снегу

ТУАРЕГ

под прохладными навесами Сахары

скудным семенем

почтил я тебя

жажда моя угасла

когда щеки коснулись кувшина

калебаса с водой

груди бедра

возьми еще

возьми еще от нищеты моей

финики вино

возьми от наслаждений и прохлад

под крыльями Сахары

возьми еще от моей тихой плоти

готовой излиться

ибо так далеко еще до пурпуровых виноградников вечера

до грушевой беседки созвездий;

взгляни солнце еще высоко

паук

пойманный собственной паутиной

мухи спят в это время

останься со мной

под прохладными навесами Сахары

и сегодня вечером

когда луна

поднимется на высоту моей руки

и покроет пыльцой света свои бледные отражения

на золотой плоти груши и винно-черном листе

я покажу тебе

как белые львы катаются в снегу

НЕ ПЕРОМ/НО ПУЛЕМЕТОМ

О чем расскажу я тебе Ян-Иисус из Назарета

я африканер я бесперый петух

с револьвером я даже сплю не раздеваясь

всеведенью ли твоем дарить мне мою землю

тебе ли дарить если даже заветов своих ты не помнишь

тебе чье наследие оскал черепов и клубы фимиама

во имя твое на холмах распятья трещат

хуже того во имя твое дети черного цвета

замотаны в коконы мерзкой паучьей слюной

так о чем говорить - о культуре порядке?

Рассказать ли тебе о больничных палатах

где ставятся опыты над живыми детьми

каждое лето зреют колосья

о бледных трупах крадущих черное сердце

маком цветущим покрыты холмы

о зеркалах где круги пред глазами

сладок лавандовый летний мед

беспокойны черномазые выгнанные из конур

богомол творит под вечер намаз

богомолу что черномазы что бур

бур не бес не бурый но белый воля небес

бог мол не бес кой-коины считают мол богомол

бог баас молиться ли мне творить ли намаз?

Так о чем я скажу темнокожим Ян-Иисус из Назарета

о смиренье твоем

о каком таком смиренье

разве только мне руки умыть

разве еще попросить чтобы минула чаша сия

о смирении

об умении не отрекаться но презирать

об умении не предавать но бежать от погони

и писать по белому белым

Царь Иудейский Бушменский властелин Павианский?

Откуда смиренья занять Ян-Иисус из Назарета

получая в наследство роскошное тулово мира

ибо я африканер я бесперый петух

никогда не раздеваюсь не расстаюсь с револьвером

ибо черен я как несотворенное словотворенье

МОЛИТВА О ХАНОЕ

Вы собиратели восточных божков

помолитесь за Ханой

вы что по воскресеньям на коленях

в церковном сумраке

трупы цветов очерняете

влажным дыханьем

(Бог затаился и смотрит глазами стеклянными)

помолитесь за тех кому не хватает дыханья в дыму

за уползающих в норы

от поющих блистающих реющих

ангелов смерти

(ангелов беременных ревом и бомбами

(70 000 тонн только в марте 1967)

за детей перепачкавших собственной кровью

дорожную грязь

за покрытых проказой напалма

увязших в его горящем желе

пораженных чумою но спешно копающих

могилы бомбоубежищ

уберегая себя от целебной картечи

за удостоенных благодати

под руинами рухнувших пагод

за неудостоенных оной и плачущих

узников собственной плоти

вы что божкам не привыкли молиться

точно так же

пусть каждый из вас упадет на колени

лишаясь рассудка от ужаса

перед этим Великим Растлением

перед машиной смерти

Новейшей Всемирной Демократии

помолитесь за Ханой

чтобы все это наконец прекратилось

PLEASE DON'T FEED THE ANIMALS *

я германичен

я беспощаден

я бел

я выполз из древнего леса мифов

и сказаний

и стою возглашая решая

и предуказывая

на равнинах

этого дикого материка

во весь рост

внемлите

я германичен

я беспощаден

справедливость нелегкое дело

истребить отклонения

я в ночи всевидящее око

позор всем не-белым в моей стране

да пребывает со мной

солнце и любовь чем не винтовки

целомудрие мое немыслимо

мне щитом кожа

my white badge of courage

внемлите

я ведаю

я есмь

я германичен

я беспощаден

я блюду мою субботу мое воскресенье

я знаю как надо

и когда

бледно мое семя

я в ночи всевидящее око

я с моими сарацинами гряду несу культуру

у меня брандспойты полные прогресса

я орошаю пустыню

и укрощаю природные ресурсы

я высасываю нефть из-под земли

и сортиры строю на луне

внемлите

и трепещите

я германичен

я жесток

у меня происхождение

я потомок

я чист я тонок

как сама белизна

я вижу

я сужу

я творю

я веду моего слепого Тевтонского Бога

словно белого слона

за белый хобот

сквозь белизну и мрак язычества

я Африканер

я ломлюсь

в открытую

осторожно!

слоны как раз умеют помнить...

пребывайте во прахе у ног моих

возрадуйтесь

* (англ.) "Просьба не кормить зверей" (обычная табличка в зоопарках)

** (англ.) "мой белый символ храбрости"

ПЛАМЯ

муха не может сесть на львиную кровь:

огонь;

вуаль женщины шелестит и томит:

пламя;

огонь окружает губы мира,

устрашающее и ослепляющее пламя

ломится сквозь чащу,

расщепляет каждое дерево, тени и дерево,

зажигает огни светляков в глазах смерти:

восход солнца над Африкой

я вижу:

это не просто картина, но познание и откровение,

я ищу; мой серебряный светильник висит над своей тенью,

как указатель над нерасшифрованными письменами времени,

мой самолет бежит над домами, Нил змеится в песках,

воздух охвачен огнем

в Хартуме - ветер, горячая кровь дыхания пустыни;

"Вверху, сквозь небо, ужасное в незапятнанной красоте",

(пламя не оставляет пятен) "и блистательности

безжалостно слепящего света" (где взгляду не на чем остановиться)

"самум ласкает тебя словно лев

дышащий пламенем...

остовы гор..." и т.д.: сэр Ричард Бартон

обглоданная голова генерала Гордон Паши - как плод на копье:

оскаленные зубы сверкают, скрежеща,

зубы черны от огня, и язык его - пепел

(эта месть пылает прекрасно),

в то время как люди Махди

с развевающимися тюрбанами

такие маленькие над распластанным трупом;

дальше на юг сидят в хижинах женщины Кабаки

с грудями, жирными от молозива, и блюют;

дальше на юг грациозный галоп жираф,

подбирающих пучки прутьев;

и высоко на склоне огнедышащей горы,

где начинается седой снег,

лежит черный как смоль труп леопарда;

Африка! столько раз ограблена, выпотрошена, выжжена!

Африка в контурах огня и пламени...

ЯЗЫЧНИК В ОГРАДЕ

небеса качаются в петле на виселице солнца

раньше они были голубыми

но все голубое ночь перемазала черным

и только смерть еще трепещет в нем

как луна во сне

нет я не пророк

я этот как бишь его

только для частного употребления

и больше не существую

(потому что все сомнения исчезли)

но если звезды всего только дырочки в трупе

сквозь которые падает свет бессмертного дня

и если плоть есть ночь

которая все время гниет?

что можно увидеть подле этих огоньков

скачущих словно кровь крестоносцев над горой

где распятые без разбора зрители ждут

того чтобы их кости высохли

и головы были придавлены тяжелыми экзотическими цветами

хотя чтобы склевать звезды с неба птиц полным-полно

как бананов на кочерыжке?

тогда ты должен окопаться

в своем чернильном сердце

в лишенной оков строфе

камеры ожидания для пассажиров третьего класса без удобств

и собрать свои годы

потому что из многих смертей твоего вчера

ты должен создать пищу

от которой твое чернильное сердце начнет рождать или цвести

и всякая плоть хороша:

съедобна даже человеческая голова

если ты схватишь ее за уши и повернешь

чтобы вонзить зубы в затылок

потому что спереди на нее смотреть пока что излишне для чувствительного

зверя

это излишне мрачное зрелище

ты должен суметь отрешиться от всего

ибо даже примитивнейшая муха

станет обвинительным актом и физической болью

и ее жужжание расскажет о ранах в небе

потому что когда ты вынешь из себя голубую душу

и положишь ее снаружи

чтобы стать ясновидящим

она потемнеет сожмется и умрет

как морская звезда на пляже

и ты будешь видеть ясно

как луна в небе

скажи тогда:

"я хотел бы стать бессмертным как собака

потому что собака живет во всех собаках

и бессмертна между нигде и ничто

и я обращаю брюхо к солнцу

и прощаю вам все что вы мне причинили

до самого последнего суда..."

"это забавно что над моим цветком белый венчик

да это откровение

но это тем не менее только верхушка айсберга"

БАГАМОЙО

если ты лизнул песок чужой страны

когда был ее гостем

тебя не коснутся ни беды, ни злые духи ее

солнце, мой кокосовый орех, угости весь горизонт,

два ножа достались мне в наследство от отца: один я держу

а другой - земля и небо - выскользнул из руки

луна все круглела наверху молочная корова среди телят

я пытался добраться до тебя из сердца страны

но караваны такие же как прежде: горбы верблюдов изныли от боли

вдоль дорог ведущих из сердца страны лежат черепа

это вехи пути

все дороги во мраке мерцают сквозь тело ее

черные невольники развешаны по деревьям как баклажаны

араб в чалме как одинокий табурет: шампиньон на молитве

на всем моем пути лежали цепи но кто сосчитает термитов?

где Багамойо коснется губами тебя? над морем

одна мертвая душа тащит другую: ладья и парус

поют древнюю песню на суахили:

возрадуйся, душа моя,

мы достигли берега мечты,

города пальм, Багамойо.

