Ли Бреккет

Большой прыжок

1

Через бездны между планетами, из конца в конец Солнечной Системы поползли слухи. Кто-то совершил Большой Прыжок. Кто-то вернулся.

Об этом болтали космонавты в барах тысяч портов. Об этом говорили люди на улицах бесчисленных городов. КТО-ТО СОВЕРШИЛ БОЛЬШОЙ ПРЫЖОК — СОВЕРШИЛ И ВЕРНУЛСЯ. ЭТО ПОСЛЕДНЯЯ ГРУППА — ЭКИПАЖ БАЛЛАНТАЙНА. ГОВОРЯТ…

Говорили много противоречивого, фантастического, невозможного, мрачного. Но за словами были только слухи, а за слухами — молчание. Молчание было сфинксоподобным, как беззвучные пустыни в ночи. Это молчание слушал Арч Комин после того, как заканчивались слова. Слухи, казалось, бежали по крепкой струне, натянутой от орбиты Плутона до Марса, и возле Марса молчание было глубже всего.

Комин полетел на Марс.

Охранник у главных ворот сказал:

— Простите, у вас должен быть пропуск.

— С каких это пор? — спросил Комин.

— С позапрошлой недели.

— Да? Что же так внезапно изменилось в компании Кохранов?

— Это касается не только нас, но и любого корабля на марсианских маршрутах. Слишком много сопляков требуют ответов на глупые вопросы. Если у вас есть дело, вы получите пропуск по обычным каналам. Иначе — стоп.

— Ладно, — сказал Комин. — Не стоит вам об этом беспокоиться.

Он повернулся и пошел к взятой в аренду машине. Сел в нее и медленно поехал обратно по бетонной полосе дороги, ведущей к новому, прозаическому, совершенно земному городу в четырех милях отсюда. Здесь, в открытой пустыне, дул холодный марсианский ветер, неся пыль, и было неуютно из-за далекой красной линии горизонта, сверкавшей под темно-синим небом.

Была еще одна дорога, отходящая от той, по которой ехал Комин, и он свернул на нее. Она шла вкруговую к грузовым воротам космопорта, который появился слева, как низко распростертое чудовище, с кучкой домов и парой миль сараев, группировавшихся вокруг зоны доков. На высокой контрольной башне даже на таком расстоянии были видны девять шаров — знак Кохранов.

На полпути между главной дорогой и грузовыми воротами, вне видимости с обеих точек, Комин загнал машину в кювет, вылез, открыв дверцу, и лег в пыль. Эта дорога использовалась только компанией, и ему оставалось лишь ждать.

Дул ветер, неповоротливый и рассеянный, печальный, как старик, ищущий в пустыне свою молодость, освещенные города, которых давно уже не было. Красная пыль образовывала маленькие холмики у ног Комина. Он лежал, не шевелясь, и терпеливо ждал, размышляя.

«Два дня и две ночи провел я во вшивых барах, держа ушки на макушке. И все было зря, не считая одного пьяного юнца. Если он сказал мне неправду…»

На дороге послышался какой-то звук. Из города, носившего имя Кохрана, ехал грузовик. Комин неподвижно лежал в пыли.

Грузовик с ревом пронесся мимо, затормозил, затем вернулся, и водитель выскочил наружу. Он был молодой, высокий и крепкий, обветренный марсианской погодой. Он нагнулся к лежащему у дороги телу.

Комин вскочил и ударил его.

Водитель не захотел остаться в долгу. Он взбесился, и Комин не мог винить его за это. Комин нанес ему еще один сильный удар, уложивший его на землю, потом оттащил за машину и обыскал карманы. Все в порядке, у него был пропуск. Комин забрал его куртку, фуражку и зеленые очки, смягчавшие ослепительное сияние пустыни. Затем связал водителя и оставил за машиной, чтобы он был в безопасности, пока не освободится сам или его кто-нибудь не найдет. Под влиянием импульса Комин вытащил пару смятых банкнот, поколебался, затем сунул их в карман водителя.

— Это тебе на стаканчик, — сказал он неподвижному телу. — Потом выпей за меня.

Одетый в куртку Компании, в фуражке Компании, с защитными очками, ведя грузовик Компании, Комин подкатил к воротам и предъявил пропуск. Охранник открыл ворота и махнул ему.

На поле был один из больших, гладких кораблей Кохранов, выгружавший прибывших откуда-то пассажиров. Возле доков, посадочных площадок и стоянок автомашин была суматоха, обслуживающий персонал и заправщики с большими передвижными кранами создавали полную неразбериху. Комин взглянул на них без интереса, проехал мимо и повернул грузовик к административному центру.

Склады. Конторские кварталы. Зданий здесь хватило бы для небольшого города. Комин ехал медленно, читая вывески и не находя ту, которую искал. Руки вспотели на баранке, он поочередно вытер их о китель. Желудок сжимался.

«Этому парню лучше быть правым, — подумал он. — Мне лучше быть правым. Я всю дорогу в напряжении, и лучше бы это оказалось правдой».

Он высунулся из кабины и окликнул проходящего клерка:

— Как проехать к госпиталю? Я здесь недавно.

Клерк указал ему направление, и он поехал, два-три раза свернул и очутился на узкой улочке. Там он нашел госпиталь, сверкающее белизной здание, предназначенное для заботы о служащих Кохранов, не очень большое, стоящее в тихом местечке. Аллея вела к двери с надписью «Приемный покой».

Комин остановил грузовик, выключил мотор и вышел. До двери было всего два шага, но прежде чем он их сделал, дверь открылась и на пороге появился человек.

Комин улыбнулся. Желудок его успокоился.

— Привет, — дружелюбно сказал он и мысленно добавил: «Я люблю тебя, человечек с твердым взглядом и пистолетом под мышкой. Твое появление означает, что я прав».

— Что ты здесь делаешь, приятель? — спросил человек в дверях.

Машина Комина везла груз, предназначенный для какого-нибудь корабля, но Комин сказал:

— Груз для интенданта госпиталя. Скоропортящийся. — Говоря, он подошел поближе и сунул руку в карман, все еще улыбаясь.

Человек в дверях сказал с зарождающимся подозрением:

— Почему вы так рано? Обычное время для доставки…

— То, что я привез, — тихо сказал Комин, — может быть доставлено в любое время. Нет, не двигайся. У меня кое-что есть в кармане, и если ты шевельнешься, ты узнаешь, что это, и тебе это не понравится.

Человек застыл в дверях, не сводя глаз со спрятанной в кармане правой руки Комина. Он лихорадочно перебирал в уме все отвратительное маленькое незаконное оружие, которое изобретательные люди различных миров создавали и с успехом использовали. Он не получил удовольствия от этих мыслей.

Комин сказал:

— Заходите.

Человек заколебался. Глаза его встретились со взглядом Комина. Он издал короткий всхлип и повернулся к дверям.

— Спокойно, — сказал Комин. — И если кто-нибудь встретится, вы поручитесь за меня.

В коридоре, идущем мимо кладовки, не было никого. Комин показал охраннику на ближайшую дверь и пинком распахнул ее.

— Я заберу у вас пистолет, — сказал он, протягивая руку. Это был прекрасный изящный шокер, последняя модель. Комин переложил его в правую руку и сделал шаг назад.

— Так-то лучше, — сказал он. — На секунду я подумал, что вы броситесь на меня.

Лицо охранника стало свирепым.

— Ты хочешь сказать, что у тебя нет…

— Теперь есть. — Комин перевел большим пальцем отметчик на смертельное деление. — Беситься будете потом. Где Баллантайн?

— Баллантайн?

— Тогда кто это? Стрэнг? Киссел? Викри? — Он помолчал. — Пауль Роджерс? — Голос его стал тверже. — Кого поместили сюда Кохраны?

— Не знаю.

— Что вы имеете в виду? Кого же вы охраняете? Не знаете кого?

На лице человека заблестели струйки пота. Он смотрел на Комина, забыв злиться.

— Послушайте, конечно, они кого-то привезли сюда. Конечно, они держат его здесь под охраной. Говорят, это один из наших парней, подцепивших инфекцию. Могу верить в это, могу не верить. Но я знаю только, что должен сидеть у этой двери по восемь часов в сутки. Кохраны не рассказывают мне о своих делах. Они не говорят об этом ни с кем.

— Да, — сказал Комин. — Вы знаете, где эта палата?

— Она тоже охраняется.

— Вы пойдете туда. — Он говорил кратко, и человек слушал, несчастными глазами уставившись на собственное оружие, зажатое в загорелой руке Комина.

— Думаю, — сказал он, — я вынужден это сделать.

И он сделал. Он без задержек провел Комина по главным коридорам и вверх по лестнице в маленькое крыло личных палат, которые были свободны, кроме одной в самом конце. Перед ней дремал сидя огромный человек.

Юнец в баре лепетал что-то о безумии. Его перевели из этих палат в общую. Он был единственным пациентом в этом крыле и почему-то его перевели отсюда посреди ночи.

Огромный человек проснулся и вскочил.

— Все в порядке, Джо, — сказал охранник, за которым вплотную шел Комин. — Этот парень мой приятель.

Голос его звучал нетвердо. Огромный детина шагнул вперед.

— Ты сошел с ума, приведя сюда незнакомого… Эй, эй, что происходит?

У него была очень хорошая реакция, но он был уже в пределах досягаемости оружия Комина. Шокер тихо прожужжал, и детина рухнул на пол. Другой охранник последовал за ним секундой позже. Оба они были без сознания, но живы. Комин перевел шокер на нижнюю отметку, прежде чем пустить в ход.

Когда через секунду из палаты выглянул молодой врач, встревоженный донесшимся до него шумом, коридор был пуст.

— Джо! — позвал он, но ответа не получил. Нахмурившись, он прошел в межсекционный коридор. Комин проскользнул за его спиной в палату и закрыл за собой дверь. Заперев ее на задвижку, он повернулся к постели, на которой лежал человек. Сердце его бешено колотилось, потому что это мог быть кто угодно…

Но слухи оказались верными. Это был Баллантайн. Он совершил Большой Прыжок и вернулся из тьмы, лежащей за Солнечной Системой. Первый из людей вернулся со звезд.

Комин склонился над кроватью. Руки его осторожно, неуверенно, с некоторым страхом коснулись плеча скелетообразной фигуры.

— Баллантайн, — прошептал он. — Баллантайн, проснитесь… Где Пауль?

Он почувствовал под пальцами кости. Кожа да кости, да выпуклые ниточки вен. Он ощутил слабый пульс, биение плоти, никогда не останавливающееся, пока жив человек. Лицо…

Его лицо было лишь призрачным отголоском человеческого лица. Оно носило печать какого-то страха, худшего, чем смерть или страх смерти. Это было что-то другое, подумал Комин, что еще никогда не влияло на детей Солнца. Странный ужас возник в нем, пока он глядел на это лицо. Внезапно ему захотелось бежать из этой палаты, прочь от дьявольской тени того, что человек принес с собой с другой звезды.

Но он остался. Вернулся врач, дернул дверь, забарабанил в нее, закричал и наконец убежал. Комин опять склонился над кроватью, чувствуя холодок в спине и сосание в желудке. И снова ужасное лицо вперилось в него в слепом безмолвном упреке.

За дверью загалдели люди. На этот раз они принесли электродрель, чтобы высверлить запор.

— Баллантайн! Что случилось с Паулем? Пауль… Вы слышите? Где он?

Дрель начала клевать пластиковую дверь.

— Пауль, — терпеливо повторил Комин. — Где Пауль Роджерс?

Хриплый свист дрели наполнил маленькую палату, разогнав тишину. Баллантайн шевельнул головой.

Комин склеился ниже, так что ухо почти касалось синих прозрачных губ. И услышал голос, не громче, чем шелест крыльев мотылька:

— Слушали слишком долго… Слишком долго, слишком далеко…

— Где Пауль?

— Слишком далеко, слишком одиноко… Мы не предназначены для этого. Изоляция… тьма… звезды…

Снова, почти свирепо:

— Где Пауль?

Дрель уже добралась до металла. Свист превратился в тонкий вой.

Дыхание скелета, бывшего когда-то Баллантайном, стало тверже. Его губы шевельнулись под ухом Комина, продолжая с мертвой настойчивостью:

— Не слушай, Пауль! Я не могу вернуться один, не могу! Не слушай их зов… О, Боже, почему это трансураниды, почему…

Вой дрели стал тоньше, выше. И шепот стал громче:

— Трансураниды! Нет, Пауль! Пауль, Пауль, Пауль…

И вдруг Баллантайн закричал. Комин отскочил от кровати, ударился о стену и остановился, прижавшись к ней, обливаясь холодным потом. Баллантайн кричал, ничего не говоря, не открывая глаз, кричал в бессмысленной агонии Звуков.

Комин протянул руку к двери и откинул задвижку. Дрель смолкла, и он сказал ворвавшимся в палату людям:

— Ради бога, сделайте что-нибудь, чтобы он замолчал!

А затем, не переставая кричать, Баллантайн умер.

2

Время потерялось где-то в тумане. Он даже точно не знал, где находится.

Во рту был какой-то привкус, влажный, соленый, и он вспомнил удар кулаком. Только он не видел никакого кулака. Он напрягал зрение, но видел лишь расплывчатый свет в тени чего-то, смутно двигавшегося.

И приходили вопросы. Они были частью Вселенной, частью существования. Он не мог вспомнить время, когда не было вопросов. Он ненавидел их. Он устал, челюсти болели, и было трудно отвечать. И он отвечал, потому что, когда он отделывался молчанием, кто-то бил его снова, кто-то, до кого он не мог дотянуться, чтобы убить, и это ему не нравилось.

— Кто заплатил тебе, Комин? Кто послал тебя за Баллантайном?

— Никто.

— Кем ты работаешь?

— Начальником строительства. — Слова выходили толстые, медленные, наполненные болью. Он намозолил язык, повторяя их.

— На кого ты работаешь?

Двойной вопрос. Хитрый. Но ответ был тот же самый:

— Ни на кого.

— На кого ты работал?

— «Межпланетная инженерия»… мосты… плотины… космопорты. Я уволился.

— Почему?

— Чтобы найти Баллантайна.

— Кто тебе сказал, что это был Баллантайн?

— Никто. Слухи. Это мог быть любой из них. Мог быть… Пауль.

— Какой Пауль?

— Пауль Роджерс, мой друг.

— Он летел инженером на корабле Баллантайна, верно?

— Нет, астрофи… — он не смог выговорить это слово. — Тем, кто работает со звездами.

— Сколько тебе заплатил Союз Торговых Линий, чтобы ты добрался до Баллантайна?

— Ничего. Это моя затея.

— И ты узнал, что Пауль Роджерс мертв?

— Нет.

— Баллантайн сказал тебе, что он жив?

— Нет.

Это была самая трудная часть. Хуже всего. Сначала рассудок говорил ему: держи рот на замке. Пока они не уверены, у тебя есть шанс — они не убьют тебя. Теперь это был слепой инстинкт. Комин мотал головой из стороны в сторону, пытаясь подняться, пытаясь уйти. Но не мог — он был привязан.

— Что Баллантайн сказал тебе, Комин?

— Ничего.

Чья-то невидимая рука закопошилась у него в мозгу.

— Ты был с ним наедине почти двадцать минут. Мы слышали его голос. Что он сказал, Комин?

— Он кричал. И все.

В челюсти вспыхнула боль.

— Что он сказал тебе, Комин?

— Ничего.

Мягкий подход.

— Послушай, Комин, мы все устали. Перестань валять дурака. Только скажи нам, что говорил Баллантайн, и мы можем разойтись по домам и отдохнуть. Ты же хочешь этого, Комин, — мягкая постель, и никто не побеспокоит тебя. Только скажи нам.

— Он не говорил. Только… кричал.

Еще одна попытка.

— Ладно, Комин, ты здоровый парень. Ты не дурак подраться. Ты думаешь, что ты выносливый и… о, да, ты сильный человек с железным характером. Но не настолько же твердый, чтобы когда-нибудь не сломаться.

Опять кулаки, или чем они там бьют. Струйка крови, медленно текущая по лицу, вкус крови во рту. Боль в животе.

— Что сказал Баллантайн?

— Ничего, — слабый, замирающий шепот.

Голоса смешанные, отдаленные. «Дайте ему отдохнуть, он почти без сознания… К черту отдых, дайте мне аммония». Отвратительный удушающий запах. И все началось вновь. «Кто тебе сказал, что Баллантайн у нас? На кого ты работаешь? Что сказал Баллантайн?»

В один прекрасный момент Комину показалось, что он услышал, как открылась дверь, а затем прозвучал новый голос, сердитый и властный. Комин почувствовал внезапно происходящую перемену, существа или люди задвигались в багровом тумане. Кто-то завозился с его руками. Инстинктивно он понял, что они развязаны. Он поднялся и стал наносить удары, поймал что-то завопившее и стал стискивать его с единственным желанием разорвать на части. Затем оно вырвалось, все ускользнуло куда-то, остались только темнота и покой…

Просыпался он постепенно, с трудом выходя из глубокого сна. Он был в очень уютной спальне, над ним с явным нетерпением стоял какой-то человек. Он был молод, упитан, светловолос и выглядел так, словно держал на плечах тяжесть всего мира к считал Комина нежелательной добавкой к своей ноше, от которой он хотел избавиться как можно скорее.

Комин позволил ему стоять, пока копался в памяти, вытаскивая на свет божий воспоминания. Затем он сел, очень медленно и осторожно, и незнакомец заговорил:

— Нет ни внутренних повреждений, ни переломов, мистер Комин. Мы сделали все возможное с синяками и ссадинами. Вы находитесь здесь два дня.

Комин хмыкнул и легонько ощупал лицо.

— Наши врачи отлично справились. Они заверили меня, что шрамов не будет.

— Прекрасно. Премного благодарен, — язвительно сказал Комин. И поднял взгляд. — Кто вы?

— Меня зовут Стенли. Уильям Стенли. Я менеджер на предприятиях Кохранов здесь, на Марсе. Послушайте, мистер Комин, — Стенли наклонился над ним, нахмурившись, — я хочу, чтобы вы поняли: то, что с вами произошло, делалось без всякого уведомления или санкции правления. Я не был в курсе дела, иначе этого не произошло бы.

— Ну-ну, — сказал Комин. — Когда это Кохраны возражали против маленького кровопускания?

Стенли вздохнул..

— Старую репутацию трудно изжить, даже если это было два поколения назад. Мы нанимаем множество людей, мистер Комин. Иногда некоторые из них допускают ошибки. Это одна из ошибок. Кохраны приносят извинения. — Он помолчал, затем добавил, выделяя каждое слово: — Мы понимаем, что любые извинения не смоют нанесенные вам серьезные оскорбления.

— Я думаю, мы расквитаемся, — сказал Комин.

— Хорошо. Ваши документы, паспорт и бумажник на столике возле вас. На стуле в коробках вы найдете одежду, поскольку вашу собственную невозможно починить. Для вас оформлен проезд на Землю в ближайшем лайнере Кохранов. Мне кажется, это все.

— Не совсем, — сказал Комин, с трудом поднимаясь с кровати. Комната завертелась перед глазами и остановилась. Он глянул на Стенли из-под насупленных бровей и рассмеялся.

— Следующий ход в игре? Из меня вы ничего не выбили и теперь пытаетесь действовать обходом? Кого вы хотите одурачить?

Стенли поджал губы.

— Я вас не понимаю.

Комин сделал презрительный жест.

— Вы не отпустите меня с тем, что я знаю.

— А что вы знаете, мистер Комин? — с серьезной вежливостью спросил Стенли.

— Баллантайн. Вы держали его здесь тайно, прятали, когда вся Система ждала его возвращения. Вы, Кохраны, пытались выжать из него все, что он нашел! Грязная игра, и играли в нее грязными руками. Где его корабль? Где люди, что были с ним? Где вы их прячете?

Гнев в голосе Комина, темная краска гнева на его щеках. Руками он делал короткие отрывистые жесты в такт словам.

— Баллантайн совершил Большой Прыжок, он и его люди. Они совершили величайшую вещь, на какую когда-либо замахивалось человечество. Они достигли звезд. А вы попытались скрыть это, спрятать, отобрать у них даже славу, которую они заслужили! И теперь вы собираетесь позволить мне рассказать всей Системе, что вы сделали? Черта с два!

Стенли долго глядел на него, крупного, взбешенного человека, покрытого полузалеченными ссадинами и синяками, голого и неуместного в уютной обстановке спальни. Когда он заговорил, в голосе его слышалась чуть ли не жалость.

— Я еще раз приношу извинения, что с вами поступили так жестоко, но я принес новости двухдневной давности, как только умер Баллантайн. Мы далеки от того, чтобы ограбить его. Мы прилагали все усилия, чтобы спасти его жизнь — без всякой выгоды от жаждущей сенсаций толпы, без привлечения журналистов и людей, подобных вам. Теперь любой будет нам благодарен.

Комин медленно опустился на кровать. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Что касается остальных… — Стенли покачал головой. — Баллантайн был на корабле один. Управление почти полностью автоматизировано, и один человек может справиться с ним. Он был… таким, как вы его видели. Он так и не осознал, что вернулся.

— Черт побери, — тихо сказал Комин. — А что с самим кораблем? И с вахтенным журналом? Журналом Баллантайна? Что там написано о Пауле Роджерсе?

— Все опубликовано, вы можете прочитать это в любой газете.

Стенли внимательно рассматривал его.

— Должно быть, он много значил для вас, раз вы зашли так далеко.

— Однажды он спас мне жизнь, — коротко ответил Комин. — Мы были друзьями.

Стенли пожал плечами.

— Ничем не могу вам помочь. Журнал и все научные данные, которые были собраны во время полета, доходят лишь до того времени, когда они приблизились к планетам звезды Барнарда. Дальше — ничего.

— Совсем ничего? — Кровь Комина возбужденно заструилась по венам. Если это правда, то слова, которые он услышал из уст Баллантайна, очень ценны. Гораздо ценнее, чем жизнь Арчи Комина.

Стенли ответил:

— Да. Ни единого намека, что случилось потом. Страницы журнала просто выдраны.

Глаза Комина, очень холодные и внимательные, изучали мельчайшие подробности выражения лица Стенли.

— Я думаю, вы лжете.

Лицо Стенли стало обиженным.

— Послушайте, Комин, принимая во внимание все происшедшее, мне, кажется, что с вами обошлись вполне прилично. Я бы на вашем месте поскорее улетел отсюда, не пытаясь испытывать ничье терпение.

— Да, — задумчиво сказал Комин, — я тоже так думаю. — Он подошел к коробкам на стуле и начал открывать их. — Хватит ли вашего терпения, если я спрошу о полете Баллантайна? Он первый и единственный, кто совершил межзвездный перелет. Это вы принимаете во внимание?

— Да. Мы сделали даже больше. — Внезапно Стенли стал лицом к нему по другую сторону стула, слова срывались с его губ резко и быстро, каждая черточка лица изменилась. — Вы надоели мне, Комин. Меня тошнит от вас. Я сыт по горло вашими выводами в делах, в которых вы не разбираетесь. Вы только причиняете неудобство всем. Я все объяснил вам как служащий Кохранов, потому что женился на члене этой семьи и считаю, что принадлежу к ней, и я устал от всех слухов, которые ходят о ней в Системе. Мы спасли корабль Баллантайна, когда он мог разбиться о поверхность Плутона. Конечно, у нас были патрули, которые искали его много недель, и мы опередили в этом других. Мы взяли корабль в свое энергополе на Бете Кохранов и разобрали двигатель Баллантайна. Затем мы привели корабль в поместье Кохранов на Луне, где до него не сможет добраться никто. И я скажу вам, почему. Любая попытка совершить Большой Прыжок, поддерживаемая нами или другой корпорацией, требует капитала. Ни один отдельный человек не сможет сделать это. Баллантайн изобрел свой двигатель на средства Кохранов. Он построил корабль, совершил полет. Это было куплено и оплачено. У вас есть еще вопросы?

— Нет, — медленно произнес Комин. — Нет. Я думаю, на сегодня достаточно.

Он стал вытаскивать одежду из коробок. Стенли повернулся и пошел к двери. Глаза его горели. Но не успел он дойти до двери, как Комин произнес:

— И вы тоже думаете, что я лгу.

Стенли пожал плечами.

— Мне кажется, вы бы сказали, если бы было что. И я очень сомневаюсь, что вы сумели привести Баллантайна в сознание, когда это не удалось ни одному врачу.

Он вышел, хлопнув дверью.

И он прав, — мрачно подумал Комин. — Дверь хлопнула прямо мне в лицо. Все Кохраны — превосходные, законопослушные люди. Баллантайн мертв. В вахтенном журнале ничего нет. И куда мне теперь идти?

Вероятно, домой. Домой, на Землю, с призрачным голосом Баллантайна, шепчущим «трансураниды», в ушах, с ужасным криком Баллантайна. Что видели эти пятеро, достигшие звезд? Что может увидеть человек под тем или иным солнцем, чтобы его лицо приняло такое выражение, как у Баллантайна?

Он подумал о нескольких бессвязных словах, о том, что они могли означать. Баллантайн приземлялся где-то на планетах звезды Барнарда. И оставил там Пауля Роджерса, Стрэнга, Киссела и Викри. И что-то, называемое трансуранидами.

Комин содрогнулся. По коже побежали мурашки, во рту появился дьявольский привкус. Он даже пожалел, что нашел Баллантайна и запутался в кромке тени, отбрасываемой чужим солнцем. Если бы только Баллантайн не кричал…

И теперь Кохраны позволяют ему уйти. Они на самом деле не верят, что Баллантайн остался безмолвным. Они не могут рисковать, поверив в это, есть слишком много других, таких же, как они, точащих зубы на звезды, и Комин, если захочет, может стать богатым, он знает о высочайшей цене своей информации. У него в голове вспыхнула горделивая мысль. Это, казалось, имело смысл. Кохраны, с другой стороны, не знают, что знает Комин, и они позволили ему уйти в надежде, что вырвут у него тайну. По этой же причине его избивали, по этой же причине ему подарили так называемую свободу.

Комину пришло в голову, что беда не миновала. Он попал в беду с Кохранами. За ним непременно будут следить. Здесь ведется грязная игра, и он попал в середину чего-то большого и даже не в силах угадать конец. Ведется крупная игра, и он, Арч Комин, имеет на руках одну маленькую дырявую карту…

Но что бы Кохраны с ним не сделали, он будет искать сведения о Пауле Роджерсе.

3

На Земле стоял единый завывающий вопль возбуждения. Комин вернулся в Нью-Йорк четыре дня назад, но его бешенство и не думало успокаиваться. Напротив, оно становилось все хуже.

Никто не спал. Никто, казалось, не работал. Люди жили в барах, на улицах, в видеосалонах, толпились вокруг общественных мест связи и кружились в бесцельных потоках взад-вперед по каньонам улиц. Это напоминало тысячекратно увеличенный Сочельник.

Большой Прыжок был совершен. Человек наконец достиг звезд, и каждый клерк и продавщица, каждая домохозяйка и бизнесмен, каждый булочник чувствовал личную гордость и причастность к Этому достижению. Они чувствовали, что наступает новая эпоха.

Они разговаривали. Они пили, плакали и смеялись, и большинство, размышляя о пустоте галактического пространства и множестве звезд в нем, чувствовало, что перед ними внезапно распахнулись весьма сомнительные двери.

Комин провел большую часть времени с тех пор, как прилетел, на улицах. Как и все, он был слишком возбужден, чтобы оставаться в своей комнате. Но у него была и другая причина. Он позволял толпе вести себя от одного бара к другому, пил везде, но не слишком много — и размышлял.

Требовалось о многом подумать: жизнь и смерть, несколько последних слов Баллантайна и шахматная партия, что он вел, со звездами вместо пешек.

