Быков Дмитрий

Отсрочка (стихи)

Дмитрий БЫКОВ

ОТСРОЧКА

...И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), как если бы всю жизнь прождал в казенном доме решения своей судьбы.

Мой век тянулся коридором, где сейфы с кипами бумаг, где каждый стул скрипел с укором за то, что я сидел не так. Линолеум под цвет паркета, убогий стенд для стенгазет, жужжащих ламп дневного света неумолимый мертвый свет...

В поту, в смятенье, на пределе - кого я жду, чего хочу? К кому на очередь? К судье ли, к менту, к зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня... Но к двери сунуться не смею, пока не вызовут меня. Из прежней жизни уворован без оправданий, без причин, занумерован, замурован, от остальных неотличим, часами шорохам внимаю, часами скрипа двери жду - и все яснее понимаю: все то же будет и в аду. Ладони потны, ноги ватны, за дверью ходят и стучат... Все буду ждать: куда мне - в ад ли?

И не пойму, что вот он ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю в заплеванном сортире с каким-то тихим мужиком, в дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки - и вижу по его усмешке, что я уже почти, почти, почти как он! Еще немного - и я уже достоин глаз того, невидимого Бога, не различающего нас.

Но Боже! Как душа дышала, как пела, бедная, когда мне секретарша разрешала отсрочку страшного суда! Когда майор военкоматский - с угрюмым лбом и жестким ртом уже у края бездны адской мне говорил: придешь потом!

Мой век учтен, прошит, прострочен, мой ужас сбылся наяву, конец из милости отсрочен - в отсрочке, в паузе живу. Но в первый миг, когда, бывало, отпустят на день или два - как все цвело, и оживало, и как кружилась голова, когда, благодаря за милость, взмывая к небу по прямой, душа смеялась, и молилась, и ликовала, Боже мой.

I

ЭСХАТОЛОГИЧЕСКОЕ

Ты помнишь, мы сидели вчетвером.

Пустынный берег был монументален.

К Европе простирался волнолом.

За ближним лесом начинался Таллин.

Вода едва рябила. Было лень

Перемещать расслабленное тело.

Кончался день, и наползала тень.

Фигурная бутылка запотела.

Федотовы еще не развелись.

От Темы к Семе не сбежала Тома,

Чьи близнецы еще не родились

И не погнали Тому вон из дома.

Бухтин не спился. Стогов не погиб

Под колесом ненайденной машины.

Марину не увел какой-то тип.

Сергей и Леша тоже были живы.

Тень наползала. Около воды

Резвились двое с некрасивым визгом,

Казавшимся предвестием беды.

Федотов-младший радовался брызгам

И водорослям. Смех и голоса

Неслись на берег с ближней карусели.

На яхтах напрягали паруса,

Но ветер стих, и паруса висели.

Прибалтика еще не развелась

С империей. Кавказ не стал пожаром.

Две власти не оспаривали власть.

Вино и хлеб еще давали даром.

Москва не стала стрельбищем. Толпа

Не хлынула из грязи в квази-князи.

Еще не раскололась скорлупа

Земли, страны и нашей бедной связи.

Тень наползала. Маленький урод

Стоял у пирса. Жирная бабенка

В кофейне доедала бутерброд

И шлепала плаксивого ребенка.

Пилось не очень. Я смотрел туда,

Где чайка с криком волны задевала,

И взблескивала серая вода,

Поскольку тень туда не доставала.

Земля еще не треснула. Вода

Еще не закипела в котловинах.

Не брезжила хвостатая звезда.

Безумцы не плясали на руинах.

И мы с тобой, бесплотных две души,

Пылинки две без имени и крова,

Не плакали во мраке и тиши

Бескрайнего пространства ледяного

И не носились в бездне мировой,

Стремясь нащупать тщетно, запоздало

Тот поворот, тот винтик роковой,

Который положил всему начало:

Не тот ли день, когда мы вчетвером

Сидели у пустынного залива,

Помалкивали каждый о своем

И допивали таллинское пиво?

О нет, не тот. Но даже этот день,

Его необъяснимые печали,

Бесшумно наползающая тень,

Кофейня, лодки, карлик на причале,

Неясное томление, испуг,

Седой песок, пустующие дачи

Все было так ужасно, милый друг,

Что не могло бы кончиться иначе.

1993.

ЧЕТВЕРТАЯ БАЛЛАДА

Андрею Давыдову

В Москве взрывают наземный транспорт

такси, троллейбусы, все подряд.

В метро ОМОН проверяет паспорт у всех,

кто черен и бородат,

И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра

стоит тоска.

При виде каждой забытой сумки водитель

требует взрывника.

О том, кто принял вину за взрывы,

не знают точно, но много врут.

Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,

Как гнев Господень. И потому-то

Москву колотит такая дрожь.

Уже давно бы взыграла смута, но против

промысла не попрешь.

И чуть затлеет рассветный отблеск

на синих окнах к шести утра,

Юнец, нарочно ушедший в отпуск,

встает с постели. Ему пора.

Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря

в свою судьбу,

Он резво прыгает в тот троллейбус,

который движется на Трубу

И дальше кружится по бульварам ("Россия"

Пушкин - Арбат - пруды)

Зане юнец обладает даром спасать попутчиков

от беды.

Плевать, что вера его наивна. Неважно,

как там его зовут.

Он любит счастливо и взаимно, и потому

его не взорвут.

Его не тронет волна возмездии, хоть выбор

жертвы необъясним.

Он это знает и ездит, ездит, храня любого,

кто рядом с ним.

И вот он едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, где визг

играющих малышей

Ласкает уши пенсионеров и греет благостных

алкашей,

Он едет мимо лотков, киосков, собак,

собачников, стариков,

Смешно целующихся подростков, смешно

серьезных выпускников,

Он едет мимо родных идиллий, где цел

дворовый жилой уют,

Вдоль тех бульваров, где мы бродили,

не допуская, что нас убьют,

И как бы там ни трудился Хронос,

дробя асфальт и грызя гранит,

Глядишь, еще и теперь не тронут:

чужая молодость охранит.

...Едва рассвет окровавит стекла и город

высветится опять,

Во двор выходит старик, не столько

уставший жить, как уставший ждать.

Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший

некогда гнев Творца,

Он ждет прощения, но Создатель не шлет

за ним своего гонца.

За ним не явится никакая из караулящих

нас смертей.

Он суше выветренного камня и древней

рукописи желтей.

Он смотрит тупо и безучастно

на вечно длящуюся игру,

Но то, что мучит его всечасно, впервые будет

служить добру.

И вот он едет.

Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк

за бесплатный суп,

Он едет мимо больниц и моргов, гниющих

свалок, торчащих труб,

Вдоль улиц, прячущих хищный норов в угоду

юному лопуху,

Он едет мимо сплошных заборов

с колючей проволокой вверху,

Он едет мимо голодных сборищ, берущих

всякого в оборот,

Где каждый выкрик равно позорящ для тех,

кто слушает и орет,

Где, притворяясь чернорабочим, вниманья

требует наглый смерд,

Он едет мимо всего того, чем согласно

брезгуют жизнь и смерть:

Как ангел ада, он едет адом - аид,

спускающийся в Аид,

Храня от гибели всех, кто рядом

(хоть каждый верит, что сам хранит).

Вот так и я, примостившись между

юнцом и старцем, в июне, в шесть,

Таю отчаянную надежду на то, что все это

так и есть:

Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо,

не ахнет взрыв,

И мир, послушный творящей воле, не канет

в бездну, пока я жив.

Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут

разом, Москву глуша,

Покуда я бормочу катрены о двух личинах

твоих, душа.

И вот я еду.

26.07.96.

Артек.

БАЛЛАДА ОБ ИНДИРЕ ГАНДИ

Ясный день. Полжизни. Девятый класс.

Тротуары с тенью рябою.

Мне еще четырнадцать (ВХУТЕМАС

Так и просится сам собою).

Мы встречаем Ганди. Звучат смешки.

"Хинди-руси!" - несутся крики.

Нам раздали радужные флажки

И непахнущие гвоздики.

Бабье лето. Солнце. Нескучный сад

С проступающей желтизною,

Десять классов, выстроившихся в ряд

С подкупающей кривизною.

Наконец стремительный, словно "вжик",

Показавшись на миг единый

И в глазах размазавшись через миг,

Пролетает кортеж с Индирой.

Он летит туда, обгоняя звук,

Оставляя бензинный запах,

Где ее уже поджидает друг

Всех раскосых и чернозадых.

(Говорят, что далее был позор,

Ибо в тот же буквально вечер,

На Индиру Ганди взглянув в упор,

Он сказал ей "Маргарет Тэтчер").

Я стою с друзьями и всех люблю.

Что мне Брежнев и что Индира!

Мы купили, сбросившись по рублю,

Три "Тархуна" и три пломбира.

Вслед кортежу выкрикнув "Хинди-бхай"

И еще по полтине вынув,

Мы пошли к реке, на речной трамвай,

И доехали до трамплинов.

Я не помню счастья острей, ясней,

Чем на мусорной водной глади,

В сентябре, в присутствии двух друзей,

После встречи Индиры Ганди.

В этот день в компании трех гуляк,

От тепла разомлевших малость,

Отчего-то делалось то и так,

Что желалось и как желалось.

В равновесье дивном сходились лень,

Дружба, осень, теплынь, свобода...

Я пытался вычислить тот же день

Девяносто шестого года:

Повтори все это хоть раз, хотя,

Вероятно, забудешь дату!

Отзовись четырнадцать лет спустя

Вполовину младшему брату!

...Мы себе позволили высший шик:

Соглядатай, оставь насмешки.

О, как счастлив был я, сырой шашлык

Поедая в летней кафешке!

Утверждаю это наперекор

Всей прозападной пропаганде.

Боже мой, полжизни прошло с тех пор!

Пронеслось, как Индира Ганди.

Что ответить, милый, на твой призыв?

В мире пусто, в Отчизне худо.

Первый друг мой спился и еле жив,

А второй умотал отсюда.

Потускнели блики на глади вод,

В небесах не хватает синьки,

А Индиру Ганди в упор, в живот

Застрелили тупые сикхи.

Так и вижу рай, где второй Ильич

В генеральском своем мундире

Говорит Индире бескрайний спич

Все о мире в загробном мире.

После них явилась другая рать

И пришли времена распада,

Где уже приходится выбирать:

Либо то, либо так, как надо.

Если хочешь что-нибудь обо мне,

Отвечаю в твоем же вкусе.

Я иду как раз по той стороне,

Где кричали вы "Хинди-руси".

Я иду купить себе сигарет,

Замерзаю в облезлой шкуре,

И проспект безветренный смотрит вслед

Уходящей моей натуре.

Я иду себе, и на том мерси,

Что особо не искалечен.

Чем живу - подробностей не проси:

Все равно не скажу, что нечем.

Эта жизнь не то чтобы стала злей

И не то чтобы сразу губит,

Но черту догадок твоих о ней

Разорвет, как Лолиту Гумберт.

И когда собакою под луной

Ты развоешься до рассвета

Мол, не может этого быть со мной!

Может, милый, еще не это.

Можно сделать дырку в моем боку,

Можно выжать меня, как губку,

Можно сжечь меня, истолочь в муку,

Провернуть меня в мясорубку,

Из любого дома погнать взашей,

Затоптать, переврать безбожно

Но и это будет едва ль страшней,

Чем сознанье, что это можно.

И какой подать тебе тайный знак,

Чтоб прислушался к отголоску?

Будет все, что хочется, но не так,

Как мечталось тебе, подростку.

До свиданья, милый. Ступай в метро.

Не грусти о своем уделе.

Если б так, как хочется, но не то,

Было б хуже, на самом деле.

* * *

Лучше уж не будет.

И.А.Бунин.

Блажен, кто белой ночью после пьянки,

Гуляя со студенческой гурьбой,

На Крюковом, на Мойке, на Фонтанке

Хоть с кем-нибудь, - но лучше бы с тобой,

Целуется, пока зарею новой

Пылает ост, а старой тлеет вест

И дух сирени, белой и лиловой,

О перехлест! - свирепствует окрест.

...Век при смерти, кончается эпоха,

Я вытеснен в жалчайшую из ниш.

Воистину - все хорошо, что плохо

Кончается. Иначе с чем сравнишь?

* * *

Теплый вечер холодного дня.

Ветер, оттепель, пенье сирены.

Не дразни меня, хватит с меня,

Мы видали твои перемены!

Не смущай меня, оттепель. Не

Обольщай поворотами к лету.

Я родился в холодной стране.

Честь мала, но не трогай хоть эту.

Только трус не любил никогда

Этой пасмурной, брезжущей хмури,

Голых веток и голого льда,

Голой правды о собственной шкуре.

Я сбегу в этот холод. Зане

От соблазнов, грозящих устоям,

Мы укроемся в русской зиме:

Здесь мы стоим того, чего стоим.

Вот пространство, где всякий живой,

Словно в пику пустому простору,

Обрастает тройной кожурой,

Обращается в малую спору.

Ненавижу осеннюю дрожь

На границе надежды и стужи:

Не буди меня больше. Не трожь.

Сделай так, чтобы не было хуже.

Там, где вечный январь на дворе,

Лед по улицам, шапки по крышам,

Там мы выживем, в тесной норе,

И тепла себе сами надышим.

Как берлогу, поземку, пургу

Не любить нашей северной музе?

Дети будут играть на снегу,

Ибо детство со смертью в союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей

Лучше сгинуть как можно бесследней.

Приюти меня здесь. Обогрей

Стужей гибельной, правдой последней.

Ненавистник когдатошний твой,

Сын отверженный, враг благодарный,

Только этому верю: родной

Тьме египетской, ночи полярной.

ШЕСТАЯ БАЛЛАДА

Когда бы я был царь царей

(А не запуганный еврей),

Уж я бы с жизнию своей

Разделался со свистом,

Поставив дерзостную цель:

Все то, что я вкушал досель,

Как гоголь-моголь иль коктейль,

Отведать в виде чистом,

Чтоб род занятий, и меню,

И свитера расцветку

Менять не десять раз на дню,

А раз в десятилетку.

Побывши десять лет скотом,

Я стал бы праведник потом,

Чтоб после сделаться шутом,

Живущим нараспашку;

Я б десять лет носил жилет,

А после столько же - колет;

Любил бы шлюху десять лет

И десять лет - монашку.

Я б уделил по десять лет

На основные страсти,

Как разлагают белый цвет

На составные части.

Сперва бы десять лет бухал,

Потом бы десять лет пахал,

Потом бы десять лет брехал,

Как мне пахалось славно;

Проживши десять лет в Крыму,

Я б перебрался в Чухлому,

Где так паршиво одному,

А вместе и подавно.

Я б десять лет вставал в обед

И десять - спозаранку,

Я б десять лет жевал лангет

И столько же - овсянку.

Глядишь, за десять лет в глуши,

Какую водку ни глуши,

Вкушать шашлык и беляши

Мне б показалось тяжко;

Глядишь, за десять лет в Крыму

Он превратился бы в тюрьму

(Особо если бы к нему

Добавилась монашка).

За то же время труд любой

Мне б опостылел тоже,

И даже десять лет с тобой,

С одной тобой... о Боже!

И вот тогда бы, наконец,

Я примирился бы, Творец,

С тем, что душа когда-нибудь

Покинет это тело.

