Быстров Андрей & Дарвина Ольга

Странники в ночи

АНДРЕЙ БЫСТРОВ, ОЛЬГА ДАРВИНА

СТРАННИКИ В НОЧИ

МАЛЕНЬКОЕ НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ АНДРЕЯ БЫСТРОВА

Десять или двенадцать лет назад моя жена Светлана рассказала мне поэтичную историю, которую придумала сама. Это было поздней ночью, точнее уже ранним утром, нам обоим хотелось спать...

Прошло время, и в моей памяти мало что сохранилось от той истории, а потом ни Светлана, ни я не возвращались к ней. Но там были двое... Эти двое стояли рядом и видели самих себя в иных временах и пространствах - себя, юных и наивных, исполненных тихого света, уходящих вместе в таинственную, печальную, несуществующую страну, где жгут осенние костры, и гордые флаги трепещут в чистом синем небе, и все впереди... Эти двое всегда оставались со мной, они присутствовали незаметно, ненавязчиво, порой и вовсе неощутимо, чтобы когда-то вернуться настоящими, в живых и ярких красках.

Другое воспоминание относится к заметкам, которые я делал в записной книжке лет пять назад. Они предназначались для некоей книги, но она так и не была написана, а взаимосвязь разрозненных набросков постепенно размылась. Сохранился только цветной кинематографический образ, несколько кадров мысленного фильма: лист рукописи, подхваченный порывом ветра и пролетающий сквозь стекло закрытого окна.

Этот лист рукописи и доверчиво держащиеся за руки двое, придуманные моей женой - то и другое через годы, когда уже не стало Светланы, соединилось в первоначальном замысле "Странников в ночи".

Я рад, что у меня есть возможность сказать добрые слова об Ольге Геннадьевне Дарвиной. Без её деятельного участия и самоотверженной работы этот роман не мог бы состояться, его бы просто не было.

Посвящаю эту книгу памяти моей жены, чья прекрасная предутренняя сказка была первой. Светлана, мы все - странники в ночи, и никто не проходит бесследно.

С любовью,

Андрей Быстров.

Пролог

СТРАННЫЕ ДНИ

Бег ангела сквозь внезапный свет

Сквозь комнату, где призрак впереди,

А тень - за нами.

И каждый раз, когда мы останавливаемся,

Мы падаем.

Джим Моррисон, "Бег Ангела"

Странные дни нашли нас,

Странные дни подвели нас...

Похоже, приходит конец нечаянным радостям.

Ну что, продолжим игру здесь

Или поищем местечко получше?

Джим Моррисон, "Странные Дни"

1.

27 августа 1978 года

Четыре часа пополудни

Огни, вы горели ярко...

Аня отложила прочитанную страницу рукописи и углубилась в следующую. Она угловым зрением отметила номер страницы - четырнадцатая (ей не было дела до номеров страниц, но так совпало - недавно Ане исполнилось четырнадцать лет). Неудержимо её тащила за собой неявность смысла, прячущегося в словах, нервным почерком нацарапанных на пожелтевших иссохших листах бумаги, взявшихся невесть откуда.

Тощая стопка старых, обтрепанных по краям листов обнаружилась на подоконнике дачной веранды, на которой сейчас сидела Аня, забравшись с ногами в плетеное кресло. Утром она сама прибиралась здесь и была совершенно уверена, что тут не было никакой рукописи. На даче, кроме Ани, жил только её дед, а он не был склонен к розыгрышам и лишь раздраженно отмахнулся в ответ на вопрос внучки. До приезда родителей из города оставалось два дня; Аню с дедом никто не навещал.

Из любопытства Аня поначалу отделила верхний лист от ничем не скрепленной стопки бумаги. "Дом В Огне" - значилось на этом первом листе. Очевидно, так называлось произведение, но имени автора и даты указано не было. Аня вовсе не собиралась тратить время на вдумчивое чтение, но то, что с ней случилось, разорвало границы естественного интереса. Изломанные строки властно подчинили Аню себе, и это не была власть холодного императива. Нет, скорее так властен над нами призыв о помощи. Ничто не заставляет откликнуться. Но уже не уйти прочь...

С детства, с тех пор, как бабушка научила её разбирать буквы, Аня полюбила читать. Разумеется, теперь ей нравились не предписанные школьной программой шедевры. Она почти наизусть знала любимые романы Жюля Верна и рассказы Конан-Дойля о похождениях Шерлока Холмса и бригадира Жерара. Но то, что лежало на её коленях... Это не было похоже ни на что из прочитанного когда-либо ранее. Это пугало, влекло и жгло.

Четырнадцатая страница едва не соскользнула на пол. Аня подхватила её, переложила на стол вместе с остальными страницами, подвинула кресло. Читать за столом было удобнее. Взглядом она нашла абзац, на котором остановилась.

"Я не испытывал ни стыда, ни ужаса. Все ощущения, все человеческие чувства словно атрофировались, и я брел назад к автомобилю, как марионетка, как бездумный запрограммированный автомат. Это было хуже всего. Час назад, полчаса назад, даже десять минут назад мне казалось, что впереди, в той жизни, что ещё будет, существует лишь черное. Теперь и черное исчезло. Осталось ощущение нематериальной серой пропасти без дна, и я стремительно падал в эту бездонную дыру, без всякой надежды пытался ухватиться за что-нибудь и задержать падение, и это не черное, а бессмысленное, бессмысленное... Я не мог рассчитывать даже на то, что в конце падения меня ждет спасительный, сокрушительный удар. Нет. Туман безграничен. Пусть невозможно возвращение к свету, так КТО-НИБУДЬ! - помоги вернуться хотя бы к черному, дай мне опору, я согласен на все что угодно, кроме бесконечного падения в бездну серой Вечности и Пустоты...

Я сел за руль. Чтобы не подвергаться пытке и не проезжать через Город ещё раз, я намеревался..."

Ане не удалось дочитать страницу - внезапный вихрь, влетевший в распахнутую дверь застекленной веранды, сорвал лист со стола. Сквозняк? Ане казалось, что все окна плотно закрыты именно по причине вероятных сквозняков. Видимо, одно окно она все же забыла закрыть, когда мыла их утром... Неудивительно. Тонкие реечные рамы лично конструировал Анин дед, и они складывались так хитроумно, что единственная на вид разница между открытым и закрытым окном заключалась в наличии стекла. А когда окон так много, и каждое стекло отполировано до абсолютной прозрачности, да ещё когда тебе только четырнадцать лет и голова занята совсем другим...

Бумажный лист кружился в воздухе. Девушка попыталась схватить его, но промахнулась. Ветер уносил лист к окну (все-таки одно осталось открытым?)

Страница перепорхнула через подоконник и плавно устремилась в сад. Поймать её шансов уже не было, но инстинктивно Аня вскочила с кресла и протянула руку, повторяя траекторию унесенного ветром листа.

Что-то остановило движение её руки, ладонь встретила невидимую преграду - стекло ЗАКРЫТОГО окна, сквозь которое пронеслась подхваченная порывом ветра страница рукописи.

2.

Тот же день

Пять часов пополудни

Ночь ждала, ночь пряталась далеко за горизонтом .Она ждала часа, когда взмах её исполинских черных крыльев укроет землю бархатным пологом, когда исстрадавшиеся от жары лес и луг напьются вожделенной прохлады и тьма доберется до неба, бросая вызов звездам и луне, утверждая свое необозримое царство.

Ночи ещё не было здесь, судьба её надежд таилась за пеленой Времени Ожидания. Но что-то происходило... Вернее, что-то НЕ происходило, самим отрицанием намечая магический круг тайны СТРАННОГО ДНЯ .

В пять часов исчез ветер. Не стих, а именно исчез, пропал, словно ничего похожего на движение воздуха и не существовало никогда в природе. Пусть так, мало ли совершенно безветренных вечеров случается на излете августа... Когда само солнце устает раскалять крыши домов дачного поселка и лениво разливает сонную негу, ветер как-то даже и неуместен. Но вслед за исчезновением ветра настала очередь звуков, они гасли один за другим. Сначала умолкли назойливые осы, потом заснула собака и спала так тихо, будто боялась потревожить своим дыханием чей-то ДРУГОЙ сон, в миллион раз более чуткий, нежели её собственный. Не было слышно и сварливого перелая соседских собак за ветхими заборами. Не гудели деловито тяжелые шмели, не жужжали жуки подобно крошечным воздушным такси, не трепетали птичьи крылья, не шуршала опадающая листва, не шлепались в траву перезрелые яблоки. ПОЛНОЕ БЕЗЗВУЧИЕ.

Осторожно ступая летними туфельками по веранде и крыльцу, Аня выбралась из дома и очутилась за калиткой. Она шла не по высохшей грунтовой дороге, а прямо через лес. Ее легкое белое платьице цеплялось за колючие кусты шиповника, близ которых неподвижно висели крупные ягоды нетронутой спелой ежевики, и тонкие веточки сгибались под их тяжестью.

Сквозь этот лес Аня шла к холмам, где

/ никто никогда не бывал /

играла в детстве с девчонками и мальчишками, где знала каждый камень и каждое деревце. Забравшись на вершину холма, Аня просто смотрела вдаль, мимо клена, невесомые листья которого казались вырезанными из цветной бумаги, на одно-единственное прозрачное облачко, похожее на обрывок недоплетенного кружева, подвешенный в бездне ослепительно синего неба. Словно воздаяние за похищенные звуки, застывший воздух особенно отчетливо насыщали почти осязаемые, сгустившиеся до ощутимой плотности, немыслимо яркие запахи. Здесь сладко пахло свежескошенной травой и горько - отжившими ветками, здесь медовые ароматы отдаленной пасеки смешивались с густым запахом прелой земли, и над всем витали дразнящие аккорды полевых цветов...

Аня не сразу заметила, что она не одна. Поодаль у подножия холма стоял молодой человек в потертых джинсах и клетчатой ковбойке. Он был довольно далеко, и Аня не могла разглядеть черт его лица - а он, казалось, совсем не видел девушку, хотя смотрел в её сторону. Наслаждался ли он карнавалом запахов или пытался прислушаться к чему-то, для него одного звучащему в обеззвученном мире? Так или иначе, молодой человек недолго оставался в расслабленной бездвижности. Он повернулся резко, но как-то неуверенно, словно принял некое решение, в правильности которого не был убежден. Потом он зашагал прочь от холма и углубился в аллею... Собственно, дачную просеку в лесу не стоило бы так называть, но над ней величественно смыкались своды старых дубов подобно сводам кафедрального собора.

Как сомнамбула, Аня двинулась за молодым человеком. Он шел быстро, не оглядываясь, но в его походке не ощущалось целеустремленности. Порывистые движения тонких рук - он то засовывал руки в карманы джинсов, то складывал на груди наподобие капитана Немо (по крайней мере, так представлялось Ане из-за его спины), то бессильно опускал вдоль туловища - выдавали неровную пульсацию электрического тока эмоций. Полярность этого тока могла оказаться любой - от отчаянной схватки со страхом до предчувствия восторга.

Аллея обрывалась на лугу, где юная кленовая поросль задорно соперничала с почтенными стеблями серьезных растений папоротников, и неуживчивые дикие вишни скрепя сердце соседствовали с трогательными кустами все той же поздней ягоды ежевики. Дальше полого поднимался отрог невысокой горы, где темнел зев пещеры пирата Флинта (так пышно окрестные дети именовали обычный грот в известняковой породе, хорошо известный и Ане).

Молодой человек замедлил шаг, направляясь к гроту. Аня почти остановилась, чтобы не сократить расстояние между ними.

Изменение застигло её врасплох. Казалось, оно было таким, что легко вписалось бы в жизнь любого дня (любого другого, но не этого! ) - но даже таким оно не было, а лишь притворялось поначалу.

Послышался шум ветра... Звук, только звук. Ни один кленовый листик не шелохнулся, ни одна травинка не вздрогнула, ни одна ягода ежевики не упала на землю. А шум ветра проносился над горой, лугом и лесом, и слышен был мирный плеск волн о глинистый берег - здесь, так далеко от единственного в дачном поселке и всей округе заросшего тиной озерца. (Непонятно почему Аня думала именно о глинистом береге. Так было, вот и все.)

Жалобный зов ветра и плеск волн, звуковой мираж этот, рожденный из тишины, ушел вскоре безвозвратно, но наступившее безмолвие длилось не дольше мгновения, подобно вспышке темноты в океане яркого света.

Со всех сторон забормотали тусклые голоса. Это были несомненно голоса людей, они говорили что-то, и для них, вероятно, слова были исполнены смысла. Однако голоса звучали все сразу, искаженно и приглушенно, и нельзя было не только понять их, но даже догадаться, на каком языке они говорят. Может быть, это не был ни один из человеческих языков, потому что с небес людям отвечали ПТИЦЫ. Они не пели, не щебетали, не кричали. Эти птицы говорили, они давали ответы на вопросы людей и задавали свои вопросы. И все-таки это были птицы, а не какие-то похожие на них существа. Это становилось бесспорным и ясным в сиянии истины СТРАННОГО ДНЯ, несмотря на то, что ни одной птицы не было видно в небе и ни одного из говорящих с ними людей на земле.

Голоса медленно погружались в колодцы молчания. Аня едва не потеряла из вида молодого человека, а он уже входил в грот, где вместо привычной тьмы, контрастирующей с залившим луг и гору солнечным светом, клубился мерцающий серебристый туман. Он был густым, но Аня, словно вдруг обретшая рентгеновское зрение, смотрела сквозь его толщу, насыщенную золотой пыльцой. В наклонной задней стене грота она видела известняковую арку, а за ней вел куда-то вниз, вниз, вниз в серебристом призрачном тумане тоннель или подземный ход. Молодой человек осторожно спускался. Вот он перепрыгнул большой круглый коричневый камень, вот уклонился от торчащей извилистой коряги, вот перешагнул семейку грибов, вот переступил ручеек...

Как завороженная, Аня подступала ближе и ближе к гроту. Ее лунатическое движение было остановлено мохнатой зеленой гусеницей, повисшей перед глазами девушки на тончайшей шелковинке. При отсутствии зрительной перспективы случается, что мы с запозданием определяем размеры находящихся перед нами предметов, не оценив расстояния до них. Так произошло и с Аней. Гусеница в первый момент показалась ей огромной, девушка вздрогнула и замерла.

Она смотрела на гусеницу, но больше не видела её, потому что само Время изменило свой ход. Оно уплотнилось и ускорилось, и это вихревое ускорение нарастало, превращая силовые линии Времени в тугой жгут затягивающей воронки, подобной водовороту Мальстрем, безвозвратно поглощающему корабли. Время пронизывало пространство, оно открывало двери нового зрения. Маленькая фигурка девушки в белом платьице потерялась в этом несущемся потоке. Ее взгляд устремлялся не ВДОЛЬ вектора Времени, а ВМЕСТЕ с ним. Она мчалась в тоннеле, над круглым коричневым камнем, и корягой, и семейкой грибов, и ручейком, дальше, дальше... Гудящие поля высочайшего напряжения уносили её вниз, хотя она не двигалась с места.

А потом Зачарованная Страна открылась её взору. Аня не могла бы сказать, откуда она смотрит на печальные холмы, на чистые реки с резвящейся в кристальной воде форелью, на багряно-желтые кроны деревьев, тронутые никогда не завершающимся увяданием вечной осени. Отовсюду... Из Времени.

Она видела дорогу, змеящуюся меж холмов и пропадающую в тумане. Конец дороги ей не был виден, но она каким-то образом угадывала, просто знала, что там возвышается замок с замшелыми стенами и флагами на башенках, убежище от бурь, приют странников, обитель покоя. Она знала, что в замке есть уютный зал с камином, и в этом зале горят свечи. Она видела хрупкие танцующие фигурки фей в светлых туниках на берегу реки. Она видела, как они играют с большими пестрыми бабочками необыкновенной расцветки, видела и многое другое, способное наполнить сердце щемящим томлением навсегда. Она не видела только молодого человека в ковбойке и джинсах, но не забывала о нем ни на секунду - если говорить об этих сжатых беспощадной спиралью секундах измененного времени, насытивших каждую клеточку её тела.

Время никогда и ни о чем не предупреждает. Оно остановилось внезапно, будто зацепилось за лапки гусеницы, висящей на своей шелковинке. В застывшем Времени не может быть ни сейчас, ни потом, ни позже, ни раньше таким образом, Время не восстановило свой ровный ход (восстановление - тоже временной процесс), оно родилось заново и вернуло звуки СТРАННОМУ ДНЮ.

Гусеница опустилась на кленовый лист и неторопливо поползла по нему. За ней оставался бордовый след, как дорожка, прочерченная соком раздавленной спелой вишни.

Аня посмотрела в сторону грота. Она не сомневалась в том, ЧТО там увидит. Темный проем в горном отроге, поросшем редкой жесткой травой, только и всего.

Она повернулась и побрела к дому. Ее обступали стройные молодые клены, их листва шумела над её головой. Те самые клены, которые едва доставали ей до колен, когда она шла по лугу к горе.

На даче её никто не встретил - дед, очевидно, прилег отдохнуть. Прежде чем подняться на веранду, Аня собиралась пойти в сад и поискать улетевшую страницу рукописи, но почему-то не сделала этого. Она взошла по скрипучим деревянным ступенькам, открыла дверь.

Рукопись лежала на краю стола. Аня взяла её и перелистала. Четырнадцатая страница была на месте.

Но не это стало последним подарком СТРАННОГО ДНЯ, а легчайшее, почти неуловимое ощущение вкуса. Терпкий, сладкий вкус, какой бывает, если положить в рот дочерна созревшую вишню и слегка придавить её языком... Только намного слабее, просто дальний отголосок вкуса.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

INNAMORATA(

Если вы не верите ничему другому, попробуйте

поверить вот чему: раз уж я беру вас за руку и начинаю

рассказывать, друг мой, то верю каждому своему слову.

Стивен Кинг, предисловие к

"Солнечному Псу ".

...Продолжают происходить странные вещи,

и люди сбиваются с пути. Некоторые - НАВСЕГДА.

Стивен Кинг, "Крауч-Энд ".

1.

ИСПАНИЯ

1498 ГОД

Здесь могли бы водиться драконы, подумал человек в черном.

Он стоял на краю крутого откоса, сбегающего к свинцовым волнам реки Тахо, и смотрел вдаль, за реку, положив ладонь на шершавую лозу дикого виноградника.

Там, за рекой, виднелись ветхие домики-хижины деревеньки Мерида-де-ла-Рейна под кронами могучих старых дубов. Человек в черном смотрел на крыши хижин, и на дубы, и на быстро несущиеся облака в неприветливом небе. Мысли его были легки и необязательны, что он редко мог позволить себе. Он думал о драконах, которые могли бы обитать тут когда-то... Давно, в незапамятные времена, когда до звезд было много дальше, чем теперь. Он думал о дразнящей близости тайны, сокрытой некогда в дупле состарившегося и пострашневшего дуба, в криках невидимых птиц, в предательской сущности болотной топи... Драконы. Драконы, парящие над рекой, летящие с корявыми, неописуемыми звуками, похожими на скрежет ржавых цепей.

Человека в черном звали Альваро Агирре, но сам он именовал себя Альваро Торквемада Агирре, взяв второе имя в честь сурового главы испанской инквизиции Томаса Торквемады. Они встречались лишь однажды в Риме, но эта мимолетная короткая беседа произвела на Агирре столь неизгладимое впечатление, что и самое его лицо будто изменилось, воспринимая облик непреклонного ментора. Глубже залегли вертикальные складки над переносицей, что-то жестокое появилось в благородном изгибе крыльев тонкого прямого носа, бледные губы сжимались тверже и плотнее, округлый подбородок словно заострился. Встреча с Томасом Торквемадой определила судьбу Агирре - во всяком случае, так ему казалось тогда.

Четыре года назад Святой Престол назначил монсеньера (этот придуманный французами титул-обращение давно привился и в Испании) Альваро Агирре епископом Толедо, и с тех пор духовный ученик Торквемады председательствовал на десятках процессов над ведьмами, магами, колдунами, алхимиками и чернокнижниками. Железной рукой он искоренял ересь повсюду, где в состоянии был её разоблачить. Когда Агирре передавал светским властям очередного еретика для свершения аутодафе, его глаза обыкновенно не выражали ни торжества, ни сожаления. Он ощущал себя не вершителем, а простым солдатом в ежедневной битве со Злом, победа в которой настанет не скоро... Возможно, не при его жизни. Он не осуждал и не прощал - он судил, и зловещие отблески костров вставали за его спиной.

Сюда, на берег реки Тахо, Альваро Агирре любил приезжать для отдыха и одиноких раздумий. Случайный незнакомец едва ли угадал бы несгибаемого инквизитора в сорокапятилетнем человеке чуть выше среднего роста, со спокойным взглядом широко расставленных серых глаз (которые обладали способностью внезапно темнеть от гнева). По одежде в Агирре можно было признать служителя Господа, но и только...

Иногда (как и сегодня) Агирре проводил на берегу по несколько часов подряд. Карета ожидала его там, где через лес змеилась старая дорога, проложенная ещё в бытность эмирата. Темнело, и Агирре бросил последний взгляд на тихие волны и небо над горизонтом. Его больше не занимали драконы, его призывала в Толедо воля того Абсолюта,

/ сквозного тяготения извне /

что таился за рваным блеклым занавесом небес.

Усилившиеся порывы ветра трепали жесткие черные волосы Альваро Агирре. Инквизитор шагал быстро, пружинисто, и в его сознании пульсировало в красном мареве чужое имя - МАРКО КАССИУС. Это означало, что Агирре уже не здесь, что мысленно он возвратился туда, где мог быть... Настоящим? Или настоящим он был все-таки тут, в диких виноградниках у обрыва?

Усевшись в карету, Агирре дал нетерпеливый сигнал к отправлению, и лошади повлекли экипаж на юг. Там, за лесом, возвышались мрачные стены прежней столицы вестготов и королевства Кастилии и Леона, а ныне - всей объединенной Испании, великого города Толедо.

Издали город и впрямь подавлял грозным величием. Тяжкие башни недостроенного замка Алькасар вздымались подобно исполинским колоннам, подпирающим небесный свод, и даже в остроконечных шпилях собора не было ни легкости, ни изящества. Зато эти шпили неоспоримо утверждали торжество дела Святой Инквизиции, как и неуклюжая церковь Санто-Кристо де ла Лус, когда-то бывшая мечетью. И все же некая настойчивая устрашающая красота присутствовала в облике Толедо до тех пор, пока путник находился вне его пределов. Подъезжая к городу, он мог испытывать волнующую зябкую дрожь пополам с невольным восхищением... Но стоило миновать римский акведук и фортификации и въехать на улицы, как в нос ударял неистребимый запах гниющего мусора, а уши терзал навязчивый и суетливый лепет простолюдинов. Уличные торговцы наперебой предлагали прохожим вино, мясо, рыбу и уксус, кабацкие зазывалы тонкими противными голосами выли у дверей. Порой кареты, обитые пестрым шелком, цеплялись ступицами колес - конечно, такое происшествие служило поводом к визгливой склоке кучеров, а то и к драке, и тогда солдатам приходилось разнимать дерущихся тычками рукоятей алебард. Впрочем, с черной каретой Агирре никогда не случалось ничего подобного - её узнавали загодя и спешили уступить дорогу или вовсе свернуть на другую улицу. Иногда это было не так-то легко. Некоторые улочки имели всего от двух до трех метров ширины, а из-за нависающих скатов крыш там царила такая темнота, что и днем жителям домов приходилось жечь свечи (тем, кто побогаче) или фитили в заполненных жиром плошках (для тех, кто победнее). С живодерен и боен прямо на улицы выбрасывались потроха, отвратительно пахнущая жижа из кожевенных мастерских смешивалась с нечистотами. Телята и овцы мирно возлежали у мясных лавок, грохотали ручные тележки со старьем, утварью, посудой, инструментами. На повозках тащили дрова, уголь, винные бочки... Цирюльники, аптекари, шарлатаны, студенты, прачки, лакеи, негоцианты, сводники, проститутки, дезертиры, маклеры, служанки, ротозеи, художники, зубодеры - кого только не было в отдаленных от аристократического предместья кварталах великого Толедо... Агирре очень не любил проезжать здесь, но другого пути, увы, не существовало.

Как темная молния, карета Агирре промчалась сквозь человеческий муравейник простонародных окраин, распугивая его обитателей, и вкатилась на мостовые солидного торгового района Ронда-Мартос. Здесь все выглядело иначе - красивые дома, большие окна, зеркала, люстры... Галантерейщики и суконщики, выложившие свой товар на лотки, щеголяли расшитыми кафтанами и яркими бантами на подвязках шерстяных чулок. За стенами особняков заключались крупные сделки. Заграничные коммерсанты и местные купцы продавали и покупали португальскую амбру и персидский бальзам, константинопольские духи и марсельские халаты, руанские сукна, картины из Фландрии, аласонские бриллианты... Сделки отмечались в роскошных питейных домах. Агирре знал (об этом все знали), что в некоторых из таких домов процветают тайные игорные заведения, но поделать с ними ничего нельзя было - они казались неистребимыми, как сам азарт. Помимо того, это не входило в прерогативы Святой Инивизиции, а относилось к ведению светских властей.

Дом епископа Альваро Агирре (или Альваро Торквемады Агирре, если угодно) располагался на широкой и тихой улице Мендес в пяти кварталах от Ронда-Мартоса, близ площади Кристо-Долора. Похожий на небольшой замок, окруженный парком и кованой оградой, он стоял поодаль от остальных домов, точно высокомерно чурался их соседства. Любой из счастливых обладателей апартаментов на улице Мендес - будь то знатный дворянин или богатый торговец - старался как можно быстрее и незаметнее проскользнуть мимо угрюмого строения с узкими, напоминающими бойницы окнами. Каждый ощущал себя виноватым, и всех страшило багровое зарево костров, будто наяву грезящееся за каменными башнями.

Карета остановилась, и Агирре шагнул на мостовую под звон далеких церковных колоколов. Навстречу ему двигалась расфранченная пара. Молодой человек в синем камзоле с продольными разрезами, в белоснежной рубашке, со шпагой на украшенной золотой бахромой перевязи, поддерживал под руку девушку в бархатном платье с розеткой из лент и жемчуга на груди. Они увидели Агирре, и Агирре увидел их. Мгновенное замешательство отразилось на лице молодого человека, но переходить на другую сторону улицы было уже поздно - теперь это смотрелось бы как вызывающая демонстрация. Франт стиснул локоть своей дамы и с напускным безразличием отвернулся от черной кареты, мысленно кляня себя за то, что не обратил на неё внимания издали, увлеченный амурной болтовней. Бледное лицо Альваро Агирре осталось невозмутимым. Он привык к тому, как на него реагируют люди... Привык, но не смирился, подспудно отвергая тем самым один из основных догматов веры.

Слуги распахнули ворота, и Агирре прошествовал к дверям, также распахнувшимся при его приближении. Сбросив на руки подоспевшему слуге черный плащ, епископ медленно поднялся по ступеням гранитной лестницы. Он не прикасался к перилам, источавшим гробовой холод, держался прямо, смотрел перед собой.

Кабинет Агирре являл пример подлинного аскетизма. Лишь большой стол из некрашеного дерева и простые табуреты составляли обстановку простой комнаты с пятью стрельчатыми окнами, забранными свинцовыми переплетами. Однако здесь были книги - разумеется, Библия, разумеется, полный Аристотель и канонические богословские труды... Было и несколько ДРУГИХ книг. О нет, не еретических - епископ Толедо не позволил бы себе держать в кабинете подобные сочинения, хотя высший долг повелевал ему знакомиться с ними во время отдельных процессов. Эти ДРУГИЕ книги... Увидев их, посторонний не усомнился бы в истинной ортодоксальности Альваро Агирре, и все же... Скажем так, отец-инквизитор мог бы обойтись и без них. Например, без спорной рукописи монаха Франциско Сантореза, работы весьма апокрифической.

Почти сразу после того, как Агирре вошел в кабинет, слуга почтительно доложил о визите человека, известного под именем Санчес. Агирре ждал его и жестом приказал проводить наверх.

Санчес выглядел как-то неопределенно, даже о его возрасте можно было судить лишь приблизительно. Встретив этого человека на улице, прохожий не задержал бы на нем взгляда и тут же забыл о нем... А сам сеньор Санчес, как и полагается платному шпиону Святой Службы, не забывал ничего, никого и никогда.

Агирре устремил на посетителя сумрачный взор.

- Ну? - процедил он.

- Марко Кассиус только что вернулся в лабораторию, монсеньер, - глухим голосом сказал шпион. - Он там.

- Никаких приготовлений к отъезду?

- Нет.

- Странно. - Агирре опустил голову, ссутулился, отчего стал похож на сердитого грифа, и снова повторил. - Странно.

В самом деле, почему старый алхимик так спокоен? Предполагалось, что зная о грядущем аресте (а он несомненно если и не был уверен, то мог достоверно догадываться), Кассиус засуетится, бросится в бега и будет схвачен в пути, что послужило бы дополнительным косвенным доказательством его вины.

Постояв немного у окна, епископ выпрямился.

- Хорошо, - произнес он с раздражением. - Так или иначе, время Марко Кассиуса подошло к концу.

2.

12 октября 1978 года

Порой из непроницаемых глубин подсознания всплывают неотличимые от ночных кошмаров образы ДНЯ. Их можно ощущать, их можно чувствовать, но о них ничего нельзя ЗНАТЬ.

Аня сидела одна в своей комнате, за любимым письменным столом, имевшим неопределенный соломенный цвет. Обессилившая от дум, она прятала лицо в ладонях... Теперь так часто бывало с ней.

За окном невидимый художник, предпочитающий мрачные тона, залил все от земли до самого неба густой фиолетовой краской и понемногу добавлял черную. Город, как подводная лодка, опустился на сумеречное дно. Заморгали испуганные светофоры, вытаращились в темноту освещенные окна зданий, засияли радостью витрины, с нетерпением дожидавшиеся своего часа, заскользили по асфальту золотые отсветы фар автобусов и троллейбусов. Надвигавшаяся ночь вкрадчиво шептала, что пора подумать о чем-нибудь необычном...

Третий день Аня Данилова оставалась в одиночестве в большой квартире, опустевшей после отъезда родителей. Они уехали в Ленинград на похороны тети Лизы, сестры Аниной мамы. Супруг тети Лизы, Александр Львович Штерн, занимал какой-то ответственный пост в Ленгорисполкоме, но сердце его было отдано коллекционированию живописи. Однако это совсем не значило, что он не любил никого и ничего, кроме своих картин... Смерть жены стала настоящим горем для Александра Львовича. Он надеялся, что приедет и Аня, да и ей самой хотелось увидеть дядю, к которому она была очень привязана, обнять его, сказать слова утешения и сочувствия... Увы, родители Ани и слышать не желали о том, чтобы дочь пропускала занятия в школе. Ей пришлось остаться. Долгими вечерами пустая квартира начинала казаться ей огромной, а тени в углах угнетали, почти пугали.

На столе перед Аней лежал билет на популярную в городе дискотеку "Синий Лед", выжившую благодаря снисходительной благосклонности райкома комсомола. Билет был подписан кем-то из комсомольской администрации Ленинского района, имел внушительную синюю печать и приветливую шапку-обращение "Дорогой друг!" Из текста под обращением становилось ясным, что означенного дорогого друга ждут в новом Дворце культуры металлургов, то есть в паре кварталов от дома Ани Даниловой. Стоил этот пропуск в рай весьма недешево - десять рублей, но Ане он достался бесплатно. Билет подарила ей от избытка добрых чувств школьная подруга, которую Аня спасла от двойки по физике, дав списать второй вариант самостоятельной работы. Впрочем, не поссорься подружка с приятелем, она едва ли проявила бы подобную щедрость. Разбитое сердце располагает к благотворительности, особенно если таковая выглядит как самопожертвование.

Аня не была любительницей всевозможных дискотек и прочих народных гуляний, она обычно старалась избегать толпы. Но не лучше ли все-таки пойти, чем сидеть здесь, страдая от собственной неподвижности?

Быстро, чтобы не передумать, Аня переоделась. Ее вечерний туалет состоял из кожаных брюк и шоколадно-коричневого свитера с вычурной иностранной надписью (смысл косо летящих поперек груди слов Аню совершенно не интересовал). Лихо распустив медного цвета волосы, тяжело рухнувшие вдоль спины, Аня покинула квартиру и вышла из подъезда.

Она чуть не захлебнулась вечерним холодом, стремительно шагая по улице. Мерзли щеки и стыли ладони: к счастью, идти предстояло недалеко, и через несколько минут перед Аней возникло футуристическое сооружение из стекла и бетона.

На площади у Дворца культуры металлургов прогуливались выбравшиеся подышать свежим воздухом (или сигаретным дымом) одинаковые девушки. Их оттененные серебряным, розовым, серым, синим, зеленым глаза возбужденно поблескивали. Казалось, что одно и то же лицо смотрит с разных сторон... Одинаковые девушки одинаковыми жестами стряхивали пылинки с желтого вельвета, разглаживали несуществующие складки, одергивали воротнички, засовывали руки в карманы и делали вид, будто им все надоело.

По главной лестнице Аня поднялась в Цветной Зал. В громадных колонках бушевала сумасшедшая музыка, над ними вращались эффектно сверкающие пирамиды, метались красные и зеленые лучи. С потолка свешивались гирлянды из блестящей фольги, шевелящиеся под струями нагретого воздуха. Внезапные фейерверки вызывали у публики бурный восторг. На небольшой треугольной эстраде приплясывал диск-жокей, разодетый как попугай из мультфильма. В коротких перерывах между оглушающими музыкальными номерами он расхваливал в микрофон достоинства восходящих поп-звезд.

И порой проносилась по залу розово-мерцающая дымка, источенная черными провалами. Если именно в этот момент не ревела музыка, можно было уловить экстатичный выдох толпы, не то призывающей, не то восхваляющей кого-то всеобщим стоном, похожим на странное и чуждое слово "Моол". Девушки млели; молодые люди безумными глазами обводили зал. Сколько Аня ни крутила головой, так и не смогла понять, что или кто вызывает столь единую эйфорию толпы.

Громовым аккордом завершилась очередная композиция, и на эстраду взлетел маленький, розовый, лысый человечек с живыми черными глазками.

- Моол! - взвыла толпа.

Аня смотрела во все глаза. Кто это? Фокусник, помощник диск-жокея?

Схватив микрофон пухлыми ручками, человечек заговорил. Он произнес всего несколько фраз - что-то о танце, о ритме, о красоте одежды, о существующих, но пока невозможных наслаждениях. Лишь несколько фраз - но как завлекательно-красочно прозвучали его слова, богато, бархатно проинтонированные, как летели на искусственном ветру полы его черного плаща! Какие струны задел он в общей и разъятой душе толпы? Все эти люди были его стадом, и каждый - собакой его.

Микрофон вернулся к диск - жокею, а Моол быстренько запахнулся в плащ и умчался на подъемнике под самый потолок, где бесследно исчез куда-то, послав напоследок воздушный поцелуй.

Шквал синтезированных звуков обрушился на зал. Аня протискивалась сквозь пляшущую толпу. Ей хотелось найти зеркало, чтобы увидеть свое лицо, и потому она искала лестницу, ведущую наверх. Раньше ей доводилось бывать в этом Дворце культуры (правда, на иных мероприятиях), и она смутно помнила, что там, наверху - обилие зеркал, ковров и кресел.

Лестницу она нашла, да как видно, не ту. Коридорчики с рифлеными металлическими полами привели её в лабиринты с десятками дверей, поворотов, углов и закоулков, где не было никаких зеркал. Аня заблудилась. Она бежала, не выбирая направления, уже просто для того, чтобы хотя бы возвратиться в Цветной Зал. Оказавшись в тупике, она толкнула первую попавшуюся дверь и отпрянула.

- Я переодеваюсь! - заревел Моол (он был без плаща).

Его притворная ярость была всего-навсего клоунским трюком. Вовсе он не собирался переодеваться - и вообще, неизвестно, что он здесь делал. Рядом с Аней Моол казался раздутым розовым монстром. Он весь стал легким и медленно воспарил к потоку, как воздушный шар, а затем вдруг уподобился туману и растекся по комнате, назойливо вталкивая в уши девушки давно знакомый мотив.

(Это была знаменитая психическая атака чудовища).

Расплывчатый и влажный, как настоящий туман, он внезапно сгустился в одну черную точку, будто единственный глаз - муха остался от Моола. Мотивчик превратился в жужжание, зуд мухи, бьющейся о стекло. Он усиливался, он причинял боль... Аня плохо воспринимала окружающее, не понимала, что происходит с ней. Ей неистово хотелось танцевать, прыгать, дергать руками, преобразиться в нечто похожее на первобытного дикаря в шаманском экстазе. Стены комнаты понеслись вокруг... Непреодолимый приступ головокружения...

Свет померк. Аня потеряла сознание и упала на мягкий пушистый ковер.

Когда она очнулась, рядом с ней стоял худой бледный мужчина в черном плаще.

- Я пошутил, - обиженно заявил он. - А ты сразу в обморок...

Пошатываясь, Аня кое-как встала, добрела до зеркала и в нем увидела отражение прежнего Моола - розового, лысого, с блестящими черными глазками. Она испугалась. А если этот лысый фигляр снова выкинет какую-нибудь штуку, закружит, одурманит?

Но когда она обернулась, в комнате уже никого не было. Аня без сил свалилась в кресло. "Моол, - успокаивала она себя, - не сверхъестественное создание, он человек... Он весь розовый с черными провалами, он красив, в него женщины влюбляются..."

А Моол уже развлекался в Цветном Зале. Он потешался над грохотом электронной музыки, которая не могла заглушить его тихого смеха, он пальцами передвигал в воздухе зеленые лучи прожекторов, а в "Коробку Ужасов "вместо здоровенной свеклы подложил, шутник, человеческую голову. А над его лысиной сиял кричаще - рекламный ореол счастья...

Последние безобразия Моола Аня видела с лестницы (она искала дорогу к выходу, и неожиданно оказалось, что найти её не так-то сложно!) Моол улетел, и даже в реве усилителей были слышны глубокие вздохи. То, ради чего пришли сюда люди, кончилось... А безумие продолжалось, и ночь творила чудеса.

Аня вырвалась из душного зала. Она не замечала ни звезд, ни холода, ни тишины улиц, где теперь почти не было ни машин, ни прохожих...

И когда она вернулась домой, провожаемая иногда мечтательными взглядами запоздавших мужчин, квартира уже не представлялась ей такой необъятной, а тени в углах такими гнетущими. Нет, здесь стало гораздо уютнее...

Раздевшись, Аня накинула теплый халат. Она очень устала, но вместо того, чтобы лечь спать, села к столу и вынула из ящика толстую синюю тетрадь, куда обыкновенно записывала свои впечатления и переживания.

С авторучкой в руке Аня на минуту задумалась, потом начала быстро писать, покрывая очередной лист неровными строчками.

"Мне страшно, - писала она, - потому что я вижу то, чего, наверное, не видят другие. Никакого Моола в общем-то и не было, а просто я посетила дискотеку "Синий Лед". А Моол... Что Моол, зачем он появился на дискотеке? На серой, пыльной улице ему стало бы скучно. В школе, в институте, в учреждении каком-нибудь, тем более в больнице нашлось бы немало дел. А он ведь лентяй, этот Моол, и человек довольно легкомысленный. Губы у него малиновые, а глаза... Глаза, по-моему, часто бывают красными. Думаю (хотя это и странно) ,что женщины сходят по нему с ума, да и мужчин ему увлечь нетрудно. Он не просто пользуется большим успехом. В нем люди видят воплощение своих вожделений, они откликаются на его дразнящий зов неонового счастья. Женщины, видевшие Моола, бесстыдны... Каждый в упоении безгранично предан этому розовому человечку, хозяину осчастливленного им сердца ".

3.

"Всякие несчастья, когда их ожидают, всегда кажутся страшнее, чем огорчения, испытываемые от их действительного прихода. Страх столь велик, что многие спешат навстречу тому, чего боятся. Так, застигнутые бурей не дожидаются, пока корабль пойдет ко дну, а ещё до этого кончают жизнь самоубийством".

Марко Кассиус с затаенной улыбкой перечитал эти строки из "Диатриб" Диогена Синопского, закрыл книгу, положил её на стол и поднялся с высокого стула. Подойдя к закопченному железному тиглю на треноге, под которым ярко пылал огонь, старик подсыпал в клокотавшее варево прозрачных синеватых кристаллов из толстостенной колбы, вдохнул взметнувшийся дым, удовлетворенно кивнул.

Под низкими сводами каменных перекрытий лаборатории старого алхимика было полутемно, и этот прятавшийся повсюду полумрак не могли рассеять ни отсветы огня под тиглем, ни пламя в очаге, ни красное мерцание раскаленного кузнечного горна, ни укрепленные на стенах чадящие факелы. Там и здесь таинственно поблескивали стеклянные сосуды всевозможных форм и размеров, медные трубки и резервуары каких-то загадочных аппаратов, тщательно отшлифованные увеличительные стекла, изогнутые бронзовые штативы с пробирками, начищенные застежки кожаных переплетов старинных и современных манускриптов. В нише, на грубо сколоченной деревянной подставке, покоилась тяжелая металлическая машина со множеством рычагов, тяг, зубчатых колес и клавиш, похожих на пуговицы. Это была первая в мире арифметическая машина, сконструированная и построенная Кассиусом для упрощения особо сложных расчетов. Она существовала в единственном экземпляре, и до создания её аналога в Европе оставалось ни много ни мало сто двадцать пять лет. Лишь в 1623 году профессор ориенталистики в Тюбингене, любитель астрономии и математики Шиккард напишет Кеплеру, что он сконструировал счетную машину, автоматически выполняющую сложение, вычитание, умножение и деление...

Как бесплотный дух, Марко Кассиус бесшумно двигался среди своих колб, реторт, машин и механизмов, и бездушные мертвые предметы оживали от его прикосновений. Вращались на фигурных осях серебряные многогранники, сновали вверх и вниз в хорошо смазанных цилиндрах кварцевые поршни, сверкали зеркальные призмы, сыпались в подставленные асбестовые чаши белые порошки, пыхтели паровые крыльчатки. Если бы суеверному горожанину случилось подсмотреть в эти минуты за работой ученого, он, пожалуй, решил бы, что присутствует при вызывании дьявола. На такую жуткую мысль его навело бы не только фантастическое оснащение лаборатории, но и лицо старого алхимика вдохновенное, с горящими глазами, подсвеченное оранжевыми отблесками будто бы адского пламени в серном дыму.

Но сегодня Кассиус работал недолго. Либо опыт быстро закончился, либо старик неожиданно потерял к нему интерес, только он несколькими точными движениями остановил большинство механизмов и удалился в ту часть лаборатории, где было прохладнее и стояло удобное глубокое кресло. Усевшись и приняв расслабленную позу, Кассиус устремил взгляд на стену... Или дальше, гораздо дальше.

Хотя старый алхимик называл себя евреем, внешне он меньше всего походил на представителя этого народа. Его совершенно седые, прямые волосы ниспадали на плечи, обрамляя тонкое лицо с удивительно проницательными голубыми глазами, нос напоминал о древних эллинах, а подбородок - о римлянах. Высокий и плечистый, Кассиус выделялся в любой толпе. Что до его возраста, морщины на лбу свидетельствовали больше о мудрости и напряженных раздумьях, нежели о дряхлости. Несомненно, он был стар... Но НАСКОЛЬКО стар? Точно не знал никто, а Кассиус не любил говорить об этом и при недвусмысленных вопросах отделывался уклончивыми ответами, даже если спрашивали сильные мира сего.

Марко Кассиус протянул руку к резному шкафчику, инкрустированному красным деревом, изрядно потемневшим в постоянно задымленной лаборатории, достал из него книгу, раскрыл на коленях. В отличие от "Диатриб" Диогена Синопского, эта книга была... Словно не совсем реальной. Тончайший призрачный флер окутывал хрупкие страницы, и довольно пухлый том весил заметно меньше, чем должен был весить, судя по его виду.

Алхимик углубился в чтение.

"Мы никогда не задерживаемся в настоящем. Мы вспоминаем прошлое; мы предвкушаем будущее, словно хотим поторопить его слишком медленный шаг, или вспоминаем прошлое, чтобы остановить его мимолетность. Мы так неосмотрительны, что блуждаем по недоступным нам временам и вовсе не думаем о том единственном времени, которое нам принадлежит; так легкомысленны, что мечтаем только о воображаемых временах и без рассуждений бежим от единственного существующего в действительности. Это потому, что настоящее обычно нас ранит. Мы его прячем с глаз долой, потому что оно нас удручает, а если оно нам приятно, то жалеем, что оно ускользает. Мы пытаемся удержать его в будущем и предполагаем распоряжаться такими вещами, которые отнюдь не в нашей власти, в том времени, до которого мы вовсе не обязательно доживем.

Пусть каждый разберется в своих мыслях. Он увидит, что все они заняты прошлым или будущим. Мы почти не думаем о настоящем, а если и думаем, то лишь для того, чтобы в нем научиться получше управлять будущим. Настоящее не бывает никогда нашей целью.

Прошлое и настоящее для нас средства; только будущее - наша цель. И таким образом, мы вообще не живем, но лишь собираемся жить, и постоянно надеемся на счастье, но никогда не добиваемся его, и это неизбежно ".

До чуткого слуха Кассиуса донеслись звуки на лестнице, за плотно закрытой и запертой дубовой дверью в лабораторию. Он оторвал взгляд от книги, наклонил голову, прислушиваясь.

О, да... Шаги, какой-то скрежет, потом снова шаги.

Старый алхимик знал, кто пришел и зачем. Он неохотно выбрался из любимого кресла, так располагающего к чтению и размышлениям, пересек лабораторию и швырнул книгу в пламя очага. В насыщенном сложными запахами воздухе раздался рассыпчатый звон, точно сталкивались и перемешивались тысячи крохотных благозвучнейших колокольцев. Не долетев до жадных языков пламени, книга распалась золотистой пыльцой, стремительно расширившейся параллельным полу плоским кругом и померкшей на границе полусвета и тьмы.

Марко Кассиус поступил так не потому, что книга компрометировала его, и не потому, что хотел уберечь написанное в ней от чужих глаз. Просто время этого трактата ещё не пришло. Его автору, Блезу Паскалю, предстояло родиться в Клермон-Ферране более чем через сто лет.

Шаги уже грохотали в лаборатории - специалисты Святой Службы вскрыли дверь.

Абсолютно спокойный, не выказывающий ровно никаких эмоций, Кассиус стоял перед людьми в серых балахонах. Ровным голосом он ответил на заданные вопросы, подтвердив, что он - это именно он и что ему понятно предъявленное обвинение. После вежливого ритуала Марко Кассиуса увели. Он не оглядывался.

4.

В наружной стене каземата замка Морельос, куда доставили арестованного, было пробито узкое круглое отверстие для доступа воздуха. Это объяснялось не заботой о часто сменявших один другого узниках, а элементарной предусмотрительностью, ведь в духоте мог погаснуть факел. Но и факел в каземате зажигался не для того, чтобы заключенный не скучал в темноте... Впрочем, отчасти и для этого, ибо посмотреть здесь было на что, и было о чем подумать.

Массивные железные цепи, оканчивающиеся проржавевшими от крови ошейниками, традиционная дыба, испанский сапог - в сущности пустяки, невинные забавы Морельоса. Были тут и более утонченные изобретения, например "железная дева" - футляр, утыканный изнутри гвоздями, в который помещали еретика и закрывали крышку, или "кричащий мул", устройство в виде вырезанной из дерева фигуры животного. Спина мула могла раздвигаться, и в образовавшуюся щель опускалась мошонка усаженного верхом человека. Затем две половины туловища мула очень медленно сближались... Но Альваро Агирре особенно гордился собственной оригинальной разработкой - "кастильским ложем" (впоследствии широко распространившимся в Италии под названием "полледро", что и дало неаполитанцам повод необоснованно приписывать себе честь приоритета). Станок представлял собой деревянную раму с остроугольными поперечными перекладинами, вроде лестницы. Эти перекладины врезались в спину уложенного на них человека, а в отверстия рамы продевались веревки, накладывающиеся на лоб, руки и ноги пытаемого и натягиваемые особыми механизмами. Веревки расплющивали мускулы, впивались в кости... Мало кто выдерживал комфорт "кастильского ложа" дольше двух часов подряд при средней интенсивности пытки.

Марко Кассиус, одетый в полотняную рубаху, суконную куртку и кожаные штаны, разглядывал при тусклом свете факела это с виду нехитрое, но чрезвычайно эффективное приспособление, когда заскрипели несмазанные дверные петли, и в каземат шагнул человек в черном. Дверь захлопнули снаружи, и двое остались наедине. Некоторое время Альваро Агирре молча смотрел на арестованного, потом тихо произнес:

- Марко...

- Марко? - немедленно откликнулся узник. - Ну что же, можешь называть меня так, хотя в Риме при императоре Нероне меня звали Маркус...

Агирре нахмурился. При Нероне? Эге, уж не решил ли старик прикинуться сумасшедшим? Не так глупо с его стороны, ведь безумца нельзя судить, а чтобы доказать симуляцию, понадобятся бесконечные консилиумы врачей, как всегда опровергающих друг друга, и дело может затянуться на годы. Но существует и более быстрый способ разоблачения симулянта - велья, или бодрствование. Два года назад этот способ был предложен криминалистом из Болоньи Ипполито Марсили, а епископ Агирре усовершенствовал его. Обнаженному преступнику связывали руки, веревку пропускали через укрепленный в потолке блок, а внизу устанавливался острый кол. Человека подтягивали вверх и сажали на острие. Чтобы он не мог дергаться, уклоняться, его расчаливали во все стороны, а ноги крепили на высокой поперечной перекладине. Испытание продолжалось сорок часов без перерыва. Инквизиторы менялись, а еретик бодрствовал... Кол рвал вены, причинял увечья. Какой симулянт не признается тут в обмане? После сорока часов вельи упорствовать мог только настоящий сумасшедший. Кассиусу угодно изображать безумца? Либо он не знает о велье, либо очень уж уверен в себе.

- Ты обвиняешься в ереси, - сказал Агирре, намеренно оставив без внимания замечание о Нероне, - и я хочу...

- О, в ереси! - живо перебил старик. - То есть в неортодоксальных взглядах? Но я еврей, а не католик. Как можно преследовать меня за отречение от доктрины, которую я никогда и не разделял?

- Тебя будут судить не за твои взгляды, - возразил Агирре, - а за конкретные преступления. Сочинение и распространение богомерзких книг, колдовство и магию, а также запрещенные занятия алхимией, то есть получение золота путем трансмутации элементов с помощью сатанинских сил...

- Ты не знаешь, о чем говоришь, дон Альваро.

Глаза епископа сверкнули гневным огнем.

- Не смей называть меня дон Альваро, еретик! Называй меня монсеньер или святой отец...

Марко Кассиус пожал плечами.

- Изволь, если это для тебя так важно... Святой отец. Так вот, ни о каком получении золота не может быть и речи. Это невозможно. Разве что в управляемой термоядерной системе, но...

У Агирре глаза на лоб полезли.

- В КАКОЙ системе?!

- Несущественно. При определенных условиях ты можешь получить золото, но себестоимость слитка будет намного превышать его продажную цену. Другими словами, ты затратишь больше, чем получишь. Так стоит ли стараться?

- Гм... - Агирре не нашелся с ответом.

- Что касается алхимии, - продолжал старик, глядя на инквизитора немного насмешливо, - ты неверно представляешь себе её сущность. Внутренним смыслом этой науки является всесопряжение, то есть соотношение целого с составляющими его частями. Правильно понятая алхимия имеет дело с сознательной силой, управляющей мутациями и трансмутациями внутри материи, энергии, времени, пространства и самой жизни...

- Твои слова и есть самая злостная ересь! - загремел Агирре. - И ты будешь казнен, как враг истинной веры!

- Я разочарован, - Кассиус развел руками. - Я слышал о тебе как об одном из образованнейших людей этого века, а ты кричишь, словно невежественный и оттого горячий неофит... Разве так слаба твоя вера?

- Моя вера всесильна, - ответил Агирре, уже сожалевший о своей вспышке, - ибо она истинна.

- Прекрасно, тогда давай поговорим о вере и об истине. Это ведь вещи противоположные, или нет? Истина предполагает твердое знание. Она прячется в лабиринтах заблуждений, но путь к ней можно отыскать. Это не запрещено законами природы. Вера же по определению возникает там, где твердого знания нет. Credo quia absurdum(. Бог непознаваем, пути его неисповедимы. Не находишь ли ты, что это слишком туманная парадигма, чтобы служить какой-либо истине?

- Ты отрицаешь Бога?

- Отнюдь. Просто я не знаю наверняка, поэтому и не берусь утверждать. Ты тоже не знаешь - и утверждаешь. Здесь разница между нами.

- Бог явил себя людям в откровении.

- О да, возможно... Хотя это известно всего лишь из нескольких книг, собранных под обложкой Библии... Но если и так, свидетелями откровения были немногие. А мир огромен... Беспределен! Множество народов населяют Землю, но и сама Земля - только пылинка в мироздании. Не станешь же ты настаивать на том, что мы имеем маленького локального Бога, занятого исключительно проблемами нашей крохотной планетки, затерянной на краю Млечного Пути? Уж наверное Бог, как организующая сила Вселенной, должен ставить перед собой более масштабные задачи. Если ты строишь дом, вряд ли будешь обращать внимание на муравьев, ползающих по твоему башмаку.

- Снова ересь! - воскликнул Агирре. - Земля - центр Вселенной, а человек создан по образу и подобию Божьему...

Кассиус печально улыбнулся.

- Земля - не центр Вселенной, - сказал он, - но я не стану об этом с тобой спорить просто потому, что в моем распоряжении нет аргументов, которые ты мог бы понять, а другие тебе недоступны. Допустим, ты прав... Но при такой постановке вопроса разве ты не испытываешь трудностей с теодицеей?

- Есть Бог, и есть Сатана. Мне неизвестно, сочтет ли меня Господь достойным благодати, а вот ты уже одной ногой в аду, и тебя спасет только очищающий костер...

- Ultima ratio(, - усмехнулся алхимик.

Агирре пристально посмотрел на орудия пытки.

- Я пришел сюда потому, - произнес он веско, - что надеялся увидеть тень раскаяния на твоем лице. Но теперь я вижу противоположное. Ты упрям, и ты опасен, еретик. Завтра на рассвете начнутся допросы. У тебя есть одна ночь, чтобы поразмыслить хорошенько...

С этими словами Агирре повернулся и сделал шаг к двери, но был остановлен следующей фразой Марко Кассиуса.

- В моем распоряжении больше времени, чем ты думаешь.

- Что?!

- Много больше... Столько, сколько мне понадобится. А вот много ли его осталось у тебя?

Епископ вплотную подошел к узнику.

- Что это значит, алхимик?

- Тебе сорок пять лет. Всю сознательную жизнь ты потратил на защиту того, о чем имеешь довольно смутное представление, и на борьбу с тем, о чем и вовсе никакого представления не имеешь. Через двадцать лет тебе будет шестьдесят пять, и граница приблизится вплотную. Тебя начнут терзать страхи... Едва ли ты будешь сожалеть о сотнях сожженных, о нет... Тебе удобнее именовать их спасенными, пусть так. Но однажды ты с ужасом поймешь, что не продвинулся ни на шаг, остался там же, где и был. Перед Великой Тьмой твои вопросы встанут в полный рост, и ни на один ты не найдешь ответа.

После непродолжительного молчания Агирре спросил с неприкрытым сарказмом:

- Значит, ты ближе к Истине, чем я ?

- Конечно, нет. Но я иду, а ты стоишь на месте.

- Поразительно, - заметил Агирре. - Ты сокрушаешься о том, что со мной станет через двадцать лет, в то время как перед тобой врата Великой Тьмы уже открыты...

- И такие слова я слышу от ортодоксального догматика ? Разве ты решаешь, кому и сколько отпущено дней и лет? И разве тебе, верящему в Свет, повторять мои еретические сентенции о Великой Тьме ?

Агирре как будто смутился, но сбить его с толку было нелегко.

- Я не стану присваивать прерогативы Господа, - жестко проговорил он, - но являясь его послушным орудием, посоветую тебе больше думать о собственной душе...

- Душа? С моей точки зрения, гм... Ну, неважно. В тебе много книжной премудрости, но ты прошел мало дорог. Истина одна, но пути к ней различны. Существуют бездны гедонизма, существуют богатство и власть, магия и наука, искушение бесконечного познания и война, торжество победы и жажда покоя, и наконец...

- Ты хочешь сказать, - с неожиданным любопытством перебил Агирре, тем самым навсегда лишив себя возможности узнать, что могло бы последовать за словом "наконец", - что сам прошел через все это?

Кассиус слегка приподнял брови.

- Не обязательно опускать руку в котел, чтобы убедиться, что похлебка горяча... Может быть, мой путь был иным... А может быть, и нет. Не обо мне речь, а о тебе. Сейчас у тебя есть только ответы. Но со временем ответов будет становиться все меньше, а вопросов все больше. И тебе не избежать извилистых и тернистых путей... Если, конечно, ты захочешь когда-нибудь мысленно возвратиться к нашей беседе.

- Я хочу того, чего хочет Святая Церковь.

- О да, разумеется. У тебя нет в этом сомнений.

- Вскоре их не останется и у тебя.

- Уже не осталось. Ты хочешь того, чего хочет Империя Эго.

- Империя Эго? - удивленно переспросил Агирре. - Никогда не слышал о такой. Но ты... Ты много путешествовал... Что это за государство, где оно расположено? Почему ты считаешь, что мои действия объективно направлены на пользу Империи Эго... И очевидно, идут во вред Испании и Святому Престолу?

Марко Кассиус вдруг расхохотался, чем поверг Агирре в ещё большее изумление.

- Это не государство, - сказал он, оборвав смех. - Это энергоинформационная структура в глубинах Вселенной . У неё нет собственной воли и разума в нашем понимании, но она всепроникающа и вездесуща. Если нужна грубая аналогия, возьмем Солнце. Оно тоже неразумно, но каждая живая веточка на Земле пропитана его лучами, и без него невозможен никакой жизненный процесс...

- Достаточно, - сказал Агирре, моментально утративший интерес к теме, как только ему стало ясно, что симуляция безумия продолжается. - Я покидаю тебя, Марко. За тобой придут утром, а пока ты получишь еду, питье... И ночь на то, чтобы образумиться.

- Прощай, дон Альваро... Святой отец. Мне жаль, что мы не сможем возобновить нашу беседу, но завтра меня уже не будет здесь, и дальнейшее тебе предстоит постигать одному.

- Не надейся, что тебя казнят так скоро, - Агирре выразительно похлопал ладонью по деревянной раме "кастильского ложа". - Уж об этом-то я позабочусь.

Он подошел к двери и трижды постучал. Стражники отперли скрипучие засовы. Агирре бросил недобрый взгляд на узника и шагнул через порог.

5.

В эту ночь Альваро Агирре спал очень плохо. Перед тем, как отойти ко сну, он допоздна работал, составляя донесения в канцелярию апостолического нунция и в секретариат конгрегации Святой Службы - об аресте Марко Кассиуса и предварительных результатах обыска в его лаборатории (где оказалось так много улик, что на разбор и описание всех могли потребоваться месяцы). Эти донесения не были срочными, но Агирре намеренно изнурял себя работой, чтобы не думать о разговоре со старым алхимиком. Речи старика смущали его. Симуляция сумасшествия? Да, так это выглядело поначалу. Однако после Агирре не мог отделаться от ощущения, что не было там и намека ни на симуляцию, ни на подлинное безумие. Нет, старик говорил о вещах не менее реальных, нежели замок Морельос, но лежащих за пределами привычного круга восприятий Агирре. И еще: в разговоре как будто прозвучало нечто очень важное, ключевое... Но что? Агирре не мог вспомнить, не мог понять. Вообще, беседа с Кассиусом скверно запечатлелась в его памяти. Осталось воспоминание о странных, отравляющих, запретных и возмутительных, тем не менее влекущих и притягательных речах, которым трудно сопротивляться, но о каких именно? Кроме отдельных ярких фрагментов, в сознании не проявлялось ничего или почти ничего. Магия, сатанинское наваждение? Может быть.

Итак, Альваро Агирре провел ночь в смятении и тревоге, а в короткие моменты забытья ему снились драконы. Не те, с берегов реки Тахо, а другие, тянущие когтистые лапы к сердцу инквизитора и щелкающие зубами у его горла.

Едва занялся рассвет, слуга возвестил о приходе аудитора Доминика Перейры. Агирре спустился к аудитору через полчаса и был поражен его расстроенным и растерянным видом.

- Кассиус бежал из Морельоса, монсеньер, - без предисловий сказал Перейра.

До невыспавшегося Агирре не сразу добрался смысл ошеломляющего сообщения.

- Как .... - хрипло пробормотал он.

- Час назад. Стражник Хорхе услышал какие-то звуки в камере... Так он говорит... Постукивания, а потом звон, будто упал железный лист... Он вошел... Там никого не было...

- Едем.

- Куда?

- В Морельос. Подробности по дороге.

Черная карета неслась по улицам пробуждающегося города, как вестник несчастья. Отец аудитор сбивчиво излагал относящиеся к делу сведения, хотя в сущности докладывать было не о чем.

- Стражники Луис и Хорхе арестованы... Они посажены в карцер в Морельосе... Предполагается, что они подкуплены еретиком и помогли ему бежать...

- Чушь, - раздраженно отмахнулся Агирре. - В таком случае они бежали бы вместе с ним, а не дожидались ареста.

- Других объяснений нет... Стражники уверяют, что не спали и не пили вина... Похоже, вправду не пили... Засовы надежны, а в отдушину и крыса не проскользнет...

В Морельосе епископа и аудитора встретили комендант замка и отец Нимейрос из Святой Службы. Они выглядели столь же растерянными, как и Перейра. Ни слова не говоря, Агирре прошел в каземат, откуда таинственным образом исчез старый алхимик.

Здесь ничего не изменилось...Да и что могло измениться? Колеблющийся неверный свет факела, колышащиеся тени пыточных станков... Впрочем, не совсем так. Одно изменение Агирре все-таки заметил.

На закопченном камне наружной стены появилась надпись, процарапанная чем-то острым. Этой надписи не было вчера... Всего два слова.

SAPIENTI SAT(

Агирре тяжело опустился на табурет. Он сидел неподвижно, глядя в пол, до тех пор пока комендант не осмелился осторожно вопросить :

- Монсеньер желает поговорить со стражниками?

Стряхнув дурманящее оцепенение, Агирре ответил:

- Нет. Зачем? - он обратился к Перейре. - Я хочу осмотреть его лабораторию. Кто там сейчас?

- Вчера шел обыск, монсеньер, люди устали... Сейчас там никого нет, кроме солдат и капитана.

- Хорошо. Отправляемся туда.

По лаборатории Марио Кассиуса словно пронесся опустошающий вихрь. Большинство приборов и аппаратов унесли, другие были разобраны и частично упакованы в ящики со стружкой. Книги связали стопками, а рукописи уложили в отдельный сундук, обитый изнутри мягкой кожей. Колбы и реторты с химическими реактивами теснились на столе в углу, под ним поблескивали осколки стекла, на полу темнело пятно разлившейся вязкой жидкости. Резкий щелочной запах витал в застоявшемся воздухе.

Агирре молча, угрюмо бродил среди этого разгрома, ни к чему не прикасался, ни на чем подолгу не задерживал взор. Внезапно он остановился перед небольшой дверцей, сливающейся со стеной, вытянул палец и задал короткий вопрос :

- Что там?

- Подвалы, монсеньер, - с готовностью отозвался капитан. - Осмотрены, совершенно пусты. Они очень старые, может, сто или двести лет.

Агирре снял со стены факел.

- Я спущусь туда.

- Я должен сопровождать монсеньера? - подобострастно осведомился капитан.

- Нет, я пойду один.

Дверь открыли. За ней располагалась крохотная площадка каменной винтовой лестницы, круто уходящей вниз. Агирре начал спускаться. Этот спуск длился так долго, что инквизитора охватил суеверный страх. Кончится ли когда-нибудь эта лестница? Да, здесь побывали люди, они обыскивали подвалы... Но это было вчера, когда Марко Кассиус сидел в каземате замка Морельос, а не сегодня, когда он непостижимо и бесследно пропал.

Однако как и всему на свете, нисхождению пришел конец. Агирре стоял в обширном подвале под замшелыми сводами, арки вели отсюда в четырех направлениях. Поколебавшись, Агирре зашагал вперед, прямо туда, куда смотрел. Пламя факела слабо рассеивало темноту, начало и окончание коридора тонули в чернильном мраке. Справа и слева иногда попадались проходы без дверей, ведущие в огромные пустые помещения. В третьем или четвертом из таких помещений произошло нечто... В реальности этого НЕЧТО Агирре убежден не был, но и вряд ли смог бы скоро забыть об этом.

Там, во тьме за пределами досягаемости света факела, ему почудились два кроваво-красных огня, как горящие глаза неведомого жуткого существа. Тихий тоскливый вой многократно отразился от стен, и метнулась какая-то громадная тень. Мираж, игра расстроенного воображения? Да, наверное да. И все-таки Агирре протянул в направлении чудовища (настоящего или грезящегося) правую руку с зажатым в кулаке крестом.

Видение сгинуло, но сердце Агирре ещё долго колотилось, как молот кузнеца. Инквизитор шел дальше. Страх не мог заставить его вернуться, ибо Сатана и его слуги неспособны испугать того, чья вера сильна, а бояться собственных иллюзий совсем глупо.

Что-то блеснуло на полу. Агирре наклонился и подобрал золотую монету. Край монеты был стерт и исцарапан, словно её недавно обработали с одной стороны точильным бруском.

Подняв факел выше, Агирре принялся осматривать стену. Ага, вот оно. На центральном камне кладки, ничем не отличающемся от всех остальных, виднелись свежие борозды, складывающиеся в буквы латинской надписи - такой же, как и каземате замка Морельос.

SAPIENTI SAT

Агирре надавил на камень ладонью - безрезультатно. Он попытался ещё раз, потом ощупал залитые цементирующим раствором стыки. Ничего... Если здесь тайник, он открывается как-то иначе. Возможно, вот это углубление внизу...

Да, так и есть. Дно круглого углубления легко подалось, и камень повернулся вокруг оси. В продолговатой нише инквизитор увидел граненый флакон из горного хрусталя, кожаную сумочку с бронзовой застежкой и свиток пергамента.

Едва справляясь с волнением, Агирре взял пергамент и развернул его. По размеру он едва превышал две сведенные вместе ладони. Кое-как пристроив факел в нише, Агирре прочел написанный по-испански текст.

"Сия тинктура есть Жизненный Эликсир, услада глупца, начало для Имеющего Мудрость, герметиком Маркусом Кассиусом предсказанный и исчисленный в Риме в год Рождества Христова, составленный в Толедо по исходу 1498 лет, когда Магистериум насытился лучами ущербной луны, посылаемыми во тьму на закате каждого семилетия. Имеющий Жажду впитает влагу, имеющий Разум сочтет число, имеющий Время обретет вечность. За гранью года от сопряжения элементов тинктуры сей четыреста девяносто девятого откроются Врата, ведущие к смерти и к бессмертию, и сам изберешь путь. Ты встретишь женщину, храни её, ты встретишь мужчину, опасайся его, не причиняя вреда, ибо торжество силы иссушает источник могущества. Ключ к небесным знамениям сочленен в пергаменте Кассиуса, и в манускрипте казненного тобой Ксемвла, и в книге таинств Иоганна Герцфельда. Познание безгранично, власть безмерна. Мириады миров видимых и сокрытых от взора, прошлое и будущее в твоих пределах. Сокровенное в Человеке сбросит покровы. Дерзнувшему пройти дорогу здесь Начертание; овладевший им овладеет собой; овладевшему же собой нет более преграды".

Под угловатыми буквами тянулась длинная непонятная формула, включающая каббалистические знаки, арабские и римские цифры, символы греческого и латинского алфавитов, иероглифы и пиктограммы, а ещё ниже находился чертеж, напоминающий часть звездной карты, испещренной какими-то дугами и стрелами.

Инквизитор сразу понял одно: послание Кассиуса адресовано именно ему, Альваро Агирре. Это становилось ясным из слов "казненного тобой Ксемвла" так звали чернокнижника, которого Агирре отправил на костер полтора года назад.

Аккуратно свернув пергамент, Агирре достал хрустальный флакон с притертой пробкой. Он оказался тяжелее, чем ожидалось, и внутри перекатывалась густая янтарная жидкость - не столь густая, как мед, скорее как сладкое кастильское вино. В толще этой жидкости мерцали золотистые искры. Что до кожаной сумочки, она была пуста. Агирре положил в неё флакон, монету и пергамент, закрыл бронзовую застежку, вернул в первоначальное положение камень, скрывающий тайник, взял факел и прежним путем выбрался из подвала.

- Там действительно ничего нет, - сказал он в ответ на вопросительный взгляд отца Перейры. - Проглядели только эту сумочку, но в ней тоже пусто.

- Какие будут распоряжения относительно Кассиуса? Поиски ведутся везде, но ...

- Относительно Кассиуса? - задумчиво произнес Агирре. - Что ж, продолжайте искать. Добавьте людей на дороги, как следует допросите стражников. Они невиновны, но под пыткой могут вспомнить что-нибудь наводящее на след... Да, и вот ещё что. Как назывался манускрипт, фигурировавший в деле чернокнижника Ксемвла?

- Ах, тот... "О множественности пересеченных пространств".

- Он мне нужен.

- Если его ещё не уничтожили... Потребуется разрешение конгрегации и апостолического нунция...

- Здесь я представляю конгрегацию, - раздельно проговорил Агирре с упором на "я", - что касается нунция... Не думаю, что возникнут сложности. Манускрипт нужен мне сегодня к вечеру.

- Да, монсеньер.

- Я хочу, чтобы разыскали сведения о некоем Иоганне Герцфельде. Кассиус упоминал о нем, возможно, это сообщник.

- Он в Испании, монсеньер?

- Не знаю. Не исключено, что он давно умер. Известно лишь , что он написал некую книгу - предположительно ученый или монах.

- Никогда не слышал о нем. А название книги, монсеньер?

- Мне оно неизвестно. Но вряд ли крестьянин, солдат или дворянин станут писать книги.

- Да, монсеньер.

Агирре попрощался с отцом Перейрой, кивнул капитану и вернулся в ожидавшую его карету. Не отдавая никаких приказаний, он сидел на мягком шелковом диване, погруженный в раздумье - сумочка с загадочной находкой лежала рядом. О Марко Кассиус, лукавый алхимик, искусный колдун и опаснейший еретик! Коль скоро тебе угодно было заключить в своем послании тайный смысл, я принимаю твой вызов.

И вдруг, внезапно, без всякого предупреждения словно плотина рухнула в памяти Альваро Агирре, словно ослепительный свет озарил все её закоулки. В единый миг он необычайно отчетливо вспомнил разговор со стариком в каземате замка Морельос - вспомнил его весь, до последнего слова, до мельчайшей интонации, вспомнил, чтобы не забыть уже никогда. И особенно ясно и четко прозвучала для него сейчас прощальная фраза Марко Кассиуса, так, как будто он услышал её вновь.

"Завтра меня уже не будет здесь... И дальнейшее тебе предстоит постигать одному".

6.

Поздней осенью 1506 года, в четыре часа утра в кабинете Альваро Агирре горели свечи. Сгорбившись, епископ сидел за столом над грифельной доской, сплошь покрытой налезающими одна на другую торопливыми строчками арифметических вычислений. Новое озарение, новый подход, новая попытка - и вновь безрезультатно, вновь тупик. Криптограмма Марко Кассиуса (если это была криптограмма) не поддавалась расшифровке. По истечении долгих восьми лет Агирре стоял не ближе к разгадке тайны, чем тогда, когда впервые увидел пергамент в подвале лаборатории.

Эти восемь лет изменили Альваро Агирре. Не только внешне, хотя он сильно похудел, осунулся, болезненно-желтые полукружия залегли под глазами. Более серьезные перемены происходили внутри, и они отражались на отправлении епископом служебных обязанностей - кое-кто в Риме уже поговаривал о назначении Агирре настоятелем какого-нибудь отдаленного монастыря, другими словами, о почетной отставке. Формально придраться было не к чему, но отдельным ревностным католикам (пока отдельным) казалось, что епископ Толедо не проявляет прежнего усердия в делах Святой Инквизиции.

Сам Агирре ещё не смог бы ответить себе на вопрос, что и как изменилось в нем, смутная неосознанная жажда томила его. Отчасти виной тому были прочитанные и многократно перечитанные рукописи, найденные в лаборатории исчезнувшего еретика.

Собственных произведений Марко Кассиуса там оказалось два. Первое было озаглавлено "Трансцендентная история Времени" и трактовало о понятиях столь запутанных и сложных, что Агирре сумел полностью разобраться лишь в общих местах. Второй манускрипт носил пространное название "Астрологическая математика, или Наблюдения и исчисления видимой небесной сферы". Способ изложения материала в нем был более доступным, что придавало сочинению устрашающую силу влияния на разум даже самого предубежденного человека. Вопреки заголовку, речь шла не только и не столько об астрологической математике. Глубокие, острые, парадоксальные отступления Кассиуса били без промаха по защитным укреплениям зашоренного, догматического сознания Альваро Агирре. Рукопись будила живую мысль, а за ней пробуждались и потаенные стремления. Изощренная игра ума не приемлет границ, прочерченных воспитанием, образованием, религией и образом бытия, так же как не имеет отношения к нравственности или безнравственности, добру или злу. Смятение духа ведет к интеллектуальной свободе, она же производит на свет свободу выбора - только и всего. Тот, кто прочел сочинение Марко Кассиуса, не мог оставаться прежним, но вовсе не потому, что манускрипт призывал к чему-то или куда-то вел. Он лишь способствовал освобождению разума, снятию оков, избавлению от шор. Впрочем, едва ли автор какой бы то ни было книги мог всерьез надеяться повлиять на читателя в желательном для себя направлении, и уж наверняка не ставил перед собой такой недостижимой цели мудрый Марко Кассиус. Он рассказывал; SAPIENTI SAT.

Ни в "Астрологической математике", ни в "Истории Времени", ни в рукописи Ксемвла (к счастью, избежавшей сожжения) Агирре не нашел и намека на ключ к шифру старого алхимика. Он пробовал применять различные методы, он рассматривал и изучал все от частоты повторения конкретных слов в трех манускриптах до семантической структуры произведений, лингвистических особенностей и аллюзий. Он ничего не достиг... Но ведь Кассиус прямо говорил в своем пергаменте ещё об одной книге, книге таинств Иоганна Герцфельда! Загвоздка заключалась в том, что подходящего Иоганна Герцфельда не удалось обнаружить ни в Испании, ни в других странах, ни среди живых, ни среди умерших давно или недавно. Иоганны Герцфельды попадались, но все они были людьми невежественными, чаще даже неграмотными, неспособными не только написать, но и прочесть какую-либо книгу. Не стоит и упоминать о том, что за истекшие восемь лет не отыскалось ни малейших следов и самого Марко Кассиуса. Он пропал, будто его Сатана унес; многие так и думали. Но не Агирре, которого бдения над еретическими трактатами отучили от примитивных решений...

- Невозможно, - бормотал Агирре, склонившись к насмешливым значкам на грифельной доске. - Невозможно... Проклятый Марко! На это уйдет вся жизнь!

Вся жизнь? Но разве не сам Марко Кассиус дал в руки Агирре средство продлить её на пятьсот лет, а возможно, и дольше?

Поднявшись из-за стола, Агирре подошел к забитому книгами шкафу, повернул его на петлях и достал из оборудованного им тайника в стене флакон с эликсиром. Когда он возвращался к столу, сильный порыв холодного осеннего ветра ударил в окна.

Агирре годами пытался исследовать эликсир. Он изучал законы химических превращений под руководством выписанного из Брюгге престарелого доктора Гийома де Феррана (католика, так что эта связь не вызывала недоумения в Риме), а потом производил опыты над пробами тинктуры. Два факта были установлены твердо. Первый - во флаконе не яд, и второй - состав тинктуры чрезвычайно сложен, он включает тысячи элементов и веществ.