Звезды, подумал Комин, и я. Вот я, прямо перед ними, и все готовы сбить меня с ног, пока я не подготовил фигуру к прыжку.

Проблема становилась труднее от того, что он не был один, даже когда чистил зубы. Куда бы он ни пошел, за ним тащилась тень. В меблированной комнате одиночество было лишь пустым притворством. Прослушивающие и подсматривающие устройства были установлены почти сразу же, как только он снял эту комнату. Он знал это, но не пытался найти их и уничтожить. Чем дольше он продержит Кохранов в неведении, тем лучше.

Они ждут, подумал он. Ждут, когда я сделаю свой ход.

А что за ход он должен сделать? Кохраны, превратившие девять планет в свои задворки, были могущественны и богаты так же, как звезды. Он же хотел лишь одного: узнать, что случилось с Паулем Роджерсом.

Это было не очень умно. Но и Роджерс когда-то тоже поступил не очень умно, рискуя своей безупречной шеей, чтобы спасти не такое уж безупречное рыло по имени Комин и получив при этом весьма крупные неприятности. И Роджерс сделал это всего лишь по той причине, что они когда-то жили на одной улице и вместе таскали яблоки в садах.

Он изучил опубликованные репортажи о находке корабля Баллантайна и его содержимом. Исследователи пришли к соглашению, что вахтенный журнал Баллантайна был поврежден по приближении к системе звезды Барнарда. Это означало, что либо Кохраны солгали и держат в секрете одну или больше журнальных книг, либо они не лгали и знают не больше остальных, приземлился ли Баллантайн и что он обнаружил.

Если это так, то он, Комин, был единственным живым человеком, кто знал правду. Он мог, вероятно, иметь достаточно грозное оружие, чтобы блокировать Кохранов. Или, столь же вероятно, мог и не иметь ничего, кроме гарантии собственной смерти.

Но в любом случае казалось неплохой идеей узнать немного больше о значении определенного слова. И сделать это вроде бы было легко. Инженерия Внутренних Планет имела исследовательские лаборатории в том же здании, где размещались ее учреждения. Никто ничего не заподозрит, если он войдет в главную контору под прикрытием попытки вернуться на прежнюю работу.

Он пошел туда, и уже знакомая ненавязчивая личность в неприметной одежде отправилась вместе с ним. Комин оставил ее перед зданием, но, пока он ждал лифта, комбинация полированного мрамора, света и отражения дверей показала ему нечто, от чего по спине пробежал холодок.

У него была не одна тень, а две.

Он поднялся на этаж, где находилась «Инженерия Внутренних Планет» с неприятным чувством удивления. Он понимал, что на хвосте у него Кохраны. Но кто еще? И… почему?

Из главной конторы он поднялся на один пролет служебной лестницы к лабораториям и спросил Дубмена, физика, с которым имел кратковременное знакомство во время строительства венерианского космопорта.

Дубмен был умнейший человек, злой на весь мир, потому что кишечник не позволял ему больше ничего пить. Он вздрогнул, когда Комин позвал его.

— Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о трансурановых элементах?

— Конечно, я не столь занят и могу читать лекции по высшей физике в рабочее время, — язвительно отозвался Дубмен. — Послушайте, в библиотеке есть справочники. До свидания.

— Я имел в виду только беглый обзор, — возразил Комин. — Это очень важно.

— Только не говорите мне, что строители теперь жаждут разбираться в ядерной физике!

Комин решил рассказать ему правду — по крайней мере, часть правды.

— Это не так. Мне нужно кое на кого произвести впечатление и узнать об этом столько, чтобы занять место в партере.

Дубмен фыркнул.

— Теперь вы ухлестываете за интеллектуальными девочками? Это новость. Помнится, я слышал о ваших разработках, и никогда…

Комин терпеливо вернул его к предмету разговора.

Дубмен сказал:

— Трансурановые элементы — это такие элементы, которых при наших природных законах не должно быть, и их нет.

Он замолчал, гордый своим афоризмом.

Комин сказал:

— Да. И значит?..

— Значит, — продолжал Дубмен, раздраженный отсутствием произведенного впечатления, — что есть девяносто два химических элемента, из которых состоит все в нашей Солнечной Системе. Они начинаются с гелия, самого легкого элемента под номером один, и кончаются ураном, самым тяжелым и сложным, под номером девяносто два.

— Я помню это со школы, — сказал ему Комин.

— Да? Вот уж не подумал бы, Комин. Ну, в 1945 году к ним добавилось кое-что еще. Тогда создали искусственные элементы тяжелее урана — нептуний под номером девяносто три и плутоний, девяносто четвертый. Трансурановые элементы, которых не существует в природе на Земле или любой другой планете, могут быть созданы искусственно. И это было только начало. Продолжали создавать все более тяжелые и сложные трансурановые элементы, и наконец Петерсен доказал…

Он погрузился в специальные подробности, пока Комин грубо не вытащил его оттуда.

— Послушайте, хватит продолжать. Я хочу знать одно: имеют ли трансурановые элементы финансовое значение и какое.

Дубмен поглядел на него более пристально.

— Так это не шутка? Что за игру вы ведете, Комин?

— Я же сказал вам, что хочу сблефовать перед одним человеком.

— Но любой человек с двухклассным образованием раскусит ваш блеф. Ответ на ваш вопрос таков: мы получаем атомную энергию от тяжелых элементов — урана, радия, тория и так далее. Трансурановые элементы еще тяжелее. Некоторые из них не могут быть управляемы. Другие набиты энергией, но слишком дороги, и добывают их в мизерных количествах. Я вам ответил?

— Да, — сказал Комин, — вполне. — Он повернулся и задумчиво пошел прочь.

Вполне. Даже со своими ограниченными научными познаниями он ясно понял, что открытие природных трансурановых элементов, таких же богатых запасов, как тяжелых элементов на Земле, может иметь значение для человека или людей, которые завладеют ими. Это будут новые источники более мощной энергии, новые свойства, которые открывают и эксплуатируют пока еще только в лабораториях, возможно, даже элементы, которые пока еще не открыты и о которых не подозревают…

К тому времени, как Комин вышел из лаборатории и спустился в лифте, в его мозгу крутились бешеные картины атомов, электронов и вспышки взрывов, перед которыми бледнеет солнце. Они были смутными, но невероятно впечатляющими. Они пугали его.

Он подобрал свою «тень» у здания и, прикуривая, осмотрелся в поисках второй. Другой наблюдатель был более осторожным и опытным, чем первый, который, казалось, не заботился о том, заметит ли его Комин или нет. Если бы не случайное отражение, Комин, вероятно, не заметил бы второго вообще.

Он потратил три спички, прежде чем засек его снова, высокий тонкий силуэт в сером костюме. Комин не видел его лица, но что-то в походке и осанке было такое, отчего по спине опять пробежал холодок. Комин не знал ядерной физики, но разбирался в людях. Этого требовал бизнес.

Был ли этот человек только дублером, посланным Кохранами на случай, если что-то окажется выше способностей первого, который походил на человека, выполнявшего не очень интересную работу? Или в игре участвовал кто-то еще?

Трансураниды, прошептал ему в ухо призрачный голос Баллантайна. Трансураниды — эхо дикого крика.

На углу был бар, и Комин зашел в него. Парочка наблюдателей осталась дрожать от холода снаружи.

Он заказал пиво и снова погрузился в размышления. Он нашел в углу место, где никто не сможет появиться сзади. Бар был полон, но даже здесь он увидел своих незваных спутников. Они вели себя, как случайные посетители, явно незнакомые с ним и друг с другом.

Пока он наблюдал за ними через завесу дыма, гул голосов и волнующуюся толпу, в нем выросла уверенность в одном. Человек с невыразительным лицом не знал о втором. Если Кохраны послали его для грязной работы, то ничего не сказали ему о втором парне.

День клонился к концу. Большой видеоэкран в углу вылил лоток речей, специальных бюллетеней, свежих и старых мнений о Большом Прыжке. Толпа слушала их, обдумывала, спорила, болтала и при этом непрерывно пила. Комин уставился на поднимающиеся со дна стакана пузырьки.

Наступил вечер, а затем ночь. Толпа постоянно менялась, но Комин оставался на своем месте, как и те двое: агент с невыразительным лицом, в измятом пиджаке и второй, который невыразительным отнюдь не был. Комин выпил много пива и многое обдумал. Он наблюдал за людьми, и в его глазах мерцало любопытство.

Снова и снова с экрана звучало имя Кохранов, столь же часто, как и Баллантайна. Это начало действовать Комину на нервы, нервы напряглись, и родилась ненависть.

«Мистер Джон Кохран, президент Корпорации Кохранов, сегодня объявил, что его компания воссоздаст звездный двигатель Баллантайна и будет действовать на благо всем людям…»

Комин фыркнул в свой стакан. Он представил себе старого бандита, восседающего в фантастическом замке на Луне и размышляющего об общем благе.

«Корпорация Кохранов выделила сто тысяч долларов на создание памятников каждому из пяти героев межзвездного полета…»

Красивый жест. Это всегда производит хорошее впечатление на общественность.

«Мисс Сидна Кохран дала согласие сказать несколько слов об этом историческом достижении, которому ее семья помогла осуществиться. Включаем нашу репортерскую, известную как Ракетная Комната…»

На экране возникло изображение ночного клуба в стиле такого корабля, который никогда не бороздил космические просторы. Камера сфокусировалась на женщине в группе роскошно одетых молодых людей, веселившихся за одним из столиков. Комин уставился на нее и забыл про пиво.

Она была в белом платье, открывавшем кожу в строго определенных местах. Кожа ее была коричневой, с тем великолепным загаром, который можно получить только в лунном соларии. И ее волосы — вероятно, отбелены, подумал Комин, но чертовски эффектны — были почти как цвет платья и падали на плечи льняными прядями. Черты лица ее были смелыми, красивыми, но на грани неправильности. У нее был большой рот и лучистые глаза. Она имела хорошую осанку, но держалась по-мужски.

Послышался голос ведущего, пытающегося сделать свое объявление сквозь шум. Мисс Сидна Кохран обхватила обеими руками бокал шампанского и расправила широкие крепкие плечи. Она улыбнулась.

— Деньги, — сказала она хорошо поставленным голосом, — это всего лишь деньги. Без смелости и гения таких людей как Баллантайн, они ничего не стоят. Но я собираюсь говорить не о нем. Это сделают миллионы других. Я хочу сказать о тех людях, которые, кажется, более или менее забыты.

Взгляд ее стал странно напряженным, словно она пыталась разглядеть что-то сквозь объективы камер, сквозь экран, и кого-то отыскать там. По какой-то причине, не ассоциирующейся с низким вырезом ее платья, пульс Комина застучал торопливым молоточком.

Снова зазвучал ее голос:

— Я хочу сказать о тех четырех, кто прошел с Баллантайном Большой Прыжок и погиб. Ни наши деньги, ни сам Баллантайн не смогут ничего сделать для них. — Она подняла бокал шампанского. — Я хочу выпить за этих четверых: за Стрэнга, Киссела, Викри и…

Намеренной ли была ли эта пауза, или она лишь пыталась вспомнить имя? Глаза ее сияли какой-то дьявольской мрачностью.

— …и Пауля Роджерса. И я знаю по меньшей мере одного человека, который будет рад выпить со мной. Если он сейчас слушает.

Человек с невыразительным лицом вздрогнул и уставился на Комина в зеркало бара. Другой продолжал смотреть в пространство, но тело его шевельнулось на стуле медленным змеиным движением, и он улыбнулся. Сердце Комина замерло и снова бешено заколотилось. С этого момента он точно знал, что будет делать.

Он не спешил. Он и виду не подал, что слышал слова мисс Сидны Кохран и понял их смысл. Немного погодя он встал и, шатаясь, пошел в туалет.

Там никого не было. Его неуверенность испарилась. Он прижался к стене возле двери и стал ждать. Низенькое окошко было забрано решеткой, и отсюда не было другого выхода, кроме того, возле которого он стоял, но если он подождет парней достаточно долго, чтобы они встревожились…

Снаружи послышались медленные шаги. Затем наступила тишина, означающая, что кто-то прислушивается. Комин затаил дыхание. Дверь открылась.

Это был невзрачный агент в измятом пиджаке. Не теряя ни секунды, Комин шагнул вперед и ударил его в челюсть так быстро, что у того вряд ли было время удивиться. Затем Комин оттащил его в место, идеально приспособленное для тайника. Он рискнул быстро обшарить карманы, прежде чем покинуть его. В документах было сказано, что зовут его Лоуренс Хенней, и его занятие — оперативный работник хорошо известного частного детективного агентства. Оружия при нем не было.

Комин вернулся назад и снова встал возле двери.

На этот раз ему пришлось ждать немного дольше. Пришел какой-то незнакомец, и Комин умывался, пока он не ушел. Затем снова наступила тишина.

Звука шагов не было. Высокий человек вошел бесшумно. Комин почувствовал, как он прислушивается у двери. Затем дверь открылась беззвучно и медленно, и человек сразу вошел внутрь. Его левая рука висела свободно, правая была в кармане, голова подалась вперед между поднятыми плечами.

Комин сильно ударил его за ухом.

Человек увернулся, словно движения воздуха, следующего за кулаком Комина, было достаточно, чтобы предупредить его. Удар не достиг цели. Человек стал падать, оборачиваясь, и Комин метнулся в сторону. Послышалось тихое жужжание, словно мимо пролетело насекомое и ударилось о кафельную стену. Комин прыгнул на противника.

Тот был лишь наполовину оглушен. Он извивался под коленями Комина с шипящим дыханием. У него было узкое лицо, щетина ржавых волос и коричневые гнилые зубы, которые он вонзил в руку Комина. Он твердо решил подняться на ноги, чтобы выстрелить в Комина из своей игрушки с безопасного расстояния, но колени Комина упирались ему в живот. Комин застонал, его кулак поднялся и опустился два-три раза. Узкий череп громко ударился о кафельный пол. После третьего раза человек замер и расслабился.

Комин прислонил его к стене в сидячем положении, с опущенной на колени головой, в позе вдрызг пьяного. С большой осторожностью он вытащил из его кармана маленькое безобразное оружие. Оно было той же системы, как и то, которым Комин угрожал охраннику на Марсе. Он спрятал его в мусорную корзину под грудой смятых бумаг, затем обыскал человека.

При нем не оказалось никаких документов. Он был слишком осторожен.

Комин набрал в ладони воды и брызнул человеку в лицо. Затем похлопал его по щекам. Открылись глаза, узкие и бесцветные под рыжими бровями, и взглянули в лицо Комину.

— Вы раскрыты. Кто вы?

Четыре коротких бесполезных слова.

Комин ударил его. Он получил побои от Кохранов, и теперь ему доставляло определенное удовольствие вернуть часть долга.

— Говорите. Кто послал вас убить меня?

Комин снова поднял руку, и человек ощерил коричневые гнилые зубы.

— Продолжайте, — сказал он. — Поглядим, сумеете ли вы заставить меня говорить.

Комин внимательно посмотрел на него.

— Это было бы очень забавно, но дама не будет ждать всю ночь. И здесь не совсем подходящее место для такой беседы. — Он обнажил зубы в улыбке. — Я желаю вам приятно провести время, объясняя своему хозяину, почему вы не смогли отработать его деньги.

— Мы еще встретимся. Теперь у меня есть на то причины.

— А, — сказал Комин, — я сделал вас настоящим маньяком — только потому, что еще жив!

Это не так уж плохо. Он занес кулак и с бешеной силой опустил его. Человек тихо откинулся на стену. Комин вышел, оплатил счет в баре и удалился. На этот раз никто не следовал за ним.

Он взял такси и поехал в Ракетный Зал. По дороге он думал о двух вещах. Первое — мисс Сидна Кохран выбрала странный способ дать сигнал покончить с ним. И второе — будут ли ее ноги соответствовать всему остальному. Он думал, что будут.

4

Здесь было девять планет, медленно летящих по своим орбитам вокруг Солнца. Двигались они совершенно бесшумно, во всяком случае, их не было слышно из-за громкого гула в Ракетном Зале.

И сквозь шум голосов все время слышалось одно имя, то же самое, что и повсюду. Комин слышал его везде, от мужчин и женщин в баре, где были настоящие пилотские сиденья и экраны с космическим пространством вместо зеркал, и от сидящих за столиками, мимо которых он проходил.

Он вспомнил кричащего человека и спросил себя с горечью:

— Ты счастлив, Баллантайн? Ты совершил Большой Прыжок и погиб, но стал героем для всех этих людей. Стоило ли за это отдать жизнь?

Официант, попавшийся Комину на пути, почтительно спросил:

— Вы хотите увидеть кого-то за столиком мисс Кохран, сэр?

Но это был не официант, не настоящий официант. Когда Комин пригляделся повнимательнее, то понял, что он не случайно появился тут.

Комин устало сказал:

— Да. Вы можете сами сообщить это Наследнице Престола или должны передать через капитана охраны?

Официант изучал его без всякого выражения.

— Это зависит…

— Да. Только спросите, не хочет ли она выпить за Пауля Роджерса.

Официант резко взглянул на него.

— Ваше имя?

— Арч Комин.

— Подождите, мистер Комин.

Он повернулся и подошел к большому столу, явно занимавшему здесь лучшее место. Мисс Сидна Кохран посмотрела в его сторону.

Человек, притворявшийся официантом, заговорил с ней, получил в ответ кивок и вернулся на свой пост. Она откинулась на спинку кресла, показывая прекрасную линию шеи и бюста, и улыбнулась Комину. Она явно выпила несколько больше шампанского с тех пор, как он видел ее на экране, но держалась отлично.

— Привет! — сказала она, когда Комин подошел. — Похоже, ты того типа, что мог это сделать. Получишь ли ты удовольствие, узнав, что закружил их?

— Кого?

— Кохранов. Закружил, закрутил. — Она описала указательным пальцем несколько кругов. — Всех, кроме мена, конечно. Садись. Чувствуй себя, как дома.

Кресло, бокал шампанского и настоящий официант появились, точно по волшебству. Комин сел. Около дюжины человек за столом трещали, как сороки, требуя сказать, кто такой Комин и какая во всем этом тайна. Сидна игнорировала их. Стройный высокий мальчик сердито уставился на Комина через ее плечо. Она игнорировала и его.

— Неглупо, мне кажется. Я имею в виду мой маленький экспромт.

— Вы очень умны, мисс Кохран. Настолько умны, что чуть не убили меня.

— Что?

— Через пять минут после тот, как вы произнесли свою речь о Пауле Роджерсе, в меня стреляли.

Она нахмурилась, и тень какой-то мрачной мысли, которую он не сумел прочесть, пробежала в ее глазах.

— Что вы об этом думаете? — мягко спросил он ее.

— Друг мой, — сказала она, — на меня направили камеру, и я заговорила. Даже в нашем веке есть тысячи мест, где нет видео, и вы могли быть в одном из них. — Она начала проявлять характер. — И тем не менее, если вы думаете…

— Совсем нет! — сказал он и улыбнулся. — Ладно, беру свои слова назад. Не хотите ли выпить?

Она продолжала пристально глядеть на него, ее красные губы были сжатыми и надутыми, брови сдвинулись. Шум за столом усилился. Комин откинулся на спинку, медленно вертя в пальцах бокал и не думая о нем, глядя на белое платье и то, что оно скрывало и что не скрывало тоже. Он не спешил. Он мог глядеть на это хоть всю ночь.

— Я не уверена, что я не перестану нравиться вам, — сказала она, — но я хочу узнать правду. Идемте.

Она встала с кресла, и Комин поднялся вместе с ней. На высоких каблуках она была такого же роста, что и он.

— Куда мы идем? — спросил он.

— Кто знает? Может быть, на Луну, — она рассмеялась и помахала своим гостям, которые бурно запротестовали. — Я вас люблю, но вы слишком шумите. Пока.

Стройный юноша вскочил на ноги.

— Послушайте, Сидна, — сердито сказал он. — Я вас сопровождаю и не могу…

— Джонни!

— Вы не можете уйти с этим… этим человеком посреди ночи! Это не…

— Джонни, — сказала Сидна, — вы хороший мальчик, но Комин может вас побить. И если вы не перестанете лезть в мои дела, я попрошу его сделать это.

Она взяла Комина под руку и повела, идя широким надменным шагом, которому не могли помешать даже высокие каблуки. Комин следовал за ней, желая поскорее убраться от побагровевшего Джонни, прежде чем придется сделать то, что обещала Сидна, желает он этого или нет.

Ее спина, обнаженная до талии, была коричневой, как медный пенни, и льняные волосы мотались по ней. Комин наблюдал за ровной игрой мускулов этой спины, пока она шла. Он подумал, что, вероятно, она могла бы побить паренька сама, без его помощи. Она выглядела настоящей госпожой.

Он сел рядом с ней в лимузин, подъехавший к дверям, как только они вышли, и слегка повернулся, чтобы видеть ее.

— Ну? — спросил он. — Что теперь?

Она скрестила ноги, откинула голову на спинку сиденья и потянулась, как кошка.

— Я еще не решила.

Водитель, вероятно, приученный к таким причудам, медленно поехал по улице. Сидна лежала на боку и смотрела на Комина из-под опущенных ресниц. Отблески света проплывающих мимо фонарей мерцали на ее белом платье, касались волос, рта, краешка скулы.

— Я засыпаю, — сказала она.

— Настолько засыпаете, что не можете сказать, чего от меня хотите?

— Любопытно. Хотела увидеть человека, которого не смогли удержать Кохраны. — Она усмехнулась с внезапной злобой. — Хотела увидеть человека, который доставил Билли неприятности.

— Какому Билли?

— Любимому муженьку моей маленькой кузины, Стенли. — Она наклонилась вперед. — Вам понравился Стенли?

— Не могу сказать, что порываюсь испытывать к нему любовь.

— Он не глуп, — сказала Сидна и вновь откинулась на сиденье, успокаиваясь. Затем щелкнула переговорником. — Я решила, — сказала она. — Доставьте нас в космопорт.

— Да, мисс Кохран, — ответил водитель, прерывая зевок, и переговорник снова был выключен.

— Нас? — спросил Комин.

— Я же сказала, что мы, может быть, полетим на Луну.

— И здесь у меня нет выбора?

— Не дурачьте меня, Комин. Прямо в сердце крепости Кохранов? Вы сумасшедший…

Он наклонился к ней, прикоснувшись рукой к гладким мускулам там, где ее шея переходила в плечо. Мускулы слегка напряглись, и он сжал пальцы.

— Я не хочу думать о возмещении, — сказал он. — Не так быстро.

— Я тоже, — сказала Сидна и обхватила руками его лицо. Ногти внезапно впились ему за ушами, клоня голову вниз. Она засмеялась.

Через секунду он выпрямился и сказал:

— Вы грубо играете.

— Я выросла с тремя братьями. Я должна была играть грубо или не играть вообще.

Они уставились друг на друга в полутьме, разгоряченные, ощетинившиеся, между гневом и возбуждением. Затем она сказала медленно, почти злобно:

— Ты полетишь, потому что там есть кое-что, что ты захочешь увидеть.

— Что?

Она не ответила. Совершенно внезапно она задрожала, сцепив руки на колене.

— Купи мне выпить, Комин.

— Тебе не достаточно?

— В Нью-Йорке этого не достаточно.

— Чего твоя семья достигла там, на Луне?

— Прогресса. Экспансии. Славы. Звезд. — Она выругалась, все еще дрожа. — Зачем Баллантайн совершил свое проклятое путешествие, Комин? Разве на девяти планетах не хватает места, чтобы лезть в беду? Беды, вот чего мы добились. Поэтому я и прилетела на Землю. — Она подняла широкие загорелые плечи, затем опустила. — Я — Кохран, и повязана с этим. — Она помолчала, глядя на Комина. — И ты тоже… повязан с этим, я имею в виду. Ты хочешь остаться здесь, снаружи и получить пулю или залезть внутрь?

— Получить пулю?

— Я тебе ничего не гарантирую.

— Гммм…

— Беги, если хочешь, Комин. — Она подавила дрожь, и он подумал, шампанское ли так повлияло на нее. Казалось, на нее что-то накатило, или это ее способ уклоняться от вопросов? — Я хочу спать. Меня не волнует, что будешь делать ты.

И она уснула или притворилась, положив на него голову, и он обнял ее. Она была не легонькая, но к ее гибкому телу было приятно прикасаться. Он поддерживал ее, думая, сколько шансов за то, что это может оказаться ловушкой. Или мисс Сидна Кохран всего лишь сумасбродка? Говорили, что все Кохраны немного помешанные. Говорили, что это пошло с тех пор, как старый Джон построил нелепый лунный дворец.

Машина несла их к космопорту. Он может еще вернуться, если поторопится.

Нет, я не вернусь, подумал Комин. Теперь я не вернусь.

У него был единственный шанс узнать о Пауле Роджерсе, и для этого нужно было блефовать с Кохранами, если сумеет. У него был также единственный шанс почувствовать твердую почву под ногами, и добиться этого можно было тем же методом. Он должен попытаться.

Упрямый маленький ягненок собирается обсудить со стаей львов их обед, мрачно сказал себе Комин. Ну, если уж я влез в это, то в приятной компании.

Он откинулся на спинку, устраивая мисс Кохран в более удобной позе, и подумал, что хотел бы знать две вещи: кто заплатил парню с гнилыми зубами, чтобы убить его, и не дурак ли он, что лезет блефовать с Кохранами, имея на руках лишь мелкие карты — карты, не подходящие для серьезной игры.

Они прошли через космопорт и взошли на сверкающую яхту Кохранов, и все шло, как по маслу. Когда яхта взлетела, Сидна сонно пошла переодеваться, оставив Комина с отвращением глядеть на пустую, растущую впереди поверхность Луны.

Черт побери, кому вздумается построить дворец на этой лысой голове? Говорили, старый Джон сделал это затем, чтобы богатство и могущество Кохранов вечно были на глазах у всей Земли, и что он редко покидает дворец. У старого пирата, должно быть, не хватает винтиков в голове.

Яхта опускалась к Лунным Аппенинам, открывая чудесный вид на острые пики в полном блеске дня. Луна, подумал Комин, может еще превзойти все, что угодно, в Солнечной Системе великолепием ландшафтов, если нервы смогут выдержать их. Огромный цирк Архимеда показал зазубренные клыки далеко слева, а впереди, на плато, на полпути к нагой горной стене, он уловил блеск отраженного света.

— А вот и дом, — сказала Сидна. — Мы почти прилетели.

В голосе ее не звучало радости. Комин взглянул на нее. Она переоделась в белые брюки и шелковую кофточку, однако сохранила свою косметику.

— Если тебе не нравится дворец, — спросил он, — почему ты всегда возвращаешься сюда?

Она пожала плечами.

— Джон не покидает его. И мы должны частенько показываться здесь. Он все-таки глава семьи.

Комин пристально взглянул на нее.

— Ты испугана, — сказал он. — Ты боишься чего-то здесь.

Она засмеялась.

— Меня не легко испугать.

— Охотно верю, — сказал он. — Но сейчас ты боишься. Чего? Почему ты убежала отсюда в Нью-Йорк? Чтобы развеяться?

Она мрачно поглядела на него.

— Может быть, ты близок к истине. Может, я веду тебя на убой.

Он отнюдь не нежно положил руки на ее шею.

— И ты?

— Может быть, Комин.

— Я чувствую, — сказал он, — что в ближайшие дни пожалею, что не убил тебя прямо здесь.

— Может быть, мы оба пожалеем, — сказала она и удивила его, когда он ее поцеловал, потому что в том, как она прижалась к нему, сквозил панический страх.