жемчужина моего сердца,

как скорбел я вдали от тебя,

счастливый край, Багамойо.

там женщины косы сплетают,

там пальмовое вино

можно пить весь день, Багамойо.

туда, надув паруса,

скользит по волнам ладья

к гавани Багамойо.

отрада моих очей,

танцы прекраснейших девушек

по вечерам в Багамойо.

в сердце моем покой,

на пристани ликует толпа,

мы пришли в Багамойо.

что же ты молчишь, мое сердце? вот оно, Багамойо,

куда пригоняли рабов со всей Африки

и сбывали с рук на невольничьих рынок Занзибара

то здесь то там растут камни из земли: могилы

и вымя небесной коровы полно гвоздей

и никогда не сломать мне ножом кокосового солнца

волны кровью тяжелой бьются о берег этой земли

я стою на коленях над грудой сердец

и как горькая жалоба застревает в горле

песок твой, Багамойо

теперь я знаю почему муравьи льнут к этой земле

ДАР ЭС-САЛАМ: ГАВАНЬ МИРА

Дар эс-Салам: когда ночь темнее всего,

перед рассветом, муэдзин призывает верующих,

потому что они еще спят,

и его печальный вопль летит над указательным пальцем минарета,

над шпилями, над влюбленными, над цветами, над доками,

и его печальный вопль возвещает день над городом

одна пословица гласит: "когда петух кричит ночью,

не дожидаясь рассвета,

немедленно убей его, ибо он принесет несчастье", но другая гласит:

"не волнуйся, если в ночной тьме

кто-то окликнул тебя и замолк",

здесь ты можешь отпускать птицу на свободу

с каждым восходом солнца,

оно всегда приходит обратно

- я думаю о вас, братья в изгнании, с точно такой же горечью,

как думает о вас земля,

день приходит копать сладкую землю; море полно кораблей,

и раковин, и кораллов,

раковины так молоды, что от них белы берега,

и кокосовые пальмы с короткой жесткой щетиной горды и стройны,

плантации бананов, манго и папайи;

над городом плачут под ветром сверкающие облака и вороны,

"крак! крак!" - пророчат взъерошенные ветром сороки,

птицы свистят крыльями: говорят, свистеть

звать дьявола;

под вентиляторами в конторах сидят чиновники

с прыщами на губах и с мухами на руках

"бедность заставит стирать белье без воды",

- я думаю о вас, борцы за свободу, о вашем убогом и нищем

сегодняшнем дне,

с вашим оружием и с вашим страхом где-то в джунглях на границе;

"если человек укусит тебя и ты намажешь рану петушиным пометом,

его зубы сгниют",

с отливом в вечерних сумерках к морю приходят индийцы

- когда бледная раковина луны мерцает в трепетной пустоте,

где плавают еще и звезды,

приходят плескаться на спадшей воде и

вдыхать сумерки,

и затихнуть, и сидеть на корточках,

и в темноте, расплывшейся над водой,

искать Индию,

я думаю о вас, изгнанные братья,

наше освободительное движение,

я думаю о вас, что следуют за солнцем;

если ты показываешь пальцем на новую луну,

твоему пальцу не миновать пореза, - однако, если ты поранишь палец,

который никогда не показывал на луну,

и дунешь на ранку

луна все равно сотворит бородавку

я слышал: "тот, кто съест ноги петуха, станет бродягой",

"если лысый бегает под луной - иссушит мозги

и однажды сойдет с ума",

"глупец, который обедает в положенное время,

никогда не обретет разума",

УКИХОМЕКА КИСУ НДАНИ ЙА АЛА АНАПОСЕМА МВЕНЙЕ

КИГУГУМИЗИ ВАСИ ХАТАВЕЗА НА КУСЕМА ТЕНА:

"покуда говорит заика, вложи свой меч в ножны,

потом выскажешь ему все до конца"

это уже ночь над Дар эс-Саламом

ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

об этом невозможно рассказать:

пустыня, словно цветущее женское лицо,

или пурпурные небеса откровения,

не апокалиптического откровения пылающего ничто,

а откровения пустыни - песок и небо,

небо и песок - жар и сушь;

за бесконечными пляжами Калахари,

где растут белые деревья: марула,

мопани, баобаб и верблюжья колючка

за холмами пекла в стороне лежит кусок чистилища

Иоханнесбург!

город, поднявшийся из трепета,

как мираж на равнине:

обнесенный электрическими вышками,

оснащенный белыми фабричными трубами

и обращенный к небу столбами

плюющими пламенем в небо:

древние тамбуры смерти...

блистательная картина: ад во главе с Богом.

Бог службы безопасности государства.

Бог в каске,

с деловым портфелем, полным акций и золота, в одной руке

и кнутом в другой,

Бог, восседающий в сверкающем великолепии

прямо на плечах черных тел, до пояса ушедших

в землю:

граната!

взрыв красного сердца,

чтобы поджечь все эти дебри!

(ступай так, чтобы твои ботинки не оставляли следов...)

ЖИЗНЬ В ЗЕМЛЕ

блаженны дети Димбазы,

Уэлкам Вэлли, Лаймхилла и Стинкватера,

мрущие

от голода, нищеты, болезней

потому что они ублажают взор бааса,

потому что они избегли ада,

потому что они освободили территорию бура

- Бура и его Бога

- Божьей десницы

потому что они удешевили жизнь,

потому что жизнь для черного есть политическое преступление,

потому что ты, черный, проживая

в стране крови,

пропуска, позора, пса,

оскверняешь землю Бура.

блаженны дети Димбазы,

Уэлкам Вэлли, Лаймхилла и Стинкватера,

затерянные

в могилах, где пируют муравьи,

блаженны ваши последние чернозубые улыбки

потому что они заставляют родителей

сложить на холмике игрушки и пустые молочные бутылки,

игрушки и глянцевую бумагу, что шелестит на ветру,

молочные бутылки - с пустыми сосцами, - откуда ветер

высасывает звон,

чтобы приманить кротов поближе

- потому что ваша плоть скудна,

и детишки могут забыть,

что они уже мертвы.

блаженны дети Димбазы,

Уэлкам Вэлли, Лаймхилла и Стинкватера,

пожранные

землей, потому что когда они бродят по поверхности,

это мешает донести ложку до рта,

а на солнце не должно быть пятен.

блаженны кроты, святы черви

и благословенны муравьи

в стране солнечного блеска,

в стране Бура,

в стране, что вручена ему Богом,

потому что они удобряют газоны,

так что человек может цвести и преуспевать,

растить плоды и умножать стада

и быть красивым, и сильным, и белым

во славу своего Бога.

ИЗГНАННИК

ты стал пожестче и погибче

жир поселился в твоем теле

как муравьи в шкуре мертвого зверя

он жрет тебя день за днем

и в глазах у тебя все больше одиночества

ты живешь так словно ты бессмертен

потому что жизнь твоя не здесь

но смерть бежит по твоим жилам

смерть бежит по твоим кишкам

и связывает твои крылья

и вслед за глазами в земле появляются дыры могил

и холмы тихи и зелены как нигде

рушатся руки и усмешки

над воспоминаниями наклеены фотографии

и плакат: все пережитое - сон

ты учишься молиться

о том чтобы угрызения совести твоего народа

докопались до ненасытных бюрократов

до всех Чиновников Мировой Совести

ты глядишь в дыры их сердец и видишь там зеркала

так что ты еще весел по утрам

словно кишат во рту

с сердитым шипением

строят гнезда у тебя в глотке

и словно паразиты облепили язык

для всех твоя профессия - эмигрант

ты не пьешь и не куришь

потому что твоя жизнь это оружие

ты гибнешь затравленный отчаянием

зажатый в тупик как собака

и когда ты хочешь ударить кулаком по дню

чтобы сказать: смотри, мои люди встают!

ослепительный блеск над страной!

это ты забыл тишину языка

муравьи ползут из твоего вопля

из гортани выходят слепые борцы за свободу

ПИСЬМО С ЧУЖБИНЫ МЯСНИКУ

Балтазару

арестованный говорит

я уже не знаю

не вопил ли Спаситель на кресте

но над лицом вьется первая муха

и помпон на берете охранника за окном

качается в воздухе как цветок

на стенах кровь

и сердце человечье замирает в груди

от страха что эта радость может кончиться

и вбирает мельчайшие крупицы тишины и промедления

словно собирает завтрак в дорогу для неуклюжего старика

который как в камере скрючился в собственном теле

арестованный утверждает

Ли Шань-инь советовал не верить дождевым жалобам:

"никогда не открывай своего сердца весенни цветам,

ибо мера любви суть мера праха"

я надеюсь ты сможешь узнать мои серые кости

в мертвом огне земли

а я - я отправляюсь странствовать

облеченный плотью буду лежать на верхней палубе

всем телом буду чувствовать корабельную качку

канаты дремлют свернувшись в тени

мачта будет выписывать в небе восьмерки

море будет волноваться море будет пахнуть морем

море будет полно дельфинов

чайки стаями будут скользить над сердцем

солнце будет при звуках человеческой речи

пронзать и жечь каждое волокно в деревянной каюте

а я - я отправляюсь путешествовать

арестованный признает

когда твои мечты стерты в порошок

и ты далеко от ближних своих выжидаешь во мраке

как корабельная сосна болезненно ждет языка пламени

и белый ветер жалуется в роще

чтобы утро понедельника как калека по-вороньи

присело на корточки у губ океана

ибо ты готов

трепеща и дрожа

откармливать червей и муравьев

и давать свидетельские показания глубоко в земле

я могу свидетельствовать

я могу описать цвета изнутри

стены черные сопли золотые

гной и кровь суть мед и сок смородины

которую на бастионах клюют птицы

я стою на кирпичах перед моим ближним

я есмь статуя Свободы

и прикосновение электродов

легко вырывает крик из моей глотки во мраке

я пишу лозунги кровавой мочой

на полу и на собственной коже

я не сплю

я задушен намыленными канатами собственных кишок

ломающих мой хребет

меня убили в вечерней газете

я лечу с десятого этажа неба

к людям на мостовую

и ты мясник

ты что уполномочен безопасностью государства

о чем ты думаешь когда ночь выставляет напоказ свой скелет

и первый захлебывающийся крик арестанта

сжимается

как новорожденный

залитый родовыми водами?