Но допустимо ли для Агирре принять то, что Кассиус назвал эликсиром жизни? Восемь лет назад епископ Толедо ответил бы однозначно - нет, потому что тут пахнет сделкой с дьяволом. Но не теперь, когда Агирре стал другим... Ему часто грезились какие-то фантастические страны и города, где осуществляются желания, где нет ничего недостижимого и горизонты раздвигаются до беспредельности...

Флакон стоял на столе, и Агирре смотрел на него завороженно. Золотые искорки в густой жидкости, отражавшие пламя свечей, словно двигались в загадочном круговороте Вечности. Альваро Агирре не мог оторвать от них глаз, и сквозь хрустальные грани флакона взгляд его устремлялся дальше, на грифельную доску, молчаливую свидетельницу его бессилия и разочарований.

"Имеющий Жажду впитает влагу, имеющий Разум сочтет число, имеющий Время обретет вечность".

Агирре протянул руку и взял тяжелый флакон. Снаружи не на шутку разбушевалась буря, и свинцовый ветер бил в окна все сильнее.

7.

май 1984 года

Колокол взорвал тишину, прогудев мощно и торжественно...

И грянул гром.

Это был самый настоящий гром, производимый австралийской группой "АС/DC" в их проникновенном альбоме "Возвращение в черном", посвященном памяти жертвы алкогольной интоксикации, незабвенного вокалиста Бона Скотта. Ревели гитары, содрогались басы, неистовствовали барабаны. Новый певец Брайан Джонсон голосом, похожим на вой циркулярной пилы, сравнивал себя с грохочущей грозой, низвергающимся ливнем и ураганом, сметающим все с лица Земли. Надо сказать, ему удалось добиться немалого сходства с вышеперечисленными стихийными бедствиями.

- Сделай потише! - жалобно взмолилась Аня.

Юра убавил громкость. Было видно, что он доволен произведенным эффектом, пусть заслуга и принадлежала не ему лично, а Брайану Джонсону со товарищи и усилителю "Амфитон" с колонками 25-АС.

- Эту пластинку ты тоже хочешь поменять? - спросила Аня, разглядывая черный конверт.

- Да, поднадоела...

- А ещё какие?

Юра ткнул пальцем в тощую стопку дисков, стоявшую возле проигрывателя.

- Вот, приготовил... Здесь "Кисс" восемьдесят третий, "Лед Зеппелин" двойной концертный, Купер, Сюзи Куатро... Ну, и по мелочи кое-что, демократы.

- Купера не жалко?

- Да я его записал... Его можно неплохо разменять.

Они собирались на тучу - так меломаны именовали толкучку у магазина "Мелодия", где по субботам и воскресеньям шел бойкий обмен и купля-продажа виниловых дисков. Как они и договаривались вчера, Аня зашла к Юре Солдаеву домой, чтобы сопровождать его на это мероприятие. По традиции туча считалась делом сугубо мужским, но Ане было интересно посмотреть на колоритных персонажей, о которых иногда рассказывали Юра и его друзья.

Аня Данилова, отметившая свое двадцатилетие без всякой помпы, познакомилась с Юрой в пединституте, где и сама училась на факультете русского языка и литературы. Солдаев, что называется, неровно дышал к Ане, но надо отдать ему должное - он был терпелив и ненавязчив, не позволял себе никаких вольностей (впрочем, потому лишь, что вольностей Аня бы и не допустила).

- Ну, пошли? - Юра посмотрел на часы, выключил проигрыватель и засунул пластинку в конверт. - Как раз к десяти успеем.

- Ты же говорил, собираются попозже.

- Самый разгар в одиннадцать, полдвенадцатого... И где-то до двух. Но если не хочешь упустить хорошие обмены, лучше прийти раньше.

Трамвайную остановку окутывал густой туман - май восемьдесят четвертого проявлял щедрость на утренние туманы. Было не очень холодно, скорее свежо, и Аня не мерзла в легкой куртке.

Когда Юра и Аня прибыли к "Мелодии", там оказались лишь двое любителей забугорной музыки. Солидный дяденька лет сорока, с брюшком, в дорогом джинсовом костюме и очках в золотой оправе демонстрировал пластинку группы "Йес" лохматому студенту.

- "Йес", правда, югославский, - втолковывал он, - зато смотри, раскладывается на три части... Состояние - муха не сидела... Я его ценю в четыре с половиной... (это означало - сорок пять рублей, многовато для югославского диска). А твой "Куин" в доску запиленный, тертый и резаный, придется тебе пару демократов добить...

Юра вполголоса перевел Ане реплики владельца "Йеса" на общепонятный язык. "На три части" значило тройной разворот конверта, в отличие от обычного двойного; "муха не сидела" - пластинка в отменном состоянии; "запиленный" - бывший в употреблении; "тертый" - обработанный одеколоном для маскировки царапин и придания товарного вида, что ухудшало качество звучания и было небезопасно для иглы проигрывателя. Под термином "резаный" имелось в виду, что кто-то (сам студент или предыдущий обладатель диска) аккуратно вырезал центральный разворот конверта с целью украшения стен собственного жилища. Смысл выражения "добить пару демократов" заключался в том, чтобы компенсировать разницу в цене пластинок двумя дисками, выпущенными в социалистических странах (кроме Югославии, почти приравненной к империалистическим державам за широкий диапазон издания западной рок-музыки). Демократами, или печатками, называли иногда и лицензионные пластинки фирмы "Мелодия", продавались они обычно по 5-10, редко по 12-15 рублей за штуку.

Пока Юра объяснял эти премудрости Ане Даниловой, число меломанов у магазина возросло человек до двадцати. Общение шло довольно вяло, каждый присматривался и принюхивался, и не было совершено ещё ни одного обмена, когда неожиданное (всегда неожиданное, несмотря на регулярность) происшествие сплотило тучный народ в едином порыве.

Из тумана, скрадывающего звуки, абсолютно бесшумно выплыла милицейская машина, в просторечии именуемая бобиком, и над площадью прогремел из динамиков поставленный комсомольский голос.

- Граждане спекулянты, торгующие пластинками! Предлагаем всем оставаться на местах...

Это подействовало, как выстрел стартового пистолета. Меломаны дружно кинулись наутек, прочь от бобика. Скачущую колонну возглавлял джинсовый дяденька, владелец "Йеса". Он и бежал чрезвычайно солидно, выставив вперед брюшко и обеими руками прижимая к груди импортный кожаный портфель. Юра и Аня неслись в конце колонны - Солдаев прятал под курткой полиэтиленовый пакет с рекламой "Мальборо", где лежали его пластинки. Аня смеялась, ей было весело... Они остановились и отдышались в какой-то подворотне квартала через два.

Попадание в милицию с тучи ничем особенным не грозило. С задержанными меломанами милиционеры обращались деликатно, записывали имена и отпускали вместе с пластинками, так что побывавшие в милиции вскоре возвращались на тучу (дважды в один день бобик не приезжал практически никогда). Сообщений в институт или на работу никаких не посылалось, и причина охоты за тучистами представлялась, по правде говоря, не очень ясной. Выловить крупных спекулянтов? Но таковые с дисками, как правило, не связывались (много ли на них наваришь?) Чуждая идеология? Это в прежние времена бывало, что меломанов избивали, отбирали пластинки, выгоняли из учебных заведений... Но теперь подобные вещи остались в прошлом, и систематические появления бобика объяснялись, видимо, либо идеологической инерцией, либо милицейской скукой.

Угроза миновала, и разогнанная публика постепенно подтянулась к магазину. Около одиннадцати часов туман рассеялся, засияло солнце, а на площади у "Мелодии" уже толпились человек сто пятьдесят, и любители музыки продолжали подходить. Вокруг мелькали разноцветные конверты, слышался многоголосый гомон.

- "Суит" на "Слейд"? Шило на мыло... Подумаем...

- Пять с половиной, не больше... Там запись хреновая, испанская...

- Ты придержи Джоэла, сейчас человек Элтона Джона поднесет...

- Слушай, а твой "Стоунз" польский оказался... Представляешь, даже не югославский! Там Польша тушью замазана... И что теперь с ним делать?

- Да зачем тебе два "Тен Йеарз Афтер"? Все равно ты их все не соберешь. Давай второй на "Криденс" махнем.

- Добей пятерочку...

- Я добиваю только два раза, и второй - по крышке гроба...

- Уэйкман - это имя, а кто такой Джон Мэйалл?

- Зато двойной альбом.

- Блэкмор идеальный, не менее шести...

- Чем торгуешь?

- Хипами...

Подразумевалась группа "Юрайа Хип", а прозвучало это так, будто сказали "картошкой".

На особо примечательных личностей Юра специально обращал внимание Ани.

- Вон, видишь того? - он указал на лысого коротышку в долгополой шинели. - Виктор Петрович, по прозвищу "Лейтенант", из-за того, что всегда в этой хламиде ходит... Один из отцов - основателей тучи, ископаемое, легенда... Славится тем, что любое дерьмо может впарить кому угодно... Любимая фраза - "Си-Би-Эс" фигни не пишет". Ну, название фирмы может меняться. Если пластинка у Лейтенанта - эта фирма фигни не пишет! А окажись она у кого другого, сразу в барахло превращается, виниловый лом...

- А тебя он обманывал? - с любопытством спросила Аня.

- Сколько раз! Как и всех тут.

- И ты?..

- А что я? С ним разбираться невозможно. Заболтает, задобрит, как дважды два докажет, что его пластинка - лучшая в мире, и под болтовню ещё какую-нибудь дребедень вставит. Лучше от него держаться подальше, да приставучий он... Что поделаешь! Хочешь ходить на тучу, играй по здешним правилам, не хочешь - не ходи, никто не заставляет... А погляди-ка на того, надутого! Тоже Витя, кличка - "Хитрый". Любую Югославию за пятнадцать минут в Англию переделает, с гарантией качества...

- А это кто? - Аня увидела в толпе длинноволосого, долговязого молодого человека в очках, с бородой и усами, чье лицо показалось ей отличающимся от прочих в лучшую сторону - не в смысле красоты, а в смысле интеллигентности.

- Игорь Бодров, ещё одна достопримечательность. Сразу четыре клички "Джим Моррисон", "Полковник", "Чернышевский" и "Борода". Прославился тем, что грубо ругал партию и правительство, за что его выперли из нашего, кстати, института. Воображает себя диссидентом, пописывает антисоветские рассказики. Да ну его! Угрюмый тип.

Коловращение меломанов достигало апогея. Уже не были слышны отдельные реплики в сплошном гуле голосов, пластинки по многу раз переходили из рук в руки, порой снова попадая к инициатору цепочки обменов, к изрядному удивлению последнего. Слепили отражения солнечных лучей от витрин магазина, жара набирала полную силу. Кто-то громко хохотал, кто-то разделывал на троих бутылку дешевого "Агдама", кто-то возмущался слишком поздно замеченными дефектами приобретенных в спешке пластинок.

Как потом рассказывал один из свидетелей, в момент наивысшего напряжения электрического поля, создаваемого возбужденным народом, сверкнула над толпой бледная в солнечном свете вспышка, и с последней ступеньки пожарной лестницы спрыгнул на горячий асфальт весьма необычного вида мужчина, невесть откуда взявшийся. Аня заметила его позже, когда он горделиво распахивал черный шелковый плащ, на подкладке которого трепетали живые картины концерта "Пинк Флойд" в Помпеях. Она сразу узнала Моола глаза его блестели, нарумяненные щеки и напомаженные губы лоснились. Он кокетничал, он производил фурор, драпируясь в плащ по самые глаза а-ля Фредди Меркюри. В толпе проносилось жужжание, потому что волшебный голос Моола вливался в каждый разговор.

Моол взмахнул руками, и полтора десятка новейших дисков в фирменной целлофановой упаковке легли на выросший будто из-под асфальта стол, накрытый легчайшей красной мантией, колыхавшейся не то что от дуновения ветерка, а даже от дыхания торопившихся к Моолу тучистов. Ане, отлично знавшей, чем все это безобразие непременно кончится, стало противно. Разозленная, она подскочила к Моолу, схватила его за край плаща.

- Ненормальная, дура, - шумели в толпе.

- Идиоты, - шепотом констатировала Аня и рванула плащ изо всех сил. Он слетел почему-то вместе со всем тем, что было надето под ним - и взорам предстало розовое, как у большой куклы, тело с темными прорехами. Запахло одновременно бензином, ацетоном, клеем "Момент" и всякими другими индустриальными прелестями. Аню затошнило, она покачнулась. Ее поддержал вовремя подбежавший Юра.

- Стриптиз, господа! - весело объявил Моол. - Как всегда, стриптиз!

Юре показалось, что Аня сама набросила на плечи Моола сорванную со стола красную мантию - а под ней Моол уже был одет маркизом.

Разметавшиеся во все стороны диски с тихим звоном обращались в брызги золотых монет, лопавшихся, как мыльные пузыри. Налюбовавшись на это зрелище, солидные меломаны постепенно разбрелись и вернулись к своим делам - ведь что ни говори, пластинок у Моола больше не было, а туча есть туча.

Насупившийся Моол ретировался на периферию. Полы его ярко-красной мантии то и дело гипнотизирующе взлетали, и возле него мигом возник тесный кружок совсем юных почитателей англоязычных звезд. Эту молодую поросль, только начинающую приобщаться к виниловым чудесам, на туче называли пионерами, и для них диски нашлись. Моол очаровывал их непрерывным фейерверком поблескивающих всеми насыщенными цветами спектра конвертов пластинок каких-то небывалых групп и болтал без умолку. В его восторженном монологе можно было разобрать отдельные слова, произносимые неизменно с интонацией безудержного восхищения.

- Великолепно! Чудесно! Превосходно! Непревзойденно! Сказка, фонтан!

Какой-то парнишка робко обратился к нему.

- Я на прошлой туче у вас пластинку взял... Вы мне показывали - на цветной пластмассе, красивая такая... Донна Саммер... А пришел домой обычная черная пластинка, и поет там вовсе не Донна Саммер, а тетка скучная, даже не по - английски...

- Да ну?! - изумился Моол. - Быть того не может! Немедленно исправить недоразумение, сию секунду! Давай сюда свою пластинку!

Парень сунул Моолу диск в неприметной серой обложке. Тот схватил его, полы мантии разлетелись от порывистого движения. Никто не успел заметить, была ли пластинка хоть одно мгновение прикрыта мантией, но конверт засветился в руках Моола золотом и серебром, а вынутая из него пластинка радужно засияла, отбрасывая многокрасочные лучи на лица раскрывших рты пионеров. А в жарком воздухе неведомо как словно зазвучал знаменитый эротический суперхит Донны Саммер "Люблю любить тебя, крошка" соблазняющий, обольстительный, развратный, томно-стонущий, призывный и невыразимо прекрасный, в тысячу раз прекраснее, чем в любых японских колонках.

- Я тебя обманул? - ласково улыбнулся Моол.

- О нет, нет! Дайте мне скорее мою пластинку!

Пионеры вскоре надоели Моолу, и он начал озираться в поисках новых развлечений.

Воспользовавшись тем, что Юра Солдаев погрузился в дискуссии по поводу грядущих обменов, Аня выбралась из толпы и стала в сторонке, в тени большого тополя. Как выяснилось, не она одна избегала находиться в гуще событий. Метрах в двадцати от неё у стены магазина стоял невысокий бритоголовый юноша в длинном, видавшем виды черном кожаном плаще. Левый глаз его закрывала наискосок черная лента с кожаным кружком, отчего он делался похожим на персонажа Леонида Куравлева из фильма "Семнадцать мгновений весны". Аню поразило выражение его лица - холодное, жестокое и надменное. Это лицо излучало ледяное презрение ко всем и всему... Под мышкой он держал несколько пластинок (оскаленные зубы и окровавленные тела на обложке того диска, что сверху), но ни к кому не подходил и ни с кем не заговаривал. Зачем он пришел сюда, подумала Аня, меняться пластинками? Да у кого хватит храбрости вступить с ним в диалог?

- Аня! - голос Юры перекрыл шум толпы.

- Я здесь! - с явным облегчением крикнула она - ей было не по себе даже в безопасном отдалении от бритоголового.

- Я потерял тебя, - Юра подбежал к ней. - Смотри, я поменялся...

Девушка притронулась к рукаву Юриной куртки.

- Кто это? - шепнула она.

- Где? - проследив за направлением её взгляда, Юра помрачнел. - Ах, этот... Лучше не подходи к нему.

- И не собираюсь! Но кто он такой?

- Кличка - "Айсман", - Солдаев нервно хихикнул, увлекая Аню прочь, словно опасался быть подслушанным. - Хорош, да? Не отличишь от оригинала... Кажется, немец по национальности. Свихнулся на Гитлере, фашизме, СС и всем таком. За отворотом лацкана у него самодельный значок со свастикой...

- Кошмар, - Аня поежилась. - А если его в милицию заберут?

- Забирали, и не раз! Били, значок отнимали. А ему хоть бы что, делает новый значок... По-моему, его рано или поздно посадят, не в тюрьму, так в дурдом. И поделом, в общем-то...

- Зачем он приходит на тучу? Ни с кем не общается, да и с ним никто не рвется поговорить...

- Ну... Видела его пластинки? Это самый агрессивный, злобный металл, крайнее экстремистское направление. Любителей такой музыки очень мало, и пластинок таких мало. Но есть, попадаются на туче. Ему ведь тоже надо меняться, вот и ждет своих братьев по металлу. Даже они его побаиваются... Но выбор-то невелик!

Юра и Аня удалялись от Айсмана, а вокруг того уже увивался Моол, усмотревший неплохую возможность повеселиться.

- Что за плащ! - приторно восторгался он, появляясь и исчезая в летящих волнах красной шелковой мантии. - Это от Валентино? А ботинки! Гуччи, да? Как я обожаю Гуччи!

- Отвали, - небрежно процедил Айсман, окинув Моола могильным взглядом единственного глаза.

- Что значит "отвали"? - обиделся Моол. - А может быть, у меня есть что тебе предложить? Посмотри-ка на это!

В пухлых ручках Моола невесть откуда возникла пластинка. На конверте был изображен концлагерь, сфотографированный с высоты, а справа и слева два четких цветных снимка. На первом эсэсовец в черной парадной форме целился из "вальтера" в затылок стоящего на коленях еврея, на втором тот же эсэсовец нажимал на спусковой крючок, и череп еврея разлетался вдребезги. Снизу и сверху тянулись готические надписи.

- Группа "Штурмовые отряды Ада", - рекламировал Моол. - Альбом называется "Убей еврея". Американцы немецкого происхождения... Неоднократно сиживали в тюрьмах Синг-Синг и Алькатраз за пропаганду идей великого рейха... Любимая команда Генриха Гиммлера, - добавил он совсем уж ни к селу ни к городу.

Несмотря на абсурдность последнего замечания, Айсман оживился и потянулся к пластинке .

- Покажи, - потребовал он.

- Экий ты быстрый, - Моол завернулся в мантию, и пластинка исчезла. А что предложишь взамен? Я вижу, у тебя один хлам в запасе. Вчерашний, позавчерашний день! Разве это металл? Разве таким должен быть металл? Металл - это оружие, да-да, друг мой, оружие. Грохот автоматных очередей вместо грохота гитар в динамиках, запах нагретого машинного масла вместо запаха клея и картона обложек! Вот что достойно мужчины! Не желаешь ли приобрести вот это?

В руках Моола блеснула вороненая сталь штурмовой винтовки. Айсман ошарашенно отступил к стене.

- Самозарядный карабин "Гаранд М2", - тарахтел Моол, - обладает всеми признаками современной штурмовой винтовки. Складной плечевой упор, пистолетная рукоятка. Магазин повышенной емкости, стрельба одиночными выстрелами и очередями, инфракрасный и оптический прицелы. Не впечатляет? Правильно. Погремушка для начинающих. А вот модель для героев!

Карабин неуловимо изменился, как-то заколыхавшись - теперь это было уже ДРУГОЕ оружие.

- Американская штурмовая винтовка "Армалит" М16А1, - Моол крутанул "Армалит" перед лицом Айсмана. - Приклад на одной линии с осью канала ствола, что облегчает прицеливание. Вертикальное смещение наводки при стрельбе отсутствует! Вращающийся фиксатор диоптра позволяет устанавливать прицел в темноте! Специальный досылатель затвора! Возможность установки гранатомета М203! Ход нарезов уменьшен вдвое для стрельбы утяжеленными пулями! Ну, как? Рэмбо во Вьетнаме! Бах, бах - противник падает, противник истекает кровью, все шансы для контратаки исчерпаны. Убей узкоглазого, убей черномазого, убей краснозадого, unsere stunde wird kommen(! Нравится, приятель? А вот еще!

Винтовка утонула в туманном мерцании и приобрела иные очертания, но ненадолго - теперь внешний вид оружия менялся беспрерывно, а Моол радостно вопил :

- "Кольт - Коммандо", go on(( - мозги вон! "Клерон" с полусвободным затвором! "Фольксштурм" ФГ-45, свободный затвор с замедленным открыванием! Подойди к жертве на два шага, и ухлопаешь её наверняка! Карабин "Беретта", "Галил АРМ", "Штурмгевер 44"! Выбери смерть по вкусу! А вот автоматические пистолеты, чудесное достижение современной цивилизации, незаменимы для ведения уличного боя на короткой дистанции!

С виртуозностью циркового артиста Моол жонглировал пистолетами, вертел их на пальце, как Клинт Иствуд в знаменитом вестерне "Хороший, плохой, злой", подбрасывал, ловил, откуда-то извлекал и куда-то спроваживал, а речь его окончательно превратилась в пулеметную трескотню.

- "Алькар", "Континенталь", "Больварк", "Виктория", "Кондор", "Астра"! Элегантные орудия уничтожения двуногих! "Лонжин", "Мартиан", "Сандер", "Супер Дестройер", "Викинг Комбат"! Глушители отдельно, но тебе-то они не нужны, а, дружище? Побольше грохота! "Глория", "Регина", "Титан", "Хай пауэр", "Ивер Джонсон"! Самый мощный в мире карманный пистолет "Эр крю" фирмы "Кимбол Армз"! Победа не за горами, fire all guns!(((

Внезапно Моол прекратил орать, а все его пистолеты рассыпались в серебристый прах, пылью разлетевшийся под солнечными лучами. Приблизившись вплотную к остолбеневшему от смертоносного изобилия Айсману, Моол доверительно зашептал ему в самое ухо:

- Не унывай, друг. Главное - верить в себя и дожидаться своего часа. Знаешь, твои игрушки могут стать настоящими... Придет день, когда ты сможешь носить свой значок открыто... Оглядывайся по сторонам, не уходи в себя, ищи - и ты найдешь. А это возьми на память.

Моол всучил Айсману пластинку пресловутой "любимой команды Гиммлера", взмахнул крыльями мантии и куда-то улетел.

Машинально Айсман перевернул конверт пластинки. Там на черном фоне красным готическим шрифтом были напечатаны тексты песен - разумеется, по-английски. Айсман всмотрелся внимательнее, и вдруг английские буквы дрогнули, забегали по конверту, как тараканы, меняясь и выстраиваясь в строки стихотворения на русском языке.

Мы ходим по кругу

В поисках чуда.

Мы, мертвые с неба

Жизни заслуга.

Квадрат начерти

Мы посмотрим, что в нем.

Быть может, есть призрак

За каждым углом.

И старые волки

И юные козы

Боятся Всевышнего

Каждой угрозы.

Чего ты боишься?

Того, что не любишь?

Ты душу свою

Никогда не погубишь.

Прочитав стихотворение, Айсман недоуменно затряс головой и вновь перевернул обложку. Там уже не было ни концлагеря, ни эсэсовца в парадной форме, ни еврея. С глянцевой фотографии слащаво улыбались Дитер Болен и Томас Андерс, составляющие сентиментально-дамский дуэт "Модерн Токинг".

Взбешенный Айсман швырнул пластинку под ноги и ударил по ней каблуком. Потом он завертелся в поисках Моола, но того и след простыл.

В это время на другом краю площади Юра Солдаев рассказывал Ане о своих обменах. В целом они были не слишком удачными - например, вместо двойного концертного альбома "Лед Зеппелин" (правда, доведенного до отвратительного состояния) у Юры очутились "Вечный огонь Джими Хендрикса" без конверта и югославский двойник - саундтрек( фильма "Лихорадка субботней ночи" с Джоном Траволтой. Зато диск Элиса Купера "Добро пожаловать в мой кошмар" не только уцелел, но и обзавелся парой - пластинка "АС/DC" была обменена на другой концерт короля культуры макабра под названием "Люблю это до смерти".

Когда Аня и Юра увлеченно созерцали жуткую физиономию Купера на снимке, выполненном в лучших традициях стиля, к ним подошел Олег, хороший знакомый Юры (Аня лишь немного знала его). Они уже виделись сегодня раньше, и Олег продолжил прерванную деловую беседу.

- Слушай, ну так я обменяю тот "Назарет" исключительно из-за тебя. Если ты мне за него дашь свой "Уайтснейк"...

- Да понимаешь, "Уайтснейк" мне хотелось бы пока оставить... Уж больно хорош.

- "Назарет" хуже?

- Старик, не дави. И то хочется ,и это.

- Ситуация Буриданова осла! - хохотнул Олег. - Ладно, я меняюсь. "Назарет" не пропадет, а насчет "Уайтснейка" подумай.

Олег скрылся в толпе, и Юра обратился к Ане.

- У нас тут с Олежкой возникла идея... Хотели посидеть после тучи, принять по сто пятьдесят... Но у меня сейчас родители вернутся, у Олега тоже зарез. Можно к тебе? Твои-то на даче.

- Можно, - обрадованно согласилась Аня, которой претила перспектива одиночества. - А что, посидим... Закуска есть...

- Вот и отлично, - подхватил Юра. - Заодно и ты наши новые диски послушаешь.

- Только пойдем отсюда скорее.

- Почему? - удивился Юра.

Аня ответила неопределенным пожатием плеч и кислой гримасой, долженствующей обозначить усталость. Она не намеревалась растолковывать Юре, что именно ей не понравилось на туче, поскольку это касалось только её одной. А она была разочарована, она ожидала большего от встречи с людьми, увлекающимися полузапрещенной западной музыкой. Те же, кого она увидела... Во-первых, многие из них были попросту невежественными даже в том, что непосредственно относилось к их главному увлечению. Так, один не очень-то юный деятель следующим образом прокомментировал плакат с изображением известного музыканта:

- Это Билл Вуман((, самый главный из "Роллинг Стоунз"...

Аня не считала себя тонким знатком английского рока, но и ей было известно, что "самыми главными" из "Роллинг Стоунз" можно назвать Мика Джаггера и Кейта Ричардса, но никак не Билла Уаймена. А уж это "Вуман"!

Во-вторых, Аню удручал царящий на туче рваческий дух. Вместо равного товарищеского обмена дисками, информацией, впечатлениями каждый норовил урвать для себя пластинку получше, а взамен задвинуть похуже, а если кто-то и приходил сюда с открытым сердцем (конечно, были и такие), ловчил поневоле, иначе попросту остался бы с одним мусором. Но самым скверным было не это, а отношение к музыке, понятное из многочисленных реплик. Сама музыка была глубоко безразлична этим людям (за отдельными исключениями), здесь властвовали соображения своеобразного престижа. Новый диск, только что из-за границы... Обыватели, с тоской думала Аня, такие же обыкновенные обыватели, как и все прочие. Те гоняются за модными шмотками, а эти за модными в их кругу пластинками, вот и вся разница. Эти, пожалуй, хуже. Ведь шмотки не несут в себе изначально духовного содержания, и там ярмарка тщеславия по-своему честна. А здесь... Вон тот жизнерадостный толстяк может похвастаться дорого приобретенной пластинкой "Лед Зеппелин-4" в идеальном состоянии, но способен ли он понять и оценить поэтическое волшебство и философскую глубину "Лестницы в небо"? Да он и пытаться не будет.

Вынырнул сияющий Олег с пластинкой "Назарета" в руке.

- Вот, выменял, - провозгласил он тоном полного довольства. Радуйтесь, господин Солдаев, скоро этот шедевр достанется вам...

- Не так скоро, - отмахнулся Солдаев. - Олег, Аня поддержала нашу идею и готова предоставить убежище...

- Политическое?

- Алкоголическое.

Олег подмигнул Ане и спрятал пластинку в портфель.

- Ну что, идем? - он похлопал себя по карману, в котором, очевидно, покоилась будущая водка, пока в виде рублей. - Тут у нас дел вроде больше никаких ?

- Никаких, - согласился Юра, укладывая в пакет Купера.

Меломаны уже расходились, в сторонке Лейтенант обрабатывал пионера.

- Да ладно тебе, давай твой "Битлз" махнем вот на это... Для движения! Это новая волна, волну любишь?

- Я вообще-то рок люблю, - смущенно признался пионер. Ему неловко было отказывать легендарному ветерану.

- Ну, так это рок! - пластинка Лейтенанта представляла собой занудную эстрадную лирику. - Знаешь какой ? "И-Эм-Ай "фигни не пишет! Посмотри состояние - зеркало!

- Тут мелкий песок...

- Сам ты мелкий песок! Муха не сидела! А твой "Битлз", кому он нужен... Одного застрелили, остальным на пенсию пора... Я уж так, для движения... Тебе отличную музыку - я знаю, ты собираешь...

Юра, Олег и Аня не стали дожидаться финала захватывающей сцены, впрочем, он вырисовался вполне отчетливо. Троица неторопливо направилась в сторону гастронома.

- Аня, - позвал Юра.

- Да ?

- Я тут взял у ребят кое-что послушать до следующей субботы... Через неделю надо вернуть... Пойдешь снова со мной ?

- Нет! - твердо ответила Аня и спохватившись, добавила мягче. Институт ведь тоже не последнее дело и по субботам...

Юра пристально посмотрел на Аню, но промолчал.

8.

В начале февраля 1517 года каравелла "Эсперанса" под командованием капитана Рафаэля Родригеса потерпела крушение близ острова Ямайка, в трехстах милях к юго-востоку от Кубы, которой управлял в то время губернатор испанского короля Карла Пятого Диего Веласкес. В полуразбитом ялике, почти без пищи и пресной воды оказались тринадцать человек во главе с самим Родригесом. Десять дней утлую лодку носило по волнам Юкатанского пролива, пока не прибило к мексиканскому берегу. Из тринадцати моряков выжили лишь семеро... Они были схвачены индейцами майя под предводительством Хала-Кайяра и доставлены в город Чампотон. Правитель города Моч-Ковах приказал немедленно принести пятерых в жертву богам...

Жрецы раздели испанцев, раскрасили их тела голубой лазурью и под грохот барабанов поволокли к пирамиде со статуей-идолом наверху. Обсидиановыми ножами они искромсали пятерых пленников и вырвали их живые сердца. Кровью пульсирующих сердец жрецы обагрили ужасающую маску истукана, а затем содрали кожу с одного из убитых моряков и накинули её на плечи торжествующего верховного жреца, тут же исполнившего жуткий танец ликования. Тела испанцев разрубили на куски, сварили и сожрали.

За отвратительной церемонией (о высокая культура майя, священная корова историков будущего!) принуждены были наблюдать двое оставшихся в живых - Рафаэль Родригес и Мартос Санчес. Их очередь ещё не пришла. Великий правитель Моч-Ковах решил, что если их немного откормить, они станут более угодными богам (то есть пожирнее и повкуснее - хотя пятеро убитых также были предельно истощены, но первых жертв боги требовали незамедлительно, а теперь подождут). Испанских моряков заперли в каком-то доме, но им удалось разобрать стену и бежать в лес. Через месяц голодных скитаний они присоединились к экспедиции Франсиско Эрнандеса, прибывшей в Мексику на трех кораблях в марте 1517 года. Их история стала известна миру... Считалось, что капитан Рафаэль Родригес и остатки его несчастной команды первые европейцы, ступившие на землю майя.

Но это было не так.

В 1514 году с благословения Святого Престола к Его Величеству обратился Альваро Агирре, которого уже никто в Риме не хотел видеть епископом Толедо. Агирре предложил королю снарядить миссионерскую экспедицию в Мексику, с тем чтобы принести заблудшим народам свет христианства и отдать их под защиту испанской короны. Проект был принят, но держался в строгом секрете - так в случае неудачи было легче скрыть от мира позор поражения, а в случае успеха - ослепить блеском состоявшегося триумфа.

Агирре с головой погрузился в подготовку экспедиции. Возникло больше трудностей, чем он ожидал, и лишь в середине июля 1516 года прекрасно вооруженный отряд из ста человек высадился в Мексике с тридцатипушечного корабля "Испания". После тщательных рекогносцировок и допросов плененных индейцев (их языку долго пришлось обучаться, но без его знания было бы трудно в дальнейшем) отряд двинулся вглубь страны. Агирре вел своих людей не в могущественную империю ацтеков, где в столице Теночтитлан правил Монтесума, а на юг, к укрытому за густыми лесами и горными цепями городу, называемому на языке индейцев Городом Падающих Звезд. Ста человек было явно недостаточно, чтобы сразиться с ордами Монтесумы, но не только это повлияло на решение Агирре. Он отлично сознавал, что Теночтитлан вскоре будет завоеван испанцами, пришедшими следом, а делиться властью он не собирался ни с кем. К тому же индейцы так завлекательно рассказывали о неисчислимых богатствах Города Падающих Звезд! Если и существовало Эльдорадо, оно находилось там...

Спустя два месяца отряд Агирре, поредевший на треть из-за коварных засад, нападений хищников, неведомых болезней и укусов ядовитых змей и насекомых, достиг цели. Обманом проникнув в город, испанцы атаковали дворец правителя. Победить сразу им не удалось, но в несколько кровавых дней они подавили всякое сопротивление защитников дворца и горожан, коим нечего было всерьез противопоставить огнестрельному оружию свирепых чужеземцев. Город, полный золота и соблазнов, лежал у ног Альваро Агирре, взывая о пощаде, а в великолепных храмах вместо разбитых идолов поднялись католические кресты.

Казалось бы, самое время отправить королю донесение о победе и присовокупить к нему сундуки с мексиканским золотом... Однако не тут-то было. Агирре вынашивал другие планы и охотно делился ими. Большинство его сподвижников с готовностью соглашались; те, кто протестовал или колебался, таинственным образом умирали.

Итак, сведений о судьбе экспедиции Агирре в Испании не дождались, а вскоре и забыли о ней, ибо громкие подвиги Кортеса отодвинули в тень первую попытку цивилизаторской миссии в стране идолопоклонников. Между тем Альваро Агирре стал единоличным и безраздельным властителем Города Падающих Звезд. Исключительное стратегическое положение города, труднодоступного в силу природных условий и удобного для обороны, позволяло новому императору не слишком беспокоиться о происках остального мира, будь то враждебные индейцы или испанцы. И впрямь, нападения на город случались нечасто, отражались с легкостью, а уцелевшие воины противника пополняли армию Агирре, платившего не скупясь.

В безопасной изоляции Альваро Агирре мог ощущать себя властелином Вселенной - если близко нет ничего, кроме Города Падающих Звезд, все далекое можно попросту игнорировать. Но он был достаточно умен и дальновиден, чтобы не замкнуться в стенах собственного государства. Сначала его корабль "Испания" (переименованный в "Неугомонного Скитальца"), а потом и другие корабли, построенные посланцами Агирре в уединенных бухтах, отправлялись в загадочные путешествия. Они увозили золото, долженствующее стать в будущем основой влияния Агирре в разных странах, и привозили известия о географических открытиях, о нравах и обычаях народов, о событиях в различных частях света, привозили книги, а иногда и людей, с которыми подолгу беседовал император. Некоторые покидали Город Падающих Звезд с секретными поручениями, щедрыми авансами и надеждами на ещё более щедрое вознаграждение впоследствии. Другим, увы, не суждено было расстаться с государством Агирре.

С медленным течением лет прежние соратники инквизитора из Толедо старели и умирали, их место занимали новые - индейцы и европейцы, но и они уходили в свой срок. Не старел, не дряхлел, не менялся внешне только император. Его называли бессмертным, ему воздавались божеские почести, он затмил и самого Иисуса Христа, почитавшегося больше по традиции, как древний апологет не очень ясного и вдобавок полузабытого учения. Впрочем, по какому-то необъяснимому капризу Агирре отказывался от пышных титулов, он велел именовать себя просто дон Альваро.

Наступил 1586 год, семидесятый год абсолютной власти Альваро Агирре.

9.

ГОРОД ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗД

14 АПРЕЛЯ 1586 ГОДА

Слух пронесся над городом, как опустошительная гроза: сегодня будет принесена жертва, и она уже избрана. Тринадцатилетняя красавица Юма, дочь землевладельца Мок-Чампа, наречена божественному дону Альваро. Никто не посмеет коснуться её после живого бога, и её бросят в глубокий колодец, дабы она воссоединилась с духовным воплощением дона Альваро на небесах.

Жертвоприношения в Городе Падающих Звезд обычно сопровождались красочными ритуалами. Агирре избегал мелочного вмешательства в индейские обряды, и постепенно жрецы возродили прежние культовые действа. Единственное отличие заключалось в том, что теперь вместо идолов в храмах стояли распятия, и никто не мазал их кровью.

В большом зале императорского дворца, воздвигнутого пятьдесят лет назад по приказу властителя на руинах прежнего, тогда же разрушенного, жарко мерцали угли в каменной пасти огромного изваяния, изображающего ягуара в атакующем прыжке. В угли был подброшен ароматический копаль, и сладковатый сизый дым извивался в воздухе. Агирре полулежал на белом каменном ложе, покрытом выделанной шкурой, изукрашенном вырубленными нефритовыми резцами узорами. Он выглядел усталым и скучающим; предвкушение назначенной на сегодня церемонии не возбуждало его. Уже сколько таких жертв принесено ему, какого угодно возраста, необычайной красоты, поодиночке и десятками сразу! Он предпочел бы вообще отменить сегодняшнее жертвоприношение, но что поделаешь, скипетр бога обязывает. Стоило ли добиваться власти, усмехнулся Агирре, удерживать её, чтобы запутаться в ритуальной паутине собственного величия...

У ворот трижды ударили в гонг, возвещая о приходе жреца. Агирре поднялся, он хотел приветствовать жреца стоя. По обыкновению правитель был одет в тонкую накидку с геометрическим орнаментом, а длинные волосы перехвачены синей лентой.

Молодой жрец Шим-Комбаль, из рода Орлов, вошел в зал и низко склонился перед императором.

- Божественный дон Альваро! - воскликнул он.

Агирре недовольно скривился.

- Долой божественного, - он махнул рукой. - Дон Альваро, сколько можно повторять... Ты пришел сыграть со мной партию в синто-го или что-то случилось?

- Случилось, дон Альваро. Шпионы доносят о подходе крупных сил испанцев с севера.

- И только-то? - пренебрежительно протянул император. - Разве на стенах города не больше пушек, чем на башнях Мадрида? Разве иссякли запасы свинцовых ядер для наших фальконетов? Разве не все наши воины отчаянно храбры и отменно вооружены?

Без сомнения, Агирре имел основания для уверенности в своих силах. Еще на заре его правления пушки с корабля "Испания" были доставлены в Город Падающих Звезд и установлены на стенах, а потом император научил поданных самостоятельно отливать орудия, изготавливать ружья и порох. А некий странствующий китайский монах, прибывший в Мексику на "Неугомонном Скитальце", поведал о способах изготовления более мощной взрывчатки, как, впрочем, и о вещах не столь приземленных. Продолжительные ночные беседы с этим китайцем, отправившимся затем обратно в свою Поднебесную страну, заставили Агирре о многом задуматься, и сейчас он все чаще вспоминал их.

- Мы вооружены превосходно, - согласился Шим-Комбаль, - но на этот раз, боюсь, нам не выстоять. По донесениям шпионов, испанские власти чрезвычайно раздражены существованием независимого города. Против нас не менее пяти тысяч солдат, и ведет их брат губернатора дон Монтехо Вильяс... Помимо того, не имея достоверных сведений о нас, испанцы распаляют свое воображение домыслами о нашем золоте... Они настроены очень, очень решительно.

На губах Агирре заиграла неуловимая улыбка. Золото? О да, оно было здесь. Есть и теперь, но не в том количестве, чтобы удовлетворить непомерные аппетиты дона Монтехо и присных.

- Мне нужно подумать, - сказал Агирре после непродолжительного молчания. - Пойду пройдусь... Хочешь меня сопровождать или тебя больше занимает подготовка к церемонии?

- Если божественный позволит...

- Прекрати.

- Если дон Альваро позволит, я присмотрю за последними приготовлениями...

- Как угодно, Шим.

Вместе они вышли на террасу дворца, Шим-Комбаль поклонился императору и поспешил в город. Агирре медленно спустился по ступеням широкой лестницы и направился в противоположную сторону.

Он шел вдоль маисовых полей, где крестьяне падали ниц, завидев императора, вдоль каменоломен, где рабы нефритовыми зубилами вырубали из скалы громадные камни для строительства, вдоль городского базара, где при его появлении все замирало и торговцы перцем, медом, перьями редких птиц, деревянными игрушками становились на колени с низко склоненными головами. Он шел мимо храмов, где индейцы исповедовались в своих грехах распятиям точно так же, как раньше идолам, прокалывая себе язык рыбьей костью в качестве епитимьи... И мимо других, лечебных храмов, украшенных каменными пернатыми змеями. Там внутри, в прохладном полумраке, лекари готовили снадобья, сушили травы и листья, раскладывали по полкам осиные гнезда и сыпали черные бобы на глиняные жаровни... Агирре проходил мимо храмов-школ, где жрецы учили детей писать слова на бумаге из коры фикуса, мимо колонн с барельефами, мимо пирамидальной обсерватории... Он шел неторопливо, во власти многотрудных размышлений, он смотрел на свой город, прощаясь.

Церемония началась, когда солнце склонилось над усеченной вершиной главной пирамиды Города Падающих Звезд. Агирре сидел на верхней площадке рядом с Шим-Комбалем; далеко внизу жрецы вели девушку вдоль широкой улицы, где вынужденно ликовал охваченный суеверным ужасом народ. Процессия двигалась от стадиона для игры в мяч, возглавлял её жрец в красно-черно-голубом одеянии, размахивающий жезлом, ощетинившимся хвостами гремучих змей. Били барабаны, ревели трубы, стрекотали трещотки, дым копаля струился из фигурного золотого сосуда. На поясе обнаженной красавицы светилась красная ракушка - знак девственности.

Суматошная музыка смолкла, и жрец повел девушку по девяносто одной ступени пирамиды. Когда Юма остановилась перед Агирре, ей поднесли напиток с перцем и масло из плодов какао и кукурузы. Юма сделала глоток напитка, положила маленький кусочек масла на маисовую лепешку, откусила край и проглотила. Музыка громыхнула вновь, и на площади принялись извиваться одурманенные наркотическими соками трав танцоры.

Шим-Комбаль взял кисть из перьев птицы кетсаль, окунул в лазурь, нанес извилистые полоски на грудь и бедра Юмы. Потом он надел на неё нефритовое ожерелье, браслеты с бирюзой, украсил тяжелыми серьгами уши... В таком виде юную красавицу надлежало доставить во дворец императора, а городу предстояло продолжать веселье до полуночи, когда зажгут костры у жертвенного колодца.

Агирре едва дождался конца ритуала, занятый совсем иными мыслями. Одинокий и страшный, он быстро спустился с пирамиды и двинулся ко дворцу.

Юма раскинулась на ложе в полутьме, глядя на живого бога широко открытыми глазами. Она улыбалась, но в её взгляде отчетливо читались смертельный страх и затаенная боль.

Несколько мгновений Агирре молча стоял над ней, потом безразлично произнес:

- Иди. Жертвоприношение не состоится. Колодец останется сегодня голодным. Передай жрецам, что дон Альваро отпустил тебя. Выходи замуж, рожай детей - такова моя воля. Пусть раздают людям чаши с праздничной кукурузной пеной... Повелеваю веселиться до утра.

Еще не веря в чудесное спасение (такого никогда не бывало!) девушка вскочила и осторожно попятилась к выходу, не сводя с Агирре испуганных глаз.

- Да, вот ещё что...

Юма замерла как вкопанная.

- Пусть найдут Шим-Комбаля и прикажут ему прийти сюда. Что ты стоишь? Я должен повторять дважды?

После того, как девушку будто ветром сдуло, Агирре со странной горькой улыбкой, обращенной глубоко вовнутрь, зашагал к дальним покоям дворца, где по его проекту были устроены потайные комнаты. Он привел в действие примитивную автоматику - систему противовесов вроде тех, что применялись в ловушках египетских пирамид - и каменная плита с высеченным на ней символом императора тяжело сдвинулась в сторону. С зажженным светильником в руке Агирре миновал подряд три небольших помещения, отодвигая плиты. В четвертом помещении, совсем маленькой камере, целиком вырубленной в скальном блоке, он остановился.

Здесь хранилось то, что Агирре ценил превыше всего золота Мексики рукописи Кассиуса и Ксемвла, бережно уложенные в дорожный сундучок с бронзовой ручкой. Там же лежала и золотая монета, которой Марко Кассиус нацарапал на стене подвала сакраментальное SAPIENTI SAT. Агирре и сам не знал, зачем сохранил её.

Для Агирре, периодически возвращавшегося к попыткам разгадать тайну старого алхимика, давно уже было ясно, что задачу не решить только математическими методами. Путь к ответу пролегал через постижение неких более общих истин - эзотерических или эмпирических, Агирре не мог пока сказать. Может быть, через изменение статуса сознания... Но если Агирре искал подобное изменение в искушениях власти, богатства и чувственных наслаждений (впрочем, искал ли?), тогда он жестоко ошибался. А власть, сама по себе... Неограниченная власть и её атрибуты могли иметь самодовлеющее значение для человека, скованного рамками среднего времени жизни например, для Юлия Цезаря, которому и этого времени не дали, дабы воплотить все задуманное. Альваро Агирре находился в принципиально ином положении там, где другие завершали путь, он его начинал.

Сегодня ночью он навсегда покидал Город Падающих Звезд. В заливе его ждал недавно построенный корабль с надежной командой и опытным капитаном... Нет, Агирре не бежал от надвигающейся армии дона Монтехо. Он знал, что сумел бы либо отразить нападение, либо договориться с противником... Но его больше не интересовало то, что будоражило и влекло в течение семи десятилетий. Он испытывал разочарование, опустошенность... И жажду.

Взяв сундучок, Агирре вернулся в зал, где ожидал его Шим-Комбаль.

- Я отправляюсь в дорогу, - сухо сказал император.

Субординация не позволила жрецу выразить удивление.

- Кого дон Альваро прикажет оповестить о вхождении в его свиту?

- Никого. Я возьму только маленький отряд из двадцати воинов Хорлона. Мы идем к побережью, потом я отплыву на корабле.

- Когда дон Альваро прикажет готовиться к его возращению?

- Никогда. Я не вернусь.

Вот теперь на лице Шим-Комбаля отразилась сложнейшая гамма чувств - от подлинного потрясения до страха. Да, любой правитель мог умереть, быть низвергнутым, отречься от трона, уйти в изгнание, скрыться от врагов... Любой, но не дон Альваро, бессмертный живой бог! Он олицетворял Вечность, и неожиданно для Шим-Комбаля Вечность подошла к концу.

- Но как же... - растерянно пробормотал молодой жрец.

- А, дон Монтехо? - Агирре пожал плечами. - Как хочешь. Я назначаю тебя своим преемником, вот и действуй. Можешь сразиться с ним или присоединиться к владениям испанской короны. Правда, во втором случае тебе самостоятельно править недолго, но не думаю, чтобы дон Монтехо особенно тебя притеснял. Без тебя ему не справиться, не удержать народ в узде. А тебе в конце концов какая разница, как зовут того, кто отдает приказы - дон Альваро или наместник дон Монтехо Вильяс...

Покидая город, Агирре понимал, что оставляет за собой шлейф легенды о загадочном человеко-боге доне Альваро, правившем семьдесят лет и причудливо соединившем католицизм с индейскими ритуалами. Он понимал, что историки будут тщетно ломать себе головы над преданиями о нем, напишут десятки толстенных книг и даже не приоткроют завесу... И он понимал также, что это произойдет много позже, когда его будут рассматривать как мифологическую фигуру наподобие Кецалькоатля. Эти мысли забавляли его, но проносились мельком и рассеивались без следа, как дымок копаля над веселящимся Городом Падающих Звезд. По - настоящему Альваро Агирре занимало совсем другое начало его нового пути.

10.

МАЙ 1984 ГОДА

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Случилось так, что после тучи в квартире Ани Даниловой оказались не трое, а четверо, включая хозяйку. Возле гастронома Юра, Олег и Аня встретили Максима Долинского, общего знакомого, уехавшего учиться в Москву и теперь изредка наезжавшего в родной город. Аня недолюбливала Максима, считая его отчасти занудой, отчасти циником, отчасти самозванным ментором. Однако соскучившийся по приятелям Долинский, что называется, плотно сел на хвост и отделаться от него было невозможно.

Как Юра, так и Максим неоднократно навещали Аню и раньше, а вот Олег попал к ней домой впервые и с любопытством оглядывал её комнату, расположенную в углу обширной квартиры с высокими потолками. Такие квартиры - просторные, основательные, удобные - имелись по преимуществу в домах постройки тридцатых годов, именуемых сталинскими, к которым относился и дом, где жила Аня с родителями.

В комнате девушки внимание главным образом привлекал письменный стол громоздкий и старомодный, соломенного цвета, с множеством ящиков различных размеров. Стол выглядел так, словно был намного старше приютившего его дома - возможно, так дело и обстояло. На столе лежало несколько тетрадей, одну из них Аня поспешно сунула в ящик.

Возле другой стены возвышалось солидное зеркало с низким подзеркальным столиком. На столике Олег увидел перламутровую вазочку с голубем, фарфоровую статуэтку (мальчик с гроздью винограда), зеленый флакон духов с крышкой-розой, серебряную пудреницу, разрисованную эмалевыми васильками. В резной деревянной шкатулочке Аня держала всевозможные шпильки, заколки и прочие совершенно необходимые вещи, а пуговицы жили рядом в плоской круглой шкатулке. Итальянский косметический набор "Пупо", подарок дяди ко дню рождения, соседствовал с разноцветными футлярчиками губной помады, один из них был даже французским, но судя по их виду, Аня пользовалась ими редко. За цветастым забором помад сидели у зеркала на краю столика две маленькие мягкие игрушки: серая собачка с висячими ушами и забавным взглядом косых глаз и желтая черепашка, неразлучные друзья. Собачку Аня окрестила в честь популярного сладкоголосого певца - игрушечный щенок получил имя Хулио Иглесиас, сокращенно Хуль. Черепашку звали Зямка, и у этого имени была интересная история. Когда-то, возвращаясь с дачи в электричке, Аня играла с отцом в игру под названием "балда". Суть игры заключалась в том, чтобы к заданной букве прибавлять по очереди другие, спереди или сзади. Проигрывал тот, кто был вынужден закончить осмысленное слово. Начали с буквы М. Аня смело сказала "ЯМ" - в полной уверенности, что отцу придется завершить слово "ЯМА", а он неожиданно ответил "ЗЯМ". "Что за зям такой?" - изумилась Аня. "Имя есть такое, - пояснил отец, - уменьшительное от Зиновий, Зяма. Актера Гердта знаешь? Вот его так зовут". Аня рассмеялась. Они ещё долго дискутировали по поводу того, кто выиграл раунд "балды" и подтрунивали друг над другом. Потом имя Зяма (Зямка, Зямочка, Зямушка, Зямчик) было подарено игрушечной черепашке.

Олег, разумеется, обо всем этом не знал, да и не было ему дела до Аниных любимых игрушек. С подзеркального столика его взгляд перебежал на устилающий пол кирпично-красный ковер, потом на кровать, укрытую шахматным желто-коричневым пледом, и задержался на книжных полках. Тут были Драйзер, Фейхтвангер, Булгаков, Арсений Тарковский, а также дореволюционное издание книги Ницше "По ту сторону добра и зла", купленное в "Букинисте" за шестьдесят пять рублей. Много русской и зарубежной классики, а современных авторов представляли в основном французские бунтари-авангардисты, издаваемые мизерными тиражами с пространнейшими комментариями, чтобы советский читатель, не дай Бог, чего не подумал (и вообще ни о чем не думал). Далее шли Фолкнер, Кнут Гамсун, Ремарк, три Манна - Томас, Генрих и Клаус, а замыкали книжные ряды томики Аниного детства - "Волшебник Изумрудного Города", Жюль Верн, Уэллс, Конан-Дойль...

Рядом с книгами стояли пластинки, классика (Моцарт, Вивальди) и лицензионные диски фирмы "Мелодия" - Кенни Роджерс, "Абба", "Би Джиз", Луи Армстронг, Элла Фитцджеральд. На тумбочке примостился стереопроигрыватель "Вега", а возле него - непрезентабельный кассетный магнитофончик "Спутник".

Над книжными полками висела картина с изображением окна, где сияла луна в фиолетовой ночи, и неподалеку от картины - три карандашных портрета, выполненные в единой манере, резкими, смелыми штрихами. Олег равнодушно скользнул по ним взглядом, а вот Максима они заинтересовали.

- Этих работ я раньше не видел... Пастернака и Булгакова узнаю, - он указал пальцем на первый портрет, затем на третий, - а кто им составляет компанию?

- Бальмонт, - просто ответила Аня.

- Да, да... Какая необычная манера... Кто художник?

- Задецкий. Я попросила, он нарисовал...

- Ого! - Максим встрепенулся, услышав известное имя. - Так ты с ним знакома?

- Чуть-чуть...

Во время этого обмена репликами Олег продолжал глазеть по сторонам. На столе он узрел фотографию в рамке - Аня в обнимку с широко улыбающимся полноватым мужчиной средних лет. Это был ленинградский дядя Ани, Александр Львович Штерн. Рамку для фотографии смастерил Анин дед, любивший Штерна почти так же сильно, как внучка. Снимок наклонно прислонялся к настольной лампе под волнистым малиновым абажуром. Когда Аня зажигала эту лампу по вечерам, комнату заполнял мягкий и теплый свет, а стены казались розовыми...

Юра и Олег, с разрешения Ани, включили проигрыватель и занялись прослушиванием добытых на туче дисков. Точнее, не прослушиванием, а нетерпеливым знакомством: каждая пластинка звучала по две-три минуты, в течение которых оценивалось состояние (первичная визуальная оценка часто бывала ошибочной), качество записи, глубина обнаруженных царапин, проверялось наличие или отсутствие так называемых "вертолетов" (не всегда видимых глазом горизонтальных деформаций дисков). Собственно слушание музыки или, по привычному термину меломанов, "въезд" в неё откладывалось на потом, на сладкое... И порой так и не наступало до следующей тучи, когда пластинка вновь обменивалась или продавалась, пролежав неделю бездвижно.

На кухне Максим помогал Ане доставать рюмки, тарелки, готовить нехитрую закусь - резать хлеб, колбасу, открывать банки с помидорами и огурцами. Так как никто из троих ребят не закладывал за воротник (а уж Аня и вовсе пила чисто символически) взяли только одну бутылку "Русской" водки - правда, в семьсот граммов. Пока сооружали закуску и сервировали раскладной столик в комнате Ани, Максим держал блистательные речи об искусстве в силу реализации механической потребности производить впечатление. Аня вежливо кивала, восхищалась в нужных местах. Один раз она попала впросак и восхитилась не там, где следовало, за что была наказана слегка раздраженным разъяснением.

- Поставьте, пожалуйста, Кенни Роджерса, - попросила Аня, морщась от воплей какого-то визгливого солиста с очередной пластинки Олега.

- Желание хозяйки - закон! - провозгласил Юра.

Кенни Роджерс хрипловатым баритоном запел о женщине по имени Люсиль, бросившей мужа с четырьмя детьми.

Сели за стол, налили по первой. Разговор под "Русскую" и Кенни Роджерса легко скакал по верхушкам, увертливо маневрируя мимо всплывающих тем.

- Николай Задецкий - отличный художник, но ему не хватает школы. Вот Барятин...

- Коммунисты во всем виноваты. Душат всех. Знаете, у КГБ девиз из Пушкина? "Души прекрасные порывы!"

- Патриотизм - это коллективный эгоизм...

- Тарковского видели?

- А вот за кордоном можно какие хочешь фильмы делать.

- Если деньги есть.

- Наливай...

- Гришка говорил, когда его родители приехали из Чехословакии...

- Дай помидорчик...

- На диамате я всегда засыпаю.

- Маркс и Энгельс...

- Слушайте анекдот. Просыпается утром Брежнев...

- Штанов из голубого вельвета не бывает.

- В Москве про шмотки только лимитчики говорят...

- Да ладно, какая новая политика...

Уровень огненного напитка в бутылке понижался. Аня молча внимала беседе, которую водка все же шатко стабилизировала. Кенни Роджерса сменил "Назарет", за ним последовал Элис Купер... Ане вдруг показалось, что в окне подмигнул черный глаз Моола.

- Просто они утратили веру, - говорил Олег, - нормальную человеческую веру в себе подобных...

- Кто? - спросил Юра.

- Особи, наделенные незаурядным умом и несчастливой участью, наставительно промолвил Максим. - Вера биологически необходима...

- Сублимация...

- Ты уверен, что правильно понимаешь это слово?

- Люди часто разговаривают лишь для того, чтобы подтвердить свою способность разговаривать. Миллионы бессмысленных диалогов...

- Идеально духовного существа быть не может, - гнул свое Максим. - Дух взлетает, когда тяготит бренность тела...

- А тебя что толкает к самосовершенствованию? - поинтересовался Юра.

- Тщеславие. Ну, не любовь же к ближнему... Пошлая жизнь ставит необходимым то, что противно духу. Зачем быть умным? Культурным? Честным? Природа этого не требует. Зато путь к совершенству укорачивается... И гордость не задета, и есть силы противостоять другим людям.

- Зачем противостоять? Их надо любить.

- Я не люблю людей, - заявил несколько захмелевший Максим. - За что? Им нужно одно, мне другое...

- У меня горе, - неожиданно признался Олег. - Давайте выпьем...

- Какое горе? - сочувственно спросил Юра, наклоняя бутылку над рюмками.

- Любимая девушка на моих глазах целовалась с другим...

- У тебя денег нет, - отрубил Максим. - А девушки будут целоваться с теми, у кого их полно. Вот все, что им нужно.

Бог мой, подумала Аня. Неужели он действительно так считает? Вроде бы неглупый человек, а впадает в столь распространенный грех обобщений...

Будто подслушав её мысль, Максим улыбнулся ей.

- О присутствующих не говорим...

- Может, ты и прав, - грустно сказал Олег. - Деньги, вещи... Коммунистический идеал: каждому - по потребностям!

- Коммунисты - жалкая кучка людей. Они что, вечны? Будут новые партии, новые споры о том, что лучше...

- А мы, как подопытные животные, - вставил Юра.

- Так что же лучше? - рассеяно произнесла Аня, думая о Мооле. Материализм, идеализм?

- Как всегда, что-то среднее.

- А что лучше, - проговорил Олег, уставившийся на бутылку, - религия или атеизм? Таблетка от нервов или Бетховен для души?

- Нашелся любитель Бетховена, - хмыкнул Юра. - Ты хоть пятую симфонию-то слышал? Не три минуты в диско-версии Уолтера Мэрфи, а полностью?

- Ты много слышал, классик, - обозлился Олег.

- Брэк, - встрял Максим. - Не переходите на личности. И кстати, пора спросить: дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?

После этих слов, за которые Аня была благодарна Максиму, начали собираться, тем более что бутылка все равно опустела. Юра хотел остаться, чтобы помочь Ане убрать посуду, но она сослалась на недомогание и желание прилечь.

Обрывочный разговор продолжался в прихожей.

- Человек придумал кучу условностей, ненужных представлений, а когда запутывается, создает ещё новые, и тут уж запутывается окончательно...

- Человек - животное, возомнившее себя разумным, и того хуже Господом Богом...

- Без цивилизации никак. Кротовая нора, воронье гнездо - тоже цивилизация...

- Цивилизация...

- Человечество...

- Смысл жизни...

- Юра, - внезапно спросила Аня, уже открывая дверь, - а в чем ты видишь смысл жизни?

- В тебе, - выпалил Юра и покраснел.

- Вот как? - чрезвычайно удивленно произнесла Аня. - Ты видишь смысл жизни во мне?

Юра как будто намеривался что-то ответить, но Олег затрещал о пластинках, а Максим одновременно - об экзистенциализме, и Юра только открыл и закрыл рот.

Проводив гостей, Аня вернулась в комнату и опустилась на кровать. Ребята пробыли у неё не слишком долго, но Аня ощущала усталость, её утомила их болтовня. О чем они говорили? В сущности, ни о чем. Посмотреть со стороны - достаточно развитые молодые люди затронули важные темы... Но ведь за этим ровным счетом НИЧЕГО НЕТ! Олег, Максим - ладно, малознакомые, безразличные Ане персонажи. А Юра, почти неспособный поддержать беседу даже на их уровне? Кто он такой, Юра Солдаев? Хороший парень... Ну да. Когда о человеке нечего сказать, прибегают к последнему оправданию: "Зато он хороший парень". Студент пединститута, будущий учитель - словесник...

Не раздеваясь, Аня легла на спину, прикрыла глаза. В полудремоте ей не то смутно припоминалась, не то грезилась какая-то давно прочитанная или приснившаяся рукопись и почему-то зеленая гусеница на тонкой шелковинке... Вереницы ярких огней, зеркальными коридорами убегающие в бесконечность... А над ними или за ними нечеткий контур плохо различимого лица - благородного лица седого старого человека. Он словно... Да, словно стоял за прилавком, но отнюдь не был похож на продавца. Кто он? Аня не видела его раньше, безусловно не видела.

... На следующее утро улицы города вновь окутал туман, и Аня записала в своей тетради такое стихотворение.

Свежий по улице стелет туман,

Дождь прилетает нежданно и вкрадчиво

И нескончаемо, издалека

Ветки качает, немножечко пьян.

В блеске земля,

Вздох на рыхлых обочинах,

Радость со страхом в слезах утонуть

И не напившись покоя, уснуть.

Призрачный миг,

Миг покоя и шелеста,

Капли слетают, как мысль о любви

И зацепившись за веточки, тают.

11.

КИТАЙ

1603 ГОД

Воздух сгущался, и плоскость равнины делила мир пополам.

В верхней, полусферической части разделенного мира плавало одинокое безумное солнце, то белое, то оранжевое, то золотое, то красное. В нижней, под ногами путника, был песок, только песок. С каждым шагом он пересыпался, шуршал, поскрипывал... Возможно, думал путник в давно потерявшем всякий цвет истрепанном одеянии, вот именно здесь человеческая нога впервые ступает на этот песок.

Убийственный жар, льющийся с неба, своей золотистой густотой напоминал лучшее вино с виноградников Толедо, и он уплотнялся до такой степени, что становился почти осязаемым, воплощался в вязкое облако перед глазами, исторгающее голубые искры. Путника - босого, с выбритой головой - оглушал звон в ушах, он то и дело останавливался, точно придавленный собственной тяжестью.

Песчаная равнина, раскаленный купол неба - пусто и торжественно, как в заброшенном храме, куда никто не приходит, ибо пришедший будет смят и уничтожен всеподавляющим величием. "Вот храм, - бормотал путник, - зачем их строить, все уже есть, великолепное и отвратительное". За этой мыслью появлялись другие... Сейчас путник не ценил их, ибо ЗАСТАВЛЯЛ себя думать. Он двигался, не имея воли делать усилия, в отчаянии, какое могло быть свойственно ползущим потерявшимся муравьям.

Солнце клонилось к горизонту. Вдали показались холмы, среди которых пряталась скромная хижина старого Учителя. Путник смотрел на них с горечью вместо радости. "Увы, нет ничего непредсказуемого"...

Он возвращался - теперь он мог вернуться, пристанище уединения и раздумий больше не было его домом, как не принадлежало ему имя Альваро Агирре. В аскетичных бдениях и осмыслении уроков Учителя он заслужил иное имя - Дао Линь, и теперь он возвращался, чтобы продолжить учиться.

"Желтое море песка, я плыл с тобой", - вспомнил он строку никогда не существовавшего на свете поэта. Долго, очень долго будет он хранить в памяти свое возвращение, длинный путь между небом и землей, под самым солнцем. "Прощай, царица тоски", - говорил пустыне Дао Линь.

Солнце садилось, а холмы неотвратимо приближались. Поражающая в сердце грусть скользила над песком в медленно остывающем воздухе. Жар обращался в холод.

12.

Да Ши( сидел на циновке, с закрытыми глазами, прямо напротив Дао Линя. Он молчал; от двух курительных благовонных пирамидок справа и слева от Учителя поднимался сизый дымок. Конусовидные пирамидки были возжены во славу нескончаемо великого Будды Майтреи - Будды Будущего.

- Итак, ты вернулся, - тихо сказал Да Ши, не открывая глаз. - Можешь ли ты теперь утверждать, что постиг Дао?

- Нет, учитель, - почтительно ответил Дао Линь. - Путь человека не отличен от пути мира. Мудрецы книжного знания преумножают глупость мира, а человек, слившийся с универсальным путем и законом всех вещей, движется вместе с миром. Невозможно постичь Дао, ибо Дао есть движение, Дао есть путь.

- Хорошо, - Да Ши удовлетворенно кивнул. - Лао Цзы говорит, что Дао, выраженное словами, не есть постоянное Дао, и Дао, выходящее изо рта - не более чем звук. Ты изучал "Дао дэ цзин", канон Пути и Благости. Осознал ли ты до конца этот трактат, готов ли следовать ему?

- Я не осознал его до конца, - произнес Дао Линь, последовательно отвечая на оба вопроса, - но я готов следовать ему.

Да Ши неожиданно лукаво улыбнулся, взглянув на ученика из-под прикрытых век.

- Уже неплохо, - прошептал он. - Ведь в сущности весь даосизм, хотя и относится к Лао-Цзы с почтением, следует совсем другим правилам.

- Что?! - Дао Линь, научившийся при любых обстоятельствах оставаться невозмутимым и никак не показывать своего удивления, не смог тут сдержаться.

- Да, да, - учитель поднялся, взял чашу, сделанную из тыквы, отпил из неё и поставил чашу на место. - Мы получили учение, но способны ли мы как следует разобраться в нем? Китайскому сознанию больше свойственно стремление комментировать и упорядочивать, нежели доискиваться истины.

- Но, Учитель, - осторожно возразил Дао Линь, - полной истиной все равно никто не может обладать.

- О, разумеется, - Да Ши наклонил голову. - Речь идет не о постижении абсолютной истины, а о том, чтобы исправить некоторые ошибки. Мы не уловим в ладони окончательный смысл, но согласно пути Дао мы отсечем заблуждения.

Дао Линь посмотрел на учителя с затаенной тревогой. Он понятия не имел, о чем идет речь.

- Я уже стар, - продолжал Да Ши, - и скоро умру. Ты подошел к сути Дао ближе других моих учеников, ты истратил больше душевных сил. Ты имеешь право знать.

- Знать что, Учитель?

- Тайну жизни и смерти человека. Она заключена в каноне "И цзин", в Книге Перемен.

- В Книге Перемен? Но она...

Усталым жестом Да Ши остановил ученика.

- Подожди. Расскажи мне, что ты знаешь о каноне "И цзин". Возьми книгу, вот она.

- Мои представления о ней, Учитель?

- Нет. Ничего не домысливай. Говори так, будто ты юноша, отвечающий выученный урок.

Осторожно, как хрупкую драгоценность, взяв книгу, Дао Линь заговорил.

- Канон Перемен, или Канон о простом, был создан в глубокой древности... Разделы, называемые "Цы", суждения, составил правитель Вэнь-ди, а приложения к суждениям - Чжоу-гун. Центральная часть, Чжоу-и, Круговорот изменений, представляет собой ряд символов из целых и прерывистых черт. Целая черта символизирует темное женское начало инь, прерывистая - светлое мужское начало ян. Они не противоположны, они дополняют друг друга и достраивают мир до целостной картины. Фигура из трех целых линий означает небо, творчество, крепость, из трех прерывистых землю, исполнение, самоотдачу, целая между прерывистыми - опасность, воду, погружение...

- Довольно, - перебил Да Ши. - Вижу, ты прекрасно изучил книгу. Но в чем её сущность?

- Это гадательная книга. В древности гадали на листьях эвкалипта. Их раскладывали, разделяли, отбрасывали лишние, чтобы получилось шесть коротких и шесть длинных, и тогда...

Взмах руки Учителя прервал ответ Дао Линя.

- Гадательная книга! - с презрением воскликнул Да Ши. - И всего-то? Так ты полагаешь, что великие мудрецы древности, составившие "И цзин", быть может, сам Фуси, придумывали суетное развлечение для невежд?

Дао Линь смущенно молчал.

- Это не ГАДАТЕЛЬНАЯ книга, - выразительно сказал Да Ши. - Она таковой считается... Это и есть та ошибка, которую я хочу исправить, по крайней мере в твоем сознании. А ты... Может быть, ты пойдешь дальше. "И цзин" книга жизни... Возьми кисть, напиши иероглиф "и".

Выполнив просьбу учителя, Дао Линь застыл в терпеливом ожидании.

- На что он похож? - вопросил Да Ши.

- На спираль.

- Правильно. А если ты мысленно дополнишь иероглиф и вообразишь его не на плоскости, а в объеме, увидишь ДВОЙНУЮ спираль. Начало "И цзина", иероглиф "и", означающий перемены - это двойная спираль. Так древние мудрецы изображали основу жизни, и это не поэтический символ. Так действительно выглядит изначальная частица вещества, дающего начало всему живому. Она слишком мала, чтобы увидеть её, но её структуру можно вычислить и понять. Именно она определяет, каким будет ещё не родившийся человек, как будет вести себя, когда и от чего умрет - если, конечно, смерть его не будет насильственной... Но в этой малой частице существуют внутренние взаимосвязи. Их общее количество равняется шестидесяти четырем, как и число символов "И цзина", а основных типов четыре. Они соответствуют двум прерывистым линиям, большому инь, прерывистой над целой, малому ян, целой над прерывистой, малому инь, и двум целым, большому ян...

- Первооснова жизни, - пробормотал Дао Линь, пытаясь осознать услышанное.

- И не только. В "И цзине" скрыта первооснова всего, символика мировых изменений. Она не познана мной до конца... Вот почему я надеюсь, что ты пойдешь дальше меня.

Снова усевшись на циновку, Да Ши замер как статуя, а Дао Линь стоял с книгой в руке. Он переживал потрясение от прикосновения к великому, древнему, утраченному знанию, но и... Разочарование. Разве этого ждал он от раскрытия тайны жизни и смерти? Предположим, ему или кому-нибудь другому удалось бы полностью разгадать загадки "И цзина". Ну и что? Разве понять законы, управляющие рождением целых миров, значит постичь глубинную сущность явлений? Вовсе нет. Ответить на вопрос "как" менее важно, чем ответить на вопрос "почему". А ответа на этот последний вопрос не предлагает чистое знание... Дао Линь пришел в Китай за мудростью. Получил ли он её в конце трудных дорог? Искушения мудрости оказались столь же обманчивы, как искушения богатства и власти.

13.

Учитель Да Ши прожил ещё четыре месяца и угас тихо, как догоревшая свеча. Дао Линь, который все чаще в мыслях снова называл себя Альваро Агирре, задолго до смерти учителя готовился к тому, чтобы покинуть Китай. Да, он идет дальше... Но не в ту сторону, в какую мечтал направить его старый даос. Чтобы не огорчать Да Ши, Агирре не говорил ему об этом в последних беседах об "И цзине", универсальных мировых идеях, Дао и скрытом знании. Но когда учитель умер, ученик едва слышно произнес, склонившись над телом:

- Прощай, старик. Ты думал, что открываешь мне путь к тайне жизни... Что ж, теперь тебе известна тайна смерти. Суждено ли и мне проникнуть в нее?

Для Альваро Агирре неинтересен был более мир даосов, не понявших толком Лао-Цзы и низводящих его учение до примитивных догм; мир знахарей, гадающих по "И цзину" с помощью палочек и монеток; цивилизация, утратившая в своем прагматизме сложные и неоднозначные откровения древности. Но отправную точку нового пути он обрел именно здесь, в Китае, и этот путь вел к далеким островам Полинезии. Странствующий монах (один из неугомонного племени, представитель коего поведал Агирре в Городе Падающих Звезд о мудрых учителях-даосах) рассказал ему о путешествии на загадочный остров Кали-Боа и снабдил подробной, прекрасно изготовленной картой. Хотя монах наплел о Полинезии множество небылиц (реки цвета молока, женщины, приносящие детей от собак, двухголовые животные), в рассказе о Кали-Боа содержалось главное, что и заинтересовало Агирре. Там жили колдуны, посвященные в магические культы... Хотя и поверхностно прикоснуться к этим культам было заведомо не проще, чем постигать Дао, Агирре колебался недолго.

Он не мог сказать, что напрасно приехал в Китай, как и не мог сказать и того, что ничему не научился в Городе Падающих Звезд. Он шел вслепую, но он шел, ступень за ступенью. Знакомство с учением Лао-Цзы, где не было единого придирчивого Бога, а существовал лишь медленный и вечный путь познания, избавило Агирре от суетности и безапелляционности суждений, от сумбура в мыслях. Окончательно ли избавило или на какой-то период? Он не был уверен ни в том, ни в другом. Обыкновенный человек не успел бы за время жизни пройти круги власти и Дао; осознавая свою конечность, он бы и не захотел. Таким образом, Агирре не мог опереться на прецеденты, на опыт предшественников: никто из смертных не обладал его опытом. Но никому из смертных и не пришлось столкнуться с дерзким вызовом Марко Кассиуса...

14

1986 год

- А по-моему, муть вся эта литература, - лениво протянул толстый двоечник Басин. - Стихи, сказки... Все это не по-настоящему, а писатели все пьяницы.

Он обращался к соседу по парте, такому же двоечнику и лодырю, но его услышали все, в том числе и молодая учительница Анна Николаевна Данилова. По классу прокатились сдержанные смешки.

Акселерат Витя Стрелецкий, юный денди, в которого были тайно или явно влюблены девочки класса, дисциплинированно поднял руку.

- Стрелецкий, - произнесла Анна Николаевна строгим учительским голосом. - Ты хочешь прокомментировать выступление Басина?

Витя поднялся из-за парты и принял небрежно-элегантную позу.

- А что, Анна Николаевна... Давайте обсудим этот вопрос. Например, был такой писатель Эдгар По. Не из школьной программы, да ладно... Вот его пригласил однажды в гости Президент США - уж не помню, кто тогда был Президентом. Мистер По явился в Белый Дом с такой, простите, похмелюги, что даже плащ надел наизнанку. Так его к Президенту и не пустили. А Куприн? Знаете, какой о нем ходил стишок? "Если истина в вине, сколько истин в Куприне"...

В классе снова засмеялись, не удержалась от улыбки и Анна Николаевна.

- Садись, Стрелецкий, - она сделала отпускающий жест. - Ценю твою эрудицию по поводу вредных привычек великих, пусть и не из школьной программы. Только знаете, что по этому поводу сказал Пушкин, тоже, кстати, не трезвенник? Это из его письма к князю Вяземскому, об исчезновении записок Байрона... Цитирую. "Толпа жадно читает исповеди, записки, et caetera, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабости могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок - не так, как вы иначе!" Конец цитаты.

После этих слов установилась настороженная тишина. В свете развернутой партией и правительством бескомпромиссной борьбы с пьянством оправдание этого порока, пусть косвенное и со ссылкой на Пушкина, прозвучало в устах учительницы более чем странно.

- Так что же получается, - донеслось откуда-то с задней парты. - Им, выходит, можно то, что нам нельзя?

- Вам нельзя по возрасту, - вновь улыбнулась Анна Николаевна. - Да и во взрослой жизни злоупотреблять не рекомендую. Но смысл вопроса, насколько я поняла, в другом? Чадулин хочет знать, простительны ли великим людям недостатки, нетерпимые в людях обычных? Так, Чадулин?

- Так, - отозвался автор реплики.