Ему все это не понравилось, и нравилось все меньше и меньше, пока яхта опускалась на высокое плато над Морем Дождей. Он увидел изгиб огромного здания, вздымающегося вверх, как гладкая стеклянная гора, сверкающая на солнце, а затеи магнитный буксир прицепился к их кораблю, и они были мягко введены в воздушный шлюз. Массивные двери закрылись за ними, и Комин подумал: ну, вот я и здесь, и от Кохранов зависит, уйду ли я отсюда.

Через несколько минут Сидна вела его по саду, занимающему несколько акров, к куче каменной кладки, которую он прежде много раз видел на рисунках: старик воздвиг себе монумент, безумно установленный в мертвом мире. Совершенная структура естественной лунной скалы соответствовала лунному ландшафту. Результат был поразительный, жуткий и — согласился Комин — прекрасный.

Линии здания возвышались и изгибались так же смело, как маячившие над ними пики.

Он поднялся за Сидной по широким низким ступенькам в крытую галерею. Сидна толкнула огромную дверь, которая нехотя растворилась.

Холл за ней был высокий и строгий, наполненный пропущенным через фильтры солнечным светом, смягченный драпировками, коврами и драгоценными изделиями со всех концов Солнечной Системы. Свод из белого камня отражал шепчущее эхо при каждом их движении. Сидна прошла до середины, шагая все медленнее и медленнее. Затем внезапно повернулась, словно хотела убежать отсюда. Комин взял ее за локоть и спросил:

— Чего ты боишься? Я хочу знать.

Эхо его голоса прокатилось по холлу. Она пожала плечами, не глядя на него, и сказала, стараясь совладать с голосом:

— Разве ты не знаешь, что в подвале каждого замка живет Существо? Ну, теперь у нас тоже есть такое, и это прекрасно.

— Что за существо? — спросил Комин.

— Мне кажется, — сказала Сидна, — мне кажется, это… это Баллантайн.

Высокий свод пробормотал: «Баллантайн» тысячей тонких голосов, и Комин с силой сжал плечи Сидны.

— Что ты имеешь в виду? Баллантайн мертв. Я сам видел, как он умер.

Твердый взгляд Сидны на долгую минуту встретился с его взглядом, и Комину показалось, что по холлу пробежал холодный ветерок, холодный, как межзвездная пустота.

— Меня не пускают вниз, — сказала она, — и не говорят мне об этом, но здесь ничего нельзя держать в секрете. Слишком хорошее эхо. И я хочу сказать тебе еще одно. Я боюсь не только этого.

Что-то сжало сердце Комина, и оно заколотилось. Лицо Сидны стало смутным и отдаленным, и он снова очутился в маленькой палате на Марсе и увидел тень страха, который был нов под знакомым Солнцем…

— Сюрприз, — сказала Сидна, и ее холодный легкий голос стал колючим.

— Я привела тебя к другу.

Комин вздрогнул и обернулся. У дальнего конца холла в дверях стоял Уильям Стенли, и приветственная улыбка стала мрачной и злобной ка его лице. Комин отстранил от себя Сидну.

Стенли выстрелил в него сверкающим взглядом и обратился к Сидне:

— Опять штучки женщины с куриными мозгами? Когда ты повзрослеешь, Сидна? К концу мира?

— Ну, Билли! — Она поглядела на него с изумлением невинности. — Я сделал что-то не так?

Лицо Стенли стало теперь совершенно белым.

— Нет, — сказал он, отвечая себе, а не ей, — даже к концу мира этого не будет. И ты еще стараешься произвести впечатление на каждого своим умом. Но а не думаю, что кто-нибудь посчитает это хотя бы чуть-чуть забавным. — Он мотнул головой на Комина. — Кругом. Вы возвращаетесь на Землю.

Сидна улыбалась, глаза ее вновь стали лучистыми, какими их помнил Комин. Она казалась очень заинтересованной.

— Повтори, пожалуйста, последние слова.

Стенли медленно повторил:

— Я сказал, что этот человек возвращается на Землю.

Сидна кивнула.

— Ты стремишься стать отличным, Билли, но все еще недостаточно хорош.

— Недостаточно хорош для чего?

— Чтобы отдавать приказы, как Кохран. — Она повернулась к нему спиной, не оскорбительно, но словно его здесь и не было.

Когда Стенли заговорил, в его голосе звучало беспокойство:

— Это мы еще посмотрим.

Он быстро вышел. Сидна не взглянула ему вслед. Не Глядела она и на Комина. Он не забыл о Стенли уже через минуту. «Мне кажется… мне кажется, что это Баллантайн». Сколько же это может продолжаться?..

Он хрипло спросил:

— Так что ты пытаешься мне сказать?

— Это трудно принять, не так ли? Может, теперь ты понял, зачем я приехала в Нью-Йорк?

— Послушай, — сказал Комин, — я был с Баллантайном. Его сердце остановилось. Его пытались оживить, но напрасно. Я видел его. Он мертв.

— Да, — сказала Сидна, — я знаю. Из-за этот все так трудно. Сердце его не бьется. Он мертв, но не совсем.

Комин грубо выругался, чувствуя наползающий ужас.

— Как человек может быть мертв не… Откуда ты знаешь? Ты же сказала, что тебя не пускают к нему. Отку…

— Она подслушивала у двери, — прозвучал новый голос. Через холл к ним шел человек, его каблуки сердито стучали по каменному полу. — Подслушивала, — сказал он, — а затем разболтала. Ты так и не можешь научиться держать рот на замке? Ты не можешь прекратить причинять неприятности?

Лицо его, бывшее лицом Сидны во всем, кроме красоты, было высокоскулым и мрачным. В глазах его был тот же блеск, но он казался жестоким, а у губ копились морщины. Он выглядел так, словно хотел схватить Сидну и разорвать на части.

Она на уступила ему.

— Раздражением ничего не изменишь, Пит. — Глаза ее пылали, а губы упрямо сжались. — Комин, это Питер Кохран, мой брат. Пит, это…

Жестокие черные глаза быстро сверкнули на Комина.

— Знаю, я видел его раньше. — Он обратил все свое внимание на Сидну. Откуда-то издалека послышался голос Стенли, требующий, чтобы Комина отослали. Никто не отреагировал. Комин сказал:

— Где?

— На Марсе. Вы не помните, вы были без сознания в то время.

Смутное воспоминание голоса, говорившего из густого красного тумана, вернулось к Комину.

— Так это вы прекратили развлечение?

— Парни немного перестарались. Вы бы скорее умерли, чем заговорили. — Он поглядел на Комина. — А теперь вы готовы говорить?

Комин шагнул к нему.

— Баллантайн мертв?

Питер Кохран заколебался. Взгляд его стал глубже, на скулах заходили желваки.

— Это ты со своим длинным языком, — пробормотал он Сидне. — Ты…

— Ну, знаешь, — яростно сказала она, — ты сумасшедший. Ты и все племя Кохранов ничего здесь не добьетесь, и ты это знаешь. Я думала, у Комина может быть ответ.

Комин повторил:

— Баллантайн мертв?

Секунду спустя Питер сказал:

— Я не знаю.

Комин стиснул кулаки и глубоко вздохнул.

— Тогда давайте по-другому. Мертвого или живого, я хочу его видеть.

— Нет, нет, вы не… вы не представляете последствий. — Он изучал Комина тяжелым, пронизывающим взглядом. — Чего вы ищите, Комин? Возможности вмешаться?

Комин указал на Стенли:

— Я уже говорил ему. Я говорил вашим парням на Марсе. Я хочу узнать, что случилось с Паулем Роджерсом.

— Из-за благородной сентиментальной дружбы? Слишком слабо, Комин.

— Не только из-за дружбы, — сказал Комин. — Пауль Роджерс однажды спас мою шею. Я уже не раз говорил вам это. Я хочу заплатить свой долг. Я хочу узнать о нем, несмотря на всех Кохранов.

— Это вам не удастся. Может, я займусь этим как Кохран?

Комин грубо сказал:

— Кто? Вы? Вы хотите открыть правду, отфутболивая Баллантайна, как мяч, захватив его корабль, спрятав вахтенные журналы, пытаясь превратить Большой Прыжок — величайшее дело, когда-либо совершенное человеком — в обыкновенные дешевые мошеннические делишки.

— Давайте говорить прямо, — резко прервал его Питер. — Корабль и звездный двигатель принадлежат нам. А журнал уничтожен, как мы и говорили. И мы привезли сюда Баллантайна, пытаясь что-то сделать для него… — Он прервал себя, лицо его передернулось, словно от какого-то шокирующего воспоминания.

Комин почувствовал призрачный холод в эмоциях своего собеседника, но снова спросил:

— Позволите вы мне увидеть его?

— Почему я? Почему вы считаете, что я не отправлю вас на Землю?

— Потому что, — мрачно сказал Комин, — вам известно, что я кое-что знаю, и вы тоже хотите узнать это.

— Он ничего не знает! — выкрикнул Стенли Питеру. — Откуда? Баллантайн был в коме и не мог говорить. Он блефует, пытаясь нас одурачить.

— Может быть, — сказал Питер Кохран. — Мы это узнаем. Ладно, Комин, вы убедили меня, что знаете нечто и вы можете увидеть Баллантайна. Но я не буду иметь с вами дело после этого. Я только один из Кохранов, а это касается всех нас. Других здесь не будет до вечера по земному времени, и тогда мы можем сразиться. Достаточно честно?

— Достаточно, — кивнул Комин.

— Тогда что вы знаете?

— Не много, — сказал Комин. Настало время достать единственный маленький козырь, и он должен сыграть им так, чтобы подумали, что козырей у него полные руки. — Не много. Но я знаю, что начнется волнение, если людям станет известно, что существует трансурановая планета.

На секунду наступило молчание. Выражение лица Питера Кохрана не изменилось, но с лица Стенли сошла краска и оно посерело. Затем Сидна сказала в полной тишине:

— Он знает. И поэтому кто-то пытался убить его.

Питер Кохран резко взглянул на нее.

— Это нелепо. Мертвый он никому не нужен.

— Теперь я могу видеть Баллантайна? — потребовал Комин.

Кохран резко повернулся.

— Да. Для этого вас сюда пригласили. Сидна, ты останешься здесь. На сегодня ты наделала предостаточно неприятностей.

— Я и сама собираюсь остаться здесь, потому что мне нужно выпить! — сказала она.

Комин последовал за Питером Кохраном по коридору. Стенли пошел с ними. В конце коридора была скользящая металлическая дверь, а за ней лифт, который, медленно шипя, стал спускаться вглубь лунной скалы. Комин начал потеть, рубашка прилипла к телу, по спине опять бежал холодок. Сердце стучало бешено, нервно, стало трудно дышать. Морщины на лице Питера Кохрана били глубокими. Он выглядел так, словно долго не спал. Стенли стоял в стороне от них, погруженный в свои мысли. Глаза его медленно переходили с Комина на Питера Кохрана и обратно. На скулах вздулись желваки.

Лифт остановился, и они вышли. Не было ничего таинственного в этих подвалах под замком Кохрана. Они содержали установки для воздуха и воды, генераторы, горы припасов, необходимых для поддержания жизни и удобств в этом искусственном пузыре на поверхности Луны. Скалистый пол, по которому они шли, вибрировал от пульсирующей работы насосов.

Кохран шел как человек, которого заставили быть свидетелем казни. Комин подумал, что он, вероятно, ходил здесь очень часто, и он уловил тончайшую эманацию страха, исходящую от загорелого, породистого лица. Стенли тащился за ними, шаркая подошвами по гладкому полу.

Питер Кохран задержался перед дверью. Не глядя ни на кого, он сказал:

— Почему бы тебе не остаться здесь, Билл?

— Нет, — сказал Стенли.

У Комина пересохло во рту. На языке появился резкий привкус, нервы были напряжены.

Питер Кохран все еще колебался, хмуро уставившись на свою руку, положенную на дверь.

Комин сказал:

— Дальше, дальше! — и голос его прозвучал хрипло, не громче шепота.

Кохран толкнул дверь.

За ней была вырезанная в скале комната. Она была поспешно очищена от большинства припасов и так же поспешно наполнена вещами, делавшими ее отчасти госпиталем, отчасти лабораторией, отчасти камерой. Сильные лампы заливали ее голым безжалостным светом. Здесь были два человека и что-то еще.

Комин узнал молодого врача из госпиталя на Марсе. Он, казалось, теперь стал гораздо старше. Другой человек был Комину не знаком, но у него был такой же напряженный, испуганный вид. Они быстро повернулись к входящим. Молодой врач взглянул на Комина, и глаза его расширились.

— Опять вы, — сказал он. — Как вы…

— Не обращайте внимания, — быстро сказал Кохран. Он смотрел на врача, на пол, куда угодно, только не на белую кровать с ограждением по бокам. — Есть какие-нибудь перемены?

И все исчезло для Комина. Он сделал несколько шагов вперед и сразу забыл о своих спутниках, аппаратах и лабораторных приспособлениях. Свет был яркий, очень яркий. Он был сфокусирован прямо на кровати, и за пределами его круга все, казалось, исчезало: люди, голоса, эмоции.

Словно с другой планеты, донесся голос врача:

— Никаких перемен. Мы с Ротом закончили.

«Нет. Это было достаточно плохо на Марсе, — подумал Комин. Я слышал его крик, видел, как он умирает, и это было достаточно плохо. Никто не должен видеть подобное».

Донесся еще один голос:

— Я уже говорил вам о своих находках. Я проверил их, насколько это в человеческих возможностях. Нужно ждать появления совершенно новой науки, — возбуждение в голосе было сильнее страха, сильнее чего бы то ни было.

— Я знаю, Рот. Я знаю это.

Голоса, люди, напряжение, страх — все кружилось быстрее и быстрее, растворяясь в туманном полумраке вокруг единственного овала света. Комин поднял руки, не сознавая, что делает, и схватился за прохладное ограждение кровати. Все тепло и сила покинули его, внутри остался лишь ужас.

Существо, лежащее на кровати с ограждением, было Баллантайном. Это был Баллантайн, и он был мертв, совершенно мертв. Не было ничего, чтобы скрыть его мертвость: ни поднимающихся от дыхания ребер, ни бьющегося где-то под прозрачной кожей пульса, и следы вен были темные, а лицо…

Мертвый. И, однако, оно… шевелилось.

Слабые, неописуемые судороги и потягивания тела, которое помнил Комин, когда Баллантайн был еще жив, увеличивались и брали верх теперь, когда он умер. Это было так, словно какая-то новая, ужасная форма жизни заняла пустую оболочку, когда Баллантайн покинул ее, безмозглая, слепая, бесчувственная жизнь, умевшая только шевелиться, двигаться и подергивать мускулами, что поднимала и опускала члены скелета, что заставляла пальцы сжиматься и разжиматься, а голову — медленно поворачиваться из стороны в сторону.

Это было движение беспричинное, беззвучное, не считая шуршания простыни; Движение, что клало свою богохульную длань даже на лицо, в котором не было больше ни единой мысли.

Комин услышал хриплый отдаленный звук. Это была его собственная неудачная попытка заговорить. Он отошел от кровати. Он не видел и не слышал ничего, пока не ударился обо что-то твердое, и удар вернул ему чувства. Он стоял, весь трясясь, с клокочущим в горле дыханием. Постепенно комната перестала расплываться перед глазами, и к нему вернулась способность мыслить.

Питер Кохран сказал:

— Вы сами хотели прийти.

Комин не ответил. Как можно быстрее он поспешил отойти дальше от кровати и повернулся к ней спиной. Он еще слышал сухое, смутное, непрекращающееся шуршание.

Кохран обратился к врачу:

— Вот что я хочу знать наверняка. Сможет ли Баллантайн когда-нибудь… когда-нибудь снова ожить? Как Баллантайн, я имею в виду. Как человеческое существо.

Врач сделал решительный жест.

— Нет. Баллантайн мертв, умер от сердечной недостаточности в результате истощения. Он мертв по всем обычным физиологическим стандартам. Его мозг уже портится. Но его тело имеет в остатке некую странную новую физиологическую активность… я с трудом могу назвать ее жизнью.

— Что за активность? Мы не ученые, доктор.

Врач заколебался.

— Обычный процесс метаболизма в клетках тела Баллантайна прекратился, когда он умер. Но этот рецидивный процесс продолжается. Это что-то новенькое. Это поток низкого уровня энергии в клетках, не генерируемый обычным химическим метаболизмом, но медленным распадом определенных трансурановых элементов.

Комин резко поднял взгляд.

— Вы имеете в виду, — медленно сказал Кохран, — что он подвергся какому-то радиоактивному заражению?

Врач покачал головой, а Рот твердо сказал:

— Нет, это определенно не токсическая радиоактивность. Элементы, что абсорбировали клетки тела Баллантайна, выходят за рамки нашей химии, даже трансурановой химии, которой занимаются наши лаборатории. Они не испускают радиации, но освобождают энергию.

Они невольно взглянули на кровать, и Кохран мрачно сказал:

— Значит, его… движения — просто механические рефлексы?

Врач кивнул.

— Да. Цитоплазма сжимающихся клеток, таких как мускульные ткани, постоянно активна от притока энергии.

— Но он действительно мертв?

— Да. Он мертв.

Стенли нарушил наступившее за этим молчание:

— Что вы собираетесь делать с ним? Мы не можем показать его людям. Возникнет шумиха, исследования и это помчится на всех парах!

— Да, мы не можем показать его людям, — медленно подтвердил Кохран и через секунду сказал Стенли: — Позвоните на Землю службам новостей. Сообщите, что мы собираемся организовать Баллантайну похороны, которые он заслужил, и что вся Земля может увидеть их.

— Вся Земля? Пит, вы сошли с ума!

— Я? Может быть. Во всяком случае, у Баллантайна нет близких родственников, так что никто не сможет остановить нас. Велите им наблюдать через час за северо-западным краем Моря Дождей.

Тогда Комин понял. Он испустил длинный вздох. Кохран быстро взглянул на него, затем еще раз на кровать.

— Я знаю, что вы чувствуете, — сказал он. — Но, кроме всего прочего, он долго был в пути. Он заслужил отдых.

Затем они вышли, вернулись к свету, прохладному и свежему воздуху, запаху цветов, доносящихся из пышных садов. И в голове Комина все время звучал голос, шепчущий: «О, боже, почему это трансураниды…» И ему было плохо от мысли, которая не оставит его, пока он жив.

Сидна ждала. Кохран и Стенли были заняты своей идеей и едва ли заметили, что она взяла Комина под руку и увела на террасу над садами, где свирепо лился приглушенный фильтрами солнечный свет, выпаривающий смертельный холод из его тела. Она вложила ему в руку стакан и ждала, пока он заметит ее и заговорит.

— Не говори мне об этом, — наконец резко сказала она. — Не надо.

Через секунду она пододвинулась к нему и пробормотала:

— Не вздрагивай и не удивляйся. За нами могут наблюдать из окон. Комин, ты хочешь улететь отсюда? Я еще могу помочь тебе?

Он опустил на нее взгляд.

— В чем дело?

— Вы были внизу довольно долго. Семейство начинает съезжаться. Комин…

— У тебя и так уже есть неприятности.

— Я хочу еще больше! Послушай, я впутала тебя в это. Я проболталась о Баллантайне и привезла тебя сюда. Я попытаюсь увезти тебя, пока еще могу.

Его взгляд помрачнел.

— Боишься, что я попробую примазаться к доходам?

— Дурак! Ты не знаешь нас, Кохранов. Это крупное дело, и, значит, они пойдут на все. Так ты летишь?

Комин покачал головой.

— Я не могу.

Она посмотрела на него, прищурившись, а затем безжалостно сказала:

— Ты уверен, что хочешь найти своего друга Пауля Роджерса?

Комин был рад, что не пришлось отвечать на этот вопрос. Они увидели ровную, мурлыкающую, воздухонепроницаемую платформу, выплывшую из особняка и направляющуюся к люку.

Они смотрели, как она покидает купол и спускается по выступам на огромную лунную равнину. Она прошла так далеко на равнину, что превратилась в точку. На секунду она остановилась и пошла назад.

Затем для них и для всех наблюдателей с Земли на Море Дождей расцвел ослепительный цветок атомного пламени — сверкающий, бурлящий и угасающий. Погребальный костер героя со всей планетой в качестве зрителей. Комин расцепил руки, и Сидна вложила что-то в одну из них.

Это был шокер, еще теплый от ее тела. Она сказала:

— Ладно, идем, встретишься с моей семьей.

5

Это была самая нелепая комната, которую он когда-либо видел, относительно маленькая и обставленная по моде трехвековой давности. В ней был длинный низкий диван, глыбы кресел и маленьких столиков. Одна стена была стеклянным фильтром, но другие покрывали бумажные обои с цветочками. И здесь был камин с доской над ним — камин в суперсовременном замке на Луне!

В комнате находились шесть или семь человек, и когда Комин с Сидной вошли, они перестали разговаривать и уставились на него. Он почувствовал себя так, словно наткнулся на вражескую засаду. Стенли сидел в углу рядом с одной из круглолицых девушек, которые рано или поздно появляются в каждой семье. За ним у камина было низкое кресло в стиле Морриса. Фигура, сидевшая в нем, являлась фокусом всей комнаты.

— Вот этот человек, дедушка, — сказал Питер Кохран. Взрыв атомной энергии в Море Дождей, казалось, выжег в нем что-то. Он выглядел измученным, словно пытался преодолеть невозможное.

С древнего кресла в стиле Моррис послышался голос:

— Подойдите сюда.

Комин подошел и опустил взгляд на очень древнего старика, сидящего в кресле и глядящего на него напоминающими темные тлеющие угли глазами.

Он сказал:

— Вы Джон Кохран.

Лицо старика, изборожденное складками, ссохшееся, морщинистое, плотно обтягивало характерные выдающиеся скулы и носило отпечаток мудрости, приобретенной за долгую жизнь, но не святости. Только лицо позволяло узнать в этом древнем старике, завернутом в поношенный шерстяной халат и обсыпанном сигаретным пеплом, хитрого и безжалостного интригана прежних дней, заграбаставшего лучшее место для своей семьи в великой игре кораблей и планет.

На каменной доске над его головой среди прочих памятных безделушек — детская обувь, залитая для сохранения в бронзу, модели первых флагманских кораблей Кохранов, выцветшие фотографии прозаических домов и людей Среднего Запада — лицо Джона Кохрана поразительно повторяла отлично выполненная миниатюра вождя индейцев племени Сиу.

— Это Старик-Боявшийся-Своих-Лошадей, — с гордостью сказал Джон. — Я его прямой потомок по материнской линии. — Он продолжал ничуть не изменившимся тоном: — Я не люблю ничьего вмешательства, особенно любителей. Они непредсказуемы. Вы доставили нам массу хлопот, Комин.

— Столь много, — тихо сказал Комин, — что вы решили убить меня.

Глаза Джона сощурились и стали очень яркими.

— Убийства для дураков, — сказал он. — Я никогда не предавался этому. О чем вы говорите?

Комин рассказал ему все.

Джон подался вперед, глядя мимо Комина.

— Кто из вас ответственен за это? Питер?

Питер отрезал:

— Конечно, нет. Я был в Ханнеу.

Он вышел. К этому моменту вошли еще два человека, два других брата Сидны: один очень похож на Питера, но без его железной твердости, другой светлее и более круглолицый, с веселым, не привыкшим отказывать себе ни в чем видом. Здесь был и седовласый человек со ртом, похожим на железную полосу, и видом больного хронической болезнью, и Комин понял, что это наставник двух сыновей Джона. Он мог угадать причину его угрюмого характера. Старый Джон живет слишком долго.

Здесь были также представители третьего поколения Кохранов, мужчины и женщины, включая девочку, сидящую со Стенли, переводящую взгляд с него на остальных со смутной тревогой и украдкой бросающую взгляды на Комина, словно он мог взорваться, как бомба. Это была кузина Сидны. Стенли, казалось, не чувствовал облегчения после похорон Баллантайна. Он сидел, уставившись себе под ноги, временами огрызаясь, когда жена что-то шептала ему.

За ним сидела среднего возраста женщина, похожая на Старика-Который-Боялся-Своих-Лошадей больше, чем Джон, не считая того, что у вождя Сиу было очень доброе лицо.

Она бросила нетерпеливый взгляд и резко сказала:

— Стен, почему мы тратим время на этого человека? Я прилетела сюда обсудить дела и не вижу причины…

— Конечно, не видишь, — колко сказал Джон. — Ты дура. И всегда была дурой, Салли. Так что сиди и не раздражай меня.

Кто-то хихикнул. Дочь Джона вскочила.

— Отец ты мне или нет, я не желаю разговаривать в таком тоне! И не буду. Я…

Джон, игнорируя ее вопли, трясущимися руками закурил сигарету. Все остальные, казалось, забавлялись, кроме круглолицей, которая выглядела огорченной.

— Не обращай внимания, мама, — робко прошептала она.

Джон оглядел их обоих с большой скукой.

— Женщины, — сказал он.

Вернулся Питер Кохран.

— Ну, Комин, Хенней сказал, что вы оглушили его и заперли в туалете, это все, что он знает. Он не видел никого, кто бы следил за вами, и не видел никакого нападения.

Комин пожал плечами.

— Не видел. Он был без сознания. А другой парень — гораздо лучший сыщик, чем Хенней.

Стенли сказал:

— У нас есть только слова Комина, что было какое-то нападение.

— И еще, Комин, — сказал Питер Кохран, — вы не пытались сторговаться ни с кем, чтобы кто-то мог захотеть заставить вас замолчать? У вас могут быть какие-то личные враги…

— Конечно, — сказал Комин, — но этот не из них. Никто не ненавидит меня так сильно.

Стенли пожал плечами.

— Откуда вы знаете? Во всяком случае, я считаю, что это не настолько важно, разве что для вас.

— О, но это было, — тихо сказал старый Джон. — Ты тоже дурак, Стенли, иначе бы понял. Если он говорит правду, это значит, что кто-то не желает, чтобы он поговорил с Кохранами. Кто-то предпочел потерять известные Комину сведения, лишь бы они не были переданы нам. И это значит… — Он замолчал, проницательно глядя на Комина. — Вы смелы, но это дешевая добродетель. Смелость ничего не стоит без ума. У вас есть ум? Можете вы закончить мою причинную цепочку?

— С легкостью, — ответил Комин. — Вы намекаете на кого-то в вашем лагере, работающего на две стороны.

Ответом был гам голосов. Седоволосый сын Джона вскочил на ноги, повернулся к Комину и закричал:

— Это заявление разоблачает вас как лжеца! Ни один Кохран не продается!

Комин в ответ рассмеялся.

Взгляд Питера стал мрачным и свирепым.

— Боюсь, я согласен с дядей Джорджем. Комин подразумевает особое знание у предателя — он что-то знает, чего не знаем мы, и боится, что Комизм может рассказать нам. Но нет никаких особых знаний. Я исследовал корабль Баллантайна, журнал, все. Со мной был Стенли, а дядя Джордж и Симон пришли почти сразу же.

— Верно, — подтвердил веселый молодой человек, брат Питера, который был теперь более веселым, чем должен быть в любом случае. — Мы все были вместе. И на борту не было никого, кроме нас. Ни у кого нет особых знаний. Никаких. Я ручаюсь за старого Пита. Кроме того, это глупо. Все Кохраны участвуют в этом деле. — Он окинул Комина медленным скользящим взглядом, и Комин заметил, что молодой Симон Кохран не только весел, но и умеет держать язык за зубами.

— Лично меня, — сказал Комин, — ничто это не интересует. Мне нужно только узнать, жив ли Пауль Роджерс, и если жив, вернуть его на Землю. — Он прямо взглянул на старого Джона. — Готовится второй Большой Прыжок. Я хочу участвовать в нем.

Все было сказано. Странно, подумал он, как крепко держится в голове сумасшедшая идея. Вы уговариваете себя, что это безумие, что вы и не думаете делать так, и внезапно говорите: «Я хочу участвовать в этом» и понимаете, что все время планировали это сделать.