готов ли ты быть спокойным перед лужами крови

когда людей бьет озноб

и они обреченно дышат гибелью

в твоих руках?

застревает ли сердце жестким комком в глотке

когда ты прикасаешься к холодеющим конечностям

той же ладонью которой гладишь грудь жены?

ответь мясник

может ли акушерство которое ты

творишь во имя моего дальнейшего существования

может ли оно стать для меня очевидным

и на моем родном языке?

арестованный сказал

я не хочу умирать взаперти

я хочу быть просто повешенным в пустыне снаружи

чтобы сердце мое вернулось в холод рассвета

где горы как мухи облепили горизонт

где песок горит серебряными язычками

где луна падает гнилым обломком корабля

в голубую дымку

ответь мне теперь мясник

прежде чем ремесло твое стало твоим проклятием

прежде чем ты будешь поставлен

у пасти могилы

прежде чем тебе дадут последнее слово

перед воскресшими арестантами Африки

ЗАПАЛ

когда ты думаешь о родине,

ты видишь

судейские косички и очки; старую собаку;

утонувшую в реке лошадь; огнедышащую гору;

кусочек постели между беззубыми стариками;

темные фикусы и песок; тропинку, тополя,

дом, облака, небеса;

тростник; телефон;

все это ты видишь

когда думаешь о родине,

ты видишь также

"мы должны быть сильными";

нутро падали, полное мух и каверн;

гору - скотобойню из стен;

кулаки военных торчат, как знамена,

над тысячью холмов Наталя;

спящих в дерьме арестантов; ты видишь

шахты, изрыгивающие толпы рабов; вечерний дождь,

потрескивающий, как искры в вышине;

в тростниках гниет скелет карлика

когда ты думаешь о родине,

происходит эвакуация всех мыслей;

если нет дождя, ты оставляешь окна открытыми,

ты видишь, что звезды суть стрелы в ничто;

слышишь ли тогда еле слышное?

"мы народ, мы черные, но мы не спим.

мы прислушиваемся в темноте, как хищники жрут на деревьях.

мы прислушиваемся к своей силе, о которой они не могут знать.

мы прислушиваемся к сердцу своего дыхания.

мы слышим солнце, трепещущее за ночными камышами. Мы ждем,

когда обжоры, отяжелев, посыплются с веток

мы узнаем их по плодам их

или научим свиней лазить по деревьям"

x x x

как не спалось нам здесь на полу среди сквозняков

запах пламени и скипидара

холсты белоснежны ибо глаза пусты

странность ночи

и луна как улыбка где-то снаружи

извне

дни идут как времена года за оконным стеклом

облако лицо мокрые листья эти стихи

я хотел оставить на тебе свой отпечаток

я хотел заклеймить тебя пламенем

одиночества

ни одно пламя не поет так прекрасно

как лунное серебро если ты недвижима

и тело твое печально

я хотел извлечь из тебя эту печаль

чтобы ты могла открыться настежь

как открывается город

на светлом ландшафте

полном голубей и пламени деревьев

где серебряные вороны невидимы в ночи

и устами луны можно ранить пожар

еще я хотел чтобы могли смеяться ты

и твое горькое тело

и мои фарфоровые руки на твоих бедрах

такая темная боль в твоем дыхании

режущем слух

как часто бывали мы здесь

где остались только серебряные тени

я одинок из-за тебя и должен отвергнуть себя самого

из-за тебя я понял что у меня нет пристани

в пылающем море

БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

белая лошадь сегодняшнего утра

пасется на зеленой лужайке

за пенящейся каймой моря:

сейчас никто и ничто не запятнает нашу любовь

воздух полон морских чаек; наш отель называется

"белая лошадь" - так как уже наступило утро

уже идут рабочие с кривыми ногами в синих блузах

их воротники и глаза распахнуты навстречу ветру

несущему чаек и за стеной

море серое как твои глаза

днем: кто знает может наши сердца уже сломались

но ничто не запятнает нашу любовь

когда наступил этот день?

ночью мы лежали прижавшись друг к другу во сне

как высока башня мрака?

как могу я об этом писать?

толпа идет за знаменами - за тем ли

чтобы словами бороться со смертью? за тем ли что

улыбка на теплых устах? ибо звезды начищены

до блеска и сердечны как улыбки

может это ручное зеркальце мерцает высоко в темноте

может опрокидывается корабль

но мы едем без билета в лодках наших тел

и ничто не запятнает нашей любви

днем мы прячемся в саркофаге воспоминаний

перебираем ткани и безделушки привезенные матросами

с Явы? из Египта? твердые костяные ложки

и чужие музыкальные инструменты

все вышло из моды смерть избороздила моря

о моя любовь кричащие корабли плывут в глубине твоих глаз

я хочу чтоб ничто не рвалось в тебе чтобы белая лошадь

костлявый стих звездная проповедь

оставалась бедствовать у границы моря

и я знаю теперь: никто и ничто не уничтожит

нашей любви: наш корабль нагружен звездами и знаменами

косточки наших сердец добела натерты нашими устами

в зеркале отражается белая лошадь

НАПОЛОВИНУ АНГЕЛ В ТОНУЩЕМ КОРАБЛЕ

А

день начнет становиться короче

бабочки расшибаться о переборки

ни к чему разговоры

здесь конечно несколько южнее

словно пальмы восходят из сумрака

бакены зноя

но фруктовые деревья еще скудны

тощее время года

клинок ножа отощал

рана без малейшей крови

кому отчитаюсь?

и однако все же кое-что цветет

и закат тоже нежен

и похож на боль в адамовом яблоке

оплеванный цветок

мои ноги вязнут в пыли

одни лягушки упорно желают квакать

лягушки проповедуют о Боге

мы тоже спускались с тайных

перевалов, жена

до тех мест где воды лежат словно глаза

и в почве есть куски теней

так было прежде

моя жизнь слита с твоей

словно ночь повисла на губах дня

ночь это язык или дыханье?

если ты меня больше не хочешь

то я навсегда одинок

так одинок одинок буду именно так

в пасти смерти

собака завывает как шакал

на небо все в проклятых звездах

(здесь заканчиваю

рука слишком сильно дрожит)

Б

вот становится светлей

дворовый пес рычит и лает

словно денница передневала / взорвалась!

и день стоит потрескивая синий весь в огне

петухи кричат и захлебываются

(петухи умеют густо сеять всхлипы)

это утро моя любимая

и нет тебя здесь чтобы свет разделить на двоих

- также и мое стихотворение

да ведь это расстояние

белеет в глазах дня

если ты дымишь пером но можешь видеть!

В

ты ложишься на спину

глаз это снова глаз

солнце синее и пахнет травой

птиц мало

разве только пары диких уток

справляют свадьбы шумно вьют гнезда

так сейчас а потом облако

далекое прозрачное мимолетное медленно тает

мечта

я мечтаю о кораблях

о доме полном звезд

я мечтаю о любви

чтобы наша любовь еще светлей была

как светла вся земля

я мечтаю о мечтах

потому что я мечтаю о тебе

и я вижу окровавленного ангела

едущего на овце

он идет из такого далека

он плетется из последних сил

нет он больше не дикий чужак

нет совсем

он истощенный брат

ПОСЛЕДНИЙ ЭТАЖ

А

я живу в доме где полным-полно балок

вполне пригодных чтобы повеситься

иногда я играю как будто я уже покойник

и завязываю разговор с Господом Богом

но веревка никогда не выдерживает

нужда научит молиться

Б

ведь и луна и ветер умеют грустить

и облака это рукава

на которых луна оставляет блестящие следы;

повернись к горам спиной

горы - зеркала небес;

иди в пустыню

где все сурово и лишено тени

где солнце липнет к телу как навозные мухи

укрывающая и успокаивающая музыка

множества гудящих солнечных ресничек;

когда ночь - борт корабля

она не отбрасывает тени

слышишь ли ты как блестит далекий излом

слышишь ли ты как толпясь во мраке кашляют и шепчутся

слепые ангелы

(чтобы растаять в снегах можно убежать

туда где луна оставляет блестящие следы)

В

я пошел к столу

и стихи как мантия

ниспадали с моих плеч; на улице шел дождь

на улице шел такой мелкий дождь

что совсем не стучал по крыше;

мое окно распахнулось навстречу воздушному водопаду

но я спрятался в мягкой как морось мантии

сложенной в бессильные крылья

Г

иногда это тянется очень долго

пока не согреешься

и не уснешь

морось крыльев влажна

перед твоим домом высокая седая гора

высокая и седая как солнце

это зрелище никогда не захватывает

и за этой горой лежит Африка

ты копаешь туннель сквозь собственную жизнь

чтоб выползти назад

к солнцу

Я ЕСМЬ АФРИКА

В 15.34, 23 июля 1971 года, в среду

я взлетаю над бездной, именуемой Африка

(на губах изменяется это имя, словно хамелеон),

над Ливией, над Бенгази,

над красной землей, где нелепые облака,

как белые слоны, пасутся в собственных тенях,

там полоска Средиземного моря,

сверху и снизу небесная синева;

повис бы над тобой, Африка,

почва моя, единственная действительность,

скрытая за темными очками обозначенность

тем, что знание белых нелепо, что-то вроде слонового облака,

что оно должно охранить

от нестерпимого блеска твоего великолепия.