- Я отвечу - да, простительны, потому что их недостатки - продолжение их достоинств. Эдгар По, между прочим, не только портвейн кушал, но и написал "Лигейю", "Падение дома Эшеров" и другие великолепные новеллы, которые очень советую почитать. А если достоинств у человека нет, недостатки пожирают его целиком и становятся его сутью. Тогда перед нами чудовище...

- Минутку, Анна Николаевна, - снова возник Стрелецкий. - По-вашему выходит, что люди делятся как бы на два сорта: получше, которым можно многое, и похуже, которым ничего нельзя?

- Именно так, - отчеканила учительница и добавила мягче. - И я очень рада, Витя, что ты употребил слово "многое", а не слово "все". Я говорю только о простительных слабостях вроде пьянства. Вот совершать подлости, например, нельзя никому, даже великим. Правда, они подлостей и не совершают по самой природе своей...

- Это ницшеанство, - не слишком уверенно заявил Стрелецкий.

- Вот как? Интересно, что ты знаешь о замечательном философе Ницше... Прочел десять строк в словаре о его реакционности? Лучше бы почитал его самого. Хочешь, я дам тебе его книгу "По ту сторону добра и зла"? Впрочем, почему же тебе одному... Я принесу эту книгу на следующий урок, почитаю вам вслух фрагменты, а потом все вместе обсудим, согласны?

Вместо ожидаемого хорового "согласны" в воздухе повисли несколько слабозвучных "да". Стереотип, впечатавшийся в сознание советских детей ("Ницше - идеологический предтеча фашизма"), сработал почти безукоризненно, и Анна Николаевна почувствовала это.

- Ладно, - сказала она. - Вернемся к первой части постулата Басина, о том, что стихи и сказки далеки от реальности. Кто-нибудь хочет поддержать это мнение? Поднимите руки. О, большинство... А кто хочет развить? Никто? Вам кажется, что тут и развивать нечего, настолько все ясно? Хорошо, тогда скажу я - например, об английском писателе Джордже Оруэлле. Да, да, понимаю, если что-то и слышали о нем, то ничего лестного... Он не только не из школьной программы, он пока вообще не переведен на русский язык, и его сказку "Ферма животных" я прочла по-английски. Сказка о том, как на одной ферме животные подняли бунт и прогнали хозяев - людей, чтобы жить без их власти свободно и счастливо... А потом одни животные стали угнетать, убивать, уничтожать других во имя уже своей, более страшной, тоталитарной власти. И вот эта в общем-то нехитрая сказочка препятствовала приходу тоталитаризма в Европу и по-своему повлияла на судьбы мира...

Анна Николаевна обвела взглядом притихший класс и продолжала:

- Что касается стихов, они как правило не столь однозначны и остронаправлены. Есть и такие, но это в основном плохие стихи. Предназначение поэзии в другом. Стихи будят чувство и ведут от чувства к мысли, помогают эмоционально осознавать значение жизни, смерти, любви... И раз уж мы сегодня окончательно отклонились от программы, я прочту вам одно стихотворение, которое очень люблю.

Она помолчала, а потом её чистый и ясный голос взмыл над классом.

- Солнце, ты вовремя в море садишься,

Сумрак, ты часто на берег ложишься.

Тихо и холодно в склепе испанском,

Полночь у графа тонула в шампанском.

Скалы, вы верно на месте стоите,

Тише вы, мыши, потише шуршите.

Звонкий хрусталь мертвецов разбудил.

Час не пробил, но момент наступил.

Перстень сверкнул, будто пламя упало,

Тень задрожала и вовсе пропала.

"Мы наконец-то наедине,

Где, дорогая, ротик твой алый?

Слезы в глазах... Это мысль обо мне?"

Граф опустился, ничуть не смутившись,

Лег в кружевах на шелка одеяла.

"Граф, я нашла тебя, вдруг заблудившись!

Бог меня знает, но сердце устало!"

"Я - сумасшедший, брожу не напившись,

Свечи рукой задеваю вялой!"...

Взвизгнула Смерть и вошла Тишина,

В склеп заглянула впервые Луна,

Скалы раздвинулись, море застыло,

Призраки Ночи собраться забыли.

Граф опустился, ничуть не смутившись,

Лег в кружевах на шелка одеяла,

Смерть уползла и беззвучно пропала,

Гаснуть свеча над кроватью устала...

Вечное солнце и верные скалы!..

Солнце, ты вовремя в море садишься,

Сумрак, ты часто на берег ложишься,

Скалы, вы вечно стоите на месте.

Я же как граф, опоздавший к невесте...

Когда Анна Николаевна закончила читать стихотворение (а прочла она его блестяще, с подлинным, а не наигранным артистизмом), в классе воцарилась такое безмолвие, что казалось, каждый из учеников начисто забыл способ произнесения каких-либо слов и даже издания неартикулированных звуков. Наконец хрупкий девичий голос робко пропищал:

- Анна Николаевна, а чьи это стихи?

Учительница собралась было ответить, но тут прозвенел звонок. Сигнал к окончанию урока способен вышибить из головы любого школьника сколь угодно сильное впечатление и оборвать раздумье над самой интересной проблемой. Так случилось и на этот раз. В классе поднялся гомон, учебники и тетради летели в сумки, Анна Николаевна писала мелом на доске задание на дом.

За дверью, прижав ухо к тонкому дверному полотну, стояла завуч Тамара Леонардовна Золотова, багровая от гнева. Она пришла посмотреть, как ведет урок молодая выпускница пединститута - в тот самый момент, когда Аня приводила слова Пушкина о биографиях великих людей. Чутко уловив неладное, Тамара Леонардовна не стала входить в класс, а принялась подслушивать у дверей. То, что она услышала, переходило всякие границы... Тяжело дыша, Золотова бросилась в директорский кабинет.

15

Инквизиторское судилище в полном составе беспощадно и беззастенчиво разглядывало Аню, сидевшую на стуле у стены, в скромном белом платьице. Председательствовала директриса, собрались все учителя. Завуч держала речь, вернее, наоборот: речь держала завуча в тисках неумолимой логики самовзвинчивания.

- В то время, - кричала Тамара Леонардовна, - когда партия провозглашает курс на борьбу с пьянством и алкоголизмом, молодая учительница, комсомолка, без году неделя в школе, вдруг делает открытие, что есть и должны быть люди, которым пить можно и нужно! Она не стесняется донести это открытие до детей, и мало того, предлагает принести в класс Ницше! Это не только нравственное, но и идеологическое растление! Далее она пропагандирует так называемое творчество злейшего врага социализма, антисоветчика Джорджа Оруэлла и под занавес читает весьма сомнительные стихи. "Полночь у графа тонула в шампанском!" Нет, вы подумайте... А дальше: "Где, дорогая, ротик твой алый"... Пропаганда секса!

- Речь в стихотворении идет не о сексе, - спокойно произнесла Аня, - а о чем, я вам объяснять не собираюсь. Вы все равно не поймете. Я стараюсь научить детей думать самостоятельно...

- Не поймем? - зловеще прошипела директриса. - Значит, вы считаете, что вы умнее нас, тупых и ограниченных?

- Нет, - ответила Аня. - Я не считаю, что я умнее вас. Была бы умнее, придерживалась бы вашей программы, которая и есть растление - и нравственное, и идеологическое.

- Ах вот как! - воскликнула директриса. - Тогда, наверное, вы считаете, что вы лучше нас?

- Да, - тихо, но твердо сказала Аня. - Я считаю, что я лучше вас.

- Вон! - от вопля директрисы задребезжали стекла. - Вон из школы, и не только из нашей! Я подниму вопрос в райкоме, я добьюсь, чтобы вы вообще никогда не переступали порога советской школы! И мне не придется очень уж стараться...

Аня встала, одернула платье, подошла к двери и обернулась.

- Я уйду, - проговорила она негромко. - Уйду, чтобы вы могли продолжать благородную миссию отравления детских душ. Но напоследок я скажу вам вот что. Ваше время на исходе, и вскоре вы пожнете плоды. Трон шатается. Перемены в стране не остановить, и назад не повернуть. Лавина с камешка начинается, и она покатится помимо воли инициаторов, которые сами будут сметены. И тогда на улицы выйдут сегодняшние дети - воспитанные вами, не читавшие ни Эдгара По, ни Джорджа Оруэлла, ни Фридриха Ницше. Неспособные думать и чувствовать, неспособные ни к простейшим умозаключениям, ни к эмоциональному сопереживанию, ни к состраданию. Растерянные, одинокие, озлобленные, они схватятся за оружие, и тогда настанет ИХ время, как неизбежное продолжение вашего. Засим прощайте... Благодарю за внимание.

Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь, и вслед ей обратились не человеческие лица, а какие-то перекошенные физиономии. Только один человек проводил Аню взглядом, исполненным понимания и затаенной грусти. Это был пожилой учитель географии Марат Иванович Щеголихин. Всю жизнь в школе Марат Иванович тоже по-своему старался научить детей думать. Он не шел ва-банк, подобно Ане - во времена его молодости такое грозило чрезвычайно серьезными неприятностями, а потом он стал старше и мудрее. Он никогда не ставил двоек за плохое знание предмета, справедливо считая, что совершенно неважно, сумеет ли ученик найти на карте Дарданеллы (на то существуют справочники), но гораздо важнее, умеет ли он мыслить и чувствовать. Марат Иванович не вступился за Аню (это было бессмысленно, она сделала выбор), но он смотрел ей вслед и думал о том, что им не удастся подрезать ей крылья, как когда-то подрезали ему. Они могут выгнать её, отобрать комсомольский билет, лишить профессии, крепко насолить в жизни. Но подрезать крылья? Нет. С ней - не получится.

16

ПОЛИНЕЗИЯ

ОСТРОВ КАЛИ-БОА

1615 ГОД

Барабаны рокотали вдалеке, низко, на грани слышимого звука. Их мерные удары легко проникали сквозь стены хижины из пальмовых листьев, где Агирре лежал на плетеном из лиан подобии кровати. Это импровизированное ложе соорудил он сам, своими руками построил и хижину. Он научился многим простым и необходимым здесь вещам за годы жизни в племени боа-ран.

За пальмовой завесой, прикрывающей вход в хижину, возникла человеческая фигура. Листья раздвинулись, и к Агирре шагнул Лами-боа, титул которого можно было примерно перевести с туземного наречия как "верховный шаман" или "правитель всех колдунов".

Агирре пружинисто вскочил на ноги (несмотря на жару, он был в белой полотняной рубашке и черных суконных штанах из привезенного на корабле богатого гардероба) и приветствовал колдуна сложным ритуальным жестом. Во время ответного приветствия он невольно залюбовался пестрым одеянием высокого и статного чернокожего шамана.

- Надеюсь, вы хорошо отдохнули, дон Альваро, - произнес Лами-боа на безупречном испанском. - Обряд посвящения начнется с заходом солнца.

Не поверив своим ушам, Агирре вытаращился на колдуна в полнейшем изумлении.

- Ты говоришь по-испански! - воскликнул он. - Так зачем ты скрывал это столько лет?! Неужели только для того, чтобы я выучил ваш язык? Да я бы выучил быстрее, если бы ты мне помог...

По лицу шамана с толстыми губами и приплюснутым носом пронеслась мимическая тень снисходительной усмешки.

- Так же свободно, как по-испански, - сказал он, - я говорю по-английски, по-французски и по-португальски, не считая полутора десятков полинезийских наречий.

Агирре сел на обрезок древесного ствола, заменяющий табурет, ладонью взъерошил волосы.

- Кажется, я не понимаю, - произнес он.

- Конечно, дон Альваро... Потому я и пришел перед обрядом. Настало время узнать и понять - для вас. Для других это время не всегда настает.

- Для других?

Шаман снова едва заметно усмехнулся.

- Пойдемте со мной.

Они покинули хижину и направились вглубь острова, минуя деревню. Барабаны за густым лесом продолжали глухо ворчать - сменяя друг друга, воины-ихоло колотили в них весь день перед обрядом Кали-донго, призывая всесильных духов тьмы. Лами-боа вел Агирре полузаросшими тропами, где в мертвых сухих кустарниках шуршали отвратительные и опасные насекомые, внешне напоминающие скорпионов - их называли рогно-кали, подчеркивая их родство с высшим духом острова. Где-то на середине дороги, когда вершина невысокой горы уже отчетливо виднелась над деревьями, Агирре догадался о цели пути, и угаданная цель удивила его едва ли не сильнее испанского языка шамана. "К этой горе нельзя приближаться, - мелькнуло у него, - табу, наложенное предками Лами-боа..."

Словно разделив невысказанную мысль Агирре, колдун оглянулся с широкой улыбкой.

- Вы вспомнили о табу? - иронично поинтересовался он. - Пустяки, дон Альваро. Предки не обидятся, если мы с вами нарушим запрет. Правила хороши тогда, когда есть кому их преступить, разве нет?

Агирре пожал плечами и последовал за своим провожатым.

Западный склон горы, скрытый от посторонних взглядов зеленой стеной зарослей, представлял собой отвесную скалу. Лами-боа подошел к ней, вытащил круглый камень у подножия, просунул руку в отверстие. Часть скалы с противным скрежетом отъехала в сторону, открывая наклонный коридор за проходом неправильной формы.

- Прошу вас, дон Альваро, - молвил колдун.

Вытащив из набедренной корзинки кремень и кресало (европейское изобретение, очевидно, завезенное кем-то из путешественников), Лами-боа высек огонь и зажег сухую ветку. С этим факелом он двинулся по коридору, пропустив Агирре вперед.

Пол круто понижался. Короткий коридор привел в обширную пещеру, расположенную много ниже входа - видимо, естественного происхождения, хотя стены хранили следы обработки грубыми орудиями. От догорающей ветки Лами-боа зажег свечи в многочисленных канделябрах, и в пещере стало светло, как днем.

- Смотрите, - сказал Лами-боа.

Агирре увидел европейскую мебель - стол с письменными принадлежностями, бюро, секретер, удобные стулья и кресла. Но не эта мебель поразила его - в конце концов, её можно было выменять у капитанов появляющихся здесь иногда кораблей - а книги, книги, сплошные ряды книг от неровного пола до сводчатого потолка.

Храня каменную невозмутимость, колдун внимательно наблюдал за реакцией Агирре. Она проявлялась в том, что гость Лами-боа сел на стул и выжидательно уставился на хозяина.

- Как видите, дон Альваро, - Лами-боа устроился в кресле напротив Агирре, - нас посещают не только невежественные моряки и бродячие морские торговцы. Немало выдающихся людей усаживалось на тот самый стул, где сейчас сидите вы... Я мог бы назвать громкие, весьма громкие имена. Многие из них навещают меня, привозят книги... Не часто, они очень заняты, но случается. Посмотрите на мою библиотеку - здесь собран цвет мировой философской мысли, начиная с Аристотеля и Платона. Вот Пико делла Мирандола, достойный апологет аверроистов падуанской школы... Вот его непримиримый немецкий оппонент Альберт Великий, вот Франциск из Мейронн, Фома Аквинский, Роджер Бэкон, вот Никколо Маккиавелли, вот "Похвала глупости" Эразма Роттердамского, вот Мишель Монтень... А вот и сам Ибн Рушд Абу Вали, сиречь Аверроэс. Я провел немало времени в любопытных ученых беседах о его перипатетике и аподейктических толкованиях...

- Невероятно, - вырвалось у Агирре. - Да ты... Вы могли бы занять кафедру философии в любом из европейских университетов.

- Едва ли, - небрежно ответил шаман, - и дело тут не только в цвете моей кожи. Я иначе мыслю, дон Альваро. Я не говорю, что пошел дальше всех этих блестящих умов, совсем нет. Просто это другая система мышления, принципиально иная... Что, однако, не мешает мне включить в свою орбиту достижения авторов этих замечательных трудов.

- Невероятно, - повторил Агирре, пожирая глазами сотни золоченых переплетов. - И все же, зачем...

- А, зачем я привел вас сюда? Да потому, что вы будете посвящены.

- Я думал, посвящение в магию не предполагает...

- Магия, - прервал его колдун с пренебрежительным жестом. - Это только слово. Называйте это магией, или сантерией, или брохейрией, или культом вуду - что изменится? Важно проникнуть внутрь. Если вы считаете, что магия - лишь темные заклинания да изготовление живых мертвецов...

- Я так не считаю.

- Понятно, это фигура речи, хотя для посвященных возможно и такое... Некоторая часть новейшей европейской философии, дон Альваро, очень небольшая её часть, и китайское Дао, и медитация тибетских монахов, и современные естественные науки - все это суть элементы единого мирового Знания, разрозненные, расколотые, нередко противоречащие один другому. А то, что вам угодно называть магией, объединяет и гармонизирует их, добавляет новое, по видимости противоположное, и наделяет способностью управлять... Многие из тех, кто бывал здесь, добивались посвящения, да немногие его удостоились. Страшная сила, сосредоточенная в руках посвященного, требует мудрости и осторожности, она не только открывает путь к могуществу, но и налагает ограничения. Десять лет я наблюдал за вами, и лишь недавно решился открыть вам одну из глубинных тайн посвящения. Вы установите прямую связь с Империей Эго...

- Как! - вскричал Агирре. - Вам известно об Империи!

- Ну, разумеется.

- Кто... Кто рассказал вам о ней? Впервые - кто?

- Один из магов четвертой ступени. Я не могу назвать его имя... А почему это вас так взволновало?

Агирре собрался с духом, чтобы задать следующий вопрос.

- А имя Марко Кассиуса... Это имя вы когда-нибудь слышали?

Ни один мускул не дрогнул на лице колдуна.

- Нет. Кто это?

- Неважно. Так... Один алхимик.

- И он упоминал об Империи Эго? Может быть... Я ведь знаю не всех. Существуют люди - если их можно назвать людьми - неизмеримо более могущественные, чем я, чем станете вы... Почти безгранично могущественные. И мы можем узнать о них, только если они сами того захотят.

- Простите, что перебил вас.

- Империя Эго будет подпитывать вашу силу... Это не значит, что вы будете действовать под её контролем, ведь Империя Эго лишена целенаправленных разумных проявлений...

- Я знаю.

- Вот как? От Марко Кассиуса?

- Да.

- Что ж, тем проще. Но я обязан предупредить вас. Пронизывающее излучение Империи отныне навсегда сольется с собственной энергией вашего тела и разума. Это большая сила, но и тяжкое бремя. Слабый духом завершит этот путь безумием. Сильный, но не мудрый разрушит весь мир и себя вместе с ним. Научиться управлять нелегко.

- Я изучал Дао.

- Знаю, потому и говорю с вами об этом. Хочу, чтобы вы четко представляли, что вас ждет... Сегодня вы пройдете посвящение и установите связь. Потом начнется обучение, вы узнаете практическую сторону магии, её возможности и запреты. Я помогу вам, но не смогу спасти вас, если вы ошибетесь.

Агирре ничего не ответил, и Лами-боа сказал после паузы:

- Идемте, дон Альваро, солнце садится. Оно не видно отсюда из-под земли, но я ощущаю его. Нам обоим нужно приготовиться.

17

Последний луч солнца исчез в океане, и на побережье заполыхали костры. Воины-ихоло били в барабаны чаще и усерднее, тревожный ритм грохотал над волнами. Обнаженные девственницы боа-ран вышли в круг. Их экстатический танец словно выбрасывал во всех направлениях упругие волны, девушки то переламывались в коленях, то чувственно двигали бедрами, то извивались по-змеиному. Их черные, как эбеновое дерево, тела содрогались в такт биению громадных сердец ритуальных барабанов-номи, и это было только начало.

Вслед за девушками на песке появились шаманы, подданные мистического королевства Лами-боа (самого "правителя всех колдунов" пока не было на берегу). Они подпрыгивали высоко в воздух, изогнувшись, запрокинув голову, и падали на красный от пламени костров песок. В барабанных ритмах слышалась уже не тревога, а настоящее отчаяние. Стрекотали трещотки, прикрепленные над щиколотками босых ног шаманов, развевались длинные султаны из белого волоса, прижатые к вспотевшим лбам тугими повязками. Под ударами ног земля гудела вместе с барабанами-номи. Шаманы падали, вскакивали и снова падали. Сверкающие в красном огне оскаленные зубы и белки глаз, нечленораздельные вопли - во всем этом не было ничего человеческого, только слепое буйство вулканической стихии.

В жуткой рогатой маске показался Лами-боа. Он воздел руки к небесам и выкрикнул очень высоким голосом:

- Кали-донго!

Барабаны разом смолкли, и шаманы замерли в немыслимых позах. Две сморщенные старухи подтолкнули к верховному колдуну молодую девушку. Одним мановением он поверг её на песок, лицом к небу, потом поставил поднесенные старухами плоские чаши на лоб девушки, на плечи, ладони, в центр живота и на лобок. Затем он вторично громко призвал Кали-донго, и в чашах вспыхнуло пламя, а девушка закричала от боли. Кремневым ножом Лами-боа рассек её бедренную артерию, в подставленный расписной сосуд ударила плотная струя крови. Девушка была обречена - ведь при повреждении бедренной артерии тело человека почти мгновенно теряет всю кровь. Она должна была умереть, и тем не менее она не умерла. Когда сосуд наполнился кровью до краев, Лами-боа в третий раз воззвал к великому Кали-донго. Пламя в чашах сразу угасло, и струя крови иссякла. Старухи подняли девушку. Они поддерживали её, но шла она сама...

Шаманы с заклинаниями бросали в сосуд магические ингредиенты, долженствующие превратить кровь в напиток посвящения. Здесь была вытяжка из печени ядовитой рыбы нголи, и порошок из высушенного мозга местной рогатой жабы, и осадок, оставшийся после выпаривания клейкого сока дурманящей лианы глон, и растертая кора хищного растения, питающегося насекомыми и мелкими птицами, и ужасный, запретный порошок бенге, обладающий свойствами настолько таинственными и устрашающими, что его имел право готовить лишь сам Лами-боа.

Барабанный бой не возобновлялся, но где-то во тьме тихонько наигрывала свирель под монотонный плеск волн, плела мелодию настолько замысловатую, что казалось, она змейками расползается по теплому песку и возвращается обратно, отразившись от океанской зыби. Сами звезды, обычно яркие и огромные здесь, стали ещё ярче и огромнее, чуть подрагивая за пеленой нагретого за день воздуха... А там, за звездами, пряталось молчание безграничной Вселенной.

Лами-боа звонко хлопнул в ладоши, и четверо воинов-ихоло вынесли из лесного мрака носилки, где восседал Альваро Агирре. Даже в багровых отсветах костров можно было заметить, как он бледен, но лицо его оставалось спокойным и сосредоточенным. Он был почти обнажен, если не считать прикрывающей бедра юбочки из широких свежесорванных листьев, смуглая кожа лоснилась от обрядовых благовоний.

По знаку Лами-боа воины поставили носилки у костра и удалились. Кошмарные скорпионы рогно-кали кишели в носилках, но не причиняли нагому человеку вреда - благовония защищали его от укусов. Шаман протянул сосуд с кровью, переставшей уже быть таковой. Лами-боа принял его и передал Агирре.

- Пей, - велел он на своем языке.

Ударили барабаны, медленно, страшно.

Агирре смотрел в темную глубину сосуда, точно стремился проникнуть взглядом за непроницаемую поверхность жидкости. Так он сидел долго, с каждым ударом барабанов приближая сосуд к лицу. Он смотрел, и он видел мертвящий круговорот тьмы и холода, исходящий из тех измерений, где нет места для человеческих существ.

- Пей! - Лами-боа возвысил голос.

Альваро Агирре сделал глоток.

Он ожидал чего угодно, но не того, что произошло с ним на самом деле. Его словно опрокинул удар гигантской мягкой лапы, и этот удар был нанесен не снаружи, а изнутри. Он мгновенно ослеп и оглох, он перестал воспринимать окружающее. Он ни видел больше ни берега, ни костров, ни пугающей маски Лами-боа, он не слышал уханья барабанов, тягучей мелодии свирели, плеска волн... Но он видел и слышал ДРУГОЕ. Дар внутреннего зрения внезапно снизошел на него, сметая преграды пространства и времени и освобождая сознание от вечных оков. И это ощущение падения, бесконечного, как во сне...

Он летел в бездну громадного тоннеля, залитого золотым светом; он падал, но падал не вниз, а ВВЕРХ. Свет был очень ярким, но не ослеплял, и сами стены тоннеля состояли из этого света, позволявшего видеть насквозь. С непредставимой скоростью Агирре мчался сквозь неведомые миры, то пустынные и унылые, то приветствовавшие его фантасмагорией звуков и красок. Тоннель закручивался спиралью, и перед Агирре мелькали холодные залы, словно выстроенные изо льда, темные лабиринты, где копошились многорукие чудовища, поблескивающие бронированными панцирями, проносились картины битв металлических исполинов и столкновений целых звездных систем. Ни осознать, ни запомнить увиденное Агирре не пытался, но одно видение почему-то навсегда врезалось в его память: лицо юноши с единственным глазом, сверкавшим ненавистью и жаждой, сидевшего верхом на какой-то диковинной двухколесной машине.

Спираль возносилась вверх все круче, а потом тоннель выпрямился, и скорость падения ещё возросла. Стены утратили прозрачность, смотреть стало некуда, кроме как вперед. А там, впереди...

Золотой свет угасал. Агирре беспомощно низвергался в космический мрак, где его ждало что-то нестерпимо ужасное. Там (Агирре не мог постичь, где это - ТАМ, понимал лишь, что очень далеко, на краю Вселенной) затаился чудовищный тяжелый паук, и его невидимые щупальца медленно шевелились, вползая в мозг и наполняя сердце безмолвным, невыразимым страхом. Паук неуклонно поглощал Агирре. Это была не смерть, это было хуже, много хуже.

Альваро Агирре закричал, и его крику ответил многоголосый вопль. Он не сразу понял, что стоит на твердой земле с открытыми глазами и сцепленными над головой руками, в окружении исступленно ревущих шаманов.

С усилием расцепив и опустив руки, Агирре огляделся. Да, он вернулся, ему удалось вернуться... Но значит ли это, что Сила отвергла его, или он прошел посвящение?

В круге света, отбрасываемого костром, словно ниоткуда возник могучий воин-ихоло, вооруженный копьем и кремневым ножом. Он стоял, готовый к схватке, внушительные мускулы перекатывались под кожей.

- Убей его, - приказал Лами-боа, направив на воина вытянутый палец.

Ошеломленный Агирре отступил на шаг. У него в руках не было ничего, никакого оружия - но если бы и было, как мог он справиться с гигантом-ихоло?

- Убей! - вопили шаманы.

Агирре впился в ихоло взглядом... И вдруг осознал, вернее почувствовал, что СМОЖЕТ одолеть его. Без оружия, голыми руками. Схватки не будет - Агирре попросту уничтожит великана. Он видел его целиком, он знал, куда ихоло направит удар копья и как взмахнет ножом, видел уязвимые места, в любое из которых он, Агирре, успеет поразить противника. Нет, не потому видел и знал, что обрел способность по своей воле заглядывать в будущее, такой способности он не обрел. Просто теперь он знал больше о человеческом теле, о возможностях и первоначальных импульсах мышц и нервов, о движениях и реакциях. Он знал, как будет действовать ихоло, и знал, что наверняка опередит его. Более того, он подозревал, что знает и о многом другом в мире, неведомом ему раньше. Он физически ощущал восхитительный ток магической энергии, переполнявшей его и будто даже стекавшей на песок с кончиков пальцев непрерывными голубыми молниями.

Повернувшись к Лами-боа, Агирре сказал:

- Я не стану его убивать.

Шаманы взвыли, взметнулись в конвульсивных прыжках. Лами-боа снял маску и посмотрел прямо в глаза Агирре.

Откуда-то из-за спины Лами-боа послышался тихий, но внятный старческий голос, который не могли заглушить торжествующие крики заходящихся в пляске шаманов.

- Он научится управлять силой.

Агирре не разглядел в темноте обладателя старческого голоса, но тот сам выступил на свет, и Лами-боа почтительно отошел в сторону, освобождая старику место у костра.

- Я Нголо-боа, - произнесло сгорбленное чернокожее существо с совершенно седыми волосами. - Ты меня не знаешь, но я знаю тебя. Я посвящал и учил Лами-боа, теперь мы вместе с ним будем учить тебя.

Он замолчал, а Лами-боа добавил по-испански:

- Связь установлена. Отсюда начинается обучение.

18

27 АПРЕЛЯ 1989 ГОДА

Солнце раскалило улицу, пронизанную пыльным ветром, напитанную грязной весенней энергией снующих автомобилей и сотен спешащих прохожих. Айсман шел в черном кожаном плаще, медленно и ровно, как на параде, высоко подняв подбородок. Впадину на месте отсутствующего глаза холодил гладкий кожаный кружок, укрепленный на узкой ленте, глубоко врезающейся наискосок в купол чисто выбритой головы.

Виктор Генрихович Майнер (таково было настоящее имя Айсмана) происходил из семьи поволжских немцев и владел родным языком едва ли не лучше, чем русским. Первым знакомством с идеологией фюрера нации Адольфа Гитлера он был обязан деду, всю жизнь люто ненавидевшему советскую власть и не слишком скрывавшему своих убеждений. Уму непостижимо, как старый Майнер избежал репрессий; впрочем, машина подавления инакомыслия, основанная на логике абсурда, порой давала столь же абсурдные сбои. Еще в незапамятные времена дед Виктора ухитрился раздобыть где-то "Майн Кампф" Гитлера и "Миф ХХ века" Альфреда Розенберга, главного идеолога НСДАП, напечатанные мюнхенским издательством "Хоэнайхен" в конце 30-х годов. Эти труды стали едва ли не первыми книгами Виктора - он читал их так, как другие дети читали "Волшебника Изумрудного Города" и Жюля Верна. Глаз он потерял в одиннадцатилетнем возрасте, экспериментируя с самодельными взрывчатыми веществами, из-за чего сделался предметом насмешек сверстников. Эти насмешки исправно подогревали ненависть и взращивали болезненные комплексы... Оставались Гитлер, экстремальный металл вроде группы "Каннибал Корпс"( и смутная, иррациональная надежда. На что? Этого не знал и сам Виктор Майнер, думавший о себе уже только как об Айсмане.

Ослепленный солнцем, потея под кожаным плащом, он шагал по серому асфальту, а люди вокруг него двигались не так, останавливались некстати и заводили ненужные, бессмысленные разговоры. "У меня есть только этот день, - снова и снова прокручивалось в сознании, как на замкнутой в кольцо магнитофонной ленте. - Больше у меня ничего нет". Его задевали, толкали... Он не выдавал своей ярости, иногда впадал в рассеянность, прикованный взглядом к затылку какого-нибудь прохожего. Тогда в его памяти возникали строки слепого шрифта на плохой шероховатой бумаге. "Радостно от того, что пудовые рельсы русской инертности свернули на колею критического отношения к себе с накатанной за семьдесят лет колеи самовосхваления. "Мы лучшие, мы непревзойденные, мы непобедимые, мы самые..." - лопнуло как мыльный пузырь".

Айсман смотрел на лица прохожих, на которых, как ни странно, не было видно никакой радости - угрюмость, злость, подавленность отчаянием. "Почему они не рады, черт возьми? Системе конец, разве не этого они хотели?" Айсман вполголоса выругался.

Буро-зеленые дома нависали над ним. "Ну что, получилось?" - усмехаясь, спрашивали они. "Необходимо осмыслить проблему с точки зрения абсурда", отвечал им Айсман, но это была не его мысль, а будто проникшая неизвестно откуда.

Круто повернувшись на каблуках, Айсман презрительно сморщился и вошел в молочный магазин. Там стояла длинная очередь. Кроме синеватого разливного молока и плавленых сырков, ничего не было. Люди шептались, словно кто-то умер. Айсман стремительно вышел, пробормотав : "Все ясно!"

В другом магазине на прилавках не было вообще ничего. Продавщица равнодушно метала бледную несъедобную колбасу, извлекаемую точно из воздуха. Очередь здесь была плотнее и молчаливее. Пустые витрины возвещали о приходе новых времен. Айсман ухмыльнулся. "Великая нация... Мы самые непревзойденные, мы самые умные... Остальные... О, остальные - это идиоты!" Он подошел прямо к прилавку и потребовал колбасы.

Очередь единодушно завопила, но стоило Айсману спокойно обернуться, как все моментально смолкли.

- Талон, - пролепетала перепуганная продавщица, однако под взглядом Айсмана её рука сама отрезала кусок колбасы. Швырнув на прилавок смятую купюру, Айсман направился к выходу.

- Куда? - заверещала спохватившаяся продавщица. - Недоплатил!

- Красная сволочь, - процедил Айсман сквозь зубы уже в дверях. Преследовать его никто не осмелился, а может, берегли место в очереди.

Расположившись на лавке в каком-то дворе, Айсман сжевал колбасу, имевшую вкус вчерашней газеты, достал пачку сигарет и закурил. Через секунду-другую он запрокинул голову и посмотрел на окна. Не выглянет ли кто-нибудь? Потребность сказать простые и ясные слова распирала его, доводила до бешенства. Ни в одном окне никто не появился. Айсман щелчком отбросил сигарету и двинулся прочь.

Твои игрушки могут стать настоящими. Могут, если... Что-то случится? Если постараться? Дерьмо все вокруг!

Через полчаса соседи могли слышать, как хлопнула входная дверь, потом зашумело в туалете, после чего Айсман ворвался в свою комнату и заметался от стены к стене. Его гонял вперед и назад тот же страх, который раньше гнал по городу - страх, что этот день МОЖЕТ КОНЧИТЬСЯ, а он до сих пор НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ. "Как было сказано? Надо оглядываться вокруг? Посмотреть вокруг?! Я смотрел. Там ничего нет. Ничего!!!"

Айсман застыл у зеркала. "Мы, мертвые с неба, жизни заслуга, прочиталось ему в глубинах отражения. - Квадрат начерти, мы посмотрим, что в нем. Быть может, есть призрак за каждым углом."

Врубив на полную мощность "Железный кулак" группы "Моторхэд", он рухнул на кровать. Ему вдруг вспомнился - в продолжение ранее обозначившейся мысли - отрывок из добытой с трудом брошюры.

"Осветить проблему с точки зрения абсурда - к этому вынуждают только условия крайне тяжелые, с абсурдом граничащие".

Вслед за тем в памяти всплыла сегодняшняя пыльная улица, озабоченные лица, нависшие дома, злобные машины... И красивые, как елочные украшения, лишь недавно возникшие частно-кооперативные кафе и киоски. В них, в этих киосках - жалкие марионетки, наемники новых хозяев жизни. А сами хозяева, обожравшиеся скоробогатые хари - в сверкающих лимузинах, потешаются над околпаченным быдлом.

Айсман схватился за голову, вскочил, подбежал к шкафу, где хранились реликвии. Там были фотографии парада германских войск в Нюрнберге в 1939 году, портреты Гитлера и рейхсфюрера Гиммлера, "Майн Кампф" в роскошном кожаном переплете - наследство деда...

Вслепую, превозмогая дикую головную боль, Айсман разворошил свои сокровища, сел на стул, со стоном стиснул виски. День заканчивался, и Айсман был обманут.

...Наконец, прилетела ночь - любимая птица Айсмана. Какую песню на этот раз принесла она с собой?

19

Скрипнула кожа высокого ботинка со шпорой в виде кинжала, под тяжестью тела запружинило сиденье, сверкнули в ярких лучах красные бока мотоцикла, запахло голубым газом. Пулеметная пальба шести мощных моторов без глушителей могла бы соперничать с ревом низко проносящегося бомбардировщика. Четыре мотоцикла были выкрашены в черный цвет, два остальных - в красный. Свет фар лупил наотмашь во мраке.

Здесь, у заброшенного сарая, приспособленного под мотоциклетный ангар, они собирались под старыми деревьями - одетые в комбинезоны или куртки из черной кожи, в перчатках со срезанными пальцами, увешанные железными цепями. Мочки ушей оттягивали серьги в виде черепов, ажурных пентаграмм, перевернутых крестов, многочисленные застежки-молнии беспорядочно бороздили комбинезоны и куртки. Шлемы изображали те же черепа, головы жутких оскаленных монстров или восставших из ада мертвецов. Отсюда стая уносилась в ночь, оседлав грохочущие машины...

В облаках пыли и газа они мчались неведомо куда. Персонально для Айсмана треск мотора заглушали гитарные ураганы группы "Слейер"(, бушующие в наушниках. Айсман сам не слышал, как его низкий и грубый голос фальшиво подвывает солисту в убойном треке "Дух войны".

Древний инстинкт, собиравший когда-то диких зверей в стаи и властно увлекавший за собой, вел и эту стаю. Направление не имело значения. Главное - чтобы наступила ночь... И она наступила - темная, теплая, нежная, почти бархатная.

Стреляя коротко обрезанными выхлопными трубами, стая влетела на маленькую патриархальную улочку, растревожив покой сонных обывателей. Здесь, в покосившемся ветхом доме с глубоким подвалом за металлической дверью, можно было достать выпивку в любой час дня и ночи, невзирая на трудные времена. Кожаные мотоциклисты заправились крепкими напитками и пивом, прихватили с собой и с гоготом рванули дальше. Близился момент долгожданного воодушевляющего подъема, швыряния пивных бутылок, гонок за поздними прохожими, сокрушения вывесок...

Но на сей раз все было не так - для Айсмана, который знал больше, чем они.

И даже больше, чем все остальные люди.

Резко затормозив, Айсман развернулся на дымящихся покрышках и полетел в противоположную сторону - вдоль набережной и дальше, по пригородному шоссе, как хищник, почуявший след ускользающей добычи. Он не отдавал себе отчета, куда именно гонит свой мотоцикл, но у него, несомненно, была ЦЕЛЬ в отличие от тех, прочих.

Твои игрушки могут стать настоящими...

В тихом зеленом районе, где ревущей кометой проносился мотоцикл Айсмана, возвышались роскошные дачи новых богачей - бывших функционеров областного комитета ВЛКСМ и других коммунистических властных структур, проворно сменивших прежнюю кормушку на нынешнюю, куда более соблазнительную. На даче Вадима Чилигина, экс-комсомольского босса, а ныне честного кооператора - на очень впечатляющей даче в два этажа, с бассейном, сауной, подземным гаражом, теннисным кортом - отмечали день рождения Верочки, супруги хозяина, прикупленной им позже американского компьютера, но чуть раньше западногерманского автомобиля. Лужайку перед домом заливал мягкий свет цветных фонарей, громадные японские колонки "Император" источали сладчайший яд оркестровых волн "Тени твоей улыбки". Гости переговаривались, пересмеивались за круглыми белыми столиками, уставленными изобильными деликатесами, бутылками французского шампанского и коньяка. Кто-то танцевал с подругой, блаженно прикрывшей глаза, кто-то вполголоса обсуждал нелегкую кооперативную жизнь.

- Купила швейцарские часики, прелесть... А через неделю остановились. Пришлось через Москву отправлять на фирму. Они, конечно, извинились, деньги вернули и приплатили за моральный ущерб, но удовольствие-то испорчено...

- Ужас, не говори... Швейцария хваленая... Как я тебе сочувствую! У меня была история похуже, с косметикой...

За стеклянной стеной, отделявшей лужайку от просторного холла первого этажа, тоже танцевали и веселились. Поздно, слишком поздно услышали они рев мотоцикла, увидели ослепительно сверкавший диск мощной фары.

Ворота были открыты - иначе не вмещались машины всех прибывших - и между машинами будто по воле незримого режиссера оставалось ровно столько места, чтобы пропустить мотоцикл Айсмана. Как яростный дьявол, оседлавший коня Апокалипсиса, Айсман мчался прямо на остолбеневших гостей. Столики с треском опрокидывались, шампанское из открытых бутылок хлестало во все стороны.

По низким пологим ступеням Айсман взлетел на террасу и ринулся на стеклянную стену, взорвавшуюся под ударом всей массы мотоцикла, помноженной на скорость. Шлем и кожаная экипировка защитили всадника от града тяжелых осколков, а вот кое-кому из гостей пришлось несладко. Крики боли, визг испуганных женщин, звон осыпающегося стекла, частая пальба мотоциклетного мотора заглушили элегическую музыку. В ореоле стеклянных брызг, сияющем всеми цветами радуги подобно алмазному венцу, Айсман ворвался в холл, словно настоящий ангел ада. Музыка тут же смолкла - мотоцикл врезался в усилитель, сбил его со стойки и упал набок. Спицы бешено вращающихся в воздухе колес сливались в туманные круги.

Мгновенно (как бывает лишь в периоды наивысшей концентрации духовных и физических сил) выскочив из-под придавившего его мотоцикла, Айсман выхватил нож. Два удара крест-накрест по затрещавшему полотну картины (подлинник модного Шилова), ещё четыре змеиных выпада под прямым углом - и в центре шедевра появилась огромная свастика. Потом Айсман кулаком разбил телевизор и видеомагнитофон, принялся разносить в щепки декоративную дверь, ведущую к спальням. Женщины визжали теперь не только от страха, но и от удовольствия.

- Германия превыше всего! - вопил Айсман по-немецки, размахивая ножом. - Хайль Гитлер! Да здравствует немецкий народ! Да здравствует наш фюрер! Смерть ублюдкам, смерть недочеловекам, смерть вам всем!

Глаз его пылал огнем счастья, и он уже был готов к чему-то сентиментальному, когда опомнившиеся мужчины бросились на него. Айсман стряхивал их с себя, как рассвирепевший раненый лев стряхивает обнаглевших гиен, пока кто-то не ударил его сзади по шлему бутылкой из-под шампанского - так сильно, что он закачался и рухнул на мраморный пол.

Он не потерял сознания - во всяком случае, не выключился полностью. Красное марево плыло перед его внутренним взором, и откуда-то из немыслимого далека доносились строгие, пробуждающие суеверный восторг души органные аккорды.

Сквозь марево и торжественную музыку постепенно проступала картина, становясь все отчетливее - ночь, Мюнхен, ноябрь 1939 года, церемония посвящения в эсэсовцы девятнадцатилетних юношей, элиты немецкого народа. В глубокой темноте пылали факелы, шел мелкий холодный дождь. На трибуне стоял сам фюрер, он произносил речь.

- Как открытие вращения Земли вокруг Солнца произвело переворот и создало совершенно новую картину мира, так и учение о крови и расе национал-социалистского движения приведет к перевороту в сознании и тем самым создаст иную картину истории человека прошлого и будущего...

И тысячи серьезных молодых людей с превосходной выправкой хором давали клятву верности. "Клянусь тебе, Адольф Гитлер, фюреру и канцлеру германского рейха, быть верным и храбрым..."

- Клянусь, - неслышно прошептал Айсман, и что-то изменилось в ночной, озаренной светом факелов панораме. Уже не фюрер, а другой, незнакомый Айсману человек стоял на трибуне - сероглазый, немного выше среднего роста, в черном одеянии, заставившем вспомнить об испанской инквизиции.

- Ничего не бойся, - сказал Айсману этот человек, видение из далекого прошлого. - Я спасу тебя. Я помогу тебе распахнуть Двери.

Этот голос завораживал, его хотелось слушать, хотелось протянуть руки к незнакомцу на трибуне, но видение расплывалось и меркло, и властно вторгались иные голоса из беспощадной реальности.

- Ну, что делать с этой мразью? В милицию, что ли, позвонить?

- Вот еще, праздник портить... Сейчас очухается, вломим ему как следует, вывезем подальше, выбросим где-нибудь на дороге и вернемся продолжать веселье.

- А убытки? Пусть платит, сука.

- Ты что, не видишь, что это нищий лох? Люмпен, блин, пролетарий, от слова "пролетать". Стервенеют от зависти, падлы...

- Ладно, не так уж много он тут наломал, больше было шуму... Дадим по башке, мотоцикл его утопим, и будет с него.

Айсман пошевелился. Его рывком подняли, град злобных ударов обрушился справа, слева и спереди. Били ногами, с применением подлых приемов - так дерутся на зоне человеческие отбросы. Айсман молча плакал - не от боли, а от безмерного унижения.

20

С трудом разлепив слипшиеся от подсыхающей крови веки заплывшего глаза, Айсман увидел пустынную дорогу в лунном свете, небо и звезды над ней, полевые цветы у обочины, весь этот молчаливый и прекрасный мир. Со стоном он ощупал голову (шлем исчез, но кожаный кружок, прикрывающий глазную впадину, каким-то чудом уцелел). Шатаясь, превозмогая боль, Айсман поднялся, глубоко вздохнул. Ушибленные ребра отозвались новым импульсом боли - возможно, два или три ребра треснули.

Поминутно теряя равновесие, иногда падая и вновь поднимаясь, Айсман побрел по дороге. Он не знал, где находится и куда идет, он просто шел, чтобы чувствовать себя живым.

Сзади послышался шум приближающегося автомобиля. Айсман обернулся, едва не упав снова. То, что он увидел, породило в нем сомнение в здравости собственного рассудка.

По дороге медленно плыла громадная распластанная машина, открытый красный "Кадиллак" с потушенными фарами. В неверном свете луны, то и дело пропадающей за легкими облачками, Айсман не смог бы разглядеть цвет и даже очертания автомобиля, но машину окутывало серебристое сияние, позволявшее видеть её четко. Водитель в огненно-красном плаще как будто стоял за рулем... Но нет, когда машина приблизилась, Айсману стало ясно, что водитель парит в воздухе рядом с "Кадиллаком", ухватившись за руль, как за спасательный круг.

Выпустив руль и сделав изящный пируэт над машиной, Моол замер перед Айсманом в старомодном, но каком-то удивительно уместном поклоне.

- Мой герой! - сексуально простонал он. - Истинный ариец, настоящий патриот рейха, солдат фюрера, оружие возмездия!

- Кто ты? - прохрипел Айсман, едва шевеля разбитыми губами. Он узнал Моола, но вкладывал в свой вопрос всеобъемлющий смысл.

- Кто я? - Моол натурально изобразил изумление. - Я, можно сказать, твой второй глаз... Или друг, который тебе утраченный глаз возвращает. Впрочем, нет, глаз нельзя вернуть вот так запросто. Тут нужна операция, бестеневые лампы, скальпель, белые бинты, тишина... Из всего такого у меня обычно ничего не выходит. Зато вот у нас машина есть! На такой машине ездил Элвис Пресли. А может, и не ездил - да кто он такой, этот Элвис Пресли? Прятался от поклонников - бронированные лимузины, тонированные стекла, скука... А у этой машины нет крыши. Может, она и была, но как её могло не сдуть звездным ветром? Ничего между тобой и звездами! Здорово, правда? Был мотоцикл - стала машина. Был обыкновенный человек - стал герой! Садись, поехали!

Небрежным жестом он распахнул заднюю дверцу.

С трудом Айсман забрался на сиденье - нет, не сиденье, а комфортабельный, обитый мягкой кожей, ласкающий широкий диван. Как врата рая для страждущего, раскрылись полированные панели бара, блеснули бока квадратных бутылок виски в желтоватом теплом свете лампочки, зовуще замерцали бриллиантовые кубики льда в хрустальном бокале.

- Шотландское виски! - провозгласил Моол. - "Джонни Уокер", "Джей энд Би", "Баллантайн", "Шивас Регал", "Вильям Грант". Что выбираешь? Рекомендую "Баллантайн", любимый напиток нордических викингов. В прошлом году в мире было продано четыре целых и шесть десятых миллиона ящиков по девять литров.

Моол протянул Айсману полный бокал.

- Эх, давненько мы, герой, не пили виски! Ты когда пил виски в последний раз? Можешь не отвечать, вижу, что вообще никогда не пил. Да ты не герой, ты - пилигрим, пустынник, монах! Отшельник, умерщвляющий плоть! Хочешь, я подарю тебе золотые вериги?

Виски оказало на Айсмана благотворное действие, и болтовня Моола уже не раздражала его. Он понемногу успокаивался, по телу целительным бальзамом растекалось тепло, и боль отступала. Жужжание голоса Моола больше не казалось назойливым, и Айсман не спрашивал себя, что за розовое облако, в прорехи которого заглядывает любопытная луна, колышется вокруг, что за персонаж в черном теперь плаще возникает то тут, то там. Плащ становился то кожаным, увешанным эсэсовскими регалиями, то шелковым, над ним расцветали мультипликационно-малиновые губы, и Айсману никак не удавалось увидеть и плащ и губы одновременно. Собственно, он и не стремился создать определенный образ того, кто с ним разговаривал. Он засыпал; слабость, которой он боялся, теперь становилась ему приятна. Голос гипнотизирующе гудел, ворковал, жужжал... Айсман утрачивал связь с реальностью. Последнее, что он слышал перед тем, как заснуть, были звучащие неизвестно откуда слова, произнесенные неизвестно кем (Айсман чувствовал, что должен знать, кто, когда и зачем произнес эти слова, но не мог сделать над собой ни малейшего усилия, чтобы вспомнить).

Я спасу тебя. Я помогу тебе распахнуть Двери.

21

Что-то было не так.

Айсман лежал у себя дома на аккуратно застеленной кровати. Он ещё не совсем проснулся, и все предметы в комнате как будто находились на привычных местах, но... Ага, вот. Портрет фюрера, извлеченный из шкафа и украшенный живыми розами, стоял на полке, словно в день рождения. Однако день рождения Гитлера миновал неделю назад... Впрочем, что из того? Почему бы не отметить юбилей, столетие вождя немецкого народа, дважды?

Приподнявшись, Айсман сел на кровати и уставился на стол, где празднично светился большой прямоугольный торт, изображающий государственный флаг великой Германии. Поверхность торта заливал красный джем (или, возможно, желе), в центре виднелся белый круг крема с шоколадной свастикой.

Медленно, осторожно ступая, точно опасаясь потревожить некий присутствующий здесь дух, Айсман подошел к столу и некоторое время разглядывал торт, уложенный на лист фанеры, покрытый вощеной бумагой. Потом он бережно поднял фанеру за края, сбалансировал торт на одной руке, как несущий поднос официант, покачал в воздухе, словно прикидывал вес, и сильным рассчитанным движением впечатал торт в стену. Брызнули ошметья крема и пропитанного сиропом бисквита. Красные пятна джема или желе, похожие на кровь, усеяли белый потолок.

- Вот так! - яростно проорал Айсман непонятно кому. - К черту и дьяволу! Где твое почтение к идеалам великого рейха? Ни хрена собачьего ты в них не понимаешь!

Он обессиленно упал на кровать, но тут же вскочил снова и выхватил из шкафа свою библию, "Майн Кампф". Раскрыл книгу наугад, пробежал глазами несколько чеканных строк и вновь захлопнул. Как все просто, ясно и подлинно в этой книге! Но она была написана много лет назад, когда мир выглядел совершенно иначе. Тогда и вопросы решались проще. "В бронемашине, в маршальском чине, я вел блицкриг, и мы всех мочили"(...

А ведь должны быть и другие книги. Обязаны быть, не могут не быть! Не те дешевые брошюрки, сочиненные свихнувшимися идиотами, называющими себя фашистами, но понятия не имеющими даже о том, кто такие арийцы и каково происхождение самого этого слова, а НАСТОЯЩИЕ КНИГИ, содержащие правду о власти. Может быть, не книги, а рукописи, первоисточники. Какие-то манускрипты, созданные пусть и раньше "Майн Кампф", намного раньше... Но всеобъемлющие, истина которых не ограничивается определенным периодом, социальным строем или взаимоотношениями конкретных государств, а тянется через время непрерывной и несокрушимой нитью, приводит все, что было, есть и будет в мире, в стройную систему, вечный континуум. Сияние Истины в её первозданной чистоте - вот чего так не хватало Айсману, вот что он жаждал найти.

Айсман включил магнитофон, откуда прозвучал сперва нацистский марш "На площади Адольфа Гитлера" (довоенная немецкая запись, сохранившаяся у серьезного коллекционера и переписанная им для Айсмана с шеллачной пластинки на 78 оборотов за приличные деньги), а затем "Бомбардировщик" группы "Моторхэд". Потом гремел ещё какой-то сверхскоростной металл, но Айсман уже не слушал. Он думал о КНИГЕ, в которой есть правда... Или о материалах, могущих составить такую книгу... Природа не терпит пустоты. Истина существует, и её нужно найти.

Ее необходимо найти.

22

ЛОНДОН

1713 ГОД

Туман окутывал дом этой ночью, даже ночью он не рассеялся клочковатый белесый туман, пронизанный ядовито-холодным светом луны. Молодая женщина с распущенными волосами, закутавшись в теплую шаль, вышла в парк через распахнутую настежь дверь.

- Алистер! - робко позвала она.

Ей никто не ответил. Она шла по тропинке, как лунный призрак, пока не наткнулась на Алистера Арбетнота, стоявшего в черной накидке возле живой изгороди. Туман накрывал его почти с головой, а он разглядывал низкое ночное светило сквозь летящие прозрачные облака.

- Алистер, - тихо, по-мученически сказала Аманда.

- Я ухожу.

Он повернулся и направился в сторону кареты, где уже зажгли коптящие фонари.

Улицы Лондона были пустынны в этот поздний час, и карета проносилась по ним стремительно, хотя Арбетнот никуда не спешил. Скорость была приятна ему, как мало что в мире. Карета уносила Алистера Арбетнота к эстуарию Темзы, к порту, где на узких кривых улочках теснились посещаемые моряками, ворами и прочей подозрительной публикой таверны.

Арбетнот сбросил накидку - под ней оказалось простое полотняное платье. За несколько кварталов от цели он приказал остановиться, отпустил карету и остаток пути прошел пешком.

Таверна встретила его навсегда въевшимися запахами табачного дыма, кислого вина, опиума, пота и кухонного чада. Единственным способом проветривания было бы снести крышу, но и в этом случае результат представлялся сомнительным. Пьяный шотландец в углу извлекал тягучие звуки из непослушной волынки, под некрашеным дощатым столом, где в угаре пира назревала большая драка, валялось в багровой рвотной луже нечто человекоподобное.

На стуле у стены сидела невозмутимая Джина. Стеклянный взгляд её блуждал поверх голов, едва прикрывавшая грудь красная оборка была смята, волосы топорщились, но ни рваные чулки, ни грязное, провонявшее дешевым табаком платье не могли скрыть броской красоты рыжеволосой англичанки.

- Рыжая шлюха! - с порога приветствовал её Арбетнот.

- Джон! - она обрадовано рванулась к нему.

Смеясь, Арбетнот обнял её за плечи. Когда он покупал вино и опиум, его пристально рассматривали трое за угловым столом.

- Знаешь, кто это? - хрипло спросил здоровенный детина в одежде моряка, заросший бородой по самые уши.

- Ну, знаю, - буркнул в ответ хлипкий мужичонка с блудливыми опасными глазами. - Пьянчуга Джон Смит, кто же еще.

- Сам ты Джон Смит. Это лорд Алистер Арбетнот, граф Эшбери, вот кто это.

Хлипкий тип и третий персонаж за столом, краснолицый и зеленоглазый, от души рассмеялись, а здоровяк обиделся.

- Не верите, акульи потроха, якорь вам в глотки?! Мне все выложила рыжая после трех бутылок кислятины. Это граф Эшбери... Он так развлекается, понятно? У него больше монет, чем вшей у вас обоих, вместе взятых.

Краснолицый насторожился, но хлипкий махнул рукой.

- Какой там граф... Кончай заливать, Билли. Может, он рыжей дуре чего и наплел, но ты ведь не дурак, а ?

Билли заговорщически понизил голос.

- А если я вам скажу, что третьего дня проследил за ним и видел, куда он отправился отсюда? Если скажу, что видел, как он входил в особняк на Кэнберри-лейн, а лакеи перед ним гнулись, как мачты китайской джонки в шторм?

- Врешь, Билли. - уверенно заявил краснолицый.

- Почему это я вру?

- Потому что если бы ты точно знал, кто он такой, давно бы двинул его по башке и забрал денежки, а не толковал бы о нем с нами, вот так.

- То-то и оно, Бен, - здоровяк прищелкнул языком. - Что толку тащить у него пару монет из кармана? Остальные-то в надежном месте, а?

- И что же? - лениво поинтересовался Бен.

- А то, - Билли обхватил могучими лапищами плечи собутыльников. Скрутим его - и на корабль... Выкуп! Хватит и нам на всю жизнь, и капитану Джонсону... Только надо сделать все чисто, полный штиль... Одному-то мне, пожалуй, такое дело не поднять.

- Виселица, - вяло заметил хлипкий.

- Богатство, - веско возразил Билли.

Пока за уставленным бутылками столом вызревал заговор против лорда Арбетнота, сам он в обнимку с Джиной успел подняться по скрипучей лестнице и войти в захламленную комнатку с пыльными мутными окнами, освещенную двумя сальными свечами. Ударом кулака Арбетнот распахнул гнилую раму. В ледяном небе мерцали звезды - маленькие, редкие, но настоящие. Вязкий туман жался к земле, не доползая до окна. Арбетнот полной грудью вдохнул воздух, пахнущий морем.

На кровати под балдахином (жалкая, нелепая попытка изобразить величественное ложе в арабском духе) горбилась измятая постель, пропитанная потом неутомимой Джины и бесчисленных моряков. Арбетнот швырнул на колченогий столик пять шиллингов, и Джина проворно освободилась от красной оборки. Рваный чулок зацепился за отставшую от края кровати щепку. Арбетнот не отводил взгляда от этого чулка, он предвкушал разгул плоти, живительный глоток для иссушенной души. Грезы... О, как быстро они развеивались! Осыпавшаяся позолота балдахина, стакан с кислым вином, тяжелый опиумный дым...

Пустые глаза Джины блестели, отражая ДРУГУЮ пустоту. Что это - пухлая грудь рыжей потаскухи, а может быть, воспоминание о великолепной Аманде? Все кружилось, все улетало прочь. И мнилась где-то рядом назначенная неведомая цель... Назначенная кем, неведомая кому?

23

Белые клетки шахматной доски были сделаны из слоновой кости, черные из эбенового дерева. Литым фигуркам чистого золота с жемчужными и бриллиантовыми украшениями противостояли столь же искусно выполненные фигуры из серебра, декорированные изумрудами и рубинами.

Золотыми играл Арбетнот, серебряными - его гость из Японии господин Ямата. Они беседовали негромко, неторопливо, получая истинное удовольствие от общения и от игры.

- Мы оба согласны, - говорил Арбетнот, небрежно откинувшись на резкую спинку стула, - что невозможно создать гармоничное общество без воспитания на основе высокой нравственности...

- О, да, - японец наклонил голову. - Шах, мистер Арбетнот.

Ямата отлично владел английским, но никак не мог разобраться в тонкостях обращений к британским аристократам, во всех этих светлостях и милостях. Поэтому он попросту именовал своих английских друзей мистерами, чем вызывал добродушно-снисходительные насмешки. Разумеется, за глаза, ибо Ямату многие уважали, а некоторые побаивались.

- Гм... - лорд Арбетнот на мгновение задумался. - Ну что же, придется закрыться епископом(.

- О, как неосторожно! Духовное лицо под ударом простой пешки!

- Так часто бывает в жизни, дорогой Ямата-сан, - сказал Арбетнот с тонкой улыбкой. - Но возвращаясь к нашей теме, почему никогда не чувствуешь себя так высоко, как в первые минуты после нравственного падения?

- Падение? Вы имеете в виду то, что неразрывно связано со знатностью, властью, богатством, страстями, иллюзиями любви?

С этими словами японец лукаво прищурился - он хорошо знал, что у Арбетнота есть все,

/никто не знал, чего у него нет/

перечисленное им бегло сию секунду.

- Падение находится здесь и здесь, - Арбетнот прижал руку к голове, потом к сердцу, - а не тут или там.

Он жестом обвел утопавшую в роскоши гостиную, где они с Яматой проводили долгие часы в утонченных философских спорах, паутина которых плелась настолько изящно и неуловимо, что посторонний слушатель едва ли смог бы определить в их беседе именно спор.

- Снова шах, мистер Арбетнот, - японец двинул пешку.

- Сущие пустяки. На моей стороне ещё один епископ...

- Это не епископ, - засмеялся Ямата, - а настоящий пират.

Арбетнот вспомнил обрывки невнятного заговора моряков, почти невольно подслушанные им в портовой таверне.

- Будет вам, - он улыбнулся каким-то своим мыслям. - Настоящих пиратов в Англии не осталось с тех пор, как четверть века назад скончался сэр Генри Морган, осыпанный благодеяниями нашего всемилостивейшего короля Карла Второго...

- Морган? Тот Морган, что был вице-губернатором Ямайки?

- И командующим морскими силами острова. Но до того, как Его Величество возвел Моргана в рыцарский сан, он, Морган то есть, сам был королем - королем пиратов... Он захватил столицу Панамы, венесуэльский город Маракайбо, а также гавань Портобело, куда стекалось золото из южноамериканских колоний.

- Золото, предназначенное для испанской короны?

- Да, - рассеяно кивнул Арбетнот, глядя на доску. Ямате показалось, что упоминание об Испании почему-то опечалило его гостеприимного хозяина.

- Ничья? - предложил японец.

- Только благодаря вашей любезности, Ямата-сан, ведь вы выигрываете...

- Как знать... Эта партия полна нераскрытых тайн. Может быть, именно поэтому продолжать и не стоит?

Лорд Арбетнот рассмеялся.

- Кроме того, - произнес Ямата, - меня беспокоит ваше вероятное опоздание.

- Какое опоздание?

- Если не ошибаюсь, вы приглашены к маркизе де Ламербаль?

- Ах, это... Но ведь мы оба приглашены.

- Меня утомляет светский блеск... И мне давно хотелось более основательно познакомиться с вашей удивительной коллекцией драгоценных камней.

- К вашим услугам, Ямата-сан. - Арбетнот поднялся из-за шахматного столика. - Чарлз вам все покажет.

Лорд Арбетнот приехал в поместье маркизы де Ламербаль не в карете, а верхом, в охотничьем костюме, в сопровождении грума, также восседавшего на великолепном английском скакуне. Изнемогающая от нетерпения маркиза не выразила никакого сожаления по поводу отсутствия Яматы, приглашенного только по соображениям этикета. Напротив, ей куда больше импонировала встреча с Арбетнотом наедине. Дрожала и маркиза, и её левретка, которую она то стискивала в объятьях, то неожиданно отпускала, так что бедная собачка летела на пол.

Однако лорд Арбетнот обманул ожидания маркизы де Ламербаль. Он почти не притронулся к изысканным яствам, говорил мало и совсем не о том, что интересовало маркизу (а интересовала её главным образом постель, где она знала себе мало равных). Сию животрепещущую тему Арбетнот затронул лишь напоследок, да и то не таким образом, на какой надеялась маркиза.

- К сожалению, - сказал он, - у меня не так много времени для решения серьезных задач, легкомысленный же подход не устроит ни меня, ни вас...

Он поцеловал маркизу ниже шеи, сумев не запутаться в её шелках, потом ещё раз - повыше локтя. Она хлопала загнутыми ресницами, даже не стараясь скрыть разочарования.

- Если так, прощайте...

Не прошло и минуты, как Арбетнот вскочил в седло, а спустя полчаса он и его верный грум спешились перед воротами монастыря на побережье, где находилась и больница для бедняков. В больницу эту, порученную заботам человеколюбивых монахов и самоотверженных докторов, Арбетнот приезжал не впервые, всякий раз проявляя щедрость к нуждам бескорыстного милосердия.

Лорд Арбетнот проходил по серым помещениям, душным несмотря на постоянное проветривание, вглядывался в лица больных людей, изможденные, бледные, исполненные страдания, порой искаженные ужасными гримасами, порой смирившиеся почти до умиротворения. "Неужели в созерцании врат смерти, отрешенно думал лорд Арбетнот, - и состоит единственная возможность проникнуть в сложную конструкцию того, что называется жизнью?"

Он не прислушивался к жалобам доктора Клари, коих становилось не меньше, а больше с каждым посещением Арбетнота. Знаком приказав груму передать доктору деньги (на сей раз сумму, вполне достаточную для постройки новой больницы) и равнодушно отмахнувшись от благодарностей, лорд Арбетнот вышел к монастырскому кладбищу. Здесь он стоял скорбно-бездвижно, ни словом не перемолвившись с почтительно застывшим в отдалении грумом.

Когда Арбетнот вернулся в особняк на Кэнберри-лейн, Чарлз доложил, что Ямате вздумалось отправиться на прогулку. Это сообщение обрадовало лорда Арбетнота, ему хотелось побыть одному. Он велел приготовить ванну и удалился в кабинет.

Отперев низкий шкафчик, обитый золотыми листами с фигурной просечкой, Арбетнот вынул диковинную шкатулку. Какое-то время он любовался этим странным произведением искусства, созданным неведомым мастером в далеком краю. На крышке плоской деревянной шкатулки со скругленными углами была вырезана маска чудовища, настолько отвратительного, что казалось, все зло мира сконцентрировалось в нем. Глаза (красные рубины) прямо-таки источали эманацию зла. Монстр выглядел живым, ожидающим жертву, которой можно вцепиться в горло, чтобы хлынула горячая кровь...

Арбетнот поднял крышку шкатулки. Четыре отделения заполняли разноцветные порошки - желтый, синий, оранжевый и темно-фиолетовый. В бокал, наполненный чистой прозрачной водой, Арбетнот бросил по щепотке каждого из этих порошков. Комната погрузилась в мерцающий полумрак, заиграла гамма ароматов - от удушающе-тошнотворных до легких, возбуждающих. Арбетнот бормотал что-то до тех пор, пока вода в бокале не обрела прежнюю прозрачность. Тогда он медленно выпил содержимое бокала, запер шкатулку в шкафчик и отправился принимать ванну.

24

В облике пьяницы Джона Смита лорд Арбетнот вошел в таверну. На его глазах рыжую Джину увел какой-то моряк; Арбетнот дернул плечом, уселся за грязный стол в углу и хрипло потребовал вина.

- Эй, Джонни! - раздалось над его головой.

Арбетнот поднял взгляд и увидел бородатого здоровяка Билли, одного из вчерашних заговорщиков.

- Охота тебе хлестать эту кислятину, Смит, - Билли плюхнулся на скамью и вытащил из кармана флягу. - У меня тут кое-что покрепче... Хочешь, а? Потом в кости перекинемся...

- Давай, - Арбетнот-Смит жадно потянулся за флягой, зубами сорвал пробку, глотнул. Судя по вкусу, это был ром, но что они в него добавили? Впрочем, находясь в роли Смита, привередничать не пристало. Арбетнот сделал второй глоток, побольше.

- Знатное пойло, - похвалил он.

Билли отобрал у него фляжку, а к столу подошли краснолицый Бен и худосочный тип без имени. Судя по тому, как они выжидательно уставились на Смита, тому следовало не то заснуть, не то потерять сознание. Арбетнот выбрал третий вариант: он выпучил осоловелые глаза и заплетающимся языком понес какую-то околесицу.

- Готов, - удовлетворенно сказал Билли. - Хорошее зелье мы прикупили у этой ведьмы Мэг.

- Теперь что? - Бен воровато огляделся.

- Посидим, поиграем в кости. Он до утра не очухается, а сразу уводить его нельзя - кто-нибудь заметит, как он подозрительно быстро отрубился.

Худосочный тип вдруг занервничал.

- Слушай, бросим все это к дьяволу, пока не поздно... Его ведь искать будут. Не знаю, как тебе, а мне ситцевый платок на шее нравится больше, чем веревочный.

- Пока твоя шея ещё не в петле, - отрезал Билли. - И не будет... План хорош. На корабле он напишет письмо, куда доставить золото, а когда обменяем его на выкуп - в открытое море, и пусть за нами гоняются хоть до второго пришествия...

- А если засада?

- Он напишет такое письмо, что о засаде никто и подумать не посмеет. Все, заткни глотку. Капитан Джонсон ждет.

На стол полетели игральные кости. Джонни Смит уже громко храпел, уронив голову в лужу вина. Потом его с обеих сторон подхватили под локти, поволокли к выходу. Билли во весь голос сокрушался о том, что его приятель Джонни лыка не вяжет, и придется теперь водить его по улицам на свежем воздухе, пока он не будет в состоянии вспомнить о проигранных в кости деньгах и заплатить.

- Возьми у него из кармана, Билл, - прорычала старая полуживая потаскуха, - и заплати лучше мне...

- Молчи, сушеная барракуда. Я моряк, а не джентльмен, но мне и в голову не придет шарить в карманах дружка...

В совершенной темноте Арбетнота-Смита тащили куда-то в сторону моря, если судить по соленому ветерку и плеску волн, потом везли в шлюпке, грузили на корабль... Его заперли в каюте без малейшего проблеска света, где он преспокойно, по-настоящему уснул.

Ранним утром Арбетнота разбудили крики чаек и ругань моряков за дверью. Легко, без усилий поднявшись на ноги, он огляделся. Он действительно находился в каюте, а не в кубрике - возможно, капитанской, так как на столе были разложены морские карты, а поверх карт валялись секстант, циркуль, подзорная труба.

Дверь отворилась, и вошел широкоплечий человек громадного роста с копной жестких спутанных волос.

- Как почивали, господин граф? - с усмешкой осведомился он.

- Превосходно, - спокойно кивнул Арбетнот. - Позвольте узнать, что это за корабль?

- Бриг "Уайт Шарк"(, и командует им ваш покорный слуга капитан Барли Джонсон.

- Вы в этом уверены? - прищурился пленник.

- В чем? - капитан слегка растерялся. - В названии моего корабля или в том, что я им командую?

Арбетнот подошел к капитану вплотную и посмотрел на него снизу вверх. Его серые глаза потемнели. Капитан ощутил внезапный укол тревоги, а затем словно рухнул в бездну этого завораживающего взгляда. Барли Джонсона больше не было в каюте, он раздвоился и летел по двум тоннелям к пределам Вселенной в круговращении тьмы и холода. И там, за гранью всех мыслимых измерений, протягивал ледяные лапы исполинский паук, готовый высосать мозг капитана...

Все прекратилось так же неожиданно, как и началось. Капитан возвратился в каюту и стоял опустошенный, понурив голову, охваченный внутренней дрожью, лишенный воли.

- Повторите то, что вы недавно сказали, друг мой, - мягко попросил Арбетнот.

- Бриг "Уайт Шарк", - запинаясь, произнес капитан, - которым командует... Командует...

- Забыли? Сейчас я напомню, и больше не забывайте никогда. Командует им капитан Альваро Агирре, - сказал тот, кто был Алистером Арбетнотом, Джоном Смитом и ещё многими, многими другими людьми.

25

1714 ГОД

Агирре стоял у фальшборта, оглядывая горизонт в подзорную трубу. Невдалеке ожидал распоряжений преданный помощник Барли Джонсон, команда слонялась по палубе, затевая от безделья ленивые перебранки. "Уайт Шарк" с зарифленными парусами дрейфовал в открытом океане.

Решение завладеть кораблем и ринуться в пучины морского разбоя пришло к Альваро Агирре не сразу и не вдруг, оно созревало подспудно, влекомое на поверхность магнетическим тяготением. Задолго до похищения, задуманного и осуществленного коварным Билли, Агирре строил планы - не захвата, а покупки и оснащения быстроходного корабля, набора лихой команды... И когда все случилось так, как случилось, он просто воспользовался ситуацией. Ибо это было то, чего он жаждал - новое, неизвестное искушение. Анархический бунт, абсолютная свобода, морской ветер, пушечный дым над волной, восторг постоянной опасности - все то, чего не могли дать ему ни богатство, ни власть, ни изощренность женщин, ни постоянная смена личин.

"Уайт Шарк" разбойничал на океанских просторах уже год. Десятки кораблей были пущены ко дну, сотни моряков и пассажиров высажены на необитаемые острова. Трюмы брига разбухали от золота, драгоценностей, инкрустированного бриллиантами и жемчугами фигурного оружия, пиастров, дублонов, дукатов... Пузатые сундуки с сокровищами зарывались на острове Блэк-Оук, избранном тайной гаванью для брига "Уайт Шарк". Военные эскадры всех цивилизованных стран имели постоянный приказ захватить бриг и перевешать его команду на реях...

Казалось, Агирре был счастлив, он упивался соленым воздухом океана, свободы и риска... Но все чаще Барли Джонсон обращал внимание на приступы меланхолии и тоски у своего капитана, все чаще Агирре запирался в каюте. Когда Джонсон приносил капитану еду и питье (по приказу Агирре он делал это лично), он заставал предводителя разбойников склонившимся над книгами, бормочущим непонятные слова, покрывающим листы бумаги рядами цифр и загадочных значков...

- Это каравелла, - проговорил Агирре, направляя подзорную трубу на плохо различимое пока пятнышко у горизонта. - Идет в нашу сторону... Флага не вижу... Ага, вот. Британский флаг.

- Нападем! - возбужденно воскликнул Барли Джонсон.

- Да... Поставить все паруса. Полный вперед!

Громадный, тяжелый - но не медлительный и неуклюжий! - "Уайт Шарк", и в самом деле напоминающий страшного хищника глубин, стремительную белую акулу, несся к беззащитной каравелле. Там заметили опасность, пытались отвернуть, но упустили время. Пираты готовили абордажные крючья, гоготали в предвкушении веселья. Одиночные выстрелы с каравеллы никого не пугали, а после предупредительного залпа пушек брига стихли и они.

"Уайт Шарк" разворачивался, становился борт о борт с каравеллой. Крючья ещё не были пущены в ход, а самые отчаянные из пиратов уже прыгали на обреченный парусник, вступая в рукопашные схватки с его командой.

Агирре в расшитом камзоле, с позолоченной обнаженной шпагой оказался на борту каравеллы одним из первых. Шутя обезоружив двумя-тремя экзотическими фехтовальными приемами нескольких противников, он ворвался в каюту на корме.

Сидевший за столом и что-то писавший старый человек в квадратной академической шапочке поднял на Агирре совершенно спокойные глаза, в которых не было никакого страха.

- Вы, я полагаю, капитан пиратов? - спросил он по-немецки скрипучим надтреснутым голосом. - Ведь это пиратское нападение, я не ошибся? Впрочем, может быть, вы предпочитаете английский, французский, испанский языки?

- Я говорю по-немецки, - ответил Агирре, пристально глядя на старика, а тот прислушивался к воплям с палубы.

- У меня небольшая просьба, - сказал старик. - Прежде чем вы или ваши подручные убьете меня, позвольте мне закончить эти заметки. Это не займет много времени.

Агирре невольно восхитился таким мужеством.

- Подобно Архимеду, - проговорил он.

- О! Вы слышали об Архимеде? Приятно встретиться со столь образованным пиратом, жаль только, что эта встреча - последняя в жизни... Так моя просьба будет удовлетворена?

Агирре спрятал шпагу в ножны.

- С кем имею честь?

- Иоганн Герцфельд, профессор Парижского университета де Сорбона... Увы, бывший профессор.

Словно молния пронзила память Агирре. Возможно ли, чтобы...

- Вы написали книгу, - произнес он, тщетно стараясь справиться с волнением. - Книгу таинств...

- Ее называют и так, - кивнул ученый. - Лучше бы я её не писал... Из-за нее-то и начались все неприятности. Но, капитан... Получается, что вы также слышали и обо мне?

- Когда, - прошептал Агирре, приблизив лицо к лицу профессора, - Когда вы написали ее?

- Два года назад...

- В тысяча семьсот двенадцатом... Да, разумеется... Книга таинств Иоганна Герцфельда упоминалась в пергаменте Кассиуса последней... Магистериум насыщается лучами ущербной луны, посылаемыми во тьму на закате каждого семилетия... Год сопряжения элементов тинктуры - тысяча четыреста девяносто восьмой... Разделить на семилетие... Двести четырнадцать... Двести четырнадцать лет до написания книги... Тысяча семьсот двенадцатый! Имеющий Разум сочтет число...

- Простите... - Герцфельд слегка приподнялся. - Я не понимаю ваших слов, но это не совсем то, что я ожидал услышать из уст морского разбойника. Может быть, вы объясните, что...

Не слушая, Агирре прислонился к стене.

- Эта встреча не может быть случайной, - выдохнул он, бессознательно перейдя на испанский. - Нет... Только не случайность.

И он заорал так, что задрожали цветные стекла фонарей.

- Кассиус! Проклятый еретик, ты здесь?! Я ненавижу тебя! Покажись, Кассиус!