Потратив ровно десять лет

На блуд, на труд, на брак, на бред,

Я мог бы искренне вздохнуть:

Мне все поднадоело.

А то ведь тащишь этот крест

Сквозь бури и ухабы

И все никак не надоест,

Хотя давно пора бы.

С утра садишься на ведро,

Потом болтаешься в метро,

Потом берешься за перо

Под хор чужих проклятий,

Полгода - власть, полгода- страсть,

Два года - воинская часть...

Не успеваешь все проклясть

За сменою занятий!

А то собаку вывожу,

А то читаю детям...

Чем дорожу? Над чем дрожу?

Да неужто над этим?

А ведь наставят пистолет

(Или кастет, или стилет)

Завоешь, клянча пару лет,

Заламывая руки...

О жизнь, клубок стоцветных змей!

Любого праздника сильней

Меня притягивало к ней

Разнообразье муки.

И оттого я до сих пор

Привязан, словно мерин,

К стране, где дачный мой забор

И тот разноразмерен.

Вот так и любишь этот ад,

Откуда все тебя теснят,

Где вечера твои темны

И ночи вряд ли краше,

В стране, что двести лет подряд

То в жар бросается, то в хлад,

И всякий житель той страны

Томится в той же каше:

Меж опостылевшей женой

И девкою жеманной,

На грани жизни нежилой

И смерти нежеланной.

* * *

Какой-нибудь великий грешник,

Любитель резать, жечь и гнуть,

Карманник, шкурник, кэгебешник,

Секир-башка какой-нибудь,

Который после ночи блудной

Доцедит сто последних грамм

И с головой, от хмеля трудной,

Пройдет сторонкой в Божий храм,

Поверит милости Господней

И отречется от ворья,

Тебе не то чтобы угодней,

Но интереснее, чем я.

Емелькой, Стенькой, Кудеяром

Он волен грабить по ночам

Москву, спаленную пожаром,

На радость местным рифмачам;

Стрелять несчастных по темницам,

Стоять на вышках лагерей,

Похабно скалиться девицам,

Терзать детей и матерей,

Но вот на плахе, на Голгофе,

В кругу семьи, за чашкой кофе

Признает истину твою

И будет нынче же в раю.

Бог созиданья, Бог поступка,

Водитель орд, меситель масс,

Извечный враг всего, что хрупко,

Помилуй, что тебе до нас?

Нас, не тянувшихся к оружью,

Игравших в тихую игру,

Почти без вылазок наружу

Сидевших в собственнном углу?

Ваятель, весь в ошметках глины,

Погонщик мулов и слонов,

Делящий мир на половины

Без никаких полутонов,

Вершитель, вешатель, насильник,

Строитель, двигатель, мастак,

С рукой шершавой, как напильник,

И лаской грубой, как наждак,

Бог не сомнений, но деяний,

Кующий сталь, пасущий скот,

К чему мне блеск твоих сияний,

На что простор твоих пустот,

Роенье матовых жемчужин,

Мерцанье раковин на дне?

И я тебе такой не нужен,

И ты такой не нужен мне.

УКАЗАТЕЛЬНОЕ

Как всякий большой поэт,

тему отношений с Богом

он разворачивает как тему

отношений с женщиной.

А.Эткинд.

Сейчас, при виде этой, дикорастущей,

И этой садовой, с цветами, как глаза,

И всех, создающих видимость райской кущи,

И всех-всех-всех, скрывающихся за,

Я думаю, ты можешь уже оставить

Свои, так сказать, ужимки и прыжки

И мне, наконец, спокойно предоставить

Не о тебе писать мои стишки.

Теперь, когда в тоннеле не больше света,

Чем духа искусства в цирке шапито,

Когда со мной успело случиться это,

И то, и из-за тебя персонально - то,

И я растратился в ругани, слишком слышной

В надежде на взгляд, на отзвук, хоть на месть,

Я знаю, что даже игры кошки с мышкой

Меня бы устроили больше, чем то, что есть.

Несчастная любовь глядится раем

Из бездны, что теперь меня влечет.

Не любит, - эка штука! Плавали, знаем.

Но ты вообще не берешь меня в расчет.

И ладно бы! Не я один на свете

Молил, ругался, плакал на крыльце,

Но эти все ловушки, приманки эти!

Чтоб все равно убить меня в конце!

Дослушай, нечего тут. И скажешь прочим,

Столь щедрым на закаты и цветы,

Что это всех касается. А впрочем,

Вы можете быть свободны - ты и ты,

Но это все. Какого адресата

Я упустил из ложного стыда?

А, вон стоит, усата и полосата,

Отчизна-мать; давай ее сюда!

Я знаю сам: особая услада

Затеять карнавал вокруг одра.

Но есть предел. Вот этого - не надо,

Сожри меня без этого добра.

Все, все, что хочешь: язва, война, комета,

Пожизненный бардак, барак чумной,

Но дай мне не любить тебя за это

И делай, что захочется, со мной.

ОДИННАДЦАТАЯ ЗАПОВЕДЬ

Опережай в игре на четверть хода,

На полный ход, на шаг, на полшага,

В мороз укройся рубищем юрода,

Роскошной жертвой превзойди врага,

Грозят тюрьмой - просись на гильотину,

Грозят изгнаньем - загодя беги,

Дай два рубля просящему полтину

И скинь ему вдогонку сапоги,

Превысь предел, спасись от ливня в море,

От вшей - в окопе. Гонят за Можай

В Норильск езжай. В мучении, в позоре,

В безумии - во всем опережай.

Я не просил бы многого. Всего-то

За час до немоты окончить речь,

Разрушить дом за сутки до налета,

За миг до наводнения - поджечь,

Проститься с девкой, прежде чем изменит,

Поскольку девка - то же, что страна,

И раньше, чем страна меня оценит,

Понять, что я не лучше, чем она;

Расквасить нос, покуда враг не тронет,

Раздать запас, покуда не крадут,

Из всех гостей уйти, пока не гонят,

И умереть, когда за мной придут.

* * *

"Кто обидит меня - тому ни часа,

Ни минуты уже не знать покоя:

Бог отметил меня и обещался

Воздавать за меня любому втрое.

Сто громов на обидчика обрушит,

Все надежды и радости отнимет,

Скорбью высушит, ужасом задушит,

Ввергнет в ад и раскаянья не примет.

Так что лучше тебя меня не трогать,

Право, лучше тебе меня не трогать".

Так он стонет, простертый на дороге,

Изувеченный, жалкий, малорослый,

Так кричит о своем разящем Боге,

Сам покрытый кровавою коростой,

Как змея, перерубленная плугом,

Извивается, бесится, ярится,

И спешат проходящие с испугом,

Не дыша, отворачивая лица.

Так что лучше тебе его не трогать,

Право, лучше тебе его не трогать.

Так-то въяве и выглядит все это

Язвы, струпья, лохмотья и каменья,

Знак избранья, особая примета,

Страшный след Твоего прикосновенья.

Знать, зачем-то потребна эта ветошь,

Ни на что не годящаяся с виду.

Так и выглядят все, кого отметишь

Чтоб уже никому не дать в обиду.

Так что лучше Тебе меня не трогать,

Право, лучше Тебе меня не трогать.

ВАРИАЦИИ

1

Говоря в упор, мне уже пора закрывать сезон.

Запереть на ключ, завязать на бантик,

Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем лопнуть

и выйти вон,

Как давно бы сделал поэт-романтик.

Но пройдя сквозь век роковых смешений,

подземных нор,

Костяной тоски и кровавой скуки,

Я вобрал в себя всех рабов терпенье,

всех войск напор,

И со мной не проходят такие штуки.

Я отвык бояться палящих в грудь и носящих плеть

Молодцов погромных в проулках темных.

Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать,

терпеть,

Я могу часами сидеть в приемных,

Я хитрец, я пуганый ясный финист, спутник-шпион,

Хладнокожий гад из породы змеев,

Бесконечно-длинный, ползуче-гибкий гиперпеон,

Что открыл в тюрьме Даниил Андреев.

О, как ты хотел, чтобы я был прежний,

как испокон,

Ратоборец, рыцарь, первопроходец!

Сам готов на все, не беря в закон никакой закон,

О, как ты хотел навязать мне кодекс!

Но теперь не то. Я и сам не знаю, какой ценой,

Об одном забывши, в другом изверясь,

Перенял твое, передумал двигаться по прямой:

Я ползу кругами. Мой путь извилист.

Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью,

такой, сякой,

Чтобы верить лучшим, "Умри!" кричащим.

Оттого, где прежде твердел кристалл

под твоей рукой,

Нынче я, вода, что течет кратчайшим.

Я вода, вода. Я меняю форму, но суть - отнюдь,

Берегу себя, подбираю крохи,

Я текуч, как ртуть, но живуч, как Русь, и упрям,

как Жмудь:

Непростой продукт несвоей эпохи.

Я Орфей - две тыщи, пятно, бельмо на любом глазу,

Я клеймен презрением и позором,

Я прорвусь, пробьюсь, пережду в укрытии, проползу,

Прогрызу зубами, возьму измором,

Я хранитель тайны, но сам не тайна: предлог,

предзвук,

Подземельный голос, звучащий глухо,

Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук

У сокровищниц мирового духа.

2

А. Мелихову

Степей свалявшаяся шкура,

Пейзаж нечесаного пса.

Выходишь ради перекура,

Пока автобус полчаса

Стоит в каком-нибудь Безводске,

И смотришь, как висят вдали

Крутые облачные клецки,

Недвижные, как у Дали,

Да клочья травки по курганам

За жизнь воюют со средой

Меж раскаленным Джезказганом

И выжженной Карагандой.

Вот так и жить, как эта щетка

Сухая, жесткая трава,

Колючей проволоки тетка.

Она жива и тем права.

Мне этот пафос выживанья,

Приспособленья и труда

Как безвоздушные названья:

Темрюк, Кенгир, Караганда.

Где выжиданьем, где напором,

Где - замиреньями с врагом,

Но выжить в климате, в котором

Все манит сдохнуть; где кругом

Сайгаки, юрты, каракурты,

Чуреки, чуньки, чубуки,

Солончаки, чингиз-манкурты,

Бондарчуки, корнейчуки,

Покрышки, мусорные кучи,

Избыток слов на че- и чу-,

Все добродетели ползучи

И все не так, как я хочу.

И жизнь свелась к одноколейке

И пересохла, как Арал,

Как если б кто-то по копейке

Твои надежды отбирал

И сокращал словарь по слогу,

Зудя назойливо в мозгу:

- А этак можешь? - Слава Богу...

- А если так? - И так могу...

И вот ты жив, жестоковыйный,

Прошедший сечу и полон,

Огрызок Божий, брат ковыльный,

Истоптан, выжжен, пропылен,

Сухой остаток, кость баранья,

Что тащит через толщу лет

Один инстинкт неумиранья!

И что б тебе вернуть билет,

Когда пожизненная пытка

Равнина, пустошь, суховей

Еще не тронула избытка

Блаженной влажности твоей?

Изгнанники небесных родин,

Заложники чужой вины!

Любой наш выбор несвободен,

А значит, все пути равны,

И уж не знаю, как в Коране,

А на Исусовом суде

Равно - что выжить в Джезказгане,

Что умереть в Караганде.

ИЗ ЦИКЛА

"ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"

1

Не потому тебя не прокляну,

Что адское меня пугает пламя,

Что чувствую невнятную вину

За фокусы твои со всеми нами,

Не поднимаю взгляда к небесам,

Не ожидаю грозного ответа.

Ты ни при чем. Ты б не стерпел и сам,

Когда б ты был, когда б ты видел это.

2

Может быть, ее просто давно уже нет,

И поэтому весь наш базар

Только мельничный шум, только мелочный бред,

Только споры татар и хазар?

Кто такая она - объяснять не берусь

Из-под спуда своей немоты.

Не скажу - то ли жизнь, то ли смерть, то ли

Русь,

Слава Богу еще, что не ты.

3

Божественна Россия летней ночью,

Когда состав, кренящийся слегка,

Промахивает светотень сорочью

Широкошумного березняка!

Как впору ей железная дорога

Изгибчатый, коленчатый костяк!

Как все ништяк! Как не хватает Бога,

Чтоб стало все совсем уже ништяк!

* * *

Нет, уж лучше эти, с модерном и постмодерном,

С их болотным светом, гнилушечным и неверным,

С безразличием к полумесяцам и крестам,

С их ездой на Запад и чтением лекций там,

Но уж лучше все эти битые молью гуру,

Относительность всех вещей, исключая шкуру,

Недотыкомство, оборзевшее меньшинство

И отлов славистов по трое на одного.

Этот бронзовый век, подкрашенный серебрянкой,

Женоклуб, живущий сплетней и перебранкой,

Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок,

Череда подмен, ликующий ничевок,

Престарелые сластолюбцы, сонные дети,

Гниль и плесень, плесень и гниль, - но уж

лучше эти,

С распродажей слов, за какие гроша не дашь

После всех взаимных продаж и перепродаж.

И хотя из попранья норм и забвенья правил

Вырастает все, что я им противопоставил,

И за ночью забвенья норм и попранья прав

Настает рассвет, который всегда кровав,

Ибо воля всегда неволе постель стелила,

Властелина сначала лепят из пластилина,

А уж после он передушит нас, как котят,

Но уж лучше эти, они не убьют хотя б.

Я устал от страхов прижизненных и загробных.

Одиночка, тщетно тянувшийся к большинству,

Я давно не ищу на свете себе подобных.

Хорошо, что нашел подобную. Тем живу.

Я давно не завишу от частных и общих мнений,

Мне хватает на все про все своего ума,

Я привык исходить из данностей, так что мне не

Привыкать выбирать меж двумя сортами дерьма.

И уж лучше все эти Поплавские, Сологубы,

Асфодели, желтофиоли, доски судьбы,

Чем железные ваши когорты, медные трубы,

Золотые кокарды и цинковые гробы.

* * *

Релятивизм! Хоть имя дико,

Но мне ласкает слух оно.

На самом деле правды нет.

Любым словам цена пятак.

Блажен незлобивый поэт,

Который думает не так.

Неправы я, и он, и ты,

И в общий круг вовлечены,

И груз моей неправоты

Не прибавляет мне вины.

На самом деле правды нет.

Мы правы - я, и ты, и он,

И всяк виновник наших бед,

Которым имя легион.

Одним уютна эта взвесь,

Другим желателен каркас,

А третьих нет, и это весь

Барьер, который делит нас.

Не зря меня задумал Бог

И вверг туда, где я живу,

И дал по паре рук и ног,

Чтоб рвать цветы и мять траву,

Не зря прислал благую весть

И посулил на все ответ,

Который должен быть и есть,

Хотя на самом деле нет,

Не зря затеял торжество

Своих болезненных причуд

И устранился из него,

Как восемнадцатый верблюд,

Но тот, кто создал свет и тьму,

Разделит нас на тьму и свет

По отношению к тому,

Чего на самом деле нет.

* * *

Все валится у меня из рук. Ранний снег, ноябрь

холодущий.

Жизнь заходит на новый круг, более круглый,

чем предыдущий.

Небо ниже день ото дня. Житель дна,

гражданин трущобы

Явно хочет, чтобы меня черт задрал. И впрямь

хорошо бы.