Это не слезы сожаления, не слезы скорби;

Африка, мое сердце отламывается от твоих скал,

Африка, страна моих предков,

где отец поглядывает вдаль, ожидая меня,

и стволы деревьев неподвижны,

материк, где мать моя может при помощи колдовства

выстроить дом из раковин и солнца,

область, где восстанут мои товарищи.

Во всей безграничности человекобытия: Африка,

я плачу оттого, что ты - жизнь моей жизни,

оттого что я буду жить тобой вечно.

Сейчас я есмь слово от тела моей страны,

моего материка, моего прошлого,

сейчас я знаю, что мы уйдем далеко вперед,

если перешагнем через собственные привычки,

что мы должны разрушить микрочеловеческую структуру

рабства, незнания и разобщенности,

чтобы помочь тебе:

опоясанные выше и прочней твоих гор, крепче твоих лесов,

жестче и неукротимее твоих пустынь, богаче твоих берегов,

плодоноснее твоих равнин, вольнее твоих рек,

тяжелее твоих утрат,

каждый человек и все твои люди,

Африка,

чувствуют в себе зерно революции,

мы будем такими, как ты:

днем и ночью, где бы ни находились.

Африка черной мечты!

Африка, я плачу, ибо силен!

Африка, до свиданья!

ISLA NEGRA

На смерть Пабло Неруды

...одинокие сосны прямые как свечи

растянувшиеся на спинах облака

ветер дует в сторону моря

пенящегося восклицательными знаками,

остров - дыра в воде

вчера сегодня завтра

и твой город: там сейчас пошел дождь

шествие - седые товарищи вышли на улицы

(раненный зверь жрет свои внутренности)

жених - ты; неужели ты?

кепка сдвинута на один глаз

белый стебель дыма изо рта

и бутоньерка в петлице

потому что ты сегодня венчаешься с землей, hermano,

сегодня мы отдаем тебя

пара венков красных как кровь

словно флаги рабочих у гроба

мы следили за твоей смертью день за днем, Неруда,

о, тебя гнали далеко, до самого края земли

(это рай? это ад?)

по растерзанным улицам Мадрида

где Лорка лежит и пули в груди у него - семена

мимо седых детей Барселоны

и жутких мертвых зверей

через границы

с Испанией в сердце твоем

прочь от античных но все еще пульсирующих цивилизаций

вместе с биеньем металла и камня в твоих жилах

над горными пиками Андов

над алтарем солнца

в новый рассвет рассвет человека

под бомбардировщиками янки

по гниющим горьким и черным полям Вьетнама

вперед! всегда вперед!

вместе с рабочими и крестьянами

в бронзе твоих строк

И ВНЕЗАПНО ЗЕМЛЯ ПРЕВРАТИЛАСЬ В ОГОНЬ

"и тогда люди сказали: хватит!

и встали и пошли..."

мы следили за шагами твоей смерти, Неруда,

дождь словно тоже пристроился в погребальный кортеж

через твой родной город

Сантьяго, Сантьяго что сверкал

для всей остальной Америки,

Америки пролетариев

где сегодня на улицах танки,

где голоса замученных стонут за стенами

где ливень солон и ал

их мы тоже знаем - генералов и банкиров

с ухоженными ногтями и подмышками пахнущими лавандой

и ночных солдат что с бранью вышибают прикладами двери

в домах где читают книги

чтобы малейший огонек знания свободы правды и гордости

удушить

убогие кретины - словно можно звезды

повыдирать с корнями!

в нашем теплом климате они тоже произрастают в тени

респектабельные психопаты именующие садизм "безопасностью"

сторожевые волкодавы кровопийц

лакеи доллара шантажисты

угрюмые гориллы с мозгами из жевательной резинки:

тонкие усики темные очки

подслушивающие аппараты микрофоны словно крысы в каждой щели

сообщалось, что Альенде покончил с собой

мы узнали о его изувеченном трупе

который стал флагом

стал красным флагом

прямо в президентском кресле

и кровь на улицах...

у стены стоишь ты натянутый как струна: "И ЗА ТЫСЯЧУ ЛЕТ

НЕ УДАСТСЯ ВЫВЕСТИ СЛЕДЫ

ТЕХ ЧТО ПАЛИ ЗДЕСЬ"

хотя поэт умирает

след его остается дыханием на зеркале: ты умер, Неруда,

и с твоей смертью мы начинаем последний разговор:

что с того что твой рот полон земли?

слова тоже всего лишь груды мусора

которые сбрасывают в яму

потому что слова не растут

но взрываются

в черной дыре отсутствия

в жестокой земле мечты

а мы остаемся

болтать и ходить по нужде

СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ

...одинокие сосны прямые и черные

могила - зеркало

ты - жених, ты - плоть-и-кровь,

и море полно тишиной как земля

вчера было слишком рано

завтра будет слишком поздно

СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ

LIBERTAD O MUERTE

СМЕРТЬ И ЛЮБОВЬ

ты лежишь в гробу

словно против воли

лицо, что оно выражает? страх?

будто ребенку в темной комнате

страшно до слез:

"Открой! Открой! Задыхаюсь!"

да, в жизни ты был ребенок

в огромной комнате жизни

одновременно тяжелый и грациозный словно каменная ящерица

с голосом будто шелест ломающегося тростника

но порой

клокотала во рту у тебя испанская речь

и молнии били из уст

иногда твое слово было как радостный дождь

как чудесные струи дождя, что стекают на женские плечи

потому что порой ты был один только голос

а потом твое лицо

снова краснело, лоснилось, старый ацтек, никак не бедняк,

оратор, поэт,

тишина и порядок эта стеклянная крышка

с венками на твоем гробу: обломки обыска, истерзанные книги

в твоем доме

твоя смерть, посол, выше понимания псов,

так что все равно они должны придти чтобы осквернить уцелевшие тени;

голос, что ускользнул между пальцев и со штыками

они идут на стихи

(но слова отзвучали

и голос истаял среди ночных деревьев)

солдаты с дубинками оцепляют могилу

кругом и стой! коль скоро мертвых не отдашь под расстрел;

а в процессии, глянь, из бедных кварталов, из закоулков, смотри,

рабочие с женами и детьми, друзья, политические изгнанники:

потом: интернационал...

"Вставай, проклятьем заклейменный...

Это есть наш последний..."

ИЗ КАПСТАДА В РИО

великая земля горькая и сухая

страна, где почва дрожит и содрогается

где вулканы едва остыли...

Столовая Гора - корабль, перед носом которого

взлетает над гребнями парусов океанская пена

ибо ветер вздымает

вихревые пески снастей

подобно бабочкам восточной поэзии

но буруны здесь будут повыше

безлюдье и дикий простор поближе

к плоти

изящества здесь маловато

никаких королевских печалей над разбитыми царствами

единственная косметика - свинцовые белила смерти

но как бабочки из поэмы

ищут ветра праздные яхты:

СТАРАЯ СЛАВА, ДЖАКАРАНДА, КОНКОРД,

АЛЬБАТРОС, ЛЕДИ РАНГУНА, ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР,

ВСПЫШКА, ЗОЛОТОЙ ГОРОД, СЕРЕБРЯНАЯ ЛЕНТА,

ИМПАЛА, л'ОРГЕЙЛЬ, БУКАНИР, СКИТАЛЕЦ

И ДАБУЛАМАНЗИ - "Разрезающий воды"

лодки и крылья и птицы и паруса, взявшие курс на Рио

скользящие мимо острова Роббен,

где заключенные без сомнения слышат

хлопанье парусины под солнцем

и плеск свободно бегущих вод

и пунктирный свист летящего к горизонту вольного ветра

слышат и грезят, что кто-нибудь

высушит эти воды

и посуху пройдут они через Фалс-бай

к обетованной земле...

от острова Роббен

к обетованной Капской земле...

загорелые парни цвета бронзы

ставят паруса и огибают буруны

в ознобе и веселом волнении

как в стихотворных ритмах

мимо, все мимо и мимо острова Роббен

проплывают - СТАРАЯ СЛАВА, ДЖАКАРАНДА, КОНКОРД...