Агирре выхватил шпагу и метнул её в дубовую переборку. Лезвие глубоко ушло в плотное дерево, дрожащий металл застонал. В дверь заглянул встревоженный Барли Джонсон.

- Капитан, с вами все в порядке?

Созерцание пульсирующего блестящего клинка шпаги помогло Агирре овладеть собой.

- Все в порядке, - ответил он по-английски. - Принесите вина. Я встретил друга... Мы побеседуем здесь. Тот, кто сунет нос в эту каюту, будет заколот, как свинья... С командой и пассажирами каравеллы обращаться по - джентльмеменски. Заберите ценности, но вреда никому не причинять! Пока я не выйду, командуете вы. Понятно?

Голова Барли Джонсона исчезла. Агирре вытащил прочно засевшую в переборке шпагу, расстегнул камзол, уселся за стол напротив профессора. Оба молчали, пока Барли не принес бутылки с вином и не ретировался окончательно.

Агирре откупорил бутылку и разлил вино.

- Профессор, - он снова перешел на немецкий. - Бьюсь об заклад, вы теряетесь в догадках.

- О, да... Однако меня радует, что я, по-видимому, останусь в живых... Если только вы не один из ненавистников моей книги.

- Я даже не читал её, - Агирре пригубил бархатно-красный напиток. - Я впервые узнал о ней двести шестнадцать лет назад...

- Вот как? Это довольно большой срок.

- Вы мне не верите? Между тем это так, господин Герцфельд. Меня зовут Альваро Агирре, я испанец, и мне двести шестьдесят один год от роду... Вас как будто совсем не удивляет мое сообщение?

- Нет, почему же... - профессор протянул руку и взял бокал. - Конечно, я удивлен. Но хотя мой возраст значительно скромнее, все-таки мне скоро семьдесят, и кое-чему я научился. Один из моих выводов гласит: что угодно может произойти на свете...

- Следовательно, вы не считаете, что я вас обманываю?

- Нет. У вас нет резона морочить мне голову нелепыми вымыслами, а на безумца вы не похожи. Вы странно ведете себя и говорите странные вещи, но вы определенно в своем уме. Правда, я полагал, что если бы человек каким-то образом и ухитрился прожить столько лет, он превратился бы в немощную развалину без памяти и разума... Вы выглядите лет на пятьдесят. Вот только в глазах что-то такое...

- Мое тело, - пояснил Агирре, - хранит в неизменности эликсир Марко Кассиуса...

- Кассиус, Марко Кассиус... Тот, кого вы сейчас назвали еретиком? Герцфельд пошевелил бровями, припоминая. - Если он изобрел настолько замечательную вещь... Да, понимаю, о таком не кричат на каждом углу, но как ученый он мог быть известен и в других областях знания... Но я решительно не помню, чтобы читал или слышал о Марко Кассиусе.

- Ученый? - задумчиво переспросил Агирре. - Нет, он не ученый. По крайне мере, не только ученый. Я не знаю, кто он такой. Я не знаю даже, человек ли он или воплощение некоей иной силы. Вы не читали и не слышали о Кассиусе потому лишь, что он сам не желал того. Ему ничего не стоит распространять или уничтожать любую правду или ложь о себе, заставить хоть население целой страны узнать или забыть о нем...

- Ясно, - сказал профессор, отхлебнув терпкого вина. - Говоря о Кассиусе, вы блуждаете в лабиринте догадок. В первый раз услышав его имя только сейчас, я могу столько же, сколько и вы, предаваться спекулятивным рассуждениям о нем. Оставим Кассиуса, сеньор Агирре. Меня гораздо больше интересуете вы. Сколько мудрости может накопить человек за два с половиной столетия жизни, если он не подвержен старости и дряхлости...

- Мудрость? - повторил Агирре с печальной улыбкой. - О нет, господин профессор. Впечатления и опыт - да, но не мудрость. Я могу объяснить...

- Попробую объяснить за вас, а вы поправите меня, если я ошибусь. Вероятно, вы говорите о времени человеческого бытия в соотношении с избирательностью восприятия?

- Именно! Вы поразительно точно угадали мою невысказанную мысль, профессор. Вы прожили в три с лишним раза меньше, чем я, но вы мудрее меня, потому что осознание границ срока жизни заставляет вас смотреть вглубь. Вы меньше знаете, ваша память хранит меньше фактов, но каждый факт соотнесен с вашей картиной мироздания, вашим пониманием природы и людей. Если вы ученый, то в семьдесят лет вы не станете пиратом, для меня же время мало что значит. Нанизывая опыт на опыт, я ухожу от сути вещей... Легко растрачивать то, чего у тебя в избытке, но мудрость обретаешь, лишь придя к сокровенному, а у порога смерти - единственному...

- Значит, вы не поможете мне разрешить вечные вопросы...

- Я нахожусь дальше от ответов, чем вы. Возможно, я проживу ещё не одну сотню лет... Возможно, я буду жить, пока живет этот мир. Сейчас мы понимаем друг друга, но если бы существовала вероятность нашей повторной встречи через триста, шестьсот, тысячу лет - при условии, что вы перенеслись бы во времени таким, какой вы теперь... Тогда исчезло бы любое понимание. Ответы на вечные вопросы для того, кто в самой вечности обитает, слишком сильно отличаются от ответов для обыкновенного человека.

На палубе с грохотом рухнуло что-то тяжелое, раздался пронзительный женский визг. Агирре рванулся было, схватившись за шпагу, но махнул рукой.

- Поговорим о вас, господин профессор, - предложил он, - точнее, о вашей книге. О чем она?

- О многом. Там размышления о человеке, философские выкладки, астрономические вычисления... С точки зрения ученого, это всего лишь одна из попыток объяснить окружающий мир. Но она взбесила наших теологов и... Ээ, гм... Некоторых политиков. Я изгнанник, сеньор Агирре. В Европе нет места для Иоганна Герцфельда.

- И куда же вы направляетесь?

- В Новый Свет. Если там и не пригодятся мои знания, остается надежда на спокойную старость вдали от моих гонителей... У меня есть кое-какие сбережения... Были, - поправился он. - Теперь, конечно, все достанется вашим альбатросам...

- Не беспокойтесь об этом, профессор, - нетерпеливо произнес Агирре таким тоном, каким говорят о чем-то чрезвычайно малосущественном. - Я дам вам столько золота, сколько вы пожелаете... Но книга! Она здесь, с вами?

Иоганн Герцфельд поставил бокал на стол, поднялся и подошел к небольшому сундуку, перетянутому ремнями.

- Здесь все мое имущество, - он похлопал ладонью по горбатой крышке. Небогато за целую жизнь? Здесь и книга. Почти весь тираж уничтожили, уцелело три экземпляра. Один я охотно подарю вам, сеньор Агирре. Похоже, вам очень нужна эта книга... Интересно узнать, почему?

- Из-за Марко Кассиуса, - ответил Агирре, пока Герцфельд расстегивал медные пряжки ремней. - Когда-то в Испании он бросил мне вызов, и я был так самонадеян или так глуп, что принял его... И теперь у меня нет выбора, я должен пройти эту дорогу до конца. В вашей книге - один из ключей к формуле, криптографической формуле Кассиуса. Если я сумею разгадать и правильно применить эту формулу, я узнаю условия игры, назначенной в далеком будущем...

Герцфельд выпрямился с увесистым томом в руках, переплетенным в черную кожу, с двумя серебряными застежками. Агирре бережно принял книгу.

- Иоганн Герцфельд, - прочел он вслух готическое тиснение на обложке. - "Толкование о Земле и Небе"...

- Если хотите, - предложил ученый, - я могу подробнее рассказать вам о моей книге, пояснить некоторые...

- Не нужно, - перебил Агирре. - В пергаменте Кассиуса ясно сказано ключ содержится в самом тексте. Ваши пояснения ничего не прибавят.

- В таком случае, - Герцфельд снова сел к столу и наполнил бокалы вином, - если вы не торопитесь, расскажите о себе. Вы не представляете, насколько захватывающими окажутся для меня...

Он не договорил. На палубе загрохотали шаги, послышались крики: "Корабли! Военные корабли!" Кто-то ударил кулаком в дверь каюты.

- Капитан! - закричал Барли Джонсон. Он не решался войти, памятуя об угрозе Агирре и о том, что этот человек не бросает слов на ветер. - Нужно убираться отсюда, капитан! На горизонте показались корабли британского военного флота!

Агирре с сожалением взглянул на Герцфельда.

- Мне искренне жаль, профессор. Я был бы рад продолжить беседу с вами... Но знаете, эликсир эликсиром, а если меня вздернут на рее, я умру, как и всякий другой... Только, вероятно, намного мучительнее. Разумеется, у меня есть свои секреты, и меня нелегко одолеть, но я отнюдь не всесилен.

Он допил вино, распахнул дверь и вышел на палубу. Герцфельд последовал за ним. Подскочил встрепанный Барли Джонсон.

- Там, капитан!

Агирре посмотрел вдоль его вытянутой руки.

- Еще довольно далеко, - заметил он, - но мешкать не следует... Барли, отправляйтесь на "Уайт Шарк" и принесите два кожаных мешка, что лежат в рундуке возле нактоуза.

- С золотом и бриллиантами? - Джонсон удивленно хлопнул глазами, но тут же опомнился и помчался выполнять приказание.

Альваро Агирре положил мешки к ногам Герцфельда.

- Желаю вам благополучно добраться до Нового Света, профессор.

- А я желаю вам разрешить ваши загадки, сеньор Агирре, хотя и не знаю, в чем они заключаются и послужит ли их разрешение к пользе человечества.

- Едва ли, - холодно сказал Агирре.

Герцфельд пожал плечами.

- В категориях вечности проблемы добра и зла выглядят совсем иначе... Прощайте, сеньор Агирре.

- Прощайте, профессор.

Ветер свежел и крепчал, наполняя паруса не только "Уайт Шарка", но и его преследователей, и все же солидная фора и хорошие скоростные качества позволяли бригу Агирре уходить без особого труда. Пожалуй, военные корабли настигли бы его после длительной гонки по прямой, но близилась ночь и надвигался шторм, а в таких условиях, лавируя и меняя курс, "Уайт Шарк" затеряется в океанских просторах.

Иоганн Герцфельд провожал взглядом разбойничий бриг до тех пор, пока порыв ветра не сорвал его академическую шапочку, а ненастье и сумерки не скрыли паруса Агирре.

26

ИЮНЬ 1998 ГОДА

Телефон заверещал на тумбочке около полуночи. Аня высвободила руку из-под одеяла, нашарила трубку.

- Алло...

- Анечка? - женский голос у самого уха, голос деловой дамы, привыкшей говорить уверенно в любое время дня и ночи.

- Я слушаю...

- Угадай, кто.

- Вообще-то я сплю...

- Угадывай, Данилова!

- Постойте... Постой... Соня? Сонька, Корнилович?!

- Молодец! Сколько лет, сколько зим!

Сна как ни бывало. Аня села в постели, включила ночник, встряхнулась. Яркая картина вспыхнула в памяти. Школа (само собой, не та, где она некогда работала, а та, где она училась!), их дружный веселый класс... Тряпка, прилетевшая со стороны доски и шлепнувшаяся на парту... Визг девчонок, улюлюканье мальчишек, скособоченные портфели, испачканные мелом пальцы... Как все было просто и замечательно тогда!

- Сонька, слушай... Ты откуда звонишь?

- Из дома, откуда...

- Но как ты узнала телефон? У меня десять раз сменился...

В трубке прозвучал довольный смешок.

- Разведка работает. Ну, как ты, что ты? Как дела, как родители?

Аня помолчала.

- Родители... Соня, их уже нет.

- Ох, прости...

- Да ладно, откуда тебе было знать... Сама-то как?

- На миллион долларов... Шучу. Крутимся помаленьку, а так все нормально. Про себя рассказывай! Работаешь где?

- В нотариальной конторе, - ответила Аня со вздохом.

- Где-где?!

- Да в конторе нотариальной, вроде как машинисткой. Набираю тексты на компьютере - доверенности всякие, договоры, распечатываю, а нотариусы заверяют. Не так уж плохо в наше время. Если кому что напечатать без очереди, шоколадки перепадают...

- Ну, ты даешь...

- В смысле?

- Шоколадки! Да это золотое дно! Другая давно бы обогатилась, а ты как была рохля, так и есть...

- Сонька, ты тоже не изменилась. Своего не упустишь.

- На то оно и мое, - усмехнулась Соня. - Ладно, я чего звоню... Тут у нас пикничок небольшой организуется, так сказать, встреча выпускников. Хочешь с нашими повидаться?

- Хочу! Но ведь, Соня... Лето, наверное, все по отпускам разъехались?

- Кое-кто разъехался, но большинство здесь. И если за дело берется Соня Корнилович, оно, считай, сделано, забыла?

- Помню! Когда и где?

- Завтра в одиннадцать, а где - не твоя забота. Сиди дома... Надеюсь, ты по воскресеньям не работаешь?

- Нет пока.

- Заедем за тобой на автобусе и рванем на природу.

- Ты автобус наняла?

- Иначе всех собирать замучаешься. Короче, жди...

- Соня, но ведь наверное, надо что-то взять с собой? Закуску там, бутылку вина?

- Двоечника нашего хронического помнишь, Пашку?

- Образцова?

- Ну! Он теперь фигура, дилер-триллер. Все финансы-романсы взял на себя, так что не дергайся. Ну, до завтра... Досыпай, Анюта, смотри хорошие сны.

В трубке прерывисто загудело, и Аня водрузила её на аппарат. Какое там "досыпай"! Воспоминания нахлынули лавиной. Знаменитый поход в кино, когда Соня сманила весь класс с урока физики, а сама побежала на свидание с Лешкой Федориным из девятого "А"... Самодельная дымовая шашка из шарика для пинг-понга, подожженная мальчишками в туалете... Тайком принесенный на урок магнитофон для записи перлов учителя начальной военной подготовки по прозвищу Ворон, который говорил, например: "А вот это место подчеркните красной карандашой" или "Сигнал воздушной тревоги не подается сапогой по рельсе"... Много, много ещё чего, забавного, дорогого, щемящего, будоражащего.

Вместо того, чтобы снова улечься в постель, Аня добрела до кухни, заварила чай и ещё долго сидела, глядя на свое отражение в темном окне.

27

Прохладное утро обещало нежаркий день, и обещание было выполнено. Солнце пряталось за облаками, ненадолго выглядывало, порой начинал накрапывать дождик - не всерьез, а так, грозился.

Автобус доставил компанию одноклассников на живописный зеленый берег реки, к заброшенному лагерю отдыха, откуда экономические потрясения уже лет шесть назад выкинули все живое. У захламленного пляжа уныло мокли полузатопленные дырявые лодки, и домишки лагеря красноречиво подчеркивали запустение, но красота окружающей природы искупала все сполна, тем более что одноклассники расположились не в самом лагере, а рядом. Выгрузили продукты, шампанское, водку, "Фанту" и прочее, расставили складные столики и стулья. Подготовка к пикнику шла под бодрые шутки записных классных остроумцев, а природа вокруг словно праздновала день рождения, невзирая на хмурое настроение небес, от каждого крохотного цветка до могучего дерева, от поросших лесом пологих гор за рекой до мельчайшей, неведомо кому в этой жизни нужной мошки.

Еще в автобусе, где каждого нового пассажира встречали радостными воплями, переговорили о многом. Аня знала теперь, что толстушка Лена Кувалдина родила двоих сыновей, что Дима Барковский - вице-президент строительной фирмы, а красавчик Сережа Лерков, так и оставшийся красавчиком (и не более того, отметила Аня), недавно вернулся из Канады, куда ездил в гости к родственникам...

Мужчины священнодействовали над шашлыками, Соня Корнилович осуществляла общее руководство размещением на столах крабов, кальмаров, ананасов, киви, немецкого пива. "Пижонский пикник, - подумала Аня. - Давно ли мы доставали из потрепанных портфелей яблоки, бутерброды с вареной колбасой, делились друг с другом..."

Соня выглядела шикарно и вызывающе. Она перекрасила волосы в пепельный цвет, погрузила себя в нечто, похожее на серебристый дождь, и говорила, слегка грассируя, чего не замечалось раньше (вчера по телефону этого изыска она тоже не проявила). Аня была особенно рада встрече с Леной Адамовой - в школе они были ближайшими подругами, но после выпускного бала их дороги разошлись - так случается со школьной дружбой. Теперь Лена светилась уверенностью в себе и беспощадно излучала сексуальность, двигаясь по-кошачьи в обтягивающем голубом брючном костюме.

Сверкали крутобокие импортные бутылки, светились белизной пластиковые тарелки и вилки, вдохновляюще источали сочный аромат салаты, оранжево-красные раки угрожающе распустили клешни. В бокалы полилось искристое шампанское, Паша Образцов выступал с речью.

Аня вдруг поймала себя на том, что по привычке не слушает оратора. А ведь это не официальное мероприятие, не протокольный банкет... Но чем дальше, тем больше ускользала разница, как будто и Паша, и остальные чувствовали себя обязанными соответствовать некоему стандарту, дабы не произошло чего-то непоправимого.

Образцов закончил; хлопали ему вяло. Опустив голову, Аня разглядывала стол. Неловкость момента добралась и до Сони Корнилович - подсев к Ане, она жарко зашептала:

- Анечка, ты же в школе отлично стихи читала. Выдай что-нибудь подходящее.

Аня хотела отказаться, но обвела взглядом скучные лица, и в её глазах зажегся дерзкий огонек.

- Пожалуй... - она встала, все взоры обратились к ней. - Мы здесь все школьные друзья, одноклассники. Поэтому я прочту совсем коротенькое стихотворение к случаю. Оно называется "Мальчик в школе".

Когда отзвучали приглашающие аплодисменты, Аня начала:

- Размыкается круг судьбы,

Замыкается круг желаний.

Ветер носит по полю цветы

Значит, кончилось время исканий.

Свет на дне колодца потух,

Свет зажегся в конце тоннеля.

Из горячих протянутых рук

Взять я новое имя не смею.

Мальчик в школе дождался звонка,

Для чего мы ждем кого-то?

Что-то нужно для ничего,

Из ничего появляется что-то.

Она поклонилась и села. По сравнению с раздавшимися жидкими аплодисментами могло показаться, что Паше Образцову устроили овацию. Видимо, никто попросту ничего не понял. Соня Корнилович взглянула на Аню укоризненно, а та спокойно кивнула в ответ, точно и не ожидала иной реакции.

За торжественной частью начался собственно пикник (или все же банкет?) Сидевшие за столами под дежурные репризы остряков с безразличным видом опустошали бутылки шампанского и водки, сметали с тарелок закуски. "Точно так же, - пронеслось в мыслях Ани, - можно было усадить совершенно незнакомых людей. Едят, пьют... Как в столовой. Куда все подевалось... Или не было ничего? Может, выпьют, станет полегче..."

К столику Ани перебралась со своим стулом Лена Адамова, уже весьма навеселе. Поболтали о том, о сем, и Лена как-то незаметно переключилась на тему Аниной службы.

- Значит, в нотариальной конторе заседаешь... Сильно. А я вот намучилась с этими бюрократами... Точнее, не я, любимый человек... Но где он - там и я, пожениться собираемся. Никак одну пустяковую бумажку оформить не можем, насчет квартиры.

- Что за бумажка? - спросила Аня с заинтересованной готовностью помочь подруге, с которой был съеден не один пуд соли.

- Да вот, - в руке Лены тут же появился, подобно кролику из шляпы фокусника, сложенный вчетверо лист бумаги. - Все время с собой таскаю, с ума схожу от крючкотворов!

- Дай посмотреть, - Аня развернула бумагу. - А, понятно... И в чем загвоздка? Кто это Иван Лукич Самарин?

- В нем и загвоздка, - Адамова с отвращением ткнула зашипевшим окурком в остатки салата. - Противный дедок, пьяница... Ну, не можем мы это пропихнуть, понимаешь? А ты можешь. Напечатаешь, когда у вас запарка будет, бумаг побольше, да и подсунешь нотариусу... Он не глядя подмахнет, проштампует, как уже подготовленную... Дальше наше дело.

Аня застыла, глядя то на бумагу в руке, то на самодовольную физиономию лучшей школьной подруги, задыхаясь от изумления, непонимания, разочарования.

- Да ты что... Как же это можно?!

- Не сечешь, подруга - циничная усмешка исказила лицо Адамовой. - Тебе - пять процентов от суммы сделки... Теперь усекла?

- Нет!

- Ой, какие мы жадные, - Лена всплеснула руками. - Ну, восемь процентов! В баксах...

- Ты не поняла, - сказала Аня с холодной яростью и швырнула бумагу на стол. - Сделать такое - значит выбросить на улицу пожилого человека...

- Кончай кобениться. Дед выступать не будет, мы ему культурненько разъясним... Да не бойся, никто его пальцем не тронет. Мы ж не бандиты какие, хоть и дальние, а родственники. Надо поставить его перед фактом, тогда он сломается.

- Пошла вон, - процедила сквозь зубы побледневшая от бешенства Аня.

Теперь до Адамовой дошло. Она подобрала бумагу и бочком отодвинулась от столика с намерением убраться подальше, но её перехватил Дима Барковский. То, что он ей говорил, не было предназначено для Аниных ушей, однако подвыпивший Дима возвысил голос сильнее, чем следовало, и Аня слышала каждое слово.

- Ленка, я тут незримо присутствовал... Ты соображаешь? Если ваша афера накроется, с тебя взятки гладки - бумага не на тебя составлена, я заглянул. Нотариус тоже отделается легким испугом - ну, ответит за головотяпство, за халатность... А сидеть-то Аньке, как исполнительнице преступления!

- Другие тоже рискуют! И я, между прочим... Не даром же!

- До тебя и других мне нет дела, уж извини. Каждый сам выбирает. А если Анька из-за тебя погорит...

- Таким, как она, за решеткой самое место... Чистоплюи, мать их...

Она грязно выругалась, а Барковский добавил:

- Чтобы я тебя возле Аньки больше не видел. Ты меня знаешь.

Вслед за Барковским Адамову остановил красавчик Лерков.

- Дура, - ласково и громко зашептал он. - Такие вещи иначе делаются. Даже если бы Анька и согласилась, ни фига бы у вас не вышло... Там знаешь, как проверяют? Хуже КГБ, честное слово... Пошли, дам пару советов.

- За так? - ухмыльнулась Лена.

Со смехом Лерков приобнял её за плечи и повел к деревьям. По пути что-то втолковывал, долго, убеждающе, горячо.

Подняв полные слез глаза, Аня наткнулась на смущенный взгляд Сони Корнилович. Она знала, мгновенно поняла Аня. Знала уже тогда, когда звонила по телефону, о работе расспрашивала... Конечно, глупо думать, что пикник был организован только из-за этой бумаги, но случай - удобнее не бывает.

Ане стало до того тошно, что захотелось немедленно уйти, но куда тут уйдешь? Автобус угнать разве...

На поляне включили большой японский магнитофон, начались танцы под какую-то полуграмотную эстрадную лирику с приблатненным надрывом. Стул рядом с Аней затрещал под тяжестью основательно усевшегося Паши Образцова.

- Хочешь мандарин, Анечка?

- Спасибо, - Аня машинально взяла протянутый Пашей мандарин, очищенный и разделенный на дольки.

- Давай выпьем, - незамедлительно предложил Образцов.

- Не хочется... Да и за что, собственно?

- Хотя бы за нас с тобой.

Аня с сомнением покосилась на рюмки и вдруг разозлилась на себя. Почему она отказывается? Образцов хочет помочь ей, утешить, из деликатности делает вид, будто не замечает её состояния, а она... Ведь Паша, пожалуй, не из тех, кто стал бы марать руки в махинациях вроде адамовских.

- Ладно, - кивнула Аня и взяла рюмку.

- Прозит, - салютовал Паша, выпил и впал в философское настроение. Вот нам и по тридцать четыре, Анечка... А давно ли отгремел выпускной вечер? Помнишь, как Сережка с Женькой старую стиральную машину скинули с седьмого этажа? Грохоту было...

- Кстати, как Женька? Знаешь о нем что-нибудь?

- Еще бы. Работает в моей фирме, сейчас в командировке. Удивлена? Отличник работает у двоечника? Такие времена, Аня. Ценятся другие достоинства.

- Понятно, - вздохнула Аня.

- Пошли пройдемся? Отряхнем с наших ног пыль этого печального места...

- Ты-то что печалишься? Ты здесь король... И не только здесь.

- Ой... - Образцов поморщился. - Вот не надо. Король на сплошных нервах. Бегаешь с утра до ночи, конкуренты жмут, бывает, что и за семью страшно... Супруга болеет, перенесла операцию, двое спиногрызов, одному шесть, второму десять... А ты думаешь, я только пикники устраиваю круглый год?

Он встал, и Аня поднялась вслед за ним. Хоть ненадолго оказаться подальше от этих людей, этой унылой пьянки, навязчивой ноющей музыки...

Не торопясь они пошли вдоль реки к полуразрушенным домикам лагеря. Паша нес в руке прихваченную со стола бутылку коньяка, по карманам он рассовал мандарины и рюмки. Обрывки несостоявшихся туч постепенно расползались, солнце пригревало сильнее. Под кустами Паша и Аня спугнули Вику Болдину с Лешей Воробьевым. Вика пригладила растрепанные волосы, почему-то засмеялась. Паша подмигнул ей.

Возле одного из домиков сохранился врытый в землю стол, а около него скамейка, где и устроились Паша с Аней. Образцов выгрузил мандарины и рюмки, ловко разлил коньяк. Они выпили; Паша делил мандарин и по дольке отправлял Ане в рот. Он улыбался, обнимал Аню, бормотал не слишком вразумительные любезности. Коньяк, видимо, подействовал на Аню: она перестала чувствовать себя как на собственных похоронах, и объятия Паши не были ей неприятны. Это напоминало ей школу, когда в классе занавешивали окна и гасили свет, чтобы показать учебный диафильм... Кто только не обнимался, милые полудетские вольности...

Потом Паша попытался поцеловать Аню и расстегнул пуговицу на её воротничке. Она отодвинулась, ещё продолжая обманывать себя школьными аллюзиями, но Паша гладил её ноги, расстегивал юбку, и это было уже не по-школьному.

Аня вскочила со скамейки. Подхватив её на руки, Паша вошел в домик, где пахло теплой сыростью и мерзостью запустения. Здесь он опустил Аню на ржавую кровать с панцирной сеткой.

Сильно оттолкнув его, Аня рванулась, выбежала из домика. Солнце ударило в глаза; Аня пошатнулась и едва не упала.

Анечка! - Паша бежал за ней. - Прости ради Бога, я забылся... Ну, а что тут такого, сто лет друг друга знаем... Разве я какой урод?

- Вот именно, - отрезала Аня. - Урод моральный!

Она больше не слушала Пашины сбивчивые излияния. Возвращаться не хотелось, но деваться было некуда, и она пошла на звуки магнитофонной музыки. Что произошло за эти годы, думала она, что происходит со всеми нами? Или так было и будет всегда? Не монстры, не чудовища из фильмов ужасов - просто люди...

28

ДЕКАБРЬ 1875 ГОДА

Бесконечной зимней ночью дорога в снегах может привести куда угодно... Все, что есть в мире - невидимое небо и столь же невидимая, укрытая белым пологом земля. Властное российское небо, бескрайнее, гулящее, тяжелое, забитое снеговыми тучами, сумасшедшее, ватное российское небо сделало такой же бескрайней землю, охватило её, засыпало снегом до бессмысленности и теперь грустно смотрело на нее, любимую, сверху. Ночь долго не отпускала изящную гостью луну, но и она погибла в суровом царстве мрака, и её занесло снегом.

Царство белого мрака! Ветер, хлопья, вой ветра, снова хлопья, сплошная завеса. Обрушилась с незримой вершины снежная лавина и поглотила все вокруг...

Этой ночью в разгар зимы по дороге тащилась карета Александра фон Агенауэра. Со станции выехали ещё в приличную погоду - немецкий профессор торопил, несмотря на предупреждения о вьюге. Поставленная на санные полозья, увлекаемая тройкой лошадей карета пока не застревала в снегу, и фон Агенауэр мог надеяться добраться до Санкт-Петербурга хотя бы к следующему вечеру. Как ушедшая луна, карета была гостьей, а с высоты самой луны, наверное, выглядела еле ползущим по трудноразличимому пути насекомым. Впрочем, теперь луна и того не увидела бы из-за туч, да и не стала бы, обиженная, смотреть.

Профессор Геттингенского университета Александр фон Агенауэр (это имя носил теперь Агирре) приехал в Россию по приглашению Дмитрия Ивановича Менделеева. Точнее, дело обстояло не совсем так. Прослышав о выдающихся открытиях русского коллеги, фон Агенауэр направил в Санкт-Петербургский университет письмо, в котором просил дать ему возможность поработать на кафедре Менделеева простым адъюнктом, помощником профессора. Просьба была удовлетворена, и фон Агенауэр собрался в дорогу. Кроме исследований Русского химического общества, его также чрезвычайно интересовала работа созданной в мае 1875 года по инициативе Менделеева Комиссии по медиумическим явлениям, куда входили ведущие русские ученые Александр Михайлович Бутлеров (увлекавшийся также алхимией) и Николай Николаевич Зинин. Словом, фон Агенауэр не напрасно стремился попасть в круг российской интеллектуальной элиты. Здесь он рассчитывал обрести новые, подлинно научные подходы к занимавшим его проблемам, новую свободу мысли. Он очень нуждался в этом, ибо... Ибо разгадка тайны Кассиуса по-прежнему не давалась ему. Изучение книги Герцфельда принесло немало дополнительной информации, и фон Агенауэр чувствовал, что пусть не полное и окончательное решение задачи, но главный принцип, алгоритм, ключ лежит совсем близко. Вот он протяни руку и возьми! Но как? Собрать воедино разрозненные сведения, выстроить идеи в систему и захлопнуть ловушку не удавалось. Требовалось некое озарение... Фон Агенауэр часто вспоминал коллегу Кекуле, десять лет назад открывшего структурную формулу бензола. Как рассказывал Кекуле, ему приснился бал, где танцевали, кружились похожие на змей молекулы. Вдруг одна из них захватила в рот собственный хвост... Мгновение - и Кекуле осознал: в кольцевой форме кроется объяснение загадочных свойств бензола... Да если на то пошло, и Дмитрий Иванович Менделеев утверждал, что ему приснилась периодическая система элементов. Приснилась - и все... Вот оно, озарение. Но за ним - годы напряженнейшего творческого труда, концентрация всех умственных сил... А у фон Агенауэра - столетия размышлений над загадкой Кассиуса, и не снится заветный сон. Наверняка все кирпичики, все фрагменты мозаики уже на местах. Теперь увидеть, только увидеть, во сне или наяву, целостную картину!

Геттингенский профессор глубже нахлобучил шапку, плотнее закутался в лисью шубу. Один в карете, во власти вьюги, возницы и белого мрака... Возница изредка напоминал о себе щелканьем кнута, да завывал ветер, да скрипели по снегу полозья и всхлипывал жалобно колокольчик - вот и все звуки. Фон Агенауэр представил, как тяжело дышат уставшие лошади, как разлетаются из их ноздрей струйки пара и растворяются тут же в вихре снежной крупы. Кому она нужна, эта вьюга? Какие ответы можно искать в этой стране слишком большого неба и невероятных просторов? И все же есть, есть смысл в настойчивой насупленности небес, в долготерпении возницы и лошадей, в ещё не до конца понятном русском слове "авось". Вон он, этот "авось"... Обступает карету фон Агенауэра в виде мрака и холода.

Карету покачивало, потряхивало. Клонило в сон, но Александр фон Агенауэр обостренно чувствовал, как НЕ СПИТ, как дорога и холод привносят в это ощущение оттенки бесконечности и как эта вьюга постепенно становится ЕГО ВЬЮГОЙ. Неважно, что происходит... Если есть на свете идеальная тишина, она здесь, она состоит из тоскливого воя неугомонного ветра, деревянного скрипа кареты, плача колокольчика...

Лошади остановились, и фон Агенауэр выглянул наружу. Возница объяснил не очень хорошо владевшему пока русским языком заграничному профессору, что задержка вызвана поломкой какой-то важной части упряжи, и ремонт займет около часа. Фон Агенауэр кивнул и вышел из кареты.

Окружившую его тьму рассеивало лишь тусклое свечение фонарей, теперь по надобности во множестве зажигаемых возницей. Тысячи снежинок, несущихся с неба, кололи, обжигали лицо. Профессор сделал шаг по заскрипевшему снегу. Он не боялся заблудиться, потерять карету, но он боялся потерять особенность СВОЕЙ вьюги, её запредельность.

Фон Агенауэр запрокинул голову. Там, за метельными вихрями и бездной мрака, прячутся звезды. Нерушимый порядок звездного неба... Созвездия, соедененные дугами воображаемых алгебраических кривых... Их не видно, но они там, строгие, недвижимые в нерушимом порядке мироздания.

Нерушимый порядок черных строк на пожелтевшей бумаге, приводимый в систему исчислением единого коэффициента...

Тонкие, плавные, гармоничные линии под текстом на пергаменте в начертании Марко Кассиуса...

Вот оно! Прозрение, озарение, истина, к черту, не так, все что угодно... КЛЮЧ!!!

- Как просто, - ошеломленно пробормотал фон Агенауэр. - Невозможно поверить, КАК ЭТО ПРОСТО...

И он расхохотался так, что возница едва не свалился в снег от изумления.

- Друг мой, - крикнул ему фон Агенауэр по-русски, зачерпывая снег ладонями, и перешел на немецкий. - Как это просто, как я был слеп! Ну конечно же! Та строка в пергаменте Кассиуса! "Ключ к небесным знамениям"! Я истолковывал её метафорически, поэтически, а её следовало понимать буквально! Криптографическая система Кассиуса основана на расположении небесных светил! Формула позволяет вычислить дни и часы, графики указывают на сочетания звезд, фрагменты текстов приводятся в соответствие!

Геттингенский профессор смеялся, разбрасывал снег, а возница начинал опасаться за рассудок иноземного гостя. Хорошенькое дело - вдвоем в глуши, ночью со спятившим иностранцем...

Фон Агенауэр вдруг бросился в карету, раскрыл саквояж с хитроумным замком немецкого мастера, что-то долго искал там. Когда он снова вышел и встал рядом с возницей, на его ладони поблескивала золотая монета с истертым краем, монета Марко Кассиуса.

- Sapienti sat, - прошептал фон Агенауэр.

Широко размахнувшись, он швырнул монету вдаль, в русский снег, в СВОЮ вьюгу. Она ещё сверкнула напоследок в луче фонаря, прежде чем исчезнуть навсегда.

- Эх, барин, барин, - возница укоризненно покачал головой. - Кто ж золотом-то кидается...

- Делай свое дело, друг мой, - весело отозвался профессор по-русски. Ты получишь золото, но поверь мне: есть вещи более важные, чем золото. Намного более важные.

Возница молча повернулся к фон Агенауэру спиной. Теперь он уже не сомневался, что иностранец слегка рехнулся: в здравом уме такого не скажешь.

29

ФЕВРАЛЬ 1876 ГОДА

САНКТ - ПЕТЕРБУРГ

В уютном кабинете роскошного дома Александра фон Агенауэра, купленного по распоряжению профессора ещё до его приезда в Россию, горели десятки свечей. За хорошо освещенным столом фон Агенауэр завершал свою рукопись. На двенадцати страницах он излагал частично разгаданную криптограмму Кассиуса (частично, потому что ещё не пришло время для такого расположения светил, какое окончательно установило бы на места все избранные фрагменты книг Кассиуса, Ксемвла и Герцфельда). Собственно, это не было криптограммой, то есть шифрованным посланием - скорее, тут можно было вести речь о совершенно необычном, сложнейшем криптологическом методе. Фон Агенауэр, изучавший языки древних жреческих мистерий, находил здесь много общего со стеганографией и акромантикой - наиболее тонкими и сложными системами неявносокрытия. "Ты отделишь землю от огня, тонкое от грубого, осторожно, с большой ловкостью... Из этого будут и выйдут неисчислимые применения, которых средство здесь"... Для разгадки послания Кассиуса было недостаточно подставить одни буквы на место других или механически соединить строки нескольких книг в соответствии с начертанием, хотя присутствовали и такие элементы. Многое, очень многое требовалось не только прочесть, но и осмыслить, ведь во многих частях послания по существу не содержалось никакого шифра. Смысл тут был построен на аллегориях, метафорах, символах, погруженных в труднопроницаемую оболочку акромантической конструкции. Для осмысления необходимо было обладать Знанием - таким, каким не мог обладать Альваро Агирре в Испании на рубеже шестнадцатого века, но каким уже обладал Александр фон Агенауэр, человек, проживший четыреста двадцать три года...

Фон Агенауэр мог бы восхищаться Кассиусом, гениально уместившим сложное в простом и простое в бесконечно сложном. Мог бы, если... Если бы был уверен в том, что категории восхищения и гениальности наделены значением в тех странных и темных мирах, к которым, как считал фон Агенауэр, Кассиус имеет большее касательство, нежели к миру земному.

Так или иначе, теперь профессор знал многое. Он снова и снова перечитывал поблекшие строки на пергаменте, и теперь он понимал их.

"Откроются Врата, ведущие к смерти и к бессмертию, и сам изберешь путь"...

Он знал отныне, где и как откроются Врата, какой путь надлежит избрать.

"Ты встретишь женщину храни её, ты встретишь мужчину, опасайся его, не причиняя вреда, ибо торжество силы иссушает источник могущества"...

Он знал, кто эта ещё не родившаяся женщина и кто этот мужчина, знал, что означает опасаться и хранить, знал, как отличить их в миллионоликой толпе обитателей Будущего, знал, чего и как следует добиваться.

Это будет нелегко, очень нелегко... Но разве не на его стороне опыт столетий, сила магии, мощь Империи Эго, пронизавшая Вселенную? И разве не сказано в пергаменте Кассиуса: "Дерзнувшему пройти дорогу здесь Начертание; овладевший им овладеет собой; овладевшему же собой нет более преграды"?

Отложив гусиное перо, фон Агенауэр подошел к окну. Луна летела над Санкт-Петербургом, пылающая ярким серебром, страшная, близкая. Растворяясь в этом серебряном сиянии, фон Агенауэр мчался в будущее, навстречу своему последнему искушению.

30

АВГУСТ 1998 ГОДА

Аня Данилова и сама не знала, что заставило её зайти в книжный магазин по дороге с работы. Несомненно, она не собиралась покупать книг, да и денег у неё с собой почти не было. Возможно, какая-то тень, мелькнувшая за чисто вымытым, блестящим витринным стеклом - тень человека, вроде бы ей знакомого... Да, но если так, что из того? Аня устала, да и вообще не отличалась настолько гипертрофированной общительностью, чтобы преследовать знакомых в магазинах. Тем не менее она замедлила шаг, потом остановилась и двинулась в сторону двойных дверей с прозаической табличкой "ОТКРЫТО".

Она не сразу вошла. Приблизившись к дверям, она снова застыла, как в нерешительности, хотя нерешительность здесь была ни при чем. Аня ощутила волну теплого воздуха, исходящую словно от здания, где на первом этаже располагался магазин, и не волну даже, а бездвижную воздушную зону, где температура была заметно выше, чем вне её пределов. Или так казалось? Ведь перепад температуры воздуха сам по себе не способен преображать растущие из-под асфальта старые тополя, придавать им неожиданную красоту и значительность, будто стражам входа в волшебную страну вечного лета.

Птицы щебетали на ветках, и шум проходящих машин совсем не мешал слушать эту нехитрую радостную музыку. Лето было и там, и здесь - по обе стороны границы теплой воздушной зоны - но внутри оно каким-то образом покидало город, становилось больше и добрее, чем он.

Хлопнула дверь - молодая женщина покинула магазин, едва не задев Аню плечом. Она миновала невидимую плоскость раздела на ДВА РАЗНЫХ ЛЕТА, ни на секунду не задержавшись, не изменившись в лице. Аня тряхнула головой, шагнула вперед и открыла дверь.

Она очутилась в длинном зале, где царил обычный для любого магазина подобного типа, немного казенный и все же уютный запах. Покупателей было мало - пара студентов, пожилой человек профессорского вида, две девушки в очках бродили вдоль стеллажей. На полках стояли книги, каких в избытке хватало везде - детективные боевики, сентиментальные романы, гороскопы, домоводство, кулинария... Аня рассеяно рассматривала пестрые переплеты, медленно продвигалась вглубь зала и пыталась сообразить, что же все-таки привело её сюда.

За дальним прилавком продавец, стоя спиной к Ане, расставлял книги на полках. И здесь те же детективы и дамская литература... Аня пробежала глазами по рядам книг. Некоторые из них стояли вплотную друг к другу, как в домашней библиотеке, другие были приглашающе повернуты лицевой стороной обложки к потенциальным читателям.

По книге, расположившейся на верхней полке в углу, Аня так же бегло скользнула взглядом, как и по остальным, не прочтя осознанно её названия, но вздрогнуло сердце аритмичным сбоем, и неопределенное ощущение холода вдоль позвоночника вынудило вновь посмотреть наверх.

Это была тоненькая книжечка, производившая впечатление потрепанной конечно, ложное, не станут же здесь продавать подержанные книги, тут не "Букинист". Шероховатая бумажная обложка темно-красного, почти коричневого цвета без всяких зазывных картинок. Имени автора нет, только название, напечатанное большими черными буквами, слегка расплывающимися на плохой бумаге.

"ДОМ В ОГНЕ"

Буквы куда-то уплыли из поля зрения Ани, а с ними двадцать последних лет. Она была юной, очень юной. В тишине она шла через лес к холму, а потом был грот, и гусеница на шелковинке, и багряно-желтые кроны деревьев... Нет, Аня не вспоминала все это, как вспоминают эпизод из жизни или виденный когда-то фильм. Это явилось к ней осенней щемящей печалью - не вместе с печалью, а её неотъемлемой частью или даже не частью, а целым. Мгновенный вихрь тоски захлестнул Аню, вихрь ностальгии по месту, куда нельзя вернуться... Впрочем, разве бывает ностальгия по месту - стране, городу, дому, холму, дороге? Ностальгия - это всегда тоска по ВРЕМЕНИ.

В следующее мгновение Аня уже старалась подобрать обращение к продавцу, по-прежнему стоявшему к ней спиной. Как окликнуть его? "Молодой человек"? Но у него седые волосы. "Гражданин"? Звучит по-трамвайному. "Товарищ продавец"? Совсем нелепо.

Наконец Аня тихонько произнесла одно старомодное слово, единственное, показавшееся ей уместным.

- Сударь...

Продавец обернулся - высокий, широкоплечий старик. Античной лепки лицо с тонкими чертами, греческий нос... Голубые глаза под выпуклым лбом смотрели спокойно-выжидающе. Не его ли Аня увидела сквозь витринное стекло с улицы? Но где она могла встречать этого человека раньше? Такие лица не забываются. Во сне, в дремотных грезах?

На кармане пиджака человека за прилавком был укреплен картонный прямоугольник с надписью "Продавец-консультант Марк Абрамович Кассинский".

Марк Абрамович Кассинский? Это имя ничего не говорило Ане.

- Что вам угодно? - доброжелательно осведомился продавец.

- Будьте любезны, покажите мне ту книгу... Вон ту, - Аня указала пальцем наверх.

- Эту? Сию секунду.

Продавец встал на стремянку, и его спина на миг скрыла от Ани угол верхней полки. Почти сразу он снова шагнул на пол, протягивая скромного формата томик.

- Пожалуйста.

Аня взяла книгу так, словно опасалась электрического удара, но сейчас же увидела, что это НЕ ТА книга. Тоже в красно-коричневой мягкой обложке, но здесь с фотографии щерилась бандитская физиономия, золотым тиснением значилось имя автора - Сергей Зарубин, и произведение называлось "Дело крутых".

- Нет, - разочарованно сказала Аня и положила книгу на прилавок. - Вы ошиблись...

Продавец несколько удивленно оглянулся на полку. Он смотрел туда, где раньше стоял "Дом в огне" и откуда, по всей видимости, была взята книга "Дело крутых".

Ничего. Пустое место, а справа - другие книги, те же, что и прежде.

- Простите, - пролепетала Аня, - вы ведь достали эту книгу вон оттуда, из угла?

- Да, - кивнул продавец.

- А больше там ничего не было... Никакой книги впереди этой?

- Нет. Только эта.

- Еще раз простите... Это я ошиблась.

- Дело поправимое, - улыбнулся Кассинский. - Скажите, что вы ищете, и может быть, подберем. У нас богатый выбор.

- Я ищу книгу, - Аня набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, - под названием "Дом в огне".

- "Дом в огне"? Не припомню такой... А кто автор?

- Не знаю... Не помню... Я читала её давно, в детстве...

- Совсем сложно, - Кассинский развел руками. - А в Интернете вы искать не пробовали? В поисковых системах. Если книги там и нет, возможно, какие-то ссылки...

Ане такое и в голову не приходило, но и сейчас идея не показалась ей удачной. Собственно, ей вообще никогда не приходило в голову ИСКАТЬ "Дом в огне" - некогда пригрезившуюся рукопись, пропавшую в тех мирах, откуда она явилась... Да и явилась ли на самом деле? Ее нельзя найти. Если так сложатся звезды, ОНА может найти Аню.

- Не отчаивайтесь, - сказал Кассинский. - Я расспрошу коллег, наведу справки, сам загляну в Интернет... Вот вам карточка нашего магазина. Позвоните через недельку...

Аня машинально сунула картонку в сумочку, не взглянув на нее, щелкнула никелированным замком.

- Спасибо...

- Пока не за что, - Кассинский пожал плечами.

Как во сне, Аня вернулась на улицу. Никакого барьера, никакого двойного лета... Все это иллюзия - и барьер, и "Дом в огне", и якобы знакомое лицо Кассинского. Переутомление... Отпуск попросить, что ли, съездить к дяде в Санкт-Петербург?

Жара усиливалась к вечеру. Машины плыли в дрожащем мареве нагретого воздуха, и дрожал контур здания оперного театра на площади, которую Ане предстояло пересечь по пути домой. Нет, строгие линии лаконичных архитектурных украшений театра не дрожали, они колыхались, растекались... Это не оперный театр, это копия старинного замка, созданная из прозрачного зеленоватого льда. Вот башни, пушки, ворота и подъемный мост - все изо льда, точно сейчас зима и этот замок на площади выстроил для детей ледяной архитектор.

Аня не вошла в замок, она просто оказалась внутри, замок охватил и поглотил её. Воздух здесь был невероятно прозрачен, слишком прозрачен, будто это и не воздух вовсе, а материализованный холод, проникающий прямо в мозг. Головокружительное ощущение пустоты вело к разделению пространства на этот воздух или холод и зеленоватый лед в кристаллах неподвижных синих искр. Везде - сверху, снизу, со всех сторон - странно искривленные плоскости льда... Под ногами Ани лед упруго пружинил. Он не покрывал какую-то поверхность, а сплошной толщей уходил в бесконечность. Над головой к ледяному куполу вплотную, без атмосферного промежутка, прижималось звездное небо. Ледяные стены чуть мерцали, как если бы это осторожное мерцание опасалось разрушить самое себя и весь замок впридачу. Искаженные миллионами отражений и преломлений, сквозь лед были видны балконы, галереи, стрельчатые окна, арки, колонны - пространственная световая структура замка, словно просвеченного рентгеном.

Холод и безмолвие пугали, заставляли идти. Аня бесшумно шагала по сводчатому коридору с почти невидимыми стенами, сама становясь невидимой, прозрачной, стеклянной. Она открывала двери, и волны холода от круглых ручек сковывали её, отнимали силы. В маленькой пирамидальной комнате Аня опустилась на ледяную кушетку. Глаза её закрывались, веки тяжелели. "Только не спать, - тупо, упрямо повторяла она без слов, - Только двигаться, уснешь - замерзнешь, сон - смерть..."

Но сопротивляться властному тяготению она больше не могла. Сквозь стеклянные веки закрытых глаз по-прежнему был виден мерцающий скелет замка, потемневшего и как-то ставшего меньше по размерам, но вскоре Аня не видела уже ничего. Она спала...

Ее разбудил оглушительный звон, взорвавшийся внутри нее, как будто она упала с высоты и ледяной игрушкой разбилась на тысячи осколков. Потом тишина и снова тот же звон, бессмысленный, звучащий ниоткуда, ни для кого.

Аня с усилием повернула голову. Звон издавал телефон, притаившийся в полутьме, совсем рядом.

Пока Аня вспоминала, как следует реагировать на этот бесцеремонный звук (протянуть руку, снять трубку, поднести к уху), телефон умолк. Аня рывком приподнялась и села. Здесь не холодно... А почему должно быть холодно? Она не в ледяном замке, а у себя дома, на диване возле открытого окна, и снаружи - летняя ночь...

Включив светильник, Аня встала с дивана. Она ещё дрожала от одних воспоминаний о холоде. Как она попала домой? И если она этого не помнит, не мешает проверить, заперта ли входная дверь...

Из лежащей на столе сумочки Аня вытащила ключи, прошла в прихожую. Все в порядке, заперто... Возвратившись в комнату, Аня бросила ключи в раскрытую сумочку - она всегда старалась держать их там, потому что про другие места вечно забывала. С веселым звяканьем ключи упали на белую картонку, примостившуюся поверх косметики и прочих женских мелочей... Стоп. Что за картонка? Ах да, карточка из книжного магазина...

Аня вынула карточку и прочла несколько строк затейливого летящего шрифта, зеленых на белом.

КНИЖНАЯ ТОРГОВЛЯ

М. А. КАССИНСКИЙ

АЙСВЕЛЬТ

ПРОСПЕКТ КЛЕНОВОГО ЛИСТА, 321А.

РАЗВОРАЧИВАЙТЕ ЭМИТТЕРЫ ПЕРЕД ТРАНСГРЕССИЕЙ

С обескураженным видом Аня перевернула карточку - другая сторона была девственно чистой, никаких телефонных номеров. Ну и ну... Даже оставляя в стороне загадочные эмиттеры, трансгрессию и Айсвельт, книжный магазин помещался на улице, которая испокон века именовалась Дворянской, потом Ленинской... Теперь, наверное, снова Дворянской, но едва ли проспектом Кленового Листа.

Из шкафа Аня достала увесистый энциклопедический словарь. Помимо узкоспециальных значений, эмиттер в самом общем смысле означал излучающую антенну, а трансгрессия - переход. Об Айсвельте она не нашла ничего. По-немецки это, что ли? Айсвельт - ледяной мир...

Аня медленно опустила толстый словарь на стол, рядом с карточкой. Свет в комнате словно померк, хотя Аня прекрасно знала, что это не так и лампочка светит по-прежнему ярко. Но что-то неуловимо изменилось здесь, что-то шуршало в углах, прозрачные леденящие щупальца тянулись из-под стола, дивана, шкафа, из прихожей...

- Чушь, - громко сказала Аня, стараясь придать придать голосу уверенную интонацию. - Полнейшая чушь.

Она принесла из ванной теплый халат и закуталась в него, потому что ей вновь стало холодно... По-настоящему холодно.

31

С утра зарядил дождик, до того мелкий (хотелось обозвать его мелочным) и зловредный, что казалось, на улице не лето, а поздняя осень. Однако будь то дождь или шаблонная для августа девяносто восьмого года жара, в любую погоду Айсману некуда было идти. С последней работы (он устроился дворником, чтобы хватало на хлеб) его уволили, как выгоняли отовсюду. Он не вписывался и не желал вписываться в общество даже в качестве дворника.

Есть было нечего. Айсман уныло заглянул в пустой холодильник и уселся в кресло у старого телевизора, меланхолично и бесцельно переключая каналы. Ладно, сегодня выручит старушка соседка, единственное существо в мире, по-своему жалевшее Айсмана, хотя и относившееся к нему не без опаски, а завтра... Завтра само себя покажет.

Из кучки сваленных в консервную банку окурков Айсман вытянул бычок подлиннее, закурил. Во рту возник омерзительный металлический привкус, закружилась голова, затошнило. Айсман раздавил бычок о тощую стопку неоплаченных квартирных счетов.

Ему приходилось нелегко, но он и не думал оставлять свои поиски последней, универсальной, окончательной истины. В одно время он сблизился с местными вождями движений, напоминающих нацистские, но вскоре с отвращением отшатнулся от них. Несмотря на бойкие речи, эти люди стыдились концлагерей, НСДАП и фюрера, отказывались признать себя духовными наследниками германского национал-социализма. Чего можно было ожидать от таких людей!

Он много читал, одолел и англичанина Фердинанда Каннинга Шиллера в переводе на немецкий, и Освальда Шпенглера в подлиннике (читать на родном языке доставляло Айсману удовольствие). У того и другого, как и у десятка прочих, он обнаружил по нескольку занятных идей... И все. Философы стояли ещё дальше от истины, чем доморощенные российские квази-фашисты. Одинокие поиски, ведомые одиноким человеком, продвигались из рук вон плохо, но Айсман твердо знал: искомое реально существует. А сейчас хорошо уже то, что стало известно, кому и чему следует сказать "нет"...

На подслеповатом экране доживающего свой век телевизора, настроенного в данный момент на утреннюю программу местного канала, появилось здание городского историко-краеведческого музея. Айсман не слушал, о чем вещает мелодичный женский голос, но когда он протянул руку, чтобы в очередной раз щелкнуть переключателем, что-то остановило его.

- Архив нашего музея невелик по количеству единиц хранения, - говорила журналистка за кадром, - но здесь идет серьезная научная работа. Усилиями небольшой группы подлинных энтузиастов удалось пополнить архив уникальными документами. Слово кандидату исторических наук Александру Константиновичу Ардатову.

Экран мигнул и высветил фигуру человека, сидящего за письменным столом в тесной комнате. Качество изображения не позволяло отчетливо видеть его лицо, да и голос в записи звучал искаженно, но сердце Айсмана почему-то забилось сильнее. Тяжелые волны торжественных органных аккордов понеслись над горестной пустыней его памяти. Ночь, факелы, холодный дождь...

- Ученые из таких крупных научных учреждений, - рассказывал Ардатов, как московская библиотека имени Ленина, различные исторические институты Москвы и Санкт-Петербурга, приезжают к нам, чтобы ознакомиться с документами, поработать в нашем архиве. Мы поддерживаем связи и с зарубежными коллегами. Так, например...

Айсман взволновано встал, разметал кучку окурков в поисках нового бычка. Музейный архив! Ну конечно же! Удивительно, почему это не пришло ему в голову раньше. Архив, где хранятся подлинные исторические документы! Там, в дальних закоулках, на запыленных полках, всеми забытое, а возможно, ещё и не прочитанное никем, может храниться то, что ищет он, Айсман. Нужно ехать... Срочно ехать к Ардатову, в музей.

Торопливо напялив черную кожаную куртку, Айсман выскочил из квартиры. Денег на трамвай у него не было, но его единственный глаз сверкнул так грозно, что кондукторша не осмелилась подойти к нему.

Архив, как объяснили Айсману в кассе музея, располагался не в главном здании, а во дворе, во флигеле. Побродив по скучным коридорам, Айсман разыскал дверь с табличкой "АРДАТОВ А. К." С душевным трепетом он негромко постучал.

- Войдите, - послышалось из-за двери.

Айсман вошел.

Возле узкого стрельчатого окна в только что показанной по телевизору комнате стоял человек в темном костюме, немного выше среднего роста, скорее зрелых лет, чем пожилой. Его широко расставленные светло-серые глаза спокойно и пристально смотрели на Айсмана. Крылья прямого носа чуть подрагивали, тонкие губы над идеально выбритым подбородком были плотно сжаты.

- Слушаю вас, молодой человек, - произнес Ардатов дежурную фразу, а где-то в глубинах памяти Айсмана промчалось: "Ничего не бойся... Я спасу тебя... Я помогу тебе распахнуть Двери".

- Я ищу истину, - глухо сказал Айсман.

- Вот как? - Ардатов слегка приподнял брови. - И с этим вы пришли ко мне?

Айсман вдруг почувствовал себя полным идиотом, ощутил всю нелепость своего порыва. Он повернулся, чтобы уйти, и тут же услышал мягкий глубокий голос Ардатова.

- Куда же вы? Садитесь, поговорим.

Совершенно не осознавая, что делает, почему подчиняется, Айсман рухнул в ближайшее кресло.

- Итак, вы ищете истину, - Ардатов прошелся по вытертому ковру, качнулся на каблуках. - Надо же, какое совпадение... Я тоже её ищу. Курить хотите?

- Хочу, - кивнул Айсман.

Ардатов протянул ему пачку "Мальборо", крутанул колесико зажигалки. Жадно затянувшись, Айсман откинулся на спинку кресла.

- Около пятисот лет я преимущественно этим и занят, - продолжал Ардатов, задумчиво глядя на сигаретный дым. - Китайское дао, полинезийская магия, естественные науки, власть, богатство, кипение страстей... Чего только не было. Довольно большой срок... Да, так сказал мне один мудрый старик, некто Иоганн Герцфельд, лет двести назад, когда я командовал пиратским бригом... Нет, не двести, больше... Впрочем, неважно. С тех пор срок ещё увеличился, а истины нет как нет. Ее вообще нет в нашем мире. Он ограничен в пространстве и во времени, он лишь бледная тень подлинной Вселенной. Я искал и не нашел, но я на пороге, осталось сделать последний шаг, он же первый. И вот здесь мне понадобитесь вы, хотя в действительности я нужен вам гораздо больше, чем вы мне. Не так ли, Виктор Генрихович?

Айсман вздрогнул. До сих пор он выслушивал бредовый монолог Ардатова в молчаливом изумлении... Ладно, человек не в себе, бывает. Но откуда он узнал имя Айсмана?

- Как вы... - прохрипел Айсман и осекся, потому что Ардатов махнул рукой в сторону телевизора, и сам собой зажегся экран.

Шла передача об архиве, заставившая Айсмана приехать сюда. Изображение было невероятно четким, полноцветным, объемным, точно каким-то чудесным образом уменьшившаяся комната и сам Ардатов во плоти попали внутрь телевизионной коробки.

- Эта передача, - пояснил Александр Константинович, - никогда и никем не записывалась, её не было в эфире. Ее придумал я специально для вас, так как решил, что нам пора познакомиться. Немного магии, только и всего.

Айсман вскочил и ринулся к двери, но Ардатов сделал неуловимый жест, и дверное полотно полыхнуло фиолетовым пламенем, рассыпавшим сноп синих искр. Когда потрясенный Айсман отступил, все погасло - и фиолетовый огонь, и телеэкран.

- Сидите, сидите, - почти весело сказал Ардатов. - Страх не к лицу победителю... Да и что, собственно, вас так испугало? Успокойтесь.

Когда Айсман снова сел в кресло, Ардатов отпер несгораемый шкаф, достал бутылку коньяка, налил полстакана.

- Успокойтесь, - жестко повторил он.

Механическим движением Айсман взял стакан, выпил до дна.

- Теперь лучше? - заботливо осведомился Ардатов. - Знаете, я мог бы полностью контролировать вас. Подавить вашу волю, уничтожить личность, вставить в мозг блок безоговорочного исполнения моих приказаний... Если я так не поступаю, так потому, что мне нужно не это.

- Гипноз? - несмело предположил Айсман. - Вы владеете...

- Оставьте, - уголки губ Ардатова пренебрежительно опустились. - Разве я похож на эстрадного фокусника? Нечто иное, противоположное... Если слово "магия" вам не нравится, придумайте свое, я возражать не стану. Такая операция - полный контроль - получается не всегда, к тому же она болезненна для меня - громадный расход энергии... Но с вами, думаю, вышло бы в конце концов. Однако представьте, вы мне интересны... У нас с вами много общего. Впервые я увидел вас... Гм... В тысяча шестьсот пятнадцатом, во время церемонии посвящения...

- В тысяча шестьсот пятнадцатом году?!

- Да. Я не провидец и умею заглядывать в будущее не дальше, чем вы или любой другой человек. Но для Империи Эго не существует разницы между прошлым, настоящим и будущим, времена и пространства едины для нее. Порой мы можем оказаться внутри её пространственно-временных вихрей. Вы, как и я - человек Империи, Виктор. Не в наших силах постичь её пути и намерения, тем более что целенаправленных намерений в нашем понимании у неё нет. Но люди часто пользуются тем, чего не понимают. Электричество, радиоволны... Есть определения из учебников, но на фундаментальном уровне ни один академик не объяснит вам, что это такое, до самого конца. И нужно ли понимать? Пока достаточно и того, что мы знаем, как это работает и умеем этим воспользоваться...

Рассуждения об электричестве и радиоволнах Айсман пропустил мимо ушей - он думал об Империи Эго. Как похоже то, о чем говорил Ардатов, на мечту Айсмана, на цель его поисков - правду о власти и обо всем остальном в мире, не зависящую ни от времени, ни от места, ни от людей! Конечно, это совсем другое, но выковано из того же металла - всеобщий, универсальный принцип.

- Магия помогла мне найти вас, Виктор, - продолжил между тем Александр Константинович, - и магия сделает вас могущественным. Когда Великий Шианли окажется в моих руках...

- Великий Шианли?

- Ключ к вечности, к пространствам и временам, к овладению энергией Империи Эго, к истинной Вселенной. Я расскажу вам об этом позже... Хотите стать моим резидентом на Земле? Наша планета обладает мощным нераскрытым потенциалом. Хотя, полагаю, эта должность скоро наскучит вам... Тому, чьи возможности практически безграничны, вряд ли захочется посвятить себя чему-то одному. Но я забегаю вперед. Пока у меня нет Шианли, и путь к нему непрост.

- Кто вы? - вдруг спросил Айсман.

Ардатов улыбнулся так, словно хотел показать - не так-то легко будет ответить.

- Мое настоящее имя - Альваро Агирре, но это, разумеется, не ответ... Кто я? Победитель или побежденный, жертва собственных заблуждений или объект загадочного, непостижимого для меня эксперимента? Не знаю, Виктор. Я - путник, так будет точнее всего. Странник в ночи.

Он обошел растерянного Айсмана и спрятал бутылку в шкаф.

- Вы не до конца верите мне, - заметил он, поворачивая ключ в замочной скважине. - Хотите поверить и боитесь. В самом деле, где доказательства? Ваше имя, телепередача, дверь? Ерунда. Два-три технических трюка средней сложности плюс желание разыграть вас. Верно?

Айсман как-то неопределенно наклонил голову. Ардатов засмеялся.

- Вижу, вы голодны. Приглашаю вас в ресторан... Нет, зачем же. Вы не из тех, кто любит ходить по ресторанам. Поедем лучше ко мне домой, там и побеседуем. Уверяю вас, вы получите доказательства.

32

Со дня памятного посещения книжного магазина миновала неделя, и почти каждый день Аня проходила мимо, но всегда по другой стороне улицы. Она не могла решиться не только зайти в магазин вторично, но даже приблизиться к дверям... Она лишь проявила внимание к табличке с названием улицы. Название было двойным - сверху большими буквами значилось "Дворянская", ниже, помельче - "Ленинская".

Вот и сегодня Аня стояла на противоположной стороне, глядя на витрины книжного магазина. Блестящие стекла отражали солнечный свет, и взгляду было трудно проникнуть внутрь, но Ане показалось, что вместо Кассинского за дальним прилавком хлопочет какая-то девушка.

Спешащие пешеходы задевали, толкали Аню, раздраженно бранились. К ней, застывшей посреди тротуара, приглядывался милиционер... Надо было уходить, а уходить не хотелось - ведь может статься, именно сегодня удастся собраться с духом.

Аня оглянулась и увидела вывеску над ведущей в подвал каменной лестницей - "Восточный стиль". Так тому и быть, осмотрим пока восточные красоты, тем более они как раз напротив книжного магазина.

Спустившись по широким ступеням, Аня толкнула дверь. Вместе с нежнейшим звоном индийских колокольчиков её приветствовала, приняла в объятия теплая волна благовонных ароматов, над которыми витали негромкие кришнаитские напевы. Ане сразу стало хорошо и спокойно в маленьком зале магазина "Восточный стиль", напоминавшем изнутри рождественскую елку из-за множества блистающих разноцветных огней и электрических стеклянных шаров, где извивались малиновые молнии. Наклонный стенд у входа демонстрировал отшлифованные медные пластинки-амулеты, оберегавшие, если верить пояснительным текстам, буквально от всего на свете, кроме разве что двух извечных российских бедствий - плохих дорог и дураков. Далее высились горки с изысканным фарфором и светильниками - эти светильники были разными, как впечатляющих размеров, так и величиной с жука, выполненными с фантазией, которая могла и напугать. Деревянные божки, бронзовые статуэтки, маски, кальяны, мундштуки, браслеты и кольца располагались не только там, где можно, но и там, где по всем правилам совсем уж нельзя. Отдельная витрина предназначалась для ароматических курений. Блестели шелка - не то драпировки, не то части костюма восточной красавицы. Многочисленные зеркала умножали все это великолепие, представлявшее для Ани что-то вроде раскрытой на интересном месте книги. Она уже забыла, зачем пришла сюда, от чего бежала. Кружилась голова, минуты и секунды растягивались и сжимались, зачарованная Аня терялась в карнавале восточных чудес.

Прозвенели колокольчики над входной дверью, и в зале появился скромно одетый человек лет пятидесяти с правильными чертами лица. Аня заинтересовалась им, но отнюдь не в том смысле, какой в это обычно вкладывают. Она каким-то образом почувствовала необычность этого человека и его уместность в этом зале, среди сокровищ Востока. Она легко могла вообразить его Гаруном-аль-Рашидом давно прошедших, таинственных и романтических времен... (Дальнейшие события в магазине "Восточный стиль" показали, что он совсем не Гарун-аль-Рашид, во всяком случае, не так богат).

Незнакомец остановился у застекленной витрины и долго смотрел на выставленную там композицию, изображавшую превращения бабочки - гусеница, куколка и наконец, собственно бабочка во всей красе. Крылья бабочки усеивали аметисты и сапфиры, глазки гусеницы были сделаны из миниатюрных рубинов, а усики покрывали крохотные алмазы. Налюбовавшись вволю, а может быть, приняв какое-то нелегкое для себя решение, незнакомец глубоко вздохнул и направился к одному из прилавков, оказавшись рядом с Аней.

- Добрый день, Александр Константинович, - поздоровался продавец, рыхлый пожилой мужчина с ужимками, заставлявшими задуматься о его сексуальной ориентации.

- Здравствуйте, - рассеянно ответил тот, кого назвали Александром Константиновичем. - Ваза ещё у вас?

- Да вот она...

- Ох... Не заметил от волнения!

- Неужели решились?!

Александр Константинович кивнул. Тогда продавец поставил перед ним изумительной красоты китайскую фарфоровую вазу, покрытую тончайшей росписью, довольно большую - сантиметров сорока в высоту и двадцати в диаметре.

- Вы ведь знаете, сколько она стоит, - напряженно сказал продавец.

И вновь Александр Константинович тяжко вздохнул, как раньше у витрины с бабочкой.

- Увы... Я говорил вам, что знаком с её прежним владельцем? Он твердо обещал продать её мне. Но пока я копил деньги, занимал где мог... Я его не виню, всякое терпение лопнет. Вот, сдал он её в ваш магазин, а у вас она стала ещё дороже.

- Очень жаль, - произнес продавец с оттенком сочувствия. - Но мы не можем нести убытки, мы ведь сразу выплатили владельцу деньги. Вообще-то мы так делаем крайне редко, только если речь идет о выдающихся произведениях искусства. Таких, как эта ваза.

Наблюдая за тем, как Александр Константинович пересчитывает толстую пачку денег, состоявшую и из совсем новеньких, и весьма потертых и замусоленных ассигнаций (видно было, что деньги собраны по крохам то там, то тут), продавец не выдержал.

- Может, передумаете? Зачем она вам, вы же не коллекционер... Время-то какое трудное! Вам этих денег для жизни надолго хватит, и долги вернете, чтоб не висели.

Отрицательно качнув головой, Александр Константинович ответил:

- Нет. Я одинок, мне не нужно заботиться о семье, но и обо мне некому позаботиться. Тоскливо, холодно... А это - красота. Посмотришь на нее, и на душе светлее становится, и не так уже гнетут мысли о грядущей старости...

Продавец дважды подряд моргнул.

- Вам её упаковать?

- Ни в коем случае! А если упаковка повредит роспись?

- Вы имеете дело со специалистом, - обиделся продавец.

- Спасибо, не нужно... Я донесу её в руках.

- Будьте внимательны...

- Не сомневайтесь.

Бережно сжав ладонями бока драгоценной вазы, Александр Константинович двинулся к выходу - продавец забежал вперед, придержал для него дверь. Вслед за ним магазин покинула и Аня - не потому, что шла за Александром Константиновичем осознанно, а просто потому, что надо же когда-то уходить.

Прохожих на улице почему-то стало меньше, что казалось странным в такой час. Осторожно вышагивал счастливый Александр Константинович, шаркал по обочине распространявший отвратительные запахи бомж с испитой физиономией, украшенной сизым носом - вот, пожалуй, и все, если не считать группы молодежи вдалеке да двух пенсионерок на углу.

Покачавшись возле фонарного столба, бомж побрел через проезжую часть. В следующую секунду Аня вскрикнула от ужаса - из-за поворота на высокой скорости вылетел громадный ревущий грузовик. Бомж маячил прямо на его пути, и у водителя грузовика не было шансов ни свернуть, ни остановить тяжелую машину. Нормальный человек с хорошей реакцией успел бы отпрыгнуть в сторону, но не бомж, заливший водкой глаза и разум...

Близ места неминуемой трагедии находился только Александр Константинович, но у него в руках была уникальная ваза! Поставить её на тротуар он никак не успевал - оставались доли мгновения - и оттолкнуть бомжа плечом тоже не мог, так как в этом случае сам угодил бы под колеса.

То, что произошло потом, разворачивалось перед взором Ани как в замедленном эпизоде кинофильма. Она видела, как размыкаются лелеявшие вазу ладони Александра Константиновича и как ударившаяся об асфальт ваза разлетается на мелкие осколки. Видела, как протягивается рука недавнего посетителя "Восточного стиля", хватает бомжа за куртку и выдергивает прямо из-под колес механического чудовища, из смерти в жизнь. Видела, как падают и катятся кувырком спаситель и спасенный, слышала недовольно - оскорбленный вопль бомжа и визг тормозов грузовика...

А затем кинолента вернулась к нормальному темпу. Выскочил из кабины грузовика бледный от страха водитель, подбежал к упавшим, помог подняться обоим, трясущимися руками отряхнул костюм Александра Константиновича.

- С вами все в порядке? О Господи, я уже думал - кранты... Вы что-то разбили? Не беспокойтесь, я заплачу.

Александр Константинович горько засмеялся.

- Заплатите? Пустяки, просто старая ваза.

- Да? Ну ладно... Если вы целы - невредимы, можно мне ехать? А то, знаете, милиция, затаскают... Вы уж простите... Я ведь правила не нарушил, это он...

- Поезжайте, - сказал Александр Константинович.

Водитель прыгнул в кабину. Грузовик мигом исчез; куда-то благоразумно испарился и всеми забытый бомж. Сгорбившись, Александр Константинович стоял на тротуаре над осколками вдребезги разбитой мечты.

33

Инцидент промелькнул так быстро и в столь значительном отдалении от малочисленных прохожих, что никто из них не среагировал. В какой-то момент Ане привиделось лицо Кассинского в серебряном ореоле седых волос за витриной книжного магазина.

Александр Константинович поднял на Аню исполненный печали взгляд, когда она остановилась в двух шагах от него.

- Вот, - беспомощно обронил он, обращаясь не к Ане, а неведомо к кому в пространство.

- Я видела, как вы покупали её, - зачем-то сказала Аня.

- Простите, что?

- Я видела, как вы покупали вазу. Может быть, можно...

- Что можно? Собрать по кусочкам?

Аня посмотрела на то, что осталось от вазы. В пыли валялись осколки настолько мелкие, что не только собрать их воедино, но и установить первоначальную форму разбитого предмета не взялся бы ни один эксперт.

Наклонившись, Александр Константинович подобрал один из осколков.

- На память, - сказал он с грустной усмешкой.

Он зашагал вдоль тротуара, и Аня шла рядом с ним, вернее параллельно, в том же направлении.

- Значит, вы были в магазине, - произнес Александр Константинович без всякой заинтересованности, лишь потому, что повисшее молчание требовало реплики. - Я вас не заметил.

- Это неудивительно. Вам было не до меня.

Они по-прежнему шли рядом, но теперь не просто одной дорогой, а вместе - прозвучавшие слова уже означали общение.

- Не до вас было, - согласился Александр Константинович. - Ну, а сейчас я не намерен предаваться унынию. Вазы нет, уныние не вернет её, пора возвращаться в реальный мир. Раз уж мы с вами вступили в беседу, с моей стороны будет вежливым представиться. Меня зовут Александр Константинович, фамилия моя Ардатов.

- Анна Николаевна Данилова... Аня.

- Видите, Аня, собираются тучи... Природа порой настолько заставляет уважать себя, что доводит человека до жажды захлебнуться одиночеством.

- Как странно и поэтично вы говорите... Вы писатель?

- Вы подумали так из-за моей фразы?

- Не только. Вы кажетесь мне... Ну, как будто вы не один, а вас много, внутри вас другие. А писатель живет жизнью многих персонажей, он - это они все.

Теперь Ардатов посмотрел на Аню с неподдельным интересом.

- Вот как? Такое я произвожу впечатление? А ведь вы в чем-то правы. Я ученый, историк. Работаю в архиве нашего краеведческого музея, с историческими документами. Какие эпохи, какие фигуры, какие борения умов, смятение душ... И порой я чувствую, будто становлюсь каждым из этих людей, смотрю на мир их глазами...

- Как увлекательно это, должно быть, - вздохнула Аня. - А у меня совсем скучная работа. Я машинистка в нотариальной конторе.

- Гм... Как же это случилось?

- В каком смысле?

- Ну, в шестнадцать лет человек обычно не говорит себе: "Я мечтаю поступить на службу в нотариальную контору..."

- Да нет, конечно... Я получила педагогическое образование, стала школьной учительницей... Потом меня из школы выгнали, за что - это длинная и нудная история. Дальше - то там, то здесь, чтобы прокормиться. И вот контора...

- Я не спрашиваю, за что вас выгнали из школы, - тон Ардатова стал очень теплым, почти отеческим, - но верю, знаю: не за какие-то неблаговидные поступки. Жалеете? Учить детей - ваше призвание?

Аня призадумалась.

- Не знаю. Вряд ли, - ответила она наконец. - Не больше, чем набирать тексты на компьютере.

- Вы могли бы выйти замуж.

- Что?

- Многие женщины так устраивают свою жизнь.

- О, многие, да... Но я не верю, что человек может быть счастлив за счет холодной, рассудочной эксплуатации другого человека, будь то мужчина или женщина.

- При чем тут счастье? Это отдельная тема.

- Да, разумеется. Престижный муж покупает красивую жену... Или наоборот... А может, двое карьеристов друг друга двигают, объединяются против конкурентов. Наверное, ничего плохого тут нет. Они довольны, им удобно... Но какое отношение это имеет ко мне?

- Вижу, что никакого, - сказал Ардатов и замолчал.

Молчала и Аня, а в её мыслях полыхала ослепительно белая строка на аспидно-черном фоне.

ЧТО-ТО НАЧИНАЕТСЯ

Эта строка беспокоила, раздражала Аню, потому что она была не к месту, она была ни при чем - псевдозначительная фраза из какого-нибудь западного романа или фильма. Ничего не НАЧИНАЛОСЬ, но что-то ПРОДОЛЖАЛОСЬ. Что-то, начавшееся давным-давно,

/пятьсот лет назад/

вступало в новый, пугающий этап. Аня не знала, она и догадываться не могла, связано ли это ЧТО-ТО с Александром Константиновичем Ардатовым, человеком, пожертвовавшим мечтой ради спасения никчемной жизни, и если связано, то как. НЕЧТО, скрытое за непроницаемой завесой будущего...

34

Ардатов, как и Аня, обитал в доме сталинской постройки с высокими потолками и толстыми стенами. Поднявшись на четвертый этаж, Аня заколебалась, прежде чем позвонить у простой деревянной двери без всякой отделки, потом решительно нажала кнопку.