Это ты, ты, ты думаешь обо мне, щуря глаз,

нагоняя порчу,

Сотворяя кирпич в стене из борца, которого корчу;

Заставляя трястись кусты, стекло

дребезжать уныло,

А машину - гнить, и все это ты, ты, ты,

Ты, что прежде меня хранила.

Но и я, я, я думаю о тебе, воздавая вдвое,

превысив меру,

Нагоняя трещину на губе, грипп, задержку,

чуму, холеру,

Отнимая веру, что есть края, где запас тепла

и защиты

Для тебя хранится. И все это я, я, я

Тоже, в общем, не лыком шитый.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим в дуду

От Чучмекистана до Индостана,

Тратим, тратим, все не потратим то,

что в прошлом году

Было жизнью и вот чем стало.

И когда на невинных вас из промозглой тьмы

Прелью, гнилью, могилой веет,

Не валите на осень: все это мы, мы, мы,

Больше так никто не умеет.

БРЕМЯ БЕЛЫХ

Несите бремя белых,

И лучших сыновей

На тяжкий труд пошлите

За тридевять морей

На службу к покоренным

Угрюмым племенам,

На службу к полудетям,

А может бытъ, чертям.

Р.Киплинг

Люблю рассказы о Бразилии,

Гонконге, Индии, Гвинее...

Иль север мой мне все постылее,

Иль всех других во мне живее

Тот предок, гимназист из Вырицы,

Из Таганрога, из Самары,

Который млеет перед вывеской

"Колониальные товары".

Я видел это все, по-моему,

Блеск неба, взгляд аборигена,

Хоть знал по Клавеллу, по Моэму,

По репродукциям Гогена

Во всем палящем безобразии,

Неотразимом и жестоком,

Да, может быть, по Средней Азии,

Где был однажды ненароком.

Дикарка носит юбку длинную

И прячет нож в цветные складки.

Полковник пьет настойку хинную,

Пылая в желтой лихорадке.

У юной леди брошь украдена,

Собакам недостало мяса

На краже пойман повар-гадина

И умоляет: "Масса, масса!"

Чиновник дремлет после ужина

И бредит девкой из Рангуна,

А между тем вода разбужена

И плеском полнится лагуна.

Миссионер - лицо оплывшее,

С утра цивильно приодетый,

Спешит на судно вновь прибывшее

За прошлогоднею газетой.

Ему ль не знать, на зуб не пробовать,

Не ужасаться в долгих думах,

Как тщетна всяческая проповедь

Пред ликом идолов угрюмых?

Ему ль не помнить взгляда карего

Служанки злой, дикарки юной,

В котором будущее зарево

Уже затлело над лагуной?

...Скажи, откуда это знание?

Тоска ль по праздничным широтам,

Которым старая Британия

Была насильственным оплотом?

О нет, душа не этим ранена,

Но помнит о таком же взгляде,

Которым мерил англичанина

Туземец, нападая сзади.

О, как я помню злобу черную,

Глухую, древнюю насмешку,

Притворство рабье, страсть покорную

С тоской по мщенью вперемешку!

Забыть ли мне твое презрение,

Прислуга, женщина, иуда,

Твое туземное, подземное?

Не лгу себе: оно - оттуда.

Лишь старый Булль в своей наивности,

Добропорядочной не в меру,

Мечтал привить туземной живности

Мораль и истинную веру.

Моя душа иное видела

Хватило ей попытки зряшной,

Чтоб чуять в черном лике идола

Самой природы лик незрячий.

Вот мир как есть: неистребимая

Насмешка островного рая,

Глубинная, вольнолюбивая,

Тупая, хищная, живая:

Триумф земли, лиан плетение,

Зеленый сок, трава под ветром

И влажный, душный запах тления

Над этим буйством пышноцветным.

...Они уйдут, поняв со временем,

Что толку нет в труде упорном

Уйдут, надломленные бременем

Последних белых в мире черном.

Соблазны блуда и слияния

Смешны для гордой их армады.

С ухмылкой глянут изваяния

На их последние парады.

И джунгли отвоюют наново

Тебя, крокетная площадка.

Придет черед давно желанного,

Благословенного упадка

Каких узлов ни перевязывай,

Какую ни мости дорогу,

Каких законов ни указывай

Туземцу, женщине и Богу.

СУМЕРКИ ИМПЕРИИ

Назавтра мы идем в кино

Кажется, на Фосса. И перед сеансом

В фойе пустынно и темно.

И.Богушевская.

Мы застали сумерки империи,

Дряхлость, осыпанье стиля вамп.

Вот откуда наше недоверие

К мертвенности слишком ярких ламп,

К честности, способной душу вытрясти,

К ясности открытого лица,

Незашторенности, неприкрытости,

Договоренности до конца.

Ненавидя подниматься затемно,

В душный класс по холоду скользя,

То любил я, что необязательно,

А не то, что можно и нельзя:

Легкий хмель, курение под лестницей,

Фонарей качание в окне,

Кинозалы, где с моей ровесницей

Я сидел почти наедине.

Я любил тогда театры-студии

С их пристрастьем к шпагам и плащам,

С ощущеньем подступа, прелюдии

К будущим неслыханным вещам;

Все тогда гляделось предварением,

Сдваивалось, пряталось, вилось,

Предосенним умиротворением

Старческим пронизано насквозь.

Я люблю район метро "Спортивная",

Те дома конца сороковых,

Где Москва, еще малоквартирная,

Расселяла маршалов живых.

Тех строений вид богооставленный,

Тех страстей артиллерийский лом,

Милосердным временем расплавленный

До умильной грусти о былом.

Я вообще люблю, когда кончается

Что-нибудь. И можно не спеша

Разойтись, покуда размягчается

Временно свободная душа.

Мы не знали бурного отчаянья

Родина казалась нам тогда

Темной школой после окончания

Всех уроков. Даже и труда.

Помню - еду в Крым, сижу ли в школе я,

Сны ли вижу, с другом ли треплюсь

Все на свете было чем-то более

Видимого: как бы вещью плюс.

Все застыло в призрачной готовности

Стать болотом, пустошью, рекой,

Кое-как еще блюдя условности,

Но уже махнув на все рукой.

Я не свой ни белому, ни черному,

И напора, бьющего ключом,

Не терплю. Не верю изреченному

И не признаюсь себе ни в чем.

С той поры меня подспудно радуют

Переходы, паузы в судьбе.

А и Б с трубы камнями падают.

Только И бессменно на трубе.

Это время с нынешним, расколотым,

С этим мертвым светом без теней,

Так же не сравнится, как pre-coitum

И post-coitum; или верней,

Как отплытье в Индию - с прибытием,

Или, если правду предпочесть,

Как соборование - со вскрытием:

Грубо, но зато уж так и есть.

Близость смерти, как она ни тягостна,

Больше смерти. Смерть всегда черства.

Я и сам однажды видел таинство

Умирания как торжества.

Я лежал тогда в больнице в Кунцево,

Ждал повестки, справки собирал.

Под покровом одеяла куцего

В коридоре старец умирал.

Было даже некое величие

В том, как важно он лежал в углу.

Капельницу сняли ("Это лишнее")

И из вены вынули иглу.

Помню, я смотрел в благоговении,

Как он там хрипел, еще живой.

Ангелы невидимые веяли

Над его плешивой головой.

Но как жалок был он утром следующим,

В час, когда, как кучу барахла,

Побранившись с яростным заведующим,

В морг его сестра отволокла!

Родственников вызвали заранее.

С неба лился серый полусвет.

Таинство - не смерть, а умирание.

Смерть есть плоскость. В смерти тайны нет.

Вот она лежит, располосованная,

Безнадежно мертвая страна

Жалкой похабенью изрисованная

Железобетонная стена,

Ствол, источенный до основания,

Груда лома, съеденная ржой,

Сушь во рту и стыд неузнавания

Серым утром в комнате чужой.

Это бездна, внятная, измеренная

В глубину, длину и ширину.

Мелкий снег и тишина растерянная.

Как я знаю эту тишину!

Лужа замерзает, арка скалится,

Клонятся фонарные столбы,

Тень от птицы по снегу пластается,

Словно И, упавшее с трубы.

* * *

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз

Блекло-янтарного цвета, прямо уставленный в нас.

Господи, как припекает этот любовный догляд,

Как с высоты опекает наш малокровный разлад!

Крайности без середины. Черные пятна теней.

Скатерть из белой холстины и георгины на ней.

Все на ножах, на контрастах. Время опасных измен

И дурновкусных, и страстных, пахнущих

пудрой "Кармен".

О классицизм санаторный, ложноклассический сад,

Правильный рай рукотворный лестниц,

беседок, дриад,

Гипсовый рог изобильный, пыльный,

где монстр бахчевой

Льнет к виноградине стильной с голову величиной.

Фото с приветом из Сочи (в горный пейзаж при Луне

Вдет мускулистый рабочий,

здесь органичный вполне).

Все симметрично и ярко. Красок и воздуха пир.

Лето! Просторная арка в здании стиля вампир,

В здании, где обитают только герои труда

Вскорости их похватают и уведут в никуда,

Тем и закончится это гордое с миром родство,

Краткое - так ведь и лето длится всего ничего.

Но и беспечность какая! Только под взглядом отца!

В парках воздушного рая, в мраморных

недрах дворца,

В радостных пятнах пилоток, в пышном

цветенье садов,

В гулкой прохладе высоток пятидесятых годов,

В парках, открытых эстрадах (лекции, танцы, кино),

В фильме, которого на дух не переносишь давно.

Белые юноши с горном, рослые девы с веслом!

В схватке с любым непокорным жизнь

побеждает числом.

Патерналистское лето! Свежий, просторный Эдем!

Строгая сладость запрета! Место под солнцем,

под тем

Всех припекающим взглядом, что обливает чистюль

Жарким своим шоколадом фабрики "Красный Июль"!

Неотменимого зноя неощутимая боль.

Кто ты? Тебя я не знаю. Ты меня знаешь? Яволь.

Хочешь - издам для примера, ежели ноту возьму,

Радостный клич пионера: здравствуй,

готов ко всему!

Коитус лени и стали, ласковый мой мезозой!

Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой.

Сменою беглому маю что-то клубится вдали.

Все, узнаю, принимаю, истосковался. Пали.

* * *

Собачники утром выводят собак

При всякой погоде и власти,

В уме компенсируя холод и мрак

Своей принадлежностью к касте.

Соседский татарин, и старый еврей,

И толстая школьница Оля

В сообществе тайном детей и зверей

Своих узнают без пароля.

Мне долг ненавистен. Но это инстинкт,

Подобный потребности псиной

Прислушаться, если хозяин свистит,

И ногу задрать под осиной.

Вот так и скользишь по своей колее,

Примазавшись к живности всякой:

Шарманщик с макакой, факир при змее,

А русский писатель - с собакой.

И связаны мы на родных мостовых,

При бледном с утра небосводе,

Заменою счастья - стремленьем живых

К взаимной своей несвободе.

* * *

Так думал молодой повешенный...

Из школьного сочинения

"Невинно, с той же простотой,

С какой зовут на чашку чаю,

Мне все изменяет - вплоть до той,

Которой я еще не знаю,

И будь он выскочка и шут,

Головорез и подлипала,

Кого угодно предпочтут

И оправдают чем попало.

И мы с тобою, ангел мой,

Еще заплачем друг по другу.

Как быть? Иду я по прямой,

А все, кого люблю, - по кругу.

Природа, женщина, страна

Заложницы круговорота.

Не их и не моя вина,

Что я их брошу для кого-то

Или они меня - для тех,

Кого судьба любить привыкла

И от кого не ждут помех

В извечном повторенье цикла.

И пусть себе. Дороги крюк

И путник, движущийся прямо,

Овал и угол, путь и круг,

Спираль и ствол, гора и яма,

Земли округлое чело

И окон желтые квадраты

Ничто не лучше ничего,

И все ни в чем не виноваты.

Шуршанье мартовского льда.

Промокший сквер, еще раздетый.

Уже не деться никуда

От неприкаянности этой.

Родного города паук

Под фонарями распластался.

Что есть прямая? Тот же круг,

Что, разомкнувшись, жив остался".

Так думал бывший пес ручной,

Похмельный лох с помятой мордой,

Глотнувший сырости ночной,

А с ней - отверженности гордой,

Любитель доблестно пропасть

И если гибнуть, то красиво,

Привычно находящий сласть

В самом отчаяньи разрыва.

Так компенсирует герой

Разрыв, облом, насмешку Бога.

Пристойный фон ему устрой

Достойный Байронова слога.

Пускай он куртку распахнет,

Лицо горящее остудит

И вешней сырости вдохнет

Сулящей все, чего не будет.

* * *

...Меж тем июнь, и запах лип и гари

Доносится с бульвара на балкон

К стремительно сближающейся паре;

Небесный свод расплавился белком

Вокруг желтка палящего светила;

Застольный гул; хватило первых фраз,

А дальше всей квартиры не хватило.

Ушли курить и курят третий час.

Предчувствие любви об эту пору

Томит еще мучительней, пока

По взору, разговору, спору, вздору

В соседе прозреваешь двойника.

Так дачный дом полгода заколочен,

Но ставни рвут - и Господи прости,

Какая боль скрипучая! А впрочем,

Все больно на пороге тридцати,

Когда и запах лип, и черный битум,

И летнего бульвара звукоряд

Окутаны туманцем ядовитым:

Москва, жара, торфяники горят.

Меж тем и ночь. Пускай нам хватит такта

(А остальным собравшимся - вина)

Не замечать того простого факта,

Что он женат и замужем она:

Пусть даже нет. Спроси себя, легко ли

Сдирать с души такую кожуру,

Попав из пустоты в такое поле

Чужого притяжения? Жару

Сменяет холодок, и наша пара,

Обнявшись и мечтательно куря,

Глядит туда, где на углу бульвара

Листва сияет в свете фонаря.

Дадим им шанс? Дадим. Пускай на муку

Надежда до сих пор у нас в крови.

Оставь меня, пусти, пусти мне руку,

Пусти мне душу, душу не трави,

Я знаю все. И этаким всезнайкой,

Цедя чаек, слежу из-за стола,

Как наш герой прощается с хозяйкой

(Жалеющей уже, что позвала)

И после затянувшейся беседы

Выходит в ночь, в московские сады,

С неясным ощущением победы

И ясным ощущением беды.

ВОЙНА ОБЪЯВЛЕНА

1. ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ

Аравийское месиво, крошево

С галицийских кровавых полей.

Узнаю этот оющий, ающий,

Этот лающий, реющий звук

Нарастающий рев, обещающий

Миллионы бессрочных разлук.

Узнаю этот колюще-режущий,

Паровозный, рыдающий вой

Звук сирены, зовущей в убежище,

И вокзальный оркестр духовой.

Узнаю этих рифм дактилических

Дребезжание, впалую грудь,

Перестуки колес металлических,

Что в чугунный отправились путь

На пологие склоны карпатские

Иль балканские - это равно,

Где могилы раскиданы братские,

Как горстями бросают зерно.

Узнаю этот млеющий, тающий,

Исходящий томленьем простор

Жадно жрущий и жадно рожающий

Чернозем, черномор, черногор.

И каким его снегом ни выбели

Все настырнее, все тяжелей

Трубный зов сладострастья и гибели,

Трупный запах весенних полей.