старики с пепельно-серыми лицами

низко склонившись, пересчитывают и делят между собой

крупные белые зерна соли

(ДЛЯ ДЯДИ МАРТИНА)

узкие тропки к вершине кряжа Каугаберге

зыбкие под смертельным сиянием солнца

где темнота обнимает мир за вершины

едем верхом все выше туда где дом

озарен так бесспорно взошедшей луной

дом который стоит как отдельное слово

сказанное на его языке

в доме свет:

это славно,

нам радостно

здесь нас ожидают

угли в камине еще багровеют

там где очаг там и беседа

свежий домашний хлеб

повидло из абрикосов и тутовых ягод

мы смакуем вино

мы выходим из дома и все еще слышим тепло

очага или собственно дома чего-то такого

чем согревается жизнь

так славно так хорошо

все здесь и больше нигде

только так и должно оставаться

и больше нет ни гостей ни хозяев

и нам радостно

мы пробуем воду что бьет

из горных ключей

мы смотрим на древние кряжи и пики

словно темная стража обступившие озеро

на звезды которые выше вершин

Крест над лощиной на юге

и на все остальные

они огоньки на дочерна выжженном поле

дом озаряем луной

и лягушки время жуют

растирают единственным зубом

и сверчки возносят хвалу

взойдущему завтра светилу

и нам радостно

мы не знаем как здесь называются звезды

деревья красивы однако темно

и этому веришь не видя

темно

мы слышим что здесь хутора

названы явно с горя

холодно и тяжело:

Неудачье, Нищий-Провал, Безнадега,

который всех выше тот зовется Проклятой Дырой

но это только слова

все равно хорошо

и нам радостно

быть с тобой

да не погаснет свет в доме твоем

да будут лягушки вовеки петь о тебе

да будут яблоки слаще с каждым годом

и лоза виноградная все зеленей над беседкой

да будут друзья приходя приносить вино

да будет тобою построенный дом

навеки пропитан геранью и коркой лимона

да будет твоя земляная стена

не сразу равзеяна ветром

да будет вода в кувшине еще светлей

да будут звезды горы и тишина

оберегать тебя и твою семью

нынче и завтра и каждое утро и вечер

и каждую ночь во все твои долгие дни

* "Дядя Мартин", он же "дядя Дао", философ (даосист!), которого

Брейтенбах навестил в январе 1973 года в его доме в горах

Каугаберге. Нигде в книге Брейтенбах не произносит его полного

имени.

x x x

Мне больше не нужно вспоминать вас по именам,

ни к чему подтверждение факта вашего бытия:

дедушка Ян, бабушка Анни, дедушка Хендрик, бабушка Рахель,

и дальше

седые ветви родословного древа.

Ныне земле в единую корку

впечатала их,

и тех, кто был до них,

о святые

черные, желтые

хозяева Африки.

Просит воды страна и обретает кровь

страна, в которой сокрыт огонь.

Что же в остатке?

Почерк неловкий,

рассказ о былых величьях,

вдыхание жизни в седые руины,

и в отпечатке стопы

видение гордого танца

воинов прежних

у костра, где счастье - ветер и звезды,

неожиданно инстинктивно

восстающее в памяти!

Черными и голубыми глазами

прошлое смотрит, видит вдаль, в глубину,

грезит, запоминает

и вновь исчезает,

захлестнуто валом злобы, и страха, и боли.

Эта страна мемуаров,

эта страна безо всякой истории,

эта страна мертвецов,

моя страна, твоя страна, наша страна.

Эта страна просит воды и обретает кровь,

эта страна, в которой сокрыт огонь.

ПЕРВАЯ МОЛИТВА ГОТТЕНТОТСКОМУ БОГУ

Они говорят, о творец, старики говорят,

что ты основал небесные земли и поля и все то, что

вращается, и растет, и страждет, и умирает, и

во тьме прорастил страусовое перо, и

виждь! там от него родилась луна!

о древнейший из древних, воспламененный любовью,

пожирающей возлюбленных, отчего же

ты не сохранил их потомков и дал им

кануть во мраке? Отчего ты покинул то, что из праха

воззвал?

Там, в небесах, огоньки и луна холодная,

словно башмак, дым черной жалобы смешан

с тьмой, его не увидишь

потому что ты сотворил нас черными,

словно пыль в чужих землях.

Так услышь наш дым и нашу пыль

и покарай тех,

кто унизил до рабства

сотворенных тобою людей!

(ОНРУС)

намертво знаю что будет так:

я умру и в райских одеждах

спущусь

провести выходные

здесь

где солнце сплетает ковер из лучей

надо всем

я пойду по этой тропе

к излучине где молочайники

и акации тянутся ввысь

в живучее небо

вверху гора позади море

там видны за деревьями

я буду жить в подлеске там же где кошки

буду проходить сквозь стены

сквозь время свернувшееся в материю

текучее и распадающееся чтобы жизнь оказалась в остатке

и когда вы придете сюда отдохнуть

я без спросу пристроюсь к вашей компании

буду глядеть вам в рот и ловить слова

и ночью на кухне искать остатки печенья

(да простят меня мыши)

я не хочу вам мешать

однако вы будете знать что я где-то рядом

потому что

днем я займусь окраской моря в зелень и в синь

ночью займусь зажиганием звезд

взгляну на звезду и готово

* (буквально "Непокой") - приморский городок к юго-востоку от

Капстада, где в январе 1973 года Брейтенбах виделся с крупнейшими

южноафриканскими писателями - Эйсом Криге, Яном Раби, Джеком Коупом.

x x x

Снова накатывают валы

белопенные

и голубые

накатывают из океанской лазури,

чтобы разбиться о здешние скалы под визгливые крики чаек,

тогда из моря выходит смерть.

О Капстад,

о Капстад, куда уплываешь ты?

Возле Си-пойнта сидят на пляже морщинистые старики

и спорят о том, чья болезнь хуже,

и о том, сколько градусов нынче в Нью-Йорке,

сидят и спорят со смертью

и порою видят еще вдалеке корабль

по дороге из Лемурии в Атлантиду.

Они еще больше ссохлись, они темнокожи совсем,

оттого что давно сидят здесь и ждут:

старики, греющиеся на солнце.

В Париже снег вяжет седые свитера для домов и церквей,

в Париже ветшает изнанка города,

исчезающий свет лежит на улицах,

и старички, закутавшись в серые тела, ловят солнце в вине

по дороге - от виноградной крови к сиянию болтовни.

О Капстад,

о гнездо солнца,

я должен лечь и молиться голубизне

твоего страшного неба.

Благослови, Отец,

нашу еду и питье,

Аминь!

И подавляя зевок:

А-аминь!

Не забудь меня, возьми меня к себе, о КАПСТАД!

И тогда из моря выходит смерть,

чтобы разбиться о скалы, где чайки кричат.

Накатывает из океанской лазури, пылая белой пеной,

накатывает,

накатывала,

будет накатывать,

накатывает,

как во все времена...

ВЬЕТНАМ, И СМЕРТЬ ПО ИМЕНИ АМЕРИКА

когда бы я был велик

кричал бы я небесными птицами

и всеми зверьками полей

просыпающимися к ночи

о вашем бестрепетном сопротивлении

о его героях

пусть птицы и звери

ослеплены и отравлены

но Вьетнам будет жить

и народы поддержат вас!

когда бы Африка принадлежала мне

я подарил бы ее вам в утешение

ее изобилие отдохновенные плоды земли

чтобы вам никогда не пришлось

искать пристанища

не пришлось дрожать

но и без того Африка подняла ослепительный щит

для защиты от металлически-белых крыльев смерти

вы показали нам: человек может выстоять и один

с одним только сердцем с одними легкими

с одними глазами - он может дать отпор

и народы поддержат вас

о мужественный Вьетнам

где найдутся слова

чтобы постичь твои раны

и передать бесстрашие?

но знай:

солнце каждого дня - колокол что звонит

по ребенку

испепеленному напалмом

и луна каждой ночи - сияние вечной памяти

с нетленной истлевшей возлюбленной

и огненной боли превозмогшей себя

а мы - мы можем только предполагать о том

что должны чувствовать вы

но благодаря вам мы крепче на излом

достойней будущего земли

будущего босоногих ребятишек

там где сейчас проливается ваша кровь

вырастает дерево свободы

его рдеющие плоды

для каждого из нас

вы искупаете собственной жизнью

наши жизни

потому что вы бьетесь там где смерть

падает с неба

чтобы открыть гробницы

и сделать черной траву

вы - сердце человечества:

Вьетнам, о Вьетнам...

Вьетнам, о Вьетнам...

x x x

Я хочу умереть и уйти к отцу

ногами вперед в Веллингтон.

ослепительный в свете воспоминаний

о мрачных и темных комнатах

о звездах сидящих на крыше подобно чайкам

и ангелах копающих червей в саду,

я хочу умереть и взять совсем немного вещей

в дорогу

через холмы Веллингтона

сквозь деревья и сумерки

к моему отцу

солнце будет биться о землю

ветхие петли будут скрипеть под волнами ветра

мы будем слышать жильцов

топающих над нами

и стук шашек на заднем крыльце

- ну и плут мой старик

и перед сном

новости по радио

братья мои друзья до гроба

не надо дрейфить: жизнь еще держится

словно плоть на наших костях

но смерть беспардонна

мы приходим и уходим

подобно воде из крана

подобно вдоху и выдоху

подобно тому как приходят и уходят:

наши кости хотят на свободу

так идем же

как только умру со мной к моему отцу

в Веллингтон где ангелы копают червей

чтоб выуживать в небе жирные звезды

дайте нам умереть истлеем не будем тужить:

у моего отца был изрядный дом с меблированными комнатами

* Веллингтон - городок в Капской провинции, где прошло детство

Брейтенбаха.

СТРАНСТВИЕ

1

неба нашего лазурь *

но в наших небесах буйствует пламя

серебряное сияние в деревьях на фоне гор

и многое ослепляет здесь

как будто тебя внезапно ударило током

ни конца ни начала

- я кажется умер

моря нашего глубины *

уже ни одно море не благосклонно к белым

пена течет из Европы

нефтяные танкеры тысячи гниющих китов

леса молочая скручены страхом

завтра эту гниль ничем не смоешь

- я кажется умер

холмы и равнины и тучи мошкары

а дальше только пустыня

где не нужно никакого имени

ты - это и есть твое имя

ты - безымянный некто

господи, поглоти нас!