Питер Кохран сердито сказал:

— Вы? Вы что, Комин, — Белый Рыцарь? Если Роджерс или любой из троих жив, мы доставим их на Землю.

Комин покачал головой.

— Не надо. Кохранам всегда нравилось чистое поле, а это слишком легко очистить. Грубо говоря, я не доверяю вам.

Снова поднялся гул голосов, и все перекрыл пронзительный негодующий крик Салли Кохран. Старый Джон поднял руку.

— Тихо, — сказал он. — Все тихо! Он взглянул в лицо Комину очень яркими, очень твердыми и очень безжалостными глазами. — Вы оплатите ваше желание, Комин. Плата высока.

— Да.

В комнате стало совершенно тихо. Отчетливо послышалось щелканье браслетов, когда Салли Кохран подалась вперед. И все подались вперед, уставившись на Комина и старика, ловя каждое их слово.

Джон сказал:

— Баллантайн заговорил перед смертью?

— Заговорил.

— Но что он сказал, Комин? Что? Трансурановых недостаточно. — Джон выпрямился в кресле. — И не пытайтесь шантажировать меня, Комин. Не угрожайте мне Торговым Союзом или кем бы то ни было. Вы на Луне в стеклянном пузыре и никуда не убежите. Вы понимаете это? Вы здесь пробудете столько, сколько мне нужно, и ни с кем не сумеете переговорить. Это место уже служило для подобных вещей прежде. Теперь продолжайте.

В комнате стояла тишина — тишина затаенного дыхания, покрасневших, внимательных лиц. Ладони Комина вспотели. Он шел по тонкой проволоке, и было достаточно одного неверного шага.

— Да, — медленно сказал он, — трансурановых недостаточно. Об этом вы узнали из клеток тела Баллантайна. Но есть кое-что еще.

Молчание. Он в кольце взглядов, пылающих и голодных, нетерпеливых и жестоких.

— Пауль Роджерс был жив, когда Баллантайн расстался с ним. Думаю, остальные могут быть живы тоже. Он умолял Пауля не покидать его, говорил, что не может вернуться один.

Старик облизнул тонкие губы.

— Значит, он делал попытку. Мы поняли, что он садился, когда обнаружили в его теле трансурановые элементы. Дальше, дальше!

— Звук дрели, которой сверлили дверь, я думаю, привел Баллантайна в сознание. Этот звук заставил его вспомнить другое. Он заговорил о выходе… там, должно быть, ад. И затем…

Комин содрогнулся, вспомнив голос Баллантайна, его лицо и взгляд.

— Кто-то или что-то звало Пауля, и Баллантайн умолял его не слушать.

Джон хрипло спросил:

— Кто? Что?

— Что-то, что он назвал трансуранидами. Он боялся их. Я думаю, остальные ушли к ним, и Пауль, уходил тоже. Баллантайн боялся их. Он закричал.

— И это было все, — сказал Джон. Глаза его подернулись странной пленкой, как полупрозрачной оконной занавеской. — Он кричал, пока не умер.

Голос Комина был совершенно естественным, когда он сказал:

— О, нет. Это еще не все.

Молчание. Он ждал. Джон ждал. Комину казалось, что его сердце стучит громко, как литавры. Он был уверен, что все навостренные уши Кохранов слышат этот звук и знают, что он лжет. Внезапно он возненавидел их личной ненавистью. Они были слишком большие, слишком сильные, слишком самоуверенные. Они хотели слишком многого. Даже если бы в этот момент они узнали, что Пауль Роджерс и все остальные мертвы и им ничем нельзя помочь, он продолжал бы войну с Кохранами, только чтобы нарушить их планы. Они слишком уж хорошо использовали других людей.

И он был уверен, что один из них пытался убить его.

Джон ждал.

Комин усмехнулся.

— Остальное я расскажу, — заявил он, — когда буду у звезды Барнарда.

Стенли взорвался.

— Блеф! Наглый глупый блеф. Велите ему убраться ко всем чертям.

Дядя Джордж что-то сердито заговорил, и Питер тоже попытался вставить слово, но старик успокоил их одним жестом.

— Минутку. — Его глаза остановились на лице Комина. — Минутку, это надо обдумать. Если он не блефует, то может быть очень ценен. Если он сказал правду, то, может быть, лучше взять его в экспедицию.

Все задумались. Казалось, это всем понравилось. Всем, кроме Стенли.

Комин взглянул на Джона и тихо сказал:

— Вы исповедуете древнее «или-или»?

Джон хихикнул.

— Хотите вы или нет полететь к звезде Барнарда?

Комин процедил сквозь зубы:

— Да, я покупаю полет.

— Тогда, — сказал Джон, — вы сейчас не вернетесь на Землю. — Он оглядел всех присутствующих. — Это касается всех вас, кроме Джорджа. Все вы останетесь здесь, на Луне, пока не улетит второй корабль.

Стенли запротестовал.

— Но как же суды? Союз и «Межпланетное» уже распускают антимонии насчет своих прав на двигатель. Если они заставят нас присоединиться…

— Не заставят, — сказал Джон. — Джордж и наши законники смогут удержать их. Питер, можешь начинать. Ты будешь отвечать за все. — Старик устало прикрыл глаза. — Теперь все могут быть свободны. Я устал.

Комин вышел с остальными в большой холл. Их отпустили, подумал он, как школьников.

Но остальные не уделяли ему внимания. Они разговаривали повышенными голосами. Стенли все еще возражал, тетя Салли пронзительно жаловалась, пока властный голос Питера Кохрана не оборвал шум.

— Нам лучше бы заняться делом. Поскольку работы будут вестись здесь, нам нужен полный парк обслуживающих машин и технический персонал. Нильсон и Филдер могут справиться с этим. Вызовите их сюда, Билл.

— Но установить двигатель Баллантайна на новом корабле невозможно здесь… — начал Стенли.

Питер оборвал его.

— Это будет сделано. На одном из наших новых кораблей класса «Паллас». Здесь будут установлены шлюзы. Идемте, нужно браться за дело.

Комин повернулся и пошел от шумной спорящей группы. Он не обернулся, услышав, что Сидна зовет его. Сейчас с него было довольно Кохранов. Связавшись с Кохранами, он попал в нечто слишком большое для него. И теперь погряз в этом деле по уши.

Коридор был высокий и пустой, и пока он шел, слышалось эхо его шагов. Он мог идти куда хотел — через комнаты и залы, через террасы, окружающие пышно цветущие сады — но все же оставался под стеклянным колпаком на Луне. И смерть была за его плечами. Кто бы там ни был, он будет пытаться снова, он удвоит и утроит усилия, и Арч Комин с его длинным языком не доживет до того, чтобы увидеть звезду Барнарда.

А если доживет, чтобы добраться туда, его спросят: «Где планета Баллантайна?» Что он ответит?

Этого он не знал.

6

Комин достиг пределов терпения к тому времени, когда ложь наконец взорвала все.

Он был в саду с Сидной, под цветущим деревом, загораживающим их от зеленого света Земли, когда их прервал сдержанный кашель слуги.

— Мистер Питер хочет увидеть вас немедленно, мисс.

— Он злой? — спросила Сидна.

— Боюсь, что да, мисс. Пришло сообщение с яхты…

— Тогда я думаю, — сказала она. И, когда слуга ушел, добавила: — ну, пусть он понервничает. Все эти недели здесь было слишком скучно.

— Хорошенький мне комплимент, — заметил Комин.

— О, Комин, я не имела в виду нас. Это было чудесно.

— Да, — сказал он, — и особенно чудесно, когда ты допустила, чтобы нас увидел Стенли. Я очень рад, что ты использовала меня, чтобы вставить ему шпильку.

Он подумал, что она ударит его, но вместо этого она через секунду рассмеялась.

— Он сходит по тебе с ума, не так ли? — требовательно спросил он.

— Он вошь.

— Потому, что сходит с ума по тебе?

— Потому что говорит так. По крайней мере, однажды сказал — только один раз. Кузина Клавдия донесла, но она моя кузина и думает, что он чудесный. — Она привела в порядок свое белое платье. — Смотри, увалень, ты сломал мне молнию. Во всяком случае, он один из тех важных ослов, от которых я умираю от скуки. Тогда я позволила ему несколько раз заловить нас. — Внезапно она заговорила злобным шепотом: — Во всяком случае, Комин, между нами это только сегодня. И, может быть, завтра. Когда корабль улетит вместе с тобой… Ну, мы идем к Питеру?

— Что ты сделала на этот раз?

— Увидишь. Я же говорила тебе, что здесь было слишком скучно.

Следуя за ней и задумчиво усмехаясь, Комин подумал, что это ложное заявление. Все эти недели здесь ему не было скучно. Но это было утомительно — ужасно утомительно.

Самым дьявольским было то, что он не принимал участия ни в какой лихорадочной деятельности, ведущейся здесь. Вся работа велась в том сегменте купола, который был совершенно скрыт от большого дома линиями деревьев, ограничивающих сады.

Там были громадные шлюзы, куда фрахтовщики привозили топливо для ненасытных насосов и горнов; химические элементы для очистки воздуха, воду для огромных каменных цистерн, рефрижераторы для охлаждения систем и резервуары с кислородом, а также пищу и напитки. Здесь же были мастерские, внезапно и быстро расширенные, так что теперь в них работала целая маленькая армия опытных техников.

Сюда доставили двигатель Баллантайна и новый корабль, на котором его должны были установить. Корабль был больше, крепче и лучше, чем у Баллантайна — не пионерский, исследовательский корабль, но доведенный в развитии до уровня исследовательского. Внутренности его были вынуты и теперь устанавливались вновь, по другой схеме. Мастерские звенели оглушительным громом. Люди работали до последнего предела сил, а затем заменялись другой сменой. Никто не жаловался. Плата была астрономически велика. Люди были здесь пленниками до смены, но никто не роптал на это.

Но они, и Питер Кохран, и Симон, и Стенли, участвовали в чем-то практическом. Даже дядя Джордж, вернувшийся на Землю, чтобы с помощью высокооплачиваемых юридических талантов предотвратить антимонопольную тяжбу, что-то делал. Только он, Комин, был исключен из работы.

Вооруженная охрана, поставленная за садами, имела свои приказы. Много людей было без дела, и Комин являлся одним из них. Он мог стоять и глядеть на далекие серебрящиеся борта корабля, на краны и вспышки атомной сварки, мог слушать грохот, крики и лязг металла — но только и всего.

— Послушайте, — сказал он Питеру Кохрану, — я специалист и, черт побери, неплохой. И кроме того, я полечу на этом корабле.

— Да, сказал Питер, — и вы попадете в него перед самым стартом. Но не раньше. Вы уже доказали свои способности создавать затруднения, Комин.

— Но я могу что-нибудь делать снаружи корабля. Я…

— Нет, Комин. Вы останетесь здесь, и точка. Это приказ дедушки.

И Комин остался без дела, яростно проклиная старика, который не уходил из своей нелепой комнаты, замышляя украсть звезду, прежде чем умрет.

И он наблюдал, как корабль взлетел для первой проверки, молча скользнув в черное лунное небо. Он почувствовал холодный спазм в животе, когда понял, что скоро будет внутри этого корабля, в крошечной капсуле, содержащей воздух и жизнь в черной бесконечности между звездами.

Он стоял, ждал, глядел и покрывался потом, пока корабль не скользнул обратно и из него не вышел Питер Кохран. Его мокрое лицо выражало нетерпение и что-то еще. Стенли нервно шел за ним.

— …все автоматическое управление двигателем висит на соплях. Передачи не принимают нагрузку. Разобрать и передать их…

Это было все, что услышал Комин. И он должен сидеть и ждать, и играть с Сидной в различные игры, и запастись терпением, хотя нервы его готовы были вот-вот порваться.

Только оказалось, что Сидна не выдержала первой. И он шел за ней к дому и был уверен, что она из упрямства ведет их к грозе.

Питер ждал ее на террасе. Лицо его было чернее тони. Стенли и Клавдия тоже были здесь, как и парочка других кузенов, глядевших с явным ожиданием.

Питер ровно сказал:

— Яхта должна приземлиться через двадцать пять минут… Капитан Мур радировал, чтобы не было препятствий, потому что он спешит. И, кажется, Сидна на борту твои странные дружки.

Она весело сказала:

— О, я и забыла сообщить тебе. Я думала, что могу повеселиться с гостями в этом скучном доме.

Питер продолжал:

— Ты же знаешь, что мы пытаемся здесь сделать! Ты знаешь, сколько людей хотели бы узнать, что мы здесь делаем. И, несмотря на это, ты…

— Не будь дураком, Пит! Среди моих друзей нет шпионов — они не настолько умны. И, кроме тот, их это не волнует.

— Конечно, ты оправдываешься, — сказал он. — Послушай, ты понимаешь, что будет, если выплывет хоть слово, что у нас уже почти готов к полету второй звездный корабль? Через час нам прищемят нос! Нас спасает только одно — что никто и не подозревает, как быстро мы продвигаемся. Черт побери, Сидна…

— Перестань надоедать мне и успокойся. Твоя охрана торчит у шлюза. Но никто туда и не пойдет, пока в доме есть выпивка.

— Вечеринка, это прекрасно, — робко сказала Клавдия, робко взглянула на Стенли и замолчала.

Стенли сказал:

— Прикажите яхте вернуться на Землю. — Он здорово осунулся с тех пор, как Комин узнал его. Потерял здоровый цвет лица, и в нем чувствовалось напряжение, почти такое же, как в Питере. Он тоже собирался участвовать во втором Большом Прыжке. Он настаивал на этом, и Салли Кохран поддерживала его для того, чтобы хоть кто-то поглядел на нее и Клавдию с интересом. Но ему, казалось, не доставляла удовольствия такая перспектива.

— Ее нельзя возвращать, — сказала Сидна. — Люди поймут, что здесь что-то происходит, если вы сейчас отправите их назад.

Они потерпели поражение и поняли это. Питер сказал:

— Ладно, Сидна. Но если хоть что-нибудь будет не так, я сверну тебе шею.

Но все было так, по крайней мере, сначала. Яхта села, и Комин издалека увидел толпу молодых болванов, высыпавших из нее и направившихся к дому, к Сидне и выпивке. И, казалось, почти сразу же залитые светом Земли сады и террасы наполнились смехом, танцевальной музыкой и людьми в белых костюмах, разносящими подносы со спиртным.

Комин сидел на террасе и прислушивался к веселью. У него не было ничего, совсем ничего. Он не был трезв, но и не старался продолжать. И знал, почему. Потому что он больше не относился к нормальному человечеству, потому что на него надвигалась тень Большого Прыжка, потому что скоро он улетит от всего этого, он и еще пятеро, к чему-то, что может лишить даже приличной смерти…

Он в тысячный раз подумал, что имел в виду Баллантайн под трансуранидами. Можно ли угадать, что это такое, когда совершенно неизвестно, что произошло? Они говорили о трансуранидах, но никто не мог сказать ничего путного. Трансураниды — кем бы или чем бы они ни были — были тем, что сделало что-то с Баллантайном?

Комин содрогнулся и налил себе еще отличного виски Кохранов, чтобы прогнать образ Баллантайна, мертвого и все же ворочающегося на кровати с ограждением. Внезапно перед ним появилась хорошенькая девушка с густой копной черных волос и спросила:

— Кто вы?

Она была свежа, как бутон. Рядом с нею Комин почувствовал себя стариком, и между ними была непреодолимая пропасть, потому что он знал, что собирался сделать, а она не знала и даже не подозревала об этом. Но она была мила.

— Не знаю, — ответил он. — Я здесь чужой. А вы?

— Ни за что не угадаете.

— Тогда не буду и пытаться.

— Я — Бриджит, — сказала она и скорчила гримасу. — Ужасное имя, верно? — Она вдруг оживилась, глядя поверх головы Комина. — О, Симон! — позвала она и помахала.

Симон подошел, обнял ее, и она прижалась к нему, улыбаясь, но все еще проявляя интерес к Комину.

— Симон, он не весел. Почему вы грустите?

— Ему кажется, что кто-то пытается убыть его. Были еще попытки, Комин?

— Я ни к кому не поворачивался спиной, — сказал Комин.

— Вы шутите, — проговорила Бриджит. — Его никто не будет убивать, он милый.

— Ну, — сказал Симон, — я не думал, что можно назвать его так, но может, ты и права. Идем, Бриджит. Пока, Комин, и не пейте отравленные напитки.

Комин смотрел, как они уходят. Его отсутствие реакции на Кохранов достигло гигантской величины. Он подумал, как было бы приятно улететь с ними со всеми, собрать их всех на корабль и увезти к звезде Барнарда.

Он увидел, как на террасу вышел Питер Кохран и, нахмурясь, глядел на веселящихся. Он был каменно-холодный, трезвомыслящий. Стенли присоединился к нему. Пару минут они разговаривали, затем Питер спустился в сад и исчез в темноте. Пошел проверить свой кордон, подумал Комин. Сидна должна получить за это хорошую трепку. Но это было точно такой же хитростью Сидны, как и то, что она завлекла его сюда, и он должен быть благодарным… но должен ли?

Где, во всяком случае, Сидна?

Стенли спустился по ступенькам и вошел в сад следом за Питером. Комин поднялся. Ему надоело сидеть и размышлять. Он поискал взглядом белокурую головку Сидны, заметил и направился к ней. Терраса слегка качалась под его ногами, и, казалось, на ней было двести человек вместо двадцати. Сидна была с долговязым молокососом, которого звали Джонни и с которым Комин уже встречался. Вокруг них было еще несколько человек. Кто-то сказал что-то смешное, и все смеялись.

Комин подошел к Сидне и сказал:

— Привет.

Сидна взглянула на него. Глаза ее были очень яркими и очень веселыми.

— Привет, Комин.

По другую ее руку стоял Джонни.

Комин сказал:

— Рассказать, как принимал гостей пожарник?

Она покачала головой.

— Ты выглядишь мрачным. Терпеть не могу мрачных. — Она отвернулась.

Комин положил руку ей на плечо.

— Сидна…

— Уйди, Комин. Я веселюсь. Оставь меня.

Джонни шагнул между ними. Он чувствовал себя превосходно. Он чувствовал себя вдвое сильнее и больше. Он повернулся к Комину и сказал:

— Вы слышали. Уходите.

Настроение Комина, и так не из лучших, испортилось окончательно.

— Послушай, Сидна. Я хочу сказать тебе…

Кулак Джонни врезался ему в скулу достаточно сильно, чтобы в голове загудело.

— Теперь ты уберешься? — спросил Джонни. Дыхание его было тяжелым и прерывистым, он был готов продолжать. Судна вскочила на ноги, сбросив бокал с низкого столика.

— Черт побери вас обоих! — крикнула она и пошла, увлекая за собой остальных. Комин сердито глядел ей вслед, думая, что в один прекрасный день он выбьет из нее высокомерие, если она сохранит свое здоровье.

Джонни сказал:

— Мне кажется, нам лучше пойти в сад.

Комин взглянул на него.

— О, нет!

Джонни побледнел, остались лишь два красных пятна на скулах. Он разъярился до высочайшей степени и не хотел, чтобы ярость ушла.

— Вы хотите отбить у меня Сидну, — сказал он.

Комин расхохотался.

Красные пятна на лице Джонни расширялись, пока не коснулись корней волос на шее над воротничком.

— Вы пойдете в сад, — сказал он, — или я начну прямо здесь.

Это было уже слишком. Комин вздохнул.

— Ладно, мальчик, идем. Может быть, я сумею привести тебя в чувство.

Они плечом к плечу спустились по ступенькам. Здесь стоял шелест и воркование, словно от голубей в темной бахроме кустарника, и Комин пошел впереди. Джонни походил на сердитого молодого бычка во время гона.

Лампы террасы остались позади, висели лишь очень яркие звезды, горящие на черном бархате. Где-то бормотали голоса.

Джонни сказал:

— Теперь достаточно.

— Хорошо. — Комин остановился. — Подожди минутку, мальчик, и выслушай меня.

Он уклонился, кулак Джонни пролетел у его виска. И парень остался открытым перед ним. Комин пару раз нетерпеливо ударил его открытой ладонью, но парень был вне себя. Он был достаточно крепок, и некоторые из его ударов могли причинить вред. Терпение Комина кончалось.

— Успокойся, — сказал он, — или я вмажу тебе, плевать, что ты еще ребенок.

Он оттолкнул юношу. Джонни что-то пробормотал о том, что Комин боится драться, и внезапно ринулся на него. Комин шагнул в сторону.

Из тени высокого цветущего кустарника вдруг вырвался узкий луч света. Он с треском и вспышкой ударил в то место, где только что был Комин. Но Комин отступил, и теперь там оказался Джонни. Парень беззвучно рухнул на землю.

Комин стоял, ошеломленно переводя взгляд с мертвого мальчика на темную массу кустов. Затем ринулся быстрее, чем когда-либо прежде. Второй выстрел из шокера, установленного на смертельное поражение, ударил в землю позади него, толкнул его в спину, полуоглушив, но только и всего. Комин, не останавливаясь, ворвался в группу деревьев и бросился на землю. Он выхватил свое оружие, передвинул кнопку на полный заряд и выстрелил в кусты, но немного выше, чем нужно. Он хотел выкурить оттуда убийцу живым.

Со стороны дома донеслись какие-то звучи. Они напоминали легкомысленную игру. Затем закричала женщина, и крик подхватили мужчины. Комин еще дважды выстрелил в кусты, меняя позицию после каждого выстрела. Убийца не отвечал, затем Комин услышал, как кто-то бежит за кустами. Он бросился туда.

Люди уже вбегали в сад. Убийца не сможет направиться туда. Он должен попытаться проскочить к пассажирскому шлюзу, но на его пути будет Комин, и Комин вооружен. Может, убийца не рассчитывал на это. Слева был открыт путь к грузовым люкам. Комин побежал, снижая заряд на своем шокере. Если он сумеет приблизиться, то должен доставить его живым и способным говорить.

Комин увидел его, быстро перебегающего открытую поляну. Крикнул ему остановиться, но единственным ответом был выстрел, ударивший в дерево слишком близко от него. В саду вокруг слышались крики и треск, появились приближающиеся огни. Охрана двигалась от грузовых шлюзов. Убийца бежал, но деваться ему было уже некуда. Затем со всех сторон вокруг него появились люди в ярком свете огней, сверкнули голубые лучи… и все было кончено.

Комин поднялся. Вокруг кишели люди. Охрана велела рабочим возвращаться в шлюз, кругом возбужденно переговаривались. Питер Кохран и Стенли были здесь, оба с шокерами в руках, глядя на неподвижное тело. Комин тоже поглядел на него.

— Вы знали его? — спросил он.

Питер кивнул, а Стенли сказал:

— Его зовут Башбурн. Он был служащим Кохранов — два-три года назад. Его уволили. Он был нежелательным элементом, возмутителем спокойствия. — Стенли покачал головой. — Как он очутился здесь? Что он здесь делал?

Комин сказал:

— Пытался убить меня. Он уже пробовал это один раз, на Земле.

Питер пристально посмотрел на него.

— Вы в этом уверены?

Комин кивнул.

Сюда уже сходились гуляющие. Сидна, Симон, гости выглядели возбужденными, испуганными, любопытствующими согласно своим характерам.

— Уберите его отсюда, — яростно сказал Питер. — Унесите.

Комин сказал:

— Теперь это неважно. Вы можете позволить им увидеть корабль. Это неважно.

Питер уставился на него. Симон встал между ними, глядя на землю.

— Эй, — сказал он, — он сошел с яхты. Я видел его.

Глаза Питера сверкнули.

— И ты его не задержал? Ты позволил такому типу пройти сюда и даже не сказал мне?

Симон сердито ответил:

— Ты шутишь? У него был пропуск от тебя.

Ни слова не говоря, Комин повернулся, схватил Питера за горло и повалил на землю.

Чьи-то руки схватили его. Послышались возмущенные голоса. Наконец кто-то ударил его по затылку рукояткой шокера. Он разжал руки, и его оттащили от Питера. Питер с трудом поднялся. Стенли стоял на коленях возле трупа, обыскивая его карманы. Он вытащил клочок бумаги.

— Вот он, Питер. На нем твоя подпись.

Питер покачал головой, взял бумажку и изучил ее.

— Подделка, — сказал он. — Когда-то он работал на нас. Он мог легко достать образец подписи. Скорее всего, на своем контракте, я подписал массу таких. И я никогда не давал ему пропуска.

Комин сказал:

— Надеюсь, вы сможете доказать это. — Его все еще держали за руки, в голове гудело. Питер Кохран подошел к нему.

— Зачем? Что вы имели в виду, говоря: «Разреши им увидеть корабль. Теперь это неважно»?

Комин медленно произнес:

— Твой приятель слишком поспешил. Он подумал, что снимет меня с первого выстрела, но промахнулся. Под выстрел попал Джонни.

Наступила тишина. Она окружила Комина, ошеломленная и тяжелая, и прозвучавший в ней голос Сидны был хриплым и очень громким.

— Ты хочешь сказать, что Джонни мертв?

— Убит. Вы сможете спрятать Башбурна и меня, но не сможете спрятать Джонни. И и рад. Он глупый мальчишка, но это была не его драка. Ему не было причин умирать в ней.

Он поглядел на них, на Питера и Симона, на Стенли и Сидну с потрясенным бледным лицом — в особенности на Сидну.

— Ну, вот вам ваша вечеринка, — с горечью сказал он. — И она уничтожила ваши владения на Луне. Скоро сюда прибудут полицейские с Земли, и вы не сможете удержать их. Они захотят узнать все о том, как был убит Джонни и почему, что вы делали с убийцей, и нигде не останется от них секретов. Поэтому я и сказал, что теперь вы можете сообщить им о корабле.

Снова наступила долгая холодная тишина. Труп лежал на боку, как перевернул его Стенли. Одна рука безвольно упала на лицо. Губы его, казалось, улыбались, словно он спал. Стенли выглядел серым, глаза Симона еле двигались, не глядя ни на кого. Позади людей высились грузовые шлюзы, и оттуда доносились лязг и гул, не остановленные даже смертью.

Заговорил Питер Кохран.

— Я сам извещу земные власти. Тем не менее никто не покинет купол и не свяжется ни с кем, пока не закончится расследование и полиция не позволит вам улететь.

Послышались громкие протестующие крики. Питер прервал их.

— Извините, но это необходимо. Будьте нашими гостями, и я уверен, что Сидна сделает ваше пребывание здесь как можно более приятным.

Они начали медленно расходиться, возвращаясь к дому. Несколько человек отправились искать Джонни. Питер снова повернулся к Комину.

— Я не пытался убить вас. Как сказал Джон, убийство — для дураков. И если бы я хотел убить вас, я сделал бы это сам, и это было бы неплохой работой. Ладно, ребята, отпустите его.

Когда Питер Кохран пошел, тяжело шагая, Симон с беспокойством поглядел ему вслед.

— Ты знаешь, что он сделает? — сказал он Стенли.

Стенли все еще глядел на труп, словно тот производил на него странное впечатление очарования. Он то и дело проводил языком по губам, словно они пересохли, руки его дрожали.

— Не знаю, — рассеянно ответил он. — У меня не было времени думать.

— Он задержит уведомление Земли о случившемся как можно дольше. Он подготовит проклятый корабль к старту и улетит без дальнейших проверок. К тому времени, как сюда прибудут колы, мы уже покинем нашу систему — если двигатель заработает.

Голос его задержался на коротком слове «если». Комин услышал его и содрогнулся, подумав, где они будут, если двигатель не сработает.

7

Его звали Арчи Комин, и когда-то у него был дом на Земле, когда-то у него была девушка с крепкими загорелыми плечами. А что он делает здесь, в бездне между звездами?