От ликующих, праздно болтающих

До привыкших грошом дорожить

Мы уходим в разряд умирающих

За священное право не жить!

Узнаю эту изморозь белую,

Посеревшие лица в строю...

Боже праведный, что я здесь делаю?

Узнаю, узнаю, узнаю.

2.

Мне приснилась война мировая

Может, третья, а может, вторая,

Где уж там разобраться во сне,

В паутинном плетении бреда...

Помню только, что наша победа

Но победа, не нужная мне.

Серый город, чужая столица.

Победили, а все еще длится

Безысходная скука войны.

Взгляд затравленный местного люда.

По домам не пускают покуда,

Но и здесь мы уже не нужны.

Вяло тянутся дни до отправки.

Мы заходим в какие-то лавки

Враг разбит, что хочу, то беру.

Отыскал земляков помоложе,

Москвичей, из студенчества тоже.

Все они влюблены в медсестру.

В ту, что с нами по городу бродит,

Всеми нами шутя верховодит,

Довоенные песни поет,

Шутит шутки, плетет отговорки,

Но пока никому из четверки

Предпочтения не отдает.

Впрочем, я и не рвусь в кавалеры.

Дни весенние дымчато-серы,

Первой зеленью кроны сквозят.

Пью с четверкой, шучу с медсестрою,

Но особенных планов не строю

Все гадаю, когда же назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно.

Дан приказ, отправляемся завтра.

Ночь последняя, пьяная рать,

Нам в компании странно и тесно,

И любому подспудно известно

Нынче ей одного выбирать.

Мы в каком-то разграбленном доме.

Все забрали солдатики, кроме

Книг и мебели - старой, хромой,

Да болтается рваная штора.

Все мы ждем, и всего разговора

Что теперь уже завтра домой.

Мне уйти бы. Дурная забава.

У меня ни малейшего права

На нее, а они влюблены,

Я последним прибился к четверке,

Я и стар для подобной разборки,

Пусть себе! Но с другой стороны

Позабытое в страшные годы

Чувство легкой игры и свободы,

Нараставшее день ото дня:

Почему - я теперь понимаю.

Чуть глаза на нее поднимаю

Ясно вижу: глядит на меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство.

На меня с неприязнью косятся:

Предпочтенье всегда на виду.

Переглядываясь и кивая,

Сигареты туша, допивая,

Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, какой бы мне жребий ни выпал

Взгляда женщины, сделавшей выбор,

Не забуду и в бездне любой.

Все, выходит, всерьез, - но напрасно:

Ночь последняя, завтра отправка,

Больше нам не видаться с тобой.

Сколько горькой любви и печали

Разбудил я, пока мы стояли

На постое в чужой стороне!

Обреченная зелень побега.

Это снова победа, победа,

Но победа, не нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий,

В это пламя подбрасывал щепки?

Что взамен я тебе отдаю?

Слишком долго я, видно, воюю.

Как мне вынести эту живую,

Жадно-жаркую нежность твою?

И когда ты заснешь на рассвете,

Буду долго глядеть я на эти

Стены, книги, деревья в окне,

Вспоминая о черных пожарах,

Что в каких-то грядущих кошмарах

Будут вечно мерещиться мне.

А наутро пойдут эшелоны,

И поймаю я взгляд уязвленный

Оттесненного мною юнца,

Что не выгорел в пламени ада,

Что любил тебя больше, чем надо,

Так и будет любить до конца.

И проснусь я в московской квартире,

В набухающем горечью мире,

С непонятным томленьем в груди,

В день весенний, расплывчато-серый,

С тайным чувством превышенной меры,

С новым чувством, что все позади

И война, и любовь, и разлука...

Облегченье, весенняя скука,

Бледный март, облака, холода

И с трудом выразимое в слове

Ощущение чьей-то любови

Той, что мне не вместить никогда.

3. ARMY OF LOVERS

Юнцы храбрятся по кабакам, хотя их грызет тоска,

Но все их крики "Я им задам!" - до первого

марш-броска,

До первого попадания снаряда в пехотный строй

И дружного обладания убитою медсестрой.

Юнцам не должно воевать и в армии служить.

Солдат пристойней вербовать из тех,

кто не хочет жить:

Певцов или чиновников, бомжей или сторожей,

Из брошенных любовников и выгнаннных мужей.

Печорин чистит автомат, сжимая бледный рот.

Онегин ловко берет снаряд и Пушкину подает,

И Пушкин заряжает, и Лермонтов палит,

И Бродский не возражает, хоть он и космополит.

К соблазнам глух, под пыткой нем

и очень часто пьян,

Атос воюет лучше, чем Портос и Д'Артаньян.

Еще не раз мы врага превысим щедротами

жертв своих.

Мы не зависим от пылких писем и сами не пишем их.

Греми, барабан, труба, реви! Противник,

будь готов

Идут штрафные роты любви, калеки ее фронтов,

Любимцы рока - поскольку рок чутко хранит от бед

Всех, кому он однажды смог переломить хребет.

Пусть вражеских полковников трясет, когда орда

Покинутых любовников вступает в города.

Застывшие глаза их мертвее и слепей

Видавших все мозаик из-под руин Помпей.

Они не грустят о женах, не рвутся в родной уют.

Никто не спалит сожженных, и мертвых не перебьют.

Нас победы не утоляют, после них мы еще лютей.

Мы не верим в Родину и свободу.

Мы не трогаем ваших женщин и не кормим

ваших детей,

Мы сквозь вас проходим, как нож сквозь воду.

Так, горланя хриплые песни, мы идем по седой золе,

По колосьям бывшего урожая,

И воюем мы малой кровью и всегда на чужой земле,

Потому что вся она нам чужая.

4. ТРИ ПРОСЬБЫ

1

О том, как тщетно всякое слово и всякое колдовство

На фоне этого, и другого, и вообще всего,

О том, насколько среди Гоморры,

на чертовом колесе,

Глядится мразью любой, который занят

не тем, что все,

О том, какая я немочь, нечисть, как страшно

мне умирать

И как легко меня изувечить, да жалко руки марать,

О том, как призрачно мое право на воду и каравай,

Когда в окрестностях так кроваво,

мне не напоминай.

Я видел мир в эпоху распада, любовь в эпоху тщеты,

Я все это знаю лучше, чем надо, и точно лучше,

чем ты,

Поскольку в мире твоих красилен, давилен,

сетей, тенет

Я слишком часто бывал бессилен, а ты,

я думаю, нет.

Поэтому не говори под руку, не шли мне

дурных вестей,

Не сочиняй мне новую муку, чтобы в сравненьи с ней

Я понял вновь, что моя работа - чушь,

бессмыслица, хлам;

Когда разбегаюсь для взлета, не бей меня по ногам.

Не тычь меня носом в мои болезни и в жалоб

моих мокреть.

Я сам таков, что не всякой бездне по силам

в меня смотреть.

Ни в наших днях, ни в ночах Белграда,

ни в той, ни в этой стране

Нет и не будет такого ада, которого нет во мне.

2

О, проклятое пограничье,

Чистота молодого лба,

Что-то птичье в ее обличье,

Альба, Эльба, мольба, пальба

Все я помню в этом хваленом,

Полном таинства бытии.

Ты всегда железом каленым

Закреплял уроки свои.

Ни острастки, ни снисхожденья

Мне не надо. Я не юнец.

Все я знал еще до рожденья,

А теперь привык наконец.

И спасенья не уворую,

И подмоги не позову

Чай, не первую, не вторую,

Не последнюю жизнь живу.

Но зачем эта страсть к повторам?

Как тоска тебя не берет

От подробностей, по которым

Можно все сказать наперед!

Нет бы сбой, новизна в раскладе,

Передышка в четыре дня

Не скажу "милосердья ради",

Но хотя б перемены для.

Как я знаю одышку года,

Вечер века, промозглый мрак,

Краткость ночи, тоску ухода,

Площадь, башню, вагон, барак,

Как я знаю бессилье слова,

Скуку боя, позор труда,

Хватит, хватит, не надо снова,

Все я понял еще тогда.

3

Аргумент, что поделать, слабый:

С первой жертвой - почти как с бабой,

Но быстрей и грязней,

Нежели с ней.

Как мы знаем, женское тело

Сладко и гладко,

Но после этого дела

Гнусно и гадко.

Так и после расстрела,

Когда недавно призванный рядовой

Изучает первое в своей биографии тело

С простреленной головой.

Дебютант, скажу тебе честно:

Неинтересно.

Так что ты отпустил бы меня, гегемон.

II

ПОЭМЫ

НЕЧАЕВ

Эка мне повезло-то, думает Нечаев, не в силах оторваться от своей миски с лапшой и только изредка взглядывая поверх нее благодарными глазами. Не иначе в этом везении есть какой-то смысл, какой-то божественный план либо воздаяние за мои исключительные прошлые заслуги. Может быть, это мне за Пушкина, которого я подобрал лет двадцать назад и назвал Пушкиным за курчавость. Как бы то ни было, попасть в собственный дом, один, наверное, из миллиона, снова жить со своими, видеть, как растет дочь, посильно выручить ее, защитить на вечерней прогулке, - словом, это неправдоподобное, невероятное счастье, даже если тут нет никакого умысла.

Нечаеву нравится, что его жена не вышла замуж. Он, конечно, желает ей счастья, она еще молода и все такое, но он вряд ли смог бы уживаться с ее новым избранником. А что денег стало меньше, так они проживут. Во всяком случае, ему перепадает достаточно лапши, мясной бульон, иногда очень приличные куски колбасы, пусть дешевой, ничего, при застое и такая была в радость. Истинное счастье доставляет ему играть с дочерью, а когда она его чешет, он впадает в нирвану. Жена его часто ругает, чаще, чем раньше, - но он переносит это спокойно. Ей теперь нелегко. Когда она ворчит на него из-за грязных ног, он виновато опускает глаза. В конце концов, при таком невероятном везении не следует обижаться на мелочи.

Теперь Нечаева называют в семье Серым, как звали только в детстве. Откуда они знают, думает он, ведь я им никогда не говорил. Это умиляет его до слез и тоже кажется частью божественного плана.

Нечаев всячески пытается дать родным понять, что это он. Он отлично помнит, где что лежит и стоит, и старается выбирать для отдыха места, которые ему нравились раньше: диван, балкон... Он надеется таким образом намекнуть на свое возвращение. Иногда ему кажется, что дочь догадывается. Недаром она с такой грустью глядит на него, когда он запрыгивает на диван.

Нечаеву невдомек, что это абсолютно чужая квартира, в которой живет другая мать с другой дочерью. Мать никто не берет замуж, потому что она ворчлива и некрасива. Дочь старше его дочери на три года. Просто в нынешнем своем виде, в новом своем существовании, купленный за пятьдесят рублей, и то потому только, что в хорошие руки, - он всякий дом будет считать своим и всякую семью - любимой. Такова его новая собачья природа, и это, может быть, даже к счастью.

СОН О ДОМЕ

Когда ему все надоело, он снял квартиру в доме напротив. Дом всегда ему нравился: за ним открывался пустырь, за пустырем - какие-то трубы, леса, капустные поля, самая окраина. Туда садилось солнце, в закатных облаках рисовались контуры чего-то райского.

В квартире собрались странно знакомые вещи: этот мяч укатился в кусты на даче и никогда не нашелся, такой плащ, оставленный хозяином, он носил в молодости, в квартире первой возлюбленной висели такие шторы, и даже вид из окна, выходящего во двор, в точности воспроизводит вид из окна его первой, детской комнаты. А девочка, за которой он, запертый дома во время долгой болезни, с обожанием следил, когда она шла в булочную, теперь время от времени пересекает двор, отправляясь в школу. Теперь у него тоже много времени, как в детстве, и он часами ждет ее появления.

Каждому предмету находится место в его прошлом: он узнает обои, стол, книги. Вся его жизнь, как коллекция, собралась в этом доме, все его прошлое тут, и только одна дверь, которую он до сих пор не решался открыть, должна вести в какое-то будущее, туда, где он еще не был. Дверь маленькая, деревянная, за такой ожидаешь увидеть небольшой стенной шкаф или кладовку. Однажды он без страха и волнения чувствует, что пора ее открыть.

Она оказывается неожиданно тяжелой и поддается нехотя. В щель проникает золотой свет. Когда дверь наконец открыта, за ней оказывается небольшая комната со столом посередине. За столом, дружелюбно глядя на него, сидят трое. Старший после непродолжительного молчания говорит: "Ну, вот и ты. Ты все делал правильно и наконец пришел туда, где тебя ждали. Дальше все будет так, как надо".

Они выходят из комнаты через дверь в противоположной стене и оказываются на берегу зимней реки, о которой он всю жизнь мечтал и которой никогда не видел. С пологого берега дети в разноцветных куртках съезжают на лыжах. Рыболовы, на секунду отрывая взгляд от лунок, приветственно помахивают ему со льда. На том берегу деревня, и видно, как купается в снегу черно-белый щенок, местами выделяясь на белом, местами сливаясь с ним.

ПОПУТЧИК

Сергеев пятые сутки шел из Днепропетровска в Киев. Под ногами хрустела сухая, посоленная заморозком стерня. За горизонтом стояло зарево - горели деревни. Сергеев остался один, хотя после боя их уцелело трое. Один был ранен и во время ночлега в голом перелеске уполз куда-то, чтобы им не тащить его дальше. Другой, толстый тридцатипятилетний отец семейства, который все рассказывал о жене и детях, полез в заброшенный сад за яблоками, и его застрелил сумасшедший старик сторож.

Сергеева призвали из Москвы, куда-то повезли, с кем воевали - было непонятно. Понятно было одно: случилось то, чего все ждали. В первом же бою их батальон разбили, и он решил возвращаться в Киев, а оттуда добираться в Москву, к семье. Несколько раз он натыкался на чужие наряды, один почему-то конный, - и тогда отлеживался в овраге. По железной дороге, которой он старался держаться, проползали длинные, наглухо закрытые поезда. Сергеев берег последнюю банку тушенки, подбирал кукурузные початки на пустых полях, выкапывал промерзшую свеклу и репу на разоренных огородах, попадалась картошка, хотя ее почти всю выбрали проходившие тут до него.

На шестую ночь, когда он сидел у костра, послышались глухие шаги. Сергеев схватился за автомат. Из тьмы выступил мужик в грязно-белой рубахе до колен. Его огромные, длинные обезьяньи руки низко болтались, спина была согнута, лицо монголоидное, треугольное, желтое. "К огоньку бы, землячок, не стреляй, землячок", - пробормотал мужик. Сергеев обрадовался живой душе, посадил его к огню и стал расспрашивать. Мужик оказался явным идиотом - только бормотал невнятно: "Этово тово, землячок... к огоньку... а коли так, то вон как...". Сергеев отчаялся чего-то добиться от него и заснул. Утром мужика не было. Он, верно, ушел куда-то в степь ночью. Весь следующий день Сергеев снова шел один. Мимо него по рельсам в сторону Днепропетровска прогрохотал пустой вагон без паровоза.

Ночью попутчик явился опять - откуда, Сергеев не понял. Он снова выступил из тьмы со своим тягучим, вязким бормотаньем "Не стреляй, земляк". Сергеев хотел в ту ночь открыть тушенку, потому что ослаб по-настоящему, но при мужике не стал - не хотел делиться с идиотом, а пристрелить его не хватало решимости. Сергеев до первого боя не держал оружия, да и в бою лупил в белый свет. Идиот покачивался, сидя у огня, и тягуче бормотал, но Сергеев не разбирал слов.