- я кажется умер

когда обуглятся спаленные зноем холмы

и разгорится ночь

обведи взглядом межзвездную черноту

подобно воде меж деревьями в плевках цветов

где сотрясает ветер спрятавшееся ничто

ветер пустых жилищ

- я кажется умер

заповедник для диких животных

родина усмиренного народа

мы видели как человек в лохмотьях идет по следу

не присаживаясь не давая покоя мускулам обтянувшим скелет

исконный житель изгнан внутрь страны изгнанию нет конца

глубже и дальше там хватит земли чтоб вместиться в его глаза

- я кажется умер

придите же вы божества подобные кричащим птенцам

единение - сила

фермы местечки города пригороды

центры где хватает за горло музыка

и псы которые понимают только африкаанс

плодятся и множатся чтобы терзать народ всенародно

- я кажется умер

моя страна о полная крови кишка

и любовь жесткий стержень разрывающий плоть

сегодня мы странствовали как слепец

бредущий из края в край и обратно

пламя небес лижет нас сквозь стекло

мы угасаем мы умираем жизнь позади

- я кажется умер

2

день встает на востоке

над синей землей пересеченной белыми гребнями волн

над рыхлыми плантациями сахарного тростника

день светел

все чем наделены небеса

все что создано светом

внизу на земле

принадлежит людям

в горах больше нет богов

ночью луна - пустой дом

боги некогда были людьми

наша любовь - царство богов

день делает горы большими

и летит как пламя через пустыню

наш народ пьян от света

каждый находит приют в собственной тени

через строй небоскребов города

через белые деревца ферм

один человек кричит о-ээй

другой откликается

через времена года и непогоду

через печали и урожаи

через равнины и горные склоны

траву и охоту

день летит и летит

пока не спускается вечер

к холодному морю

к самому берегу смерти

ночь встает на востоке

как вал морской набегает на землю

поглощая сады и виноградники

день которого не переплыть мотыльку

о-ээй кричит один человек

другой откликается

благодать благодать благодать почиет на этих местах

смерть - кровь в наших жилах

3

таков человек

таково его старание быть человеком

влеченье к любви

и признанье друзей

вы зовете и нет вам ответа

здесь будет резня

кровь потечет из садов и улиц

факелы флаги свободы

стервятники сядут на всех верандах

отелей с кондиционированным воздухом

улыбки щели прищура снизки серебряных игл

и еще тараканы в похлебке

грузовики набитые солдатами дети на крышах

белый бог всплывающий в бункере белой разбухшей тушей

крики выстрелы зубовный скрежет

как большие красные звери поставленные на колени

среди скелетов разорванных взрывом домов жующие коровы

вой сирены

и ручки лопат облепленные муравьями

апельсиновые деревья обрастают фабричной пылью

вы зовете и нет вам ответа

таков человек о любовь моя

вы зовете и нет вам ответа

такова смерть эта кровь в наших жилах

свобода или смерть

* строки из государственного гимна ЮАР

x x x

Чужак

когда у тебя захватит дух

и покроются влагой глаза

от прелести нашего утра

от свежего ветра шелестящего в кронах

от синей птицы солнца пылающей в небе

тогда внемли:

сам по себе я безголос

я - только старая голосовая связка моего народа

вздох его сердца

очевидный как смерть

и все сказанное мною

лишь эхо

внемли же

внемли же на этой земле

все ближе новый мятеж

в мире новый раунд борьбы за свободу внемли

это солнце поющее в каждом зерне

славящее крестьянина и рабочего

внемли попутному ветру

запах земли справедливость

внемли

и ступай своей дорогой

никому не сладить со смертью

но наша крупица в тебе останется жить

(ЧЕРВЬ В АФРИКАНЕРЕ)

старое сердце, мы оба

идем очень долгой дорогой

мы вернулись в эту страну

что же теперь тебя гложет и гложет?

баас, я обязано грызть,

я червь живущий в тебе

я выпью твои глаза

купаясь в твоей крови

но сердце, зачем?

я дал тебе горы и море

и солнце и грезы и берег морской

и все чего только захочешь

господин, мне всего слишком много

я всецело твое: и стук

и скрежет что гложет тебя

тоже часть твоей жизни и смерти

грызу потому ты и жив

x x x

Словно ты изнемог

и навзничь упал

под высоким деревом

даже пыльной винтовки не скинув с плеча

и следишь как сумерки

сгоняют к дереву птиц

и ветки все до единой

устилаются звездами

и затылок луны

золотистый и нимбоволосый

облака рассекая лучами волос

тонет все глубже во мраке

пока побледнев от рассвета и слез

не увидишь что птицы внезапно

взмыли тучей и падают вниз

чтобы выклевать трупу глаза

здесь лежит твоя смерть

ожидает в тебе,

звенящая тишь;

чудо

x x x

Седые слезы отца

медсестра тебе щупает пульс

ты не хочешь болеть

впрочем у медсестер красивые ноги

за окнами синие горы

осадок что выпал в огромной воздушной подушке

вершины деревьев блеклы от пыли

и когда мы опустимся в землю

синие горы останутся жить

и шуршать на ветру пыльные кроны деревьев

я прощаюсь с тобой ты всхлипываешь

я никогда не слышал этого прежде

я кладу ладони тебе на седую голову

но не могу благословить ибо не могу молиться

седые слезы у тебя на щеках

влажны твои рукава

свидимся ли еще хоть раз?

в море без счета жемчужин в небе без счета звезд

НА ЗАКАТЕ 12-ГО АПРЕЛЯ

прощанье:

в прежние времена

мы прощались бы по другому

вечер перед твоим отъездом

мы провели бы

в кабачке у реки

в компании музыкантов

и юных красавиц

солнце клонилось бы долу за ветвями деревьев

окровавленным лебедем

прилетевшим из дальних земель

и умирающим здесь у воды

ибо некуда дальше лететь

там в журчанье речных речей

всплывает двойная глубокая нота

словно дрозд рассмеялся над этим вечером

ускользающим и невозвратным

сердце осени в теле весны

и мы поднимаем все выше стаканы

чтобы кровь лебединая в них напоследок искрилась

рукавом промокая последние капли

обметая последние крошки с усов

второпях обсуждаем последние вести

подбиваем последние бабки

и снимаем последние мысли

друг у друга с кончика языка

"Не забудь, всем и каждому куча приветов,

друзьям и домашним,

еще поцелуй за меня стариков,

и, пожалуйста, пройдись за меня

мимо старых тяжелых гуав

в неподвижных одеждах,

мимо гардений, благоухающих перед верандой,

до восхода луны

пройдись - словно я и не выгнан оттуда..."

"Власть имущим не следует знать

что за боль пожирает меня изнутри

как я врос и живу несмотря ни на что

только там,

и пойми, разве нет унижения в том,

что на севере ищешь спасения

от крокодилов?"

"Друг, надейся, - унынье - советчик плохой;

завтра ты уезжаешь,

я уверен,

свобода придет,

как приходят к земле плодоносные соки

от могил лебединых..."

окружат и закружат нас шелесты звезд

мы услышим

пред ночью склоняются купы дерев как под ветром

и собака соседская лает

незримо полощутся влажные флаги в гортани

ночь бесконечная тишь бесконечная речь

о вине философии замыслах женщинах книгах

и спозаранок в холодном

зале как бы устеленном серым пеплом

содрогнусь очнусь

в одиночестве

и побегу

к тростникам по колено ступившим в тину

гладь беспечная слезы в глазах отразит

твой корабль исчезает качаясь в лазури

и смахнув рукавом исступленные слезы с ресниц

небо облако дерево в воду роняю

их волною уносит все дальше и дальше...

но такого давно уже быть не может:

мы теперь не поэты

висит многослойная пыль

в зале над серебристым потоком струящейся к трапам толпы

а в небесах

дымные вымпелы и несмолкающий рев

пламени заключенного в реактивных моторах

мы ничто

нам не о чем говорить

ты хмуришься в предвкушении

утомительно долгого рейса

я подавлен

неизбежностью возвращения

в убеленный сединами город

сердце сединами убеленное

я довольствуюсь пивом, ты лимонадом:

"не забудь, передай приветы всем тем

впрочем, ты знаешь, кому..."

"скоро ли свидимся снова

поди угадай..."

слова глотаются

и переваренные навек выпадают из памяти

объявляют посадку

словно ветра порыв ниоткуда и мимо

ты возвращаешься на родину

она не моя

ты возвращаешься на родину

она больше не моя

* Стихотворение примыкает к книге "Одно лето в раю", где

все главы озаглавлены датами, последняя - 30 марта 1973 г.,

т.е. 12 апреля Брейтенбах уже был в Париже.

КАЗНЬ ГАРРОТОЙ

Сальвадору Пуйгу Античу

Там, в камере, ждут накрахмаленные господа,

черные костюмы, сигаретки на нижних губах,

и у каждого муха на лбу;

в тихой тюрьме в умирании ночи

шаги прозвучат, словно выстрелы в упор.

Выстрелы в ночь, туда, где ни врага, никого;

он будет плотно пристегнут к деревянному стулу,

и воротник замкнется у него под затылком

(он не должен захрипеть - это некрасиво);

палач за его спиной, за его головой, за его душой

начинает вращенье стального винта

рукою, что проклята до скончанья веков,

пока не сломаются шейные позвонки.

Слишком для многих день никогда не настанет.

Во дворце под надежной охраной, как муха в утробе гнилой,

сидит палач-старикашка, заплывший жиром,

он проводит концом языка по вставным зубам;

шаги звучат, возбуждая его ослабевшее сердце.

* Борец каталонского Сопротивления, казненный гарротой

(удушением) в феврале 1974 года.