По главной кабине от стола, где остальные играли в карты, пронесся голос:

— Дай мне три.

Комин подумал, что это смешно. В самом деле, очень смешно, что люди, совершающие второй Большой Прыжок в истории, люди, летящие быстрее и дальше, чем кто-либо, не считая пятерых до них, отделенные лишь металлическими стенками от ужаса бесконечности, сидят и играют маленькими пластиковыми картами и притворяются, что они не там, где есть на самом деле.

Теперь он знал, что чувствовал Баллантайн. Это не полет между планетами, к которым люди давно привыкли. Это полет в безумие. Иллюминаторы плотно загорожены, потому что за ними нет ничего, кроме ужасной пустоты, оттененной сверхъестественными вспышками энергии, что была их собственной массой, пропускаемой через нейтронные конверторы в мощном поле и толкающей их через пространство, которое было ненормальным, а может быть, даже и не существующим в их собственной Вселенной. Теоретически астронавигаторы знали, где находятся. Практически этого не знал никто.

И самое отвратительное то, что не было ощущения движения. Внутренность корабля была стиснута в неподвижности, подобно мертвому и неподвижному центру урагана. Они с таким же успехом могли находится на Земле, в комнате с закрытыми ставнями, никуда не летя. И еще звезды — звезды, которые Баллантайн изучил до ненависти — казались на экране линиями, искаженными, призрачными и бесконечно чужими, пока несущийся корабль догонял и пересекал их световые лучи.

Только один экран, настроенный на сложное затухающее электронное поле, показывал пространство впереди в относительно истинной перспективе. Центром пересечения линий и центром в автоматических конденсаторах был тусклый красный глаз звезды Барнарда. Сначала люди частенько задумчиво глядели на экран, потом смотрели на него все меньше и меньше и наконец стали избегать его.

Комин не мог его избежать. Он снова и снова шел пялить на него глаза. Он не мог перестать думать о нем. Он спросил Питера Кохрана:

— Почему именно звезда Барнарда? Что заставило Баллантайна выбрать ее вместо Центавра?

— Он знал, что у звезды Барнарда есть планеты, — ответил Питер. Он выглядел усталым, дошедшим до последней точки, полным лихорадочного торжества, не позволявшего ему отдыхать. — У нее низкая яркость, и астронавты несколько лет назад смогли визуально отделить ее планеты с помощью телескопа Кейбла. Насчет Альфы и Проксимы Центавра они еще не совсем уверены, вот и была выбрана звезда Барнарда. Конечно, это только начало. Теория Вейсзакера теперь вполне доказана, и она утверждает, что большинство звезд имеет планеты, так что, как видите, это только начало…

Он внезапно прервал себя, так как понял, что говорит слишком быстро, слишком горячо. Молодой врач, что присматривал за Баллантайном и теперь полетел, чтобы присматривать за ними, потому что он был единственным специалистом, по трансурановой медицине, сказал:

— Лучше примите снотворное и немного отдохните, мистер Кохран.

Питер сказал:

— Нет, я хочу снова вернуться к вахтенным журналам.

— Для вахтенных журналов есть много времени.

— Во всяком случае, в них нет ничего нового, — сказал Симон. Его пристальный взгляд, холодный и сверкающий, был устремлен на Комина. — Ваш приятель единственный, кто знает, куда мы летим, не так ли?

— Это вы узнаете, — сказал Комин, — когда мы прибудем туда.

Кренч, врач, и Рот, исследовавшие Баллантайна, и еще один человек из лаборатории Кохранов, сосредоточились на картах, чтобы не влезать в ссору Кохранов.

Комин резко сказал Питеру, Симону и Стенли:

— И прежде чем вы узнаете это, я собираюсь узнать, кто нанял Башбурна, чтобы достать меня.

— Кто из нас?

— Да. Это был один из вас троих. Один из вас имеет недостающие журналы Баллантайна. У вас у всех был удобный случай.

Взгляд Комина был очень ярким, очень твердым. Он, как и остальные, страдал от долгого напряжения. Дела пошли плохо, прежде чем они покинули Луну: накрытый простыней труп Джонни лежал в одной из больших комнат. Гости Сидны истерически требовали узнать, почему не прилетает полиция, почему их держат тут пленниками. И сама Сидна с каменным лицом, не разговаривающая ни с кем. Старый Джон беседовал с ней. Комин не знал, что он сказал, но в Сидне не осталось души.

Старт не задержался. Прошло не более двух дней по земному времени. Питер сделал в точности то, что предсказал Симон. Активность у грузовых шлюзов безумно возросла, рабочие падали с ног от усталости. И когда, невероятно быстро, корабль был готов, Питер связался с властями, и не было времени даже попрощаться.

— Один из вас, — сказал Комин, — нанял убийцу, который застрелил не того. Пока я не знаю, кто именно из вас, но буду знать.

Питер свирепо сказал:

— Вы по-прежнему думаете, что я дал Башбурну пропуск?

— Но пропуск у него был.

Симон подошел и встал перед Коминым.

— Вы не понравились мне с первого взгляда, — сказал он. — И с течением времени вы нравитесь мне все меньше и меньше. Вы слишком много болтаете. Может быть, и неплохо, если кто-нибудь убьет вас.

— Да, — сказал Комин. — А вы видели, как Башбурн выходил из яхты. Вы могли бы остановить его и проверить поддельный пропуск, но не сделали этого.

Стенли поймал Симона за руку и сказал:

— Минутку. Мы не должны сейчас ссориться. Мы…

Доктор Кренч нервно откашлялся.

— Послушайте, мы все сейчас в психологическом напряжении, которое может нас сломать, если мы не будем осторожны. Отдохните. Примите снотворное, успокойтесь. Особенно вы, мистер Кохран.

— Вы говорите так, — сухо сказал Питер, — словно сами пользуетесь снотворным. — Он взглянул на Симона. — Однако, мне кажется, вы правы. Иди, Симон.

— Тебе лучше тоже уйти. Но я больше не буду спорить. Я ухожу и постараюсь уснуть.

Питер вышел из каюты. Симон тоже. Стенли уселся в кресло и тупо уставился в стену. Картежники разговаривали тихими монотонными голосами, словно их мысли были сосредоточены вовсе не на игре.

Комин закурил сигарету и принялся безостановочно ходить взад-вперед в ограниченном пространстве. Тускло горели лампы. Они были достаточно яркими, но в самом свете было что-то неестественное, словно он как-то изменил спектр. Тело Комина дрожало в самой глубине клеток, словно его мучила болезнь. Это мучило всех. Рот сказал, что это какой-то неясный эффект статичности и окружающего энергетического поля. Статическое электричество в ненормальных условиях. Один из факторов риска межзвездного перелета. Это могло быть опасностью. Маленькие факты могли перерасти в большие. Такие мелочи, как недомогание или звук, не затихающий в его ушах.

Комин подумал: Баллантайн тоже слышал его. Весь путь до звезды Барнарда и обратно он слышал его, не мог не слышать. А затем они включили эту проклятую электродрель, и это был он — подвывающий, сводящий с ума, нестерпимый звук, звук дрели…

Комин коротко выругался и сказал:

— Было бы не так плохо, если бы мы двигались.

Рот хмыкнул и хмуро уставился на карты, которые держал в руках.

— Вы движетесь, — сказал он. — Вы покрыли шесть световых лет во много раз быстрее самого света. — Он бросил карты. — Вшивая пара десяток. Я пас. Да, Комин, вы движетесь.

— Но откуда нам это знать? Мы не чувствуем движения, не видим его, даже не слышим.

— Мы принимаем его на веру, — сказал Рот. — Приборы уверяют нас, что мы с огромной скоростью приближаемся к звезде Барнарда. Или она приближается к нам. Кто знает? Движение всегда относительно. Во всяком случае, относительно известной нам Вселенной мы летим со скоростью, гораздо большей возможной — теоретически. Относительно какой-то другой Вселенной или состояния материи мы можем и неподвижно стоять на месте.

— Когда вы, ученые, говорите такое, у меня начинает болеть голова, — сказал Комин. — Все это звучит бессмыслицей.

— Вовсе нет. Теория Грума, на основании которой Баллантайн построил свой двигатель, гласит, что так называемый световой барьер реален и что материя, достигшая сверхсветовой скорости, переходит в другой план атомной вибрации или состояния, создавая закрытый вакуум континуума, в котором энергия не может ни появляться, ни исчезать. Огражденный масс-импульсным полем, корабль питается собой, используя кинетическую энергию, запасенную при первоначальном ускорении. Двигатель работает, но подтверждает это теорию или нет, мы не знаем. Здесь очень интересное искажение времени…

Комин, слушая и понимая лишь наполовину, испытывал нахлынувшее кошмарное чувство нереальности. Он боролся с ним, фиксируя мысли на очень реальной и отвратительной проблеме, стоявшей перед ним.

— …и Викри очень интересовался временем в своих путевых заметках, — говорил Рот. Хронометры работали, но показывали ли они в точности земное время? Не было способа проверить это. Мы говорим, что первый Большой Прыжок занял у них много месяцев. Викри использовал слово «вечность» — очень смутный термин. Сколько времени прошло с тех пор, как мы включили звездный двигатель? Мне кажется, что ощущение времени…

Комин раздраженно смял сигарету и вышел из главной каюты. Все эти двусмысленные ученые разговори только расстраивали его. У него не было абстрактного мышления. Стул был стулом, стол — столом, а час равнялся шестидесяти минутам. Покуда он опирался на эти реальности, он мог понимать.

Он раскопал в шкафчике бутылку — не успокоительное, предписанное доктором Кренчем, но девяностоградусное и достаточно хорошее. Он сидел, пил и думал о Сидне, думал, действительно ли она это имела в виду, когда сказала, что у них нет будущего. Вероятно. Он хотел бы, чтобы она была здесь, и одновременно радовался, что ее здесь нет. Через некоторое время он начал прислушиваться к двигателю, звуку, который ощущал скорее зубами и кончиками нервов, а не ушами. Он чувствовал себя усталым, выпил еще порцию и пошел спать. Казалось дьявольским способом проводить время во сне, время второго межзвездного путешествия, но больше нечем было заняться. Даже у ученых было мало дел, кроме проверки приборов. Инженеры были полезны, только когда барахлил двигатель, а пилоты были чистым украшением, не считая тот времени, когда корабль вернется к обычным скоростям. На звездном двигателе корабль летел автоматически. Ни один экипаж из человеческих существ не смог бы управлять им вручную. Все лишь сидели, глядели на миллион приспособлений и надеялись, что они не сломаются.

Комин фыркнул, потянулся и заснул. Сны не были хорошими. Он вскочил, набрал полные легкие затхлого воздуха — ему показалось, что он не дышал настоящим воздухом со времени отлета с Луны — и услышал звонок, возвещающий время обеда.

Комин осторожно вышел из своей каюты, как делал всегда. Он не боялся пистолетов. Корабельный арсенал был надежно заперт, и ни у кого не было ничего более серьезного, чем перочинный нож. Питер Кохран не хотел рисковать, случись вдруг истерика, космическая лихорадка или просто мятеж. Но человек, идущий на убийство, может быть очень изобретателен в выдумке оружия. Комин был осторожен.

В коридоре никого не было. Комин зевнул и пошел к главной каюте. Голова была еще тяжелая, во рту стоял крепкий привкус виски.

По правую сторону коридора был отсек, используемый для хранения определенных припасов секции жилых кают. Дверь была приоткрыта, но это было обычным делом, так как люди часто заходили туда. Комин миновал ее.

Позади возникло легкое, быстрое движение воздуха, торопливые шаги и хриплое дыхание. Комин метнулся вперед и влево. Стальная полоса, нацеленная в затылок, ударила по правому плечу, издав безобразный звук.

Почувствовав сильнейшую боль, Комин стал падать, но левая нога инстинктивно нашла опору, наткнулась на утолщенный конец стальной полосы, захватила его и потащила к себе.

Комин ударился об пол. Перед глазами замелькали цветные ленты, затем все окутала тьма. Но страх смерти жил в нем, и он забился, удерживая стальную полосу. Здесь был человек, осторожный человек, человек, ожидавший неудачи, потому что скрыл лицо и голову, чтобы жертва не могла узнать его

— вопреки тому, что у него должны быть возможности ее узнать.

В Комине поднялся такой гнев, что он почти смел собиравшуюся вокруг тьму. Он издал нечленораздельный, животный звук и попытался подняться. Человек с закрытым лицом внезапно развернулся и побежал. Шаги застучали по коридору. Комин всмотрелся в бегущего и внезапно узнал походку, узнал эти черные брюки. Лицо человека является лишь частью того, что вы знаете о нем. Комин попытался выкрикнуть имя бегущего, но не успел. Тот уже скрылся.

Комин все еще лежал в коридоре. Правая рука онемела до кончиков пальцев, и он испытывал боль при каждом движении. У него заняло много времени, чтобы подняться, и еще больше — преодолеть расстояние по коридору до главной каюты. Он опоздал. Все уже обедали за складными столиками и обернулись, когда он вошел. Здесь были все: Питер, Симон, Стенли, ученые. Они перестали есть. Доктор Кренч внезапно поднялся.

Комин тяжело опустился на стул. Он поглядел на Питера Кохрана.

— Теперь я ртов, — сказал он, — рассказать вам, где совершил посадку Баллантайн.

8

Все заговорили одновременно. Кренч наклонился над Коминым, спрашивая, что с ним случилось. Питер Кохран вскочил, призывая к молчанию. Симон подался вперед, взгляд его был напряженным. Стенли положил нож и вилку. Руки его заметно дрожали. Он был бледен и покрыт потом. Комин рассмеялся.

— Вы не могли бы проделать это хорошо, — сказал он Биллу Стенли. — Питер мог бы. И Симон тоже. Но у вас не хватило мужества.

Стенли сказал:

— Я не…

— О, да, это сделали вы. Закрыв лицо, вы не могли закрыть все остальное. Я узнал вашу обувь, одежду, походку. Я узнал вас.

Стенли чуть отодвинул стул, словно собирался убежать от Комина, убежать от всех остальных. Он попытался заговорить, но не смог произнести ни слова.

— Да, все выглядит по-другому, когда приходится делать это самому, не так ли? — спросил его Комин. — Не столь приятно и чисто, как выписать чек. Вы сообразили, что можно промахнуться с первого раза? Вы должны были быть способны ударить лежащего человека. У вас должен был быть крепкий желудок и нервы, как у Башбурна. Может быть, с пистолетом вы сумели бы сделать это. Но не руками — не вашими собственными руками.

Кренч попытался спустить с его плеч рубашку, и Комин отдернулся. Встал Симон. Глаза его встретились с глазами Питера. Лицо Питера побелело. Внезапно он схватил Стенли за грудки.

— Ты сделал это, Билл?

Стенли сидел совершенно неподвижно, подняв взгляд на Питера. В глазах его стал разгораться огонек, делавшийся все ярче и злее, затем он внезапно отбросил руки Питера и вскочил. Казалось, грубое прикосновение разбудило его, как клич, освободивший все, что долгое время кипело в нем подспудно.

Он заговорил тихо, очень тихо, словно что-то сжимало его горло, не позволяя произносить громкие звуки.

— Да, я. И убери от меня свои руки.

Он отступил шага на два. За столиками все сидели молча, застыв с вилками в руках. Симон пошел было вперед, но Питер поймал его.

— Не делай пока ничего, — сказал он и обратился к Стенли: — Вахтенные журналы у тебя?

— Были у меня. Я их сжег. — Он переводил взгляд с Питера на Симона и обратно. — Добыть их было легко. Все вы были слишком возбуждены, думая, что теперь все у вас в руках. Их было только два — маленькие тоненькие книжицы. Я увидел их первым и сразу же сунул за пазуху.

— Ты сжег их, — сказал Питер, и Стенли кивнул.

— Я их запомнил. У меня хорошая память. — Он повернулся к Комину: — Ладно, продолжай. Скажи им. Ты с самого начала причинял мне неприятности. Я бы убил тебя на Марсе, только Питер остановил.

Комин сказал:

— И смерть Джонни не лежит на твоей душе тяжким грузом?

— Нет. Это дело рук Башбурна. Я даже не знал, что он здесь, пока не увидел его мертвым. Я уволил его после того, как он первый раз потерпел неудачу. Он потерял из-за тебя много денег, Комин, и обезумел. Я полагаю, он подумал, что может еще наверстать упущенное. Вероятно, он собирался шантажировать и меня тоже. Нет, Джонни не на моей совести.

— Я не понимаю, Билл, — сказал Питер, недоуменно глядя на него и медленно качая головой. — Почему? Мы всегда обходились с тобой честно. Ты стал членом нашей семьи, у тебя была важная работа, много денег — мы доверяли тебе. Я не понимаю…

Стенли рассмеялся. Смех его звучал неприятно.

— Член вашей семьи, — повторил он. — Придаток. Стена плача для Клавдии. Футбольный мяч для ее матери. Удобство. Добрый старый зависимый Билл. Но не Кохран — никогда, ни на одну минуту. У меня не было ни реального голоса ни в чем, ни реального интереса в корпорации. Все это принадлежало Клавдии. — Губы его скривились. — Клавдии!

Симон сердито сказал:

— Зачем тогда ты женился на ней? В свое время ты весьма стремился к этому.

— Для чего я женился на Клавдии? — спросил Стенли. — Ради денег. Я думал, что буду владеть ими, но между ней и этой старой летучей мышью, ее мамочкой… — Он прервал себя. — Ладно, я увидел возможность получить кое-что ценное и получил. Что в этом плохого? Спросите старого Джона, сколько раз он делал так, как он получил свой дворец на Луне.

Комин повторил свое первоначальное предположение:

— Вы могли бы сделать это лучше?

— Мог. Но, к несчастью, у меня нет способностей к насилию. Немногие из цивилизованных людей имеют их. — Он начал терять самообладание, затрясся, глаза его запылали. Комин подумал: до чего же непривлекательно выглядит незнакомый человек, потерявший контроль над своими эмоциями. Он почувствовал себя так, словно застал его без одежды.

Стенли снова повернулся к Питеру и закипающему Симону. Голос его немного поднялся, стал чуть выше, чуть громче.

— Комин заявил, что может сказать вам, где высаживался Баллантайн. Хорошо. Как вы помните, я читал вахтенный журнал. Я помню координаты не только планеты, но и точного места на ней. Я знаю точное местонахождение урановых руд. Я знаю…

Питер прервал его:

— Мне кажется, мы найдем их, когда высадимся.

— Может быть. Но есть еще кое-что. Там — трансураниды. Я знаю также и о них. — Он сделал три-четыре резких шага к Комину. — Вы знаете все это, Комин? Вы можете рассказать им?

С минуту Комин молчал, затем медленно сказал:

— Стенли, вы жадный испуганный человечишко, но сейчас вы в безопасности. Вы победили. — Он взглянул на Питера. — Я думал, что смогу вывести его из себя, но это не удалось. Я не могу сказать вам, где высаживался Баллантайн. Я не знаю этого.

Питер глубоко вздохнул.

— Я надеялся, — сказал он, — но не рассчитывал на это твердо. Так что все в порядке. — Он взглянул на Стенли. — Ну?

Стенли пытался казаться твердым, но внезапно обретенная без боя победа почти лишила его мужества. Он сделал три попытки, прежде чем сумел выдавить из себя:

— Давайте не будем деликатничать. Для начала — я одержал победу, и вы ничего не сможете с этим поделать. Вы даже не можете убить меня, потому что все знания находятся в моей голове и потому, что вы будете нуждаться во мне на каждом шагу, как до приземления, так и после. Особенно после.

— Предположим, — мягко сказал Питер, — мы решим, что вовсе не нуждаемся в тебе. Предположим, мы запрем тебя и оставим пока в живых.

— Пожалуйста. Будет очень опасно и ужасно дорого обыскивать восемь неизвестных планет и их спутники, знаете ли. Наше топливо и припасы не бесконечны. Баллантайн подлетел лишь к одной планете и садился только раз. И мы не можем тратить силы, рыская по всей системе. Вы можете попытаться и даже добиться успеха, но без информации, которую я могу дать вам, вы никогда не найдете месторождения. Вероятно, вы даже не выживете. Там есть… препятствия.

Тень смерти, проплывшая по лицу Стенли, была более впечатляющей, чем любые угрозы, потому что была личной и непреднамеренной. И Комин вспомнил последний крик Баллантайна.

— Какова ваша цена? — спросил Питер Кохран.

— Высокая, — ответил Стенли, — но не слишком. Я хочу представлять интересы «Трансурановых руд Кохранов» и всего, что относится к ним. Пятьдесят один процент. Кохраны имеют достаточно, Питер. Нет причины, почему вы должны владеть также и этим.

Какое-то время все молчали. Брови Питера сдвинулись, у рта резко обозначились складки. Симон глядел на Стенли с холодной кровожадностью леопарда. Наконец Питер сказал:

— Что ты думаешь, Симон?

— Пошли его куда подальше. Кохраны никогда не нуждались в помощи таких свиней, как он.

Снова наступило молчание. Питер хмурился и размышлял. Пот выступил на лбу Стенли и медленно покатился по вискам, где бешено пульсировала жилка.

Питер задумчиво произнес:

— Мы можем выбить из него эти сведения. — Его взгляд скользнул по Комину. — Что вы об этом думаете?

— Я бы только наслаждался, — ответил Комин. — Но это большой риск. Все мы неопытны в таких делах, и вы можете убыть его без пользы. Кроме того, это не поможет. Стенли может вывалить на нас кучу лжи, и мы не узнаем этого. Мы не можем проверить его. — Он немного помолчал и добавил:

— Мне кажется, он переиграл нас.

Симон уставился на него со злобным протестом, но Питер успокоил брата.

— Все идет к этому, — сказал он. — Сто процентов или девяносто девять

— небольшая разница, если мы вернемся назад, как Баллантайн. Хорошо, Билл, ты выиграл.

— Я хочу получить это в письменном виде, — сказал Стенли. — И с подписью.

— Получишь. А пока я собираюсь сказать все, что думаю о тебе.

Он говорил, и Стенли слушал. Когда он замолчал, Стенли сказал:

— Ты имел на это право, но теперь все. Больше я не желаю слышать подобное от любого из вас. Вы поняли?

Он, казалось, стал на несколько дюймов выше, его лицо стало спокойным и почти величавым. Он пошел к выходу, гордый человек, человек, добившийся успеха, когда Комин тихо сказал:

— Ты думаешь, что теперь Сидна упадет к твоим ногам?

Стенли повернулся и сказал:

— Не знаю, почему я не разбил тебе голову, когда имел такую возможность. Лучше закрой свой поганый рот.

— Что это? — требовательно спросил Питер. — О Сидне?

Комин объяснил:

— Он больше жаждет обладать ею, чем Клавдией.

Симон засмеялся. Он, казалось, нашел эту мысль настолько смешной, что не мог остановиться. Стенли, белый от ярости, пошел на него.

— Запросы Сидны не так уж высоки. Спроси у Комина. Можете узнать еще кое-что. Вам еще предстоит уважать меня. И Сидне тоже. Она не была бы так надменна, если бы не ее деньги. И вы все также. Можете думать обо мне, что хотите, но, клянусь богом, вы будете меня уважать!

Он дал Симону пощечину, чтобы прекратить его смех, затем выскочил из каюты так быстро и яростно, что Симон не успел ответить. Питер потянул брата в его каюту.

— Сдержи свой характер, — сказал он. — Мы и так уже достаточно взвалили на свой горб. Пойдем, нам нужно работать.

Они ушли. Люди за столом снова медленно принялись за еду, словно их ничего не касалось. Они не разговаривали. Они были слишком смущены случившимся и ждали, пока смогут собраться маленькой группой, чтобы обсудить все между собой. Кренч сказал Комину:

— Лучше позвольте мне осмотреть ваше плечо.

Плечо оказалось не так уж плохо, потому что мускулы Комина были тренированы и смогли защитить кости. Но ему следовало немного полежать.

К тому времени, как Комин смог снова пользоваться рукой, он был готов сойти с ума от бездействия, от неслышимого воя дрели, от неподвижности — время тащилось жутко медленно.

Он посмотрел на часы, но время не имело значения. Хронометры стали насмешкой. Земля осталась на годы и столетия позади, а звезда Барнарда не становилась ни больше, ни ярче. У экипажа начало расти чувство, что они потерялись где-то в пространстве и времени и не найдут дорогу назад. Возникали вспышки истерии, и у доктора Кренча было много работы. Один человек совсем сломался и был заперт в своей каюте, связанный.

— Мы все будем там, — пробормотал Кренч, — если скоро не найдем выхода.

— Мы уже готовы переключить двигатель, — сказал Питер. Лицо его было как слоновая кость, и он стал больше походить на старого Джона и на индейца, чем прежде. — Мы вернемся в нормальное пространство — завтра.

Он поколебался, прежде чем произнести это слово, бывшее лишь произвольным символом чего-то несуществующего.

Если сумеем, подумал Комин. В нем тоже сидел страх. Это был чуждый, доселе неведомый страх. Приходилось сидеть, ждать и думать, смогут ли они выбраться из этой ловушки.

Заговорил Стенли:

— Не волнуйтесь, Баллантайн и остальные проделали то же, что и мы, и они вышли из этого нормально. Они уже совершили это.

У него был теперь документ, подписанный и с печатью. О том, что случилось, он знал больше, чем остальные. Но даже он боялся. Он был словно присыпан серой пылью, его ободряющие слова были только словами и ничем больше. Никто ему не ответил. Теперь с ним говорили редко.

Ему не доверяли, не из-за его деловой этики, а просто потому, что не считали его мужчиной, кроме как по половым признакам. Он больше не был розовым и процветающим, но по-прежнему оставался исполнительным мальчиком на побегушках, носящимся по чужим приказам. Они знали способ, каким он одержал свою победу, и это не внушало никакого доверия.

— Как только мы выключим двигатель, — сказал Стенли Питеру, — я дам тебе координаты нашего места назначения.

Инженеры теперь приклеились к своим приборам. Шло время, или иллюзия времени, отмеряемая хронометрами. Люди бродили, ничего не делая, или сидели и обливались потом. Они уже прошли через это раз, и это было достаточно плохо. Но на этот раз было еще хуже. Комин почувствовал внутренность корабля как внутренность готовой взорваться бомбы. Красный глаз звезды Барнарда наблюдал за ними с экрана и не менялся.

Замигали смутные лампы. В каютах и коридорах зазвенел звонок. Первое предупреждение. Кренч закончил делать уколы.

— Все в порядке, — сказал Питер. — Все на своих местах. — Голос его скрежетал, как у старика. В рубке пилоты привязались к креслам, готовые принять управление. Мигали индикаторы, писк луча радара становился все выше и выше. На пульте управления горели, как звезды, лампочки. Инженеры были, как роботы, с застывшими глазами и покрытыми испариной лицами. Астронавигаторы были более стойкими.

Кто-то сказал:

— Что, если они ошиблись в расчетах? Что, если мы появимся прямо в звезде Барнарда?

Комин вернулся к себе в каюту и лег. Его тошнило. Хотелось напиться сильнее, чем за всю жизнь, но выпить было нечего. Он покатал медный привкус страха на языке и собрался с силами. Тусклые лампы все еще мигали.

Зазвенел звонок — второе предупреждение.

Комин ждал. Укол был поддержкой натянутым нервам, позволял легче перенести шок. У него не было чувства притупления. Он боялся, что шок придет, но еще больше боялся, что он не придет. Предположим, они не выйдут из этого пространства?

Тусклые лампы мигали. Это было трудно переносить глазам, нервам. Писк и визг двигателя был теперь почти слышен. Комин ждал, а время все тянулось и тянулось.