Где-то в глубине квартиры задребезжал звонок. Дверь отворилась почти сразу - на пороге стоял Ардатов, одетый незатейливо, но все же не по-домашнему, а в рамках светских приличий.

- Здравствуйте, Аня, - буднично сказал он, точно они не вчера познакомились, а знали друг друга много лет и запросто захаживали на огонек. - Проходите, устраивайтесь, а я сейчас кофе приготовлю. Или лучше чай?

- Что вы, то и я, - отозвалась Аня, радуясь отсутствию ложной многозначительности в этой встрече. Впрочем, она и не ожидала от Ардатова замашек доморощенного донжуана, иначе не пришла бы сюда.

Проводив Аню в гостиную (остальные две комнаты, вероятно, служили кабинетом и спальней), Ардатов удалился на кухню. Аня рассматривала старую мебель - не старинную, а старую, основательную и удобную, купленную когда-то не ради фанфаронства, - и книги, книги вдоль стен. Их было столько, что и беглое ознакомление с библиотекой Ардатова потребовало бы нескольких часов. Аня успела обратить внимание на то лишь, что среди книг совершенно не попадалось изданий последних лет в глянцевых обложках. За приоткрытой дверью в кабинет виднелся компьютер - не из новых, навороченных, а скорее всего четверка или даже тройка, машина не для развлечений, а для каждодневной работы. Краска на притулившемся в углу, заваленном нотными тетрадями пианино местами облупилась, и вид у инструмента был жалобный.

На тумбочке у телевизора Аня увидела деревянную шкатулку. Она подошла поближе, чтобы хорошенько разглядеть её, и отшатнулась в испуге. С резной крышки скалился омерзительный монстр, воплощение зла и ужаса. Конечно, изумительная работа, но... Аня не стала бы держать в своем доме такое произведение искусства. Красные, словно горящие собственным огнем, а не отражающие дневной свет глаза... Рубины? Едва ли, тогда стоимость шкатулки и представить страшно. Но может быть, это подарок или наследство, память о ком-то из близких людей?

Над шкатулкой, между пианино и телевизором, висела единственная в комнате картина - портрет мужчины с надменным лицом, в ярко-синем камзоле и пышном парике. Он был бы очень похож на Ардатова, если бы не темные, бездонные, завораживающие глаза и выражение безграничного презрительного превосходства.

Пока Аня изучала портрет, вошел Ардатов с подносом, на котором дымились две чашки с горячим кофе.

- Что вы о нем думаете? - он поставил поднос на журнальный столик.

- О портрете или о том, кто изображен? - спросила Аня, не отводя взгляда от картины.

- Сам портрет как художественное произведение малоинтересен, небрежно сказал Ардатов. - Работа забытого ныне англичанина Уильяма Ярроу, парадного живописца начала восемнадцатого века. Портреты Ярроу и тогда ценились не слишком высоко, но надо отдать ему должное, проникнуть в суть оригинала он умел... Вам с сахаром?

- Что?

- Кофе с сахаром?

- Да, две ложечки...

- Так что вы скажете об этом человеке?

- Он ужасен, - тихо ответила Аня и процитировала: - "Он весь как божия гроза"... Кто-то из ваших предков? Нет, невозможно...

Ардатов остановился перед портретом, за спиной у Ани.

- Разумеется, нет, - произнес он. - Сходство чисто случайное. Должно быть, именно из-за сходства с нашими фамильными чертами мой прапрадед и приобрел в свое время этот портрет...

- И вы не знаете, кто это?

- Почему же, знаю, - Ардатов жестом пригласил Аню за столик, и она покорно села. - Это английский аристократ, лорд Алистер Арбетнот, граф Эшбери.

- Не хотела бы я познакомиться с этим графом, - призналась Аня.

- Да? - Ардатов засмеялся. - Я вас понимаю... Но самое любопытное заключается в том, что и современники графа Эшбери его побаивались. О нем ходило множество темных слухов и легенд. Одна из них гласила, что граф Эшбери - на самом деле испанский инквизитор Альваро Агирре, наказанный бременем бессмертия за свою жестокость и обреченный скитаться по странам и временам. Но однажды его полюбит прекрасная женщина, и он станет свободным...

- Какая жуткая и романтическая легенда! - воскликнула Аня. - Но что значит - станет свободным? Он умрет?

- Вот на это я не могу вам ответить, - Александр Константинович с улыбкой размешал блестящей ложечкой сахар в чашке и отхлебнул кофе. - По правде сказать, я не знаю конца этой легенды. Ведь я слышал её от деда, а тот, в свою очередь... В общем, конец потерялся где-то во тьме столетий. А сам я не занимался специально личностью Алистера Арбетнота. Этот портрет да ещё вон та шкатулка - просто память для меня... Давайте-ка я вам лучше что-нибудь сыграю...

- Давайте, - обрадовалась Аня, которую тяготил разговор о графе Эшбери. - Я очень люблю музыку, только в классической мало что понимаю.

- А я и не буду играть классическое, - Ардатов пересел за пианино. - Я сыграю вам свое, хотите?

- Да, очень!

С полминуты помолчав, Александр Константинович негромко проговорил:

- Я назвал эту миниатюру "Странник в ночи". Помните, такая песня у Фрэнка Синатры - "Странники в ночи"? Там их двое. Люди ищут друг друга, обмениваются взглядами... А у меня - одинокий странник в ночи.

Его пальцы коснулись клавиш. Зазвучала музыка, и Аня позабыла обо всем на свете. О нет, не потому, что музыка была так прекрасна или Ардатов так потрясающе играл - Аня все равно не могла сколько-нибудь грамотно оценить композицию и исполнение. Эта музыка будто рассказывала историю - странную, совершенно неконкретную, без сюжета и действующих лиц, окутанную таинственным флером и каким-то окончательным отчаянием, зовущим и в то же время ставящим непроницаемую границу: стоп, дальше проникнуть не удастся, все загадки не будут раскрыты никогда. Причудливая мелодия, то взлетающая легко и прозрачно, то тяжелая в беспросветной сложности, казалась сотканной из музыкальных нитей огромного числа минувших эпох и ничем не похожих одна на другую стран. Осень правила бал в этой музыке - не пронизанное золотым солнцем увядание, исполненное светлой печали, а дождливая осень неизбывного одиночества. Такое одиночество нельзя разделить, охваченному им человеку нельзя помочь... Но и когда рассеивались низкие темно-серые тучи, звезды с небосклона лучились холодно-отстраненно, далекие и безразличные к делам людей. Здесь, на открытой музыкой дороге никогда не могла наступить пора возвращения, здесь не было убежища от бури, но и самой бури не было, она почтительно и бессильно уступала чему-то большему. Мелодия уводила к смутным воспоминаниям о том, что не имело названия и потому пряталось на окраинах памяти. Тени воспоминаний бродили в предрассветной мгле, как неведомые чудовища - можно позвать их, и они придут, и прирученные, улягутся у огня. Но как позвать, когда сами спасительные заклинания забыты? И мчалось что-то стремительное сквозь ледяные пространства в вечной тоске и надежде... Надежде на что? На обретение дома у чистой реки под ласковым небом, на осенней земле, куда падают и падают красные, коричневые, желтые листья? Или на то, что оборвется наконец бег по хрустальным аккордам, и низвергнутся барьеры, и не останется больше вопросов, на которые нет ответов?

Последняя часть миниатюры, как определил свое произведение Ардатов, была очень короткой. Почти умиротворенный танец клавиш верхнего регистра, быстрое кружение, ускользающее от восприятия, вверх по запутанному спиральному коридору в блеске обманчивых карнавальных фонариков и в никуда...

Замер в воздухе долгий отзвук завершающего аккорда, и кристаллизованная тишина стала его продолжением. Ардатов сидел за пианино, полузакрыв глаза. Он молчал; не спешила с репликами и Аня. Она не пыталась разобраться в сложнейших переплетениях эмоций, рожденных музыкой, да и неминуемый провал ждал бы такую попытку. Аня встала, медленно пошла к пианино. Поверх нотных сборников она увидела раскрытую книгу, не замеченную ранее - стихи на каком-то иностранном языке, возможно, на латинском. На полях пожелтевшего листа, слева от типографского текста, карандашом было набросано стихотворение по-русски, либо попытка перевода, либо чье-то собственное творчество.

В минуте таится огромная сила.

Чем больше минута, тем сила слабей.

Рассчитаны точно глотки эликсира.

Ваш взгляд остановлен? А было страшней.

Спускается серая боль-паутина,

Заставит забыть, что бывает легко

Слова-паучки вылезают из тины

И ловят, как муху, сквозняк за стеклом.

Прождать можно годы... И даже минуту,

Но ждать - это значит уйти в никуда.

Не может никто оставаться на месте,

Где ветер задует свечу навсегда.

Аня осторожно провела пальцем по бархатному, приятному на ощупь листу бумаги. Он казался старым, очень старым - а вот стихи, написанные карандашом, видимо, появились здесь сравнительно недавно.

- Вам понравилось? - голос Ардатова прозвучал в тишине, как отдаленный гулкий удар колокола.

- Вы о музыке или о стихах?

- О музыке, конечно. Это ведь не мои стихи. Я и на малую толику не поэт.

- Не знаю, - честно сказала Аня. - Помните, как ответил Дориан Грей на вопрос о том, понравилась ли ему присланная лордом Генри книга? "Я околдован, но это не значит, что мне понравилось".

Ардатов задумчиво кивнул, не сводя с Ани внимательного взгляда светло-серых глаз.

35

В восьмом часу вечера Аня ждала Ардатова напротив кафе "Галактика", сохранившего гордое название с застойных времен. Они встречались едва ли не каждый день, но Аня до сих пор не могла определить своего отношения к Александру Константиновичу. С ним было интересно, порой - захватывающе интересно, казалось, он знает все на свете и может прояснить самый запутанный вопрос с такой же легкостью, с какой профессор математики решит школьное квадратное уравнение. Он был безупречен и совершенен, как логическая машина, но в отличие от машины совсем не бесстрастен, и Аню влекло к нему, однако... Могла ли такая женщина, как Аня, по-настоящему полюбить такого мужчину, как Ардатов? Любовь помимо всего прочего означала для неё и заботу, и помощь, и подставленное плечо, Ардатов же представлялся Ане самодостаточным даже в своем одиночестве. Он одинок, думала она об Александре Константиновиче (а она думала о нем почти всегда с момента их встречи), но не так, как бывает одинок мужчина в грустной и светлой, теплящейся под остывающими углями надежде на любовь. Это одиночество замерзающей, лишенной атмосферы планеты в безднах безжалостного космоса... Разве в человеческих силах, в силах обыкновенной женщины избавить от одиночества такую планету? Но с другой стороны, если холодная планета согревается человеческим теплом, она уже не так холодна, верно? Ане было трудно разрешить столь непростые вопросы в несколько дней.

Она ломала голову и над явным несоответствием личностной сущности Ардатова, какой эта сущность для неё выглядела, его образу жизни, его скромным достижениям. Сильный человек, лидер... Сколько ему лет? Около пятидесяти? И в этом возрасте - всего лишь кандидат наук, всего лишь сотрудник провинциального музея? Такое могло быть в двух случаях - либо человеку крепко не повезло в жизни, либо он самоустранился от борьбы, найдя иные ценности. На неудачника Ардатов никак не походил, Аня сразу уловила бы малейший намек на характерное озлобленное брюзжание. Не походил он и на самоустранившегося созерцателя, он был заряжен на борьбу, но какую, с кем, каков его приз? Аня не понимала, почему Ардатов спас бомжа, она не понимала и того, зачем он купил китайскую вазу. В её глазах он представал человеком, едва ли способным и на тот, и на другой поступок. Если бы она сама не стала свидетельницей обоих событий, если бы ей рассказали о них, когда она уже знала Ардатова, она не поверила бы... Скорее всего.

Появление Александра Константиновича с красной розой в руках оторвало Аню от раздумий. Она заулыбалась, помахала рукой. Загадки загадками, а она искренне рада была его видеть.

Ардатов спешил через улицу. Аня двинулась ему навстречу, приняла протянутую розу, вдохнула легко дурманящий аромат.

- Какое чудо... Спасибо.

- Чудо, - согласился Ардатов. - Люди создают компьютеры, виртуальную реальность, поражающие воображение технологии, но что из их творений сравнится с удивительной простотой и немыслимой сложностью хотя бы вот этого цветка, который никто не создал, который вырос сам по себе... Куда мы сегодня пойдем? Предлагаю театр. Гастроли москвичей, спектакль Инаковского, очень хвалят. Начало в восемь, успеем...

- Не хочется, - Аня отмахнулась с забавной гримасой. - Не очень-то я разбираюсь в этом модерновом искусстве - Виктюк, Инаковский... И желания нет разбираться. Давайте просто посидим вот тут в кафе, а потом погуляем. Сегодня день города, всякие праздничные затеи...

- Принято, - кивнул Александр Константинович. - Почему бы и нет?

В кафе они заняли столик возле огромного окна. Эти недавно установленные новые окна, согласно последней моде, не были занавешены, создавая иллюзию того, что столики стоят прямо на улице.

Ардатов заказал бутылку шампанского, фрукты и мороженое. Также он попросил официанта принести вазочку с водой, и когда просьба была выполнена, поставил туда розу.

- Зря мы сюда пришли, - неожиданно сказала Аня.

- Почему? - удивился Александр Константинович и посмотрел в том направлении, в каком смотрела она. Там за дальним угловым столиком расположилась пара - молодая женщина в приличествующем разве что проститутке одеянии и её мускулистый спутник.

- Это моя школьная подруга, - пояснила Аня со вздохом. - Бывшая подруга, Лена Адамова. Мне бы не хотелось, чтобы она меня заметила.

- А что такое? - серьезно спросил Ардатов. - Проблемы?

- Да нет, не в том дело. Она, как бы это объяснить... - Аня помолчала, подыскивая подходящие слова. - В общем, секрета тут никакого нет. История вышла такая...

Аня довольно сжато, но с необходимыми подробностями поведала Ардатову о том, что произошло на злополучном пикнике. Александр Константинович пожал плечами.

- Гадость, конечно... Но с какой стати мы должны уходить? Знаете, есть хорошая русская поговорка - на каждый чих не наздравствуешься. Мелочь эта ваша Адамова, не стоит даже упоминания.

- Все равно неприятно... Ведь это моя лучшая подруга, с первого по десятый класс рука об руку...

- Пока поэты увлеченно рассуждают об истинных ценностях дружбы, произнес Александр Константинович, больше не глядя в сторону Адамовой, суетливые практики этими ценностями беззастенчиво пользуются. В вашем случае сорвалось, а очень многие люди не смогли бы отказать в похожей ситуации...

- Должны ведь у человека быть какие-то нравственные принципы, проговорила Аня. - Пусть и не у самого бескорыстного и умного.

- Умного? О, интеллект здесь - скверный помощник... Вы никогда не задумывались о том, что высокий интеллект способен напрямую привести к аморализму? Ведь в области чистой логики не существует убедительных обоснований того, почему следует непременно поступать так, а не иначе. Если бы такие обоснования имелись, к чему тогда понадобились бы десять заповедей?

- Значит, чем человек глупее, тем он нравственнее?

- Вовсе нет. Высокий интеллект в состоянии сформировать для себя любую позицию, не обязательно аморальную. Интеллект же низкий, примитивный аморален по своей сути. Нравственные категории чересчур сложны для него, ведомого простыми инстинктами.

- Вы меня запутали, - пожаловалась Аня. - Где же золотая середина?

Александр Константинович улыбнулся.

- Там, куда вы её только что поместили. В ней самой, в золотой середине. Носитель подлинной нравственности - интеллект достаточно высокий, чтобы воспринять смысл моральных ограничений, и недостаточно - чтобы подвергнуть их сомнению. Нечто среднее. Я сказал, что логика не представляет нравственных обоснований, зато их представляет здравый смысл... Common sense, главное богатство золотой середины. Посмотрите, кто в основном совершает преступления. Низы общества, маргиналы, и верхи, политическая и деловая элита. Вы почти не встретите преступников из среднего класса, или слоя, если вам не нравится слово "класс"...

Возле тротуара за окнами кафе затормозила машина - бежевая "Лада" шестой модели. Водитель, неплохо сложенный мужчина лет тридцати пяти в белой рубашке и кремовых брюках, выбрался из салона, открыл капот и склонился над двигателем. Аня не успела рассмотреть лицо водителя, да не особо и вглядывалась, поглощенная беседой с Ардатовым.

- Насчет аморализма высокого интеллекта, - сказала она, - с вами можно было бы и поспорить. Нет, я спорить не буду, подготовка слаба, а все-таки чувствую, что-то здесь не так.

- Охотно соглашусь. Нильс Бор делил все утверждения на тривиальные и глубокие. Тривиальному утверждению противостоит ложное, глубокому - другое, не менее глубокое. "Бог есть" - глубоко, потому что обратное "Бога нет" также глубоко. А "все люди смертны" - тривиально, ибо "все люди бессмертны" - ложно...

- И о смертности спорят.

- Только не доктора. Различие между живым человеком и трупом весьма очевидно.

Водитель "шестерки" за окном выпрямился и стоял теперь в полный рост, озабоченно уставившись в механические недра своей машины. Прядь густых каштановых, чуть вьющихся волос непослушно ниспадала на лоб. Лицо этого человека не было ни плакатно красивым, ни заурядным - нос с легкой горбинкой, подбородок с ямочкой... Он поднял голову, и взгляд его больших серых глаз на мгновение остановился на Ане. Могла ли она придать хоть какое-то значение мимолетному случайному взгляду? Безусловно, нет... Но она вдруг ощутила очень слабый оттенок вкуса на языке, вкуса раздавленной, до черноты переспелой вишни. Мгновение растянулось во времени, размазалось вдоль вкусового ощущения, перерезало линию течения мыслей, как ненужную колючую проволоку. Спутанные образы далекого прошлого, настоящего и... Кто знает, возможно, будущего закружились в сознании, понеслись вокруг Земли, замедляясь и погружаясь в вязкий океан затаившейся силы. Эта сила воплощалась в нечто угрожающе рыкающее, словно гром в жаркий полдень, её львиные лапы топали угрюмо и настойчиво, в её взоре пылал бешеный зеленый огонь...

А потом слишком долгое мгновение оборвалось, облетело листьями с осенних деревьев. Аня беспомощно перевела взгляд на Ардатова и окаменела.

Александр Константинович смотрел на водителя "Лады". Его глаза были двумя темными и страшными безднами - перед Аней сидел человек с портрета в квартире Ардатова, лорд Алистер Арбетнот, граф Эшбери, Альваро Агирре! Врата ужасной догадки тяжело и беспощадно распахивались... Да, Ардатов лгал! На портрете был изображен не английский аристократ и не испанский инквизитор, а сам Ардатов, одетый по прихоти художника в старинный камзол. Не в начале восемнадцатого века была создана эта картина, а в конце двадцатого. Лишь в одном Александр Константинович сказал правду. Художник, автор портрета обладал даром проникновения в духовную сущность оригинала...

Водитель "шестерки" поправил что-то в двигателе, захлопнул капот и сел за руль. Машина отчалила от тротуара, затерялась в потоке вечернего транспорта.

- Александр Константинович, - пролепетала Аня, едва ворочая языком, Я забыла... Мне нужно позвонить... Тут на углу есть автомат.

- Нужно, так позвоните, - отозвался Ардатов тоном столь обыденным, что Аня на миг усомнилась - а видела ли она сейчас графа Эшбери? Глаза Ардатова светлы и ясны, как всегда...

Но нет, она не ошиблась. Граф Эшбери БЫЛ перед ней, он принадлежал настоящему, а не прошлому, такой же реальный, как вишневый вкус.

Поднявшись из-за стола, Аня направилась к дверям.

- Аня! - окликнул её Ардатов.

Она внутренне сжалась, собрала волю в кулак и обернулась.

- Да?

- Не задерживайтесь. У Вечности много времени, но она не любит опозданий.

Вне себя от страха, Аня выбежала из кафе.

36

Бесцельно бродя по улицам, Аня кругами приближалась к площади, где город устраивал праздник в свою честь. Уже на подходах разворачивались мини-действа вроде спектаклей кукольных театриков под открытым небом и веселых песнопений дедушек с гармошками. Топтались очереди к лоткам с блинами, пирожками, пивом, водкой в пластмассовых стаканчиках. Стройными рядами стояли бутафорские пушки, а солдаты и офицеры в исторических мундирах подле этих орудий имели вид людей, готовых вступить в бой. Напрашивался вывод, что из пушек будут расстреливать толпу, а та заранее радуется.

Аня шла по набережной над пляжем, напоминавшим обеденный стол после хороших посиделок. Песок был взрыхлен, как весенняя пашня, скамейки затащили в воду разгоряченные студенты, они же перевернули солнцезащитные зонтики. Вокруг переполненных мусорных баков носились дети и орали так, что дикие кошки позавидовали бы их визгу.

По улице, поднимающейся к площади, люди текли рекой. Наряды на женщинах выглядели сногсшибательно - светлые, водопадами обтекающие фигуру платья фей, откровенные черные костюмы амазонок, ярко-красные одеяния колдуний и пестрые лохмотья гадалок... Мужчины терялись на столь впечатляющем фоне. Дети несли воздушные шары, изображающие сказочных животных и птиц, хрустели чипсами, трещали обертками от шоколадок, размахивали флажками.

Когда Аня выбралась на площадь, начинало темнеть. Длинная цепь милиционеров разворачивалась по периметру, в синем вечернем небе звенели разноцветные полотнища. Ощущалось возможное присутствие мэра, хотя он вряд ли снизошел бы до плебса. Пахло пылью - к дождю, сбегались тучи, где - то рокотал отдаленный гром...

И дождь хлынул-таки на город, как очищающий дар небес. Теплый, он хлестал по лицам людей, которые явно не знали, как относиться к настоящему ливню в такое ненастоящее время. Кое-кто метнулся к скверу, любимому пристанищу кришнаитов, чтобы укрыться под кронами деревьев, другие смеялись или демонстрировали философский стоицизм.

Кришнаиты в сквере, как обычно, позвякивали колокольчиками и распевали мантры. Их было человек десять-двенадцать, девушки в белых до слез одеждах и юноши с блаженно-отрешенным выражением на лицах. Аккордеон, деревянные духовые, детский бубен, нехитрый танец с грациозным выгибанием спин... Дождевое движение толпы сдуло их подальше в направлении ветра - они чувствовали себя чужими среди пьяных, веселых и дружных ребят. По неизменному закону толпа угрожала всякому, кто с ней не заодно.

Силы дождя иссякали, теперь он шелестел доверчиво, будто извиняясь, и площадь вновь приняла вид киностудии, где готовятся к съемкам сцен грандиозного скандала вкупе со стихийным бедствием. Тучи рассеивались, последний красный луч закатного солнца исчез за домами, и вспыхнул ослепительный свет мощных прожекторов.

Подъехала разрисованная машина с поп-группой. Охранники деликатно и непреклонно отстраняли визжавших фанатов и особенно фанаток. Аня переместилась подальше от эпицентра идолопоклоннического экстаза, туда, где было немного спокойнее и больше свободного места. Трое беззаботных юношей в голубых и персиковых рубашках оживленно жестикулировали, обсуждая что-то между собой. Один из них обратился к Ане, сначала на немецком, потом на плохом английском, она ответила, и вскоре выяснилось, что он приехал из Германии и его зовут Дитер. Последовал неинтересный монолог о высокооплачиваемой работе Дитера на родине и о том, как одиноко ему в прекрасном русском городе, где живут такие прекрасные русские девушки... Аня поспешила отделаться от навязчивого немца и скрылась в толпе.

Напряжение перед концертом возрастало, многоголосый шум сливался в общий гул. Брякнул небрежный аккорд электрогитары, заглушенный одобрительным свистом и криками. Микрофон цеплял обрывки слов, далеко разносимые динамиками и превращавшиеся в откровенное наглое бульканье... Моол стоял на эстраде в черном плаще, сияющий, нарядный, крутил ручки усилителей, поигрывал микрофоном.

- Выпьем джину, леди и джентльмены! - развязно вещал он. - Выпьем шампанского! Кому угодно, может выпить водочки и пива! Водка без пива деньги на ветер! Я тороплюсь, как всегда, но я так рад за вас! Я просто завидую этому городу! Ах, вас ожидает НЕ-ВЕ-РО-ЯТ-НО-Е...

- МО-ОЛ!!! - ревела толпа.

Моол подмигнул гитаристу, подобрал полы черного плаща, попрыгал вправо и влево, отступил назад и забубнил:

- Шабада-бада, господа... Девушка в синей юбочке... Я приветствую господина мэра!..

Последнее восклицание обманщика Моола заставило людей на площади завертеть головами. Естественно, никакого мэра никто не увидел. Когда взоры вновь устремились к эстраде, Моол успел исчезнуть, но ненадолго. Стоило повалить розово-белому и сине-красному от подсветок дыму, как Моол повис над площадью, не слишком высоко. Он таял от переполнявшего его счастья, рассыпал конфетти и сахарную пудру, разматывал рулончики серпантина, взрывал хлопушки. Единым мановением он уставил столики бутылками с шампанским, джином, водкой. Откуда-то вереницами летели апельсины, коробки конфет, жестянки с пивом и швеппсом, пачки американских сигарет, румяные яблоки, ярко-желтые лимоны... Моол спланировал вниз, присел к столику, выхватил из воздуха сигару и закурил.

- С праздником, господа! Я с вами... Ш-ш-ш ссс...

Возле него сидели две девушки, блондинка и брюнетка, обе в полупрозрачных обтягивающих платьях. Моол хихикнул, щелкнул пальцем, и платьев не стало, как и не было вовсе. Блондинка и брюнетка из просто симпатичных девушек превратились прямо-таки в демонов обольщения, они задыхались от собственной прелести. Взгляды опьяненных страстью мужчин пылали... Моол погладил каждую из девушек по спине, по груди и по животу, а потом запустил обеих в толпу. Десятки рук подхватили их, жадные губы устремились к тем местам, к которым прикасался Моол. От избытка наслаждения девушки едва не падали в обморок. Другие девушки, отчаянно завидуя, тоже начали освобождаться от одежды. Расстегивались кофточки, майки летели над головами... Поп-группа исполняла медленную тягучую композицию. В толпе обнимались и целовались, а многие переходили к сексуальной гимнастике в сквере или на газонах - в общем, где попало. Моол заботливо укрывал пары выращенными у всех на глазах двухметровыми фикусовыми листьями-одеялами.

Вскоре медленный ритм надоел Моолу.

- Эй, что-нибудь повеселее! - потребовал он.

Загремело стандартное "БДЫЦ БДЫЦ БДЫЦ БДЫЦ БДЫЦ", и люди бешено запрыгали. Моол засвистел; в черном небе полыхнул фейерверк. Как Супермен в развевающемся плаще, Моол полетел над площадью. Бесчисленные руки тянулись к нему - только дотронуться, хоть до плаща! Этого Моол не позволял, но в остальном был добр, услужлив и щедр, сыпал фрукты, конфеты... Он замер в воздухе, помахал дирижерской палочкой, выполнил фигуру высшего пилотажа, как истребитель на боевом развороте, и стрелой унесся в звездное небо. Салютовали пушки - бах, бах! Тысячи белых искр затмевали звезды. Моол ловил их, пытался жонглировать - правда, не очень успешно. Жонглерское искусство, как и всякое требующее труда и терпения занятие, не давалось ему.

Бабахало и в толпе - Моол раздал петарды, ракеты, римские свечи. Расцветал океан огней. Светились фосфоресцирующие обручи, жарко пылали лучи прожекторов, пропущенные через цветные фильтры, искрилась и сверкала подожженная пиротехника, и сама музыка, казалось, научилась излучать свет.

Моол руководил фантасмагорией, как мог. Этот бездельник, считающий себя гением режиссуры, и сценарий-то не удосужился толком сочинить, но был ли в людском море хоть один человек,

/исключая Аню/

который не чувствовал бы себя на пороге сбывшейся мечты?!

Среди рева толпы, грохота музыки, свиста, шума подъезжающих и отъезжающих машин и мотоциклов, хлопания петард затерялось неопределенное гудение. Ане представлялось, что оно как-то связано с буйством праздничных огней. Электричество, что ли, рассеянно подумала она... Гудело со всех сторон, низко, от периметра площади к центру, будто над огненным половодьем навис невидимый, исполинский, неподвижный реактивный самолет, и его двигатели генерируют звуковую мертвую зыбь.

Моол прыгал, как белка. Он до того усердствовал, что вот только под колеса машин не бросался, и все жужжал об одном и том же:

- Я рад вам, друзья... Ж-ж-ж-зз... Давайте споем, спляшем... Добавьте-ка огоньку... Ж-ж-ж...

"Любой на его месте потерял бы несколько килограммов за сегодняшний вечер, - мелькнуло у Ани, - интересно, можно ли взвесить Моола на весах?"

Праздник приближался к своему пику, и народ обезумел от восторга. Аня стояла в некотором отдалении от толпы, удивляясь непрошеным, словно мимо проплывающим медленным мыслям.

"Ночь не имеет дна. Может ли праздник быть двойным дном ночи? Наверное, может, только не увидеть этого дна, не достичь... А бездонность дает жуткую перспективу. Ночь бесконечна".

Огни теперь походили на световой оркестр, слаженно играющий симфонию пламени, и в неё вплетался любой, самый крохотный огонечек - горящая сигарета, отблеск на клипсах в ушах девушки, красноватое мерцание автомобильного катафота... Моол заливался счастливым смехом.

- Огня! Побольше огоньку! - верещал он. Возможно, ему виделся огонь как его второе "я" - больше огня, больше творчества, жизни, цивилизации, самого Моола, меньше ночи и тьмы...

Ослепленная, Аня вытянула руки, точно в поисках опоры. "Огня? Ну и пусть... Пусть будет много огней".

Реактивное гудение нарастало, как если бы тот незримый чудовищный самолет вертикально шел на посадку. Аня снова смогла видеть, и она увидела...

Костер на песке, на необозримом, чистом, белом песчаном поле. Куда-то подевалась и площадь, и толпа, и Моол,

/да нет, все на месте - музыка, вопли, смех/

но никуда не пропал ОГОНЬ - он стал впитавшим всю яркость костром, где сгорали обломки неведомой, непроницаемой в своих тайнах жизни.

Песок сдувало - сверху опускался вертолет. Нет, не вертолет, а стрекоза, она слишком близко, вот и выглядит огромным вертолетом в пространстве, где взгляду не за что зацепиться.

Вертолет-стрекоза с громким тарахтением сел, сдул весь песок с города, но что случилось с костром и что дальше происходило на площади, Аня уже не узнала. Она неожиданно обнаружила себя, смертельно усталую, бредущей по темным ночным улицам - домой. Ей так хотелось спать, что она воспринимала окружающее сквозь пелену. Инстинктивно, на автопилоте она дошла до своего дома, открыла дверь, разделась, разобрала постель... Прежде чем она провалилась в сон, лишь одна фраза-воспоминание (или напоминание) вспыхнула на секунду.

Огни, вы горели ярко...

37

Против ожидания, утром Аня чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Умываясь, она мурлыкала песенку из репертуара "Битлз": "Закрой глаза, и я поцелую тебя, завтра буду далеко, буду скучать по тебе, писать домой каждый день и посылать тебе всю мою любовь". И эта бесхитростная песенка, и невротически-приподнятое настроение Ани, может быть, отгоняли призраков мистической ночи... Сегодня - "Битлз" и солнечный свет, а раз так, то и не было ничего.

Аня облачилась в любимое белое платье, которое редко надевала на работу - этим утром ей особенно претило превращение в конторскую мышь.

Ласково пригревало солнце, и Аня шла быстро, запрятав поглубже гнетущее беспокойство. На перекрестке, когда она ждала зеленого света, кто-то сзади дотронулся до её плеча. Аня обернулась и оказалась лицом к лицу с толстеньким жизнерадостным мужчиной, лысоватым, но явно из породы вечных юношей.

- Привет, Данилова! - незнакомец широко улыбнулся, сверкнув полоской великолепных зубов. - Вот так встреча! Страшно рад... Как поживаешь?

- Здравствуйте, - растерянно отозвалась Аня. Она не могла вспомнить этого человека... Один из клиентов нотариальной конторы? Возможно, но тогда почему на "ты" и почему страшно рад?

- Не узнала? - улыбка незнакомца растянулась от уха до уха. - Понимаю, годы меняют людей, но не настолько же!

- Напомните, - попросила Аня.

- А сама никак? Ладно, сдаюсь. Позвольте представиться: Гусаров Юрий Евгеньевич.

- Простите...

- Что "простите", Данилова? Совсем память отшибло? Десять лет в одном классе проучились... Обижаешь, мать...

- Мы с вами десять лет проучились в одном классе? - поразилась Аня. Вы имеете в виду - в школе?

- Нет, в духовной семинарии! - обиженно воскликнул Гусаров. - Амнезией страдаешь? Может, ты и Соньку Корнилович не помнишь, и Пашку Образцова, и Витьку Михеева, и военрука нашего, Ворона? "А вот это место отметьте красной карандашой"... Забыла?

Аня, разумеется не забыла ни Корнилович, ни Образцова, ни Ворона с его потрясающим словотворчеством... А вот фамилию Михеева услышала в первый раз, как и Гусарова.

- Здесь какая-то ошибка, - пробормотала она.

Улыбка незнакомца исчезла, радостные искорки в глазах потухли.

- Да ну тебя... Не можешь простить мне того случая на выпускном вечере? Ну и злопамятная ты, Данилова. Ладно, как хочешь, Бог с тобой. Только зря ты так, пробросаешься. Я ведь теперь синтолог, мог бы и пригодиться. Но... Как хочешь. До свидания, прощай...

Гусаров повернулся и шагнул прочь.

- Подождите! - выпалила Аня.

- Жду...

- Что такое "синтолог"?

- Ты даешь, - Гусаров покачал головой. - Тебе не синтолог нужен, а психиатр.

Он ушел, затерялся среди прохожих. Аня так и стояла в задумчивости на перекрестке, теребя наплечный ремень сумочки.

Машины проносились мимо - почти сплошь иномарки, да такие, каких Аня и не видела никогда - футуристические изгибы линий кузова, серебряный блеск выпуклых тонированных стекол, раздутые, как у вездеходов, колеса. Автошоу, наверное, проводится в городе...

Аня перешла улицу и продолжила свой путь на работу, не переставая думать о синтологе Гусарове. Чем же эти синтологи занимаются? Новая специальность... Или очень редкая? Но когда она спросила, он посмотрел на неё так, словно одна Аня в целом мире не знала, кто такие синтологи. Розыгрыш? Но кто, зачем?

В контору Аня явилась вовремя. Нотариусы, Поплавский и Соловьева, уже раскладывали бумаги на столах, но из машинисток Аня пришла первой. Она привычно поздоровалась, села за компьютер, включила его... И тут же ощутила некий дискомфорт, неловкость. Она подняла взгляд от клавиатуры - нотариусы взирали на неё в немом изумлении.

- Что-нибудь не так? - непонимающе произнесла Аня.

- Вероятно, не так, девушка, - сказал Поплавский. - Ответьте, пожалуйста, почему вы распоряжаетесь здесь, как у себя дома?

- Я не дома, я на работе... Вы шутите, Станислав Эдуардович? Сегодня всех тянет на шутки... День смеха перенесли с апреля на август?

- Видимо, налоговая инспекция, - шепнула Поплавскому Соловьева и обратилась к Ане. - Вы из налоговой инспекции? Напрасно вы с нами так резко... Мы налоги платим, и в любой проверке окажем содействие...

- Какая ещё налоговая инспекция! - с раздражением Аня хлопнула ладонью по пачке документов. - Я Аня Данилова, ваша машинистка, Маргарита Сергеевна!

- Погодите, - пробурчал Поплавский, прижав палец ко лбу. - Вы новенькая, что ли, вместо Лены? Но как вы могли устроиться помимо нас? Или вы... По чьей-то протекции? Так скажите, разберемся, зачем сразу права качать...

- Я НЕ НОВЕНЬКАЯ, - устало и раздельно проговорила Аня. - Скоро ДВА ГОДА, как я торчу вот за этим самым компьютером каждый рабочий день, не считая отпуска...

Нотариусы переглянулись.

- Ну, вот что, - начал Поплавский, но Соловьева перебила его.

- Девушка, если у вас приступ дикого юмора, то вы выбрали неподходящее время и место, а если вы не в своем уме... Станислав Эдуардович, куда мне звонить - в Корпус Контроля или в "Скорую Помощь"?

Аня перевела взгляд с Поплавского на Соловьеву и обратно. До последней секунды она надеялась, что нотариусы вот-вот рассмеются, но их лица оставались хмурыми, а в глазах Маргариты Сергеевны светилась угроза. Соловьева сняла телефонную трубку, набрала две цифры.

- Алло! Корпус Контроля?

Стиснув ремень сумочки, Аня попятилась к выходу. Если эпизод с Гусаровым походил на розыгрыш, то здесь розыгрышем и не пахло. Эти люди всерьез обеспокоены и встревожены, настроены весьма недружелюбно и готовы отдать Аню в руки неведомого Корпуса Контроля...

Как Аня очутилась на улице, ей и самой было не слишком ясно. Она едва не бежала, хотя за ней никто не гнался. Что-то случилось или с ней, или с окружающим миром... Что-то очень плохое.

Прямо перед Аней, по-прежнему находившейся в знакомом ей с детства

/знакомом ли сейчас?/

районе, замаячила длинная вывеска над витринами магазина. "Товары для дебютантов" - возвещалось там ярко-зелеными, приплюснутыми и вытянутыми буквами с лихими завитками. Неуклюжая, непонятная формулировка... Что это, магазин театральных принадлежностей для начинающих актеров? Раньше его тут не было... Но раньше Аню не отказывались узнавать в нотариальной конторе.

Едва Аня приблизилась к мраморным ступеням крыльца, дверь автоматически распахнулась, и электронный голос продребезжал с глумливой интонацией:

- Добро пожаловать...

За спиной Ани словно качнулась упругая резиновая подушка, подтолкнувшая её вперед. Аня и моргнуть не успела, как оказалась в магазине.

Полки вдоль стен обширного торгового зала были уставлены самой обыкновенной аудио и видеоаппаратурой - Панасоник, Шарп, Самсунг... На специальных стеллажах стояли компьютеры, тускло поблескивали экраны мониторов. А возле арки, ведущей в следующий зал, на круглой подставке возвышался диковинный аппарат, весь состоящий из острых углов, стеклянных призм, перепутанных проводов, линз и маленьких круглых дисплеев. В недоумении Аня рассматривала это чудо техники, когда над её плечом раздался бархатный голосок:

- Интересуетесь? Хотите купить?

Аня вздрогнула и повернула голову. К ней обращалась стройная золотоволосая девушка необыкновенной, сказочной красоты, упакованная в пуританскую униформу. Ничего себе, подумала Аня. Такая девушка служит в магазине? Да одна её внешность гарантирует карьеру кинозвезды даже при полном отсутствии таланта.

- Хотите купить? - повторило неземное существо, и Аня уловила отголосок того электронного дребезжания, с каким её приветствовали у входа.

- Нет, - сказала Аня. - Просто смотрю... А что это?

- То есть как что? - ахнула сказочная дива. - А, вы имеете в виду сколько мегалайт?

- Мегабайт? - простодушно переспросила Аня.

- МЕГАЛАЙТ! - отчеканила Венера в униформе. - Это вам не компьютер... Восемьдесят восемь, с трехсторонней накачкой. Некоторые из кожи вон лезут ради последних моделей, но самое новое - не обязательно самое лучшее. Вам на всю жизнь хватит, если у вас стандартное раскрытие, и лет на десять с расширенным... Чего еще?

- Да, действительно, - Аня мечтала о немедленном бегстве. - Конечно... А... Сколько это стоит?

- Триста шестьдесят дабл-кредов, или триста двадцать на двойном эмиттере. Вы дебютируете?

Слово "эмиттер" разбудило в памяти Ани смутную ассоциацию, но она тут же увяла, не обретя ни с чем прочной связи. Озабоченная этим робким слепым движением в сознании, Аня не вникла в смысл вопроса и утвердительно наклонила голову.

- Тогда прошу в другой зал. Подберем что-нибудь для раздельной фазы.

Слегка ошалевшая от избытка слов с неясным значением в странных контекстах, Аня шагнула под арку.

В следующем зале продавалась одежда - рядами висели платья, плащи, пальто, куртки и шубы. Две девушки подступили к Ане с разных сторон, обе похожие на ту, первую, как её зеркальные отражения. Они наперебой щебетали, расхваливая товар, но Аня не слушала их - она старалась осмыслить, как же это возможно, чтобы три девушки отличались одна от другой не больше, чем шарики из одного подшипника. Семейное предприятие, фирма близнецов... Или серийная продукция?

Одинаковые девушки снимали с вешалок и демонстрировали Ане платья различных фасонов и расцветок, но одна деталь оставалась неизменной - узкий полукруглый вырез внизу сзади. Такая приверженность модельеров единственной экстравагантной находке несколько удивила Аню.

- А зачем вырез? - спросила она.

- Как зачем? Для хвоста... Вы дебютируете или нет?

Аня не успела ответить (да и что она могла сказать?), потому что в зал вошло чудовище. Ростом под три метра, оно напоминало тиранозавра, какими их рисуют в палеонтологических альбомах, и хвост у него был... Огромный, мощный. Круглые глаза размером с блюдце на отвратительной бородавчатой морде затягивала мутная пленка, из приоткрытой пасти, где виднелись острые как бритвы зубы, стекала красноватая слюна. Монстр глухо ворчал и угрожающе вертел треугольной головой.

В отличие от Ани, метнувшейся за вешалки к дальней стене, одинаковые девушки совсем не испугались чудовища. С приклеенными улыбками они двинулись к нему... Аня не стала дожидаться конца захватывающей сцены. Она рванула ручку угловой двери, очевидно ведущей в подсобные помещения, пробежала по темным, уставленным ящиками коридорам и вылетела на улицу, как снаряд из пушки.

Погода испортилась, небо заволокли облака. Задыхаясь после быстрого бега, Аня пошла медленнее, она старалась восстановить нормальный ритм дыхания и вообще хоть немного успокоиться, уравновеситься. Это ей не очень-то удавалось...

Все прохожие шагали Ане навстречу - ни одного в противоположном направлении. Людей было много, казалось, что население города, застигнутое каким-то предупреждением, высыпало из домов и спешит в укрытие. В толпе суетился маленький человечек в пестром клоунском одеянии и желтом колпаке с кисточкой. Выражение его лица было отнюдь не клоунским, напротив, исполненным слишком глубокого уныния даже для Пьеро. Время от времени он тоскливо завывал:

- Они идут! О-о-о, они идут!

Кровь стыла в жилах от этого безнадежного воя.

Вибрирующий басовитый гул донесся издалека, он становился громче и страшнее, а потом небо заполнили армады низко летящих черных бомбардировщиков. Они неслись над городом с ревом, едва не задевая крыльями самых высоких зданий. Их антенны излучали волны паники, захлестывающие, опрокидывающие толпу...

Бомбардировщики умчались прочь, но представление в небесах продолжалось. Теперь там, на неизмеримой высоте, происходили лазерные битвы титанических сверкающих машин, бесшумно исчезающих в ослепительных шарах словно бы ядерных взрывов. Эти сражения механических гигантов выглядели не совсем реальными, разворачивались будто во сне, одновременно приснившемся всем людям в городе - может быть, из-за громадных расстояний и отсутствия звуков. Тем не менее зловещая эманация страха, как видно, парализовала каждого на улице, заставила остановиться и смотреть вверх в горестном ожидании неизвестно чего.

Усилием воли Аня стряхнула оцепенение. Домой, скорее домой, там островок покоя и безопасности в обезумевшем мире... Она сделала лишь пару шагов, когда ужасная мысль пригвоздила её к месту.

А что, если её дом - уже не её дом, если он только внешне остался таким, каким был прежде? Что, если мебель, предметы обстановки, любимые вещи, пластинки и книги только прикидываются таковыми, а на самом деле превратились в затаившихся врагов, готовых напасть в любой момент? Что, если выключатели способны ужалить намертво электрическим током, телефонный провод приготовился обвиться вокруг шеи и задушить, а в шкафу копошатся кошмарные, смертельно опасные призраки?

- Нет, - вслух сказала Аня и повторила громче : - Нет!

Она не имела права поверить собственным страхам, хоть на минуту поддаться гипнозу ядовитого шепота. Весь город, весь мир могут сойти с ума и ополчиться на человека, но не дом, где он вырос, где прожил всю жизнь! Дом человека - это его альтер эго, второе я, он не может стать врагом, потому что воевать с ним - все равно что воевать с самим собой. Как преданная собака, дом прощает все обиды, вольно или невольно нанесенные хозяином, и он всегда будет последним приютом, убежищем от бурь.

Решительно Аня зашагала по тротуару, толкая замерших людей с опустошенными, обращенными к чуждым небесам лицами. Она дошла до перекрестка, свернула направо, и в глаза ей бросились невыносимо яркие даже днем всполохи движущихся реклам. Через мерцающие темно-красным огнем вертикальные плоскости электрифицированных щитов тянулись бесконечные бегущие строки. Слова не разделялись интервалами и ползли непрерывной лентой, напоминающей искрящуюся змеиную кожу.

ВЫТОНЕТЕВИНФОРМАЦИОННОЙБЕЗДНЕПОПРОБУЙТЕРЕАЛИТВЫТОНЕТЕВИНФОРМАЦИОННОЙБЕЗДНЕПОПРОБУЙТЕРЕАЛИТПОПРОБУЙТЕПОПРОБУЙТЕПОПРОБУЙТЕРЕАЛИТРЕАЛИТРЕАЛИТ

На других щитах, синих с желтым, восхвалялось что-то столь же загадочное.

ПУТЕВОДИТЕЛЬКРАМПАИЗБАВЛЯЕТОТВНУТРЕННЕЙСУГГЕСТИИВЫЖИВАНИЯПУТЕВОДИТЕЛЬКРАМПА

Рекламных щитов было великое множество, чересчур много для рядовой городской улицы. Стиснув зубы, Аня шла среди них - так разведчик, облачившись в форму вражеской армии, отобранную у пленного, смело идет мимо солдат и офицеров противника. Спасение - в уверенном виде, в имитации небрежно-спокойного шага. Если окликнут, конец: ведь разведчик не знает ни слова на языке неприятеля, ему нужно лишь запомнить расположение укреплений, орудий и пулеметных гнезд. Такая ситуация может возникнуть на войне: рота, взвод или полк попадают в окружение, и кому-то приходится отправляться в рискованный рейд. Но такой разведчик, во-первых, вызывается добровольно, а во-вторых, во имя шанса прорваться затем в район дислокации своих войск... Аня была лишена этих моральных преимуществ, и вдобавок она была не воином, а просто женщиной, вдруг заброшенной во враждебный мир.

Еще несколько поворотов, безлюдных улиц, и Аня очутилась перед своим домом. Чтобы войти в подъезд, до боли знакомый и родной, с исцарапанными, исписанными мелом стенами (АС/DС, Маша+Витя=Дружба, Виктор Цой навсегда надписи не изменились), ей потребовалось собрать все её мужество и ещё занять немного у будущего. Она вихрем взлетела по лестнице и с первого захода попала ключом в замочную скважину.

Квартира, как всегда, встретила Аню молчаливой теплотой дружелюбия (будь квартира собакой, она бы весело завиляла хвостом). Аня положила сумочку на столик у зеркала, шагнула в комнату. Стекла закрытых окон чуть дрожали и едва заметно прогибались внутрь, словно снаружи на них давил чужой воздух, как вода на иллюминаторы батискафа. Но, здесь, внутри, Аня не ощущала никакой угрозы. Она была дома, и эти стены оберегали её.

Минут десять она просидела на диване в расслабленной неподвижности, наслаждаясь домашней тишиной и покоем... И вдруг подскочила, как укушенная - сам собой включился телевизор. Значит, не все в порядке даже тут, и по крайней мере телевизор, её телевизор, обрел неподвластную Ане собственную волю? Нет, разумеется, это не так. Телевизор - всего-навсего прибор, принимающий информацию извне, а внешний мир управляется сейчас непонятно кем и как. Получается, что телевизор попросту среагировал на уловленный наружной антенной импульс неведомой природы, заставивший его включиться. Враг не здесь, он за стенами дома.

Начиналась программа новостей. Волосы на голове дикторши в студии были собраны в пучки наподобие витых башенок и закреплены лаком, а её губы покрывал слой совершенно черной помады.

- Наступление хонгов продолжается, - невнятно частила она, - и поскольку бригады восстановления перекрыли верхний уровень, не исключена объемная диффузия. Осмотический показатель на девять часов утра колебался между пятью целыми восемью десятыми и шестью целыми двумя десятыми, но если Совет Красноречия не замкнет внутренний цикл, можно ожидать резкого возрастания регенеративности...

Аня вскоре перестала вслушиваться в текст, так как полностью утратила надежду хоть в чем-то разобраться. Изображение дикторши сменилось заставкой видеорепортажа - вопросительным и восклицательным знаками, а затем на экране возникла панорама чего-то вроде ущелья или карьера, по дну которого ползали крохотные из-за отдаленности машины, напоминающие экскаваторы с несколькими ковшами.

- Наш корреспондент, - комментировала дикторша за кадром, - стал свидетелем ярких эпизодов дискретного путча на фронтире, объявленного сниженным перед воротами...

По склонам ущелья к экскаваторам ринулись многочисленные золотистые точки, окружившие каждую машину полукольцом.

- Причиной вспыхнувших беспорядков, - тараторила дикторша, - стала, как полагают, неисправность эмиттера высшего дайла...

Эмиттер. Это слово Аня услышала вторично за сегодняшний день, и теперь ассоциативная память сработала четко. Аня выбежала в прихожую, раскрыла сумочку и выхватила из неё белую картонку. "М. А. Кассинский. Айсвельт, проспект Кленового Листа, 321а. Разворачивайте эмиттеры перед трансгрессией."

Аня бросила карточку обратно в сумку. Во всяком случае, это нить...

Выйти из дома - подвиг. Захваченная сомнениями и страхом, Аня стояла на пороге между прихожей и комнатой с телевизором, глядя на экран. Он внезапно погрузился в такую беспросветную тьму, что Аня подумала о перегоревших транзисторах... Но во тьме зажглись два зеленых глаза с веретенообразными горизонтальными зрачками. Они приближались, летели из мрака... И откуда-то возник нестерпимо высокий звук, тоскующий голос живого существа. Он был переполнен ужасом, отчаянием, непереносимой печалью, и такое ледяное одиночество заключалось в этом протяжном плаче, что Аня сразу забыла о своих колебаниях, о желании остаться дома. Она стремглав покинула квартиру, вышла на улицу под моросящий дождь.

Добравшись до нужного угла, Аня посмотрела на табличку. Вместо "Дворянской-Ленинской" там большими закругленными буквами значилось:

ПРОСПЕКТ КЛЕНОВОГО ЛИСТА.

38

Кассинский был на месте, за своим прилавком. Никаких перемен в его облике, как и в облике его магазина; никуда не делся и тепловой барьер перед входом... Впрочем, одно изменение в наружности продавца-консультанта все же произошло. Он надел очки в солидной оправе, из-за чего приобрел вид строгий и в то же время трогательно-интеллигентный.

- Я ждал вас, девушка, - сразу сказал он без намека на улыбку. - Вы пришли за книгой? Вот она.

Поднявшись на стремянку, как и в прошлый раз, он снял книгу с полки маленький, выглядевший потрепанным томик стоял там, где Аня видела его прежде - и протянул через прилавок. Аня взяла книгу машинально. Сейчас её нисколько не взволновало то, что в руках у неё настоящий "Дом в огне", а не какой-нибудь посторонний детективный блокбастер.

- Платить я должна в дабл-кредах? - с неподражаемой язвительностью спросила она.

Пристально посмотрев на неё поверх очков, Марк Абрамович кивнул.

- Конечно, в дабл-кредах. Не в рублях же...

Замороженная ярость, накопившаяся в сердце Ани, насыщала её кровь, как жидкий азот, вскипающий при комнатной температуре. Не теряя внешнего самообладания, она холодно произнесла:

- Так вот, знаете... Никаких ваших дабл-кредов у меня нет.

Кассинский равнодушно передернул плечами.

- В таком случае, боюсь, я не смогу продать вам книгу.

- Продать? А почему бы вам не подарить её мне... Хотя бы в качестве компенсации?

- Компенсации чего, девушка? Похоже, вы не понимаете...

- Нет, это ВЫ притворяетесь, что не понимаете!

Наконец Кассинский улыбнулся.

- Хорошо, - сказал он. - Вижу, нам действительно нужно поговорить. Кажется, вы считаете меня виновным в том, что с вами произошло... Отчасти это так и есть, но лишь отчасти. Если вам угодно определить мой статус, я вроде стрелочника при железнодорожных путях. Он может перевести стрелку, направить состав туда или сюда, но разве он строит огромные локомотивы и приводит в действие их могучие машины?

Аня промолчала. Кассинский поднял откидную доску, преграждающую путь за прилавок.

- Пойдемте со мной, - предложил он. - Есть более удобное место для обстоятельного разговора.

Направив на гладкую стену вытянутый указательный палец, Кассинский нарисовал в воздухе четырехугольник. Вслед за движением пальца по стене бежала огненная дорожка, она густела и застывала, обозначая дверь.

- Лариса! - крикнул Марк Абрамович в глубину торгового зала. - Замени меня ненадолго, я скоро вернусь.

Где-то зацокали каблуки, и появилась девушка - безупречная копия тех, из "Товаров для дебютантов". Аня не удержалась от вопроса.

- Эти... Они что, роботы?

Кассинский мельком взглянул на Ларису.

- Роботы? Нет, фризоиды, конвейерное производство. Роботы обошлись бы чересчур дорого... Прошу вас.

Намеченная огненной дорожкой дверь приглашающе распахнулась. За ней виднелся наклонный коридор со стенами из грубо обработанного гранита и каменной лестницей, освещенный почему-то факелами. Сжимая книгу в руке, Аня последовала за Кассинским.

Они спустились вниз, к другой двери, которую Марк Абрамович отпер замысловатым ключом. Аня вошла первой и с любопытством огляделась.

Это было поистине странное место. Просторное подземелье с закопченными сводчатыми потолками также освещалось колеблющимся пламенем факелов. Толстые колонны были украшены вырезанными в камне сложными пиктограммами и математическими символами, складывающимися в загадочные формулы и уравнения. На массивных деревянных столах теснились колбы, реторты, флаконы, тигли, под некоторыми посудинами пылал огонь, и в них клокотало таинственное варево, наполняющее воздух острыми ароматами. В высоких старинных шкафах с приоткрытыми дверцами-витражами из цветного стекла в переплетах красного дерева выстроились на полках маленькие аккуратные механизмы. Все они вместе что-то напоминали Ане... Ну да, конечно. В старом номере журнала "Техника - молодежи" именно такими были показаны придуманные чудаками-изобретателями проекты вечных двигателей. Но вечный двигатель невозможен, он противоречит законам природы... Здесь же все колесики крутились, все маятники качались, все шестеренки тихонько жужжали, все рычажки негромко пощелкивали. Аня подошла ближе к этим шкафам, как зачарованная она рассматривала выполненные с ювелирной точностью крошечные модели.

- Неужели это... Вечные двигатели? - шепнула она скорее для себя, но Кассинский расслышал.

- Пожалуй, да, - его голос прокатился между колоннами и отозвался замирающим гулким эхом. - Если слово "вечность" вообще имеет какой-то смысл... Разумеется, мне не под силу нарушить закон сохранения энергии, тут другой принцип. Но эти машинки черпают энергию из такого источника, который едва ли иссякнет в обозримом будущем... Невинное стариковское хобби.

Аня двинулась дальше, к другим шкафам, забитым книгами. Серьезные фолианты в коже и золоте соседствовали с тоненькими, сшитыми простой нитью стопками рукописных листов, порой засунутыми на полку так небрежно, что Аня могла прочесть датировки - "1351", "1545"... Были здесь и совсем необычные книги, они выглядели легкими и призрачными в ореоле серебристого свечения. На корешке одной из таких книг было напечатано угловатыми буквами: "Каталог темпоральных виртагенов за 5320 год".

На стенах висели картины - точнее, гравюры в рамках. Большинство их тонуло в полумраке, но две Аня разглядела хорошо. Первая изображала изломанную в пространстве замкнутую лестницу, конец которой одновременно служил её же началом, а вторая - ленту Мебиуса, поверхность, имеющую только одну сторону. Закутанный в мантию человечек на гравюре проделал в ленте отверстие и смотрел сквозь него на звездное небо.

В дальнем углу подземного зала стоял работающий компьютер, но не такой, к каким привыкла Аня. Клавиатура была заметно меньше стандартной, и количество клавиш на ней не превышало десяти. Вместо букв или цифр на клавишах располагались причудливые иероглифы. Системный блок более или менее напоминал обычный, ай-би-эмовский, а на экране монитора (или за экраном, или перед ним) танцевали объемные голографические фигуры. Они постоянно менялись, растягивались, сжимались, изгибались - четырехмерные графики запутанных алгебраических конструкций, призванных будто охватить все сущее в мире.

Подле компьютера находился журнальный столик с подносом, где заманчиво дымился крепкий кофе в двух чашках. Марк Абрамович указал Ане на одно из кресел возле столика. Она села, положила перед собой сумочку и "Дом в огне". Кассинский тоже устроился в кресле, между Аней и монитором, так что его голову нимбом окружала разноцветная стереометрическая вакханалия.

- Итак, - произнес он вежливо, но без особой теплоты в голосе, - что бы вы хотели узнать прежде всего?

- Прежде всего - самый банальный вопрос. Где я?

- Я думал, вы догадались, - ответил Кассинский немного свысока. - В Айсвельте.

- В Айсвельте, да, прекрасно... Но где это? Не на Земле?

- Довольно трудно объяснить, - задумчиво сказал Кассинский. - Удачный образ предлагает Джей Уильямс. Миры существуют рядом, но не соприкасаются. Представьте себе дым от огня и пар над котелком - они поднимаются вместе, перемешиваются, но все-таки они не одно и то же...

- Вот как? Значит, Айсвельт - это другой мир, и я попала сюда... Неважно, как, но почему? За что мне такая привилегия?

- Вот на это, - Кассинский протянул руку и взял изящную чашечку с кофе, - я вам не отвечу.

- Не можете?

- Не хочу, - он сделал осторожный глоток. - Мог бы, но не хочу. Это бы все испортило... Поверьте, в вашем неведении заключается вся прелесть игры.

- Игры? - повторила Аня с горькой иронией. - А я и не знала, что участвую в какой-то игре. И кто же я в ней - игрок или фишка?

На лице Кассинского отразилась досада.

- Ну вот, вы сразу прицепились к слову... Это же просто метафора. Разве все, что происходит во Вселенной - возникновение и умирание звезд, рождение и гибель цивилизаций, судьбу всего живого и неживого от муравья до галактики нельзя назвать одной большой игрой?

- Не знаю, - сказала Аня. - Наверное, можно, если во всем этом присутствуют признаки игры, то есть наличие игроков, правила и стратегия, могущая привести одну из сторон к выигрышу.

- Мне нравятся ваши формулировки, - пробормотал Кассинский, поставив чашку на стол. - Четко и ясно, никакой дамской приблизительности.

Аня оставила похвалу без внимания.

- Главное - это правила, - проговорила она. - Основное условие любой игры - то, что игроки знают правила и согласны выполнять их. Как вы можете выиграть, например, в шахматы, если противник вдруг съест вашего короля или двинет пешку через пять клеток?

- Но в этом случае вы и не проиграете, - заметил Кассинский, - потому что сама игра лишится смысла... Но мне понятно, что вы подразумеваете. Продолжая аналогию с игрой - очень условную и неточную! - вам кажется, что вас втягивают в некую партию, где все преимущества на стороне вашего оппонента, и этот оппонент - я. Правильно?

- Буду рада услышать опровержение.

- Сейчас услышите, но вряд ли посчитаете убедительным. Постарайтесь понять. Мне придется говорить просто о невообразимо сложных вещах... Если игра, то такая, где и я, и вы, и немало других людей - не игроки и не фишки, а то и другое вместе и в то же время ни то, ни другое. Нет ни правил, ни стратегии, но в конкретный момент каждый из нас может попытаться установить их для себя, в зависимости от того, что нам представляется выигрышем или желательным результатом. Желательным, но не окончательным, потому что ничего окончательного вообще нигде нет... Ну, а уж если говорить об Абсолютном Мировом Игроке, его правилах и резонах, так я знаю о нем не больше, чем вы. Где он, чего он добивается, существует ли он, одинок ли он или их так же много, как нас, и они так же скитаются в потемках заблуждений? Не знаю. Но если он или они существуют, то из их невероятной надмировой дали мы с вами выглядим совершенно одинаково... А скорее, вовсе неразличимы. Вот и все опровержение. Устраивает оно вас?

- Нет, - покачала головой Аня, - Но другого я все равно не дождусь.

- Я хочу, чтобы вы поняли: я - не игрок. Я тот, кто ищет ответы.

- Ладно, - произнесла Аня, уставшая от вселенских загадок Кассинского. - Давайте тогда найдем ответ на вопрос, как мне отсюда выбраться...

- Вы так спешите? Вам здесь неинтересно?

- Мне здесь страшно.

- Да, понимаю... И все-таки я думал, что вы зададите мне и другие вопросы... Об этой книге, например.

Он кивнул в сторону "Дома в огне".

- О, мне очень хочется узнать об этой книге! - воскликнула Аня. - Я ведь видела её ещё там... В ТОМ магазине, по другую сторону... Но она сразу исчезла...

- Исчезла, потому что там она не была издана, - пояснил Кассинский. Она издана только здесь, в Айсвельте. В прошлый раз вы вплотную приблизились к границе Айсвельта, но не пересекли её.

Аня взяла книгу в руки и взвесила на ладони, потом быстро перелистала, заглянула в середину и в конец.

- Странно, - тихо сказала она.

- Что странно?

- Рукопись, которую я читала, запомнилась мне немного не такой... Она была меньше по объему, и расположение эпизодов вроде бы другое... Правда, я могла забыть, ведь я прочла её только раз, очень давно... Но знаете, что удивительно? Вот именно теперь, сейчас, стоит мне о ней подумать, и я вспоминаю её почти дословно. Она будто вся возвращается ко мне после разлуки... Да, рукопись отличалась, я вижу.

- Так что же? - спокойно отозвался Кассинский. - Авторы иногда перерабатывают свои произведения. Это мог быть один из вариантов.

- Почему-то мне кажется, что дело не в том.

- Да? Попробуем разобраться. В каком году вы читали рукопись?

- Мне было четырнадцать лет... В семьдесят восьмом, на даче...

- Ах, вот что. Инверсия времени.

- Ин... Версия?

- Год создания "Дома в огне" - тысяча девятьсот восемьдесят третий. Рукописи, путешествующие по временам, имеют обыкновение меняться... Впрочем, редко до неузнаваемости.

- Она была написана здесь, в Айсвельте?

- Я сказал, что она была ИЗДАНА в Айсвельте. Я не говорил, что она была написана в Айсвельте.

- Но кто её автор? В рукописи не было имени, и на книге тоже нет.

- Да, он не поставил имени.

- Но вам оно известно?

- А какая разница? Если вы с ним встретитесь, вы узнаете имя, а если нет - не все ли вам равно, кто написал эту книгу?

Серебряная ложечка в руке Ани предательски звякнула о край чашки.

- Я могу встретиться с автором? Такая встреча возможна?

- Почему бы и нет? В жизни все возможно.

- Все, кроме одного, - разозлилась Аня. - Нормально разговаривать с вами! Вы не даете однозначного ответа ни на один вопрос! Эта книга важна для меня... Когда я увидела её в вашем магазине... Только название - "Дом в огне". Подумаешь! Мало ли кто мог назвать так книгу. И все-таки я сразу почувствовала - оно, то самое... Скажите хотя бы - автор здесь, в Айсвельте?

- Нет, не в Айсвельте, - неохотно ответил Кассинский.

- Тогда у меня нет причин тут задерживаться.

- Вы говорите так, словно я дал обещание отправить вас обратно и почему-то тяну с выполнением...

Аня похолодела. В упавшей стремительно, как тропические сумерки, тишине раздражающе громко тикали и жужжали вечные двигатели.

- Значит ли это, - наконец вымолвила Аня едва слышно, - что вы не можете вызволить меня отсюда?

- В принципе могу, - сказал Кассинский с отсутствующей улыбкой, - Но не знаю, подойдет ли вам тот способ, который я в состоянии предложить...

- А если не подойдет, я навсегда останусь в Айсвельте? Или у меня есть выбор?

- Выбор всегда есть, - Кассинский развел руки в стороны, будто демонстрируя широту этого выбора. - Откуда мне знать... Не исключаю, что вы придумаете свой способ покинуть Айсвельт. Должны же быть какие-то другие способы.

- Ага, понятно... Давайте начнем с вашего способа.

- Я дам вам Великий Шианли.

- Что дадите?

Марк Абрамович встал и подошел к шкафчику из эбенового дерева, инкрустированному слоновой костью. Двумя ключами, серебряным и золотым, он отпер один за другим два замка, отозвавшиеся мелодичными музыкальными переливами. Из шкафчика он извлек зеленую нефритовую шкатулку, а из неё в свою очередь что-то вроде флакона в виде небольшой многогранной пирамиды.

- Это - Великий Шианли, - торжественно сказал он и поставил флакон на стол перед Аней. - Возьмите его в руки.

Аня молча повиновались. Флакон оказался очень тяжелым, и Аня подумала, что он отлит из чистого золота, потому что слепящими красновато-золотыми отблесками сверкали его грани. Только когда она подняла флакон к лицу и посмотрела сквозь него на пламя факела, убедилась в своей ошибке. Это было не золото, а какой-то род стекла или минерала, насыщенный золотом, но не утративший прозрачности. Жидкость внутри флакона была густой, темно-красной, также прозрачной, как расплавленный рубин, и в ней безостановочно вращались облачками звездной пыли крошечные спиральные галактики. От граней к центру их количество росло, и там в завораживающем хороводе ярко горела холодная голубая звезда.

- В вашей квартире, - произнес Кассинский глуховато-напряженным голосом, - примете одну каплю, только одну каплю... И вы вернетесь. Не бойтесь случайно принять больше, такого не произойдет. Если вы наклоните флакон один раз, из него выльется ровно одна капля - столько, сколько нужно для возвращения, и все. Никакого другого действия на вас эта капля не окажет.

- А что будет, - спросила Аня с невольным любопытством, - если я приму больше одной капли... Или все, что тут есть?

- Я не советовал бы вам так поступать.

- Но, допустим...

- Девушка, - надменно проговорил Кассинский. - Великий Шианли - это не такси, он создавался не для того, чтобы возить вас по мирам. Вы спрашиваете, что будет? Что угодно. Для Великого Шианли нет преград и пределов. Он открывает врата неизмеримого могущества, он всесилен в пространствах и временах. Даже мне, его создателю, неведомы границы его возможностей. Направленная к исполнению любого намерения, сила Великого Шианли концентрирует энергию осуществления. Выиграть у приятеля в кости или облететь Вселенную, написать гениальную симфонию или ощутить в себе призвание к милосердию - для Великого Шианли все равно, все он может, все смеет. Но вы, маленькое наивное существо, вы одна не справитесь с этой силой. Представьте себе ребенка, садящегося за руль сверхмощного гоночного автомобиля. Представьте результаты его попытки...

Притихшая Аня слушала с предельным вниманием. Только когда ей стало ясно, что короткий монолог Кассинского окончен, она осмелилась заговорить.

- Я вижу, как ценен Великий Шианли... Вероятно, ничто в человеческой истории не обладало такой ценностью. Зачем же вы отдаете его мне? Дайте одну каплю...

Кассинский негромко, хрипловато засмеялся и тут же оборвал смех.

- Эту тему я обсуждать не намерен. По причинам, которых вы либо не поймете, либо не одобрите, я не раздаю Шианли по каплям. Берите или отказывайтесь. Но если возьмете - тогда он ваш, и только ваш, со всеми последствиями. Кроме постоянного искушения испытать силу Великого Шианли...

- У меня нет этого искушения, - быстро сказала Аня.

Не удостоив её и взглядом, Кассинский повторил тверже.

- Кроме постоянного искушения испытать силу Великого Шианли, даже просто владеть им очень опасно.

- О, конечно, - прошептала Аня с широко раскрытыми глазами. - Из-за такого могут и убить...

Марк Абрамович покосился на неё со снисходительным сожалением.

- Вы казались мне умнее, - пренебрежительно обронил он. - А сейчас вы мыслите на уровне гангстерских фильмов. Я не могу предупредить вас обо всех вероятных опасностях - отчасти потому, что и сам не полностью их представляю - но об одном я вас обязан предупредить.

Он шагнул к компьютеру и нажал клавишу с паукообразным иероглифом. Стереометрические графики исчезли, и некоторое время экран оставался пустым. Потом он словно раздвинулся вглубь и вширь, и его пересекла необъятная, недоступная охвату человеческого взора

/и все-таки Аня видела её всю/

линия горизонта за бескрайними в самом прямом смысле зелеными полями, под таким же бескрайним синим небом. Небывалая громадность панорамы потрясала. Если бы Аня находилась где-то среди таких полей в привычном ей мире, она бы восприняла пятидесятую, сотую часть того, что воспринимала теперь. Но расстояния здесь не были постоянными, они пожирали себя в агонизирующей пульсации и вновь раскидывались до ужасающей беспредельности. Над полями скручивались и изгибались отчетливо ощущаемые, но не видимые энергетические жгуты.

- Что это? - Аня в страхе отступила от монитора.

Точно отвечая на её вопрос, экран ограничил панораму квадратной рамкой размером с конверт виниловой пластинки, и наверху заблестели выпуклые серебристые буквы.

DIMENTION RX

Изображение утратило стереоскопичность, цвет, жизнь - оно превратилось в плоскую, черно-белую фотографию в рамке, обыкновенный пейзаж - поле и небо.

- Остерегайтесь Измерения Эр-Экс, - сказал Кассинский.

- О... Но что это ТАКОЕ?!

- Одна из самых коварных и опасных ипостасей Империи Эго, - Марк Абрамович коснулся клавиши, и в воздухе снова заплясали разноцветные фигуры. - Расшифруйте R как Rate, скорость изменения, или как Rapid, стремительный, или как Regentis, властвующий... А иксом везде обозначается неизвестная величина. Забираться в дебри физики мы не будем, но коротко говоря, кроме знакомой нам Вселенной, где скорость света является наибольшей, существует и другая, где она, напротив, наименьшая. Время в этих двух Вселенных - пока нас интересуют только две - течет в противоположных направлениях. Гигантская масса Империи Эго, непрерывно преобразуясь в энергию, вызывает столкновения и завихрения потоков времени. RX - движение движения... Вообще-то оно присутствует всегда и везде, но, как бы это сказать доступнее... Иногда значительно больше в конкретных пространственных координатах, нежели в других.

- Ох! - воскликнула Аня. - Я почти ничего не поняла.

- Вам и не нужно понимать. Довольно знать об RX и опасаться его.

- Но как?.. Как я смогу отличить его, заметить его приближение, противостоять ему?

Кассинский опустился в кресло, прикрыл глаза.

- Переменчивых ликов RX бесконечно много, - мягким тоном он скрадывал разочаровывающий смысл ответа. - Иллюстрированного каталога у меня нет... Но в каждом отдельном случае, наверное, можно догадаться, коль скоро вы предупреждены. А противостоять... Гм... Это в русских сказках добрые силы дают герою точные инструкции, и следуя им, он побеждает Змея Горыныча. Реальность - не сказка. Неизвестно, что выкинет RX, нет волшебных талисманов. Лучше держитесь от него подальше, это самое надежное.

- А если я не сумею? Тогда мне конец?

- Ну, почему же непременно конец... Когда вы выходите на улицу, тоже есть риск попасть под машину, правда? Но это не обязательно происходит. Нет ничего фатального... Многое зависит от случайностей, но кое-что и от нас.

Стены, своды и колонны подземелья сотрясла долгая вибрация. Пламя факелов заколебалось, кофейные чашечки задребезжали на столе. Аня вздрогнула, вопросительно взглянула на Кассинского. Тот махнул рукой.

- Военная техника, - пояснил он. - Супертанки "Тиранозавр". Любопытно, сколько они весят... И здесь трясет, а наверху порой стекла в домах вылетают.

- В Айсвельте идет война? Когда я шла по городу, я видела... Самолеты... И ещё другое... И по телевизору...

- Оставим местную политику, - сказал Марк Абрамович. - Что вам до нее? Вы уходите... Или нет? Вы берете Великий Шианли?

Рокот супертанков "Тиранозавр" подтолкнул Аню к принятию решения впрочем, она бы и без того согласилась, разве что не так поспешно.

- Я беру его, - уверенно заявила она.

- Что ж... Отныне Великий Шианли принадлежит вам.

- Надо что-нибудь подписывать кровью? - осведомилась Аня с восхитительным сарказмом.

Марк Абрамович усмехнулся.

- Обойдемся без драматических эффектов.

- Могу я взять с собой книгу?

- Боюсь, что нет. Вне Айсвельта её можно сохранить лишь при помощи магии, да и то ненадолго. Но зачем она вам? Вы ведь её вспомнили?

- Да, вспомнила.

- Тогда... Не вижу причин задерживать вас дольше. Я рассказал вам все, что мог...

- Меньше, чем ничего.

- Вам придется довольствоваться этим.

- Еще один, глупый женский вопрос. Вы - друг или враг?

Кассинский удивленно изогнул правую бровь. В стеклах его очков отражались горящие факелы - там они миниатюрными цепочками убегали в зазеркалье.

- Я же объяснил вам.

- Тот, кто ищет ответы?

- Именно.

- А что, если вы - обыкновенный шарлатан, факир, гипнотизер? Что, если ни в одном вашем слове нет ни грана правды, и Айсвельта тоже нет, а есть только вы и ваша злая воля?

С показным недоумением дернув плечом, Кассинский небрежно произнес:

- Если так, что вы теряете? Спящий проснется, обманутый прозреет, загипнотизированный вернется в действительность. Но я не рекомендую вам исходить из этой гипотезы. Заманчиво, конечно, игнорировать деревья в лесу, считая их иллюзорными... Только шишек и синяков вы тогда набьете не иллюзорных, а самых настоящих, и это очень больно.

Комментариев со стороны Ани не последовало. Она бережно уложила в сумочку, на самое дно, пирамидальный флакон... Вдруг она всплеснула руками и буквально рухнула в кресло. Неожиданная мысль, полыхнувшая как ночная молния, испугала её сильнее, чем все чудеса и кошмары Айсвельта, вместе взятые.

- Марк Абрамович, - Аня впервые обратилась к Кассинскому по имени-отчеству. - Меня узнал на улице незнакомый человек... А это значит, что в Айсвельте есть какая-то вторая я, Аня Данилова-два... И когда я вернусь в квартиру... Я могу столкнуться с ней... Сама с собой?!

Кассинский нахмурил брови, подумал с полминуты.

- Я не занимался специально подобными вопросами, - признался он, и в его голосе прозвучало сомнение, - Но едва ли... Законы природы не допускают одновременного, двойного существования одного и того же объекта в одном и том же пространстве. Если вы правы насчет Ани Даниловой-два, то проникнув в Айсвельт, вы должны были не просто слиться с ней, а СТАТЬ ей - на тот период, пока вы здесь. Так что, полагаю, опасаться такой встречи нет оснований.

- А если, - возразила Аня, - здесь живет не Данилова-два, а другая женщина, очень похожая на меня? С тем же именем, в том же доме, той же квартире... В нее-то я не превратилась, не СТАЛА ей - и могу на неё наткнуться!

- Ну, знаете, - возмутился Кассинский, - это уж воистину не моя проблема. Разбирайтесь с ней как-нибудь сами...

- Вот спасибо. Кстати, о благодарностях... Не знаю, благодарить или проклинать вас за Великий Шианли, но...