Утром Сергеев проснулся оттого, что мужик вяло пытался отнять у него автомат, дергая за приклад. Сергеев вскочил на ноги. "Не стреляй, земляк!" бормотал мужик. Сергеев избил его и бросил валяться в степи. В тот день внезапно кончились рельсы. Они просто обрывались, насыпь плавно опускалась вниз и сливалась со степью. Дальше пришлось идти по маленькому, бледному солнцу.

Когда на следующую ночь из темноты опять выступил мужик, Сергеев хотел его пристрелить, но не смог. Он подскочил к нему и стал бить в мотающееся, желтое, треугольное лицо. "Кто ты? Откуда? Что ты ко мне привязался? Куда мне идти? Где я?" - кричал Сергеев, но попутчик только тупо мотался перед ним, оседал, бормотал что-то, и кровь капала на его рубаху. Потом он на карачках уполз в темноту. Весь следующий день Сергеев шел один, но ввечеру, на болезненно-красном закате, дошел до озера. Никакого озера тут прежде не было и быть не могло, Сергеев помнил, - но теперь оно разливалось прямо на его пути. По ослизлому берегу карабкались кусты, в воде торчали полусгнившие вешки. Сергеев пошел вдоль берега, зная уже, что никуда не придет. Когда совсем стемнело, он развел костер от последней спички. Скоро из тьмы выступило желтое лицо. "Не стреляй, земляк", - протянул попутчик.

ПРОСТЫЕ ВЕЩИ

Михайлов стоит около метро и просит подаяния. Ему подают скупо, потому что молодой, здоровый и пока еще прилично одетый мужик не вызывает сострадания. Но после того, что произошло, он не может устроиться ни на какую работу - иногда, правда, его берут грузчиком, но это приработок на ночь, на две, не больше. Михайлов хочет накопить рублей шесть, чтобы купить любимой яблок. Любимая будет ждать его в полседьмого около Университета. Михайлов стоит и думает, что, подавая нищим, он всегда пытался представить себя на их месте и угадать, о чем будет думать тогда. Думает он, как ни странно, о вполне отвлеченных вещах: например, о том, почему жанр антиутопии так прижился в литературе. Видимо, потому, догадывается Михайлов, что сама человеческая жизнь строится по принципу антиутопии: обещают Бог весть что, а остаешься ни с чем. Дальше он запрещает себе развивать мысль, добирает шесть рублей, покупает яблоки и идет к Университету. Любимая, само собой, не пришла. Он к этому отчасти готов: она в последнее время часто не приходит. После того, что произошло, это объяснимо.

Потом он идет домой. Свою двухкомнатную квартиру он поделил: комнату сдает тем, кому теперь все можно. Они постепенно вытесняют его из меньшей комнаты, которую он оставил себе. У него давно голо - распродал всю мебель. Он замечает, что давно живет простыми вещами: что поесть завтра, у кого занять до послезавтра. О сложных и отвлеченных вещах он думает все меньше. Неожиданно ему звонит приятель и просит разрешения зайти. Михайлов впускает его. Тот осматривается, боясь слежки. После того, что случилось, он всего боится. А что, собственно случилось? пытаются они вместе понять. Приятель утверждает, что к власти пришли эти. Если бы пришли эти, резонно возражает Михайлов, давно бы закрыли газеты и киоски, а они открыты как милые. И вообще все без изменений, только его и таких, как он, не берут никуда работать, и вообще они больше никому не интересны. А может, говорит Михайлов, окончательно победили те? Господь с тобой, осаживает его приятель, перед ними-то мы чем виноваты? Просто мы стали не нужны. Приятель ночует у него и утром, так же озираясь, уходит.

Утром Михайлов очередной раз пытается устроиться на работу. Его нигде не берут, не объясняя причин. После того, что произошло, мягко намекают ему, вы уже не можете работать по специальности. А что такого произошло, недоумевает Михайлов в открытую. А вы в зеркало посмотрите, говорят ему. Он смотрит и, ничего не понимая, уходит. Потом звонит любимой. Она говорит, что лучше им пока не видеться.

В трамвае он замечает, что на него слишком уж пристально смотрит один из пассажиров. Михайлов начинает бояться слежки. Он долго, опасаясь "хвоста", кружит по городу, покупает на последние копейки воблу, с какими-то мужиками ест ее в пивняке. Пивом его никто не угощает. Он чувствует, что опускается на дно, и сила, которая прежде удерживала от падения, оставила его. Теперь его прямо-таки тянет вниз, и никто ничего не делает, чтобы его остановить, а у самого Михайлова нет сил сопротивляться. Да и к чему? Идти домой он боится: соседи явно готовы выставить его на улицу, заступиться некому. Ему пора уходить, скрываться, как тот приятель, который давно боится ночевать дома и скитается по знакомым.

Михайлов идет на вокзал, садится в электричку и куда-то едет. Ему неважно, куда. Теперь он будет только прятаться. Он так и не поймет никогда самую простую вещь: то, что случилось, - случилось с ним, а такие, как он, те, кого он считает своими, - на самом деле просто те, с кем это тоже случилось. Просто прошло в его жизни время, когда он мог быть кому-нибудь нужен и все ему сходило с рук. Прошел тот возраст. Он вступил в новую полосу жизни. А больше ничего не случилось.

ВЫЗОВ

У Петрова есть жена, маленький сын, любимая работа. В один прекрасный день его внезапно вызывают в ГБ. Он долго сидит у двери назначенного кабинета. Оттуда выходит мрачный бородатый человек, прижимающий к груди толстую папку. На миг он останавливается перед Петровым, долго в него вглядывается с подозрением, потом почти бегом устремляется наружу. Петров с потными руками заходит в кабинет. Усталый бесцветный следователь говорит ему, что отдел, который занимался делом Петрова и двадцати других граждан, расформировывается. Все, кто ем занимался, уже уволены. Сказать, зачем и почему их так долго "вели", следователь не уполномочен, да и не хочет. Сверху ведено отдать им на руки их личные дела.

Петров получает толстую папку и еще в транспорте, по дороге домой, начинает ее изучать. Он не помнит за собой никакого греха и никогда не замечал слежки. Из папки он с ужасом узнает, что вся его жизнь была результатом чужой направленной деятельности. Жену ему подсунули - оказывается, то знакомство на вечеринке у приятеля было не случайным. Она ничего не знала просто приятеля звонком попросили пригласить Петрова, и расчет оправдался: он влюбился. Приятель был дальний, Петров, помнится, еще подивился приглашению. Теперь он давно в Штатах, и его ни о чем не спросишь. На работу, оказывается, Петрова тоже взяли по звонку оттуда могли и не взять, конкурентов хватало. Да что там даже в институт его устраивали по протекции, о которой он и не подозревал! Повышение по службе проистекало из того же источника. Наконец, даже сын его родился не просто так - жена собиралась делать аборт, но врач по секретному приказу ей отказал, припугнув последствиями. Короче, механизм запущен, а зачем - теперь неизвестно. Кто такие "двадцать других граждан", которых зачем-то вели вместе с ним, следователь, конечно, не скажет. Петров ничего не говорит жене и начинает ходить по инстанциям. Ему везде отвечают, что отдел расформирован и никто теперь ничего не знает.

Петров понимает, что прожил, в сущности, не свою жизнь и решает прожить свою. Он рвет с женой, оставляет сына, меняет работу, снимает комнату в коммуналке. Постепенно эта новая жизнь тоже начинает казаться ему подстроенной. Например, он заходит в магазин, где ему надо купить картошки, и догадывается, что это тоже дело чьих-то рук, - в результате бежит из магазина и идет в другой, куда ему совершенно не нужно. Так он начинает жить от противного, надеясь сломать железный, неостановимый план, преодолеть предрешенность всех своих действий. Это совершенно ломает всю его жизнь, но хаос, который образуется в итоге, кажется ему его собственной судьбой, страшной, зато и неповторимой. Он влюбляется в девушку, которая пытается вернуть его к норме, к упорядоченному существованию. Потом рвет и с ней, боясь, что ее тоже подослали. Ему на память приходит герой Паустовского, который после концлагеря сошел с ума и настаивал, чтобы все в его доме ставили тапочки не носами к кровати, а наоборот, потому что этой ничтожной деталью может быть разрушен некий глобальный план вредителей. Петров совершенно доламывает свою жизнь и уезжает в другой город.

По дороге в другой город - в ночном междугородном автобусе, идущем среди черных полей, - ему начинает казаться, что и это путешествие подстроено. Всякое путешествие, имеющее пункт назначения, уже выглядит организованным извне, частью плана. Петров сходит и из теплого, светлого автобуса попадает в густую осеннюю ночь, долго идет, спотыкаясь, по мокрому полю и приходит в полуразрушенную деревню. В единственной уцелевшей избушке горит огонек. Он входит. Там старуха прядет бесконечную пряжу и поет бесконечную песню. Она кивает Петрову, не прерывая своих занятий. Он садится в угол, ловит на себе чей-то тревожный взгляд и в другом углу, в полумраке, различает того самого мрачного бородача, который вышел от следователя прямо перед ним. Бородача тоже привело сюда. Они сидят и смотрят друг на друга.

III

ПОСТЭСХАТОЛОГИЧЕСКОЕ

Наше свято место отныне пусто. Чуть

стоят столбы, висят провода.

С быстротой змеи при виде мангуста

кто могли, разъехались кто куда.

По ночам на небе видна комета

на восточном крае, в самом низу.

И стоит такое тихое лето, что расслышишь

каждую стрекозу.

Я живу один в деревянном доме, я держу

корову, кота, коня.

Обо мне уже все позабыли, кроме тех,

кто никогда не помнил меня.

Что осталось в лавках - беру бесплатно.

Сею рожь и просо, давлю вино.

Я живу, и время течет обратно, потому что

стоять ему не дано.

Я уже не дивлюсь никакому диву. На мою судьбу

снизошел покой.

Иногда листаю желтую "Ниву", и страницы

ломаются под рукой.

Приблудилась дурочка из деревни: забредет,

поест, споет на крыльце

Все обрывки песенки, странной, древней,

о милом дружке да строгом отце.

Вдалеке заходят низкие тучи, повисят в жаре,

пройдут стороной.

Вечерами туман, и висит беззвучье над полями

и над рекой парной.

В полдень даль размыта волнами зноя,

лес молчит, травинкой не шелохнет,

И пространство его резное, сквозное

на поляне светло, как липовый мед.

Иногда заедет отец Паисий, что живет

при церковке за версту,

Невысокий, круглый, с усмешкой лисьей,

по привычке играющий в простоту.

Сам себе попеняет за страсть к винишку,

опрокинет рюмочку - "Лепота!",

Посидит на веранде, попросит книжку,

подведет часы, почешет кота.

Иногда почтальон постучит в калитку - все,

что скажет, ведаю наперед.

Из потертой сумки вынет открытку

(непонятно, откуда он их берет).

Все не мне, неизвестным: еры да яти,

то пейзаж зимы, то портрет царя,

К Рождеству, Дню ангела, Дню печати,

с Валентиновым днем, с Седьмым ноября.

Иногда на тропе, что давно забыта и,

не будь меня, уже заросла б,

Вижу след то ли лапы, то ли копыта,

а вглядеться, так может, и птичьих лап,

И к опушке, к черной воде болота,

задевая листву, раздвинув траву,

По ночам из леса выходит кто-то

и недвижно смотрит, как я живу.

1991

* * *

Ты вернешься после пяти недель

Приключений в чужом краю

В цитадель отчизны, в ее скудель,

В неподвижную жизнь мою.

Разобравшись в записях и дарах

И обняв меня в полусне,

О каких морях, о каких горах

Ты наутро расскажешь мне!

Но на все, чем дразнит кофейный Юг

И конфетный блазнит Восток,

Я смотрю без радости, милый друг,

И без зависти, видит Бог.

И пока дождливый, скупой рассвет

Проливается на дома,

Только то и смогу рассказать в ответ,

Как сходил по тебе с ума.

Не боясь окрестных торжеств и смут,

Но не в силах на них смотреть,

Ничего я больше не делал тут

И, должно быть, не буду впредь.

Я вернусь однажды к тебе, Господь,

Демиург, Неизвестно Кто,

И войду, усталую скинув плоть,

Как сдают в гардероб пальто.

И на все расспросы о грузе лет,

Что вместила моя сума,

Только то и смогу рассказать в ответ,

Как сходил по тебе с ума.

Я смотрю без зависти - видишь сам

На того, кто придет потом.

Ничего я больше не делал там

И не склонен жалеть о том.

И за эту муку, за этот страх,

За рубцы на моей спине

О каких морях, о каких горах

Ты наутро расскажешь мне!

* * *

Если шторм меня разбудит

Я не здесь проснусь.

Я.Полонский

Душа под счастьем спит, как спит земля под снегом.

Ей снится дождь в Москве или весна в Крыму.

Пускает пузыри и предается негам,

Не помня ни о чем, глухая ко всему.

Душа под счастьем спит. И как под рев метельный

Ребенку снится сон про радужный прибой,

Так ей легко сейчас весь этот ад бесцельный

Принять за райский сад под твердью голубой.

В закушенных губах ей видится улыбка,

Повсюду лед и смерть - ей блазнится уют.

Гуляют сквозняки и воют в шахте лифта

Ей кажется, что рай и ангелы поют.

Пока метался я ночами по квартире,

Пока ходил в ярме угрюмого труда,

Пока я был один - я больше знал о мире.

Несчастному видней. Я больше знал тогда.

Я больше знал о тех, что нищи и убоги.

Я больше знал о тех, кого нельзя спасти.

Я больше знал о зле - и, может быть, о Боге

Я тоже больше знал, Господь меня прости.

Теперь я все забыл. Измученным и сирым

К лицу всезнание, любви же не к лицу.

Как снегом скрыт асфальт, так я окутан миром.

Мне в холоде его тепло, как мертвецу.

...Земля под снегом спит, как спит душа

под счастьем.

Туманный диск горит негреющим огнем.

Кругом белым-бело, и мы друг другу застим

Весь свет, не стоющий того, чтоб знать о нем.

Блажен, кто все забыл, кто ничего не строит,

Не знает, не хранит, не видит наяву.

Ни нота, ни строка, ни статуя не стоит

Того, чем я живу, - хоть я и не живу.

Когда-нибудь потом я вспомню запах ада,

Всю эту бестолочь, всю эту гнусь и взвесь,

Когда-нибудь потом я вспомню все, что надо.

Потом, когда проснусь. Но я проснусь не здесь.

* * *

Он жил у железной дороги (сдал комнату

друг-доброхот)

И вдруг просыпался в тревоге, как в поезде,

сбавившем ход.

Окном незашторенно-голым квартира глядела во тьму.

Полночный, озвученный гулом пейзаж открывался ему.

Окраины, чахлые липы, погасшие на ночь ларьки,

Железные вздохи и скрипы, сырые густые гудки,

И голос диспетчерши юной, красавицы наверняка,

И медленный грохот чугунный тяжелого товарняка.

Там делалось тайное дело, царил

чрезвычайный режим,

Там что-то гремело, гудело, послушное

планам чужим,

В осенней томительной хмари катился

и лязгал металл,

И запах цемента и гари над мокрой платформой

витал.