Что-то не в порядке, двигатель подвел, и они но вышли в нормальное пространство. Они будут вечно лететь и лететь в этом не-пространстве, пока не сойдут с ума и не умрут, и даже их смерть не остановит корабль…

Лампы перестали мигать. Они засветились ярким устойчивым светом, и затем зазвучало третье предупреждение, на этот раз не звонок, а сирена, чтобы не было никакой ошибки. Бешеный гул пронесся по кораблю, волосы Комина поднялись дыбом, на теле выступил холодный пот. Лампы погасили, и наступила тишина.

Тьма. Черное молчание могилы. Он напрягал слух, но не мог уловить даже мучительного ультразвукового визга двигателя. Голубые «ведьмины огни» вспыхнули на всех металлических поверхностях корабля, а затем началось: неуловимое скольжение, раскручивание и переворачивание охватило каждый атом тела и повлекло его в новом направлении. Комин попытался закричать, но так и не смог понять, удалось это или нет. На какое-то призрачное мгновение ему показалось, что он видит растворяющуюся ткань самого корабля, и что он больше не человек и вокруг него нет ничего реального. И затем его швырнуло в пустоту беспамятства.

9

Первое, что он услышал, был знакомый гул и пульсация вспомогательных двигателей. Этот гул помог ему вспомнить свое имя. Комин открыл глаза и сел. Вокруг была каюта, а под ним койка. Он чувствовал себя нормально. Ощущение корабля изменилось. Это было обычное ощущение тормозящего космического корабля.

Он поднялся и вышел в коридор. Лампы снова горели. Люди выходили из своих кают. Интересно, подумал он, я выгляжу так же, как они, — как выкопанные из могилы и воскрешенные? Ноги плохо работали, и он пошатнулся, когда попытался бежать. Но все шатались, и никто не заметил этого. Нарастал гул голосов. Корабль становился похожим на курятник на рассвете.

Комин вошел в кают-компанию. Он увидел лица со слезами, бегущими по щекам, не узнал их, но это не волновало его. Иллюминаторы были открыты. Впервые за миллион лет пустые стены распахнулись. Комин подскочил к ближайшему иллюминатору. Люди наступали ему на пятки, шумели их голоса, но он ничего не слышал и не чувствовал. Он прильнул к толстому кварцевому стеклу и уставился на прекрасную голубую черноту внешнего пространства. Он увидел звезды, которые больше не были извивающимися червяками света, но яркими солнцами, сверкающими голубым, красным, золотистым и зеленым. Они висели группами, цепочками или пылающими облаками на фоне первобытной ночи.

Кто-то сказал на одном долгом дрожащем дыхании:

— Мы сделали это, о Боже, мы сделали это, мы вышли назад!

Комин попытался унять дрожь. Он оглядел помещение, но людей, которых он хотел увидеть, здесь не было, и он пошел на мостик. Тормозные взрывы сотрясали плиты палубы под ногами, и это поднимало настроение. Они вышли назад. Они движутся. Все в порядке.

Питер, Симон и Стенли были на мостике. Здесь тоже были открыты иллюминаторы, и впереди мертвый космос украшала далекая звезда цвета ржавого железа — мрачный огонь, горящий в темноте. Приподнятое настроение Комина улетучилось. Они совершили второй Большой Прыжок, и теперь она ждала их под светом сумасшедшей, бешено летящей звезды — планета и судьба, которая ждала и Баллантайна в конце его долгого полета.

Стенли держал большой лист бумаги, покрытый вычислениями. Он протянул его навигатору.

— Вот наше место назначения, — сказал он.

Навигатор расправил лист на своем рабочем пульте и нахмурился над ним. Наконец он сказал:

— Вы даете мне слишком много, мистер. Планетарные координаты вроде бы в порядке, и орбитальная скорость, и уравнения гравиконстанты, и скорость приземления. Но вся эта мешанина здесь — расчеты относительного движения корабля Баллантайна и звезды Барнарда…

Комин выхватил листок из рук вздрогнувшего человека и отступил, игнорируя гневные слова, внезапно вылившиеся на него.

Он спросил Стенли:

— Вы запомнили все это?

— Конечно, — ответил Стенли и сделал попытку выхватить лист. — Будь ты проклят, Комин!

— Да, вы запомнили, — сказал Комин и порвал лист.

Бешеные крики вырвались сразу из нескольких глоток, и Комин сунул обрывки в карман. Затем улыбнулся Стенли:

— Можете написать снова.

Питер неприлично выругался.

— Что вы пытаетесь доказать, Комин? Разве все не достаточно трудно без…

— Он запомнил все это, — сказал Комин. — У него хорошая память. Он может запоминать трехмерные координаты, орбитальные скорости, скорости приземления и так далее. Дайте ему бумагу и ручку. Он сможет написать Это снова.

В глазах Питера мелькнули проблески понимания.

— Конечно, — сказал он. — Дай ему бумагу, Симон. Извини за эту случайность, Билл, но ничего не потеряно, кроме капельки труда.

— Капельки труда… — сказал Стенли. Он поглядел на Комина, как кобра на жертву, которую не может ужалить. Он произнес безобразные слова, но Комин не уделил им внимания. Он заметил внезапную перемену в Стенли.

— В чем дело? — спросил он. — Минуту назад вы были важны, как свинья на льду, а сейчас выглядите гораздо хуже. У вас ослабла память?

Вернулся Симон с карандашом и бумагой и нетерпеливо протянул их Стенли.

— Вот, займитесь. У нас нет времени на творчество.

— Времени, — сказал Стенли. — Если бы не вмешался Комин…

— Случилась очень странная штука, — медленно проговорил Питер. — Мне начинает нравиться Комин. У нас с ним много общего.

Стенли бросил карандаш на пол.

— Я не могу работать здесь, — заявил он. — И никто бы не смог. Я пойду в свою каюту. Это займет немного времени. Не мешайте. Если кто-нибудь мне помешает, вы все заплатите за это.

Он быстро вышел. Никто не проронил ни слова, пока он не ушел. Затем Комин нарушил молчание.

— Не произошло ничего непоправимого. Если что-то пойдет не так, листок можно снова сложить. Я порвал его аккуратно.

Симон сказал:

— У него нет с собой вахтенных журналов. Я сам обыскал весь багаж.

— Не сами книги, — сказал Комин, — а парочка микрофильмов, которые можно сунуть в сигаретную пачку или завернуть в носки.

— Ну, — сказал Симон, — идемте.

— Дай ему немного времени, — сказал Питер. — Пусть начнет. Мне нужна отмычка. Металлические двери сломать не так-то просто.

Они немного подождали, затем втроем очень тихо прошли через кают-компанию, где люди толпились у иллюминаторов, и прошли по коридору к каюте Стенли. Питер кивнул и вставил ключ в замок.

Дверь отворилась. Лишь несколько секунд потребовалось, чтобы, открыть ее, но Стенли, должно быть, сидел с рефлексами на спусковом крючке, прислушиваясь, боясь, не зная, медлить ему или спешить, и не осмеливаясь ни на то, ни на другое. На столе была большая пепельница с горевшим в ней огоньком, и Комин засек последнее движение, очевидно, начавшееся с первым прикосновением ключа к замку. Рулончик микрофильма упал в огонь, вспыхнул и исчез, и Стенли уже хватал второй, с которого снимал копию. Но это было не так-то легко, поскольку тот находился под маленькими, но очень сильными линзами.

Комин рванулся вперед, Питер и Симон за ним. Они ударили Стенли почти одновременно, сдернули со стула и швырнули на пол, в шесть рук вынимая крошечный снимок, который Стенли зажал в кулаке. Комин сжал Стенли запястье, Питер сказал: «Эй, не порви!», а Стенли пытался сбросить их свободной рукой и ногами. Он всхлипывал, как женщина, и ругался черными словами. Наконец, Симон ударил его по лицу. На секунду он обмяк, пальцы разжались, и Питер схватил микрофильм.

Они откатились в сторону и поднялись, оставив Стенли сидеть на полу, держась за лицо. Краешек рта был выпачкан кровью. Питер взглянул вниз, на него. Он тяжело дышал, и глаза были жестокие. Он сказал Симону:

— Забери у него документ.

Симон стал грубо обыскивать его. Стенли сказал высоким голосом: «Нет» и начал барахтаться. Он поймал голову Симона, тут же упустил, и Симон снова ударил его, на этот раз открытой ладонью, презрительно и сильно.

— Прекрати, — сказал он, — или я сломаю тебе челюсть.

Питер встал позади Стенли и схватил его за руки. Симон нашел документ.

— Дай сюда, — сказал Питер. Он отпустил Стенли и взял листок. Огонь в большой пепельнице еще не догорел. Он положил в нее гарантию Стенли на империю и смотрел, как она горит.

Стенли сказал:

— Ты не можешь сделать это. Это не так-то легко. — Голос его был визгливым. Тыльной стороной ладони он утер кровь с губ. — Второй рулончик сгорел. Последняя книга, где говорится о Трансуранидах. Я знаю, что в ней. Но вы это от меня не услышите.

Бумага догорела, и пепел стал серым. Питер Кохран сказал:

— Мы узнаем это, Билл. Ты не настолько сильный человек, чтобы шантажировать нас, и сам это знаешь. Настало время прекратить валять дурака.

— Чего ты ждешь от меня? — грубо спросил Стенли. — Чтобы я с тобой согласился?

— Я собираюсь сделать тебе предложение, — продолжал Питер. — Я дам тебе, на твое имя, справедливую долю «Трансурановых руд Кохранов», и не более этот, не больше, чем остальным, добровольно отправившимся в эту экспедицию. Кроме того, мы с Симоном согласны забыть твое нынешнее поведение.

Стенли расхохотался.

— А ты самонадеян! Послушай, скоро вы высадитесь на Барнарде-2. И если я не скажу вам, что было в книге, с вами случится то же, что случилось с Роджерсом, Викри, Стрэнгом и Кисселом… и Баллантайном. Вы не осмелитесь так рискнуть.

Комок шагнул вперед при упоминании имени Роджерса, но Питер остановил его.

— Позвольте это сделать мне… Хорошо, Билл, значит, это случится с нами и не случится с тобой? Где же ты будешь? Ты сможешь разделать под орех экспедицию, захватить домик наблюдателей — и, если не останется никого, вернуться один? Твои слова не более чем блеф.

Стенли процедил сквозь зубы:

— Это твои слова — чистый блеф. Фактически ты хочешь пойти на уступки…

Питер схватил Стенли за ворот рубашки.

— Вбей себе в голову одно, — тихо сказал он. — Я не иду ни на какие уступки. Я думаю о Клавдии. Благодари судьбу, что ты женился на представительнице Кохранов, если бы не это, я бы вышвырнул тебя ко всем свиньям собачьим.

Он оттолкнул его с такой яростью, что Стенли запнулся и почти упал на край койки.

— Ну, маленький дешевый гаденыш, — сказал Питер, — ты хочешь вернуть свою должность или нет?

Стенли все еще сидел на краю койки. Он неподвижно глядел на Питера и ответил ему четырьмя непечатными словами.

Затем добавил:

— Я еще увижу тебя вляпавшимся в дерьмо. Ты узнаешь о Трансуранидах и кое о чем еще на этой планете. Ты заплатишь за это знание и получишь то, что получил Баллантайн.

Питер резко сказал:

— Я знаю тебя давно, Билл. Ты силен за столом, но больше нигде. Ты возьмешь пай, который я предложу тебе, и будешь ему рад.

Он пошел к выходу. У Комина чесались кулаки, но он последовал за Питером. Стенли яростно прокричал им вслед:

— Ты даешь мне пай в «Трансурановых рудниках Кохранов»! Это смешно, это просто смешно. Я не знаю, какого черта ты раздаешь паи, но ты будешь, ты будешь…

Комин захлопнул дверь. Питер уставился на рулончик микрофильма.

— Именно это старый Джон говорил о любителях, которые действуют непредсказуемо. Но одно я знаю наверняка. Он боится, он смертельно боится

— причем не нас.

Через три дня они вышли на орбиту вокруг Барнарда-2 и стали опускаться.

10

Спал Комин тревожно. Сны были полны голосов, слов и образов: посадка, травянистая равнина со странными стройными золотистыми деревьями. Горы на юге, высокие утесы и скалистые шпили, превращенные ветром и водой в формы наклонные, скрюченные, скособочившиеся. Расколовшие их ущелья.

После посадки был день ожидания, проведенный внутри корабля, пока не закончились бесконечные анализы. Наконец был сделан вывод: атмосфера не заразна. Лицо Стенли было, как мрамор, губы беззвучно шептали: «Ты заплатишь мне, Питер. Ты заплатишь».

Люди выходили наружу, нагруженные оружием и счетчиками Гейгера. Ни радиации, ни другого заражения на равнине не было. Люди могли выйти и дышать Это было безопасно.

Питер пристально посмотрел на горы.

— Это там?

Стенли ответил:

— Я скажу тебе, но ты заплатишь.

— Завтра…

— Если ты заплатишь.

Сны угнетающие, мрачные, наполненные красотой, смешанной со страхом. Красота диких деревьев и расстилающейся равнины, красота звуков и красок — все чужое, новое и странное. Комин повернулся на узкой койке и снова увидел горы и ущелья, какими видел их на закате звезды Барнарда, тяжелого ржаво-красного гиганта на западе. Красный свет лился на планету, обливая бока шпилей кровью. Они были прекрасны как битва, как вооруженные рыцари, бьющиеся над затемненным ущельем. И затем в снах был закат и пришествие ночи. Сумерки и темнота, и спрятанный в них ужас. Ужас, несущийся к кораблю через золотистые деревья, все быстрее и быстрее в беззвучном полете, зовущий, плачущий. «Я Пауль, и мертв, но не могу умереть!»

Комин проснулся с криком. Он дрожал, насквозь мокрый от пса. Каюта была наполнена лунным светом, вливающимся через окно, но она была маленькой и тесной, и он видел слишком много на ее стенах. Она ощущалась, как гроб, и кошмары таились в углах. Он вышел из каюты и пошел по проходу.

Люк был открыт. Возле него сидел человек с высокоэнергетической шоковой винтовкой на коленях.

— Я выйду, — сказал Комин.

Человек с сомнением взглянул на него.

— У меня приказ, — сказал он, — но начальник вышел. Спросите у него.

Комин перешагнул высокий комингс и спустился по лестнице. В небе горели две медные луны, и третья, огромная и рыже-коричневая, поднималась из-за горизонта. Темноты не было, кроме как под раскидистыми ветвями стройных деревьев. Немного левее, еще видный под подрастающей травой, был выжженный круг на том месте, где садился корабль Баллантайна.

Питер Кохран ходил взад-вперед у основания лестницы. Он остановился и сказал:

— Я рад, что вы пришли. Нехорошо быть одному на чужой планете. — Он взял Комина за руку и потянул из света, льющегося из корабельных иллюминаторов. — Посмотрите вон туда, прямо по ущелью. Это только лунный свет?

— Трудно сказать… — Три луны испускали полотнища изумительного света, постоянно меняющегося и очень яркого. Но Комину показалось, что он видит среди утесов, там, куда указывал Питер, смутный белый огонь, не имеющий никакого отношения к лунам.

— Не знаю, — сказал Комин. — Я не уверен.

— Какого черта, — сказал Питер. — Мы здесь ни в чем не уверены.

Он пошел к кораблю. Комин последовал за ним. Откуда-то из темноты позади них послышался тихий поющий зов. Очень ясный и мелодичный, звучавший, как смех. Питер мотнул туда головой.

— Взять, например, это. Что это — птица, животное, что-то вообще не имеющее названия? Кто знает…

— Стенли может знать. Что вы собираетесь делать со Стенли?

— Комин, бывают времена, когда только проклятый дурак не уступит. Он может быть из таких. Не знаю. — Он мрачно покачал головой. — Если бы это касалось только меня и Симона, я послал бы его ко всем чертям. Но я не могу рисковать остальными.

Он глянул на омытую лунным светом равнину.

— Гляжу я на это место, и мне кажется, что тут не может быть никакой опасности. Настоящий райский сад, не правда ли? А затем я вспоминаю Баллантайна, и мне хочется отдать Стенли всю корпорацию Кохранов, чтобы он дал нам только намек, как обезопасить себя от того, что произошло с первой экспедицией.

— Но вы не думаете, что он в действительности может…

— Я не знаю, Комин. Но я знаю, что больше не может никто.

— Значит, вы придете к соглашению с ним?

— Возможно, — сказал Питер с таким выражением, будто это слово давало во рту горький привкус.

Снова прозвучал птицеподобный зов, на этот раз очень тихий, но слышавшийся гораздо ближе. Ярдах в шестидесяти отсюда была группа деревьев. Оба обернулись к ним в надежде увидеть, если возможно, что там за существо, поющее в ночи. Под раскидистыми ветвями было темно, но медный лунный свет заливал открытое пространство. Комин увидел мгновенную вспышку.

Питер сжал его руку.

— Человек! Вы видели, Комин? Человеческие…

Слова застряли в его горле. Внезапно не стало ночи и расстояния, и Комин ясно увидел фигуры цвета слоновой кости, крадущиеся между деревьями. Сон был все еще свеж в его сознании. Он вырвал руку, которую держал Питер, и побежал по равнине, крича: «Пауль! Пауль Роджерс!» Это было словно возвращение кошмара. Длинная трава опутывала ноги, и деревья казались очень далеко, и лица людей между ними были неясными. Люди, четыре человека, экипаж Баллантайна. Нет, их было больше, чем четверо. Роща была полна стройных белых фигур, нагих, и некоторые из них были вовсе не мужчинами. Даже на таком расстоянии он увидел, что там были женщины с разметавшимися на бегу длинными волосами. Они убегали. Их напугали его крики, и роща наполнилась мелодичными голосами, какими-то разговорами, но очень простыми, как щебет птиц.

Он закричал:

— Пауль, не убегай! Это я, Арч Комин!

Но белые тела исчезли в тенях между деревьями, в густом лесу за ними, и Пауля не было здесь. Чистые мелодичные голоса замерли в отдалении.

Питер поймал его только на краю рощи.

— Не ходите туда, Комин!

Комин покачал головой.

— Они ушли. Я испугал их. Это был не Пауль. Там не было никого из них. — По телу пробежала мучительная дрожь, дыхание стало тяжелее. — Питер, как вы думаете, эти люди — Трансураниды?

Из корабля с криками выскакивали люди. Питер резко повернулся.

— Стенли, — сказал он. — Настало время поговорить со Стенли.

Комин последовал за ним, подавленный чувством потери и желанием не быть возле этой рощицы. Подул теплый ветер, принося безымянные запахи, в небе горели чужие созвездия, бледные от света лун. Голоса людей, доносившиеся от корабля, стали громче и резче.

Комин увидел, как Питер подозвал четверых и отдал быстрые распоряжения, указывая на рощу. У людей были винтовки. Они прошли мимо Комина, и один из них, крупный малый по имени Фишер, сказал:

— Они вооружены? Они собирались напасть?

— Не думаю. Казалось, они только… подглядывали.

Лицо Фишера было покрыто потом, рубашка стала темной под мышками. Он вытер рукавом губы и глянул без всякого энтузиазма на тени под деревьями.

— За такую экскурсию нужно лучше платить, — сказал он. — Мне это очень не нравится.

Он вздрогнул, и Комин сказал:

— Не рискуйте.

Фишер выругался и сказал, что не будет.

Когда Комин дошел до корабля, все четверо исчезли за краем рощи. Он не позавидовал часовым на постах.

У основания лестницы собралась маленькая группа людей. В центре ее стояли Питер и Стенли. Остальные смотрели и слушали, нервничающие, несчастные.

Питер говорил:

— Выкладывай прямо сейчас. Я хочу, чтобы все поняли. Ты отказываешься сказать нам, что знаешь об этих людях, опасны они или нет.

Стенли провел языком по губам, сухим и бледным.

— Отнюдь нет, Питер. Если что-нибудь случится, то по твоей вине, а не по моей, потому что ты не ведешь дела честно.

— Он отказывается, — сказал Питер собравшимся. — Вы все слышали.

Послышалось согласное бормотание. В нем слышалось что-то нехорошее, и Стенли повернулся, словно хотел скрыться внутри корабля.

Люди приблизились, загораживая ему дорогу. Питер продолжал:

— Ладно, заберите его отсюда.

Несколько человек схватили Стенли — Симон Кохран, один из пилотов, астрофизик, доктор Кренч и другие. Все они перестали быть учеными или экспертами, людьми с важными профессиями. Теперь они были только испуганными и сердитыми людьми. Стенли закричал.

Питер не сильно ударил его по лицу.

— Ты не верил, Билл, но это принципиально другое. Мы прилетели сюда ради денег. Но теперь это касается жизни. Вот и вся разница. Я не люблю, когда меня шантажируют человеческими жизнями. — Он посмотрел на равнину. — Ведите его туда.

Его повели. Комин пошел с ними. Он понял, что собирается сделать Питер, но Стенли сам напросился.

— Ничего, — сказал Питер, — привяжите его там к дереву, уходите, и поглядим, что произойдет. Так мы можем узнать, есть ли там опасность или нет. Если нет, — обратился он к Стенли, — тебе нечего бояться, ничего с тобой не случится. Если же есть… ну, мы тоже узнаем это.

Ноги Стенли волочились по длинной траве. Его притащили на край рощи, под первую бахрому золотистых ветвей, что теперь, в лунном свете, отливали медью. Между деревьями лежала тишина и пятна мерцающего света, а в ветвях шелестел ветер.

— Не сюда, — сказал Питер. — Дальше.

За рощицей начинался густой лес, лежащий между ней и горами. Лес, куда скрылись неизвестные.

Они шли тихо, с шокерами наготове, обшаривая взглядом каждую тень с осторожностью и тревогой. Пять шагов, десять, двадцать… И Стенли прервал тишину:

— Только не это, Питер! Не оставляй меня здесь! Я не знаю… Я не знаю!

Питер остановился, подтащил Стенли к лучу лунного света и изучил его лицо.

— Я не знаю, — повторил Стенли с несчастным видом. — Баллантайн описал этих… этих людей. Он встретил их, верно. Но это все, что он сказал о них в журнале.

Комин спросил:

— Это они — Трансураниды?

— Я полагаю, они. Он не называл их. Он только написал, что они были здесь.

— Он боялся их?

— Этого он но написал.

— А что он написал?

— Все. Он написал, что место приятное, они провели все проверки, затем об этих людях, и журнал закончился. Больше он не сделал записей. Кроме одной.

— Продолжай.

— Там было только одно слово, и то незаконченное. Оно было написано чернилами через всю страницу: ТРАНСУРАН… — Стенли замолчал с нервным смешком. — Это незаконченное слово и заставило меня взять журналы. Я думал, мне будет сопутствовать удача Кохранов. А затем сам Баллантайн выболтал часть. Уйдем отсюда, Питер. Давай вернемся на корабль.

— Значит, ты лгал, — безжалостно сказал Питер, — когда сказал, что знаешь местонахождение залежей.

Стенли кивнул.

Некоторое время Питер рассматривал его, затем отвернулся и пошел назад через рощу. Остальные последовали за ним. Питер что-то коротко сказал часовым. Они снова вышли на равнину, на участок выжженной травы. Стенли шел немного в стороне. Никто больше не держал его.

Некоторые уже вернулись на корабль, когда среди деревьев засверкали выстрелы. Люди закричали высоко и хрипло от страха, и внезапно в ответ послышался птицеподобный зов. Выстрелы продолжали сверкать с отчаянием паники.

— Они попытались взять нас с налету! — закричал Фишер. — Они приближались, но мы их отбили. — Лицо его блестело от пота, голос был прерывистым. — Нам удалось взять одного живым.

Комин тут же направился к лесу. Он шел рядом с Питером, взгляд его не отрывался от нагого тела, которое тащили Фишер и его напарник. Голова свисала вперед, лицо было скрыто упавшими темными волосами.

Они встретились посреди открытого пространства. Фишер что-то проворчал, и тело покатилось в траву. Комин вытер лицо рукой и опустил взгляд.

Питер издал долгий прерывистый вздох.

— Мне известен этот человек, — сказал он странным высокопарным тоном.

— Это Викри.

11

Маленький корабельный госпиталь был кубической комнаткой, залитой ярким светом, белой, стерильной, блестящей от хрома и нержавеющей стали. Викри лежал на столе. Он был задет краешком шокового луча и еще не пришел в сознание. Кренч возился над ним, его затянутые в резиновые перчатки руки прикасались к телу с осторожной неохотой, губы сжались в тонкую линию. Пластырь на руке Викри покрывал место, откуда был взят образец ткани.

Комин стоял в стороне, опершись спиной о стену, и наблюдал. Время, миллионы миль и бесчисленное множество событий откатились назад, и он был в другой палате, на другой планете, и перед ним лежал без сознания другой человек. Он снова увидел бегущую рябь и движение плоти, когда клетки тела жили своей неестественной жизнью. И его затошнило.

Питер Кохран прошептал:

— Баллантайн был таким же?

— Когда я впервые увидел его. Прежде чем он… умер, — ответил Комин.

Питер стоял возле Комина. Их плечи соприкасались в тесном помещении. Здесь было жарко от горящих ламп, но они ощущали холод. Викри дышал. Его лицо было близко и таинственно, тело его шевелилось: мускулы, сухожилия, тонкая покровная ткань. Он не был измучен и истощен, как Баллантайн, он был совершенно здоров.

Питер прошептал:

— Он изменился. Он выглядит моложе. Я этого не понимаю.

Рот вернулся в госпиталь из лаборатории и положил заключение на стол Кренча.

— Я проверил образец ткани, — сказал он. — То же самое, что и у Баллантайна, только концентрация трансурановых элементов выше. Гораздо выше.

— Тихо, — сказал Кренч. — Он приходит в себя.

Молчание. Человек на столе повернул голову и вздохнул. Через минуту он открыл глаза. Он поглядел сначала со смутным любопытством на низкий белый потолок, затем на белые стены и ящики со сверкающими инструментами, а затем на стоящих рядом людей. Смутное любопытство превратилось в тревогу, в ужас, в дикое ошеломление, словно он обнаружил себя в клетке. Он сел на столе и закричал — резкий, отрывистый, мелодичный крик, бесконечно чуждый, вырвался из глотки землянина.

Питер сказал:

— Викри… Викри, все в порядке, мы друзья.

Снова отчаянный зов, нечеловеческий крик о помощи. Он натянул нервы Комина до предела, но был не так страшен, как лицо Викри — обычное лицо землянина, но изменившееся и ставшее чужим, с искаженными губами, застывшими в диком крике, с глазами…

Глаза. Комин не был особенно впечатлительным человеком и не мог бы сказать, что именно в глазах Викри делало их ненормальными и жуткими на человеческом лице. В них не было ни угрозы, ни безумии, ничего такого явного. Это было что-то еще, что-то отсутствующее. Он поймал их прямой взгляд, и это так подействовало на него, что волосы встали дыбом.

Питер снова сказал:

— Викри! Вы помните меня, Питера Кохрана? Теперь вы в безопасности, Викри. Все в порядке, не бойтесь.

В третий раз неуместный птичий крик сорвался с губ математика, который когда-то имел жену, детей и положение в мире науки.

Питер коротко выругался.

— Бросьте это, Викри. Вы не из этих существ. Вы землянин и знаете, кто я. Перестаньте притворяться.

Викри застонал.

Комин задал вопрос, который задавал уже прежде другому человеку, в другой палате:

— Где Пауль Роджерс?

Викри повернул голову, посмотрел на Комина своими жуткими глазами, после долгой паузы заговорил, и слова были настолько непохожими и неясными, словно он говорил почти не на английском:

— Это был Стрэнг, вы его убили.

Питер Кохран вздрогнул.

— Стрэнг?! Он был…

— В роще. Люди с винтовками. Стрэнг упал. Мы подобрали его и побежали. Затем я… — Он покачал головой. Волосы его были длинными, в них запутались листья и трава.