- Ни в коем случае! - живо перебил Марк Абрамович. - За все, что с вами происходит, вам следует благодарить или проклинать не меня или кого-то другого, а исключительно саму себя. То, что в вас есть.

- Но ЧТО во мне есть? ЧТО?!

- Вы сами знаете, - сказал Кассинский. - Но для вас ещё не пришло время называть имена.

39

Порошки в секциях открытой шкатулки мерцали в полутьме, как дотлевающие угли в камине. Ардатов зацепил щепотку одного порошка, потом другого и третьего, тщательно смешал их, набил получившейся смесью курительную трубку. Он раскурил её от зажигалки в форме головы грифона огонь вырывался из пасти мифического чудовища. По комнате пополз светящийся зеленоватый дым.

Айсман сидел в низком кресле, возле окна, где было совсем темно. Он тоже курил, правда, обыкновенную сигарету, и без воодушевления слушал тихо льющуюся из динамиков хоральную прелюдию Баха.

- Я допустил ошибку, - пробормотал Ардатов, плохо видимый в паутине ночных теней. - Александр Константинович допустил ошибку... Но кто такой этот Александр Константинович? Имя фантома, легчайшее дуновение ветерка, рябь на воде. Его больше нет.

- Да, дон Альваро, - почтительно произнес Айсман.

- Я был у цели, - продолжал Агирре страстно, со злостью. - У самой цели. Еще немного, и она вручила бы мне с любовью Великий Шианли...

Айсман пошевелился, затушил сигарету в пепельнице.

- Но к чему все эти игры с любовью, дон Альваро? Ведь Великий Шианли у нее?

- У неё или скоро будет у нее, не все ли равно...

- Его можно отобрать.

- Нельзя! - громыхнул Агирре. - Таково условие проклятого Кассиуса! Великий Шианли сохранит силу, только если она сама отдаст его мне, и не просто отдаст, а с настоящей, искренней, подлинной любовью! И я почти добился своего... Мои расчеты были безошибочны. Беда в том, что они были СЛИШКОМ безошибочны.

- Кажется, я не совсем понимаю, - сказал Айсман.

- Я чересчур полагался на них. Безупречно выстроив целое, я пренебрег деталями, а в них-то и содержалось самое важное. Может быть, не следовало показывать ей портрет Арбетнота, играть с ней как кошка с мышкой... Но это в общем пустяки. Непоправимое произошло, когда я увидел своего врага... Нашего врага, Виктор. Я смотрел на него, а она смотрела на меня. С портретом или без портрета, она бы в любом случае все поняла, вернее, почувствовала. Не потому, что я утратил контроль над эмоциями, о нет! Такое мне не угрожает. Но я уже считал свою позицию несокрушимой, и... Да, Виктор, я ПРЕНЕБРЕГ ДЕТАЛЯМИ! Я недооценил эту женщину и переоценил себя. Опыт столетий сыграл со мной дурную шутку. А ведь я был обязан постоянно помнить хотя бы о лисьем коварстве Кассиуса!

Неподвижно сидя на месте, Айсман смотрел на Агирре снизу вверх со смешанным чувством восхищения, преданности и благодарности. Этот великий человек, Альваро Агирре, признается ЕМУ, Айсману, в своих ошибках, почти исповедуется перед ним! А это значит, что роль Айсмана значительнее, чем та, на какую он смел надеяться. Он не мальчик на побегушках, не помощник, не ассистент. Он - Избранный... Он - единственный Избранный.

- Я не верю, что Великий Шианли утрачен для нас навсегда, - Айсман решился употребить местоимение "нас" вместо "вас" и поразился собственной смелости. - Вы непобедимы, дон Альваро.

- Навсегда? - с усмешкой повторил Агирре. - О нет, я не могу этого позволить. Есть ещё один путь к Великому Шианли, и мы испробуем его. Затруднение в том, что я потерял Данилову из вида. Хрустальный шар темен и пуст...

Он указал на бледный шар, парящий над бронзовым треножником.

- Надеюсь, она не умерла, - с тревогой проговорил Айсман.

- Нет, шар показал бы это. Думаю, она покинула пределы нашего пространства... И думаю, что она вскоре вернется, живая и невредимая.

В облаках зеленого дыма Агирре подошел к окну. Он стоял, глядя на улицу, и Айсман не рисковал прерывать его размышления репликами.

Альваро Агирре сказал Айсману далеко не все, но то, о чем он умолчал, касалось его одного... И пожалуй, не могло быть выражено словами. Любовь, последнее искушение... Агирре знал многое о богатстве и власти, людях и странах, пространствах и временах, наслаждениях и разочарованиях, но что он знал о любви? Множество раз он ощущал себя обманутым, когда призрак истины ускользал из его рук. Он искал... Может быть, не там и не то? И разве в том дело, что он не сумел завоевать любовь обычной женщины двадцатого века? Ерунда, тактический промах. Его любили женщины блестящие, изысканные, выдающиеся... Но он сам, Альваро Агирре, никогда не испытывал любви и даже не осознавал в себе такой потребности. А если бы и осознал, не смог бы реализовать её, он другой, он не способен... Не тут ли кроется лукавая и страшная ловушка Кассиуса? Агирре всегда побеждал и шел дальше, но какой смысл во всех его победах, если внутри - холод и пустота?

Вот зачем нужен Великий Шианли. Пусть Айсман грезит о битвах и власти, Агирре хорошо знает всему этому цену. Айсман ещё не знает... Получив свою часть Шианли, он устроит планете славные кровавые деньки, и Агирре будет любопытно посмотреть на это. Он не лгал, когда говорил Айсману, что тот интересен ему. В какой-то мере Агирре видел в Айсмане зеркало собственной жажды и собственную невозвратимую неопытность начала пути... Но сам Агирре уже не в начале. Великий Шианли открывает все двери, а значит, и двери Любви. Заполучив его, Агирре сможет полюбить, и сила его любви заставит Аню полюбить в ответ, несмотря ни на что. Круг земных искушений замкнется. Последняя истина, последняя победа перед неудержимым полетом на крыльях всемогущества. О, как тогда посмеется Агирре над хитроумным Кассиусом, обманувшим в итоге самого себя!

Но будет ли эта любовь настоящей - рожденная не в сердце Агирре, а в магических играх сложнейших молекул Великого Шианли? Искать ответ на такой вопрос - все равно, что пытаться разрешить проблему "может ли Бог создать такой камень, который не в силах поднять сам". Медь отличается от золота, бриллиант - от страза, но как отличить подлинную любовь от безупречной иллюзии? То, что чувствует человек - и есть истина, хотя бы в следующий момент она обернулась крахом. Нет, Агирре не хотел углубляться в бездны софизмов. Перед ним единственный путь, и он должен быть пройден до конца.

Душистая смесь в трубке догорела, и Агирре отвернулся от окна.

- Теперь, Виктор, что касается нашего врага...

Айсман вскочил.

- Прикажите, дон Альваро! Я немедленно найду его и...

- "Опасайся его, не причиняя вреда, - процитировал Агирре, - ибо торжество силы иссушает источник могущества".

- Вот тебе раз! - воскликнул Айсман. - Получается, что мы не можем его и пальцем тронуть...

- Не так уж мы бессильны против него, однако придется пройти по узкой грани. Вам предстоит поездка в Толедо, Виктор.

- Когда?

- Очень скоро.

40

Аня Данилова вернулась.

Ее возвращение, пользуясь выражением Кассинского, или Марко Кассиуса, обошлось без драматических эффектов. Никаких двойников она в квартире не обнаружила, и когда вытряхнула каплю Великого Шианли на блюдце и слизнула её кончиком языка, не почувствовала ничего, кроме внезапной сильной сонливости. Едва успев добраться до дивана, она упала и тут же уснула.

Проснулась она поздним утром, когда часы показывали половину одиннадцатого. Провалов в памяти не было: Аня помнила и Айсвельт, и беседу с Кассинским, но как-то неотчетливо и отдаленно. Так люди помнят что-либо случившееся с ними очень давно и не имевшее серьезного значения ни тогда, ни после.

Первым делом Аня потянулась к телефону и набрала номер нотариальной конторы.

- Слушаю, - прогудел в трубке басок Поплавского.

- Здравствуйте, Станислав Эдуардович. Это Аня Данилова.

- Анечка! Я как раз собирался вам звонить. Почему вы не на работе? Вы здоровы?

Он не обмолвился о том, что Ани не было на работе и вчера, но она не стала раздумывать над этой загадкой. Мудрец Кассинский, очевидно, разрешил бы её с легкостью, а вот Аня понимала, что ей не стоит и пытаться.

- Я заболела, - ответила она. - Все у меня наоборот, если простужаюсь, то обязательно летом.

Для убедительности Аня кашлянула в трубку.

- О-о, как жаль, - протянул Поплавский. - Ну, лечитесь, поправляйтесь. Когда вас ждать, хоть примерно? Столько работы...

- Не знаю, - честно сказала Аня и едва не добавила "мне пока не до вас". - Может быть, через неделю... Да, вот ещё что, Станислав Эдуардович. Я врача не вызывала, лечусь домашними средствами, так что официального оправдания у меня нет... Репрессий не будет?

- У нас же не завод... Сколько заработаете, столько и получите, а преследовать вас за отсутствие бумажки я не собираюсь.

- Спасибо... До свидания.

- До свидания, Анечка. Выздоравливайте.

Водрузив трубку на аппарат, Аня включила телевизор. Она уже знала, что на всех каналах увидит обычные передачи, и все-таки облегченно вздохнула, когда так и произошло. Теперь предстояла решающая проверка.

Аня быстро переоделась, наскоро привела себя в порядок. Когда она брала сумочку со стола, взгляд её задержался на стоявшем рядом пирамидальном флаконе. Поколебавшись, она устроила его в сумке. Подсознательно Ане казалось, что будучи при ней, Великий Шианли каким-то чудом защитит её от грядущих опасностей. В этом не было ни капли логики, ведь предупреждения Кассинского скорее следовало истолковать в противоположном смысле... Тем не менее Аня взяла Шианли с собой.

В книжный магазин она вошла смело, лишь немного замешкалась там, где прежде находилась граница теплового барьера, теперь исчезнувшего. За прилавком Кассинского стояла девушка, ничуть не похожая на серийных фризоидов Айсвельта. Аня не сомневалась, что на расспросы о Марке Абрамовиче ей ответят одно: такой никогда в магазине не служил. Она и спрашивать не стала - повернулась и вышла.

Домой она не торопилась - ей доставляло физическое наслаждение идти по улице, греясь в солнечных лучах. Деревья, здания, машины, автобусы, собаки, воробьи - все это принадлежало ЕЕ миру, все было исполнено приветливости, все радовало. Так бывает, когда замкнувшийся в своих сложностях человек неожиданно сталкивается с чем-то значительно худшим и по счастливому стечению обстоятельств от этого худшего избавляется. Привычные, как хроническая зубная боль, проблемы при таком повороте судьбы не пропадают и не испаряются, но если вам повезло уцелеть в авиакатастрофе, какое-то время вы будете просто радоваться жизни.

На детской площадке рядом со своим домом Аня присела на скамейку. В приоткрытой двери подъезда кружились лиловые сумерки. Само по себе это не обеспокоило Аню - когда с яркого солнца смотришь вглубь сравнительно скупо освещенного помещения, оно выглядит темнее, чем есть на самом деле. Но эти сумерки... Они были ЖИВЫЕ. Они именно кружились, и не так бессмысленно, как кружатся сухие листья в воздушных воронках у обочин тротуаров. В их медленном круговом движении (да можно ли говорить о ДВИЖЕНИИ СУМЕРЕК?! Но Аня чувствовала его...) угадывалось напряженное томление затаившегося живого существа. Этот лиловый полумрак словно был нематериальным, размазанным в пространстве спрутом, раскинувшим чернильные щупальца концентрированной тьмы в обманчиво-ленивой готовности к нападению.

Аня встала, инстинктивно попятилась. "Переменчивых ликов RX бесконечно много", - вспомнилось ей. Но нет, какое-то шестое или седьмое чувство подсказывало, кричало: если этот шевелящийся сумрак и связан с Измерением RX, то отдаленно. Его не нужно бояться, здесь и сейчас он не опасен, как бы ни стремились к тому глубинные побуждения управляющей им злой силы.

Стоило Ане шагнуть к подъезду, как сумеречный спрут сжался и метнулся мимо неё на улицу, пульсируя и растворяясь бесследно в солнечном потоке. Перед тем, как он окончательно перестал быть виден, Ане почудилась тень человеческой фигуры, и даже знакомой - но так, как знакомы персонажи скверного фильма, просмотренного в кинотеатре лишь до половины.

Когда Аня отперла дверь, дуновение сквозняка пронеслось по прихожей. Странно, ведь все окна закрыты... Оставив сумку на тумбочке, Аня прошла в комнату.

Рама одного из окон была распахнута настежь, а журнальный столик придвинут к подоконнику. На столике белел лист бумаги, прижатый пустой чашкой.

Подобно шпиону, высматривающему следы тайного обыска, Аня огляделась. Все как будто на своих местах, ничего не тронуто... Только окно и журнальный столик, к которому не хотелось подходить. Однажды знакомые Ани рассказали ей об ощущениях, испытанных после того, как они возвратились домой и обнаружили, что их квартиру обчистили воры. Не жалко было вещей и денег, да и украли не так много... Но дом, их дом, стал сиротливым, печальным, оскверненным, полным укоризны, потому что там хозяйничали чужие.

Похожее состояние завладело и Аней, но к нему примешивалось ещё что-то, свербящее раздражение по некоему конкретному поводу. Спустя секунду Аня поняла, в чем дело. Уходя, она не выключила телевизор - ей хотелось, чтобы её встретило привычное, наполнившееся теперь новым смыслом мелькание картинок за стеклом. Но сейчас телевизор молчал, и экран был пустым и серым. Кто бы ни побывал здесь, он заботливо подумал о том, чтобы выключить телевизор... И вот эта непрошеная забота - издевательская, машинальная или невесть какая другая - разозлила Аню совершенно. По причине, непонятной ей самой, она спокойнее перенесла бы полнейший разгром в квартире, чем это молчание выключенного телевизора.

Аня подошла к журнальному столику. На тетрадном листе в клетку, сложенном вдвое, было что-то написано красным фломастером, но Аня не смогла прочесть текст записки сразу. Сверху на листе валялись высохшие листья, какие-то темные пыльные щепки, тонкие веточки, дохлые мухи и прочий сор. Нетерпеливым движением Аня выдернула лист из-под чашки, и украшавший его натюрморт разлетелся по полированной крышке стола.

Записка содержала всего две строки - размашистым, уверенным почерком.

ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ

У ТЕБЯ ОСТАЛОСЬ 15 ДНЕЙ

Аня как стояла, так и села - благо, кресло было неподалеку. Она зажмурилась, потом открыла глаза - перед ней по-прежнему расплывались на тетрадном листе нелепые, абсурдные строки.

"Ты знаешь, что нужно сделать"... Да что же, во имя всего лучшего и худшего?! "Осталось 15 дней"... До чего, до какого события осталось пятнадцать дней? Абсолютный бред. Но тот, кто принес эту записку, очевидно знал, что он имеет в виду, и более того - предполагал, что и Аня знает или способна догадаться.

Прижав ладони к вискам, Аня с минуту сидела неподвижно. Так... Нужно попробовать применить логику - или тут важнее интуиция? Но интуиция, когда она ещё сработает... Может быть, никогда.

Эта записка может вообще не иметь постижимого значения, как побочный результат игры стихийных сил того же RX. Но то, что не обладает разумом в традиционном понимании и человеческим обликом, уж наверное не обладает и фломастерами, и тетрадными листами... А впрочем, почему бы и нет, ведь Ане ничего не известно об этих силах. Такая интерпретация записки, однако, ни к чему толковому не приводит, и лучше забыть о ней, раз ей нельзя воспользоваться.

Другое предположение, придерживаться которого гораздо разумнее практически - автор записки хочет чего-то добиться от Ани. Но почему в таком случае он прямо не написал, что ему нужно? Здесь существуют две возможности. Первая - он ошибочно считал, что записка будет ясной для Ани, переоценивал её осведомленность о каких-то ведомых ему вещах. Вторая - в его намерения входит, чтобы Аня сама разгадала смысл послания. Тогда он должен был оставить подсказку, намек...

Аня развернула бумажный лист, осмотрела со всех сторон. Ничего, кроме крупных букв, написанных просочившимися сквозь бумагу красными чернилами для фломастеров. Стоп, а вот эта дрянь, насыпанная сверху, нет ли в ней какого-нибудь указания? Она прикрывала записку так, что были видны лишь отдельные буквы. Не составляли ли эти буквы ключевого слова? Если так, поздно. В раздражении Аня разметала сор по крышке журнального столика... Но можно ещё посмотреть, что это за сор.

Низко склонившись над столом, Аня рассматривала в отдельности каждый хрупкий, мертвый тополиный лист, каждую щепочку и веточку, каждый иссохший мушиный трупик. Она заметила и несколько серых камешков, и мелкие осколки стекла, и разломленную пополам пустую коричневую оболочку куколки, давней колыбели бабочки... Если тут что-то и есть, для ответа необходимо настоящее озарение. А пустые гадания - это вроде попыток произвольно подобрать на клавиатуре компьютера пароль к закрытому файлу. Безнадежно.

Аня выпрямилась. Записка выпала из её рук, скользнула по воздуху на стол и встала там домиком, буквой "Л". Она была похожа на игрушечную палатку, поставленную ребенком - белая бумажная палатка с мирными, забавными красными украшениями. Налетевший из окна порыв ветра поколебал её, но не опрокинул. Так и осталась стоять на столе белая палатка - знак того, что отныне жизнь Ани будет подчиняться этому непонятному отсчету, знак Дня Первого.

41

На второй день Аня решила пойти на работу - ей претила мысль оставаться одной в оскверненном доме. Она подумала о том, что кто-то может посетить квартиру в её отсутствие... Но этот кто-то вполне мог явиться и если Аня не уйдет, и такая перспектива выглядела намного страшнее.

Поплавский встретил её с удивленной улыбкой.

- Так быстро поправились, Анечка?

- Не то, чтобы поправилась, - смущенно сказала Аня, - но чувствую себя неплохо, стыдно дома сидеть.

- Ну, что же... Может быть, зря не отлежались, да вам виднее.

Работа у Ани шла из рук вон плохо. Она делала досадные ошибки в простых документах, не сразу замечала их, а иногда не замечала вовсе, отдавая нотариусам распечатки с ошибками. Поплавский качал головой, Соловьева поджимала губы, и приходилось переделывать.

К обеденному перерыву у Ани так разболелась голова, что бело-голубоватое рабочее поле экрана (она сама подбирала этот цвет, приятный для глаз) казалось ей чуть ли не темно-красным. Пришел очередной клиент с бумагами какой-то фирмы, долго объяснял, что нужно сделать, а она безучастно смотрела на монитор.

Черные буквы дрожали на экране, словно намеревались сорваться с мест и осыпаться. Системный блок гудел не тихо и умиротворяюще, как всегда, а угрюмо и даже злобно, зеленые огоньки принтера наливались агрессивной яркостью.

Буквы не осыпались - напротив, они собрались в центре экрана, их маленькие черные тельца образовали четко очерченную цифру четырнадцать.

Аня сдавленно вскрикнула.

- Что с вами? - недоуменно спросил стоявший немного позади клиент и взглянул на монитор. - Э, да у вас вирус в машине... Поглядите-ка, что вытворяет.

После этих слов Ане стало и легче и тяжелее. Легче потому, что если и другие видят ЭТО, она в здравом рассудке. А тяжелее по той же причине ведь неизвестно, что хуже, сражаться с призраками собственного забарахлившего разума или с загадочной и могущественной внешней силой.

Порывистым движением Аня выключила компьютер. Станислав Эдуардович поднял взгляд от бумаг и нахмурился. Подойдя к Ане, он положил ей руку на плечо.

- На вас лица нет... Говорил же, вы напрасно вышли на работу. Вот что, Аня, отправляйтесь-ка домой, а лучше к врачу, и лечитесь хорошенько. Мы тут пока без вас повоюем.

Слушая Поплавского, Аня механически кивала. Теперь ей было безразлично, оставаться ли здесь или идти домой - ясно, что неведомый враг одинаково достанет её везде, чтобы напомнить, сколько дней у неё в запасе. Но ограничится ли он одними напоминаниями?

На улице Аня поминутно тревожно озиралась, сама не зная, чего или кого она боится. К остановке причалил четырнадцатый автобус - простое совпадение, но Аня и в нем усмотрела зловещий смысл. Итак, записка на листе была не единичным событием, к нему пристроилось второе, образуя начало цепи... Будет ли эта цепь продолжаться или оборвется? И намерены ли тот или те, кто преследует Аню, в конце концов объяснить, чего они хотят?

Развязный наглый ветер играл в кронах тополей, шелестел листьями, некоторые срывал и бросал к ногам Ани. На мгновение ей почудилась усмешка Моола, отраженная в витринных стеклах. Не этот ли разгильдяй развлекается, записочки подбрасывает? Нет, не его стиль. У него ни терпения, ни изобретательности не хватит для долгих мрачных розыгрышей, да и желания не возникнет, скучно это ему.

Ветер стихал. Аня переходила улицу. Тормоза легковой машины завизжали словно внутри Ани, хромированный бампер качнулся в сантиметре от её колена.

- Эй, ты! - крикнул выскочивший водитель и добавил широкую гамму сочных эпитетов. Не слыша, не отвечая, Аня брела дальше. "Я ползаю медленно, как насекомое, - припомнилось ей, - бываем порой насекомыми мы".

Вслед за этими строками пришли другие, из начала стихотворения.

Лето уселось на улицу,

Звонкие крыши ему нипочем.

Безразмерным и натуральным, душным

Лето накрыло город плащом.

Из подворотни выкатился веселый красный мяч с синими полосками, запрыгал по тротуару через брошенные, расплющенные картонные коробки.

Мерно течет над улицей

Желтая воздушная река

Смотрят, как люди мучатся,

Глазастые, бессовестные облака.

За мячом выбежала девчушка лет семи, одетая в яркое платьице. Мяч докатился почти до ног Ани, когда девочка схватила его и счастливо, лучезарно улыбнулась.

Как будто в жизни ни разу

Не было снега на этом асфальте...

Зачем все так сильно радовались,

Когда потеплело в заснеженном марте?

В тягучем, засаленном воздухе

Дыхание стольких, хоть ляг и умри...

Солнцу с любою справиться пленницей

Легко, как султану с рабыней любви.

На секунду взгляд девочки с мячом встретился со взглядом Ани. Улыбка пропала, провалилась в глубину глаз нездешней женщины, но сразу вернулась. Девчушка по-баскетбольному застучала мячом о тротуар, понеслась назад в подворотню.

Я ползаю медленно, как насекомое

(Бываем порой насекомыми мы)

Из душа вода бьет меня, опаленную,

Глупую жрицу Богини Судьбы.

Еще долго из-за открытых ворот до Ани доносились упругие звонкие шлепки - отскоки мяча, равномерные, как взмахи маятника невидимых часов, отсчитывающих непостижимое время, выброшенное кем-то из вечной колеи.

42

День третий. Пронзительно заверещал телефон.

- Алло, - сказала Аня в трубку.

- Анна Николаевна? - голос был ни мужской, ни женский, ни механический, ни человеческий, а такой, будто говорила сама Пустота. - У вас осталось тринадцать дней.

Гудки отбоя.

43

На четвертый день Аня обедала в кафе. Не потому, что среди людей она чувствовала себя в безопасности - она знала, что безопасности для неё нет нигде. Она просто обедала в кафе - а почему бы и нет? - и мысленно в сотый раз перебирала все возможные выходы из ситуации. Впрочем, это только так сказано - перебирала все выходы... Какие там все, если она ни одного не видела.

Конечно, она никому не рассказывала о происходящем. Если бы и отыскался человек, хорошо знающий Аню и обладающий достаточно живым воображением, чтобы поверить ей, чем он смог бы помочь? Совершенно ничем. Нужно самой догадаться - а как тут догадаешься? Ни малейшей зацепки.

Аня совсем не удивилась, когда на черенке ложечки для мороженого обнаружила выбитую в металле и залитую красной эмалью цифру 12.

- У вас все ложечки пронумерованы? - спросила она официанта.

Парень (очевидно, подрабатывающий студент) недоумевающе сдвинул брови.

- Простите?

- Вот, - показала Аня. - цифра двенадцать.

- Не понимаю, - официант забавно тряхнул головой. - Вроде наша ложечка...Я сам взял её из... Но никаких номеров на наших ложечках нет, и я сначала не заметил... Вас это смущает? У нас все стерильно. Ну, хотите, я её заменю?

- Все в порядке, - сказала Аня, но мороженое есть не стала. Она сидела, глядя на стену, выложенную шахматным кафелем, черными и белыми плитками. По белой клетке вертикальной шахматной доски, в метре от пола, ползла зеленая гусеница. Ничего особенного в ней не было, кроме самого факта появления гусеницы в сверкающем чистотой кафе - особенное было РЯДОМ с ней, точнее, ЗА ней. Гусеница оставляла след, темно-вишневую дорожку на белом кафеле.

Словно фотографический блиц вспыхнул в памяти Ани, на миг осветив пустынную долину покинутого прошлого. Это было не воспоминание, а именно статичный моментальный снимок, яркий и четкий, но одинокий, вырванный из контекста событий, а потому бессмысленный. Он изображал холмы, лес, гору все залитое ослепительным серебром, с резкими черными тенями. Где это, что это? Аня не знала, но снимок явно имел и сегодняшнему дню определенное отношение... И не только и этому дню, но и к

/миру, лишенному звуков/

гусенице, ползущей по стене, к темно-вишневому следу... Нет, не к самому следу, а к его ЦВЕТУ, и даже не к цвету, а к тому, о чем цвет призван был напомнить. Но о чем? Какие наглухо заблокированные каналы памяти должны были открыться, куда увести? Аня напрасно терзалась, пытаясь установить связь. Так порой тщетно стараешься вспомнить прекрасно знакомое имя или название... Не из-за того, что оно очень нужно в данный момент... Но оно ТАК ХОРОШО ЗНАКОМО!

С белой клетки гусеница переползла на черную, где след едва ли мог быть виден. Но он оставался - интенсивный, светящийся.

- Мария Васильевна! - раздался чей-то начальственный голос. - Вы что, заснули? Уберите ЭТО немедленно!

Квадратная спина уборщицы заслонила гусеницу, и Аня мысленно возблагодарила за это... Кого? Неизвестно, но Ане почему-то невыносимо было увидеть, как волочившая вишневый след гусеница погибнет.

44

День пятый.

Аня почти не спала ночью, ворочаясь с боку на бок, то включала, то выключала лампу, и лишь под утро провалилась в недолгое забытье. Днем она чувствовала себя размагниченной, будто внутри распались какие-то нервные коммуникации. Она легла, мечтая снова заснуть - безуспешно. И сон не приходил, и ощущение разбитости в душе и теле не исчезало.

Тогда Аня решила ринуться в атаку. Она отправилась в магазин, где купила бутылку дорогого сухого вина, потом переоделась в праздничный наряд и громко запустила кассету незабвенной команды "АББА" с "Танцующей королевой". Нежные и звонкие гитары, торжествующий рояль смели остатки сумерек, застоявшиеся в углах комнаты даже днем. Аня выпила полный бокал вина, закружилась в танце. Легкое вино вызвало у непривычной к алкоголю Ани прилив эйфории. Ей вдруг показалось, что все печали отлетели прочь под напором вихревой мелодии...

Смеясь, Аня упала на диван и залпом проглотила содержимое вновь наполненного бокала. Это было ошибкой, потому что теперь вино произвело прямо противоположное действие. Головокружение из фестивального аттракциона превратилось в гнетуще-болезненную проблему. Аню тошнило, на лбу выступили капли пота, она тяжело дышала. Только ли вино было причиной её состояния? Вряд ли, ведь выпила она все-таки совсем немного по любым меркам.

Кое-как Аня доковыляла до ванной, разделась, встала под горячий душ. Тугие струи воды, хлещущие по обнаженной коже, принесли облегчение. Аня не торопилась вылезать - пусть это продлится подольше.

Круглое зеркало над раковиной запотело. Две набухшие сверху капли воды под собственной тяжестью побежали вниз, оставляя на туманном зеркальном стекле параллельные прозрачные дорожки. Трудно было усмотреть в этом явлении что-то из ряда вон выходящее, если бы... Капли не раздвоились наверху и вопреки законам тяготения устремились не только вниз, но и влево, прочертив короткие отрезки под углом в сорок пять градусов к вертикальным линиям.

На зеркале отчетливо вырисовывалась цифра одиннадцать.

Аня увидела ее; она закричала, закрыв лицо руками.

45

Шестой день не был похож на предыдущие, хотя его непохожесть никак не проявлялась внешне. Просто невидимая паутина, сотканная загадочными силами, словно отпустила Аню, пропала из её комнаты, из этого дня. Если бы Аню спросили, как она определяет свое ощущение свободы, она не нашлась бы с ответом. Но не было незримых тенет на окнах, не ползали по полу клочки лилового сумрака и не подкрадывалась к сердцу призрачная лапа.

Аня боялась поверить в отсутствие паутины... И в то же время ей так хотелось поверить! Может быть, её оставили в покое, удостоверившись в её неспособности догадаться, пойти навстречу... Или по каким-то другим причинам... Мало ли причин может существовать для тех, кого и назвать-то Аня не в состоянии! Так или иначе, ей было легко, она была свободна...

До тех пор, пока не включила телевизор.

Программа новостей подходила к концу. Спортивный комментатор завершил рассказ о футбольных баталиях и сказал с приветливой улыбкой:

- А теперь специальное сообщение для Анны Николаевны Даниловой. Анна Николаевна, вы не забыли, что у вас в резерве только десять дней? Не так много, но и не так мало...

Точно черные тяжкие небеса обрушились на голову Ани. Оглушенная, сгорбившаяся, она сидела у экрана, где уже передавали прогноз погоды. Бежать, вырваться из этого ужаса... Бежать?! Но куда?

В Санкт-Петербург, к единственному близкому человеку, к дяде, Александру Львовичу Штерну. Он один выслушает, поймет... То есть Аня, разумеется, не сможет рассказать ему всю правду, но это и ни к чему, коль скоро Штерн бессилен реально помочь. Он поймет и поможет в другом смысле поймет смятение Аниной души, утешит, успокоит.

Бывший советский чиновник, Александр Львович Штерн не только не растерялся в новой эпохе, но и сумел извлечь из неё максимальные выгоды. Теперь один из богатейших людей северной столицы, он мог обеспечить Аню на всю жизнь, нимало не обеднев (что и предлагал ей неоднократно и весьма настойчиво). Александра Львовича, с одной стороны, огорчало упорное нежелание искренне любимой племянницы воспользоваться его щедростью, но с другой - он втайне гордился её жизненными правилами.

Его старая любовь к живописи расцвела в новых условиях. Частная галерея Александра Штерна славилась не только в России, но и на Западе, к нему приезжали художники, искусствоведы, ценители со всего мира...

А сейчас к нему собиралась приехать Аня.

Ей очень хотелось вылететь немедленно, но хватит ли денег на билет? Она могла позвонить Штерну, и он прислал бы денег, но это - задержка плюс необходимость объясняться по телефону... Аня кинулась к тумбочке, выгребла скромный запас наличных. Кажется, хватает впритык...

В справочном бюро аэропорта, куда Аня тут же позвонила, ей сообщили, что ближайший рейс до Санкт-Петербурга отправляется только завтра утром, но места, к счастью, есть.

46

Лайнер набирал высоту. Аня расстегнула пряжку ремня, посмотрела в иллюминатор на ватные облака под крылом. Когда высота ещё увеличится, они перестанут быть ватными, а будут напоминать сверкающие на солнце снежные вершины гор...

Здесь, в воздухе, Аня полностью расслабилась. Ей нечасто приходилось ездить и летать куда-либо, но она любила эти часы в самолетах и поездах дальнего следования. Словно вне времени, когда прошлое уже позади, а будущее ещё впереди, и можно не думать ни о том, ни о другом, только плыть в этих минутах выключенного из привычной жизни движения. И тут, в неощутимом пространстве высоты и скорости, какие силы извне могли добраться до Ани?

Они добрались.

Над Аней склонилась стюардесса, разносившая на подносе пластмассовые чашечки с минеральной водой. На лацкане её форменной куртки был прикреплен никелированный значок в виде ромба с рельефной позолоченной цифрой 9.

- Про...стите, - выдохнула Аня, едва справляясь с охватившим её вдруг приступом кашля.

- Слушаю вас, - девушка стандартно улыбнулась.

- Что означает... Вот это? - Аня ткнула пальцем в блестящий ромбик.

- Это? - стюардесса отцепила значок и уставилась на него в недоумении. - Гм... Впервые вижу... Это что, шутка, фокус?

- Да, - обессилено пролепетала Аня. - Маленький подарок от участницы девятого всемирного конгресса иллюзионистов.

- Как мило, - улыбка стюардессы стала настоящей. - Спасибо...

- Мы делаем их из воздуха, - сказала Аня и осуществила свое решение улыбнуться в ответ, чего бы это ей ни стоило.

Стюардесса отправилась дальше по салону. Аня глотнула минералки, поперхнулась, неловким движением поставила чашку на откидной столик. Потом она обернулась... Какой-то глубинный импульс повелел ей обернуться.

Между рядами кресел, в полуметре от пола, летела огромная, изумительно красивая бабочка. Медленные взмахи её крыльев излучали величественную красоту. Оба совершенно симметричных крыла сложной формы, похожие на опахала египетских вельмож, имели насыщенный бархатно-синий цвет и были окаймлены золотыми ободками, а ближе к их центрам светились изумрудные овалы и рубиновые круги. Бабочка выглядела так, точно была сделана из тончайших срезов драгоценных камней... Ее усики искрились, словно усеянные тысячами крохотных бриллиантов.

"Скорость самолета, - почему-то подумала Аня, - около девятисот пятидесяти километров в час... А бабочка летит со скоростью... Ну, полкилометра... Стало быть, её скорость относительно Земли примерно девятьсот пятьдесят с половиной километров в час..."

Постепенно взлетая все выше, бабочка устремилась мимо Аниного кресла вперед, к пилотской кабине. Аня неотступно провожала её взглядом. Вокруг никто не охал, не дивился невиданной красоте и даже не отпускал шуточек по поводу безбилетной пассажирки. Значило ли это, что бабочка явилась одной Ане? Возможно. В ту минуту Ане совсем не казалось важным ответить на такой вопрос.

Поднявшись к потолку, бабочка зависла на месте, меланхолично взмахивая крыльями, затем принялась описывать большие окружности. Она не приближалась к Ане, смотревшей прямо на гипнотические украшения её крыльев.

И снова сверкнул в памяти фотоблиц, выхватил на мгновенье из тьмы моментальный снимок - такой же, как тогда в кафе, где ползла гусеница по шахматным клеткам. Но сейчас он был не черно-белым, а многоцветным, и если бы задержался перед внутренним взором дольше, Аня ощутила бы в нем и скрытое движение. Может быть, она почувствовала бы под ногами сухую упругость первых опавших листьев надвигающейся осени, вдохнула горьковатый запах далекого костра, и сердце её наполнилось бы щемящей грустью прощания с летом в странную ленивую пору, когда окончены все дела и природа тихо ждет покоя...

Но снимок мелькнул и угас, а под потолком по-прежнему кружилась бабочка, как будто искала выход и не находила его. Огромная красивая бабочка, слепой поводырь Судьбы.

47

Они сидели вдвоем в розовой гостиной роскошного дворца Штерна - такое название как нельзя лучше подходило к его вилле в самом фешенебельном пригороде Санкт-Петербурга. Вдоль стен мерцали многочисленные, самых разных форм и размеров, экзотично подсвеченные аквариумы с морской и речной водой, откуда пучили глаза всевозможные диковинные обитатели рек и морей - второе, после живописи, увлечение Александра Львовича. Расписной потолок украшали старинные светильники, переделанные под электрические лампы так искусно, что ни малейшего вреда их историческому облику нанесено не было. Мебель создали лучшие российские мастера по личным эскизам и под неусыпным наблюдением Штерна.

Аня утопала в мягчайшем кресле, держа в руке хрупкую чашечку с колумбийским кофе, доставленным специальным самолетом с южноамериканского материка. Александр Львович раскуривал трубку, набитую отменным голландским табаком. После радостной встречи дядя и племянница успели переговорить о многом, но Штерн понимал, что главное ещё не сказано.

- Девочка моя, меньше всего на свете я хочу лезть в твою личную жизнь, - произнес Штерн, выпуская ароматный дым и следя за тем, как плотно свитые сизые кольца расползаются по комнате. - Но что-то тебя тревожит, что-то тебя гнетет. Ты приехала не просто повидаться со стариком... О, я твой характер знаю! Ты вполне можешь так и уехать, ни слова не сказав. Но и ты знаешь меня... Знаешь, как я тебя люблю. Ты - единственное дорогое, что у меня есть. Если для того, чтобы помочь тебе, понадобится продать все мои картины, я это сделаю... Не стесняйся. Говори.

- Не нужно никаких жертв, дядя Саша, - растроганная Аня благодарно улыбнулась. - Спасибо тебе... Послушай, я действительно попала в неприятную историю, но...

- Обойдемся без но! - Александр Львович поднял руку, отчего дым из трубки изящно завился вокруг. - Рассказывай, а уж выводы я сделаю сам.

- Рассказывать-то почти нечего...

- Давай, давай... Извини, секунду. - Штерн отозвался на телефонный сигнал и отдал краткое распоряжение.

Пристроив чашку на полированном столике, инкрустированном носорожьей костью и золотыми пластинками, Аня приняла более удобное положение в фантастическом кресле.

- Дядя Саша, на меня, как это говорят... Наехали, да?

Штерн усмехнулся.

- Наехали? - повторил он. - Да, говорят и так. Это когда у миллионера вымогают деньги или пытаются подчинить политика. Уверен, твоя проблема называется иначе.

- Да? Ну, а как это называется, когда ты получаешь записку... То есть, я получаю записку с таким текстом : "Ты знаешь, что нужно сделать. У тебя осталось пятнадцать дней". И потом каждый день напоминают, сколько ещё времени... При этом ни разъяснения, ни даже намека, что от тебя требуют...

Александр Львович стал очень серьезным. Он отложил трубку, подался вперед.

- Ты сохранила записку?

- Нет.

- Когда ты получила ее? Как?

- Сегодня девять дней до окончания срока. Записку подбросили прямо в мою квартиру.

- Взломали замок?

- Нет, ничего не взломано. Дядя Саша, я ...

- Подожди, - остановил её Штерн. - А каким образом они напоминают тебе о сроках?

Мигом позабыв о намерении отредактировать свой рассказ, придать ему реалистичную форму, Аня начала говорить. Вопрос Штерна сыграл роль курка для револьверной пули, и как для пули нет возможности остановиться или свернуть с пути, так история Ани летела стремительно и неудержимо.

Когда она закончила, Штерн с минуту молчал, думал.

- Ну что же, - сказал он наконец. - Всему этому можно найти объяснение. Первая цифра - точнее, вторая после записки - появилась в компьютере, так? Программирование, вирусоподобная программа. Ложечка в кафе, значок в самолете - подкупить официанта, стюардессу... Цифры на зеркале в ванной... Какое-нибудь химическое соединение, трюк вроде школьного опыта... Телевизор. Тут сложнее, надо хитро подключать видеозапись, делать электронный монтаж... Но и это в человеческих силах. Мистики не вижу, и не она меня беспокоит. Плохо то, что все эти забавы довольно дорого стоят и лихо исполнены, лихо... Их автор должен беспрерывно наблюдать за тобой и действовать быстро, изобретательно, умно. Простому шутнику такое не по карману, и слишком сложно для розыгрыша. Ты загородила кому-то дорогу, девочка.

- Дядя Саша, - устало вымолвила Аня, - я не стану спорить, я спора не выдержу. Прошу, вспомни все, что знаешь обо мне, и поверь: тут причастны силы более могущественные, чем деньги, и более изобретательные, чем...

- Ты намекаешь на... Сверхъестественное?

- Я не знаю, что в мире естественно, а что нет. Со мной произошло много всего... Я не ищу глубоких ответов, принимаю как есть... Я рассказала не все... Просто поверь.

Штерн подошел к одному из аквариумов, покормил какое-то вычурное чудище бурым порошком.

- Ладно, - проворчал он. - Ладно. Люди или черти, не все ли равно... Бороться с ними можно, если только выяснить, чего они добиваются. У тебя есть хоть какие-нибудь предположения?

- Миллион. Два миллиона. И не одно не годится.

- Аня, давай рассуждать, как Шерлок Холмс с доктором Ватсоном...

- Нет! - Аня вскочила, подбежала к Штерну, обняла его так порывисто, что остатки рыбьего порошка просыпались на ковер. - Дядя Саша, я не затем приехала... Тут никто и ничего не сможет поделать... Только я сама, наверное... Я приехала за сочувствием, утешением... Поплакать у тебя на груди...

Она и впрямь заплакала, опустив голову на его плечо.

- Аня, Аня, девочка моя дорогая... - Штерн ласково гладил её густые волосы. - Ну, ну, успокойся... Все устроится, увидишь... Хочешь, я подарю тебе красную машину "Феррари"? Тьфу, что я несу...

Сквозь слезы Аня засмеялась.

- Милый дядя Саша... Конечно, я хочу машину. Ярко-красную и быструю-быструю. Только ты подаришь её мне... Как-нибудь потом, ладно? Не обижайся...

Осторожно Штерн отвел Аню к дивану, усадил, сел рядом.

- Эти твои рыбы, - пробормотала она.

- А что с ними такое?

- Чувствуешь себя, как в "Наутилусе" на океанском дне...

Александр Львович расхохотался.

- Пойдем в библиотеку.

- Ну, что ты, я их люблю... По крайней мере, они не давят вековой мудростью, как твои книги.

Покачав головой, Штерн энергично встал.

- У тебя есть ещё девять дней, - сказал он. - Господь Бог создал мир всего за семь...

- Да, - согласилась Аня, - но посмотри на этот мир...

- Гм... Ну, твой дядя Александр Штерн на божеские почести не замахивается, но тоже кое-что умеет. Не лыком шит и не лаптем щи хлебал... Мне нужно поразмыслить.

- Долго?

- Час, полтора. Или меньше.

- Ого! Я думала, речь идет о неделе.

- Куда там! - Штерн прищурил правый глаз. - Нет, Аня, мой персональный в полном смысле слова компьютер считает быстро... Увы, некоторые проблемы в принципе нерешаемы, а другие трудно сдвинуть практически.

- Мой случай - первый.

- Поглядим... А пока не желаешь ли прогуляться по моей картинной галерее? Так давно ты там не была, есть любопытные приобретения... Васильев, Матисс...

Понимая, что отказ жестоко огорчит Александра Львовича, Аня кивнула.

- С огромным удовольствием, дядя Саша...

- Но оставь мне наживку. Не для решения, тут нужны горы информации, а как центр круга. Может быть, ты с кем-то поссорилась?

Аня ответила не сразу.

- Да... Пожалуй... Я поссорилась с одним человеком, порвала с ним...

- И этот человек, - подхватил Штерн, - достаточно богат и мстителен, чтобы...

- Нет... Не думаю. Вообще не думаю, что тут обида, месть... Что-то иное, очень важное, доступное только мне. И знаешь, мне кажется, что я недалека от разгадки. Никакой логики, подсознание... Как во сне, когда ищешь выход из лабиринта. Блуждаешь, блуждаешь, он где-то перед тобой... Какая там во сне логика поможет? Или набредешь на этот выход, или... Или...

- Проснешься, - подсказал Штерн.

Аня и улыбнуться не сумела.

- Мне недостает чего-то главного, - продолжала она. - Неизвестно, чего. Но когда я увижу, я узнаю... Вот хватит ли девяти дней?

- Если твои преследователи всерьез рассчитывают на тебя, - резонно заметил Штерн, - а это более чем вероятно, то по их замыслу, должно хватить... Идем в галерею.

Картинная галерея Александра Штерна представляла собой отдельное здание, пристроенное к левому крылу виллы. Из жилых комнат в галерею можно было попасть и напрямую через коридор - так шли Аня с Александром Львовичем - и через отдельные входы из парка. Двойная застекленная дверь была заключена в подкову черной металлической арки, подобной тем, что устанавливают в аэропортах, но значительно шире и выше.

- Тебе придется снять часы, - предупредил Александр Львович.

- Почему?

- Эта арка, - пояснил Штерн. - Новейшая и абсолютно надежная охранная система... Обладает, к сожалению, мощнейшим магнитным полем, которое испортит твои часы.

- А ты не можешь её выключить?

- Могу, конечно... Спуститься в подвал, отпереть с десяток сейфовых дверей... Не проще ли снять часы?

Пожав плечами, Аня принялась расстегивать ремешок. Она носила большие часы марки "Победа-Россия" с черно-серым циферблатом и серебристой короной - маленьких, дамских часиков она терпеть не могла.

- Когда я пройду под аркой, завоет сирена? - спросила Аня, дергая застрявший хвост ремешка.

- Ничего не завоет. Кое-что кое-где произойдет, но предоставь это мне... Положи часы вот сюда, на эту тумбочку. Будешь возвращаться, возьмешь.

- Я буду возвращаться одна? Ты не зайдешь за мной?

- Я пришлю за тобой. Я иду в кабинет, это далеко, а ноги мои уже не молодые.

- Прости, - Аня поцеловала Штерна в щеку и протянула к тумбочке руку с часами. - Ой! Тут уже есть чьи-то часы.

На крышке тумбочки лежали часы той же марки, что и у Ани - близнецы, только ремешки немного отличались по цвету.

- Ах, да... Молодой человек, по рекомендации моего друга. Он приехал исключительно ради галереи... Чего ты испугалась? Вы там и не встретитесь, наверно.

- Я не испугалась, - сказала Аня.

Она прошла под аркой, оставив позади часы, оставив позади время.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

INNAMORATO(

Программа в этот вечер не нова,

И видел ты её не раз, не два.

Твое рожденье, жизнь и смерть

(Занятно было умереть?)

Припомни, что ещё там есть.

Джим Моррисон,

"Американская молитва"

Пустыня, город-призрак, голая земля

Темная улица наполнена страхом.

Потухшие фонари, вечерние колокола

И мертвые листья на тротуарах.

Черный кот ждет свою колдунью.

Не задерживайся в этом мрачном городе,

Если не хочешь, чтобы твою душу околдовали.

Voivod, "Black City"

1

ОКТЯБРЬ 1983 ГОДА

Дверь открылась... Потом закрылась.

В комнате вспыхнул свет. Андрей снял плащ, проверил наличие воды в электрическом чайнике, сунул вилку в розетку, включил телевизор. Через минуту на черно-белом экране появилась строго и скромно одетая дикторша. Звук был приглушен, и слова просачивались как сквозь ватное одеяло.

- Глубокое удовлетворение вызывает широкий отклик трудовых коллективов страны на призыв Пленума ЦК КПСС, ставшего важной вехой в жизни партии и народа, добиться сверхпланового повышения производительности труда на один процент и дополнительного снижения себестоимости продукции на пять десятых процента. Патриотический подъем, энергия и деловитость, с которыми трудящиеся, партийные, профсоюзные, комсомольские организации взялись за решение этой задачи, вселяют уверенность, что успех будет обеспечен.

Андрей достал с полки распечатанную пачку чая, встряхнул её, дабы убедиться, что она не пуста, сел в кресло, закурил "Приму". Взгляд его рассеянно блуждал по стенам, от руки раскрашенным под кирпич и увешанным портретами Боба Дилана, Элтона Джона, Кэта Стивенса, плакатами групп "Чикаго" и "Роллинг Стоунз". Пластинки, стоявшие возле старенького стереопроигрывателя "Аккорд", также выглядели старыми - потрепанные, подклеенные скотчем конверты. Андрей зачем-то взял диск "Лед Зеппелин", повертел в руках, вернул на место. Программа новостей продолжалась.

- Государственный секретарь США Джордж Шульц направил Пересу де Куэльяру послание, в котором заявил о намерении Соединенных Штатов выйти из ЮНЕСКО. Подобная угроза понадобилась США для того, чтобы поставить свои политические условия. Расчет шефа госдепартамента был на то, что США удастся убрать нынешнее руководство ЮНЕСКО, если оно не откажется от своей независимой политики. Недовольство Вашингтона было вызвано прежде всего тем, что ЮНЕСКО стремится защищать права целых народов...

Чайник зашипел, рапортуя о скорой готовности. Покосившись на него, Андрей Карелин затянулся крепким дымом, встал, подошел к окну. Серые тротуары за стеклом дышали холодом, предвкушали первый снег. Холодно было и в комнате - Андрей оставался в свитере. Резкий свет уличных фонарей добавлял бледности на усталых лицах безрадостных прохожих, населения рабочего района. Андрей отвернулся от окна - в свои двадцать один год он вдосталь насмотрелся на эти унылые лица.

- Сплошь и рядом, - говорила дикторша с телеэкрана, - группы бездомных снимаются с места и устремляются туда, откуда бредут изможденные толпы таких же обездоленных. По поводу этой бессмысленной миграции корреспондент "Дейли Уорлд" Джон Талбат печально шутит, что нынешняя американская администрация подняла страну на ноги.

Плотно задернув штору, Андрей вынул из шкафчика треснувшую чашку, насыпал заварки, налил кипятка до верха, размешал и накрыл чашку тарелкой, чтобы чай настоялся. Потом он повязал косынкой длинные каштановые волосы (падая на лоб, они мешали ему), положил на стол несколько листов чистой бумаги, неторопливо заправил авторучку синими чернилами. Телевизор уже выплескивал новости культуры - последний блок перед спортом и погодой.

- Десятки фильмов, показанных в дни Московского фестиваля, свидетельствовали об одном: кинематограф, будь он разгневанным, эпически масштабным или интимным, лиричным - обретает значение общественного, культурного события лишь при условии, что он затрагивает разум и чувства наших современников, несет в себе социальную зоркость и нравственный пафос...

Андрей повернул ручку громкости до щелчка. Изображение съежилось и погасло. Теперь Андрей был в комнате один, изолированный от внешнего мира. Серьезный, сосредоточенный, он сел за стол, придвинул к себе чистый лист. По обыкновению (или странному суеверию) он не поставил своего имени вверху страницы, написал только название большими неровными буквами.

2

"ДОМ В ОГНЕ.

Дождь лил не переставая. Блестящие в отсветах молний водяные дорожки скатывались по гладкой коже моей куртки, вода струилась за воротник. Вдобавок я почти не разбирал дороги из-за темноты, не сбиться с пути помогали редкие вспышки с ударами грома в кромешном мраке. Только благодаря им я сумел добраться домой. Отпер дверь и включил свет.

И сразу стены одинокой комнаты на ветру сомкнулись вокруг, холодно смотрели пустые глаза с фотографий и репродукций, молчали страницы раскрытых книг, молчали черные динамики магнитофона. Я погасил яркую лампу под потолком и зажег торшер. Мягкое желтое свечение просачивалось из-под пластиковых лент абажура. Так гораздо лучше.

Я снял куртку, и капельки воды засветились золотом. Странно, почему я раньше не замечал удивительной гармонии золотого и черного при неярком электрическом свете? Я повесил куртку на крючок возле двери, вытер мокрые волосы полотенцем, надел сухую рубашку, включил магнитофон. Мигнул зеленый глазок, завертелись катушки. Сквозь шорохи скверной записи послышались звуки рояля. "Я вижу по твоим глазам, что ты лжешь, - пел в тоске высокий мужской голос, голос Элтона Джона. - Ты сошла с ума, если думаешь, что можешь обмануть меня... Я ведь тоже видел этот фильм. О, актеры играли потрясающе! Любовь - только слово, говорили они. Просто слово, и ничего больше, всего лишь слово, зажатое между вымученными улыбками и ледяными взглядами".

Сильный порыв ветра распахнул окно, и шторм ворвался в комнату, с молниями, грохотом, брызгами, водяной пылью. Он срывал картины со стен, книги полетели на пол, крича от ужаса. Я ринулся к окну. Там была тьма, страшный круговорот, где ветер перемешивал в колдовском экстазе Мрак и Ничто, где призраки рождались в слиянии субстанций, в зловещих завываниях, где что-то трещало и хлопало, как выстрелы. Я сражался с рамой, она не поддавалась под напором урагана, а ветер бушевал в моем доме. Он опрокинул торшер, посыпались искры короткого замыкания, и свет погас.

В эту минуту зазвонил телефон. С усилием я захлопнул окно и схватил трубку.

- Алло.

Молчание. Потом незнакомый... Да, незнакомый голос неуверенно произнес:

- Ты не помнишь меня?

- Алло! - кричал я. - Кто это?

- Ты меня не узнаешь?

- Кто ты?

Голос отозвался после долгой паузы.

- Я звоню из Города.

- О, нет...

- Ты не хочешь приехать?

Я швырнул трубку на аппарат. Круговорот темноты и страха продолжался в комнате и без всякого шторма. Я повернулся и бросился вон.

Мой старый автомобиль стоял у крыльца. Как сумасшедший, я рванул дверцу, плюхнулся за руль, крутанул ключ зажигания. Двигатель зарычал. Дальний свет, третья скорость - я гнал машину сквозь сплошной дождь. Все четыре дверцы дребезжали на ухабах.

Когда я проезжал мимо поселка, буря уже стихала, и проявлялась блеклая предрассветная мгла. В ней горели бессмысленные, ненужные огни. Холодной зимней ночью можно с надеждой идти к такому огню, падать и подниматься, замерзать и мечтать о тепле, и добраться наконец до какого-то дежурного фонаря в ночном безлюдье, того огня, из которого черпал силы идти.

Безразличные пятна света усилили мою жажду вырваться из серой мглы. Я давил и давил на акселератор, хотя моя старенькая машина давно достигла предельной скорости. Я вцепился в руль, подгоняемый голосом в телефонной трубке, голосом из прошлого, бестелесным эхом в пустоте.

Еще издали в утреннем мареве я увидел дым. Черным покрывалом он стлался над Городом, поднимался кое-где уродливыми грибами, похожими на атомные.

На окраине Города - бывшего Города! - я остановил машину и медленно пошел вперед среди обугленных руин. Зачем я здесь? Напрасно. Прошло столько лет, этот мир навсегда забыт. О, как весело и зовуще пела тогда беспечная англичанка с магнитофонной ленты! "Не пропусти свой поезд, завтра будет слишком поздно..." И я помчался на вокзал с гордой улыбкой, без чемоданов, почти без денег, с одной только верой. Я не опоздал и покинул Город.

Сколько же лет назад?

А теперь я брел среди развалин некогда счастливого Города. Что случилось здесь? Вот в этом саду дети гонялись за собаками. А тут был дом старого друга. Вот тут, на месте этой дымящейся воронки.

Я шел, загипнотизированный взглядом бездонных провалов, когда-то бывших окнами живых домов. Из пустоты дверных проемов что-то невидимое, огромное вкрадчиво нашептывало: "Поздно... Нет прощения... Те, кого здесь нет, не вернутся..." Несколько раз я подавлял сильнейшее желание кинуться бежать к машине и гнать дальше, дальше, дальше отсюда.

На одной из улиц, возле уцелевшего маленького дома я увидел старика. Он сидел в садике, на скамейке у врытого в землю стола, и читал толстую книгу. Заслышав шаги, он поднял глаза. Я испуганно замер, а он долго всматривался в меня, старик, сгорбленное существо с морщинистым лицом и клоками седых волос.

- Подойди, сынок, - наконец проскрипел он.

Я нерешительно приблизился.

- Ты видишь, - старик с трудом произносил слова. - Смотри. Там - аллея зеленеющих тополей, а вот газоны и клумбы с цветами, и отовсюду льется музыка и смех.

Я огляделся. Мертвые остовы деревьев чернели там, куда указывал старик, и гнетущая тишина висела в воздухе. Старик засмеялся, если так можно назвать его глуховатое карканье.

- Не видишь. Не видишь, потому что не помнишь. Ты из этого города, но ты слишком давно не был здесь. Ты намного моложе меня, сынок, но ты отсутствовал дольше, чем длилась вся моя жизнь.

Он умолк. Спустя две или три тяжких минуты я осмелился спросить:

- Но что тут произошло?

Сморщенный рот старика растянулся, как резиновый, в диком и пугающем подобии улыбки.

- Зима, - тихо сказал он.

- ЧТО?!

- Зима. Она пришла, когда никто не мог помешать, и украла наш счастливый Город. И когда рушились здания и тянулись в мольбах руки умирающих, никто никому не помогал. Теперь ты понимаешь, что случилось? Пойдем, я покажу тебе...

Старик встал, взял палку, служившую ему посохом, и с кряхтением двинулся по круто поднимающейся улице. Я хотел помочь ему, но он с досадой отпихнул мою руку. Мы шли долго. Я старался не смотреть по сторонам - и не мог не смотреть.

Улица оборвалась внезапно. За ней простиралось поле кладбища, где господствовала трагическая симметрия могильных плит. На всех памятниках было высечено одно, всегда одно и то же, только одно слово. Я боялся подойти поближе, чтобы прочесть. Старик недовольно, холодно покосился на меня, схватил за руку и подтащил к ближайшему памятнику. Я инстинктивно прикрыл глаза.

- Здесь хоронили умершую любовь мира, - просипел старик.

Может быть, он сказал что-то совсем другое, и мне лишь послышалось, что он сказал именно это. Я вырвал руку из его цепкой клешни, побежал прочь. Смех старика преследовал меня. Я не знал, куда бегу, только бы подальше от этого кладбища, которое не могло существовать и которое все-таки существовало.

Только когда я наткнулся на дверь дома, остановившую мой бег, я перевел дыхание. Посмотрел на металлическую пластинку с номером, на почтовый ящик, на окна и содрогнулся. Мой дом, мой бывший дом.

Я открыл дверь и вошел. Разрушение ничего не тронуло. Все так же, как я оставил столь давно, в навсегда исчезнувших временах. Книга на столе раскрыта на той странице, которую я не дочитал в последний час перед уходом. Трубка набита недогоревшим табаком. В магнитофон заправлена лента, и картонная коробка от катушки лежит рядом. Та самая запись. "Не пропусти свой поезд, завтра будет слишком поздно".

Я перевел взгляд на стены. Они покрылись трещинами, пустынные стены покинутого дома, и из трещин сочились прозрачные слезы. Мой дом беззвучно плакал. И я в отчаянии поднял кулаки над головой, ударил по стене, снова и снова, пока не забрызгал стену кровью. Потом я вышел на улицу, и когда закрывал дверь, в спину, в мозг врезалось болезненное, молчаливое обвинение в предательстве.

Поодаль валялся труп. Он обгорел до полной неузнаваемости, и все же я не мог отделаться от мысли, что был знаком с этим человеком.

Я не испытывал ни стыда, ни ужаса. Все ощущения, все чувства атрофировались, и я брел к автомобилю, как марионетка, как запрограммированный автомат. Это было хуже всего. Час назад, полчаса назад, десять минут назад мне казалось, что впереди, в той жизни, что ещё будет, есть лишь черное. Теперь и черное исчезло. Осталась нематериальная пропасть, и я низвергался в этот ускользающий туман без всякой надежды ухватиться за что-нибудь, и это не черное, а бессмысленное, бессмысленное... Я не мог рассчитывать даже на то, что в конце падения меня ждет спасительный удар. Туман безграничен. Пусть невозможен возврат к золотому, так кто-нибудь, помоги вернуться хотя бы к черному! Я согласен на все, что угодно, кроме бесконечного падения в серый туман.

Усевшись за руль, я запустил мотор. Чтобы не подвергаться пытке и не проезжать через Город ещё раз, я решил обогнуть руины по бездорожью. Занятый поисками приемлемого пути, я не смотрел в сторону развалин.

Неожиданно машина очутилась на шоссе, которое вело прочь от разрушенного Города. Я развернулся и против воли взглянул назад.

Город был полон жизни. Зеленели тополиные аллеи, газоны, цвели пышные клумбы. В парке наперегонки с детьми носились лохматые собаки. Шли за покупками старушки в ситцевых платьях, не торопясь обсуждали свои старушечьи дела. За распахнутыми окнами домов танцевали юные девушки под неслышную музыку. Что же это? Я сошел с ума?

Нет, просто это совсем другой город. Одержимый стремлением поскорее убраться от скорбных руин, я не оценивал ни скорости, ни расстояния и не заметил, что прошло много времени и машина уже далеко, вдобавок и направление перепутал. Конечно. Этот город я хорошо знаю, он расположен вблизи от моего дома на ветру, и я часто бывал здесь. Чтобы найти последнее доказательство, я посмотрел в противоположную сторону. У горизонта атомным грибом поднимался дым.

Я вышел на дорогу, поднял руку. Возле меня затормозил новенький легковой автомобиль, из окна высунулся водитель.

- Проблемы, старина? Чем могу?

- Нет, нет. Посмотрите туда. Видите ли вы огромный столб дыма на горизонте?

- Где?

- Вон там. Видите? Гигантский столб дыма, похожий на застилающий свет атомный гриб.

Водитель повертел пальцем у виска и дал газ, только пыль взметнулась из-под колес. Я вернулся в машину.

Вскоре я обнаружил, что не в состоянии управлять. Разболелась голова, я чувствовал себя разбитым. Кое-как я дотащился до окраины города, бросил машину на улице и сел в автобус. Кондуктор потребовал оплатить проезд. Я полез в карман, с полминуты ковырялся в кучке мелких монеток, потом протянул их без счета и остолбенел.

Из-за спины кондуктора прямо на меня смотрел один из пассажиров. Его бледное аскетичное лицо с горящими глазами точь-в-точь копировало лицо кондуктора. В ужасе я огляделся. Все пассажиры до одного выглядели совершенно одинаково.

Автобус остановился, и я кинулся прочь - рука кондуктора с билетом повисла в воздухе. За моей спиной раздался удивленный возглас.

В первом попавшемся магазине я вгляделся в зеркало. Мое лицо - это пока мое лицо, ничего общего с теми бесцветными устрашающими масками. Я подошел к прилавку и купил дешевые солнцезащитные очки. Когда я расплачивался, продавщица воззрилась на меня с состраданием.

- Вам нехорошо? У меня есть валидол.

- Спасибо. Все в порядке.

Я надел очки и спешно покинул магазин. Люди на улице, за редкими исключениями, также были одинаковыми. Коричневые светофильтры на моих глазах смягчали мертвенную белизну лиц. Конечно, даже в очках я не мог заставить себя сесть в автобус или трамвай. Поэтому я поймал такси, назвал адрес.

В знакомом дворе я вошел в подъезд, поднялся на шестой этаж и долго давил на кнопку звонка. Дверь открылась лишь тогда, когда я уже собирался уходить.

На пороге стояла девушка лет двадцати с темными короткими волосами и подвижными карими глазами. Она куталась в пуховый платок.

- Кто ты такая? - ошеломленно выдавил я. - Что ты тут делаешь?

Она в изумлении уставилась на меня.

- Что с тобой? Сколько ты выпил?

- Совсем не пил.

- Что это за идиотские очки?

Я сорвал очки, и словно завеса упала с глаз. Я вдруг узнал её, узнал её черты, бывшие когда-то близкими и дорогими. Она не похожа на уличных монстров, у неё свое лицо. Я размахнулся и швырнул очки на каменные ступени лестницы. Легкие, пластмассовые, они не разбились, а смешно запрыгали вниз.

- Извини, - смущенно пробормотал я.

- Да что с тобой? - воскликнула она рассержено и нетерпеливо. - Может, войдешь?

- Да, - сказал я и переступил порог.

В прихожей я стоял у стены с закрытыми глазами, потом без единого слова схватил девушку в объятия, стал целовать, и слезы текли по щекам, подобно каплям сегодняшнего ночного дождя. Я покрывал поцелуями её лицо, шею, руки и плакал, плакал.

Наконец я отпустил её и прошел в комнату, повалился на диван. Я осматривался жадно, как приговоренный к смерти, преследуемый беглец осматривается в единственном убежище, способном подарить жизнь. Стереопроигрыватель, бар, журнальный столик, два кресла, задернутые занавески на окнах. Больше всего я был благодарен ей за эти закрытые занавески, сквозь них проникало так мало вязкости проклятого дня.

- Ты не в себе, - сказала она. - Говоришь, не пил? Выпей.

Из бара она достала бутылку коньяка и два бокала, налила в каждый понемногу, но я взял бутылку и долил себе до края. Выпил залпом, а дальше между нами происходил примерно такой разговор.

- Я ждала тебя вчера. Почему ты не приехал?

- Зачем? Все уже сказано. И потом, я дописывал книгу.

- Закончил?

- Да.

- Когда отправишь в издательство?

- Я её сжег.

- Ты псих.

- Еще бы.

Мы помолчали несколько минут, и я выпил второй бокал коньяка.

- Много пьешь.

- Иногда это необходимо.

- Чепуха.

- Знаешь, я видел сегодня кладбище у развалин старого Города. Где-то там похоронена и наша любовь. Только непонятно, где, все могилы одинаковые.

- Что-то странное ты говоришь.

- Я очень одинок.

- Вот же я, рядом.

- Нет.

- Найди другую. Это лекарство.

- И ещё я видел обгоревший труп... Я, пожалуй, пойду.

- Куда ты пойдешь! Ты уже пьян.

- Хорошо бы.

Я встал и решительно направился к двери. Она пыталась удержать меня, но я отстранил её рукой.

- Будь счастлива.

Хлопнув дверью, я двинулся было к лифту, но меня остановила мысль о том, что в лифте я могу оказаться не один. И я стал спускаться по лестнице, медленно, словно обдумывая каждый шаг.

На улице я подошел к телефону-автомату. Не работает - гудки после второй цифры. Другой автомат, третий... То же самое. Четвертый телефон сжалился надо мной, и я набрал номер.

- Алло, - ответил мне женский голос, столь отличный от голоса той, у которой я только что побывал. Эти две девушки отличались во всем.

- Алло. Это я.

- Здравствуй.

- Можешь приехать ко мне вечером?

- Я очень занята.

- А завтра?

- И завтра.

Я повесил трубку на рычаг. Последний человек, способный меня спасти, отвернулся. Непостижимо, но во мне не было ни разочарования, ни душевной боли. Напротив, появилось какое-то злорадное удовлетворение. Обманывал ли я себя? Не знаю, скорее всего нет.

Не помню, как я добрался до машины. Конечно, не автобусом, ведь мог вернуться кошмар одинаковых бледных лиц. Наверное, пешком. Сел за руль, бездумно переключил скорость, тронулся с места. Начинало темнеть. Мне следовало удивиться, куда подевалась изрядная часть дня, но и удивление не приходило. Зажигались уличные фонари, витрины магазинов и ресторанов, неоновые рекламы. Постепенно, одно за другим, загорались окна квартир. Я вел машину все время по центральным улицам, избегая мрачных переулков, той опасности, которая таилась в их разверстых черных глотках.

За городом, на автостраде я прибавил скорость. Чтобы доехать домой, нужно было миновать новые районы, скопища высотных зданий, построенных довольно далеко от дороги. Я смотрел на эти многоэтажные башни с чувством печального бессилия. Десятки домов, тысячи окон. Может быть, за двойными стеклами одного из них - уют, покой и любовь. Спасение, которого я страстно жажду. Но их слишком много, и машина летит мимо, мимо... Золотые искры окон - безжалостные осколки, впивающиеся в сердце.

Тоска охватила меня. Я стиснул зубы и выжал из машины максимально возможную для неё скорость. Через десять минут конусовидные лучи фар осветили мой дом. Или вернее будет называть это сооружение могилой, где я похоронен заживо?

Моя комната на ветру - я так любил её когда-то! И сейчас не испытывал к ней ненависти. Все что угодно, кроме любви и ненависти - ни того, ни другого не осталось в душе. Какой там цвет в конце моего пути? Золотой, черный, бездонно-серый? Никакого. Вот именно - ничего.

Я погасил фары, вышел из машины. Отпер дверь, шагнул в комнату, повернул выключатель на стене. Картины (их сорвал ветер!) висят на прежних местах, книги (они с шорохом и стуком падали на пол!) валяются на столе в привычном беспорядке. Прекрасно, ничего не случилось - но был телефонный звонок, эта змея выползла из телефона и ужалила меня в мозг.

Все равно. Я подошел к дивану, механически разделся и лег. Кажется, телефон снова трещал, но я уже спал как убитый.

Проснулся я оттого, что как будто ощутил чей-то долгий пристальный взгляд. Открыл глаза и улыбнулся. На краю дивана сидела та, которой я звонил по телефону-автомату, моя последняя и несбывшаяся надежда. Она пришла, она сидела здесь и ласково гладила теперь мое плечо.

- Как ты сюда попала? - спросил я.

Она поцеловала меня с грустной улыбкой.

- Это сон, - сказала она. - Во сне чего только не происходит. Меня тут нет, но какое это имеет значение?

- Сейчас никакого.

- Никогда никакого, - поправила она. - Ты одинок?

- Нет. Я не говорил этого тебе. Я всегда знал, что ты придешь и спасешь меня. Знал с той самой минуты, когда впервые тебя увидел.

- Но это сон.

- Какое это имеет значение?

- Сейчас никакого, - сказала она.

- Никогда никакого, - сказал я.

Мы засмеялись счастливо, как дети.

- У нас много времени, - сказал я.

- Зависит от тебя.

- Разве? Это будет хорошее время.

- Я люблю тебя.

- Я люблю тебя. Только это сон.

- А наяву?

- Всегда люблю тебя. Когда ложусь спать, мысленно желаю тебе спокойной ночи, встаю - доброго утра. Когда пишу новую книгу, пишу для тебя.

- Ты говорил, что пишешь для некоего абстрактного читателя, воображаемого, кто вдалеке, кого, может быть, и нет совсем.

- Я врал.

- Я люблю тебя.

- Во сне. Наяву ненавидишь.

- За что?

- Не знаю.

- Я люблю тебя.

- Хорошо.

Последнее слово я прошептал с полузакрытыми глазами. Потом я поцеловал её, она юркнула под одеяло и прижалась ко мне.

- Ты наркоман.

- Почему?

- Ты со мной во сне, в мечтах. Чем это лучше наркотиков? Транс проходит, реальность остается реальностью. И плюс ко всему тебе ещё будет стыдно.

- Ты говоришь верные и мудрые вещи. В жизни ты не такая.

- Проще?

- Да.

- Конечно. Ведь я - настоящая, живая - и та, какую ты придумал себе, совершенно разные. Еще одна пытка, которой ты добровольно себя подверг.

- По-твоему, я дурак?

- Еще хуже. Ты меня ненавидишь.

- Вранье.

- Нет.

- Иногда мне кажется, что ненавижу. Но это самообман, выдуманный для успокоения. Я люблю тебя.

- Во сне?

- Всегда.

- Ты любишь не меня. Нет, ты не дурак... Ты убийца. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься.

- Тогда в первую очередь я убиваю себя.

- Но другим от этого не легче.

- Какое мне дело до других?

- Наконец-то ты искренен.

- Но я люблю тебя.

- Нет. Тебе хочется так говорить, хочется так думать. А если я скажу тебе всю правду?

- Давай. Все равно это сон.

- Ты хочешь думать, что любишь меня, потому что вбил себе в голову: я для тебя - единственный выход из клетки одиночества. Ты не колеблясь принесешь меня в жертву твоему идолу, маленькому зубастому эго. Ты не только убийца, ты предатель.

- Благодарю за откровенность.

- Но я люблю тебя.

- Почему?

- Потому что это сон.

- А в жизни - нет?

- Нет. Кто может полюбить тебя в жизни? Ты отвратительное создание.

- Некоторые люди уверяли, что любят меня. Они говорили неправду?

- Они надеялись на чудо. Но в наш век с чудесами плоховато.

Она поцеловала меня, посмотрела нежно и печально, выбралась из-под одеяла.

- Уходишь?

- Да.

- Спасибо тебе.

- За что?

- За то, что ты пришла. И ещё за то, что мы поговорили так, словно это был сон. Так лучше.

Она улыбнулась на прощание, тихо прикрыла за собой дверь. Я знал, что это расставание - навсегда, и мне больше никогда не суждено её увидеть. И я знал также, что все ею сказанное - правда. Но как ужасно, мучительно терять её навсегда! Это страшное слово бьет наотмашь. Навсегда. Это значит, что будут бежать, с нами или без нас, минуты, часы, дни, годы, и наши тела никогда более не соприкоснутся. Вся жизнь, будь она исчезающе короткой или долгой, пройдет под леденящим знаком беспощадного слова. Навсегда.

Я встал с дивана, наспех натянул одежду, подсел к столу, достал из ящика лист бумаги, задумался. Что написать, зачем, кому? Какую-нибудь благоглупость вроде "В моей смерти прошу никого не винить?" Да уж кого тут винить.

С усмешкой я скатал бумагу в упругий шарик, подошел к шкафу, вынул прочную веревку. Потом я взобрался на стол, снял с крюка потолочный светильник. Осталось только сделать петлю. Я возился с веревкой минуту, две, три, пока меня не разобрал нервный смех. Тогда я спрыгнул на пол и снова уселся за стол.

Около двух часов я сидел неподвижно, только рука сама выводила каракули на обложке исписанного блокнота. Любил ли я её - ту, что ушла? А ту, кого оставил в городе, в квартире на шестом этаже? Может быть, и вовсе не существует ответа на эти вопросы, а если существует, то скрыт от меня за семью печатями. Или ответом можно считать кладбище за развалинами Города?

Солнце поднялось выше, блики заиграли на никелированном колпачке авторучки. Я бросил ручку на стол, вышел из дома. Старая, помятая, верная машина посмотрела мне в глаза блестящими фарами. Они ярко отражали солнечный свет, несмотря на покрывающие их снизу до центра точки грязевых брызг.

Вновь я отправился в город. Не в мертвый, в живой. Одинаковость людей сегодня не так ранила, как вчера - неужели и к этому можно привыкнуть?! Я притормозил возле дома девушки с темными короткими волосами и большими подвижными карими глазами и почти сразу зло нажал акселератор.

Около дома друга я остановил машину. Взошел на крыльцо, позвонил. Никакого отклика. Я позвонил вторично, потом начал стучать ногами в дверь, сначала громко, потом ещё громче, в конце концов исступленно. Прохожие уже оборачивались, мне грозили неприятности, а я все колотил в дверь.

Я очнулся, только когда вспомнил, где лежит ключ. Друг показал мне маленький тайничок под крыльцом ещё очень давно. "Приходи, когда захочешь, - сказал он, - Когда это будет нужно тебе". Лгать он не умел. Надеялся на чудо? Или не все, что она сказала мне сегодня утром - правда?

Я выудил ключ и отпер дверь. В комнатах стояла сумрачная тишина. Занавески были отодвинуты, солнечные лучи щедрым потоком лились сквозь оконные стекла, а тишина была сумрачной.

На столе белела записка. Я подошел, взял её. Адресована мне.

"Вчера ты видел мертвое тело близ дома, давным-давно покинутого тобой. Теперь ты знаешь, что это был я."

В глазах потемнело. Обычный белый лист бумаги стал сначала красным, огненно-красным с желтизной, потом резко почернел. Я едва не потерял сознание. Несколько секунд, а может, с минуту, я боролся с головокружением в полуобморочном состоянии. Затем встряхнулся, расправил стиснутый в кулаке листок. Это была обычная записка друга жене о будничных делах.

Загремел ключ в дверном замке, послышались энергичные шаги, и в комнату вошел мой друг. С улыбкой он крепко пожал мне руку.

- Привет! Отлично, что заглянул. А я тут замотался... Думал быть дома в часа в три...

- Как! - воскликнул я и посмотрел на часы. Стрелки приближались к пяти. - Это что же... Пять часов вечера?!

Друг внимательно и тревожно вгляделся в мое лицо.

- А сколько должно быть, по-твоему?

- Ну... Немного раньше, - я не стал говорить ему об исчезновении целых часов.

- Ты плохо выглядишь. Ты что, болен?

- Пустяки. Простыл немного. У тебя найдется лучшее лекарство?

- Спирт? Сей момент.