Но ярче других ощущений был явственный,

родственный зов

Огромных пустых помещений, пакгаузов,

складов, цехов

И утлый уют неуюта, служебной каморки уют,

Где спят, если будет минута, и чай

обжигающий пьют.

А дальше - провалы, пролеты, разъезды,

пути, фонари,

Ночные пространства, пустоты, и пустоши,

и пустыри,

Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире

Все это исполнено смысла и занято в тайной игре.

И он в предрассветном ознобе не мог

не почувствовать вдруг

В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг,

За темной тревогой, что бродит по городу,

через дворы,

Покоя, который исходит от этой неясной игры.

Спокойнее спать, если кто-то до света

не ведает сна,

И рядом творится работа, незримому подчинена,

И чем ее смысл непостижней, тем глубже

предутренний сон,

Покуда на станции ближней к вагону цепляют вагон.

И он засыпал на рассвете под скрип,

перестуки, гудки,

Как спят одинокие дети и брошенные старики

В надежде, что все не напрасно

и тайная воля мудра,

В объятьях чужого пространства,

где длится чужая игра.

* * *

В преданьях северных племен, живущих

в сумерках берложных,

Где на поселок пять имен, и то все больше

односложных,

Где не снимают лыж и шуб, гордятся

запахом тяжелым,

Поют, не разжимая губ, и жиром мажутся моржовым,

Где краток день, как "Отче наш",

где хрусток наст и воздух жесток,

Есть непременный персонаж, обычно

девочка-подросток.

На фоне сверстниц и подруг она загадочна,

как полюс,

Кичится белизною рук и чернотой косы по пояс,

Кривит высокомерно рот с припухшей нижнею губою,

Не любит будничных забот и все любуется собою.

И вот она чешет длинные косы, вот она холит

свои персты,

Покуда вьюга лепит торосы, пока поземка

змеит хвосты,

И вот она щурит черное око - телом упруга,

станом пряма,

А мать пеняет ей: "Лежебока!" и скорбно

делает все сама.

Но тут сюжет меняет ход, ломаясь

в целях воспитанья,

И для красотки настает черед крутого испытанья.

Иль проклянет ее шаман, давно косившийся угрюмо

На дерзкий лик и стройный стан ("Чума на оба

ваши чума!"),

Иль выгонят отец и мать (мораль на севере

сурова)

И дочь останется стонать без пропитания и крова,

Иль вьюга разметет очаг и вышвырнет

ее в ненастье

За эту искорку в очах, за эти косы и запястья,

Перевернет ее каяк, заставит плакать и бояться

Зане природа в тех краях не поощряет тунеядца.

И вот она принимает муки, и вот рыдает

дни напролет,

И вот она ранит белые руки о жгучий снег

и о вечный лед,

И вот осваивает в испуге добычу ворвани и мехов,

И отдает свои косы вьюге во искупленье

своих грехов,

Поскольку много ли чукче прока в белой руке

и черной косе,

И трудится, не поднимая ока, и начинает

пахнуть, как все.

И торжествуют наконец законы равенства и рода,

И улыбается отец, и усмиряется погода,

И воцаряется уют, и в круг свивается прямая,

И люди севера поют, упрямых губ не разжимая,

Она ж сидит себе в углу, как обретенная икона,

И колет пальцы об иглу, для подтверждения закона.

И только я до сих пор рыдаю среди ликования

и родства,

Хотя давно уже соблюдаю все их привычки

и торжества,

О высшем даре блаженной лени, что побеждает

тоску и страх,

О нежеланьи пасти оленей, об этих косах

и о перстах!

Нас обточили беспощадно, процедили в решето,

Ну я-то что, ну я-то ладно, но ты, родная моя,

за что?

О где вы, где вы, мои косы, где вы, где вы,

мои персты?

Кругом гниющие отбросы и разрушенные мосты,

И жизнь разменивается, заканчиваясь,

и зарева встают,

И люди севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

* * *

Мой дух скудеет. Осталось тело лишь,

Но за него и гроша не дашь.

Теперь я понял, что ты делаешь:

Ты делаешь карандаш.

Как в студенческом пересказе,

Где сюжет неприлично гол,

Ты обрываешь ветки и связи

И оставляешь ствол.

Он дико смотрится в роще,

На сквозняке, в сосняке,

Зато его проще

Держать в руке.

И вот - когда я покину

Все, из чего расту,

Ты выдолбишь сердцевину

И впустишь пустоту,

Чтоб душа моя не мешала

Разбирать письмена твои,

Это что касается жала

Мудрой змеи.

Что до угля, тем паче

Пылающего огнем,

Это не входит в твои задачи.

Что тебе в нем?

Ты более сдержан,

Рисовка тебе претит.

У тебя приготовлен стержень

Графит.

Он черен - и к твоему труду

Пригоден в самый раз.

Ты мог его закалить в аду,

И это бы стал алмаз

Ледяная нежить,

Прямизна и стать...

Но алмазами режут,

А ты намерен писать.

И когда после всех мучений

Я забыл слова на родном

Ты, как всякий истинный гений,

Пишешь сам, о себе одном.

Ломая, переворачивая,

Затачивая, чиня,

Стачивая, растрачивая

И грея в руке меня.

* * *

Оторвется ли вешалка у пальто,

Засквозит ли дырка в кармане правом,

Превратится ли в сущее решето

Мой бюджет, что был искони дырявым,

Все спешу латать, исправлять, чинить,

Подшивать подкладку, кроить заплатку,

Хоть и кое-как, на живую нить,

Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо он не дремлет, хоть спишь, хоть ешь,

Ненасытной молью таится в шубе,

Выжидает, рвется в любую брешь,

Будь то щель в полу или дырка в зубе.

По ночам мигает в дверном глазке

То очнется лампочка, то потухнет,

Не побрезгует и дырой в носке

(От которой, собственно, все и рухнет).

Торопясь, подлатываю ее,

Заменяю лампочку, чтоб сияла,

Защищаю скудное бытие,

Подтыкаю тонкое одеяло.

Но и сам порою кажусь себе

Неучтенной в плане дырой в кармане,

Промежутком, брешью в чужой судьбе,

А не твердым камнем в Господней длани.

Непорядка признак, распада знак,

Я соблазн для слабых, гроза для грозных,

Сквозь меня течет мировой сквозняк,

Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет день ото дня

Жизнь моя, клонясь к своему убытку.

Это мир подлатывает меня,

Но пока еще на живую нитку.

ПЯТАЯ БАЛЛАДА

Я слышал, особо ценится средь тех, кто бит

и клеймен,

Пленник (и реже - пленница), что помнит

много имен.

Блатные не любят грамотных, как большая

часть страны,

Но этот зовется "Памятник", и оба смысла верны.

Среди зловонного мрака, завален чужой тоской,

Ночами под хрип барака он шепчет перечень свой:

Насильник, жалобщик, нытик, посаженный без вины,

Сектант, шпион, сифилитик, политик, герой войны,

Зарезал жену по пьяни, соседу сарай поджег,

Растлил племянницу в бане, дружка

пришил за должок,

Пристрелен из автомата, сошел с ума по весне...

Так мир кидался когда-то с порога навстречу мне.

Вся роскошь воды и суши, как будто

в последний раз,

Ломилась в глаза и уши: запомни и нас, и нас!

Как будто река, запруда, жасмин, левкой, резеда

Все знали: вырвусь отсюда; не знали только, куда.

- Меж небом, водой и сушей мы выстроим зыбкий рай,

Но только смотри и слушай, но только запоминай!

Я дерево в центре мира, я куст с последним листом,

Я инвалид из тира, я кот с облезлым хвостом,

А я - скрипучая койка в дому твоей дорогой,

А я - троллейбус такой-то, возивший тебя к другой,

А я, когда ты погибал однажды, устроил

тебе ночлег

И канул мимо, как канет каждый. Возьми

и меня в ковчег!

А мы - тончайшие сущности, сущности,

плоти мы лишены,

Мы резвиться сюда отпущены из сияющей вышины,

Мы летим в ветровом потоке, нас несет

воздушный прибой,

Нас не видит даже стоокий, но знает о нас любой.

Но чем дольше я здесь ошиваюсь - не ведаю,

для чего,

Тем менее ошибаюсь насчет себя самого.

Вашей горестной вереницы я не спас

от посмертной тьмы,

Я не вырвусь за те границы, в которых маемся мы.

Я не выйду за те пределы, каких досягает взгляд.

С веткой тиса или омелы голубь мой не летит назад.

Я не с теми, кто вносит правку в бесконечный

реестр земной.

Вы плохую сделали ставку и умрете вместе со мной.

И ты, чужая квартира, и ты, ресторан "Восход",

И ты, инвалид из тира, и ты, ободранный кот,

И вы, тончайшие сущности, сущности,

слетавшие в нашу тьму,

Которые правил своих ослушались,

открывшись мне одному.

Но когда бы я в самом деле посягал на пути планет

И не замер на том пределе, за который мне

хода нет,

Но когда бы соблазн величья предпочел

соблазну стыда,

Кто бы вспомнил ваши обличья? Кто увидел бы

вас тогда?

Вы не надобны ни пророку, ни водителю злой орды,

Что по Западу и Востоку метит кровью свои следы.

Вы мне отданы на поруки - не навек, не на год,

на час.

Все великие близоруки. Только я и заметил вас.

Только тот тебя и заметит, кто с тобою

вместе умрет

И тебя, о мартовский ветер, и тебя,

о мартовский кот,

И вас, тончайшие сущности, сущности, те,

что парят, кружа,

Не выше дома, не выше, в сущности,

десятого этажа,

То опускаются, то подпрыгивают,

то в проводах поют,

То усмехаются, то подмигивают, то говорят "Салют!"

НОВАЯ ТОПОГРАФИЯ

В новой топографии, где каждый

перекресток приглашает умереть...

М.Щербаков

1

Возвращенье на место любви через два

Долгих года, потраченных на

Забыванье примет, - но вода и трава

Неизменнее, чем времена.

По зеленой воде пароходик "Москва"

Проплывает, и плещет волна.

Там, на палубе, матери кутают чад

От вечерней прохлады речной,

И речные, нестрашные чайки кричат,

Демонстрируя нрав сволочной.

Полагаю, могло бы и мне полегчать

За два года надсады сплошной.

За два года дитя начинает болтать,

Лепетать, узнавая места,

И салага, уставший недели считать,

Превращается в деда-скота...

И вольно же мне было шататься опять

У быков Окружного моста!

И любовь моя, зная, что путь перекрыт

И ни входа, ни выхода нет,

То двухлетним ребенком рыдает навзрыд,

То ругается матом, как дед,

То трепещет, как путник в безвестном краю,

На пустынной дороге в отчизну свою

Наступающий в собственный след.

2

Присесть на теплые ступени,

На набережной, выбрав час;

Покрыв газетою колени,

Заветный разложить запас:

Три воблы, двух вареных раков;

Пригубить свежего пивка

И, с рыболовом покалякав,

Допить бутылку в два глотка.

Еще! еще! Печеньем тминным

Дополнить горький, дивный хлад,

Чтоб с полным, а не половинным

Блаженством помнить все подряд:

Как вкрадчив нежный цвет заката,

Как пахнет бурая вода...

На этом месте я когда-то

Прощался с милой навсегда.

Прохожие кривили рожи

При виде юного осла.

Хорош же был я! Боже, Боже,

Какую чушь она несла!

Вот тут, присев, она качала

Нетерпеливою ногой...

Другой бы с самого начала

Просек, что там давно другой,

Но я искал ходы, предлоги,

Хватал себя за волоса,

Прося у милой недотроги

Отсрочки хоть на полчаса...

И всякий раз на месте этом

Меня терзает прежний бред

Тем паче днем. Тем паче летом.

Хоть той любви и близко нет.

О, не со злости, не из мести

Меняю краску этих мест:

На карте, там, где черный крестик,

Я ставлю жирный красный крест!

Где прежде девкой сумасбродной

Я был осмеян, как сатир,

Я нынче "Балтикой" холодной

Справляю одинокий пир!

Чтоб всякий раз, случившись рядом,

Воображать не жалкий спор,

Не то, как под молящим взглядом

Подруга потупляла взор,

Но эти меркнущие воды,

И пива горькую струю,

И то, как хладный хмель свободы

Туманил голову мою.

* * *

Жаль мне тех, чья молодость попала

На эпоху перемен.

Место раскаленного металла

Заступает полимер.

Дружба мне не кажется опорой.

В мире все просторней, все тесней.

Хуже нет во всем совпасть с эпохой:

Можно сдохнуть вместе с ней.

В теплый желтый день брожу по парку

Октября двадцатого числа.

То ли жизнь моя пошла насмарку,

То ли просто молодость прошла.

Жаль, что я случился в этом месте

На исходе славных лет.

Жаль, что мы теперь стареем вместе:

Резонанс такой, что мочи нет.

Так пишу стихом нерасторопным,

Горько-едким, как осенний дым,

Слуцкого хореем пятистопным,

На одну стопу хромым.

Жалко бесполезного запала

И осеннего тепла.

Жаль мне тех, чья молодость пропала.

Жаль мне тех, чья молодость прошла.

* * *

Теперь тут жить нельзя. По крайней мере век

Сухой земле не видеть всхода.

На выжженную гладь крошится мелкий снег,

И воздух сладок, как свобода.

Что делать! Я люблю усталость эту, тишь,

Послевоенный отдых Бога.

Мы перешли рубеж - когда, не уследишь:

Всего случилось слишком много.

Превышен всяк предел скорбей, утрат, обид,

Победы лик обезображен,

Война окончена, ее исток забыт,

Ее итог уже неважен,

Погибшие в раю, зачинщики в аду,

Удел живых - пустое место...

Но не зови меня брататься: не пойду.

Ты все же из другого теста.

Ночь, дом без адреса, тринадцать на часах,

Среди миров звенят стаканы:

За пиршественный стол на общих небесах

Сошлись враждующие станы.

Казалось бы, теперь, в собрании теней,

Когда мы оба очутились

В подполье, на полях, в чистилище - верней,

В одном из тысячи чистилищ,

Казалось бы, теперь, в стране таких могил,

Такой переболевшей боли,

Перегоревших слез - и мы с тобой могли б

Пожать друг другу руки, что ли.

Но не зови меня брататься, визави,

Не нам пожатьем пачкать руки.

Казалось бы, теперь, когда у нас в крови

Безверия, стыда и скуки

Не меньше, чем допрежь - надежды и вины

И больше, чем гемоглобина,

Казалось бы, теперь, когда мы все равны,

Мне все еще не все едино.

Нет! как убитый зверь, что хватки не разжал,

Я ока требую за око.

Я все еще люблю булатный мой кинжал,

Наследье бранного Востока.

Когда прощенье всем, подряд, наперечет,

До распоследнего солдата,

Ты все-таки не я, хотя и я не тот,

Каким ты знал меня когда-то.

Гарь, ночь без времени, ущербная луна,

Среди миров гремит посуда,

А я стою один, и ненависть одна

Еще жива во мне покуда.

В тоске безумия, в бессилье немоты,

В круженье морока и бреда

Ты все еще не я, я все еще не ты.

И в этом вся моя победа.

* * *

Старики от нас ушли,

Ничего не зная.