Питер медленно произнес:

— Люди сказали, что вы напали на них.

Викри издал звук, который мог бы означать смешок или всхлипывание.

— Нет, — сказал он. — Нет. Мы их даже не видели.

В глазах Питера загорелся недобрый огонек.

— Кровожадные дураки, — пробормотал он. — Паника. Явная паника. Мне не следовало посылать их туда.

Комин сказал Викри:

— Мы прилетели сюда отчасти чтобы отыскать вас. Вы пытались вернуться?

Викри поставил локти на колени, поднял руки и положил на них голову.

— Мы остались здесь. Мы думали, что люди попытаются вернуть нас. Но народ захотел увидеть корабль. Затем кто-то закричал, прокричал имя Роджерса и еще одно, и Роджерс услышал. И он захотел поглядеть на человека, который кричал. Так что вскоре мы вчетвером прокрались обратно в рощу. Я не хотел. Думаю, я был… — Он снова замолчал, не закончив фразы, потом сказал с бесконечной печалью: — Стрэнг мертв.

— Извините, — сказал Питер. — Люди не хотели. Они были напуганы разговорами о Трансуранидах.

Викри выпрямился так резко, словно кто-то кольнул его ножом.

— Что вы знаете о Трансуранидах?

— Ничего, кроме того, что написал в своем журнале Баллантайн.

— Но он больше не продолжал вести журнал… — Викри замолчал. Силы, казалось, возвращались к нему с изумительной быстротой. — Баллантайн! Значит, он вернулся на Землю.

Питер кивнул.

— И, — сказал Викри, — он мертв.

— Да. Вы знали, что он умрет?

— Конечно. Все мы знали. Но он был слишком безумен, слишком заторможен, слишком боялся принять то, что дали ему Трансураниды. Он не остался.

— Что они дали ему, Викри?

— Жизнь, — сказал Викри. — Жизнь или смерть. И он сделал свой выбор. Он не думал, что было порядочно жить.

— Я не понимаю вас.

— Если поймете, то будете таким, как я или Баллантайн. Вы тоже должны будете сделать свой выбор. Послушайте, забирайте своих людей и корабль и улетайте отсюда как можно быстрее. Забудьте, что Роджерс, Киссел и я когда-либо существовали на Земле. Найдите другую звезду, в космосе их полно. Иначе с вами будет то же, что было с нами. Большинство из вас останутся, но некоторые захотят вернуться и… да, я могу прочесть это на ваших лицах. Это была отвратительная смерть.

Впервые подал голос Кренч. Он читал заключение Рота, поглядывая на Викри, и напряженно думал.

— Это изменение, не так ли? — сказал он. — У Баллантайна оно произошло не полностью.

— Изменение, — сказал Викри. — Да, Баллантайн улетел слишком рано. Он… это ужаснуло его. Слишком много пуританского, я полагаю, в душе. И однако, если бы он подождал…

Кренч продолжал:

— В вас оно завершилось.

Викри не ответил. Вместо этого он взглянул на Питера Кохрана и спросил:

— Вы позволите мне уйти? Вы не собираетесь забрать меня на Землю?

Питер протянул руку почти умоляющим жестом.

— Вы не можете остаться здесь навсегда, с этими дикарями. Вы землянин, Викри. Вас ждет карьера, жена, дети. Я понимаю, вы здесь под каким-то странным воздействием, но вы избавитесь от него. И эта ваша… ну, ваша болезнь заслуживает внимания медицины…

Викри прервал его криком:

— Болезнь? Нет, вы не понимаете! Я не болен, я никогда не смогу заболеть. Меня можно искалечить, меня можно убить. Но это несчастные случаи, и, избегая их, я могу жить — не вечно, но настолько близко к этому, что человеческий разум не в силах осознать разницы. — Он подошел к Питеру Кохрану, и теперь в нем чувствовался страх, отчаянный страх. — Я принадлежу теперь этому миру. Вы не можете заставить меня вернуться.

— Послушайте, — сказал Питер, с трудом пытаясь быть мягким, — когда вы пришли в себя, вы не могли вспомнить, как говорить. Теперь ваша речь так же ясна, как и моя. Так же легко к вам вернется прежний образ жизни, ваш образ жизни… И ваша жена…

Викри улыбнулся.

— Она была добра ко мне. Но я даже не уверен, любил ли ее. Однако теперь мы бесполезны друг для друга. — Тут страх снова вернулся к нему, и он закричал: — Выпустите меня!

Питер вздохнул.

— Мне кажется, вам лучше остаться здесь и немного отдохнуть. Через день-другой вы почувствуете себя иначе. Кроме тот, нам нужна ваша помощь.

— Я помогу вам, — сказал Викри. — Я расскажу вам все, что вы захотите… но вы должны отпустить меня!

Питер покачал головой.

— Вы исчезнете в лесу, снова уйдете с Трансуранидами, и мы никогда не отыщем вас.

Долгую минуту Викри оставался неподвижен, затем захохотал. И смех постепенно превратился в эти ужасные крики, звучащие на завывающей минорной ноте. Питер схватил его и затряс.

— Прекратите, — сказал он. — Перестаньте вести себя как придурок.

Понемногу Викри успокоился.

— Вы думаете, мой народ… вы думаете, и они — Трансураниды?

— А разве нет?

— Нет. — Викри вырвался из хватки Питера и отвернулся, руки его сжались в кулаки, нагое тело дрожало от напряжения. — Я знаю, чего вы хотите. Вы слишком хотите трансурановых залежей. Но вы их не получите. Это невозможно. Они уже принадлежат.

— Кому?

— Трансуранидам. И я говорю вам, оставьте их в покое. Но вы же не оставите…

— Нет. Мы лучше оснащены, чем были вы. Мы можем справиться с чем угодно, если только будем знать, чего ожидать. Что такое Трансураниды? Люди? Животные? Что?

Викри поглядел на него почти с жалостью.

— Ничего из того, что вы можете вообразить, — тихо сказал он. — Ничего из того, что я могу описать или объяснить. Теперь отпустите меня. Я не могу оставаться здесь взаперти. Я покажу вам путь к месту, где находятся залежи руд. Отпустите меня.

— Вы же знаете, что я не могу этого сделать, — сказал Питер. — Для вашей же безопасности, а также для других, Роджерса и Киссела.

— Вы не понимаете, — прошептал Викри. — Вы не понимаете, что мы не можем жить среди людей. Мы не можем вернуться!

На последних словах голос его поднялся до крика, и Кренч с беспокойством сказал:

— Будь осторожен, Питер.

Комин проговорил:

— Мне кажется, Викри говорит правду. — Он осторожно сделал шаг вперед и остановился между Питером Кохраном и дверью. — И мне кажется, вы напрасно его уговариваете. Не думаю, что вы заботитесь о безопасности его, Роджерса или Киссела. Вам нужны рудные залежи, и вы боитесь вернуть ему свободу, чтобы он повел нас туда, потому что он может исчезнуть. Значит, вы собираетесь…

Позади него распахнулась дверь, так внезапно, что он не успел отступить, и ударила его по спине. Симон Кохран был снаружи корабля, командуя охраной, и теперь возник на пороге с винтовкой в руках. Его лицо было взволнованным и напряженным.

— Питер, — сказал он, — тебе лучше пойти… и захватить его с собой. — Он кивнул на Викри, затем указал в направлении гор. — Оттуда что-то надвигается.

12

Одна из лун зашла, и тени в роще стали глубже. Дул легкий ветерок, ночь была теплой и очень тихой. Симон поднял руку.

— Слушайте, — сказал он.

Они прислушались, и в тишине Комин услышал звучание множества голосов, доносившихся от темного далекого подножия гор, крики, и им отвечали голоса из рощиц и лесов, и с залитой лунным светом равнины.

— Они собираются, — сказал Симон. — Спросите его, что это значит.

Звучали мелодичные нечеловеческие голоса, и где-то с опушки рощи к ним присоединялись еще и еще, и по спине Комина пробежал холодок. Он уже слышал ее раньше, эту ноту, замершую в печальном плаче.

Лицо Викри, освещенное лунами, превратилось в маску мучительной тоски. Он сказал:

— Это они собираются на похороны Стрэнга, — и отчаянно рванулся, но Питер и Симон держали его крепко.

— Где собираются? — спросил Питер. — На месте Трансуранидов?

Где-то в роще засветился бледный огонек, достаточно яркий, чтобы увидеть и распознать что-то отличное от лунного света. Голоса теперь медленно двигались к нему.

Викри сказал:

— Вы уже убили одного, убьете и еще. Вы захватите пленников, как захватили меня. Отпустите!

Он стал вырываться, как безумный, но его удержали, к ним на помощь пришли еще люди. Голос Викри поднялся до бешеного хриплого крика. Комин медленно отошел в сторону.

Симон сказал отвратительным тоном:

— Он не слишком любезен с нами. Запрем его, пока он не придет в себя. По крайней мере, мы не осмелимся идти туда, пока их столько. Они пожелают заставить нас заплатить за Стрэнга, а там их слишком много.

Часовые были отозваны из рощи. Подошел Фишер, беспокойно переводя взгляд с гор на суматоху вокруг Викри. Комин зашел ему за спину, бесшумно двигаясь по траве. Он ударил Фишера сбоку в челюсть и, пока тот падал, выхватил у него из рук винтовку. Передернул затвор и повернулся к группе людей, борющихся с Викри.

— Отлично, — сказал он. — Отпустите его.

Викри не отпустили, по крайней мере, отпустили не сразу. Прошла минута, прежде чем все поняли, что происходит. Викри стоял на коленях, и Симон держал его. Питер Кохран выпрямился.

— Вы сошли с ума, Комин?

— Может быть. — Кто-то наклонился за винтовкой, которую уронил во время возни, и Комин налил спусковой крючок. Сверкнула вспышка, и человек упал. После этого никто больше не шевелился. Шок может быть не смертельным, но приятным от не назовешь. Симон все еще держал Викри. Он был так близко к нему, что Комин не мог попасть в него, чтобы не задеть Викри. Челюсть Симона Кохрана была упрямо выдвинута, в глазах таилась угроза.

Комин повторил:

— Отпустите его.

Питер сделал два шага вперед. Он хотел что-то сказать, но Комин перебил его.

— Послушайте, — сказал он, — мне не нужны залежи и все равно, доберетесь вы до них или нет. Я прилетел сюда отыскать Пауля Роджерса, и это все, что меня заботит. Вы понимаете, Викри? Я друг Пауля. Я хочу пойти к нему, только и всего. Вы проводите меня к нему?

Викри кивнул. Он снова попытался вырваться, и Симон ударил его.

— Стой! — сказал он и закричал замершим вокруг людям: — Что с вами? Кто-то должен позаботиться о…

Рука Питера схватила его за ворот, прервав слова, а вместе с ними и дыхание.

— Вставай! — рявкнул Питер. Он оттащил Симона от Викри и яростно отшвырнул в сторону. — Ты так и не научился вовремя успокаиваться, да? Ты из тех Кохранов, что принесли всей семье дурную славу. Здесь не место валять дурака.

Симон выругался.

— Ты же сам велел мне не дать ему уйти.

— Но я не велел тебе его бить. — Питер обернулся. — Можете опустить винтовку, Комин. Викри свободен делать все, что захочет. Я думаю, он говорил правду: слишком поздно помогать ему. Нельзя убивать человека, пытаясь спасти ему жизнь.

Комин улыбнулся и покачал головой. Винтовку он не опустил.

— Я не могу разобраться в вас, — сказал он Питеру. — Иногда мне кажется, что вы порядочный человек, иногда те вы поворачиваетесь совсем другой стороной. — Он слегка качнул вверх и вниз стволом винтовки, напоминая о ней Питеру. — Мне нужно оружие.

— Должно быть, вы сошли с ума? Комин, вы не можете…

— Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я уйду, оснащенный или нет. И я знаю вас достаточно хорошо, чтобы ожидать, что вы дадите мне снаряжение.

Питер пожал плечами и повернулся к кораблю. Симон хотел последовать за ним, но Комин сказал:

— Нет. Вы останетесь здесь, где я могу наблюдать за вами.

Он ждал. Викри поднялся на ноги. Что-то новое появилось теперь в его облике. Он бью свободен и больше ничего не боялся. Тело его дрожало, но это было нетерпение. Взгляд его был устремлен на горы, на тенистую рощу, где звучали голоса. Глаза его мерцали, и Комин, увидев их, снова подумал, почему они такие нечеловеческие, почему так отличаются от глаз людей.

Вернулся Питер, неся гибкий антирадиационный костюм, увенчанный шлемом. У губ Питера залегла твердая складка, взгляд сердито ощупывал лица людей вокруг.

— Один из них отсутствует, — сказал он. — Кто-то опередил вас, Комин.

— Положите его, — ответил Комин, — вот сюда. — Питер положил упаковку на землю, отступил, и Комин подобрал ее. Симон по-прежнему хмурился. Он ничего не говорил. Питер спросил:

— Кто-нибудь видел Билла Стенли?

Никто не ответил.

Питер заговорил горячо и сердито:

— Любители! Это относится и к вам, Комин. Вы всегда все портите, крушите своими топорами. Ладно, теперь убирайтесь к дьяволу, и я надеюсь, что вы оба провалитесь в трещину и сломаете себе шеи.

— Тогда не следуйте за мной слишком близко, — сказал Комин. — Идем, Викри.

Викри внезапно заговорил вполне ясно. Он обращался к Питеру Кохрану, и в нем было достоинство свободного человека, ученого. И было также что-то еще, что заставило всех почувствовать себя маленькими и нечистыми но сравнению с ним, необъяснимое раздражающее ощущение, исходящее от нагого существа, природа которого пошла каким-то странным путем.

— Я знаю, что вы последуете за нами, — сказал он. — В роще есть свет, и его будет достаточно на тропинках. Что случится с вами впоследствии, отчасти зависит от вас. Я только призываю вас не совершить ошибки, которую сделал Баллантайн — и не использовать винтовок против моего народа. Стрэнг мертв, и его будут оплакивать короткое время. Но в них нет мстительности. Они забили о мести так же, как и о многом другом, что знали когда-то. Не причиняйте им вреда. Они не опасны.

Не взглянув больше ни на одного из них, Викри пошел по равнине. Комин последовал за ним, и вскоре тень рощи окутала их. Викри прибавил шаг, вдали зазвучали голоса, и Комин выкинул винтовку. Викри улыбнулся.

— Ты умнее Кохранов.

Комин проворчал:

— Бывают случаи, когда винтовки бесполезны. Я как раз чувствую, что это один из них.

— Ты боишься?

— Да, — сказал Комин. — Не стоит говорить, как я напуган.

Они вошли в рощу и шли среди деревьев, огромных деревьев, отбрасывавших густые тени. Путаница ветвей над головой напоминала Комину какой-то сон, на ветвях висели странно вырезанные листья, медные, золотистые, бледно-серебряные в лунном свете. Дерн странно пах, повсюду извивались лианы с огромными темными цветами. Викри шел быстро и беззвучно, скользил в полумраке смутным силуэтом, и все это походило на погоню за призраком.

Комин спросил на ходу:

— Что у вас за народ? Вы сказали, что они раньше были людьми, как…

Он замолчал, но Викри улыбнулся и закончил за него:

— Как я. Да. Звезда Барнарда имеет восемь планет. Первоначально они пришли с пятой, перебираясь поближе к солнцу по мере того, как оно слабело. С течением веков они добрались до этой планеты и нашли Трансуранидов. Больше они не будут путешествовать.

Вспомнив фигуры, бегущие через рощу, нагие и не имеющие даже языка, кроме простых криков, Комин недоверчиво спросил:

— Вы имеете в виду этих? Вы хотите сказать, что у них были космические корабли?

— О, да. Космические корабли и огромные города, войны, медицина и политика, словом, цивилизация. За горами есть развалины городов, которые они построили, когда прилетели на Барнард-2. Они еще прекрасны. Я видел их. Их культура была приблизительно на том же уровне, что и наша. — Он покачал головой. — Мне становится трудно думать о таких вещах. Разум так легко приспосабливается к изменениям концепции ценностей. — Через секунду он добавил: — Мне бы хотелось, чтобы ваш корабль не прилетал. Это несчастье — снова пытаться стать Викри.

Комин заметил странную нотку в его голосе, но не заикнулся о ней. Вместо этого он сказал, тяжело дыша:

— Вы никогда не устаете?

Викри сделал нетерпеливый жест, но замедлил шаг. Комин с благодарностью тащился потихоньку, пока сердце не перестало бешено колотиться в груди, а пот не так обильно тек по спине, на которую тяжело давила упаковка с костюмом. Они приближались к ущелью, и голоса слышались яснее, как голоса больших птиц. В них вроде бы не было угрозы, но что-то делало их ужасными, возможно, именно это отсутствие угрозы.

— Как они лишились всего этого? — спросил Комин. — Космических кораблей и городов… цивилизации.

— Я говорил вам. Они нашли Трансуранидов.

— Война? — спросил Комин.

Викри взглянул на него, как на ребенка, сказавшего глупость.

— Не война, нет. Всего лишь вопрос необходимости.

— Необходимости?

— Да. Все люди делают что-то из необходимости — ради еды, крова, общей защиты. Цивилизация развивается, чтобы легче было снабжать их всем необходимым. Но если это не становится необходимым, они развиваются помимо цивилизации и могут отбросить ее.

— Вы хотите сказать, что все это больше не нужно вам, Викри? Из-за жуткого трансуранового отравления?

— Это не отравление, это трансмутация, полное физиологическое изменение, где обычный метаболизм прекращен и заменен энергией, постоянно текущей через живые клетки от трансурановых элементов Этих клеток. Тело получает новую самоподдерживающуюся жизнь. Оно больше не ведает голода и страха. Тогда мозгу, живущему в нем, больше не нужны города, финансы и сложные социальные системы, работа и зарплата, война и жадность — даже сложный язык. Все эти напыщенные слова звучат здесь нелепо, не так ли?

В Комине возникла странная тошнота, его пробрала дрожь от развернувшейся перед ним невообразимой жизни.

— Но радиоактивная материя убивает, — сказал он.

— Элементы, известные на Земле, — да. Они конечные продукты, угли, еще горящие, с еще долгим путем до конечного свинца, но свою жизненную энергию они уже потеряли. Нептуний и плутоний — созданные человеком и не существующие в природе гибриды. Настоящие трансурановые элементы, выходящие далеко за пределы нашей периодической системы, — это силы, которые были в самом начале, семена жизни, ее источник. Может быть, все мы

— дети Трансуранидов и все наши жизненные силы исходят оттуда же.

— Не понимаю.

— Еще поймешь, — сказал Викри. — Ты уже можешь бежать? Нам осталось еще много пройти. — Не успев договорить, он уже забыл про Комина и про то, о чем говорил, стремясь к ущелью. Комин побежал.

И пока он бежал, в нем углублялось чувство крепнущей угрозы и страх.

— Но если Трансураниды изменили вас, то кто они? — закричал он.

Викри не ответил. Начался склон, и они побежали по узкой тропе между деревьями, протоптанной множеством ног в течение бесчисленных лет, так что она была гораздо ниже уровня дерна и твердая, как железо. По ней Викри побежал быстрее, и Комин пыхтел за ним. Сквозь редеющий лес он видел темное ущелье, над ним — клонящиеся к закату луны. Звенели голоса.

На тропе были другие люди.

Викри позвал их на мягкой радостной ноте. И они ответили — стройные люди, люди с детскими глазами, которые недоуменно глядели на Комина, но страха в них не было. Он пошел с ними к устью ущелья. Он держался поближе к Викри, так как знал, что если отстанет от него, тот сбежит. Он не хотел остаться один среди этих существ, похожих и непохожих на мужчин и женщин.

Последние деревья остались позади. Они прошли между каменными столбами ворот, и перед ним открылось ущелье. Оно было полно голосов и смутных движущихся силуэтов, и в глубине горело белое погребальное пламя, как сверкающий под ослепительным солнцем снег. Викри остановился и что-то невнятно произнес. Человеческая речь уже покидала его.

Комин надел тесный костюм и сунул голову в шлем. Он боялся.

В предохраняющем от излучения металлическом костюме с лицевой пластиной из просвинцованного стекла, ограничивающей поле зрения он почувствовал себя еще хуже. Пот пропитал одежду, консервированным воздухом из баллона было трудно дышать. Он ковылял за Викри по тропе, ставшей на скале широкой и гладкой. Вокруг него были тела, нагие тела. Многие из них оказались женщинами с белыми бедрами и остроконечными грудями, но они не возбуждали в нем страсти, а мужчины не заставляли его стыдиться. Казалось естественным, что они идут раздетыми, как ветру естественно дуть.

Они торопились, лица их были веселыми. Звук голосов замирал по мере того, как все меньше и меньше людей оставалось на открытой тропе. Дикие, странные очертания скал тянулись по обеим сторонам, с вершинами, купающимися в медном лунном свете. Но они были высоко над головой. Комин шел в темноте, где не было ни лучика света, кроме огня, притягивающего и зовущего. Нечто заразительное начало поступать к нему от Викри и остальных, и он тоже ощутил нетерпение добраться до огня. Но с каждым шагом к огню страх становился все больше.

Дно ущелья все круче уходило вниз, тропа шла по нему, и в скале открылся огромный грот. Белый огонь шел оттуда, и Комин понял, что свет, который он видел прежде, был лишь отсветом этого огня. Тропа расходилась по обеим сторонам грота, и последние люди уходили по ним в обе стороны. Комин остановился.

— Викри! — закричал он. — Викри!

Но Викри исчез. Комин ухватился за скалистую стену, вцепился в нее, чтобы удержаться на месте. Он стоял на краю грота, на самом пороге, решая, убежать или нет. И теперь он увидел, почему тропа расходилась.

Пол грота был широкой открытой расщелиной. Через нее лился вверх белый свет, заря ослепительной, чуть рябящей чистоты. Края расщелины и потолка грота над ней горели смутными огнями. Комин подумал, что века бомбардировки трансурановой радиацией превратили обычную скалу во что-то иное, так что радиацией теперь был наполнен весь грот.

Комин не мог заглянуть в расщелину, он стоял слишком далеко от нее и не под тем углом. Но он видел выступы по обоим сторонам, образующие на стенах грота грубые ступени. На них толпились люди, с взволнованными взглядами, у них были счастливые лица детей на празднике. В одном месте часть выступа немного нависала над расщелиной. Там стояли длинные носилки из грубых шестов, накрытые пышной горой цветов. И цветы шевелились от движений того, кого они скрывали, а возле носилок стояли двое мужчин. На таком расстоянии при ослепительном блеске Комин не различал лиц. Но он понял, кто они.

Он отпустил скалу, стиснул зубы и вошел в грот.

13

Люди были еще в движении, и он шел вместе с ними, нелепая негнущаяся фигура среди нагих людей. Нижние выступы были заполнены, но люди поднимались по грубым ступеням, наклонным или извивающимся по стенкам грота. Здесь была тишина, и чувство какой-то застывшей силы. Комин бежал в толпе, направляясь к Паулю Роджерсу. Он чувствовал, что времени у него почти не осталось. Белый огонь рвался из расщелины, великолепный и жуткий.

Комин окликнул Пауля по имени, но голос заглушил шлем, и люди на краю расщелины не услышали его. Они подошли и подняли носилки с телом Стрэнга, и каскад сверкающих цветов полился с них на землю.

Поток на верхних уступах ускорил движение. Бронированные ботинки Комина тяжело стучали по камню.

Медленно, очень торжественно люди наклонили нижнюю часть носилок и дали телу Стрэнга, по-прежнему шевелившемуся, соскользнуть в пропасть.

Все замерли. По выступам пронесся вздох, и наступила тишина, неподвижная, бездыханная, и только Комин, бегущий по краю расщелины, выкрикивал имя Роджерса.

Даже из заглушающего шлема голос его звучал в тишине резко и громко — и люди медленно повернулись к нему. Они далеко ушли в странной жизни, которой жили теперь, были вызваны обратно против воли, и это причиняло им боль. Полотнища огня рвались вверх, изгибаясь над головами, как волны. Их лица, увлеченные и мечтательные, дрогнули от боли, причиняемой гремящим молотом голоса Комина.

Он протянул затянутую в перчатку руку, положил ее на голое плечо Пауля и снова прокричал его имя. И лицо, глядевшее на него сквозь освинцованное стекло, было лицом Пауля Роджерса, каким он знал его всю жизнь, и одновременно не было им. Пауль Роджерс исчез, и его заменил кто-то другой, кто-то за пределами его понимания. Комин убрал руку и вновь ощутил страх.

Колеблющиеся белые огни тянулись к мерцающему потолку, люди ждали на выступах, и глаза, забывшие все знания и дела человеческие, глядели на Комина, и в них было беспокойство. Затем, словно открылась давно захлопнувшаяся дверь, в них появилось узнавание, а затем тревога.

— Не сейчас! — Роджерс говорил неуклюже, с трудом, но настойчиво, и протянул руки, словно пытаясь оттолкнуть Комина. — Не сейчас, не время!

Викри и Киссел — Киссел, который был толст и стар, а теперь похудел, стал без возраста и одновременно изменился — снова повернулись к удивительно яркому огню, не дававшему тепла, и уставились на глубины, из которых он исходил. Люди на уступах стояли неподвижно — белые тени, нарисованные на скале. Глаза их мерцали. Комин закричал. Он не хотел кричать, он обещал Викри не метать им. Но перед ним был Пауль, и слова вырывались сами, независимо от его желания.

— Пауль, идем со мной! Вернись!

Пауль покачал головой. Казалось, он волновался за безопасность Комина и одновременно с нетерпением ждал его ухода, словно тот совершил непростительное вторжение.

— Не сейчас, Арч. Нет времени для тебя думать, нет времени говорить.

— Он сильно уперся руками в грудь Комина, заставляя того отступить. — Я узнал тебя. Ты не можешь драться с ними. Некоторые могут, но не ты. Ты должен сначала подумать. Теперь уходи быстрее.

Комин уперся. Огонь прыгал, плясал и дрожал на скалах и в воздухе над его головой. Он был гипнотическим, прекрасным, манящим, как вода притягивает пловца. Комин пытался не глядеть на него. Он остановил взгляд на Пауле и почувствовал боль при мысли, что Пауль останется здесь, нагой дикарь, как и остальные, его разум и душа потеряются в этом странном безумии. От этой мысли он ощутил гнев и закричал:

— Я прилетел с Земли, чтобы разыскать тебя! Я не оставлю тебя здесь!

— Ты хочешь убить меня, Арч?

Это заставило Комина остановиться. Он сказал:

— Ты умрешь… как Баллантайн? Мне казалось, Викри говорил…

Глядя в пропасть, Пауль заговорил так быстро, что Комин с трудом понимал его через наушники шлемофона.

— Не так. Баллантайн улетел слишком рано. Я уже завершен. Но, с другой стороны, это хуже… Арч, я не могу сейчас объяснить, только уходи, пока не попался, как мы все здесь.

— Ты пойдешь со мной?

— Нет.

— Тогда я остаюсь.

Возможно, он еще достаточно человек, чтобы вспомнить, подумал Комин, возможно, я могу заставить его пойти этим путем. Пауль сказал:

— Смотри.

Он показал в пропасть, подтаскивая Комина ближе к краю. Беззвучные белые огни проносились вокруг него, и он уставился на них, в белое слепящее сияние. И внезапно земля ушла из-под ног и голова закружилась от ужасного мельтешения.