КНИГИ, ОНИ ЖЕ БОМБЫ

Моему мертвому брату, Тиро

Был живым чернокожий человек по имени Тиро, Абрахам

(и Тиро лежит в луже крови),

он хотел в университете научиться наукам

(и Тиро лежит в луже крови),

стал преподавателем, воспитывать, учить

(и Тиро лежит в луже крови),

но еще задолго до отправки в Живомертвию

ему пришлось покинуть родную страну,

поселиться в деревушке под названьем Габороне,

в стране под названьем Ботсвана, в пустыне,

где его слова зажигали между тем повсюду

огоньки борьбы за свободу...

Но белый господин решил, что каждый черный

должен помнить свое место, а не то...

и белый господин прислал по почте книгу для Тиро,

и Тиро лежит в луже крови,

и Тиро лежит в луже крови,

и Тиро сердцевина пламени в алом пламени.

* Тиро, Абрахам - южноафриканский политический деятель,

скрывавшийся в Ботсване; агентами претории ему была прислана

из Европы посылка с книгой, содержавшая пластиковую бомбу.

"ПРИДИ ВЗГЛЯНУТЬ НА КРОВЬ НА УЛИЦАХ"

незрячие видят: начало ночи в самой себе

когда кровь еще безобидно чеканит шаг в ритме сердца

как часовой на верхней площадке башни

на гребне горы

когда птицы еще в плотно натянутых

жилетках с оранжевыми разводами

рвущимися от песен, еще тишина звенит напряженно

как новенький гвоздь загоняемый в живое дерево

когда город еще прикрывает окна гардинами

когда двери еще поскрипывают на каждой улице

но смерть налицо: ликвидация всего

существовавшего вокруг тебя - благодаря чему существовал ты;

сердце вырванное из дома как одинокий гвоздь

смерть в том, что тебя нет; смерть глуха, слепа, бессловесна

смерть в том что ты никогда не существовал

ты даже не отсутствуешь потому что не присутствовал

и ты мертв:

но приди взглянуть на скользкие мостовые

на мертвых

в зеркале кровавых лужиц

на лица прикрытые несвежими газетами

со старыми новостями

которых уже не прочесть остекленевшим глазам

на бродячих собак робких и наглых - от голодухи

выходящих из серости утра дрожа и храбрясь - только от голодухи

чтобы облаять остаток мечты о социализме

приди взглянуть на солдат и на янки,

ныне святых заступников Сант-Яго

приди взглянуть на мух и на пыль и на сталь,

открой глаза, Неруда,

и приди плакать о твоем народе.

(СТИХИ С ПОЧТОВЫМ ГОЛУБЕМ)

Моя любовь,

здесь я мертв,

глаза и рот от навозных мух окружила зелень,

но из этого страшного места,

тихого благодаря закрытым воротам и зарешеченным окнам,

я вижу тебя по ту сторону

крепких стен форта, заграждений,

баррикад и рвов, окруживших колонию,

по ту сторону лениво ползущей пустыни,

по ту сторону шорохов дождевого леса,

за далеким мерцанием моря.

Я говорю с тобою,

моя любовь,

в золотом городе Риме,

в этом полном золота кладбище я жаждал видеть тебя.

В моих глазах - уста твои полны жемчуга

и волосы черны как вороново крыло;

ты стоишь как кипарис;

кожа твоя играет солнечными зайчиками,

словно доспехи храброго солдатика

или панцирь смелой маленькой черепахи.

Я увидел тебя, и мой ужас воскрес,

волнение другого материка.

Я боюсь твоих закрытых глаз,

это гложет меня как червь.

Чтобы увидеть тебя, я лечу

вдоль Чивиттавекья и дальше, держась берега

с красными домиками, вокруг которых

сушится белье на веревках и шепчут сосновые рощи,

а дальше в туннелях гулко свистят поезда,

к морю сбегают виноградники и финиковые пальмы.

Генуя, вот и граница...

Любовь, любовь моя!

По ночам твой страх бьется в окно, как слепой мотылек.

В Ницце из толпы отдыхающих призраков

к тебе не приходит уроженка Прованса,

женщина с твоими глазами, обращенными к югу,

откуда нет новостей.

Я чувствую, как ты сжалась,

сколько силы в тебе, сколько слабости!..

Я знаю, тот, кого ты ждешь,

это совсем не я.

Он будет стар, как снег, пролежавший всю зиму в яме,

или как ветер, пролетевший все наши земли,

но он приведет вместе с собой и меня.

Будешь ли ты ждать нас?

Пожалуйста, не тоскуй,

будь такой, как я тебя вижу, - радостной.

Помни, что наше время в твоих руках и губах,

сберегай нашу радость и убивай нашу боль,

радуйся, как радуются праздничной стране моей мечты,

потому что ты - зной моих пальм,

ты - зерно моих фиников, ты - скрытый огонь моих дел,

ты - дыхание моих уст.

О моя любовь!

Взгляни, я возвращаюсь

на невидимой этой бумаге,

слепоглухонемой,

я пишу тебе без конца.

(СТИХИ НА ТУАЛЕТНОЙ БУМАГЕ)

Все бывает - быть может, еще через пару дней

это большое кирпичное здание, в котором я нахожусь,

его цементные коридоры и стальные переборки

все грани сотрутся, останется только свет,

одинокий старик, поддерживающий огонь в высокой башне:

тюрьма станет для меня монастырем,

затерянным в горах.

Плотно скатав подушку,

сооружаю подставку для коленей,

пытаюсь сосредоточиться, глядя в стену прямо перед собой,

внутри священного пространства,

но в ушах навяз ненужный шум

сухо звучащего деревянного гонга.

Я скрещиваю ноги и делаю глубокий вдох.

Может быть, я сумею вдохнуть небытие, так

что уже не вернусь к действительности?

Но: сквозь стены ломится вся моя суета,

обострившиеся желания, яркие

образы моего распятого мира

как долго будет эта страна жить у меня в памяти?

Это сердце не сможет отупеть в бездействии!

Я буду оплакивать великую жизнь,

до тех пор, пока мой труп не выбросят на деревенскую площадь,

где его сожрут собаки

и потом удобрят им поля:

НЕБЫТИЕ И СМЕРТЬ - ОДНО И ТО ЖЕ!

Но и это сотрется

священное внутреннее пространство

станет садом радости для ночных птиц

и луна обрастет перьями!

Но и это сотрется:

плотно сходятся трещины, срастаются осколки,

в бесконечном пространстве я буду слышать

только собственное дыхание,

вдохи и выдохи,

до тех пор, пока они переливаются один в другой,

до тех пор пока я дышу.

Когда свет из башни

сольется с белой стеной,

я буду сидеть в сугробе солнца,

а моя отрубленная рука будет лежать

снизу на записной книжке

цветок для тишины.

Тюрьма - вокруг,

путь бесконечен,

но какое мне дело до всего этого?

ГОСПОДИ, УСЛЫШЬ

Господи, услышь песню приговоренных,

удавленных пуповиной виселичной петли:

услышь вой тюремных вагонов,

сухие щелчки выстрелов,

словно треск хрупких маленьких косточек

сброшенного с небоскреба зайца;

услышь, как взрываются звезды,

ибо ночь - капкан, и день - засада;

услышь тех, кто рыдает белозубыми ранами ртов,

обесчещенных падших нищих,

мужчин, потерявших мужество,

женщин с черными животами,

полными черной боли и черных звезд

потому что хватит, хватит, о Господи!

Ты говорил нам, но теперь спроси нас, Господи,

потому что здесь в наших глазах

майский день,

майский день нашего сердца

Господи, склони ухо к земле и услышь

и плюнь потом на твое зеркало.

И узри в воздухе дыру, которая велика

и с каждым мгновением ширится от безмолвия.

ТОЧКА ЗАМЕРЗАНИЯ

Солнце стоит высоко, оседлав небосвод,

роняет холодные капли - мерцающий льдистый конус,

шерсть пламени холода. Дребезжание,

ставшее камнем. Оседлав небосвод, солнце горбится

в лиловатом окрестном небе, образуя

зеркало: в нем ни единого отражения,

только бледноватый сгусток.

Напротив стена купальни, стальной лист,

в котором плавают зыбкие силуэты долгосрочников: бриться

предписано, но глотку перерезать непросто,

шейная артерия глубоко. Яблоко сердца гниет в груди,

в запястьях пульс - толчками поезда.

Сейчас - отсидев в одиночке уже не знаю сколько

странным образом обнаруживаю в камере зеркало: зрачок

застывшей воды; но под холодной пленкой

подсадная птица: бледная морщинистая обезьяна,

может быть, китайская, дикие ужимки, жесты,

едва встречаемся глазами. Слой на слой, гримаса на ухмылку,

серый пепел. Рот ее - кровавый мрак

сердцевины яблока. В глазницах - лиловатая грибница.

Образ обретает яркость: я отныне не один.

Нужно учитывать свои слова.

О, как же это случилось? Зима, будто яблоки,

в серой и рыхлой земле. И ветер,

взметающий золу, ветошь, газетные слова, дохлых псов,

гильзы, вскрытые шейные артерии улиц

трупы, покрытые слепнями, влипшими в ладони.

Стальные глаза вертолетов кружат над графикой дыма.

Перископ, ледяной осколок, встающий из синевы.