Н.Слепакова

Покойник так от жизни отстает,

Что тысяча реалий в час полночный

Меж вами недвусмысленно встает

И затрудняет диалог заочный.

Ему неясно, кто кого родил,

А тех, кто умер, - новая проблема,

Он тоже не встречал, когда бродил

В пустынных кущах своего Эдема.

Он словно переспрашивает: как?

Как ты сказал? И новых сто понятий

Ты должен разъяснить ему, дурак,

Как будто нет у вас других занятий,

Как будто не пора, махнув рукой

На новостей немытую посуду,

Сквозь слезы прошептать ему, какой

Ужасный мир нас окружает всюду

И как несчастен мертвый, что теперь,

Когда навек задернулась завеса,

Здесь беззащитен был бы, словно зверь,

Забредший в город из ночного леса.

И кроткое незнанье мертвеца

Кто с кем, какая власть, - мне так же жалко,

Как старческие немощи отца:

Дрожанье губ, очки, щетина, палка.

Я только тем утешиться могу,

Что дремлющей душе, лишенной тела,

В ее саду, в листве или в снегу

До новостей нет никакого дела,

Что памяти о мире дух лишен

И что моя ему досадна точность,

И разве что из вежливости он

О чем-то спросит - и забудет тотчас;

Что там, где наша вечная грызня

Бессмысленна, и не грозна разруха,

Бредет он вдаль, не глядя на меня,

Мои рыданья слушая вполуха.

* * *

Мне не жалко двадцатого века.

Пусть кончается, будь он неладен,

Пусть хмелеет, вокзальный калека,

От свинцовых своих виноградин.

То ли лагерная дискотека,

То ли просто бетономешалка

Уж какого бы прочего века,

Но двадцатого точно не жалко.

Жалко прошлого. Он, невзирая

На обилие выходок пошлых,

Нам казался синонимом рая

И уходит в разряд позапрошлых.

Я, сосед и почти современник,

Словно съехал от старого предка,

Что не шлет мне по бедности денег,

Да и пишет стеснительно-редко

А ведь прежде была переписка,

Всех роднила одна подоплека...

Все мы жили сравнительно близко,

А теперь разлетелись далёко.

Вот и губы кусаю, как отпрыск,

Уходя из-под ветхого крова.

Вслед мне парой буравчиков острых

Глазки серые графа Толстого:

Сдвинув брови, осунувшись даже,

С той тоскою, которой не стою,

Он стоит в среднерусском пейзаже

И под ручку с графиней Толстою,

И кричит нам в погибельной муке

Всею силой прощального взгляда:

Ничему вас не выучил, суки,

И учил не тому, чему надо!

Как студент, что, в Москву переехав,

Покидает родные надгробья,

Так и вижу - Тургенев и Чехов,

Фет и Гоголь глядят исподлобья,

С Щедриным, с Достоевским в обнимку,

Все раздоры забыв, разногласья,

Отступившие в серую дымку

И сокрытые там в одночасье,

Словно буквы на старой могиле

Или знаки на древнем кинжале:

Мы любили вас, все же любили,

Хоть от худшего не удержали

Да и в силах ли были? Такие

Бури, смерчи и медные трубы

После нас погуляли в России...

Хоть, по крайности, чистите зубы,

Мойте руки! И медленно пятясь,

Все машу, - но никак не отпустит

Этот кроткий учительный пафос

Бесполезных последних напутствий

Словно родственник провинциальный

В сотый, в тысячный раз повторяет

Свой завет, а потомок нахальный

Все равно кошелек потеряет.

А за ними, теряясь, сливаясь

С кое-как прорисованным фоном

И навеки уже оставаясь

В безнадежном ряду неучтенном,

Машут Вельтманы, Павловы, Гречи,

Персонажи контекста и свиты,

Обреченные данники речи,

Что и в нашем-то веке забыты,

И найдется ли в новом столетье,

Где варить из развесистой клюквы

Будут суп, и второе, и третье

Кто-то, истово верящий в буквы?

Льдина тает, финал уже явен,

Край неровный волною обгрызен.

Только слышно, как стонет Державин

Да кряхтит паралитик Фонвизин,

Будто стиснуты новой плитою

И скончались второю кончиной,

Отделенный оградой литою,

Их не слышит потомок кичливый.

А другой, не кичливый потомок,

Словно житель Казани, Сморгони

Или Кинешмы, с парой котомок

Едет, едет в плацкартном вагоне,

Вспоминает прощальные взгляды,

И стыдится отцовой одежды,

И домашние ест маринады,

И при этом питает надежды

На какую-то новую, что ли,

Жизнь столичную, в шуме и блеске,

Но в припадке мучительной боли

Вдруг в окно, отводя занавески,

Уставляется: тот же пейзажик,

Градом битый, ветрами продутый,

Но уже не сулящий поблажек

И чужеющий с каждой минутой,

И рыдает на полочке узкой,

Над кульками с домашней закуской,

Средь чужих безнадежный чужак,

Прикусивший зубами пиджак.

* * *

Бедная пани Катерина!

Она многого не знает, из того,

что знает душа ее.

"Страшная месть"

Тело знает больше, чем душа.

Впрочем, так душе и следует:

Вяло каясь, нехотя греша,

Лишь саму себя и ведает.

Неженка, гуляка, враг труда,

Беженка, мечтательница, странница

Улетит неведомо куда,

А оно останется.

И тогда, уставшее нести

Груз души, тряпья и бижутерии,

Двинется по темному пути

Превращения материи.

Лишь оно постигнет наконец

Жуть распада, счастье растворения

Кухню, подоплеку, что творец

Укрывает от творения.

Так оно узнает, чем жило,

Правду глины, вязкую и точную,

Как философ, высланный в село

Для сближенья с отчей почвою.

Спустится в сплетения корней,

В жирный дерн кладбищенский и парковый,

Все безвидней, глуше и темней,

Как по лестнице ламарковой,

И поскольку почве все равно,

Как ни режь ее, ни рушь ее,

Не душа узнает, а оно

Муку всякой вещи, мрак бездушия,

Но зато и бешеный напор,

Жажду роста, жар брожения,

Словно, оскорбившись с давних пор,

Мстит живущим за пренебрежение

И взойдет, прорежется травой,

Наполняя лист ее расправленный

Радостью тупой, слепой, живой

И ничем отныне не отравленной.

Лужи, слизни, голыши,

Грязь, суглинок, травка без названия

Лучше, чем бессмертие души

Скучный ад самосознания.

* * *

Со временем я бы прижился и тут,

Где гордые пальмы и вправду растут

Столпы поредевшей дружины,

Пятнают короткою тенью пески,

Но тем и горды, что не столь высоки,

Сколь пыльны, жестки и двужильны.

Восток жестковыйный! Терпенье и злость,

Топорная лесть и широкая кость,

И зверства, не видные вчуже,

И страсти его - от нужды до вражды

Мне так образцово, всецело чужды,

Что даже прекрасны снаружи.

Текучие знаки ползут по строке,

Тягучие сласти текут на лотке,

Темнеет внезапно и рано,

И море с пустыней соседствует так,

Как нега полдневных собак и зевак

С безводной твердыней Корана.

Я знаю ритмический этот прибой:

Как если бы глас, говорящий с тобой

Безжалостным слогом запрета,

Не веря, что слышат, долбя и долбя,

Упрямым повтором являя себя,

Не ждал ни любви, ни ответа.

И Бог мне порою понятней чужой,

Завесивший лучший свой дар паранджой

Да байей по самые пятки,

Палящий, как зной над резной белизной,

Чем собственный, лиственный, зыбкий, сквозной,

Со мною играющий в прятки.

С чужой не мешает ни робость, ни стыд.

Как дивно, как звездно, как грозно блестит

Узорчатый плат над пустыней!

Как сладко чужого не знать языка

И слышать безумный, как зов вожака,

Пронзительный крик муэдзиний!

И если Восток - почему не Восток?

Чем чуже чужбина, тем чище восторг,

Тем звонче напев басурманский,

Где, берег песчаный собой просолив,

Лежит мусульманский зеленый залив

И месяц висит мусульманский.

* * *

Весна! Домучились и мы

До радостной поры.

Шлепки и прочие шумы

Вернулись во дворы,

И царь природы, обретя

Способность двигаться, хотя

И спотыкаясь, как дитя,

Выходит из норы.

Мороз - угрюмый, как монах,

И злой, как крокодил,

Ему готовил полный швах,

Но, знать, не уследил.

И вот он выполз, троглодит,

И с умилением глядит

Из милосердья не добит,

Но мнит, что победил.

Ходячий символ, знак, тотем!

Связующая нить

Меж тем, что может быть, и тем,

Чего не может быть!

Заросший, брошенный женой,

Но выжил, выжил, Боже мой

Какая дрянь любой живой,

Когда он хочет жить!

Весна! Ликующая грязь,

Роенье, пузыри...

Земная нечисть поднялась

Их только позови:

Чуть отпустило, все опять

Готовы жрать, строгать, сновать

И заселять любую пядь

Подтаявшей земли.

Бродило бродит. Гниль гниет.

Ожившая вода,

Кусками скидывая лед,

Снует туда-сюда.

В бреду всеобщего родства

Кустам мерещится листва.

Зюйд-вест - дыханье божества

Качает провода.

Горит закат. Квадрат окна

Блуждает по стене.

Усталый он и с ним она

Лежат на простыне.

Зловонный, дышащий, густой,

Кипящий похотью настой,

Живая, лживая, постой,

Дай насладиться мне

Не хлорной известью зимы,

Не борной кислотой,

Не заоконной, полной тьмы

Узорной мерзлотой,

Но жадным ростом дрожжевым,

Асфальтным блеском дождевым,

Живого перед неживым

Позорной правотой.

* * *

Сирень проклятая, черемуха чумная,

Щепоть каштанная, рассада на окне,

Шин шелест, лепет уст, гроза в начале мая

Опять меня дурят, прицел сбивая мне,

Надеясь превратить привычного к безлюдью,

Бесцветью, холоду, отмене всех щедрот

В того же, прежнего, с распахнутою грудью,

Хватающего ртом, зависящего от,

Хотящего всего, на что хватает глаза,

Идущего домой от девки поутру;

Из неучастника, из рыцаря отказа

Пытаясь сотворить вступившего в игру.

Вся эта шушера с утра до полшестого

Прикрытья, ширмочки, соцветья, сватовство

Пытает на разрыв меня, полуживого,

И там не нужного, и здесь не своего.

* * *

На даче жить, читать журналы!

Дожди, распутицей грозя,

Из грядок сделали каналы,

И оттого копать нельзя.

С линялой книжкой на коленях

Сидеть в жасминовых кустах

И давних отзвуки полемик

Следить с улыбкой на устах.

Приемник ловит позывные

Негаснущего "Маяка",

И что за год идет в России

Нельзя сказать наверняка.

Читать журнал на мокрой даче,

На Яхроме, Оке, Шексне,

Я не хотел бы жить иначе,

В литературе в том числе.

Непрочный дом, союз непрочный

(Но кто его не заключал?)

Интеллигенции и почвы

Предельно крайних двух начал.

Цветные ромбы на верандах,

Щенок - воров остерегать,

Четырехкомнатный курятник,

Усадьбы жалкий суррогат,

И в магазине поселковом

С полудня хвост за творогом,

И битва в раже бестолковом

С превосходящим нас врагом

Ордою наглых беспредельно

Сурепок, щавелей, хвощей;

Приют убогих, богадельня

Отживших в городе вещей,

Бомонд, гуляющий в обносках,

Под вечер пляски комаров

И шкаф со стопкой огоньковских

И новомирских номеров.

В глуши, вдали от злых красоток

И от полуденных морей,

На Родине в десяток соток,

Зато не общей, а моей,

Последыш, рыцарь суррогата

(На сердце руку положа),

Тот дачник, проклятый когда-то

Врагом пингвина и ужа,

Я продолжаю наше дело

И представляю древний род,

Возделывая неумело

Неплодоносный огород

В родной традиции, со слабым

Запасом навыков простых,

Соотносясь с ее масштабом,

Как дача с вотчиной Толстых;

Не ради выгоды, но ради

Возни родной, ручной, живой

Латаю лакуны в ограде

И потолок над головой.

Я чужд эстетам синелицым,

И Муза у меня не та

С глазами фурии, со шприцем

И ямой крашеного рта,

Но Муза баловней старинных

В тенях и бликах, в гамаке,

В венке, в укусах комариных,

С журнальной книжкою в руке.

ОСЕНЬ

Пора закругляться. Подходит зима.

Н.С.

Проснешься - и видишь, что праздника нет

И больше не будет. Начало седьмого,

В окрестных домах зажигается свет,

На ясенях клочья тумана седого,

Детей непроснувшихся тащат в детсад,

На улице грязно, в автобусе тесно,

На поручнях граждане гроздью висят

Пускай продолжает, кому интересно.

Тоскливое что-то творилось во сне,

А что - не припомнить. Деревья, болота...

Сначала полями, потом по Москве

Все прятался где-то, бежал от кого-то,

Но тщетно. И как-то уже все равно.

Бредешь по окраине местности дачной,

Никто не окликнет... Проснешься - темно,

И ясно, что день впереди неудачный

И жизнь никакая. Как будто, пока

Ты спал, - остальным, словно в актовом зале,

На детской площадке, под сенью грибка

Велели собраться и все рассказали.

А ты и проспал. И ведь помнил сквозь сон,

Что надо проснуться, спуститься куда-то,

Но поздно. Сменился сезон и фасон.

Все прячут глаза и глядят виновато.

Куда ни заходишь - повсюду чужак:

У всех суета, перепалки, расходы,

Сменились пароли... Вот, думаю, так

И кончились шестидесятые годы.

Выходишь на улицу - там листопад,

Орудуют метлами бойкие тетки,

И тихая грусть возвращения в ад:

Здорово, ну как там твои сковородки?

Какие на осень котлы завезут?

Каким кочегаром порадуешь новым?

Ты знаешь, я как-то расслабился тут.

И правда, нельзя же быть вечно готовым.

Не власть поменяли, не танки ввели,

А попросту кто-то увидел с балкона

Кленовые листья на фоне земли:

Увидел и понял, что все непреклонно

И необратимо. Какой-то рычаг

Сместился, и твердь, что вчера голубела,

Провисла до крыши. Вот, думаю, так

Кончается время просвета, пробела,

Короткого отпуска, талой воды:

Запретный воздушный пузырь в монолите.

Все, кончились танцы, пора за труды.

Вы сами хотели, на нас не валите.

Ну что же, попробуем! В новой поре,

В промозглом пространстве всеобщей подмены,

В облепленном листьями мокром дворе,

В глубокой дыре, на краю Ойкумены,

Под окнами цвета лежалого льда,

Под небом оттенка дырявой рогожи,

Попробуем снова. Играй, что всегда:

Все тише, все глуше, все строже, - все то же.

* * *

Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо

Ни сквера, где листопад, ни дома, где эстакада.

И лестница, и окно, в котором цветет закат,

Мне будут чужды равно, когда я вернусь назад.

С какою тоской сейчас гляжу я на листья в лужах,

На толстых, до самых глаз укутанных, неуклюжих

Детей, на дверной косяк с объявкой

"Куплю - сниму"...

Кому это нужно так, как мне теперь? Никому.