Выступы, подумал он, были тонкими изогнутыми раковинами, сомкнувшимися над пространством внизу, пространством, что было скрыто под гротом, как основная масса айсберга, скрытая под маленькой надводной частью, пространство, уходящее в световой дымке в таинственные невидимые просторы. Трансурановые огни горящие так, словно незнакомое солнце было поймано здесь и хранило под защитой скалы вечное пламя, расточая себя в потоках и взрывах белой радиации. Что-то пробудилось и зашевелилось в глубине души Комина. Он наклонился вперед, и страх его испарился вместе с многими другими вещами, бывшими в его сознании. Огонь расцвел, стал парить и колебаться в глубинах его личного мира. Комин не мог понять все свои чувства, но здесь были красота, радость и счастье.

Затем Комин закричал и метнулся назад, и красоты больше не стало.

— Там что-то движется!

— Жизнь, — тихо сказал Пауль. — Жизнь без потребностей и почти без конца. Помнишь старую историю, которую нам рассказывали в детстве? О людях, которые жили в саду невинности?

Внезапное движение было быстрым и безобразным. Комин отскочил подальше от края и сказал:

— Я прошел через это, Пауль, и ты тоже. Трансурановое заражение… ты отравлен дурманом, идущим снизу. Ты опустился на уровень здешних людей, и очень скоро для тебя не останется надежды. Я не знаю точно, что сделали с тобой Трансураниды, но в конечном результате — это рабство.

Комин поднял взгляд вверх, где ждали нетерпеливые ряды людей.

— Ты поклоняешься, вот что ты делаешь. Ты поклоняешься каким-то вонючим силам природы, калечащим твой разум, пока ты доставляешь удовольствие своему телу.

Он повернулся. Пауль глядел на него с какой-то далекой жалостью, внимание его уже ускользало назад, к неведомым видениям, от которых его оторвал взгляд Комина, и Комин почувствовал в нем отвращение, почти ненависть.

— Ты дал им тело Стрэнга, — сказал он, — и теперь ждешь оплаты.

Пауль Роджерс вздохнул.

— Сейчас нет времени, не медли. Уходи, Арч, беги.

Эти последние обычные слова были невыразимо страшными. Комин слышал их тысячи раз прежде, в невыразимо далекие времена. Он грубо схватил Пауля за руку, этого незнакомого Пауля, потерявшего человеческий облик, Пауля с чужой плотью и чужими мыслями, совершенно не того Пауля, с которым играл в детстве, и сказал:

— Ты пойдешь, хочешь ты того или нет.

Пауль спокойно ответил:

— Слишком поздно.

Странно, что он не пытался вырваться, когда Комин потащил его с выступа от Викри и Киссела. Он спустился с Коминым на главный выступ и сделал три шага к выходу из грота. И тут внезапно у выхода показались люди в антирадиационных одеждах, люди с громкими голосами, в тяжелых ботинках, идущие по тропе — Питер Кохран и другие, все вооруженные.

Комин сделал ошибку, потащив Пауля Роджерса через толпу на выступе. Он хотел поскорее убраться отсюда. Он еще не был уверен, что нужно бежать, что люди чего-то ждут, что то, чего они ждут, является злом, и что вся его плоть отвращается от встречи с этим злом. Нагие тела стояли плотной стеной между ним и выходом. Он бросился на эту стену в надежде пробить ее, но стена была словно из песка, обтекала его и держала крепко.

Голоса впереди поднялись и эхом отразились от свода. Затем послышались другие голоса, голоса людей, которые более не нуждались ни в какой речи для выражения своих простейших эмоций. Они подались вперед на выступах, радостно закричали, и голоса землян утонули в их криках.

Комин пытался пробиться, но было слишком поздно. Слишком поздно было с самого начала, и теперь он попался, попался, как прежде попался Пауль. Он отпустил руку Пауля и повернулся к пропасти, движимый инстинктом драться, чтобы оттуда ни вышло. Но через секунду он забыл даже о страхе.

Внезапно грот наполнился звездами. Свет был здесь и прежде, достаточный, чтобы ослепить человека, но не такой, как этот. Движение было и прежде в зовущих огнях, но не такое как это. Нетерпеливое движение тел подталкивало его почти к самому краю, но это его не трогало. Дыхание и разум покинули его, он мог только смотреть и удивляться, как ребенок.

Звезды пришли в облаке, посылая вперед белую зарю. Они были белые, они были чистой первичной радиацией, и их излучающие руки были как смутные туманности. Они шли, паря, несомые волнами огня, и огонь бледнел перед ними. Они шли, смеясь, и смех их был смехом иных существ, свежих и юных, из руки Божьей, существ, не знающих никакой тьмы.

Комину пришли в голову странные мысли, которые приходили, когда он еще был безбородым юнцом. И почему-то они пришли к нему сейчас. Смех был беззвучным, но он был. Он был в самой их манере движения и сияния.

Белые звезды взорвались в жемчужном небе, и это приветствовал взрыв криков с выступов. Пауль Роджерс сказал:

— Это Трансураниды.

Силы, что были в начале всего, семена жизни, источник сущего. Возможно, все люди их дети, хотя и давно отделившиеся. Комин старался прийти в себя, но его голова была полна обрывков забытых вещей и лохмотьев старых эмоций. И он ничего не видел, кроме сияния Трансуранидов и их счастливого танца.

Облако звезд устремилось вперед, расширяясь и распространяясь, их туманные руки протянулись, чтобы коснуться и обнять. Они кружились, разделялись и вновь соединялись, без причин и умысла, не считая того, что они жили и это было приятно. И веселье было такое, что Комин склонился перед ним, тоже опьяненный странным новым удовольствием.

Питер Кохран медленно двигался к пропасти, а с ним шли другие люди в броне. Они не сводили глаз с Трансуранидов. Комин смутно увидел их и понял, что теперь они не смогут уйти, хотя тропа чиста. Он понял, что и сам не сможет уйти.

Рука Пауля легла на его плечо, и голос прозвучал ему в ухо:

— Сейчас ты поймешь. Через минуту ты все поймешь.

В толпе возникло шевеление, последнее движение, подтолкнувшее Комина к самому краю. И на дальнем выступе за пропастью он увидел бронированную фигуру, освобожденную движением толпы. Она прижалась к скале, и Комин узнал, кто это: Стенли, который пришел сюда раньше их, чтобы найти место Трансуранидов, Стенли, который нашел от и чья винтовка, забытая, тащилась за ним.

Рука Пауля коротко стиснула руку Комина. Комин взглянул на него. Пауль улыбался, и в лице его было что-то от сияния Трансуранидов. Он сказал:

— Мне очень жаль, что у тебя нет возможности выбирать. Но я рад, что ты пришел, Арч.

Это были его последние слова. Больше не было времени для разговоров. Комин поднял взгляд, ошеломленный круговоротом больших звезд. И звезды упали с пылающего свода.

Они падали дождем живого огня, целая галактика, падающая с неба, звезды неслись как метеориты, в изогнутом полете разбиваясь о поверхность внизу, о Комина, застывшего под этим пылающим дождем, о нагих людей с восторженно воздетыми вверх руками.

И Трансураниды широко распростерли свои руки, подобные рукам туманностей, и обняли ими, и люди потускнели, стали неясными, затерявшись в сердце звезд. Комин был среди них, окутанный апокалиптическим огнем.

Несколько секунд он стоял, пригвожденный к месту, зачарованный этим зрелищем. Но затем крепкая, грубая часть Комина вывела его из грез сильным толчком, и он испустил крик ужаса. Он рванулся от державшего его существа, извиваясь в безумных рывках.

Он не хотел стать таким, как Баллантайн. Он не хотел стать таким, как Пауль, с подорванной душой и разумом. Он не хотел быть таким, как Стрэнг, которого кинули еще шевелящимся в пропасть, в жертву звездам.

Он вырвался из окутавшего его нестерпимого блеска. Это было сияние, и ничего больше. Руки проходили сквозь него, как сквозь дым. Он снова попытался бежать, но сомкнутые тела, в каком-то ужасном союзе с Трансуранидами, загородили дорогу. Отсюда не было пути.

Он крикнул Пауля, прося помощи, но Пауль исчез за завесой света, и помочь было некому.

Пойманный, потерявший надежду, Комин лгал. Броня была тяжелая и крепкая, но здесь действовали трансурановые силы, которых никто не понимал, это излучение еще не было изучено. Он почувствовал слабую, отфильтрованную защитной тканью энергию…

Она росла. Комин еще оставался собой, глядя через просвинцованное стекло шлема на такую красоту, о которой и не мечтал, но огромная энергия, лившаяся из этой красоты, начала касаться и волновать его.

Это было теплое прикосновение, как первый солнечный луч, нарушивший зимний холод. Он чувствовал, как энергия входит в тело, в объятое страхом сознание, и там, где она проходила, больше не оставалось места напряжению или страху. Пламя, державшее его в туманных руках, окутывало белой радиацией, и постепенно Комин начал понимать очень странную истину. В Трансуранидах не было зла.

Прилив тепла, жизни затронул только самые дальние его уголки, проникнув через броню, но этого было достаточно. Великолепный белый луч проник сквозь пластину шлема, и Комин начал понимать. Он понял, почему Пауль никогда не вернется назад. Он понял, почему глаза здешних людей беспокоили его, почему взгляд Викри был таким странным. Он понял, почему эти люди не нуждались больше в городах и машинах. Силы, что были в самом начале, семена жизни, источник всего сущего…

Он устремился к свету. Плоть его жаждала свирепой чистоты сияния, энергии, что изменяла, что входила в каждую клетку и уничтожала голод, болезни, все человеческие потребности. Он хотел, чтобы эта энергия прошла через него, как прошла через тела этих людей. Он хотел стать свободным, как был свободен Пауль.

Не будет больше голода, не будет похоти, не будет суровой необходимости. Только солнце дней и медные луны по ночам, только слабая тень забытого и называемого смертью.

Какое-то грубое, стойкое ядро сознания, еще сохранившее память, твердило ему: человечество прошло через это. Невинность была слишком давно и слишком безвозвратно потеряна. Это не человеческая жизнь. Она может быть лучше, но она не для человека. Она чужая. Не касайся ее.

Но теперь Комин понимал, что то, что он называл дегенерацией, было совершенно иным, то, что он называл поклонением, было дружеским приветствием, то, о чем он думал как о жертве, было возвращением жизни через очищение огнем. Мир Трансуранидов манил его, и он не слушал свой несогласный голос.

Звездный блеск, вошедший через пластину шлема, горел теперь в его мозгу, и все сомнения были смыты его белизной. Комин теперь знал, что от не искушают, но предлагают дар, неизвестный на Земле со времен Эдема. Он поднял руки и положил их на застежки своей брони.

Кто-то схватил его за руки. Кто-то закричал, и его оттащили прочь, из туманных рук, обнимавших его, и звездный блеск потускнел. Он вырывался, орал. К нему приблизилось лицо Питера Кохрана. Через стекло шлема он увидел это лицо, искаженное бешенством. Голос Питера что-то прокричал ему. Кружащиеся звезды устремились к нему, а с другой стороны надвигались люди, окутанные рукавами света. Позади него на выступе неподвижно лежали тела и стояли бронированные люди с винтовками.

Комин попытался сорвать с себя броню. В своей слепоте они все боялись. Кохран боялся, как прежде боялся Баллантайн. Они боялись и хотели заставить его вернуться к человечеству и смерти.

— Комин! Ты не соображаешь, что делаешь! Взгляни туда!

Он посмотрел через пропасть. Стенли больше не прижимался к скале. Он стоял вместе с другими людьми и срывал с себя броню.

— Он погиб! Остальные тоже, прежде чем мы поняли. — Пот бежал по лицу Питера, оно было серым, от какой-то внутренней муки. Он тащил Комина, пытаясь заставить его вернуться, бессвязно говоря о спасении. Он спас остальных с винтовками.

По другую сторону пропасти Стенли поднял руки к парящей звезде. Она ринулась вниз, и Стенли замер, как и остальные, полускрытый живым огнем.

— Погиб…

— Посмотри на его лицо! — заорал Комин. — Не он погиб, а ты! Ты! Отпусти меня!

— Я знаю, что это безумие. Я сам чувствовал его. — Питер отчаянно толкал его назад. — Не сопротивляйся, Комин. Другим уже не помочь, но ты… — Он крепко стиснул руку на плече Комина. — Они предлагают не жизнь. Это отрицание жизни, вечное скитание…

Комин поднял взгляд на Трансуранидов. Когда-то было время, в самом начале, время до того, как появились работа, боль, страх…

Они не понимают, потому что слишком боятся. Но он не может уйти с ними. Он рвался из удерживающих рук. Он рвался в пропасть, упорно стремясь сбросить свою броню. Позади него поднялась и щелкнула винтовка.

Броня предохраняла от радиации, но не от шокера. Огни в гроте потускнели, и Комин провалился в темноту, закрывшую звезды, которых он коснулся и которые потерял навеки.

14

Комин очнулся от боли. Это была не только острая, жгучая боль во всем теле, но также упорный мучительный шум в ушах и голове, что было не совсем шумом.

Он понял, что это. Не хотел, но понял. Звук звездного двигателя. Звездный двигатель, корабль…

Он открыл глаза. Он не хотел делать этого, но сделал. Над ним висел металлический потолок каюты, а напротив было лицо Кренча.

— Отлично, Комин.

Он пытался говорить обычным тоном, но не был хорошим актером, и в выражении его лица было что-то такое…

— Ну, Комин, кажется, вы чисты. Ну и работку задали вы мне с Ротом. Но, к счастью для вас, вы лишь коснулись Этого, и я думаю, мы выкачали из вас последнюю заразу…

Комин сказал:

— Убирайтесь отсюда к черту.

— Но послушайте! У вас шок, и для него есть причина…

— Убирайтесь!

Лицо Кренча исчезло. Он услышал бормотание голосов и открывшуюся дверь, а затем ничего, кроме коварного, неслышимого визга двигателя.

Комин летал неподвижно и старался не думать, не вспоминать. Но вспоминал. Он не мог забыть звездный дождь в пламенном небе, этот чистый экстаз, сияние вокруг него и наслаждение…

Он дурак. К счастью, он получил возможность убраться оттуда. Он мог стать таким, как Баллантайн. Он говорил себе это, но не мог не думать о Пауле, об остальных в этом мире, что с каждой секундой уносился все дальше и дальше. Пауль и все остальные были свободны, жили так, как никто больше не мог жить, под небом медных лун.

Ему захотелось заплакать, зарыдать, как женщина, но он не мог. Он хотел уснуть, но не мог даже этого. Потом пришел Питер Кохран. Питер был не из мягких людей. Он вошел и стоял, глядя вниз без всякой доброты на темном индейском лице, затем сказал:

— Итак, вы чувствуете себя плохо. Вы чувствуете себя плохо потому, что вы Арч Комин, растерялись, как ребенок, когда столкнулись с этим.

Комин поглядел на него и ничего не сказал. Казалось, ему нечего было говорить. Должно быть, что-то было в его взгляде, потому что лицо Питера изменилось.

— Послушайте, Комин, я могу сделать так, чтобы вы почувствовали себя лучше. Кренч сказал, что откололись те из нас, кто недостаточно боялся, был недостаточно осторожен, недостаточно сдержан, чтобы это их отпугнуло.

Комин спросил:

— Стенли?

— Да, мы оставили его там, — сказал Питер. Затем голос его стал скрипучим. — Что мы еще могли сделать? Он получил полную дозу, и если бы мы забрали его, повторилась бы история с Баллантайном. Лучше было позволить ему остаться, как он хотел. И в противном случае мы едва ли убрались бы вовремя.

Комин сказал:

— И теперь вы пришли сюда, чтобы получить от меня благодарность за спасение? — Лицо Питера стало сердитым, но Комин продолжал, собрав всю свою ослепительную вспышку гнева: — Вы прошли через врата и оторвали человека от жизни, о которой ни один человек даже не мечтал, и еще хотите, чтобы он был вам благодарен? — Он сел и продолжал, прежде чем Питер успел прервать: — Знаете, что? Вы были напуганы, слишком напуганы, чтобы отбросить маленькую поганую личность по имени Питер Кохран, слишком напуганы, чтобы уйти от маленькой вшивой жизни, которая вам известна. И поэтому вы теперь воображаете, что это было заражение, что это было зло, что к этому нельзя прикасаться, что никто не должен касаться этого!

Питер не ответил. Он стоял, глядя на Комина сверху вниз, лицо его стало усталым, изможденным, а плечи слегка поникли.

— Мне кажется, — прошептал он через секунду, — мне кажется, вы можете быть правы. Но, Комин… — Питер явно боролся с собой, теперь Комин видел это. Его темное лицо казалось еще темнее от напряжения и еще чего-то большего, чем напряжение. — Но, Комин, не станет ли человек более — или менее — чем человек? Даже если Трансураниды являются сияющим добром, которым кажутся, даже если они могут превращать людей в ангелов, это неправильно, что люди вырвутся так внезапно из того космоса, что создал их. Быть может, через века мы сможем стать такими. Но сейчас это не нужно.

— Со времени падения Адама все мы грешны, — хрипло провозгласил Комин. — Конечно, нужно придерживаться этого. Это единственная жизнь, которая нам известна, значит, это лучшая жизнь. Люди с Барнарда не создают звездолетов и не строят замков на Луне. Значит, это делает нас лучше. Или не так?

Питер с трудом кивнул.

— Это вопрос. Но когда я отвечаю на нет, я придерживаюсь того, что могу решить. Я думаю, со временем вы согласитесь. — Он помолчал и добавил:

— Баллантайн согласился. Либо его защита оказалась с изъяном, либо он сбросил ее, но получил полную дозу. И не смог остаться в раю. Может бить, этот рай не так уж хорош, если присмотреться к нему поближе.

— Может бить, — сказал Комин без всякого убеждения. Он вспомнил лицо Стенли в последнюю минуту: скверный маленький человечек с массой мелких страстишек, которые он не мог удовлетворить, поедаемый завистью, и однако в конце концов он нашел нечто лучшее, чем доля в «Трансурановых рудниках Кохранов» или что-то еще, чего он жаждал. Он просто перестал быть Стенли. И теперь он остался там, а Комин был здесь, и Комин ненавидел Стенли странной новой ненавистью.

Питер повернулся.

— Кренч сказал, что вы можете вставать. Не сидите здесь, надувшись на весь мир. От этого будет только хуже.

Комин выругался от всего сердца, и Питер слабо улыбнулся.

— Я не думаю, чтобы вы могли стать настоящим ангелом, — сказал он и вышел.

Комин сидел на койке, закрыв руками лицо, и в темноте снова видел мерцающие белые огни и кружащиеся звезды. Что-то стало его, как огромная рука, и опустошило.

Он не хотел уходить отсюда, не хотел возвращаться к тому, что делал прежде, не хотел никого видеть. Но ему хотелось выпить. Ему хотелось ужасно напиться, и он встал и вышел из каюты.

Что бы там ни сделали с ним Кренч и Рот, он был слаб, как младенец. Все вокруг казалось тусклым и нереальным. В кают-компании он нашел группу людей, сидящих вокруг стола и выглядевших, как больные. Они посмотрели на него и отвели взгляды, словно он напомнил им то, чего они не хотели вспоминать.

На столе стояла бутылка, уже изрядно опорожненная. Комин выпил то, что в ней оставалось. Он почувствовал себя лучше, но выпивка оглушила его и ему стало безразлично, как он себя чувствует. Он огляделся, но никто не смотрел на него и ничего не говорил.

Комин сказал:

— Детонатор изъяли. Я не взорвусь.

Ему ответили парой слабых усмешек и притворными приветствиями, затем все снова вернулись к своим мыслям. Комин начал понимать, что они думают не столько о нем, сколько о себе.

Один из них заговорил:

— Я хотел бы узнать… я хотел бы узнать, что мы видели. Эти штуки…

Кренч вздохнул.

— Мы все хотели бы узнать. И мы никогда не узнаем, по крайней мере, не полностью. Но… — он замолчал, затем продолжил: — Они не штуки. Они живые. Форма жизни, непостижимая, невозможная нигде, кроме как среди чужих элементов трансуранового мира. Жизнь, я думаю, основанная на энергетических связях между атомами, гораздо более сложными, чем уран. Жизнь самоподдерживающаяся, возможно, сравнимая по возрасту с нашей Вселенной и способная насытить наши грубые простые ткани своей трансурановой химией…

Комин снова подумал о том, что сказал Викри: источник всего сущего, начало всего.

Кто-то хмуро сказал:

— Я знаю одно: никто не заставит меня вернуться туда.

Питер Кохран проговорил:

— Успокойся. Никто не вернется на Барнард-2.

Но оставшись наедине с Питером, Комин сказал:

— Вы ошибаетесь. В конце концов я вернусь.

Питер покачал головой.

— Вам так кажется. Вы еще находитесь под их воздействием. Но оно будет слабеть.

— Нет.

Но так и случилось. Оно слабело. Когда прошли вневременные часы, оно ослабло… пока он ел, спал и совершал все действия, свойственные человеческому существу. Воспоминания остались прежними. Но свирепая, скорбящая тяга к жизни вне жизни не может держать человека все время, пока он бреется, переобувается, пьет.

Потом пришел конец безвременью и ожиданию. Они снова вытерпели жуткое вращение и качку, когда выключился двигатель и они перешли в нормальное пространство. Теперь Луна сияла, как серебряный щит, в передних иллюминаторах. Большой Прыжок был завершен.

После долгого заключения на корабле обилие новых голосов и незнакомых лиц привело всех в замешательство. Сады и огромный дом в блеске лунного дня не изменились за миллионы лет, которые, казалось, отсутствовал Комин. Он прошел через сады, как чужой, и все было прежним, кроме него самого.

Он не единственный чувствовал это. Это было безрадостное дело. Они привезли с собой от чужого солнца ту же самую тень, что накрывала Баллантайна. Клавдия громко оплакивала смерть Стенли. Ей сказали, что он погиб, и в некотором смысле это была совершенная правда. Они не покорили звезду. Звезда покорила их.

Комин шарил взглядом по незнакомым лицам, и кто-то сказал ему:

— Она не осталась здесь после отбытия корабля. Она сказала, что ненавидит это место и не может остаться. Она вернулась в Нью-Йорк.

Комин сказал:

— Я точно знаю, что она имела в виду.

В залах огромного дома была прохлада и полумрак, и Комин остался бы в них один, но Питер сказал:

— Вы можете понадобиться мне, Комин. Вы были ближе к этому, чем любой из нас, а Джона нелегко убедить.

Комин неохотно стоял в заполненной старомодной комнате с видом на Море Дождей. Джон выглядел так же, как и прежде: древний старик, сгорбившийся в кресле, утомленный, морщинистый, скользящий к своему концу. Но он еще хватался когтистыми руками за жизнь, в нем еще горело честолюбие.

— Ты нашел их, а? — сказал он Питеру, приподнявшись костистым телом в кресле. — «Трансурановые рудники Кохранов»! Звучит хорошо, не так ли? Сколько там, Питер? Скажи мне, сколько!

Питер медленно произнес:

— Мы не получим их, дедушка. Этот мир… заражен. Экипаж Баллантайна и трое наших людей. — Он помолчал, затем пробормотал фатальные слова: — Не будет никаких «Трансурановых рудников Кохранов» отныне и навечно.

Долгую секунду Джон был совершенно неподвижен, кровь прилила к его лицу, угрожая прорвать старческую кожу. Комин почувствовал слабый укол жалости к нему. Он был так стар и так хотел завладеть звездой, прежде чем умрет.

— Можете быть свободны, — сказал наконец Джон и выругался. — Прекрасно, я найду человека, который не испугается. Я пошлю другой корабль…

— Нет, — сказал Питер. — Я поговорю с людьми из правительства. Будут другие путешествия к другим звездам, но звезду Барнарда нужна оставить в покое. Там радиоактивное заражение особого вида, с которым никто не может бороться.

Джон беззвучно пошевелил губами, тело его дернулось в пароксизме ярости. Питер устало сказал:

— Прости, но это так.

— Простить? — прошипел Джон. — Если бы я снова мог стать молодым, если бы только мог, я бы нашел способ…

— Не нашли бы, — резко сказал Комин. Внезапный гнев вспыхнул в нем. Он многое вспомнил, наклонился над Джоном и сказал: — Есть вещи, с которыми не могут справиться даже Кохраны. Вы не поймете, если я попытаюсь вам объяснить, но этот мир защищен на все времена от кого угодно. Питер прав.

Он повернулся и вышел из комнаты. Питер последовал за ним. Комин сделал жест отвращения и бросил:

— Пойдемте.

Когда они прилетели в Нью-Йорк и толпа встречающих у космопорта рассосалась, Комин сказал Питеру:

— Вы поедете к своим правительственным чиновникам. У меня есть другие дела.

— Но если они захотят встретиться также и с вами…

— Я буду в баре «Ракетного Зала».

Позже, сидя в баре, Комин держался спиной к видео, но не мог не слышать задыхающийся голос, выпаливающий новости открывшим рты, взволнованным слушателям:

— …и это великолепное второе путешествие, исследование зараженного радиацией мира, который нельзя эксплуатировать или посещать, станет еще одной, великой тропой к звездам. Вскоре полетят другие корабли и другие люди…

Комин подумал, что люди наверняка полетят со своими маленькими планами. Но они не найдут там подобия их планеток. Они обнаружат, что вступили в высшую лигу и что там играют не в человеческие игры.

Он не сразу повернулся, когда хрипловатый голос прервал его мысли:

— Закажешь мне выпить, Комин?

Когда он наконец обернулся, он увидел Сидну. Она выглядела, как прежде. Она носила белое платье, открывавшее загорелые плечи, у нее были те же волосы цвета льна, а на губах та же холодная ленивая улыбка.

— Я закажу тебе выпить, — сказал он. — Конечно. Садись.

Она закурила сигарету и посмотрела ка него сквозь плывущий дым.

— Ты выглядишь неважнецки, Комин.

— Да?

— Питер сказал, что ты нашел там что-то очень плохое.

— Да. Настолько плохое, что мы не осмелились там остаться. Настолько плохое, что мы сразу же улетели на Землю.

— Но ты нашел Пауля Роджерса?

— Нашел.

— И привез его?

— Нет.

Она подняла свой бокал.

— Ладно. За тебя… — Через секунду она добавила: — Я тоже кое-что обнаружила, Комин. Ты безобразный грубиян…

— Я думал, ты это знаешь.

— Знаю. Но я обнаружила, что, несмотря на это, я упустила тебя.

— Ну и?

— А, черт, а не могу продолжать быть застенчивой, — сказала она. — Я пришла к мысли выйти замуж. Я думала над этим. Так будет гораздо удобнее.

— А у тебя достаточно денег, чтобы я мог не работать? — спросил он.

— Достаточно, Комин.

— Ну, это уже кое-что, — сказал он. — Хотя я, вероятно, устал бездельничать и снова вернусь к работе. Есть только одно…

— Да?

— Ты должна кое-что понять, Сидна. Я не тот парень, который познакомился с тобой. Я немного изменился внутренне.

— Кажется, немного.

— Но это так. Ты не любишь жить в своем лунном замке, потому что ненавидишь его. А захочется тебе жить с ненавистным человеком?

— Я не буду ненавидеть тебя, Комин.

— А сможешь?

— Я попытаюсь. Давай попробуем.

Он отвернулся и махнул официанту, затем опять повернулся к ней, и странная боль вновь перехватила его горло, боль от потери, изгнании, угасающего стремления.

Я качусь назад, назад к Арчу Комину, и не хочу этот. Я забываю, как это было, как это могло бы быть, и всю свою жизнь я буду думать об этом и желать вернуться, и бояться…

Пусть это проходит, подумал он. Это, наверное, второсортно — быть только человеком, но это удобно, это удобно…

Он поглядел через стол на Сидну.

— Выпьем за это?

Она кивнула и протянула свободную руку. И когда он взял ее, рука задрожала в его ладони. Она сказала:

— Все так внезапно, что мне не хочется пить. Мне хочется плакать.

И она заплакала.

Content

Ли Бреккет
Большой прыжок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14