* одно из стихотворений, написанных в одиночном заключении и

нелегально переданных на волю. Впервые опубликовано в голландском

журнале "Де Гидс", 1977, N 8 (стр.548).

x x x

дорогая,

настанет день

когда солнце снова пойдет под венец

и щедрый ветер воскурит фимиам гвоздик

словно зажжет поминальные свечи

и горы будут в морщинах, будут в знаменах

зеркала побелеют

так что глаза заломит от света

и твой ныне недосягаемый образ распадется на осколки

как только я увижу тебя въяве

и волны с крутыми боками

навалятся на берег

исступленно рыдая

а потом придут сумерки

словно тысяча голубокрылых лебедей над морем

и у каждого тысяча голубых крыльев

и на белом высоком ложе

мы вкусим от белого хлеба

и черной ночи

x x x

На улице Мсье-ле-Принс,

спускающейся левее

к Люксембургскому саду,

где солнца по вечерам зажигает мелкие сучья,

чтобы свить себе гнездо среди деревьев,

на той стороне, где театр Одеон,

где медовая тропка свободы,

что теперь далека, как и та весна, которую не забыть

На улице Мсье-ле-Принс

есть ресторан, где когда-нибудь мы

встретимся ровно в девять

ты узнаешь меня, я снова отращу бороду,

пусть даже она засквозит серебром

и хозяин-алжирец

с усами, жестко торчащими из красных щек,

выйдет, положит руку мне на плечо

и скажет:

Ну вот, дорогой, все как в старые добрые времена...

Так как насчет баранины по-магрибски на двоих?

Я положу туда масла

и пряных светло-желтых зерен

а хочешь бутылку самого темного Сиди Брахим,

отдающего запахом солнца и моря?

напоследок могу предложить мятный чай

в цветастых, окутанных паром чашках...

Услышь - прежний ветер кричит

среди древних улиц Парижа

"Любовь моя, счастье вернулось!.."

(Претория, тюрьма)

ТРАНЗИТ

эта страна дочерна сожжена зимой

печаль приходящая в каждой вечерней заре

в час когда желтое небо яйцо голубиное хруст

тени ложатся огромной насечкой над вельдом

бурым доставшимся тучам людской саранчи

оставляющей выжженной почву в поисках влаги травы

но бурым еще и с древнейших времен

равнодушная эта страна

дым зимы ложится на земли

вечером бурым и хмурым щебечут птицы вот так

завязи на проводах телефонных

и комья пахнут тем самым дымом зимы

сладким от жара под коркой

мы под конвоем отправлены к югу

цепи на наших ногах никому не слышны

фургоны ползут по проселку они светлоглазые совы

им скитальцев глотать по нутру потом поутру

отрыгнут что останется волосы ногти

нас не переваришь! с нами каши не сваришь! брось!

нынче я око слепое и в щель смотровую

арестантской повозки гляжу на луну и на звезды как слезы

снаружи наружных дорог времен

эта страна ночная на все времена

мы порой громыхали по мертвым проселкам этого края

где кандалы на наших ногах никому не слышны

по улицам брошенным но освещенным огнями витрин

с манекенами розовыми в новомодных костюмах

глядящими холодно из-за стекла

хамелеончиком черным заправщик-мальчишка

серый пиджак и серый вязаный шлем

призрак следит терпеливо пришли и ушли

после полночи звезды посыпались градом

кажется выли шакалы в холмах

но при первом намеке рассвета

оказалось куда холоднее чем надо для снега

и когда мы застряли у бензоколонки

было все будто остров затерянный в море

голый кустарник седая земля где море уже миллионы

лет назад отплескалось

рабочие утренней смены

ниоткуда куда-то брели на работу

тяжелая поступь холодных подошв:

пена живых облаков

и колодки на наших ногах не слышны никому

дальше на юг сперва были горные кряжи

над вершинами зеркала гелиографы белизна и зелень под ней

кольцо виноградников целой державой в долинах

крепости маленьких ферм

водоносные жилы слепящие линзы покров для весны

снова вечер налип

сладковатая зимняя фаза

у каждого странствия цель и маршрут

как поэзия требует правил рефрена цезуры

и над новой тюрьмою дымком затянулась луна

неудобоваримый но белый корабль на мороженом черном песке

на востоке причалил дворец ледяной захрустел

сквозь отверстия сладко текут ароматы ночного цветенья

радость вечерних магнолий сливается с радостью моря

свадьбы лягушек с зари до зари

чибисы в новом гнезде

а когда рассветет возникает седой комментарий морские чайки

в несравненном сфумато рисунка прибрежий

восходящего дымкой в твердую темень

облако словно мысли серебряным валом летят

как прекрасна земля!

10/11.8.1977

ОБНАЖЕННОСТЬ

это когда беспричинная радость приходит к тебе

что-то вертится возле тебя

то с чем и ты начинаешь кружиться

когда просквозившая ночь превратится в индиговый плащ

перецветающий тающий в плеске воды

светлей синева водворяется блеклость небес

изо всех драгоценностей только рассветное пламя

затлевшее там на дальнем восточном краю

белый огонь белый огонь справа кругом зрим и пьянящ

мир это странная рань раненых стран

разворот и раскрытие горных пространств

преходящий однако бессмертный цветок

я пойму для тебя нет иного пути на коленях ползти

совершенно невольно помимо желанья

сотворяешь садам и касаешься пальцами губ

на лбу на запястьях венки браслеты цветов

ты что хочешь бормочешь не все ли равно кому почему

то в чем сердце стучит открываешь настежь больше не застишь

- назови это богом свободой чем хочешь

словом любым внезапно сорвущимся с губ

приливание крови чужой умножает твою

слагается радость которую незачем больше делить

два голубя в небе ловят сверкнув на лету

первый последний оранжевый солнечный меч

только так и взывают к богам

вне времен и минуя мертвые тропы рождений

все что вовне превращается в миг он единственно твой:

это прекрасно когда стрелки часов расходятся мягким пробором

это прекрасно когда умирая живешь

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ

ты отныне сокамерник помни почем фунт плетки

вечно голодный отсидчик

хоть покурить бы но противится каждое легкое ибо дело нелегкое

привыкать к конопле самокруток из газет прошедших досмотр

в них устаревшие новости даже реклама изъята

губы от вязнущей брани подобные ране

обонянье заполнено запахом плоти немытой

и при этом ты никогда не один ты не сам по себе

повторенье позора

бытие битье и все ни к чему

но полагается выжить и максимум выжать

вместо имени номер но не вздумай выкидывать номер

изучай науку тюрьмы

быть заключенным

оливы забытые жесты былое на нары уложит и гложет

в поту беспрестанных подсчетов а в памяти золотое колечко крылечко

декламация пение моря веранда рассвет

плавленый сыр и газета с невысохшей краской...

и эдак и так словно трепет любовной горячки

в горечи и спячке знобящая память

ветер ласкающий пряди волос дождь на дубовой листве

песня утра в тростниках пальцев гладь проведи погладь

глядь: по улицам длинным бредущие толпы людей

запах металла бензина машин

нежность шуршащая шелковая рубашка

выдающийся дым от сигары

голубой саксофон исступленный до мозга костей

нежный запах вина и пламя в пылающем сердце

вчера и сегодня слиты в единый поток

слабость в коленях

а ты вспоминай прежнюю сладкую плоть

ту что ласкал вглядись в темноту увидишь оскал

прочь ускользает прежняя сладкая плоть

чувствуешь струп своего языка

осторожный острожник нищий помнящий почем фунт плетки

долгосрочник вечно голодный

РАДИ ПРЕЛОМЛЕНИЯ

Южное дерево крест пробуждающий голову кружит повис только что

покачивая темноту

каплями золотом кровью обрызганный на ветру

птицы ночные вдовицы остатками памяти пахнут к утру;

видишь: последний откос темноты перецветает вдали

исповедует свет, обретает жару

милосердные запахи моря вступают в пределы земли

самая белая бабочка плещется возле горы

отъедая скалу за скалой;

как девушки полные страсти на брачном пиру

горсть конфетти это чайки над сушей от берега мчат

добела раскаленные голодом крики;

к муравью к человеку является день выгребает из тьмы:

все же впервые я здесь постоялец тюрьмы

x x x

посредине ночи

возникают голоса

тех которых вздернут днем

в каждом звуке тончайший страх

словно пенье каната-струны

у каждого из нас в душе

таится тень

веревки, рака, битого стекла

(как жестоко все же: осознание

того что любая жизнь от сих и до сих

и либо должна быть пустой - либо

полной по край как стакан)

различие именно в том

околевший ли ты, на месте расстрелянный - или

живой в серебристых носках с сигарой в зубах

на фронте ли, в морозильнике ли океана

где звонко поют тростники

или в темном чулане

именно жизнь есть причина великой раздельности

тень в нашем сознании

знание

тогда же (посредине ночи)

вскрывается памяти белая пленка, является образ:

всадник застывший навеки

в серебряных брызгах речного брода

рука

в перчатке - небрежный привет

кавалерист-европеец, обычная сбруя, седло

(но улыбка словно в витрине

форель на продажу)

(однако улыбка всего лишь улыбка)

что за утренний Буффало Билл для каких

заключенных пример паутина приманка

(телевизор камни и дождинки стучат в черепичную кровлю)

чтоб сейчас (почему?) это в сознаньи всплыло

получило клеймо отчужденья отторглось

сетчаткой рассудка

(покуда на крышу падают капли

как мертвые лепестки)?

но такая же в точности - эта бесстыдная радость

что я существую что думать могу о тебе

и с тобой оставаться

рядом с тобою жить умирать до потери сознания

о жена моя

(между тем голоса исчезают глоток за глотком в темноте

посредине ночи)

x x x

снег идет в подсознании

белизна белизна

снежные хлопья

лед беззвучный будильник

облака ни единого шороха

белые гусеницы альбиносы

проползают в песке

в белизне

что белей кокаина

забвения

как горчайшие корни холодные иглы

вознесенные общим молебном

в зеркале снова гниющая маска

я пытаюсь вцепиться в слова

ведь это

замороженной силы моей

кристаллы

сберегаемый каждый гран

цветение ран

ждущий свободы орлан

да

Иоланда!..

Content

Брейтенбах Брейтен
Не пером, но пулеметом