Подъезд, предзакатный свет, Эдем

убогий и смрадный

С тоской ли глядят мне вслед? С гримасою ли

злорадной?

Нет, думаю, без гримас, без горечи и стыда.

Они уже знают час, когда я вернусь сюда.

И я вернусь, дотащусь. Вползу, как волна

на отмель,

Не ради каких-то чувств, а лишь показать,

что вот, мол:

Чужой, как чужая боль, усохший, как вечный жид,

Отчетности ради, что ль, отметиться тут, что жив.

Лет пять пройдет или шесть. А может,

и двадцать с лишним.

Но все это здесь как есть пребудет,

клянусь Всевышним,

И сквер, и дитя, и мать, и окна, и листопад

Все будет покорно ждать, пока я вернусь назад.

Да, вещи умнее нас. Я это прочту во взгляде

Оконном, в сиянье глаз двухлетнего, в листопаде,

И только слепая власть, что гонит домой стада,

Чтоб участь мою допрясть, меня приведет сюда.

О Боже, когда назад, сожженный, вернусь из ада,

Мне будет повсюду ад! Мне будет уже не надо!

Мне надо теперь, сейчас: укрой меня, затаи!

Но я потеряю вас, несчастные вы мои.

Простимся же. Холода Москву облегают властно.

Откуда я и куда- во сне, как всегда, неясно:

Из комнаты ли твоей, как выставленный щенок,

Из собственных ли дверей - в распахнутый воронок.

БАЛЛАДА О КУСТАХ

Oh, I was this and I was that...

Kipling, "Tomlinson".

Пейзаж для песенки Лафоре: усадьба, заросший пруд

И двое влюбленных в самой поре, которые

бродят тут.

Звучит лягушечье бре-ке-ке. Вокруг цветет резеда.

Ее рука у него в руке, что означает "да".

Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв.

Но есть еще один человек, ломающий весь сюжет.

Им кажется, что они вдвоем. Они забывают страх.

Но есть еще муж, который с ружьем сидит

в ближайших кустах.

На самом деле эта деталь (точнее, сюжетный ход),

Сломав обычную пастораль, объема ей придает.

Какое счастие без угроз, какой собор без химер,

Какой, простите прямой вопрос, без третьего

адюльтер?

Какой романс без тревожных нот, без горечи

на устах?

Все это им обеспечил Тот, Который Сидит в Кустах.

Он вносит стройность, а не разлад

в симфонию бытия,

И мне по сердцу такой расклад. Пускай это буду я.

Теперь мне это даже милей. Воистину тот смешон,

Кто не попробовал всех ролей в драме

для трех персон.

Я сам в ответе за свой Эдем. Еже писах - писах.

Я уводил, я был уводим, теперь я сижу в кустах.

Все атрибуты ласкают глаз: двое, ружье, кусты

И непривычно большой запас нравственной правоты.

К тому же автор, чей взгляд прямой я чувствую

все сильней,

Интересуется больше мной, нежели им и ей.

Я отвечаю за все один. Я воплощаю рок.

Можно пойти растопить камин, можно спустить курок.

Их выбор сделан, расчислен путь, известна

каждая пядь.

Я все способен перечеркнуть - возможностей

ровно пять.

Убить одну; одного; двоих (ты шлюха,

он вертопрах);

А то, к восторгу врагов своих, покончить

с собой в кустах.

А то и в воздух пальнуть шутя и двинуть

своим путем:

Мол, будь здорова, резвись, дитя, в обнимку

с другим дитем,

И сладко будет, идя домой, прислушаться налегке,

Как пруд взрывается за спиной

испуганным бре-ке-ке.

Я сижу в кустах, моя грудь в крестах,

моя голова в огне,

Все, что автор плел на пяти листах, довершать

поручено мне.

Я сижу в кустах, полускрыт кустами, у автора

на виду,

Я сижу в кустах и менять не стану

свой шиповник на резеду,

Потому что всякой Господней твари

полагается свой декор,

Потому что автор, забыв о паре, глядит на меня

в упор.

* * *

Хотя за гробом нету ничего,

Мир без меня я видел, и его

Представить проще мне, чем мир со мною:

Зачем я тут - не знаю и сейчас.

А чтобы погрузиться в мир без нас,

Довольно встречи с первою женою

Или с любой, с кем мы делили кров,

На счет лупили дачных комаров,

В осенней Ялте лето догоняли,

Глотали незаслуженный упрек,

Бродили вдоль, лежали поперек

И разбежались по диагонали.

Все изменилось, вплоть до цвета глаз.

Какой-то муж, ничем не хуже нас,

И все, что полагается при муже,

Привычка, тапки, тачка, огород,

Сначала дочь, потом наоборот,

А если мужа нет, так даже хуже.

На той стене теперь висит Мане.

Вот этой чашки не было при мне.

Из этой вазы я вкушал повидло.

Где стол был яств - не гроб, но гардероб.

На месте сквера строят небоскреб.

Фонтана слез в окрестностях не видно.

Да, спору нет, в иные времена

Я завопил бы: прежняя жена,

Любовница, рубашка, дом с трубою!

Как смеешь ты, как не взорвешься ты

От ширящейся, ватной пустоты,

Что заполнял я некогда собою!

Зато теперь я думаю: и пусть.

Лелея ностальгическую грусть,

Не рву волос и не впадаю в траур.

Вот эта баба с табором семьи

И эта жизнь - могли бы быть мои.

Не знаю, есть ли Бог, но он не фраер.

Любя их не такими, как теперь,

Я взял, что мог. Любовь моя, поверь

Я мучаюсь мучением особым

И все еще мусолю каждый час.

Коль вы без нас - как эта жизнь без нас,

То мы без вас - как ваша жизнь за гробом.

Во мне ты за троллейбусом бежишь,

При месячных от радости визжишь,

Швыряешь морю мелкую монету,

Читаешь, ноешь, гробишь жизнь мою,

Такой ты, верно, будешь и в раю.

Тем более, что рая тоже нету.

* * *

О какая страшная, черная, грозовая

Расползается, уподобленная блину,

Надвигается, буро-желтую разевая,

Поглотив закат, растянувшись во всю длину.

О как стихло все, как дрожит, как лицо корежит,

И какой ледяной кирпич внутри живота!

Вот теперь-то мы и увидим, кто чего может

И чего кто стоит, и кто из нас вшивота.

Наконец-то мы все узнаем, и мир поделен

Не на тех, кто лев или прав, не на нет и да,

Но на тех, кто спасется в тени своих богаделен,

И на тех, кто уже не денется никуда.

Шелестит порывами. Тень ползет по газонам.

Гром куражится, как захватчик, входя в село.

Пахнет пылью, бензином, кровью, дерьмом, озоном,

Все равно - озоном, озоном сильней всего.

КОНЕЦ СЕЗОНА

КОНЕЦ СЕЗОНА

1

До трех утра в кафе "Чинара"

Торгуют пловом и ухой,

И тьму Приморского бульвара

Листок карябает сухой.

И шелест лиственный и пенный,

Есть первый знак и главный звук

Неумолимой перемены,

Всю ночь вершащейся вокруг.

Где берег противоположный

Лежит цепочкой огневой,

Всю ночь горит маяк тревожный,

Вертя циклопьей головой.

Где с нефтяною гладью моря

Беззвездный слился антрацит

Бессоннице всеобщей вторя,

Мерцает что-то и блестит.

На рейде, где морская вакса

Кишит кефалью, говорят,

Вот-вот готовые сорваться,

Стоят "Титаник" и "Варяг".

Им так не терпится, как будто

Наш берег с мысом-близнецом

Сомкнутся накрепко, и бухта

Пред станет замкнутым кольцом.

2

Любовники в конце сезона,

Кому тоска стесняет грудь,

Кому в грядущем нет резона

Рассчитывать на что-нибудь,

Меж побережьем и вокзалом

В последний двинулись парад,

И с лихорадочным накалом

Над ними лампочки горят.

В саду, где памятник десанту,

Шаги, движенье, голоса,

Как если б город оккупанту

Сдавался через три часа.

Листва платана, клена, ивы

Метется в прахе и пыли

Похоже, ночью жгли архивы,

Но в лихорадке недожгли.

С какой звериной, жадной прытью

Терзают плоть, хватают снедь!

Там все торопится к закрытью,

И все боятся не успеть.

Волна шипит усталым змеем,

Луна восходит фонарем.

Иди ко мне, мы все успеем,

А после этого умрем.

* * *

По вечерам приморские невесты

Выходят на высокие балконы.

Их плавные, замедленные жесты,

Их смуглых шей ленивые наклоны

Все выдает томление, в котором

Пресыщенность и ожиданье чуда:

Проедет гость-усач, окинет взором,

Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят в резной тени акаций,

Заполнив поздний час беседой вялой,

Среди почти испанских декораций

(За исключеньем семечек, пожалуй).

Их волосы распущены. Их руки

Опущены. Их дымчатые взгляды

Полны надежды, жадности и скуки.

Шныряют кошки, и поют цикады.

Я не пойму, как можно жить у моря

И рваться прочь. Как будто лучше где-то.

Нет, только здесь и сбрасывал ярмо я,

Где так тягуче медленное лето.

Кто счастлив? - тот, кто, бросив чемоданы

И мысленно послав хозяйку к черту,

Сквозь тени, розы, лозы и лианы

Идет по двухэтажному курорту!

Когда бы от моей творящей воли

Зависел мир - он был бы весь из пауз.

Хотел бы я любви такой Ассоли,

Но нужен ей, увы, не принц, а парус.

Ей так безумно хочется отсюда,

Как мне - сюда. Не в этом ли основа

Курортного стремительного блуда

Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны де Маранья

Слоняются от почты до аптеки.

У них свое заветное желанье:

Чтоб всяк заезжий гость исчез навеки!

Их песни - вопли гордости и боли,

В их головах - томление и хаос,

Им так желанны местные Ассоли,

Как мне - приморье, как Ассоли - парус!

Но их удел - лишь томный взгляд с балкона,

Презрительный, как хлещущее "never",

И вся надежда, что в конце сезона

Приезжие потянутся на север.

О, душный вечер в городе приморском,

Где столкновенье жажды и отказа,

Где музыка, где властвует над мозгом

Из песенки прилипчивая фраза,

Где сладок виноград, и ветер солон,

И вся гора - в коробочках строений,

И самый воздух страстен, ибо полон

Взаимоисключающих стремлений.

* * *

Приморский город пустеет к осени

Пляж обезлюдел, базар остыл,

И чайки машут над ним раскосыми

Крыльями цвета грязных ветрил.

В конце сезона, как день, короткого,

Над бездной, все еще голубой,

Он прекращает жить для курортника

И остается с самим собой.

Себе рисует художник, только что

Клиентов приманивавший с трудом,

И, не спросясь, берет у лоточника

Две папиросы и сок со льдом.

Прокатчик лодок с торговцем сливами

Ведут беседу по фразе в час

И выглядят ежели не счастливыми,

То более мудрыми, чем при нас.

В кафе последние завсегдатаи

Играют в нарды до темноты,

И кипарисы продолговатые

Стоят, как сложенные зонты.

Над этой жизнью, простой и набожной,

Еще не выветрился пока

Запах всякой курортной набережной

Гнили, йода и шашлыка.

Застыло время, повисла пауза,

Ушли заезжие чужаки,

И море трется о ржавь пакгауза

И лижет серые лежаки.

А в небе борются синий с розовым,

Две алчных армии, бас и альт,

Сапфир с рубином, пустыня с озером,

Набоков и Оскар Уайльд.

Приморский город пустеет к осени.

Мир застывает на верхнем до.

Ни жизнь, ни то, что бывает после,

Ни даже то, что бывает до,

Но милость времени, замирание,

Тот выдох века, провал, просвет,

Что нам с тобой намекнул заранее:

Все проходит, а смерти нет.

* * *

Мы дети победителей.

М.Веллер

На теневой узор в июне на рассвете,

На озаренный двор, где женщины и дети,

На облачную сеть, на лиственную прыть

Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Лишь те, кому Господь отмерил меньшей мерой

Страстей, терзавших плоть, котлов с кипящей серой,

Ночевок под мостом, пробежек под огнем

Могли писать о том и обо всем ином.

Кто пальцем задевал струну, хотя б воловью,

Кто в жизни срифмовал хотя бы кровь с любовью,

Кто смог хоть миг украсть - еще не до конца

Того прижала пясть верховного творца.

Да что уж там слова! Признаемся в итоге:

Всем равные права на жизнь вручили боги,

Но тысячей помех снабдили, добряки.

Мы те и дети тех, кто выжил вопреки.

Не лучшие, о нет! Прочнейшие, точнее.

Изгибчатый скелет, уступчивая шея

Иль каменный топор, окованный в металл,

Где пламенный мотор когда-то рокотал.

Среди земных щедрот, в войне дворцов и хижин,

Мы избранный народ - народ, который выжил.

Один из десяти удержится, в игре,

И нам ли речь вести о счастье и добре!

Те, у кого до лир не доходили руки,

Извлечь из них могли божественные звуки,

Но так как их давно списали в прах и хлам,

Отчизне суждено прислушиваться к нам.

А лучший из певцов взглянул и убедился.

В безумии отцов - и вовсе не родился,

Не прыгнул, как в трамвай, в невинное дитя,

Свой бессловесный рай за лучшее сочтя..

12.11.99

СОДЕРЖАНИЕ

Отсрочка

I

Эсхатологическое

Четвертая баллада

Баллада об Индире Ганди

"Блажен, кто белой ночью после пьянки..."

"Теплый вечер холодного дня..."

Шестая баллада

"Какой-нибудь великий грешник..."

Указательное

Одиннадцатая заповедь

"Кто обидит меня - тому ни часа..."

Вариации

Из цикла "Декларация Независимости"

"Нет, уж лучше эти, с модерном..."

"На самом деле правды нет..."

"Все валится у меня из рук..."

Бремя белых

Сумерки империи

"Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз..."

"Собачники утром выводят собак..."

"Невинно, с той же простотой..."

"...Меж тем июнь, и запах лип и гари..."

Война объявлена

1. Прощание славянки

2.

3. Army Of Lovers

4. Три просьбы

II

Поэмы

Нечаев

Сон о доме

Попутчик

Простые вещи

Вызов

III

Постэсхатологическое

"Ты вернешься после пяти недель..."

"Душа под счастьем спит, как спит земля

под снегом..."

"Он жил у железной дороги (сдал комнату

друг-доброхот)..."

"В преданьях северных племен..."

"Мой дух скудеет. Осталось тело лишь..."

"Оторвется ли вешалка у пальто..."

Пятая баллада

Новая топография

"Жаль мне тех, чья молодость попала..."

"Теперь тут жить нельзя..."

"Покойник так от жизни отстает

"Мне нежалко двадцатого века..."

"Тело знает больше, чем душа..."

"Со временем я бы прижился и тут..."

"Весна! Домучились и мы..."

"Сирень проклятая, черемуха чумная..."

"На даче жить, читать журналы!.."

Осень

"Когда я вернусь назад, мне будет уже не надо..."

Баллада о кустах

"Хотя за гробом нету ничего..."

"О какая страшная, черная, грозовая..."

Конец сезона

Конец сезона

"По вечерам приморские невесты..."

"Приморский город пустеет к осени... "

"На теневой узор в июне на рассвете..."

Content

Быков Дмитрий
Отсрочка (стихи)