Он принес бутылку. Я налил спирта в стакан, разбавил водой, выпил, налил ещё воды и запил.

- Уф! Спасибо. Знаешь, я, пожалуй, пойду.

- Большой оригинал, - удивился друг. - Ты спирту тяпнуть притащился в такую даль?

- Извини. Время не рассчитал. Действительно думал, меньше.

Пулей я вылетел за дверь, скатился по ступенькам на тротуар, вскочил в машину и укатил. Нет, никак нельзя сейчас показываться на глаза близким людям. Это может кончиться скверно, и для них тоже. "Какое мне дело до других?" - вспомнились мои собственные слова. Было ли это правдой?

Угрожающе загорелся красный глаз светофора. Я свернул в переулок, куда указывала зеленая стрела.

Черно-серые стены домов нависли над машиной, беззащитной, как бумажный фонарик. Я оказался в ущелье. Дома стискивали машину, их тяжесть давила неумолимо. Я включил третью скорость, покрышки завизжали на асфальте. Второй переулок, третий, четвертый, пятый. Лабиринт, из которого нет выхода. Я почти желал, чтобы каменные тиски стен сомкнулись наконец, чтобы прекратилась бессмысленная гонка из пустоты в пустоту. Жестокая усмешка окон провожала мою машину, а она чертила дуги тормозных огней в обреченном переплетении улиц. Нет выхода, нет.

И вдруг я увидел выход - в тупике, перегороженном железной решеткой. Машина рвалась вперед. Мелькнули толстые ржавые прутья, оканчивающиеся высоко вверху остриями пик.

Почему-то я не слышал звука удара, хотя очень хорошо видел. Медленно, очень медленно взмыли осколки фар, смялся гармошкой капот, треснули стекла. Столкновение с решеткой было таким сильным, что задние колеса подпрыгнули на полметра. Я врезался лбом в ветровое стекло над рулевой колонкой.

Совершенно непостижимым образом я почти не пострадал, если не считать рассеченного лба и боли в груди. Уцелеть в такой аварии - редкостная удача, но удача ли это для меня? Я не испытывал судьбу, не искал везения, я искал выхода.

Долго я пытался открыть дверцу, но её заклинило намертво, как и противоположную - пришлось перебираться назад. Уходя, я даже не оглянулся на погибшую машину. По крайней мере, для неё все кончено.

Словно лунатик, без цели и смысла я шаг за шагом брел по переулкам до тех пор, пока до моего слуха не донесся шум транспорта. Я очутился на центральной улице города. Получалось, что я метался по лабиринту, будто загнанный зверь, совсем рядом с ней.

Я прошел мимо здания телеграфа и переговорного пункта междугородной связи. Там за витринами виднелись унылые металлические коробки телефонов. Для кого-то они означали надежду. Эти коробки со скругленными углами многократно отражались в зеркалах и стеклах кабин, образовывали в тысячах световых преломлений бесконечные цепи. Вереницы телефонных аппаратов стремились в небо, пронзали небесный свод, где голубое обращалось в черное. Я помнил ядовитые уколы, летящие стрелы из рокочущих глубин пластмассовых трубок. Это был замкнутый круг: микрофоны впитывали мои слова, они уносились по серебряным линиям проводов и возвращались, пропитанные ядом понимания. Да, другие люди наносили на стрелы яд. Но пускал их я сам.

Телеграф остался позади. Далеко ли я мог уйти пешком? Я сунул руку в карман - на такси денег нет.

Я решил угнать машину, но как назло, подходящей ситуации не подворачивалось. Зато вскоре к дверям универмага подлетел мотоцикл, быстрый, как комета. Мотоциклист снял бело-синий шлем со звездами и молниеносно исчез в магазине. Я не поверил тому, что вижу: он оставил ключ зажигания в замке! Ни один растяпа не бросил бы дорогой мотоцикл с ключом и на полминуты, да видно, сегодня мой день. Я оседлал мотоцикл и дал газ.

Это совсем не то, что автомобиль! Здесь ты не заперт, здесь нельзя лениво откинуться на спинку сиденья и покуривать. В седле мотоцикла ты весь комок мускулов, нервов и обостренного внимания. Именно то, что нужно мне сейчас - все мысли и чувства поглощены самой дорогой, и некогда думать о том, куда и зачем ехать.

Уже через несколько минут я вырвался за городскую черту и свернул на проселок. Стрелка спидометра плясала между цифрами 90 и 100, иногда склонялась к цифре 110. Ревел мотор, ревел ветер в ушах. Я не смотрел под колеса, хотя мог наткнуться на камень или ухаб, смотрел только вперед.

Дорога поднималась в гору, становилась все хуже с каждым километром. Вокруг простирались красноватые каменистые равнины, справа и слева от горы они тянулись до горизонта. Редкий перелесок вблизи дороги не мешал видеть их.

Впереди высился каменный крест, и я направил мотоцикл к нему, а около креста остановился и заглушил мотор.

Дикая местность, и никого возле громадного каменного креста. Тихо шуршал подгоняемый ветром песок. Могут ли тут встретиться люди? Я слез с мотоцикла.

Сзади послышались шаги. Я обернулся.

По дороге медленно шел к кресту очень молодой человек. Он был невероятно худ, даже изможден. Впалые щеки, длинный горбатый нос, грязные спутанные темные волосы ниже плеч. Костюм его состоял из ветхой кожаной куртки и вытертых дырявых джинсов, на шее висел медальон с гравировкой словом "Любовь". Обшарпанная разрисованная гитара болталась на ремне. Лицо этого парня показалась мне странно знакомым, будто я знал его когда-то, но так давно, что уже ни за что не вспомнить.

Он застыл на месте и молча разглядывал меня, потом нерешительно спросил :

- Брат, нет ли глотка воды?

Я покачал головой, но затем пошарил в рундуке мотоцикла и нашел там плоскую стеклянную флягу из-под коньяка с прозрачной жидкостью. Попробовал - вода. Я протянул флягу парню. Он жадно выпил половину, вернул флягу и сказал :

- Спасибо. Как тебя занесло в эдакую глушь?

Я не придумал ответа, но он, очевидно, никакого ответа и не ждал. Снял с плеча ремень гитары, опустился на круглый камень.

- Куда ведет эта дорога? - спросил я.

- Никуда, - быстро произнес он. - Дальше некуда. Это кольцевая дорога, и куда бы ты ни поехал, все равно вернешься к этому кресту.

- Но я приехал из города.

- Из какого города?

- Оттуда, - я показал рукой.

- Там нет города. Хотя верно, город был. Но он давно разрушен.

Я содрогнулся.

- Давно разрушен?!

- Много лет назад. Не знаю, брат, как ты сюда попал, но просто так сюда не попадают. Это ведь не только кольцевая дорога, это Кольцо Времени. Чем ты провинился перед Временем, брат?

Я промямлил что-то невразумительное, а он пристально изучал меня. Появилось ощущение, что он знает ответы на все свои вопросы. Но кто он, этот хиппи с ободранной гитарой?

Он начал перебирать струны, и постепенно из разбросанных аккордов возникла мелодия удивительной чистоты. Он запел. Он пел высоким, чуть дрожащим голосом, затаенная печаль крылась в его песне, печаль, порой срывающаяся в безысходную тоску. Он пел об умершей музыке и несбыточной мечте, которая воплощается в реальность здесь и сейчас, пока он поет, и которая угаснет вместе с песней. Он пел о том, как синее небо становится черным и меркнут одни звезды, чтобы зажглись другие. Я опустил голову, оперся о руль мотоцикла. Мне казалось, что я вот-вот разгадаю загадку, память подскажет мне, кто он такой и где мы встречались раньше. Но воспоминание снова и снова ускользало.

Песня кончилась. Солнечный диск коснулся горизонта, в небе загорелась первая бледная звезда.

- Истинная любовь рождается в небесах, - тихо промолвил парень с гитарой. - Хочешь, я скажу, чего тебе не хватает, почему ты бежал из дома в разрушенном городе, а сейчас бежишь из дома на ветру?

Я провел рукой по лицу, точно пытаясь стереть пелену. Он продолжал говорить.

- Да, тебе недостает любви, той самой, что рождается в небесах, да, ты расплачиваешься за совершенное тобой зло. Но все это лишь оболочка истины, сама истина глубже. Откровенность - вот слово.

До белизны я сжал кулаки, посмотрел прямо ему в лицо.

- Вот источник твоего страдания, - говорил он. - У тебя нет, никогда не было и не будет человека, с которым ты мог бы быть откровенным. Ты никому не сможешь открыть всего, и это всегда останется капсулой со смертельным ядом. Капсула растворяется медленно, но теперь она почти растворилась, и скоро яд хлынет в твой мозг изнутри. Ты обречен.

Я смотрел на него в страхе. На фоне быстро темнеющего неба и красного диска солнца его силуэт представлялся мне сумрачной ипостасью самого карающего Времени. Но кто же, кто же он, сумевший найти зерно истины, которое я так тщательно и заботливо прятал от себя? Как он прозорлив, как беспощаден!

- Но у тебя есть выход, - сказал он с жесткой улыбкой. - Ты можешь быть откровенным со мной.

- Нет! - в ужасе закричал я. - Нет! Я узнал тебя! Нет!

Я вскочил в седло мотоцикла, трясущейся рукой повернул ключ.

- Догадался? - его улыбка превратилась в издевательскую усмешку. Правильно. Я - это ты, на несколько лет раньше.

- Будь ты проклят, - простонал я и крутанул ручку газа. Мотоцикл дернулся вперед так, что я едва не вылетел из седла.

- Куда ты, псих! - кричал он вслед. - Из Кольца Времени не вырваться, от себя убежать не удастся!

Но я уже мчался вниз с горы, дальше и дальше от каменного креста. Луч фары то уносился в темноту надвигающейся ночи, то упирался в дорожную пыль. Я не сворачивал с дороги, но сама дорога шла по кругу, и вскоре я неизбежно должен был снова оказаться у креста. Я стиснул зубы и в мрачном отрешении гнал мотоцикл. Будь что будет, выбора нет.

Однако вместо огромного давящего креста я увидел всполохи городских реклам. С необычайным облегчением, словно позабыв о капсуле с ядом, я ворвался на улицы города. Но капсула существовала, и каждое малое приближение к истине разъедало её оболочку, ставшую уже слишком тонкой. А в тот момент, когда я узнаю все, я умру.

Я поехал к другу. Окна его дома мягко, уютно светились. Я постучал в окно, потом в дверь, подождал. Из комнаты доносилась музыка - наверное, стук не слышен внутри. Я толкнул дверь, оказавшуюся незапертой, и вошел.

Я застал знакомый, милый сердцу беспорядок. Друг сидел в кресле, а у его ног расположилась на ковре юная голубоглазая блондинка - его жена. Стереосистема воспроизводила тягучий блюз. На полу и на диване валялись пластинки в конвертах и без них, раскрытые музыкальные каталоги и альбомы. На журнальном столике неярко горела лампа под желтым абажуром, возле неё лежал маленький кассетный магнитофон.

Невидимый для обитателей дома, я стоял в полутемной прихожей. На мгновение вспыхнуло острое желание повернуться и уйти, но вместо того я шагнул из тени на свет.

Мне искренне обрадовались. После шумных приветствий я выбрал кресло подальше от лампы. Нет, я не напрасно пришел сюда. Мои друзья, два счастливых человека, действительно были мне рады на своем островке в ревущем холодном море рационалистичного города. И я почувствовал себя согретым у костра...

Мы болтали о музыке и слушали новые пластинки, которые друг достал вчера. Так продолжалось до тех пор, пока слова очередного блюза не хлестнули больно по моим обнаженным нервам. Пела негритянка, низко и хрипло. "Приходи, если тебе одиноко, приходи, если тебе грустно. Расскажи мне обо всем. Я пойму тебя, как никто другой, возьму тебя за руку, и вместе мы вернемся во вчерашний день".

Друг заметил перемену в моем лице.

- Что случилось? - озабоченно спросил он.

Я криво улыбнулся, попросил лист бумаги, ручку, нацарапал несколько строчек, протянул ему.

Вот что я написал.

"Я внезапно открыл, что Земля - это шар,

И что все возвратится на круги своя,

И что будь то случайность, проклятие, дар

Каждый день оборот совершает Земля.

А на круглом столе светит круглый бокал,

Здесь ещё не сегодня, но уже не вчера.

Я от жесткости круга безмерно устал,

Я устал уставать, дожидаясь утра.

А ведь плоской считалась когда-то Земля,

Жаль, что те времена безвозвратно прошли...

Лишь тогда круг не сковывал путь корабля,

Были счастливы люди в мире плоской Земли."

Друг долго смотрел на листок, потом передал его жене. Она прочла, взглянула на меня с любопытством.

- Пойду, - сказал я и встал.

- Уже? - удивился друг.

- Да, пора. Оболочка капсулы до предела истончилась.

- Какой капсулы?

Я наклонился к нему.

- Видишь ли, полностью откровенным я не могу быть даже с тобой. Самое большее, написать туманные стихи...

Я пожал ему руку, поцеловал в щеку его жену и направился к двери. В прихожей я обернулся. Волна зависти захлестывала меня. Нет, я завидовал не любви, не гармонии, не уюту. Я завидовал их откровенности.

На темной улице я обернулся снова, прощаясь со счастливым домом. Вот и все. Пора возвращаться к себе, возвращаться в одинокую комнату на ветру.

О мотоцикле я и не вспомнил. Сейчас нужно идти пешком. Мой дом далеко, но я пойду пешком.

Было холодно, дул пронизывающий ветер. Я поднял воротник и брел по улице, сгорбившись. Редкие машины проносились мимо, обливали меня золотом фар. Должно быть, водителям я казался фигурой без лица.

Я не избегал ни центральных улиц, ни кромешного мрака переулков - мне было все равно. Отчаяние, ужас, смятение - все прошло, все теперь позади. Остался лишь великий покой. И я благодарил сам не знаю кого за этот покой, за то, что он есть у меня.

Ветер усиливался. Я растворялся в ночи, сливался с тьмой, терял ощущение реальности, терял свое живое тело, будто нет и никогда не было меня, а есть шум ветра и молчание огромного мира. Капсула распалась, и яд разливался в мозгу, как долгожданный бальзам успокоения. Это не равнодушие, не безразличие ко всему на свете. Это просто единение - я без остатка растворился во Вселенной.

Навсегда в прошлом золотое, черное и серое, нет больше никаких красок, а только бесцветное ничто - не зловещее, не пугающее, спокойное.

Много часов спустя я вышел на последний отрезок лесной дороги, ведущей к дому на ветру. Да, я шел к своему одинокому дому, возвращался туда, куда нет возврата. Что это - бессмысленная попытка превозмочь действие яда, воспротивиться покою, повернуть Время? Снова возродилась в сердце смутная тревога, и она нарастала тем сильнее, чем ближе я подходил к дому. Разгоралась небесное зарево, но ведь ещё рано для рассвета...

Когда лес кончился, с вершины невысокого холма я увидел то, что прогнало тревогу прочь.

Дом на ветру пылал. Языки пламени исторгали в черное небо снопы искр, огонь выл, как раненый зверь. Дом полыхал, как поленница сухих дров, как подожженный мальчишками спичечный коробок. Судьба снова оказалась на моей стороне. Ей было угодно поставить точку.

Долго я смотрел на ревущее пламя, пожирающее мой дом. Все-таки, все-таки последние минуты, вопреки всему, будут счастливыми.

Я улыбался. С этой улыбкой, когда горечь яда заполнила все мое существо, я вошел в пламенеющий дом на ветру."

3

МАЙ 1990 ГОДА

Андрей Карелин перешагнул порог редакторского кабинета с внутренним трепетом. Еще бы, первая встреча с человеком, способным серьезно повлиять на его писательскую будущность! До того были рассказы, пьесы, их читали какие-то люди, высказывали какие-то мнения... Пара маленьких рассказиков, написанных под Гоффредо Паризе, появилась в студенческой многотиражке - и только. Теперь же Андрея пригласил главный редактор альманаха фантастики, детективов и приключений "Зеркало воображения" Виталий Борисович Свиридов пригласил для обсуждения пятисотстраничного романа "Неоновые Псы", рукопись которого Андрей отправил в местное издательство "Гамма" полмесяца назад.

Андрей представился. Редактор выскочил из-за стола - длинный, тощий, с острым кадыком на цыплячьей шее, пышной шевелюрой и в тяжелых, никак не идущих к его тонкому лицу очках - подбежал, затряс в пожатии руку Андрея.

- Свиридов, Виталий Борисович... Это со мной вы разговаривали по телефону, Андрей Константинович... Прошу вас, прошу... Садитесь.

Хилый колченогий стул, куда уселся Андрей, жалобно взвизгнул и едва не развалился, но устоял.

- Я думал, - сказал Андрей с неопределенной интонацией, - что мой роман не понравился. Я ждал звонка, но вот решил позвонить сам.

- Андрей Константинович! - редактор всплеснул руками. - Я вашу книгу сразу прочел, за полтора дня. Да вот беда, моя проклятая рассеянность потерял ваше сопроводительное письмо с координатами. Искал вас через справочную, знакомых расспрашивал... Все равно бы я вас нашел, и очень скоро.

Он вернулся за стол, заваленный тоннами бумаг. Из-за стекол очков он рассматривал Андрея с нескрываемым интересом, не холодно-академическим, а живым, исполненным симпатии.

- Итак, ваша книга... Будем печатать, сомнений нет. Она выйдет уже в ближайшем выпуске "Зеркала воображения", - редактор тараторил так быстро, что Андрей не всегда понимал слова сразу. - Вот только как её анонсировать? Необычный жанр... Пожалуй, это ближе всего к психологическому триллеру, но определение "триллер" у нас как-то пока не привилось.

- Поставьте просто "роман", - предложил Андрей.

- Просто "роман", да? - Свиридов хмыкнул. - А что, это выход... Не придерешься... Нам понадобится ваша фотография и биографические сведения дадим в газете, вместе с фрагментом "Неоновых Псов".

- Да, понятно... Но, Виталий Борисович, это все об издании... А как вам сама книга? Что вы о ней думаете?

Свиридов достал из ящика стола распечатанную пачку "Мальборо", протянул Андрею. Тот взял сигарету, они закурили.

- Что думаю? - переспросил Свиридов. - Странная книга. Странная и очень хорошая. В ней несколько уровней, это редко встречается. Обычно или сюжет, или идея, или поэзия, или философия. Вот знаете, недавно принес мне рукопись один молодой автор. Там было полно метких наблюдений, умных рассуждений, психологии... А я её отклонил, потому что автор не умеет строить увлекательный сюжет. Так он сделал большие глаза - некогда мне, мол, пустяками заниматься. Ну, может быть, я зарезал нового Марселя Пруста, но у меня альманах фантастики и приключений... И редакторское мышление соответствующее. Вот вы - мой автор, и я могу сделать для вас многое. Кстати, вы где-нибудь работаете официально? Есть у вас, так сказать, государева служба?

- Нет, - признался Андрей. - Была, но выгнали за прогулы.

- Значит, вы бедствуете?

- Проедаю выходное пособие.

- Ага. Ну, этому горю нетрудно помочь. Я предлагаю вам издательский договор. Вы пишете для меня три книги в год, а я кроме гонораров выплачиваю вам ежемесячное содержание. Как?

- Заманчиво, - Андрей тряхнул сигаретой над пепельницей. - И я передаю вам все авторские права...

- Конечно. А что же вы хотите? О, я понимаю, вам не хочется связывать себя со скромным издательством в родном городе, вы метите в Москву... Но не так-то это все просто, Андрей Константинович, с книгами вашего жанра. Ладно, заберите у меня "Неоновых псов". И будете с ними год мучиться, если вообще пробьетесь. А я издам их в своем альманахе, потом сам отвезу в Москву. Я знаю все входы и выходы, а вы их не знаете. Через полгода "Неоновые Псы" выйдут в столице. Заработаю я на этом? Да, заработаю, я не столь богат, чтобы быть альтруистом и меценатом. Но и вы получите гарантированные деньги, а главное - создадите себе имя.

- Я должен подумать, - неуверенно произнес Андрей.

- Думайте, сколько хотите! Я вас не тороплю, правда, сама жизнь торопит. К общему договору мы вернемся позже, а вот судьбу "Псов" нужно решить сейчас, если мы хотим успеть к ближайшему выпуску. Уступаете мне бессрочные исключительные права? Тогда вы сию секунду получите аванс.

У Андрея голова шла кругом от такого напора... И от всей ситуации. Он никому не известен, написал первую большую книгу, и разумеется, никто никогда не вел с ним подобных разговоров. И деньги нужны, ох как нужны. Он слукавил, сказав редактору, что проедает выходное пособие. Давно проел и теперь существует лишь благодаря поддержке друга, Игоря Филатова, который и сам не миллионер.

- Согласен, - сказал он. - Бессрочные исключительные права на "Неоновых Псов", а дальше посмотрим.

Свиридов тут же полез в сейф и вручил Андрею толстую пачку денег.

- Эти деньги ждали вас, - сообщил он с удовлетворенной улыбкой. - За этот аванс расписываться нигде не надо. И вам хлопот меньше с подоходным налогом, и нам... Теперь продиктуйте мне ваш адрес и телефон. Я пришлю вам с курьером договор на "Псов" и проект большого договора. Почитаете, обдумаете... Вносите какие угодно изменения, обсудим.

Ошеломленно Андрей смотрел на деньги. Главное место в его мыслях занимали не успех и перспективы, а то, что теперь он сможет расплатиться с Филатовым. Он назвал адрес и телефон, которые Свиридов записал в ежедневнике.

- Виталий Борисович, - проговорил он следом за тем, - а почему вы с ходу предложили мне большой договор? Вам понравились "Неоновые Псы", но это не значит, что и вторая книга будет похожа на первую, и так далее.

- Собираетесь сменить жанр?

- Пока нет. Мне очень интересно работать именно в этом жанре, есть замыслы... Но все может быть. А если мне взбредет в голову написать что-нибудь эдакое... Бытовое?

Редактор зазразительно рассмеялся.

- Бытовое - это не ко мне. Но вы же сами сказали, что есть замыслы. Я верю в вас. Если все время осторожничать, то много не проиграешь... Но и не выиграешь.

- Спасибо, - искренне поблагодарил Андрей.

- За что?

- За веру. И за аванс, конечно.

- Ни за то, ни за другое благодарностей не принимаю. Это ваша заслуга, а не моя.

- Надеюсь, - мысли Андрея приняли иное направление, - вы не собираетесь что-то кардинально менять в тексте "Неоновых Псов".

Склонив голову к плечу, Свиридов задумчиво постучал пальцами по картонной папке.

- Видите ли... Ну, вот та сцена, где героя преследуют на заброшенном заводе... Двадцать страниц! У вас есть видеомагнитофон?

- Нет.

- И вы не смотрите американских боевиков?

- Почему, смотрю иногда у друзей... И наша телекомпания балует.

- Тогда вы, наверное, обратили внимание. Завод - в каждом втором боевике.

- Гм... Да.

- Или вот сцена на вилле, где журналист сжигает доллары. Она кажется мне надуманной.

- Но без неё непонятен финал.

- Да будет вам! Вполне понятен. Или вот еще. Когда герой проникает в контору этой таинственной фирмы, как ее...

- "Возрождение", - подсказал Андрей.

- Да, "Возрождение". Почему он пошел сам, он что - сыщик или взломщик? Не логичнее ли было бы для него доверить эту миссию кому-то другому?

- Но кому?

- Да кому угодно. Можно ввести второстепенного эпизодического персонажа, который, например, чем-то обязан герою... В общем, перед публикацией я пришлю вам текст, оцените мой редакторский произвол. Я понимаю, как болезненно автор воспринимает любое вмешательство... Но посмотрите непредвзято. Наша совместная задача - сделать так, чтобы книга стала лучше. Если уж совсем вам не понравятся мои варианты - ну, выбросите, вернете свои, либо придумаете другие. Но насчет завода я настоятельно советую - или убрать, или сократить максимально.

- Возможно, я так и поступлю, - обтекаемо высказался Андрей, но про себя уже решил, что исключит сцену на заводе, вернее, заменит её какой-нибудь другой. Он выписывал её любовно и тщательно (отчасти потому она и получилась такой длинной), а её очевидной банальности не заметил. Увлекшись одним, он порой упускал из вида другое, не менее важное, а сейчас вдруг отчетливо понял, как не хватает ему иногда взгляда со стороны. Не менторства досужего критика, а взгляда человека, так же заинтересованного в творческой полноценности книги, как и он. Впрочем, писательская профессия одинока по определению - кроме случаев соавторства, но то отдельная статья.

Они беседовали ещё минут двадцать: о "Неоновых Псах", о собственных давних попытках Свиридова писать книги, о современной фантастической и детективной литературе и об альманахе "Зеркало воображения". Редактор намекнул, что неплохо бы получить от Андрея продолжение "Неоновых Псов". Андрей вежливо ответил, что пока продолжения не замышляет, а там как знать, как знать...

Расстались они тепло. Свиридов снова стискивал руку Андрея, теперь уже на прощание, с неожиданной в его тщедушном теле силой.

Издательство "Гамма" располагалось кварталах в десяти от дома Андрея Карелина, но он не сел в автобус и не остановил такси. Он шагал по тротуару в бодрящих волнах майской прохлады, ощущая в кармане приятную тяжесть пачки денег. Эйфория новых надежд переполняла его. Его книга, его первая книга была встречена с распростертыми объятиями и будет издана! Конец нищете, конец туманному статусу темной лошадки. Андрей вспомнил песню Гарланда Джеффриса под названием "Писатель-призрак". Это уже не про него, он больше не писатель-призрак! Правда, в песне подразумевался литератор, тайно сочиняющий за именитую бездарь, но Андрей вкладывал в это сочетание совсем иной, более близкий ему, почти буквальный смысл.

Краем глаза Андрей увидел желтое пятнышко, пляшущее у стены. Это была кувыркающаяся на ветру лимонная бабочка, и Андрей удивился. Бывают ли бабочки так рано в мае? А если и бывают, как она попала в бетонное сердце города?

Против ветра бабочка подлетела ближе и упала на рукав куртки Андрея. С превеликой осторожностью он ухватился пальцами за хрупкое крылышко, чтобы выпустить бабочку - стряхнуть её с рукава не получалось, не идти же ради неё с вытянутой рукой... А иначе есть риск растереть её в порошок о карман куртки.

Он удивился вторично, теперь гораздо сильнее. Под пальцами он почувствовал не тончайшее, трепещущее живое крыло, покрытое слоем нежной пыльцы, а нечто вроде довольно плотной ткани. Что это - искусственная бабочка? Какая-то игрушка, выброшенная из окна сквозняком? Тогда как же она держится за куртку?

Чтобы рассмотреть бабочку лучше, он поднес её к лицу, но тут она забилась, и Андрей в растерянности отпустил крыло. Бабочка заложила изящный вираж, обогнула Андрея по дуге и запорхала над разноцветными крышами автомобилей. Она удалялась; потом превратилась в желтую точку; потом исчезла.

Андрей не двигался, пока с ним не столкнулась толстая спешащая тетка в синем спортивном костюме.

- Эй! Стоит тут, рот разинул... Пьяный, что ли?

Повернувшись, Андрей отправился дальше. На углу он оглянулся и снова посмотрел туда, где пропала лимонная бабочка.

4

ЯНВАРЬ 1991 ГОДА

Огонь весело гудел в печке, смолистые дрова потрескивали и стреляли. Вчера снег падал весь день, и сегодня вокруг дачного домика выросли пушистые сугробы, свежие и нетронутые, как в стране Санта Клауса на заграничных рождественских открытках. Не было ни жгучего мороза, ни ветра такая погода держалась с конца декабря и вызывала ностальгические воспоминания о новогодних праздниках детства.

Андрей в толстом сером свитере и джинсах вышел на заснеженную веранду - сложенные у печки дрова кончались, и пора было подумать о возобновлении запаса. Он ловко подхватил топор, с удовольствием ощущая в ладони гладкое дерево рукояти, спустился по трем скрипучим ступенькам. Здесь возле верстака валялись живописной горкой напиленные утром чурбачки, теперь их требовалось расколоть и перетаскать в дом. Эта нехитрая работа доставляла Андрею физическую радость. Он махал топором значительно дольше, чем было необходимо для приготовления ночного резерва дров.

Когда он немного устал - но эта усталость, томное нытье мускулов, тоже была приятна - он отставил топор, зачерпнул полную горсть снега и со смехом растер сильно раскрасневшееся, разгоряченное лицо. Потом он принялся переносить дрова в дом.

Андрей Карелин жил на даче вторую неделю, он приехал сюда сразу после наступления нового года и не намеревался возвращаться в город даже в день своего рождения - пятнадцатого января, когда ему должно было исполниться двадцать девять лет. Мелкие бытовые неудобства с лихвой компенсировались продуктивным творческим уединением и этими снегами вокруг... Да и какие там неудобства. Разве это мешает новой книге - всласть порубить дрова на легком морозце или сбегать на лыжах в поселковый магазин за пару километров? Наоборот, маленький допинг первобытных радостей.

Подбросив дровец в печку, Андрей закрыл заслонку и уселся в старое, очень уютное кресло у некрашеного деревянного стола. Он взял несколько исписанных листов, устроил их на коленях. С карандашом в руке он стал просматривать законченную сегодня утром главу.

Новая книга, "Ученик Нострадамуса", была обещана Свиридову, который не так давно опубликовал "Неоновых Псов" в своем альманахе. Невеликий тираж "Зеркала воображения", распространявшийся лишь в пределах одной области, не позволял надеяться на то, что книга прозвучит, однако Свиридов согласно известному замыслу действовал и в Москве. Крупное столичное издательство готовило выпуск "Неоновых Псов", и прожженные московские редакторы в унисон предвещали большой успех.

Андрей так и не подписал долгосрочного договора со Свиридовым, предпочтя сохранить независимость. Они сошлись на опционе, то есть преимущественном праве издательства "Гамма" приобретать рукописи Андрея для разовой публикации. При этом Андрей владел авторскими правами и был волен в дальнейшем поступать со своими книгами, как ему угодно.

Он сделал всего с десяток незначительных пометок в начале главы, но середину искромсал основательно, а завершающая часть ему теперь совсем не понравилась, и он решил переделать её целиком. Снова накормив жадную печку, Андрей водрузил на неё остывший чайник и перебрался в другую комнату, где стоял его письменный стол (потому он и называл эту комнату кабинетом). Он сдвинул в сторону все блокноты, листы, клочки и обрывки бумаги с набросками и предварительными заметками, расположился за столом, начал быстро писать. Работа постепенно так увлекла его, что даже когда изрядно стемнело, он не отрывался и на секунду, нужную для включения настольной лампы.

В конце концов, разумеется, лампу пришлось-таки включить, но это произошло после того, как Андрей расправился с трудным эпизодом и вдобавок почти перестал различать строчки на бумаге. Он откинулся на спинку стула, вытянул затекшие ноги, закурил "Приму". Сейчас он мог позволить себе сигареты подороже, но не изменил пристрастию к любимой марке.

Чайник совершенно выкипел, чего и следовало ожидать, но Андрей обнаружил это с комичным изумлением, когда вышел из кабинета налить чайку. При помощи мокрой тряпки он убрал чайник на керамическую подставку, а вместо него взгромоздил на печку другой, внушительного размера и доверху полный. Так как после этого он вернулся к работе, второму чайнику могла грозить судьба первого. Спасло второй чайник то, что теперь Андрей неторопливо расставлял акценты в более ясном для него эпизоде.

Около полуночи он подумал, что на сегодня хватит. Все равно нельзя эффективно работать дольше определенного времени - высокое напряжение падает, внимание угасает, необязательные ошибки вызывают раздраженную реакцию, и все тонет в приливе эмоционального негатива.

Спать не хотелось. Несмотря на свежий воздух и физические разминки, Андрей всегда ложился очень поздно, под утро - не в последнюю очередь из-за хронического интеллектуального переутомления. Говоря проще, ему не давали уснуть образы и события книги, продолжающие жить своей жизнью и тогда, когда авторучка отложена и готовые листы собраны в аккуратную стопку.

Чтобы дать глазам отдохнуть, Андрей выключил лампу. Сначала в комнате как будто воцарился полный мрак, но минута за минутой мягкий лунный свет отвоевывал территорию - так это выглядело, хотя на самом деле приспосабливалось зрение. Тени стола и стульев, тумбочки, шкафа, этажерок образовывали причудливые сочетания на полу, бархатно светящемся под лучами луны. Андрей подошел к окну. Синевато-серебристые сугробы под звездным небом, ничего, кроме сугробов... Шапки снега покрыли столбики заборов, летние столы и скамейки на соседних дачах, низкие сарайчики, поленницы, кучи песка, укутанные на зиму кусты роз - снег, снег везде, куда ни посмотри.

Андрей сделал шаг назад, отходя от окна, и что-то остановило его, какое-то трудноуловимое изменение в ровном потоке лунного света. На мгновение этот свет померк, точно между Луной и Землей промчалась гигантская полупрозрачная тень, неведомое порождение мрака, а потом утратил серебристую теплоту, наливаясь холодно-лиловым оттенком. Невольно вспоминались байки о летающих тарелках и прочей чертовщине. Бабушкины сказки, но... Как знать, а вдруг этой лунной полночью Андрей увидит что-то подобное?

Быстрым шагом Андрей вышел из комнаты на веранду. Замеченное им изменение, которое раньше ещё можно было списать на последствия усталости глаз, здесь было очевидным. Льющийся с небес лиловый свет никак не походил на лунный. Мертвенное свечение заливало снега, зажигало в сугробах фиолетовые искры и в то же время странным образом не рассеивало тьму - это был свет, не то свободно уживающийся с темнотой, не то сам её создающий.

- Что такое, - прошептал Андрей, вцепившись в деревянные перила, ограждающие веранду. - Что...

Он услышал звук. Свист ветра, вой метели - а вокруг абсолютный штиль! Эта вьюга не могла даже бушевать где-то вдали, завывания слышались рядом, будто неощутимый ветер сдувал холмики сугробов прямо под верандой, у ног Андрея.

Потом в акустическую картину вьюги ворвался новый звук. Он был коротким, как промельк молнии, но очень отчетливым - возглас на незнакомом Андрею языке, возможно, на немецком. Хотя смысл восклицания остался непонятным, интонация говорила о том, что это ругательство. Причем не просто ругательство, а такое, какое может произнести человек в момент торжества или внезапного озарения - вроде знаменитого "Ай да Пушкин, ай да сукин сын!"

Далеко впереди, за тремя или четырьмя заборами близлежащих дач, на устилающем какую-то крышу снегу загорелись и тут же погасли прерывистые фиолетовые линии. Как показалось Андрею, они составляли надпись или во всяком случае были похожи на буквы. Случайно или нет, но первая извилистая линия напоминала латинскую букву S, а последняя распадалась на две черты, состыкованные наподобие буквы Т. Однако Андрей видел эти линии слишком недолго... Была ли это надпись (и как она могла появиться?!) или замысловатая игра света и теней?

Но то, что произошло в следующую секунду, наверное не относилось к оптическим или ещё каким-то иллюзиям. Из воздуха, ниоткуда, вылетел маленький, тускло блестящий предмет, словно брошенный чьей-то невидимой рукой. Он со стуком ударился о стену дома и отскочил в снег, покрывающий пол веранды неровным слоем - тоньше у стен, толще у перил.

И с этим сухим, жестким стуком возвратился обыденный мир. Исчез вой метели, как в динамике резко выключенного радиоприемника, и луна светила так, как ей и полагается испокон века.

Андрей поднял голову к луне и неожиданно ощутил себя крошечным и беззащитным. Сверху на него глядел Космос, безглазый, огромный, и что-то неотвратимо враждебное дышало там, за пределами звездной панорамы.

Ощущение беспомощности перед этим чудовищным нечто было столь внезапным и сильным, что у Андрея закружилась голова. Он отступил от перил, опустился на колени. Так он стоял, наверное, с минуту, потом начал шарить руками в снегу, там, куда упал блестящий предмет.

Просеивая снег сквозь пальцы, он вскоре нашел то, что искал. Вернулся в кабинет, зажег лампу, сел за стол и положил находку перед собой на белый лист бумаги.

Электрический свет из-под абажура в упор бил по желтому кружку старинной золотой монеты, истертой до того, что трудно было разобрать детали изображений и надписи на ней. Ее край был также стерт, исцарапан, но по-другому, и характер этих повреждений наводил на мысль, что монетой пытались проводить борозды в твердом камне, рисовать или писать на нем.

Старинная золотая монета. Брошенная монета, а здесь по крайней мере на километр вокруг нет не только ни одного человека, но и вообще ни одного живого существа. Разве что редкие белки, птицы... Не могла ли птица уронить эту монету? Сорока, например, их привлекает металлический блеск. Где-то нашла или стащила, и вот... Но во-первых, едва ли это случилось бы ночью; во-вторых, предмет, выпущенный из птичьего клюва, падает вертикально вниз, а не летит параллельно земле. В-третьих, лиловый свет, в-четвертых, вьюга, в-пятых, немецкое восторженное проклятье... Андрей мог бы продолжать перечень, пристегнуть к нему и шестое, и седьмое, и восьмое, и так далее, но в том просто не было нужды. Без всяких дополнительных аргументов он знал, что монета не имеет отношения ни к птицам, ни к людям привычного мира, ни к чему такому, что поддается объяснению в рамках здравого смысла. А к тому страшному, что глянуло на него из космических глубин? Возможно. Очень может быть.

В эту ночь Андрей так и не лег спать.

5

ИЮЛЬ 1991 ГОДА

МОСКВА, ГОСТИНИЦА "ЮНОСТЬ"

- Да, - сказал Андрей в телефонную трубку, - да, я буду вовремя, в двадцать два часа. Да, я помню, что эфир в двадцать три... Я, наверное, пойду не первым? Конечно... Спасибо... До свидания.

Закончив разговор с режиссером телепрограммы, Андрей отправился в ванную, чтобы ещё раз побриться. Ему предстояло первое в жизни выступление по телевидению, и он справедливо полагал, что даже легкая небритость будет ни к чему.

В Москву он приехал не для участия в программе "Собственное мнение", а для переговоров с издателем "Ученика Нострадамуса". Впечатляющий успех "Неоновых Псов" в столице привел к тому, что "Нострадамус" попал в планы издательства почти автоматически, оставалось обсудить детали. В редакторском кабинете на Андрея случайно наткнулась суетливая девушка, режиссер ночного молодежного канала. Последовало приглашение, от которого Андрей отказываться не стал.

Книга "Неоновые Псы", выпущенная приличным тиражом и раскупаемая, как газировка в жаркую погоду, принесла Андрею Карелину определенную известность. Он выступил по радио, дал несколько интервью газетам, причем ради одного из них столичный журналист специально приезжал к нему из Москвы. Интервью получило многозначительное название "Присоединяйтесь, барон". Подразумевался барон Мюнхгаузен из фильма Марка Захарова, и по мысли журналиста таким образом тонко намекалось на отличие Андрея от прочей современной пишущей братии. Андрей и за это был благодарен - в основном общение с представителями уже практически свободной прессы вызывало зубную боль. Ему хотелось рассказывать о важных, интересных вещах, о творчестве, о попытках понять, как устроено то или другое, а его спрашивали чуть ли не о том, с кем он спит...

Он вышел из ванной, тихонько напевая "Мир без героев"*. На глаза попался экземпляр газеты, успевшей опубликовать краткий анонс романа "Ученик Нострадамуса". Сложенная газета валялась в кресле у окна гостиничного номера. Андрей перебросил её на тахту, сел, закурил и принялся созерцать московское столпотворение внизу.

В дверь негромко постучали.

- Войдите, - отозвался Андрей, разворачивая кресло.

Дверь отворилась как-то очень робко, словно стоявший за ней человек далеко не был уверен в правильности своего решения прийти сюда и до сих пор колебался.

Возраст вошедшего нелегко было определить, с равным основанием он выглядел и на тридцать пять, и на сорок пять. Такая же неопределенность, приблизительность присутствовала и во всем его облике. Невысокого роста, коренастый, лысеющий, с бесцветными глазами и невыразительными чертами лица. Не красавец, не урод, ничего запоминающегося. Незнакомец был одет в скромный серый костюм; в одной руке он держал объемистый потертый атташе-кейс, а в другой - "Неоновых Псов" с портретом Андрея на обороте обложки и лаконичной биографической статьей. Впрочем, собственно биографических данных там почти не содержалось, их место занимали панегирики типа "Уже первая книга вывела Андрея Карелина в элиту мастеров жанра..." Словом, реклама.

- Здравствуйте, Андрей Константинович, - несмело произнес вошедший.

- Здравствуйте, - кивнул Андрей, гадая, кем бы мог быть неожиданный визитер. Телевизионщик, журналист, сотрудник издательства?

- Позвольте представиться... Городницкий Владимир Сергеевич.

- Рад познакомиться. Проходите...

Городницкий прошел в комнату, присел на край тахты, положил кейс рядом.

- Вот, - он протянул Андрею книгу. - Будьте добры... Автограф.

Шариковой ручкой Андрей написал на титульном листе: "В. С. Городницкому с уважением и наилучшими пожеланиями от автора". Поставил дату, расписался, вручил книгу своему гостю.

- Вы только за автографом пришли? - поинтересовался он.

- Спасибо... Да... То есть не совсем... То есть совсем нет.

- Вот как? - удивленно протянул Андрей. - А зачем же?

Молча, упрямо Городницкий смотрел в пол.

- Мы с вами земляки. - буркнул он наконец.

- Да? Это приятно... Но что из того?

- Я сидел в тюрьме, - тихо вымолвил гость. - По несправедливому обвинению.

- Гм... - Андрей заметно растерялся. - Я, конечно, сочувствую вам...

- Я не мог доказать, - перебил Городницкий, - никаких доказательств не было. Она узнала... Она умерла. Теперь есть доказательства. Сейчас мы посмотрим видеокассету...

Он подцепил крышку кейса и вынул плоский видеоплейер "Орион". Подойдя к телевизору, он присел на корточки и принялся подключать плейер. Андрей следил за его действиями, не зная, что и сказать, потом решил ничего не говорить.

Городницкий вложил в плейер кассету, нажал кнопки на корпусе телевизора и на пульте дистанционного управления. На экране появилось нечеткое, смазанное изображение - два человека в комнате. Съемка велась под неудобным углом, при плохом освещении, и все же Андрей сразу узнал одного из персонажей. Да и мудрено было его не узнать: лицо этого человека постоянно мелькало в газетах, журналах, телепередачах. Его звезда взошла в восемьдесят пятом, когда Горбачев искал новых людей... Теперь, как помнилось Андрею, человек на экране занимал крупнейший пост в руководящих структурах КПСС, будучи при этом весьма популярным политиком. Только вот фамилия не вспоминалась... Как же его... Григорьев? Гаранин? Ах да, Гараев. Точно, Евгений Семенович Гараев.

Андрей повернулся к Городницкому, намереваясь задать вопрос, но тот поднял руку в предупреждающем жесте и кивнул на экран.

В отличие от изображения, звук был хорошим. Каждое слово, произнесенное двумя собеседниками, слышалось так ясно, будто они находились в гостиничном номере рядом с Карелиным и Городницким. Их разговор длился минут двадцать. Потом запись оборвалась, в динамике зашумело, по экрану заметались белые полосы. Городницкий выключил плейер.

- Вы узнали его? - спросил он. Судя по интонации, он не сомневался в ответе.

- Гараева? Конечно.

- Вы поняли, о чем идет речь?

- Примерно. Похоже, Гараев убеждал этого второго подставить кого-то... Создать видимость преступления с фальшивыми уликами...

- Не убеждал, а нанимал, - поправил Городницкий. - Когда вы посмотрите кассету вторично, вам все станет понятно. В конце отлично видно, как Гараев передает деньги. Запись сделана семь лет назад, когда Гараев работал прокурором города...

- Какого города?

- Нашего с вами родного города. Вы не знали?

- Нет.

- Ну да, разумеется, вы далеки от этих сфер... Теперь знаете. Я служил под его началом... И эти двое договаривались подставить именно меня.

- Право... Мне очень жаль, - сказал Андрей, машинально разминая в пальцах сигарету.

- Я хочу рассказать вам всю историю.

Прежде чем Андрей успел как-то отреагировать на это предложение, Городницкий начал говорить. Его речь была насыщена эмоциями до предела, что и не удивительно, учитывая, через какой ужас пришлось пройти этому человеку. Пока он рассказывал, Андрей выкурил две сигареты одну за другой. Когда Городницкий закончил и выжидательно, настороженно посмотрел на Андрея, тот неуверенно произнес:

- Я не совсем понимаю... Вы что, хотите, чтобы я написал об этом? Или ждете от меня совета?

- Нет. Мы должны восстановить справедливость. Точнее, вы должны, потому что у вас есть возможность, а у меня нет.

Андрей взглянул на Городницкого, как усталый психиатр на трудного пациента.

- Но что же я могу сделать?

- Сегодня ваше выступление по телевидению, в прямом эфире. Я оставлю вам пленку. Расскажите все перед камерой и передайте кассету журналистам.

- Помилуйте, Владимир...

- Сергеевич.

- Владимир Сергеевич. Почему бы вам самому не отнести пленку на телевидение, отдать журналисту, или пойти в прокуратуру, сделать заявление?

- Да вы представляете, кто такой Гараев? - взорвался Городницкий. Ему достаточно моргнуть, чтобы меня в пыль стереть. Если бы я мог сам выступить по телевидению! Когда мою историю узнают миллионы людей, расследование неминуемо, он не отмоется. Но кто я? Ноль. Вот вы говорите, отдайте пленку журналисту. Да какому, кому я могу доверять? А вы будете в прямом эфире.

- Но почему я? - разозленно бросил Андрей. - Мало ли людей выступают в прямом эфире, вот и обращались бы к ним!

Городницкий вдруг улыбнулся.

- Все дело в этом, - он погладил обложку "Неоновых Псов". - Я прочел вашу книгу. Вы не такой, как многие другие. Я верю вам.

Наступило молчание. Э, погодите, если на то пошло...

- Как вы нашли меня? - резко, почти грубо спросил Андрей. - Как узнали, что я в Москве, где остановился, что буду выступать по телевидению? Я сам узнал об этом сегодня утром в издательстве.

- Случайно, - пробормотал Городницкий.

- Не слышу.

- Практически случайно! Какое вам дело до подробностей? Я что, втягиваю вас в преступление?! Я прошу вас о помощи, и вы - мой единственный шанс! Неужели все, что написано в вашей книжке - ложь? Или вы боитесь?

- Да, боюсь!

- Чего? Мести Гараева? Бросьте. Он негодяй, но не идиот. Он мог бы навредить вам, если бы что-то изменил этим в свою пользу. Но он не станет махать кулаками после драки. И потом, что ему вы? Передаточное звено. Если уж он захочет кому-то отомстить, так мне.

В номере снова установилась тишина. Андрей распечатал новую пачку сигарет, хотя обычно не курил так много.

- Давайте посмотрим пленку ещё раз, - предложил Городницкий. - Вы убедитесь, что это не фокус, не монтаж и не подделка.

- Не хочу я её смотреть, - буркнул Андрей.

Но Гараев уже перематывал кассету, и они просмотрели запись сначала.

- Хорошо, - ровным голосом сказал Андрей. - Я не эксперт, но верю, что это не подделка. Но это не значит, что...

Его прервал дробный стук в дверь.

- Андрей Константинович! - дверь приоткрылась, показалась горничная. Подойдите, пожалуйста, к телефону, вам звонят.

Андрей потянулся к телефону.

- Не к этому, - промурлыкала девушка. - К нашему, что в коридоре.

- Вы не можете переключить звонок сюда?

- Нет, это разные линии.

- Ладно, сейчас. - Андрей повернулся к Городницкому. - Извините, Владимир Сергеевич, я на минуту.

Он вышел из номера, не закрывая дверь, прошагал вслед за горничной по длинному коридору, устланному ковровой дорожкой, мимо рекреационных холлов и взял трубку, лежавшую на столе возле аппарата.

- Да. Алло!

Никакого ответа, и гудков тоже нет, лишь далекое потрескивание, будто трубку на другом конце линии поднесли к разгоревшемуся костру.

- Алло! Слушаю! Не слышу вас... Перезвоните!

Андрей положил трубку.

- Что-то со связью, - сказала горничная. - Так бывает.

- А кто звонил?

- Мужчина какой-то.

- Не представился?

- Нет. Попросил пригласить Андрея Константиновича Карелина.

- М-да...Ну, ладно. Если он ещё позвонит, попросите его перезвонить прямо ко мне, дайте телефон... Я удивляюсь, почему вы сразу так не сделали.

- Как-то не сообразила, - смущенно ответила девушка.

Когда Андрей вернулся, Городницкий уже отсоединил плеер от телевизора и укладывал его в кейс.

- Кассета вон там, на тумбочке, - сообщил он.

Покосившись на кассету, Андрей пожал плечами.

- Я ничего вам не обещаю.

- Разумеется, я не смею требовать... Но если решитесь, не давайте им смотреть кассету до вашего выступления, вообще не упоминайте о ней. Иначе все пропало.

- Это понятно, - кивнул Андрей.

- Вот мой московский адрес и телефон, - Городницкий протянул Андрею листок из блокнота. - Я остановился у знакомого... Я буду смотреть передачу.

- Не очень-то на меня рассчитывайте.

- Я надеюсь на вас.

Со старомодным поклоном Городницкий покинул комнату. Андрей слушал, как затихают в коридоре его шаги, потом взял кассету и подбросил на ладони, точно прикидывая, какой вес она может иметь в его жизни.

6

Первый час эфира молодежного канала "Собственное мнение" подходил к концу. В просторной студии, где множество столов располагалось в декоративных нишах на разных уровнях, допрашивали эпатажного общественного деятеля демократического толка. В той нише, где сидели за столом в ожидании своей очереди Андрей Карелин и тележурналист Максим Щербаков, камеры и микрофоны были отключены.

Кассету Городницкого Андрей положил во внутренний карман пиджака. Он ещё не знал, как поступит, скажет или промолчит. Он пришел в студию без всякого определенного намерения по этому поводу, он просто не думал об этом. Как получится.

Общественного деятеля отпустили, и ведущий программы в манере непринужденной болтовни перекинул мостик к Андрею Карелину, представил его как восходящую литературную звезду. Вспыхнули прожекторы над столом Андрея и Максима. Щербаков начал с традиционно-биографических вопросов. Разговаривая с ним, Андрей чувствовал себя так, словно беседует с приятелем на лавочке в парке - никакого "страха телекамеры", а когда речь зашла о важных для него вещах, и совсем о камерах забыл.

- ...В том интервью, - развивал свою мысль Щербаков, - вас сравнивали с заглавным героем фильма Марка Захарова "Тот самый Мюнхгаузен". Вы согласны с этим определением?

- Ну конечно же, нет, - Андрей расслабленно улыбнулся. - Я в принципе против таких сравнений. Может ли один человек походить на другого больше, чем поверхностно? И потом, никому не нужен, не интересен второй Мюнхгаузен, или второй Герман Гессе, или второй Максим Щербаков. Достаточно того, что вы есть то, что вы есть... Другое дело - взаимоотношения Мюнхгаузена и Марты. Помните финал, где его должны отправить из пушки на Луну? Она говорит "я люблю тебя", а он отвечает - не то. Она говорит, что будет ждать... Опять не то! И вот тогда она говорит, что ему подложили сырой порох. Вот! Это - главное. Только так и никак иначе, потому что иначе ничто не имеет смысла.

Журналист взглянул на Андрея с сомнением, как бы озадаченный столь радикальной точкой зрения. Но в его профессиональные обязанности не входило комментировать высказывания гостя студии или спорить с ним, и он задал следующий вопрос.

- Тема любви - одна из главных в ваших "Неоновых Псах". У вас она неразрывно связана с темой предательства. Почему так?

- Пожалуй, я не согласен, что тема любви у меня связана с темой предательства, - сказал Андрей. - Это слишком разные вещи, чтобы быть связанными. Противоположные. Тут скорее можно говорить не о связи, а о том, что эти темы идут рядом, рука об руку. К сожалению, так бывает и в жизни, хотя литература и жизнь тоже в общем ничем не связаны.

- А что такое для вас предательство? - спросил Щербаков, преодолев секундное искушение увести разговор в сторону связи жизни и литературы.

- О таких предметах можно рассуждать долго, - Андрей провел рукой над крышкой стола. - Предательство, любовь, совесть, ответственность, прирученность - неконкретно, как понятия. Но если мы сузим рамки до отношений мужчины и женщины, все становится простым и ясным. Мы в ответе за тех, кого приручили. Определенные моменты в жизни человека - это бой. Для писателя, например, это может быть время работы над каким-то произведением, особенно трудным и важным, но совсем не обязательно. Трудные моменты жизни - это бой. И ты веришь, ты рассчитываешь, что вот этот человек прикроет тебе спину в бою. А он уходит, сбегает. Вот что такое предательство. Наверное, это не имеет отношения к любви или нелюбви. Бросить того, кто и без тебя прекрасно обойдется - не предательство. Сесть на коней и разъехаться после боя - не предательство. Но после боя, черт возьми, после!

- А физическая измена?

- Она может и быть предательством, и не быть таковым. Все зависит от обстоятельств - в какой момент, почему... И от внутренней сущности человека, от того, как он умеет понять другого. Простить можно почти все или не прощать почти ничего. Я не назову вам конкретный поступок, какой стопроцентно нельзя простить. Все зависит не от поступков, а от мотивов и обстоятельств. Решительно все.

- Спасибо... А теперь давайте вернемся к вашему творчеству. Расскажите, как все начиналось.

Андрей усмехнулся.

- Очень забавно. Знаете, я всегда любил фантастику... В детстве проглатывал все, что удавалось раздобыть, даже полную чушь, лишь бы был ярлык "фантастический роман". И вот классе, кажется, в седьмом написал я в школьной тетрадке коротенький рассказ под названием "Экспедиция доктора Хейма". Литературных достоинств у него не было никаких, графомания. Вся соль в сюжете. Эта самая экспедиция прибывает на какую-то планету ради месторождений редких металлов. Там они обнаруживают рабовладельческую цивилизацию. И что же они, по-вашему, делают? Утруждают себя попытками разобраться в сложностях чужого разума? Да ничего подобного. Без малейших колебаний, как по свистку, они сразу хватаются за лазерные пушки и в два счета разносят рабовладельцев на куски.

- Действительно забавно, - вставил Щербаков с вежливой улыбкой.

- Самое смешное начинается дальше. Я отправил этот рассказ в журнал "Техника - Молодежи"...

- О!

- Да... И мне прислали ответ, такую мини-рецензию. Одну фразу из неё я никогда не забуду: "Рассказ ваш порой становится просто кровожадным"...

Щербаков рассмеялся, а с ним и Андрей.

- Дальше было много всякого, - продолжал Андрей с прежней интонацией, на той же волне. - Я до сих пор не уверен, нормально ли то, чем я занимаюсь, да простят меня коллеги. Писать книги - странная профессия, и не так легко объяснить, как они появляются на свет. Я прочту вам одно небольшое шуточное стихотворение с длинным названием: "Универсальный рецепт творческого коктейля. Продукт к употреблению не рекомендуется, очень опасен для здоровья".

- Интересно, - сказал Щербаков.

- Да... Вот послушайте.

Андрей взял паузу, чтобы вспомнить стихи.

Плесни в бокал по капельке печали и молчания,

Добавь осколок сумерек, колючий звездный свет,

Добытый из щемящих снов на острове отчаяния,

На острове, где можно все, где лжи и смерти нет.

Потом долей, да не жалей, пусть будет там немерено,

Экстракт из неизбывных бед и горестей твоих,

Но должен быть он извлечен тобой со дна неверия,

Где каждый слишком смел и горд, чтобы искать других.

Поверь, что ты уже в пути туда, куда нельзя дойти,

Где бьется пламя на краю сгорающего дня...

Рецепт не полон мой, прости, не торопись к губам нести

В твоем бокале нет ещё ни тайны, ни огня.

Добавь до верха, не скупясь, густого одиночества,

Смешай отдельно в миксере души добро и зло,

Теперь зажмурься и глотай коктейль "Особый творческий"...

И если сразу не умрешь, считай, что повезло.

А после в синем сумраке лежи, ищи решение,

Таращась вопросительно в кружащуюся тьму...

Все в мире преходяще, и в этом - утешение,

Хотя никто на свете не знает, почему.

Он помолчал, слегка кивнул, так обозначив конец стихотворения, и добавил:

- Просто шутка, конечно. Но в каждой шутке...

- А над чем вы работаете сейчас? - полюбопытствовал журналист.

Андрею вдруг стало холодно, словно жаркие лучи прожекторов неожиданно заледенели.

- Вы имеете в виду новый сюжет? - его голос дрогнул.

- Хотя бы в общих чертах. Я знаю, что писатели не любят говорить о будущих книгах.

- Как правило, и я не люблю. Но об этом замысле расскажу охотно думаю, он всех заинтересует, потому что основан на реальных и сравнительно недавних событиях.

- О, пожалуйста, Андрей Константинович, - обрадовался Щербаков.

- Основных персонажей трое, - заговорил Андрей, стискивая в замок похолодевшие руки. - Прокурор некоего российского города - будем называть его для краткости просто Прокурор, его подчиненный - дадим ему условное имя Владимир, и жена Владимира, допустим, Рита. Первая экспозиция - восемьдесят четвертый год. Прокурор убежден, что был бы много лучшим мужем для Риты, нежели Владимир. Постепенно эта мысль превращается в манию, в навязчивую идею... Но Рита любит Владимира, счастлива с ним. Как убрать соперника? Прокурор готов даже на убийство, но это не решает его проблем, вариант Дон Гуана он отметает как нерезультативный или слишком долгий. Нужно убить не соперника, а любовь, скомпрометировать Владимира в глазах Риты и выступить благородным утешителем. Лучше всего обвинить соперника в преступлении, но в каком? Ясно, что не в краже кошелька в трамвае. Преступление должно быть мерзким. И вот Владимира арестовывают за покушение на изнасилование школьницы. Рита навещает его в тюрьме, он клянется в своей невиновности, но улики неопровержимы.

У Андрея запершило в горле, и он глотнул минеральной воды из стоявшего перед ним стакана. Он старался говорить быстрее, опасаясь не уложиться в отпущенное время.

- Владимиру дают шесть лет - могли бы и больше, адвокат помог. Рита выходит замуж за Прокурора, тот идет на повышение, едет в Москву... Тут в нашей истории появляется новый персонаж, назовем его Режиссером. Это тот, кому Прокурор поручил подставить Владимира. По сценарию Прокурора Режиссер нанял проститутку школьного возраста, и та познакомилась с Владимиром на улице. Как-то она убедила его пригласить её домой - может быть, просила помочь в чем-то, неважно. В квартире она набросилась на Владимира, как разъяренная кошка. Тому пришлось отбиваться. Визг, крик, милиция, соседи-свидетели, синяки, частицы кожи под ногтями, заявление потерпевшей, полный набор улик. Но не так прост наш Режиссер! Оказывается, он догадался тайно снять на видеокассету свой разговор с Прокурором, где тот планирует операцию против Владимира, дождался лучших для Прокурора времен, звездного часа, и разыскал его в Москве. Шантаж! Личная ответственность Режиссера не пугала, масштаб фигур несравним, как и масштаб потерь. Линия шантажа лежит немного в стороне от сюжета - существенно то, что в конце концов пленка попала к Прокурору. По каким-то соображениям он не уничтожил кассету, и на неё случайно наткнулась Рита. Это произошло в прошлом году, когда Владимир вышел из тюрьмы. Узнав страшную правду, Рита кинулась к Владимиру. Она умоляла простить её, но не получила прощения. Тогда она покончила с собой, перед смертью отправив Владимиру пленку...

Андрей умолк, снова глотнул воды.

- Означает ли этот сюжет, - осторожно спросил крайне разочарованный Щербаков, - что вы намерены выступить в жанре уголовной мелодрамы?

С усмешкой Андрей поставил стакан на стол.

- Нет, конечно. Я вас мистифицировал. Вы могли бы догадаться, заметить противоречие. Чуть раньше я говорил о разности литературы и жизни, и тут же преподнес жизненную историю... Нет, это не будущий роман, это реальность. Прокурор - всем известный теперь Евгений Семенович Гараев. Если не ошибаюсь, он принимал участие в вашей программе неделю назад?

- Не в нашей программе, - пролепетал абсолютно растерявшийся журналист.

- А вот доказательство его преступления.

Андрей вынул из кармана видеокассету.

В студии возникла тихая паника. Побледневшие телевизионщики беспомощно переглядывались, кто-то в углу отчаянно махал руками: заканчивайте, заканчивайте! Погасли красные огоньки телекамер, направленных на Андрея и Щербакова, заработали камеры ведущего.

- Вот такой неожиданный поворот событий, - оправдывался тот с жалкой улыбкой. - Так как наша программа выходит в прямом эфире, мы...

Щербаков схватил Андрея за руку, выволок в какую-то дверь, увлек за собой по узкому, тускло освещенному коридору.

- Скорее, сюда... Сейчас начнется пожар в дурдоме во время наводнения... Слушай, - он перешел на "ты" незаметно ни для себя, ни для Андрея, волнение сказалось. - Ты уверен, что это та самая пленка?

- Я смотрел её дважды. Мне отдал её Городницкий.

- Какой Городницкий?

- Владимир.

- Понятно. Мы должны её поскорее переписать в нескольких экземплярах, пока кто-нибудь не наложил лапу... Эх, какую прекрасную, жирную свинью мы подложим коммунистам! Сюда...

Он втолкнул Андрея в полутемное безлюдное помещение, где стояли ряды видеомагнитофонов и мерцали телеэкраны.

- Давай.

Выхватив у Андрея кассету, Щербаков зарядил магнитофон и нажал кнопку. Послышались страстные вздохи, и на экране замелькали кадры немецкого фильма фривольного содержания.

- Что за черт, - пробормотал Андрей. - Перемотай туда-сюда. Наверное, до этого или после.

Щербаков перематывал пленку. На всей кассете, с начала до конца, были записаны легкомысленные упражнения, и ничего больше.

Андрей посмотрел на Щербакова, Щербаков посмотрел на Андрея, потом они вместе посмотрели на экран.

- Да-а, - только и сказал Андрей.

- Да, - односложно подтвердил Щербаков. - Перепутал кассету?

- Как я мог перепутать?! У меня других не было.

- Ну, вот что... В гостиницу не возвращайся, там тебя уже ждут...

- Кто ждет?!

- Не пугайся, не убийцы... Во всяком случае, пока. Ждут мои коллеги, репортеры. Нас ведь, как волков, ноги кормят, и рабочий день у нас ненормированный. А твоя сенсация полгорода подняла.

- Что же мне делать?

- Поедешь со мной. Не ко мне домой, там тоже найдут, а к подруге. Сейчас я тебя потихоньку выведу отсюда, я знаю как. И все мне расскажешь.

- Ты хочешь мне помочь или прячешь сенсацию от конкурентов?

- И то и другое. Если твоя история подтвердится, я её не выпущу... Ладно, после поговорим, надо сматывать удочки. Подожди здесь.

Он исчез на полминуты, потом заглянул в дверь.

- Пошли. Я верно рассчитал, нас пока ищут в других местах. Путь свободен. - Максим вытянул из магнитофона кассету, сунул в карман и пояснил: - Может, она пригодится, какой-нибудь след нарисуется...

По невероятно запутанным пыльным коридорам, лестницам и подвалам, где тянулись под потолком сотни труб и кабелей, они пробирались минут пятнадцать. Покинув здание телецентра и озираясь подобно шпионам из советских детективов, короткими перебежками они достигли машины Щербакова, и журналист катапультировал старенькую "Волгу" с места.

- Пронесло, - выдохнул Максим, когда машина остановилась у первого светофора. - Теперь давай, рассказывай.

- Курить в твоем лимузине можно?

- И мне дай.

Они задымили, и Андрей со всеми подробностями, какие мог припомнить, начал повествование о визите Городницкого. "Волга" катила по Москве, красные огни светофоров сменялись зелеными и наоборот, а он все говорил, словно освобождаясь, фиксируя внимание на мельчайших деталях. Щербаков не перебил ни разу, а затем сказал:

- Нелепая какая-то история. Знаешь, он мог подменить кассету, когда ты выходил к телефону. Звонил, допустим, его сообщник... Ведь повторных звонков не было?

- Не было.

- Вот видишь.

- Но зачем?..

- Шут его знает, зачем... А зачем ты в это ввязался?!

- Не знаю. Наверное, из-за его жены. Она просила прощения, а он её прогнал. Он тоже косвенно виноват в её смерти.

- Ага, - кивнул Щербаков, - и ты решил помочь ему снять камень с души.

- Ничего я не решил! Я до последнего момента не знал, как поступлю.

- Зато уж поступил так поступил. Вся столица на ушах.

- Что ты кипятишься? У меня есть его телефон, позвоним и узнаем. Возможно, произошла ошибка.

- Ну да, само собой, - насмешливо подхватил Максим. - Господин Городницкий явился к тебе с двумя кассетами. Одна с уликами, вторая любимая, с порнухой. Он никогда с ней не расстается, вот и перепутал невзначай... Приехали.

Щербаков свернул во двор пятиэтажного кирпичного дома. Он запер машину, и Андрей последовал за ним на третий этаж, где журналист трижды постучал в дверь, оклеенную пластиком под шпон. Открыла симпатичная девушка лет двадцати в купальном халате и шлепанцах, с мокрыми волосами.

- Максим... - она увидела Андрея и отступила в прихожую. - О, извините за мой вид. А я вас узнала... Это вы только что...

- Да, - сказал Щербаков, подталкивая Андрея к порогу. - Это он только что.

Жестом пригласив гостей в квартиру, девушка отправилась в спальню переодеваться. Андрей сразу сел к телефону, разыскал в кармане листок с номером Городницкого, накрутил диск.

- Да, - раздался в трубке заспанный голос.

- Владимир Сергеевич?

- Нет.

- Пригласите, пожалуйста, Владимира Сергеевича Городницкого.

- По какому телефону вы звоните? - осведомился голос.

Андрей назвал цифры и услышал:

- Да, вы набрали правильно. Это мой номер. Я живу здесь уже сорок лет и не знаю, не знал и надеюсь никогда не узнать никакого Городницкого. А теперь прошу вашего соизволения лечь спать.

- Осечка? - спросил Щербаков, едва Андрей положил трубку.

- Городницкий там не живет.

- Надо же, какая неожиданность, - съязвил журналист.

- Есть ещё адрес. Он ведь остановился в Москве у знакомого, мог и забыть, ошибиться в двух-трех цифрах телефона, да хоть в одной. Впрочем...

- Что?

- Максим, у меня такое паршивое ощущение, что Городницкого искать бесполезно.

- У меня тоже, - Щербаков вынул из кармана кассету, осмотрел со всех сторон. - Все, что от него осталось. Никаких пометок, ничего. Содержание нам известно. Хотя... Имеется микроскопический шанс, что в каком-то месте пленки записана некая подсказка. Если просмотреть её внимательно...

- Ты сам в это не веришь.

- Правильно, не верю. - Щербаков швырнул кассету через всю комнату на диван.

- У тебя будут неприятности?

- Да как сказать... Нервы потреплют, но обойдется. Прямой эфир есть прямой эфир, всякое случается. Подумай лучше о своих неприятностях.

- Ой, не хочу, - простонал Андрей.

В комнату вернулась девушка, в синих брюках и белой блузке, накрашенная и причесанная.

- Что ж вы, черти, приуныли?! - весело воскликнула она. - Давайте пить кофе!

- Покрепче бы чего-нибудь не помешало, - сказал Максим. - С того раза водка не прокисла?

- Да я ещё прикупила в шинке, - девушка умчалась на кухню и возвратилась с бутылкой "Столичной".

- Вот и посидим, - журналист скрутил винтовую пробку. - Обсудим настоящее, заглянем в грядущее... Андрей, от Наташи у меня секретов нет.

- Мои секреты весь мир обсуждает, - вздохнул Андрей.

7

Утром Наташа включила телевизор как раз вовремя: в студии сидел, развалясь в кресле, импозантный вальяжный мужчина лет шестидесяти.

- Разумеется, я не стану подавать в суд на явно нездорового человека, - говорил он с высокомерной миной. - Ваш писатель, безусловно, психически болен. Кто в здравом уме решится привлекать внимание к своей персоне подобными абсурдными скандалами?

- Но он демонстрировал какую-то кассету, Евгений Семенович, напомнила тележурналистка.

Гараев отмахнулся величественно.

- Да, показывал коробку с кассетой.

- И утверждал, что там доказательства...

- Очень возможно, что там и есть доказательства его болезни. В его словах только одна правда - трагическая гибель моей жены, но это не государственная тайна. Оправдываться мне не в чем. Я никогда не совершал никаких противозаконных поступков, я всю жизнь работал в меру своих скромных сил на благо страны. И поверьте, мне некогда заниматься Карелиным, им займутся психиатры, если сочтут, что он социально опасен.

Максим Щербаков ухмыльнулся, глядя на экран.

- Суд тебе не грозит, Андрей, - констатировал он. - Вот если они решат добраться до тебя в частном порядке...

- Может, съездим по адресу Городницкого?

- Давай съездим... Для успокоения совести.

Результат поездки совпал с их ожиданиями - на указанной в записке Городницкого улице попросту не было дома с таким номером. Около одиннадцати часов Андрей из автомата позвонил в издательство. Трубку взял сам редактор.

- Андрей Константинович, - в его голосе не слышалось особой радости. Хорошо, что вы объявились. Нам нужно встретиться...

- Я могу сейчас подъехать.

- Нет, нет, только не сюда, - поспешно отказался редактор. - Я устал выпроваживать репортеров, и если бы они одни... В двух кварталах к центру от издательства есть сквер, знаете?

- Найду.

- Жду вас там... Через полчаса сможете?

- Да.

Андрей вернулся в машину Щербакова, попросил довезти его и объяснил, куда нужно ехать. "Волга" нырнула в автомобильную толчею московских улиц.

- Что делать-то будешь? - поинтересовался Максим, закуривая.

- Жить... Я ведь не сыщик, тут мне не светит, да и желания нет. А у тебя?

- Желание есть, возможности нет. Знаешь, чем больше я об этом думаю, тем меньше понимаю. Сотню версий перебрал, и ни одной хоть сколько-нибудь приличной. В работе я с та-акими пирогами сталкивался, что твой Гараев семечки... И в самой дикой, самой неправдоподобной истории всегда находилась капля логики... Тут же... - он развел руками, на секунду бросив руль. - Слушай, а может, тебе в самом деле привиделся этот Городницкий и его кассета?

- И ты, Брут, - грустно сказал Андрей. - Ну, допустим, привиделся. А вторая кассета, она откуда? Сам купил в умопомрачении и забыл?

- Я пошутил, - утешил его Щербаков.

Минут через двадцать "Волга" остановилась у ограды сквера.

- Спасибо тебе, Максим, - произнес Андрей смущенно. - Прости, что втравил тебя в это.

- Пустяки... Перемелется, - великодушно ответил Щербаков. - Бывай... Удачи. Если понадоблюсь...

- Пока.

Пожав Щербакову руку, Андрей вышел из машины. Он чувствовал себя скверно, болела голова - не то от выпитой вчера водки, не то от бесплодных размышлений.

Летний день был хмурым. Дул порывистый неопределенный ветер, из тех ехидных ветров, что норовят броситься в лицо, в какую сторону ни сворачивай. Редактор столичного издательства, Илья Савельевич Марголин, поджидал Андрея на скамейке у ворот. Завидев своего автора, редактор поднялся навстречу.

- Я не смотрел вчерашнюю передачу, - без предисловий заявил он. - У меня данные из других источников. Что же все-таки случилось?

Андрею пришлось, как и вчера, начать длинный рассказ. Они медленно шли по аллее; редактор внимательно слушал, кивал головой.

- Сплошная мистика, - кратко прокомментировал он, прежде чем перейти к собственным новостям. - Репортеры меня четвертовали... Только я от них отделался, как в кабинет вваливаются два джентльмена в безупречных таких синих костюмах...

- Что они от вас хотели?

- Они были очень вежливы... Сказали, что Евгений Семенович Гараев не имеет к вам претензий ввиду вашего очевидного нездоровья - так они выразились - но что было бы странно, если бы в СССР публиковались и распространялись произведения лиц с психическими отклонениями...

- Это их слова?

- Понятно, что не мои. - Марголин даже обиделся. - Они намекнули, что если я буду упорствовать, продолжать подготовку вашей книги к печати и вообще поддерживать с вами контакт, это может стоить мне работы.

Сверху вниз Андрей посмотрел на Марголина, который был ниже его на полголовы.

- И как вы поступите, Илья Савельевич?

Чрезвычайно расстроенный редактор безнадежно махнул рукой.

- Свобода свободой, но КПСС - пока ещё правящая партия...

- Значит, конец?

- Ну, зачем же так мрачно... Сейчас мы ничего не можем поделать, но подождем. Теперь все так быстро меняется... Утрясется, забудется, опубликуем вашу книгу, ещё и много других. Андрей Константинович, поверьте, я пошел бы ва-банк, будь у меня хоть капля надежды. Но я добьюсь лишь того, что с работы вылечу и потеряю возможность помогать вам в дальнейшем. Пишите, не сдавайтесь... Я о вас не забуду, обещаю.

- Я очень сожалею, что так вышло, - произнес Андрей. - Из-за меня у вас убытки. Ведь это недешево - остановить готовую к печати, разрекламированную книгу?

- Остановить - это бесплатно. Конечно, деньги были вложены, мы их теряем... Но что наши проблемы по сравнению с вашими! Вы уже придумали, что скажете репортерам? Рано или поздно они вас достанут.

- Ничего не скажу.

- Они упрямы!

- Ни слова. Пока я не под следствием, не под судом и не в психушке, могу поступать, как мне заблагорассудится. Сегодня же возвращаюсь домой.

- Будьте осторожны...

- И не подумаю! Они убили мою книгу, чего еще?

- Не убили, - строго поправил Марголин, - а притормозили, и я верю, что ненадолго. Вы ни в чем не виноваты. Кому бы вы ни рассказали правду об этой истории - властям или, простите, докторам, все вас поймут...

- Кроме Гараева.

- В том-то и загвоздка, - сокрушенно согласился редактор.

8

Поезд летел сквозь звездную ночь, погромыхивая стальными колесами на стыках рельсов. Темнота за открытым окном казалась густой, осязаемой, она залила всю безграничность видимого пространства, и лишь кое-где в ней дрожали пятнышки далеких огней - фары движущихся по дорогам бессонных грузовиков, редкие фонари ночных поселков. Сами звезды тонули в этой темноте, протягивая сквозь неё голубые льдистые лучи, как свою непрерывную миллионолетнюю мольбу, вечный космический зов. Была тьма, были брошенные во тьму огни, были звезды... Но там, над звездами, было что-то еще. За пределами всех измеримых расстояний, дальше самой стремительной галактики ведь известно, что галактики мчатся тем быстрее, чем больше они отдалены. Что-то тяжкое и громадное простиралось над всем уснувшим в покое миром, и оно не было безразличным, оно чутко реагировало на любые всплески прочерченных на границах бытия и небытия графиков человеческих страстей, судеб и вожделений. Эта магическая взаимосвязь всего существующего на свете особенно драматично ощущалась здесь, внутри пронзающей ночь длинной стрелы поезда, выпущенной безликим лучником. Время цеплялось за звезды и не останавливалась, срываемое плачущим ветром.

Жаркая красная искра горела на конце сигареты Андрея Карелина. Покачиваясь в раме окна, не принадлежа ни мраку и ветру снаружи, ни теплому полусвету внутри, она выглядела точкой под вопросительным знаком, нарисованным распадающейся дугой звезд. Вплотную к окну Андрей не приближался. Там не было защиты от неодолимого тяготения, беззвучного голоса, незрячего взгляда, не было защиты от лишенного форм и определений, всепроникающего средоточия силовых линий, таящегося за звездным куполом.

Оно смотрит, думал Андрей. У него нет глаз, но оно смотрит и видит.

Андрей стоял за дверью, отделяющей коридор вагона от маленького предбанничка возле туалета, перед тамбуром, и курил под табличкой с надписью "Не курить". Он был ещё весь захвачен происшедшим, но его не занимала фактическая сторона истории. Виноват Гараев или нет, кто такой Городницкий, откуда взялась и куда исчезла кассета - ответы на эти вопросы нисколько не интересовали Андрея. Он размышлял о другом, и это скорее можно было назвать танцем ощущений, нежели размышлением.

Вспоминалась повесть Стругацких "За миллион лет до конца света"... Или миллиард? Как-то так. В той повести постоянно что-нибудь мешало ученым, стоящим на пороге важных открытий - визиты странных людей, пропажа рукописей и так далее. По мысли авторов, ученым сопротивлялось само мироздание, законы природы не допускали исследований, к которым человечество не готово и которые могут нарушить равновесие Вселенной. Андрей чувствовал, знал, что с ним случилось что-то похожее по форме, но противоположное по сути. Неведомо как он обратил на себя внимание космического спрута, лишенного сознания, по не воли, действующего вслепую, но не слепо. События, связанные с Городницким, выглядели неправдоподобными, помесью дешевой мелодрамы и плохого детектива. Такого не могло быть - а если было, так потому лишь, что побочные влияния сконцентрированного на Андрее магического луча задавали общее направление движения сил, но не определяли конкретных проявлений. Если поставить на рабочий стол электромагнит и включить его, к нему устремятся все металлические мелочи канцелярская скрепка, отвертка, бритвенное лезвие, колпачок авторучки... По пути к магниту отвертка, скажем, может сдвинуть спичечный коробок, задеть пачку сигарет, оттолкнуть карандаш. Обладай она сознанием, вполне могла бы решить, что освобождает дорогу по собственному разумению и логичному плану. Андрей Карелин попал в узловую точку, вызвал возмущение энергетических полей, сходящихся в едином центре, и этот центр ответил стихийной попыткой коррекции его судьбы.

И все же это не чисто стихийная сила. Она живет в сложнейшем взаимодействии с миром человеческих эго. Кто-то находит в ней опору, а кто-то запутывается в паутине, но и то и другое питает её могущество. Империя, высасывающая энергию из битв людских эго и возвращающая её назад по незыблемым законам динамического равновесия... Если бы Андрея попросили дать чудовищу имя, он бы назвал его Империей Эго.

Сигарета погасла, и Андрей не стал зажигать новую. Он стоял у окна и смотрел на огни, мелькающие в ночи... Коррекция судьбы? Представить судьбу в виде колеи наподобие железнодорожной - естественная аналогия в поезде! Тогда должны быть стрелочные переводы, и только там можно что-то изменить радикально. Или - не колея, а ровная поверхность, иди куда хочешь? Тогда вмешательство в каждой точке изменит все или ничего не изменит. Воля и случайность, вероятность и предопределение - сколько философов сломали себе на этом зубы! Очень легко и просто нарисовать линию судьбы в прошлом, установить закономерности, отметить ошибки и обозначить жирными крестами непреодолимые препятствия. Но попробуйте экстраполировать, продолжить эту линию хоть на секунду в будущее! Личная история человека никогда не станет точной наукой.

Поезд замедлил ход - наверное, приближался к станции или пропускал встречный. Андрей открыл дверь, побрел по коридору к своему купе, раздумывая о вариативности судьбы. Теперь он уже пытался приспособить эту идею к сюжету нового романа. Такова была особенность его писательского мышления, его способа организации реальности. Литература и жизнь, говорил он, разные вещи. И что бы с ним ни происходило, значительное или пустяковое, возвышенное или безобразное, он старался кристаллизовать впечатления в ретортах причудливых ассоциаций, перенести квинтэссенцию из грубого внешнего мира в утонченный мир своих книг. Годилось немногое, но когда такая алхимическая операция удавалась, результат отличался от источника, как бриллиант от неотшлифованного алмаза. Не в том дело, что бриллиант "лучше" или дороже природного алмаза, просто он приобретает новое качество. Он - другой.

Тихо, чтобы не потревожить спящих попутчиков, Андрей задвинул за собой дверь купе, сел к столику, достал ручку и записную книжку. Будущий роман ещё не обрел плоти, у него не было даже названия, но его дороги начинались здесь, в изломанных строчках, втиснутых на ходу поезда при тусклой дежурной лампочке между телефонными номерами и памятными заметками.

9

История с Городницким и Гараевым не имела продолжения. Андрея никуда не вызывали, ни о чем не спрашивали, а двух-трех настырных репортеров он сурово отшил. Его совсем не удивляла такая пустота. Слепая сила не бывает последовательной, а за пиком энергетической волны идет спад.

В августе грянул так называемый путч - группа консервативных коммунистов предприняла попытку сместить Президента СССР и захватить власть в стране. Бурный водоворот разразившихся затем событий поглотил и Гараева в числе многих других. Гараев сошел с политической арены и сгинул бесследно во всяком случае, Андрей больше никогда не слышал упоминаний о нем.

"Ученика Нострадамуса" опубликовали в Москве в феврале девяносто второго. Книга неплохо раскупалась, но не повторила успеха "Неоновых Псов", хотя была более изысканной и виртуозной - правда, пожалуй, менее глубокой. Однако неверно было бы искать причину относительно скромного успеха в недостатках книги. Обстановка в стране изменилась, и это не могло не повлиять на духовную жизнь. Интерес к литературе падал на фоне победного шествия зубодробительных боевиков и сентиментальных романов, зарубежных и доморощенных.

В конце девяносто второго года вышла третья книга Андрея Карелина под названием "Цветов просят не присылать". Она также не была встречена фейерверком восторгов и золотым дождем, зато упрочила писательскую репутацию Андрея, чему он был рад - ведь он отлично знал, что находится ещё в самом начале пути.

10

СЕНТЯБРЬ 1996 ГОДА

Гараж был таким узким, что всякий раз, когда Андрей втискивал в него свою бежевую "шестерку", выбираться приходилось едва ли не через крышу. Правда, эти мучительные подвиги совершались не так уж часто - Андрей редко куда-нибудь выезжал, предпочитая домашний образ жизни. Он отнюдь не был анахоретом или нелюдимым обитателем башни из слоновой кости, но профессия накладывала отпечаток.

Заперев гараж, Андрей постоял немного во дворе, устланном золотыми листьями ранней осени. Солнце пригревало нежарко, ласково, умиротворяюще, как будто растратило летом весь свой пыл и теперь предлагало людям расслабиться и отдохнуть перед долгой трудной зимой.

Андрей вынул из кармана ключ, подошел к двери. Его дом в старой части города, где он поселился недавно, был маленьким, но уютным и в полной мере отвечал потребностям хозяина. На первом этаже, кроме ванной и кухни, помещалась всего одна длинная комната, а второй этаж целиком отводился под кабинет.

Туда, на второй этаж, и поднялся Андрей по деревянной лестнице, покрытой прозрачным лаком. В кабинете стоял письменный стол, который Андрей называл (из-за размеров) футбольным полем, на столе расположился компьютер, используемый для составления сюжетных планов, набрасывания вариантов и рисования схем. Тексты своих книг Андрей писал от руки, шутливо утверждая, что Пушкин поступал так же - и ничего, получалось... А более серьезно, для него существовала некая таинственная связь между движением пишущей руки и движением мысли, и он не собирался переходить к нажиманию кнопок. Законченные рукописи Андрей отдавал Свиридову, и в издательстве девушки-компьютерщицы поднимали страшный шум из-за того, кому набирать начало, кому середину, а кому финал - каждой хотелось читать новую книгу Андрея Карелина с первых строк. От волнения девушки допускали кучу опечаток, попадавших порой мимо корректоров в опубликованные книги, что очень огорчало Андрея - особенно когда опечатки меняли смысл слов, мало зависящих от контекста. Впрочем, он знал, что книг совсем без опечаток не бывает.

У домашнего компьютера было и ещё одно назначение. Когда Андрей нуждался в острой сосредоточенности, отключенности от всего мешающего, он садился за виртуальный бильярд, когда же, напротив, хотел отвлечься от творческой работы и полностью разгрузить сознание - за преферанс. Победы в преферансе радовали его не меньше, чем удачная страница рукописи, а поражение из-за собственных ошибок могло испортить настроение на весь день.

Помимо компьютера, занимавшего скромное место в углу, на столе существовал особый мир. Тут обитали бесчисленные обрывки и обрезки бумаги с понятными одному Андрею набросками типа: "Важно! Они звонят, его нет. Беседа, находка - убрать? Стр. 19 - время". Под лампой гжельский тигренок охранял флаконы с чернилами, над ними высилась вертикальная стойка для аудиокассет, вокруг в изрядном количестве валялись авторучки (хотя Андрей всегда писал только одной), блокноты, полупустые пачки сигарет, ножницы и тюбики с клеем, раскрытые справочники по довольно неожиданным дисциплинам, дискеты, зажигалки, карандаши. В общем, стол производил такое же впечатление, какое произвела на доктора Ватсона комната Шерлока Холмса, но подобно Холмсу, Андрей прекрасно тут ориентировался. В центре же стола лежали только чистые листы бумаги, а становящаяся все толще день ото дня новая рукопись ждала окончательной правки слева.

Над столом висели два больших плаката - Джон Леннон и Джим Моррисон, этих людей Андрей почитал не столько как музыкантов, сколько как оригинальных поэтов. У противоположной стены кабинета стоял книжный шкаф, забитый больше справочной, чем художественной литературой, и вдобавок пластинками, кассетами, компакт-дисками. Возле шкафа низкий столик и два кресла образовывали уголок отдыха. Два широких и высоких окна делали кабинет светлым и визуально просторным (на самом деле он был скорее тесноват).

Бросив ключ на стол, Андрей плюхнулся в кресло, наугад выбрал кассету (это оказался десятый альбом группы "Чикаго"), запустил "Панасоник". Сегодня у него не было никакого желания работать, из-за чего он испытывал легкое чувство вины. Можно, конечно, заставить себя, в таких случаях результат не обязательно получается хуже, часто и лучше. Но... Вот произошло бы что-нибудь, что сняло бы эту дилемму!

И произошло-таки - позвонили в дверь. Андрей встал, выглянул в окно. Игорь Филатов! Обрадованно прищелкнув пальцами, Андрей схватил ключ со стола и пошел открывать.

- Привет, затворник, - с улыбкой сказал Филатов, переступая порог.

- Привет и тебе, скиталец, - в тон ответил Андрей и стиснул руку друга в крепком пожатии.

Оба были искренне рады встрече, хотя виделись не так давно. Игорь смотрел на Андрея, точно надеялся выявить перемены в его внешности, и Андрей смотрел на Филатова похожим взглядом.

К своим тридцати четырем годам Филатов располнел, выглядел рыхлым, а черты лица наводили на мысль о его добродушии, если не о безволии. Впрочем, любые черты мало о чем говорят, другое дело - свойственное данному человеку выражение. А оно подтверждало, что Филатов - действительно мягкий, добросердечный человек, одинаково склонный поддаваться как хорошим, так и дурным влияниям. Профессию он выбрал под стать характеру - искусствовед, специалист по живописи. И не по живописи вообще, а по каким-то конкретным школам и направлениям - все это Игорь не раз объяснял Андрею, который вскоре благополучно забывал подробности до очередной лекции.

- Пошли наверх, - пригласил Андрей, - у меня там "Чикаго" играет.

- Слышу, десятый...

Но прежде они завернули на кухню, где Андрей нагрузил Игоря чашками и электрочайником, а сам взял кофе и сахар.

- Прочитал твой "Один шаг вдаль", - начал Филатов, ещё не войдя в кабинет. - Старик, это класс. Ты знаешь, что я твой поклонник, но такого и я не ожидал. А ведь маленькая книжка! Эти десять глав, как бы каждая сама по себе, и в конце все сплетается воедино в главе "Злоумышленник"! Прямо венок сонетов.

Андрей отобрал у Филатова чайник, включил, расставил кофейные принадлежности на столе в уголке отдыха.

- Не знаю, что это тебя так задел "Один шаг вдаль", - почти пренебрежительно произнес он. - Собственно, я написал его в виде эксперимента... Ну, и для развлечения. Наверное, он может привлечь этаким внешним блеском, выстроенностью, но все его достоинства от ума, а не от сердца.

- А это плохо? - спросил Филатов, уселся в кресло и закурил.

- Конечно, плохо, - кивнул Андрей, выудив сигарету из пачки друга. Эквилибристика. Занятно, не более того. Посмотри-ка сюда...

Он указал на край письменного стола, на тонкую ещё стопку исписанных листов.

- Начал новое? - глаза Филатова засветились неподдельным интересом.

- Да. Пока не знаю, как будет называться. Вероятно, "Подземные".

- О тружениках метрополитена? - съязвил Игорь.

- Вроде того. Игорь, подземные - это люди, которых словно бы нет, хранители духа, которых окружающее агрессивное невежество то и дело бьет по башке. Под землей, под гнетом, под угрозой. Их жизнь, их любовь, их страдания... Их попытки вырваться к свету. Надеюсь, это будет хорошая книга...

- Ох... Много ли таких людей?

- Их и не может, и не должно быть много. Важно, что они есть. То, что ты рассказывал мне о Вознесенской...

- Кстати, о Вознесенской... Нет, подожди... Можно хоть одним глазком? - Филатов встал, потянулся к письменному столу.

- Ну, нет!

Перегнувшись через подлокотник кресла, Андрей удержал друга за рукав. Чашка кофе в руке Игоря дрогнула, несколько капель упало на лист рукописи. Чернила немедленно расплылись на бумаге.

- Ой, - испуганно шепнул Филатов.

Андрей подошел к столу.

- Пустяки, - утешил он Игоря. - Пара слов, восстановим.

- Нет, но как ты вообще-то... Единственный экземпляр! Ты бы хоть копии делал, мало ли что. Если, тьфу, тьфу, пожар...

- Если! - передразнил Андрей. - Ну, а если бы мы на свет не родились? Как мне делать копии? У меня нет ни сканера, ни копировальной машины. С каждым листом в контору ездить или самому переписывать, перепечатывать? Ладно, будет два, три экземпляра. Так твой пожар одним ограничится? Или дискету пощадит? А может, мне её в банковский сейф сдавать? А если банк ограбят?

- Чего ты раскипятился?

- Из-за твоего "если". Никогда ничего не случалось... Отвезу в издательство, там на дискеты распечатают, все будет в порядке. Всех "если" не предусмотришь, и не в том проблема. Проблема - написать хорошую книгу...

- Завидую я тебе.

- Мне?

- Работе твоей. У меня вот нет способностей, а думаешь, мне не хотелось бы написать книгу, картину, сочинить музыку?

- Но у тебя тоже творческая работа.

- Я работаю с чужим творчеством, а у тебя - собственное. Не говорю сейчас, плохое, хорошее - но свое! Ты сделал хорошо - ты этим гордишься, ты сделал плохо - ты за это отвечаешь. В детстве мне, как и всем, наверно, мальчишкам, хотелось быть шофером, летчиком, сыщиком... А ты можешь быть и тем, и другим, и третьим, и кем угодно, все в твоей власти. Из творческих людей полностью свободны только писатель, композитор, художник. Режиссер, актер, музыкант-исполнитель - уже нет. А искусствовед...

Игорь махнул рукой, большими глотками допил кофе, посмотрел на часы.

- Так вот, - сказал он, - я ведь пришел, чтобы пригласить тебя в гости...

- У тебя праздник?

- Не ко мне в гости. К Вознесенской.

- Как! - воскликнул Андрей. - К самой Татьяне Алексеевне, наконец-то... И ты молчал, старый негодяй, зубы мне заговаривал! Но послушай... Как же так, вдруг... Удобно ли это будет?

- Удобно ли? Да это её приглашение. Вчера я снова говорил с ней о тебе, о том, что ты хочешь с ней познакомиться. Она согласилась принять нас сегодня.

- Но я не готов, я волнуюсь... Надо хоть переодеться...

- Переоденься, но не паникуй. Будь самим собой! Она так же проницательна, как и проста. По-моему, ты ей понравишься.

- Твоими бы устами! Жди меня, я мигом.

По лестнице Андрей скатился вниз и распахнул дверцы шкафа. Выбирая одежду, он вспоминал то немногое и в то же время достаточное, что знал о Вознесенской - в основном со слов Игоря Филатова.

Татьяна Алексеевна Вознесенская была потомком старинного дворянского рода, из-за чего ей пришлось вдоволь хлебнуть сталинских лагерей. Но колымские кошмары не уничтожили её, не подавили волю, а напротив, закалили для борьбы. Одним из легендарных эпизодов в жизни Татьяны Алексеевны был тот, когда после падения коммунистического режима она каким-то хитроумным и абсолютно законным способом сумела доказать свое безраздельное право собственности на фамильный особняк Вознесенских в самом центре города. На него претендовало и государство, и нечистые на руку дельцы, но никому не удалось одолеть Татьяну Алексеевну. Применять же силу против женщины, значившей для города столько же, сколько академик Лихачев для страны, никто не осмелился. Из особняка выселили некую бюрократическую организацию, и Татьяна Алексеевна въехала в дом своих предков, где и жила теперь в одиночестве. Строго говоря, она не являлась последним потомком Вознесенских - у неё была молодая близкая родственница, Алла Балясина, но та погрязла в трясине бездуховности, и Татьяна Алексеевна не поддерживала с ней отношений.

Вознесенская писала книги по истории родного города, чрезвычайно высоко ценимые специалистами, защищала городскую старину, активно помогала местным художникам, устраивая выставки в своем доме. Словом, она была одним из тех самых подлинных хранителей духа, которым Андрей мечтал посвятить новый роман - хранителей вопреки всему.

Находясь в переписке, в творческом знакомстве, в постоянном непосредственном контакте с сотнями людей, Татьяна Алексеевна, как ни парадоксально, была человеком весьма замкнутым по натуре. По-настоящему она выделяла и приближала к себе только любимого ученика и помощника во всех начинаниях, Игоря Филатова. Андрей давно упрашивал Игоря познакомить их, но Вознесенскую, видимо, не слишком интересовал Карелин - большинство нынешних авторов она объединила презрительным словечком "эти", произносимым с неподражаемой интонацией. И вот, значит, Игорь убедил ее... Теперь бы не ударить лицом в грязь.

Не меньшее, чем сама личность Татьяны Алексеевны, любопытство Андрея вызывал её дом. Андрей бывал только в тех нижних комнатах, куда доступ на выставки открывался всем желающим, как в музей (при том он никогда не видел воочию Татьяну Алексеевну, лишь многочисленные портреты, написанные благодарными художниками). Но Филатов почти всерьез утверждал, что в особняке водятся привидения... Что-то он там видел... Или слышал... И как правило, поспешно уходил от этой темы.

Андрей надел синий костюм - свой лучший костюм! - осмотрел себя в зеркало и остался доволен. В таком виде он предстал перед Филатовым.

- Похож на пижона, - заметил Игорь, - но ничего, сойдет... Только вот как ты полезешь в гараж в таком обмундировании? Измажешься весь... Ладно уж, выкачу твой кадиллак, если что, мне простится.

11

"То была леденящая, ноющая, сосущая боль сердца, безотрадная пустота в мыслях; и воображение тщетно силилось настроить душу на более возвышенный лад. "Что же именно, - подумал я, - что именно так удручает меня, когда я смотрю на дом Эшера?" Я не мог разрешить этой тайны; не мог разобраться в тумане нахлынувших на меня смутных впечатлений. Пришлось удовольствоваться ничего не объясняющим выводом, что известные сочетания весьма естественных предметов могут влиять на нас особым образом, но исследовать это влияние задача непосильная для нашего ума."

Почему-то эти знакомые с юности строки из новеллы Эдгара По вспыхнули в памяти Андрея, когда он уже в сумерках, с зажженными фарами, останавливал машину возле кованой ограды парка, окружавшего четырехугольником особняк Вознесенской. Ничто в облике дома Татьяны Алексеевны не напоминало мрачную усадьбу Эшера из опиумных фантазий безумного американца. Напротив, освещенные стилизованными под прошлый век фонарями колонны, башенки и шпили производили впечатление праздничное и радостное, из многочисленных окон первого этажа лился приветливый свет. Тем не менее зловещая игла словно застряла в сердце Андрея, снова и снова прокручивались в мыслях длинные тоскливые периоды мистера По.

Игорь вышел из машины первым. Андрей погасил фары, запер дверцы и двинулся за Филатовым через калитку в воротах, по аллее к подъезду особняка.

Татьяна Алексеевна Вознесенская встретила гостей радушно, не забыв, правда, окинуть Андрея оценивающим взглядом. Она не походила на свои портреты. Глядя на маленькую седенькую старушку, чье лицо будто излучало одухотворенное сияние, сопоставляя её внешность с тем, что знал о ней, Андрей дивился, как уживается в Татьяне Алексеевне просветленная созерцательность с неутомимой энергией, с деятельной, а не пассивно-жалостливой добротой к людям, с жесткой, ироничной, порой язвительной непреклонностью в отстаивании своих приоритетов перед кем угодно, без страхов и малодушных колебаний.

- Проходите, проходите, - говорила Вознесенская, увлекая гостей в глубь дома по коридору. - Сейчас я вас чаем напою, рецепт у меня особенный, фамильный...

В небольшой гостиной был накрыт чайный стол на троих, горела лампа под стеклянным матовым абажуром. Игорь слегка подтолкнул Андрея, что должно было означать: "Вот видишь! Нас ждали. Не теряйся".

Вознесенская разлила душистый чай.

- Простите меня, Андрей... - она выждала паузу, в которой предполагалось отчество.

- Константинович, - сказал Андрей, - но лучше просто по имени.

- Андрей Константинович, - продолжала Вознесенская, как бы не заметив последней реплики, - за то, что я не читала ваших книг. Скажите, хороши ли они? Впрочем, все равно. Уже не прочту, не так много у меня осталось времени. Вы - ближайший друг Игоря, и этого довольно... Попробуйте варенье, оно изумительно.

Позолоченной ложечкой Андрей зачерпнул варенье. Он сделал неловкое движение, и круглая рубиновая капля упала на белую манжету, краешком высунувшуюся из-под рукава его пиджака.

- Нужно смыть поскорее, - Вознесенская огорченно покачала головой. Ванная наверху, по коридору направо и по лестнице.

- Не стоит беспокоиться, - пробормотал Андрей, мысленно ругая себя.

- Ваше недолгое отсутствие нас нисколько не расстроит, и даже наоборот, - произнесла с улыбкой Татьяна Алексеевна, - мне хотелось бы сказать Игорю несколько слов наедине.

Так это было или Вознесенская оказывала скрытую любезность, оставаться в комнате Андрей теперь не мог. Он чуть поклонился с ответной улыбкой и ретировался в коридор.

Здесь в полутьме тускло тлели редкие желтоватые полушария на потолке. В целом их было не так уж мало, но лампочки теплились вполнакала разве что в каждом третьем. Из-за такого освещения картины на стенах казались вставленными в рамы прямоугольными лоскутами черной бездонной пустоты. Андрей шел по коридору в тишине, нарушаемой только тихим поскрипыванием половиц... И где-то далеко, за стенами дома, пел заунывшую песню сентябрьский ветер.

Направо, сказала Татьяна Алексеевна. Но тут много дверей с правой стороны... Где-то должна быть лестница... Вот за этой неплотно прикрытой дверью?

Андрей открыл дверь шире. Из темноты потянуло холодом и какой-то затхлой сыростью, как из давно заброшенного погреба. Ничего себе, подумал Андрей. Дом, конечно, очень стар, но ведь не пуст, не покинут.

Просачивающегося из коридора света едва хватало, чтобы разглядеть очертания перил и две-три нижних ступеньки, дальше лестница тонула во мгле. Андрей пошарил ладонью возле косяков, ища выключатель, не нашел его и двинулся наверх вслепую. На середине лестницы ступенька ушла у него из-под ног, и он с трудом сохранил равновесие. Отремонтировать нельзя, что ли, разозлился он - не на хозяйку, а на равнодушие тех, кому она оказывала благодеяния.

За спиной Андрея раздался протяжный скрип. Он импульсивно обернулся, ухватившись за перила. Дверь медленно закрывалась, и это при полном отсутствии сквозняка... Андрей поежился, встряхнулся и отправился дальше по крутой лестнице в совершенной тьме. Еще с десяток шагов, и он оказался в другом коридоре, где также не было электрического освещения. Три арочных окна вдоль стены пропускали немного рассеянного света извне, не то лунного, не то фонарного, непонятно какого. Тут было ещё холоднее, чем внизу, и этот холод усиливался от потолка к полу - по ногам прокатывались волны прямо-таки ледяного воздуха, поднимались до колен и опускались до щиколоток без всякого горизонтального движения.

Андрей несмело шагнул вперед, и что-то темное, продолговатое метнулось прочь от его ботинка с мелким дробным топотом. Крыса?! В доме Вознесенской есть крысы?!

Напротив окон Андрей увидел только одну дверь - закрытую. Изогнутая ручка серебряно светилась. Когда Андрей взялся за нее, он ощутил что-то вроде слабого удара током, как от подсевшего аккумулятора. Он осторожно потянул ручку на себя, и дверь неожиданно легко распахнулась без единого звука. Голубоватый мерцающий туман стелился по полу за ней. Взору Андрея предстал огромный, необъятный зал, где горели тысячи свечей, выстроившихся правильными рядами. В растерянности Андрей отступил, но тут же понял, что стал жертвой оптической иллюзии. Комната была не такой уж большой, и лишь четыре высоких канделябра стояли в углах, но стены представляли собой сплошные зеркала. Отражения пламени множились в них, создавая фантомную бесконечность. Если не считать канделябров, комната была абсолютно пустой. Это явно не ванная... Может быть, где-то здесь есть ещё двери... Но у Андрея начисто пропало желание продолжать поиски. В то же время что-то мешало ему повернуться и уйти... Голубоватая светящаяся дымка словно затягивала его внутрь зеркальной комнаты. Он шагнул... Потом ещё раз... Дверь бесшумно закрылась за ним.

В комнате витал трудноуловимый, легчайший запах каких-то благовоний, отдаленно напоминавший тот, что распространяется от зажженных индийских ароматических палочек, но более горький и терпкий. Безмолвие сменилось отвратительным чередованием шипяще-свистящих и причмокивающих звуков, будто дышало невидимое, большое, уставшее существо. Андрей всматривался в зеркала, в геометрически совершенные вереницы огоньков, убегающие вдаль и пересекающиеся под прямыми углами. Отражения заостренных язычков огня... Но где в этих зеркалах отражения САМОГО Андрея?!

В углу, на стыке зеркальных плоскостей, сгущалась и клубилась тьма над фосфоресцирующим туманом. Она приобретала облик мохнатого чудища, точно лепимого кем-то из мрака, как из воска. В рост человека, с широкими плечами, сутулой медвежьей осанкой и необычайно длинными хоботообразными руками... Эти руки были хуже всего, они были ужасны, омерзительны - они дрожали, извивались, изгибались не так, как могли бы сгибаться в суставах человеческие руки или лапы зверя. Именно два черных, трясущихся, свивающихся и развивающихся хобота или щупальца, покрытых непрестанно шевелящейся, нематериальной, вылепленной из клубящейся темноты шерстью. Круглые немигающие глаза чудовища ярко горели, они были похожи на

/ золотые монеты /

две миниатюрные луны, вобравшие все колдовское могущество света Луны настоящей.

Ночной монстр тянул руки-хоботы к горлу Андрея. От него исходила ненависть, он излучал её, как излучает беспорядочную радиацию во всех диапазонах сверхновая звезда. Его глаза (лица не было, только глаза в средоточии мрака над плечами) надвигались из тьмы... Но кроме ненависти, было ещё что-то, какая-то глубинная печаль, тоска или мольба. Чудовище ненавидело Андрея, оно угрожало, но оно и умоляло его о чем-то.

"Рассуждая логически, - удивительно спокойно подумал Андрей, - этой штуки здесь нет, потому что её не может быть... Но практически - через секунду и меня не будет, нигде."

Издалека донесся новый звук, нарастающий скрежет с металлическим оттенком. Два огненных шара сорвались с рук монстра, промчались над головой Андрея. Скрежет перешел в невыносимый пронзительный вой, и когда он оборвался на ультразвуковой ноте, в комнате вспыхнул яркий белый свет. Ударившие в глаза лучи заставили Андрея зажмуриться, всего лишь на миг. Он сразу открыл глаза и увидел прямо перед собой, в полуметре, знакомое, очень бледное лицо. Из овального зеркала над раковиной на него смотрел он сам, под потолком светились люменисцентные лампы. Андрей стоял на кафельном полу около белоснежной ванны, справа висели халаты, слева - полотенца, из крана била струя горячей воды, и от неё валил белесый пар. Никаких канделябров, никаких зеркальных стен.

Андрей убавил напор горячей воды, открутил кран с холодной и зачем-то тщательно вымыл руки, начисто позабыв, какая надобность привела его в ванную. Он возвращался по коридору с тремя арочными окнами, по лестнице с прогнившей ступенькой... Теперь везде горел свет.

- Где ты пропадал?! - сердито воскликнул Филатов, завидев Андрея на пороге. - За это время можно было съездить в прачечную, сдать твою рубашку и получить обратно.

- Я так и сделал, - Андрей вымученно улыбнулся и сел к столу.

Взгляд Филатова упал на красное пятнышко варенья, по-прежнему украшающее край манжеты Андрея. Испытующе посмотрев на друга, Игорь, правда, ничего не сказал по этому поводу, но в его глазах промелькнула тень подозрения... Или понимания. Вознесенская пятнышка не заметила, а возможно, сделала вид, что все в порядке - от неё трудно было ожидать иного.

- Андрей Константинович, - сказала она, - сегодня не совсем обычный день.

Еще какой, мелькнуло у Андрея, но он промолчал и только вежливо склонил голову в знак того, что внимательно слушает.

- Я давно приняла решение, - говорила Татьяна Алексеевна, - но объявить о нем Игорю хочу теперь, в вашем присутствии. Признаюсь, сейчас я задала Игорю важные вопросы о вас - они не могли быть заданы, пока я вас не увидела, личное впечатление многое определяет. Я удовлетворена его ответами, и мне кажется справедливым, что о моем намерении одновременно узнает и его ближайший друг, человек, который будет рядом с ним и когда меня не станет...

Игорь встрепенулся, собираясь запротестовать, но Вознесенская остановила его повелительным жестом.

- Когда меня не станет, - повторила она. - В моем возрасте пора думать не о собственном будущем, а о том, что придет после. Игорь, я напишу завещание, по которому мой дом достанется вам.

- Мне? - Филатов выглядел столь ошеломленным, что Андрей не усомнился - эта новость обрушилась на его друга абсолютно неожиданно.

- Да, вам, - подтвердила Татьяна Алексеевна. - Но не для того, чтобы вы здесь жили. Только вам я могу доверить свою мечту. Я хочу, чтобы вы превратили дом в городской культурный центр. Я хочу, чтобы здесь не только проводились выставки, но и были художественные мастерские, студии, устраивались авторские концерты композиторов, выступления поэтов и актеров, спектакли, творческие встречи и семинары... Словом, вы должны объединить культурную жизнь города под крышей моего дома. Все молодое, чистое, открытое людям, достойное признания - сюда! Все конъюнктурное, шарлатанское, сиюминутное, потакающее вкусам толпы - вон! Вы, именно вы, Игорь, сумеете как никто другой отличить подлинное от фальшивого. Это главное, а что касается деталей, организационных моментов, то у меня есть подробный план, он вам поможет на первых порах. Конечно, не стоит слепо придерживаться его, он указывает путь, а вам действовать в живой жизни...

- Вы меня застигли врасплох, - признался Игорь. - Да справлюсь ли я... По плечу ли мне эта ответственная, высокая миссия?

- Да, высокая и ответственная, - подчеркнула Вознесенская. - И разумеется, она вам по плечу. Более того, это ваше призвание. Не вы ли часто говорили мне, что стремитесь к подлинно творческой работе? Так вот она - творческая, благодарная, которая впишет ваше имя золотыми буквами в историю города!

- В самом деле, - сказал Андрей. - Мы с Игорем только сегодня беседовали об этом, и он жаловался, что я вот, мол, писатель, а он всего-навсего искусствовед... Но мне кажется... Хоть это и мнение полного дилетанта... Что такой проект не поднять без солидной финансовой базы.

- Ничего подобного, - возразила Татьяна Алексеевна. - Безусловно, было бы неплохо вместе с домом завещать Игорю денежный фонд... Но это, увы, не в моих силах, и это не обязательно. Дело пойдет, стоит лишь объединить усилия творческих людей, и особенно - творческой молодежи города. Единственный серьезный финансовый вопрос - налог на наследство, но его я уладить успею. Андрей Константинович, отвлекаясь от неизбежных проблем, в общем, - что вы скажите о моем замысле?

- Это великолепно, - с искренним воодушевлением произнес Андрей. - Это одна из самых благородных идей, которые... Но все же, чтобы избежать налоговых тягот... Не лучше ли оформить дарственную или продажу дома?

- Нет, нет! Это будет именно завещание - мое завещание, как итог моего пребывания на Земле. Не волнуйтесь вы о налоге! Я все уже придумала насчет этого, - Вознесенская засмеялась. - Если бы вы знали, каким хитрым крючкотвором я стала во время войны за дом!

Вновь наполняя опустевшие чашки чаем, она принялась весело рассказывать забавные истории, во множестве приключавшиеся в разгар битв за фамильный особняк. Потом речь зашла об искусстве, о многообещающих местных художниках... Остаток вечера пролетел в легкой, свободной атмосфере взаимопонимания, но ни Андрей, ни Игорь так и не избавились до конца от некоторой подавленности. Игоря угнетала громадность свалившейся на него задачи - к ней он не был готов. Андрей же...

Андрей думал о зеркальной комнате.

12

ИЮНЬ 1997 ГОДА

Это было удивительное ощущение, и оно приходило каждый раз по-разному с окончанием новой книги. Оно отличалось от ощущения НАЧАЛА, как отражение в зеркале, где левое становится правым и наоборот. Когда в НАЧАЛЕ Андрей садился за чистый лист, на котором не было ещё ни слова, ни строчки, и будущая книга существовала пока только в его воображении, в исчерканных блокнотах, в стрелочках и кругах компьютерных схем, он испытывал противоречивое, волнующее чувство. Смутное томление в груди перед первым шагом долгой дороги, и страх перед необъятностью предстоящей работы, и предвкушение длинных вечеров наедине со своими героями, начинающими жить собственной жизнью, спорящими с автором... И мысль о далеком, быть может, одиноком читателе-друге.

Зеркальное отражение этого сумбура эмоций возникало, когда Андрей дописывал последнюю строчку книги, ставил внизу слово "КОНЕЦ", месяц и год завершения работы и расписывался. После этого он сидел за столом опустошенный, счастливый, охваченный гордостью и печалью, настоящей ностальгией по миру законченной только что книги, где он страдал и радовался, смеялся и плакал и куда ему уже больше не суждено вернуться. Эта часть его жизни навсегда оставалась в прошлом, он расставался с созданными им людьми, с которыми блуждал по лабиринтам сюжета, которых выводил к свету и которых любил - всех без исключения, даже самых плохих.

Так было и сейчас. Не минуло и полного года с того дня, когда Андрей рассказывал Игорю Филатову о замысле "Подземных" - и вот рукопись в пятьсот сорок страниц лежит перед ним, последний лист отдельно... И на этом последнем листе, под последним абзацем написано слово "КОНЕЦ", а ещё ниже и правее - "Июнь 1997. А. Карелин". Чернила на росчерке подписи высохнуть не успели.

Андрей оттолкнул лист, облокотился о крышку стола и подпер ладонью подбородок. Он ни о чем не думал, каждая секунда этих минут была грустной, была щемящей, была драгоценной. Он знал, что это ненадолго, что скоро все пройдет - знал и не торопил себя.

И как все на свете, эти минуты прошли. Андрей подровнял страницы рукописи, со вздохом встал из-за стола, взъерошил волосы. Затем он взял бумажный пакет с надписью "Кэнон" - в таких пакетах он получал в издательстве пачки чистой бумаги - и аккуратно уложил в него рукопись. Можно ехать к Свиридову. Совсем не обязательно сегодня, Андрей закончил работу не позже, а даже немного раньше обещанного срока, но почему бы и нет? Андрей с улыбкой вспомнил девушек-компьютерщиц. Вот кто порадуется новой книге...

Из-под стола Андрей достал плоский кейс темно-вишневого цвета с позолоченными замками. Он случайно увидел эти кейсы в магазине, и они так понравились ему, что он купил сразу два - один себе, второй в подарок Игорю Филатову к дню рождения. Открыв кейс, Андрей поместил туда пакет с рукописью, захлопнул крышку, защелкнул замки - их тугое сопротивление и упругие щелчки доставляли удовольствие.

День был необыкновенно жаркий даже для середины июня - градусов тридцать пять в тени, если не все сорок. Машина, оставленная не в гараже, а у ворот, раскалилась снаружи и изнутри. Андрей сел за руль и едва не задохнулся густым нагретым воздухом. Он опустил стекла с обеих сторон, положил кейс на соседнее сиденье, включил мотор.

Движение немного разгоняло духоту в салоне. Андрей выбрал не кратчайший путь к издательству, а отправился в объезд, по более спокойным улицам. Близ бывшего кинотеатра (а ныне вроде бы казино) он издали заметил голосующего человека с таким же, как у него, кейсом. Лица он не видел, но и на приличном расстоянии фигура, одежда и кейс выдавали Филатова.

Андрей притормозил у тротуара. Филатов подслеповато вгляделся в его машину, обрадовано махнул рукой и поспешил навстречу.

- Привет! - Игорь открыл дверцу. - А я смотрю, ты, не ты...

- Итак, это я, - усмехнулся Андрей. - Садись. Чемодан мой убери под ноги, и свой туда же поставь.

Игорь переместил кейс Андрея под сиденье, пристроил рядом свой и с пыхтением влез в машину.

- Куда прикажите, капитан? - шутливо осведомился Андрей.

- Ой, - спохватился Филатов, - да мне далеко... Если только ты не торопишься...

Бросив беглый взгляд на часы, Андрей покачал головой. Свиридов будет в издательстве до пяти, ещё полно времени.

- Не тороплюсь, - заверил он. - Так куда?

- На дачу к Сережке.

- К брату? Разве это далеко... Держись крепче.

Машина стартовала с места в карьер - впрочем, Андрей тут же убавил скорость. Он знал, куда ехать - и раньше несколько раз он отвозил Игоря на дачу его двоюродного брата. Собственно, двоюродных братьев у Филатова было двое, но дача принадлежала старшему, Сергею. Вместе с младшим, Антоном, Сергей занимался предпринимательством - братья были хорошо известны в деловых кругах города. Андрей не был знаком с ними лично - когда он возил Филатова на дачу, их не оказывалось на месте (у Игоря были свои ключи). Лишь однажды на улице Игорь показал братьев Андрею из окна машины, но тогда Игорь и Андрей куда-то опаздывали и останавливаться не стали.

- Как твои дела с культурным центром? - спросил Андрей, закурил и перебросил пачку Игорю. - Наверное, ты ещё не вступил во владение домом ведь по закону должно пройти какое-то время после смерти Татьяны Алексеевны, да?

- Да, - хмуро буркнул Филатов.

- Но ты уже разворачиваешь деятельность?

- Нет. Понимаешь, дом-то я продаю...

- Что?! - удивлению Андрея не было границ, машина даже вильнула.

- Да, такие дела...

- Ты что, спятил?

- Может, спятил, а может, и нет... Сережка с Антоном такие деньги предложили... А у меня долги...

- Да какие у тебя долги?!

- Ну... - замялся Игорь, - вот когда в Берлин ездил, занял...

- Много?

- Почти тысячу долларов. Девятьсот пятьдесят.

- И из-за этого ты готов продать дом Вознесенской? Да почему ты сразу не пришел ко мне? Решено, я заплачу - завтра же, нет, сегодня...

- С какой стати, - проговорил Игорь с раздражением, относящимся больше к нему самому, чем к Андрею, - ты должен оплачивать мои долги?

- "С какой стати!" - передразнил Андрей. - А с какой стати ты меня кормил, когда я с голоду подыхал? Из какой такой выгоды?

Игорь тяжело вздохнул.

- Если бы только в этой тысяче была проблема... В конце концов, у меня есть что продать, да и не к спеху это...

- Они что, наехали на тебя?

- Не то чтобы наехали, но...

После гнетущей паузы Андрей спросил:

- А зачем им дом Вознесенской?

- Они хотят открыть там элитную гостиницу.

- Бордель, - уточнил Андрей. - Бордель в доме Татьяны Алексеевны!

- Послушай, все не так плохо... Они обещали, что те комнаты, где проводились выставки... Там все останется по-прежнему, и выставки будут...

- И ты им веришь? Ну хорошо, допустим, они и сами себе верят, искренне говорят. Но у каждого предприятия, Игорь, есть своя внутренняя логика, и по этой логике оно живет. И года не пройдет, как бордель сожрет твои выставки с потрохами... Нет, ты не должен, ты не имеешь права продавать дом! Кроме юридического завещания, есть ещё духовное завещание Татьяны Алексеевны. Она не только ради города старалась, но и ради тебя. Твою жизнь хотела смыслом наполнить, к твоей мечте дорогу открывала! Ты сейчас продашь дом, и с каким чувством потом будешь ездить мимо?

Андрей говорил с такой страстью и болью, что Игорь понурился, а затем воскликнул почти в отчаянии:

- Я и сам понимаю, что в дерьмо лезу! Но как же быть? Они меня ждут, аванс приготовили, половину суммы... Вот везу завещание, чтобы они посмотрели и удостоверились, что там все в порядке и я действительно единоличный будущий владелец дома...

- Не знаю, как быть, - отрезал Андрей. - Я тебе не судья и жить тебя не учу, да и кто изобрел настолько идеальный способ жизни, чтобы учить других... Думай...

- Да не под силу мне это, - простонал Филатов.

- Думать не под силу?

- Поднять проект Вознесенской! Ну, какой из меня организатор?

- Да? А ты забыл, как мы сидели у меня ночью после похорон Татьяны Алексеевны, водку пили? Забыл, что ты говорил, как ты мечтал, как плакал, как у тебя глаза светились? Все забыл, да? Нет, Игорь, не прибедняйся, не вывернешься. Татьяна Алексеевна мудрой женщиной была, она не от фонаря и не наугад именно тебе доверила миссию. Она знала, что ты не просто справишься, но это то, что тебе нужно, единственное, что составит значение и значимость твоей жизни. А сейчас ты не её предаешь, ей теперь все равно. Ты себя предаешь.

Машина уже катилась по дорогам престижного дачного поселка, и впереди показались распахнутые ворота перед трехэтажным кирпичным коттеджем Сергея.

- Андрей, я не знаю, - взмолился Игорь.

- И я не знаю, - печально сказал Андрей.

Он свернул налево, и его бежевая "шестерка" с открытыми окнами въехала на территорию дачи. Андрей нажал на тормоз.

Здесь все было устроено наилучшим образом для отдыха людей со средствами. Мощеные дорожки среди аккуратно подстриженных лужаек вели к бассейну с прозрачной зеленоватой водой, на траве стояли элегантные шезлонги, белые легкие столики на террасах прятались под тентами. Возле высокого гофрированного забора высилась поленница дров для камина, в другой стороне замер, как притаившийся хищник, огромный джип "Шевроле-Сабэрбан". С балкона третьего этажа нацелилась в небо круглая антенна спутникового телевидения.

Игорь вышел из машины, Андрей остался сидеть за рулем. На террасе появился старший из братьев, Сергей - широкоплечий, плотно сложенный, похожий на борца-олимпийца. За ним шел Антон - пониже ростом, но не уступающий брату в комплекции.

Братья подошли к машине, обменялись рукопожатиями с Игорем. Антон нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и створки ворот сомкнулись.

- А это кто? - Сергей глазами указал на Андрея.

- Мой друг, Андрей Карелин, - ответил Игорь.

- А, писатель... Понятно, - Сергей кивнул. - Здравствуйте.

- Добрый день, - нейтрально поздоровался Андрей.

- Удачно, что вы приехали, - сказал ему Антон. - Игорю, знаете, с ба-альшими деньгами возвращаться... Я бы его отвез, но это мне в напряг, у нас ещё дела... Но раз вы здесь, все нормально.

Сергей обратился к Игорю.

- Привез?

- Сейчас...

Вытащив из-под сиденья свой кейс, Филатов беспомощно посмотрел на Андрея. Тот не отвел взгляда, но сидел молча, словно каменное изваяние.

Трое направились к раскладному столику, уселись вокруг. Игорь достал из кейса завещание, и они углубились в изучение документа, порой что-то негромко комментируя.

Жара будто усилилась, хотя это представлялось невозможным. Ни малейшего дуновения ветерка не проносилось в воздухе, края тентов безжизненно повисли, не колыхалась ни одна травинка, ни один стебелек. Какие-то неопределенные потрескивания слышались в тишине, как далекие разряды статического электричества. Среди этой невыносимой, замершей, бездвижной жары, на дне океана сухого наэлектризованного воздуха Андрей полулежал в машине, как в батискафе. Ему мнилось в огненном мареве, что сквозь крышу к нему тянутся откуда-то из-за ослепительно голубого купола неба невидимые энергетические жгуты, выкачивающие из него все человеческие ощущения до вакуума, до полной опустошенности. Он смотрел, не мигая, на троих за столиком и дальше, где у красиво уложенной поленницы медленно плыли над травой две шаровые молнии. Эти ленивые молнии излучали убийственный свет - ярче солнечного, как

/ глаза в зеркальной комнате /

раскаленные добела сгустки блистающего дня. Из-за непобедимой яркости их свечения они выглядели окруженными темными ореолами, коронами мрака. И хотя этот мрак не существовал, был иллюзорен, он словно втягивался молниями из иных измерений через прорехи времени и протяженности. Молнии питались аннигиляцией света и мрака. Они летели, парили, жарче июньской жары.

Как из гигантской гулкой пустоты до Андрея донеслись слова, искаженные рожденным в его сознании эхом.

- Все отлично, - это говорил Сергей. - Все, как надо. Ну, забирай завещание... Оно ведь должно у тебя быть, чтобы ты стал полноправным владельцем. А вернее, мы! Семейная корпорация.

Потом раздались два ужасающе громких щелчка - это Игорь убрал завещание в кейс и закрыл замки. Он вернулся к машине, передвигаясь наподобие лунатика, поставил кейс на прежнее место. Теперь его взгляд был направлен куда-то мимо Андрея.

- Что ты там застрял, брат миллионер? - окликнул его Антон. - Прошу в дом, денежки счет любят!

Игорь сделал несколько механических шагов и остановился посреди лужайки. К нему подошел Сергей.

- В чем дело? - грубовато-снисходительно спросил он. - Не можешь поверить своему счастью? Идем, идем, деньги готовы!

- Сережа, - пролепетал Игорь, овладел голосом и твердо сказал. - Я не буду продавать дом.

Брови Сергея взлетели в сердитом изумлении.

- Что-о?

- Сделка не состоится, - заявил Игорь подчеркнуто уверенно и спокойно. Стоило ему перейти Рубикон, как демоны сомнения оставили его, и сейчас это был другой человек, убежденный в своей правоте и не склонный отступать. Мы ничего не подписывали, верно? Был разговор. Вы хотели приобрести дом, я не возражал. Так, декларация о намерениях. Мои намерения изменились. Все, точка.

- Какая, блин, декларация! - взвился Сергей. - Мы деньги заняли! Люди уже работают, оборудование для отеля закупают, материалы! Полгорода задействовано, а он - в кусты?!

Подбежал встревоженный Антон, положил руку на плечо Игоря, заглянул в его глаза.

- Ты что, брат... Что за бунт на корабле? Мы затратились, взяли обязательства...

- Никто вас не просил делить шкуру неубитого медведя, - отрезал Игорь. - Открывайте ворота.

- Нет, подожди...

- Я подожду. Сколько хотите.

Игорь легко повернулся, двинулся к дому, насвистывая битловскую "Вчера", взошел на террасу и демонстративно уселся в плетеное кресло, спиной к братьям и Андрею.

Настороженно, хмуро и неотрывно следя издали за бездвижным Андреем, братья переговаривались вполголоса. Вероятно, они полагали, что Андрей их не слышит, но все его чувства невероятно обострились, и он различал каждое слово, как если бы оно произносилось прямо над его ухом.

- Приплыли, - полурастерянно-полурассерженно констатировал Антон. Теперь что, снова его уламывать?

- Бесполезно, - отмахнулся донельзя расстроенный Сергей. - Ты же его знаешь. Пока он не принял решения, с ним можно делать все, что угодно, но когда он говорит так, как сейчас, его танком не сдвинешь.

- Безвыходных положений не бывает!

Шаровые молнии разделились, подплыли к поленнице с двух сторон. Повиснув в воздухе, они чуть дрожали, от них исходило предельное электрическое напряжение.

С оглушительным треском от одного огненного шара к другому метнулся изломанный зигзаг длинной фиолетовой искры. Поленница вспыхнула вся сразу, дрова с грохотом рассыпались, заполыхал громадный костер. "Как огонь охватывает сухое дерево, - мелькнула в памяти Андрея строчка из Кэта Стивенса, - так вся правда придет к тебе..."

- Горим! - заорал Антон и бросился было к дому, но Сергей перехватил его.

- Что горит-то? - пренебрежительно обронил он. - Дрова эти хреновы, так черт с ними... Забор железный, дом далеко. Пускай выгорают, не возиться же с этой дрянью. Новых привезем. Успокойся.

- Нет, но как они...

- Бывает в жару. Самовозгорание, что ли... - он обратил взгляд к Филатову, даже не оглянувшемуся на огонь, затем пристально и с затаенной усмешкой посмотрел на горящие дрова. - Антон, а ведь это ответ на наш вопрос.

- То есть?

- Сжечь проклятое завещание!

- Сожжем, а дальше что? - Антон передернул плечами.

- Да слушай ты, - Сергей вновь понизил голос. - Свидетелей помнишь, кто подписал? Смагин и Кричевская. Я эту парочку знаю, оба недавно слиняли в Израиль. Найди их там... Заверял нотариус Максаков, наш человек... С ним я договорюсь, и он копию так упрячет, что отыщут её не скоро, а нам главное - выиграть время.

- Да зачем? Никак не въеду.

- Смотри! - Сергей нетерпеливо взмахнул рукой. - Свидетелей нет, копии нет. Завещание, что у него в кейсе - единственный документ, понимаешь? Если мы его уничтожим, дом по закону перейдет Балясиной, ближайшей родственнице Вознесенской. А у этой шалавы мы его откупим без проблем, и в три раза дешевле, понял?

- Понял, - уважительно протянул Антон. - Ты соображаешь... Я бы так сразу не смекнул. Но копию-то потом найдут?

- Успеем принять меры, - Сергей решительно шагнул к машине.

- Постой!

- Что такое?

- А этот? - Антон кивнул на Андрея.

- А что он сделает? Плюнь ты на него.

- Мало ли что...

- Ну и пускай. Денег ему сунем, не поймет - доходчивее объясним... Это все потом, надо действовать.

Андрей тоскливым взглядом окинул ворота и забор. Серьезная конструкция, не протаранить.

Пламя огромного костра вздымалось к небесам - выше забора, едва ли не выше дома. Его угрожающий гул давил на уши, оно было чистым и прозрачным. Температура в центре могла бы расплавить сталь...

Антон и Сергей шли к машине Андрея. Когда они были метрах в двух, им наперерез кинулся Игорь. Очевидно, он тоже слышал разговор братьев, по крайней мере часть. Реальных шансов помешать им не было ни у него, ни у Андрея при слишком очевидном физическом неравенстве, но Игорь не мог попросту сдаться.

- Не смей! - он оттолкнул Сергея так, что тот чудом удержался на ногах.

- Не путайся под ногами... - Антон вцепился в рубашку Игоря. - Сам виноват...

Исход завязавшейся между Игорем и Антоном борьбы не составляло труда предугадать, тем более что на подмогу спешил Сергей.

На размышления у Андрея не оставалось и нескольких секунд - одна секунда, доли секунды. Сейчас они откроют кейс, вынут завещание и бросят в огонь... Ничто и никто не в силах предотвратить такую развязку...

Никто, кроме самого Андрея. Мгновения растянулись для него в бесконечную линию, и он мчался вдоль нее, в мыслях его воцарился порядок и полная ясность.

Под правым сиденьем стоят два совершенно одинаковых кейса. Братья не знают, что их два, но они знают, они видели, что Андрей не наклонялся, не возился с кейсом, не открывал замков. Значит, они уверены, что завещание в кейсе, там, куда его положил Игорь.

Два кейса. В одном - завещание Татьяны Алексеевны Вознесенской, в другом - рукопись. Книга Андрея, плод его трудов, год его жизни, один невозвратимый год.

Теперь нужно только безупречно сыграть. Так, чтобы они поверили, все трое поверили, что он не разобрался в ситуации и стремится лишь остановить драку, пребывая на грани нервного срыва.

С кейсом в руках - СВОИМ КЕЙСОМ - Андрей выскочил из машины. Сердце его рвалось от боли, но ни сейчас, ни раньше он не мог сделать ничего другого - малейшее подозрительное движение на глазах у братьев, и он бы неминуемо погубил все.

- Прекратите! - закричал он хрипло. - Прекратите, болваны несчастные! Вы готовы из-за бумажки этой, из-за денег друг друга передушить! Ненавижу! Пусть никому не достанется ваш паршивый сарай, пусть государство забирает, оно хоть людям головы не сворачивает! Вот, получите!

Он швырнул кейс в огонь прежде, чем кто-то из троих, превратившихся вдруг в скульптурную группу, успел пошевелиться. Андрею казалось, что темно-вишневый кейс мучительно медленно описывает дугу над лужайкой и падает в самое средоточие адского жара... Сразу же внутренняя кинолента его воображения повторила этот отрезок, теперь быстро, много быстрее, чем было: кейс мелькнул стремительно, врезался в сердцевину пылающей рассыпавшейся поленницы, веером разбросал тысячи жалящих искр.

Антон отпустил Игоря. Сергей с полминуты сверлил Андрея взглядом, и выражение его лица менялось от ошеломленного к недоумевающему, потом к сочувственно-ироническому, и наконец он расхохотался от всей души.

- Ну, ты даешь, писатель! - он хлопал себя ладонями по бокам, трясся от смеха. - Решил проблему, помог другу на сто процентов! Да ты понимаешь, что ты натворил?

- Я сжег завещание, - пробормотал Андрей, глядя в землю.

- Сжег, сжег, вот и молодец. И не получит теперь дома твой друг.

- Зато и вы не получите, - пробубнил Андрей туповато, как неисправный робот.

- Ну да! Папа римский получит, - все ещё смеясь, Сергей повернулся к Игорю. - А тебе я вот что скажу. Большого дурака ты сегодня свалял, брат. Вон там, за той дверью, лежат деньги - столько, сколько ты за всю жизнь не заработаешь. Они предназначались тебе. Ты не захотел, извини...

Игорь выглядел безучастным, потухшим. Он механически шагнул к машине Андрея, потянул ручку дверцы, сел.

- По-моему, аудиенция окончена, - обратился Сергей к Андрею. - Желаю творческих успехов... Антон! Пошли, надо кое-что обсудить. Открой им ворота.

Створки ворот величественно раскрылись под жужжание электромотора. Проводив взглядом уходящих к коттеджу братьев, Андрей возвратился за руль. Он не мог оторвать глаз от гудящего костра, где сгорела не только его книга - сгорела часть его самого.

Обратно в город ехали в полном молчании. Лишь за полкилометра до городской черты Игорь заговорил, едва ворочая языком.

- Теперь они откупят особняк у наследницы... Ты не виноват, если бы ты не сжег завещание, они бы сами... Андрей, мы должны бороться! Существует копия завещания. Нотариус у них в кармане, но...

- Что "но"? Если нотариус у них в кармане, как ты собираешься бороться?

- Мы должны...

- Ничего мы не должны.

- То есть как?! Опустить руки...

- Подожди.

Он свернул к обочине и остановился. Вытащил из-под ног Филатова кейс, положил на колени, открыл.

- Елки-палки, - прошептал Игорь. - Что это?

- Ты плохо видишь?

- Но ведь это... - Игорь выхватил из кейса бумагу. - Завещание, это оно! Так значит, ты... Ты сжег свой кейс! А мне-то и в голову не пришло....

- И хорошо, что не пришло, - ответил Андрей. - Если бы ты знал, что завещание уцелело, мог бы выдать себя.

- И тогда они полезли бы в машину, обнаружили второй кейс... Правильно. Андрей, я не знаю даже, чем я тебе обязан...

- Да брось ты, - Андрей достал сигареты и закурил. - Всего-навсего надо было вовремя сообразить.

- О... Всего-навсего! - Игорь внезапно нахмурился. - Надеюсь, в твоем кейсе ничего особо ценного не было?

Андрей усмехнулся. Неизбывная горечь этой усмешки осталась скрытой от Игоря.

- Ничего, - сказал он. - Просто пачка чистой бумаги.

13

АВГУСТ 1998 ГОДА

ДЕНЬ ГОРОДА

На паркете большого зала в особняке Татьяны Алексеевны, принадлежащем ныне Игорю Филатову, были расставлены фуршетные столы, ломящиеся от хороших вин и соответственных закусок. Струнный квартет, состоящий из звезд местной филармонии, играл Моцарта, по залу фланировала пестро разодетая публика. На торжественное открытие культурного центра имени Вознесенской, приуроченное к празднествам Дня города, пришли журналисты, художники, писатели, актеры, музыканты, спонсоры... Присутствовало телевидение, и сияющий Игорь в смокинге принимал поздравления перед камерами.

Андрей Карелин стоял у стены с бокалом шампанского в руке. Он только что перемолвился несколькими словами со Свиридовым, который тоже был здесь, и теперь с улыбкой наблюдал за триумфом друга. Он не обольщался по поводу большинства собравшихся, но помнил, что сказала Татьяна Алексеевна Игорю. "Вы сумеете отличить подлинное от фальшивого"... Андрей верил в это.

За год с небольшим, минувший после инцидента на даче Сергея, Андрей виделся с Игорем не слишком часто - оба были предельно заняты. Андрей писал новую книгу, время Игоря поглощали хлопоты с культурным центром. Лишь один месяц, непосредственно за событиями на даче, когда Андрей очень тяжело болел, Филатов навещал его каждый день, а потом встречаться им стало некогда.

Выбравшись из омута болезни, ставившей в тупик врачей (но не самого Андрея Карелина, о нет!) Андрей объяснил Свиридову, что рукопись "Подземных" он уничтожил, так как книга заведомо не удалась. Аналогичную версию он преподнес впоследствии Игорю, и при этом говорил так искренне и беспечно, что у друга не мелькнуло и тени сомнения. Сам же Андрей не строил никаких иллюзий насчет того, что книгу удастся восстановить. Он не мог и не хотел проходить тот же путь дважды - отчасти потому, что книга все равно получилась бы другой, пусть и со старым сюжетом, но главным образом из-за того, что он уже навсегда покинул мир "Подземных" и попрощался с ним. Его ждали новые миры, и он не хотел откладывать свидания. Смерть книги причинила ему страшную боль, как смерть близкого человека, безвозвратно вырвала кусок из его души. Но дорога, по которой идут, не имея выбора, все люди - это всегда дорога потерь. Сдаться под натиском боли, уступить страданию - значит потерять себя. Люди только до тех пор остаются людьми, пока продолжают искать ответы...

Телевизионщики теперь осаждали важного спонсора, жаждущего репутации покровителя искусств, а Игорь беседовал с художницей Людмилой Пашковой, недавно выставлявшейся в Праге. Они приближались к Андрею, и он услышал окончание их разговора. Речь шла об истории с братьями. Игорь не делал из этой истории большого секрета, но и не слишком рекламировал (Андрей вообще помалкивал), поэтому полностью в курсе дела были немногие, а прочие питались смутными слухами. Вот и Пашкова, снедаемая любопытством, пожелала узнать подробности.

- Но пусть завещание и сохранилось, - говорила она, искательно заглядывая в глаза Игорю, - они ведь и потом могли что-то предпринять против вас...

- Вы имеете в виду что-нибудь вроде рэкета, угроз? - Игорь засмеялся. - Ну, нет. Они же все-таки мои братья. Позже я сам и рассказал им обо всем. Сначала они были шокированы, злились, но после даже восхищались Андреем. Они нормальные люди, Людмила Николаевна. Уверен, что они ощутили облегчение, когда все так обернулось. И они немало помогли мне с организацией центра... Кстати, они приедут сюда. Понимаете, они не какие-то негодяи. Просто они хотели купить дом, что здесь преступного? Ну, а тогда, на даче, они действовали под влиянием минуты...

Не минуты, подумал Андрей. Это было ДРУГОЕ влияние.

Увидев Андрея, с которым он, разумеется, уже успел поговорить в начале вечера, Игорь поспешил отделаться от назойливой художницы.

- Писатель изучает жизни суету! - возгласил он с улыбкой. - Изучай, смотри... Все это благодаря тебе.

- Без меня не обошлось, - рассеянно согласился Андрей. - Но далеко не в том нехитром смысле, какой ты подразумеваешь.

- Что это значит? - растерялся Игорь.

- Пустяки, забудь... Я домой поеду.

Андрею не хотелось встречаться с Антоном и Сергеем, несмотря на то, что такая встреча означала теперь всего лишь дружелюбный обмен репликами.

- Как? Уже уходишь? - Игорь заметно огорчился. - Веселье все впереди...

- Одет я неподходяще, - уцепился Андрей за первый попавшийся резон.

- Подходяще, по-летнему... Думаешь, если я напялил смокинг, все обязаны иметь такой же дурацкий вид?

- Да нет, Игорь, и чувствую я себя не очень... Прости, поеду. Мы с тобой вдвоем попозже отметим событие, посидим за бутылочкой.

- И правда... Тут и не пообщаешься толком. Светские обязанности, черт бы их побрал!

- Привыкай, - улыбнулся Андрей.

- Я провожу тебя к машине.

Они вышли на улицу, когда на часах было четверть восьмого.

- Игорь, - серьезно спросил Андрей, - ты больше не сталкивался с привидениями в этом доме?

- С привидениями? - Филатов остановился.

- Ну, ты как-то намекал мне на привидения.

- Слушай, я не говорил тебе, что лично сталкивался с привидениями. Я говорил, что...

- Ладно, ладно. Я помню, что ты говорил.

- Знаешь... - Филатов задумался. - С тех пор, как... После случая на даче Сергея...

- Никаких привидений, правда?

- Да.

- Спасибо, - сказал Андрей. - Именно это я и хотел узнать.

Пожав руку недоумевающему Игорю, он сел в машину. Когда он разворачивался на приспособленной под стоянку площадке, из сокровенных уголков его памяти ужасающе четко всплыл тревожащий образ... НЕЧТО в зеркальной комнате, тянущее руки с угрозой и мольбой.

На углу Андрей оглянулся на особняк Вознесенской. До наступления сумерек было ещё очень далеко, но в просторном бальном зале не хватало солнечного света, и там плескалось веселое море электрических огней, а над входом переливались цветные гирлянды.

Огни, вы горели ярко...

14

Мотор чихал и надсадно кашлял, будто подхватил грипп. Андрей прислушивался к этим звукам, пытаясь угадать, что же конкретно приключилось. Угадать он не успел: возле кафе "Галактика" машина обиженно фыркнула и застыла. Повороты ключа зажигания не дали результатов, если не считать ворчания стартера. Андрею пришлось выйти из машины и поднять капот.

Все выглядело прилично, и неисправность, скорее всего, пряталась в электросистеме. Андрей проверил надежность соединения проводов, вывинтил и ввинтил свечи. С одним проводом, клемма которого вызвала у него сомнения, он разобрался особенно тщательно. Ювелирная операция в полусогнутом положении причиняла боль напряженным мышцам спины, и Андрей выпрямился, чтобы чуть отдохнуть.

Он смотрел сквозь чистое, прозрачное стекло, отделявшее зал кафе "Галактика" от улицы. Прямо перед ним сидела за столиком молодая женщина с красивыми волосами цвета темной меди. Глаза её были, как ему показалось, серо-зелеными, а взгляд направлен на Андрея.

В эту минуту что-то произошло. Вспоминая её впоследствии, Андрей при всей писательской изобретательности не мог подобрать слов, описывающих отличие этой минуты от других. Мир не изменился, не стал иным, не прибавилось ясности в звуках и не пролился новый яркий свет, не вздрогнуло сердце и не пробежал вдоль позвоночника холодок. Только где-то в вышине пронзительно крикнула невидимая птица, будто предостерегая двух людей.

Векторы взглядов на середине встретились, и в точке их столкновения с тишайшим звоном родилась волна в воздухе. Неощутимая, она расширяла круг и уносилась далеко, затопляя всю Вселенную своим присутствием, легким и утонченным, ускользающим, не могущим быть свободно обнаруженным, но уже неотступным. Она была теперь в координатах мироздания, и никто никогда ничего не смог бы с этим поделать.

Боковым зрением Андрей видел и спутника женщины. У него создалось впечатление, что этот спутник его разглядывает, но на лицо мужчины за столиком падала невесть откуда какая-то тень. Глухая и непроницаемая, она укутывала его черты тьмой, словно лицо было закрыто черной эбонитовой маской.

Если Андрей и думал что-то об этой женщине, его мысли не укладывались в рамки стереотипов вроде "неплохо бы с ней познакомиться". Да, между ними существовала некая связь, но Андрею хотелось не знакомиться или, допустим, следить за ней, чтобы узнать, где она живет, а совсем наоборот. Он испытывал непреодолимое желание поскорее уехать. Почему? Чувствовал ли он опасность, исходящую от нее? Нет, безусловно нет. Его сознание неслось по странным бесконечным коридорам, а если они все-таки где-то заканчивались, там, в самом конце, была она. Он мог уехать, но не мог УЙТИ, теперь уже нет.

Андрей заставил себя вспомнить о проводе, о клемме. Он снова склонился над двигателем. Несложная, но требующая ловкости пальцев и утомительная работа в основном была сделана, Андрей быстро завершил её и сел за руль.

Мотор запустился сразу, отзывчиво и признательно. Машина покатилась прочь от кафе, покачиваясь в звенящих магнитных полях нежной волны. Лицо женщины оставалось в памяти Андрея, чтобы никогда не померкнуть, и в то же время непостижимым образом он НЕ ПОМНИЛ её, не смог бы описать в книге, не смог бы нарисовать её портрет, даже обладая даром художника (а он им не обладал). В компьютерах бывают так называемые резидентные программы. Их работа незаметна для оператора, но однажды запущенные, они есть. Такая резидентная программа поселилась в Андрее. Смутные призраки будущего бесшумно метались перед его внутренним взором, пугающие и дразнящие. Они обещали ложь и обман, они обещали зеркальные лабиринты, они летели над страной печальных иллюзий и могли погубить. Они уводили ту женщину, обманывая и её тоже... Призраки, фантомы, химеры, колдовской карнавал. Как найти среди миллионов лукаво смеющихся огней слабый путеводный огонек?

15

ИСПАНИЯ, ТОЛЕДО

Таксист уже более получаса возил Айсмана по улицам главного города Кастилии-Ла-Манча. Улыбчивый, невосприимчивый к мрачному антиобаянию пассажира испанский парень накручивал счетчик, показывая город-музей. Таксист ни слова не знал по-немецки и по-русски, Айсман не говорил по-испански и с большим трудом объяснил, садясь в машину, куда ему нужно. В конце концов молодой испанец его понял, сверкнул полоской белых зубов. По кратчайшему пути они добрались бы до цели поездки минут за десять, но как упустить возможность познакомить туриста с красотами и достопримечательностями Толедо и подзаработать? Вот он и вез Айсмана мимо музея Лерма и дома-музея Эль Греко, мимо колоритных мастерских, где производились атрибуты корриды, мимо церкви Санто-Доминго эль Антигуо... Поминутно оборачиваясь к пассажиру, парень жестами и возгласами выражал восторг и восхищение родным городом, приглашая Айсмана присоединиться, но тот оставался глух и нем. Жаркое солнце напекало сквозь открытое окно бритый череп пассажира толедского такси, нагревало прикрывающий левую глазную впадину кожаный кружок, держащийся на полоске такой же черной кожи. Айсман был одет слишком тепло для этого летнего дня - брюки из плотной ткани, застегнутая на все пуговицы рубашка, не пропускающая воздуха куртка - все черного цвета. Ему это, видимо, не причиняло неудобств или он не обращал на них внимания, а мнение таксиста было таким: хоть в шубе летом ходи, только плати.

Прибытию Айсмана в Испанию предшествовала длительная и откровенная беседа с Альваро Агирре. Она состоялась на живописном берегу величавой и неторопливой русской реки, куда учитель и ученик (или Избранный, как любил думать о себе Айсман) приехали вечером из квартиры Агирре. На песке горел маленький костер, заключенный в кольцо шершавых камней; малиновый закат пылал на полнеба. Темный контур фигуры учителя, стоявшего чуть поодаль от Айсмана, резко выделялся на огненном фоне садящегося среди подожженных облаков солнца.

- Число измерения Орнис равно числу человеческой любви, - тихо говорил Агирре, - и оно никому не ведомо, никто не может управлять им. Но есть на Земле места, где соприкасаются измерения, и границы между ними становятся проницаемыми. В одном из таких мест иногда можно проникнуть в Страну Печали, и наша Данилова однажды едва не оказалась там, когда ей было четырнадцать лет. Путь в Страну Печали пролегает через поляну животворного источника Ро. Если теперь женщина вернется на этот путь и пройдет часть его до источника, если при этом она будет свободна, я сумею насытить живительные испарения Ро эманацией Забвения. Я появлюсь там, и в магическом Забвении Ро она отдаст мне Великий Шианли. Тогда он сохранит свою силу. Это и есть та вторая возможность получить Великий Шианли, о которой я упоминал, Виктор.

- Значит, - сказал Айсман, подбрасывая в костер сухие ветки, необходимо вернуть женщину в точку соприкосновения измерений. Но где это?

- Недалеко от дачи, принадлежавшей её деду и родителям. Совсем близко отсюда. Трудность в том, что я не могу приказать ей и даже более или менее определенно намекнуть - по той же причине, по какой не могу впрямую противостоять нашему противнику. Возвращение должно быть актом её воли, а не моей, её личным желанием, не подсказанным мной непосредственно.

- Но как добиться этого, дон Альваро?

- Обратный отсчет времени, придуманный мной, заставит её искать решение. Подталкивать её в нужную сторону в моих силах, но очень и очень осмотрительно. Чересчур грубый, чересчур ясный намек - и все, искажение мировых линий испепелит силу Великого Шианли. В остальном же нам следует положиться на благосклонность Империи Эго.

- Положиться на благосклонность? - переспросил Айсман в некотором недоумении. - Разве Империя не безусловно на нашей стороне?

Агирре подсел к костру, пошевелил угли серебряным наконечником эбеновой трости. Полы его длинного черного плаща разметались по песку.

- На нашей стороне? - он усмехнулся. - Да, пожалуй - так же, как ураган, разметавший испанскую Непобедимую Армаду, был на стороне англичан... Вообразите, Виктор, что у вас есть очень мощное оружие, но о принципах его действия и побочных эффектах вы имеете весьма приблизительное представление. Допустим, вам удастся поразить из него цель... Но вы не знаете, какие бури, штормы и смерчи будут разбужены вашим выстрелом, куда направятся и какие разрушения произведут. Не исключено, что и вы не уцелеете...

- Кажется, я понимаю, - пробормотал Айсман.

- Особенно опасны и непредсказуемы, - продолжал Агирре, - те бури и штормы, что связаны с проявлениями активности Измерения RX...

- Что такое RX?

- Вы узнаете об этом в свое время. Сейчас о главном в данный момент, о том, что касается нашего врага. Он видел женщину, и она видела его. Первый шаг сделан, и важно не дать им сделать остальных шагов. Их любовь уничтожит мои планы - наши планы, Виктор - безусловно и необратимо. Эманация Забвения источника Ро бессильна против двоих. Поэтому от врага необходимо избавиться. Как, спросите вы, коль скоро ему нельзя причинять вред?

Айсман взглядом подтвердил вопрос. Агирре помолчал, глядя на угасающий огонь костра, и заговорил снова.

- Вреда и не будет причинено, напротив... Во Вселенной существуют чрезвычайно заманчивые миры, предлагающие высокие искушения, которым он не сможет противиться. Он сам сделает выбор, моя задача лишь в том, чтобы отправить его в те миры, откуда он не захочет вернуться. И тут недостаточно имеющихся в моем распоряжении магических средств. Нужен Меч Единорога.

- Меч Единорога? - глаз Айсмана загорелся отражением пламени.

- На самом деле это не меч, не холодное оружие из стали. Так в расшифрованных мною откровениях Кассиуса именуется алхимическое соединение, до сих пор хранящееся в Толедо, в подвалах его бывшей лаборатории. Оно откроет нашему врагу двери миров, двери искушений... Вы, Виктор, привезете его из Испании. А я останусь здесь и начну игру. Я внесу смятение в сердце нашего противника, и тогда ещё заманчивее покажутся ему искушения миров. Я не могу тронуть его, но это не значит, что мне запрещено отчасти менять картину окружающей его действительности... Не думайте, что вам предстоит развлекательный круиз. Нет, Виктор, ваша миссия будет исключительно трудной и опасной, она потребует от вас наивысшего напряжения сил и концентрации воли и ума. Не скрою, я многое отдал бы за то, чтобы взять её на себя... Увы! Путь в Толедо заказан мне.

- Почему? - посмел все же спросить Айсман, далеко не будучи уверен в допустимости любопытства, которое могло быть сочтено праздным. К его облегчению, Агирре ответил спокойно, только вздохнул.

- Причина в полинезийской магии Кали-боа. Магия, Виктор, не только дает могущество и расширяет горизонты, она также налагает строжайшие ограничения. Все в мире находится в равновесии, и за любой выигрыш в одном нужно платить ущербом в другом. Одно из таких ограничений, и не самое значительное - то, что я не могу вернуться в Толедо, в город, где все началось. Этот город навсегда отделен от меня непроницаемой магической стеной, непреодолимым барьером... Теперь слушайте очень внимательно. Здание, где располагалась лаборатория Кассиуса, разрушено ещё в прошлом веке, там построено новое. Сейчас в нем помещается научная библиотека Института истории и археологии. Что сталось с подвалами, я не знаю вероятнее всего, их засыпали при строительстве нового здания, но для вас это неважно. Вы получите аркон, темпоральный ключ...

Слово "темпоральный" было плохо знакомо и не слишком понятно Айсману, но по его представлениям как-то связывалось с временем.

- Я проникну сквозь время? - воскликнул он. - Я попаду в прошлое?

- Не совсем так, - сказал Агирре. - Аркон, разумеется, не переместит вас назад во времени, но он замкнет в пространстве протяженности временного континуума. Сложно? Я объясню проще. В каком бы состоянии ни пребывали подвалы в наши дни - и даже если бы они совсем уже не существовали - для вас и только для вас, в период действия аркона они обретут реальность, они возвратятся. Я научу вас, как пользоваться арконом и как сохранить Меч Единорога в нашем пространстве, когда вы найдете его...

Солнце плавило горизонт. Темно-красная медь растекалась вдоль противоположного берега широкой реки, такая, как медь волос Ани Даниловой, и легчайшая золотая дорожка танцевала на умиротворенных волнах. Ночь летела с востока, ночь расправляла крылья и предъявляла свои права. Ночь, любимая птица Айсмана, пела песню опасности и победы. Она торжествовала над всем, и даже великий Альваро Агирре сливался с тьмой под её черными крыльями.

- Как я найду Меч? - с трепетом спросил Айсман. - У меня будет план?

- Никакого плана у вас не будет, - произнес Агирре в ответ. - Мне неизвестно, что ожидает вас в подземельях. Аркон притягивает энергию чуждых измерений, и я не знаю, что и как может просочиться оттуда вместе с этой энергией. Не забывайте, что стены, которые будут окружать вас - не просто стены, построенные людьми... И конечно, я не знаю, где именно спрятан Меч. Я лишь могу рассказать вам, как он выглядит. Он имеет вид порошка или песка, состоящего из крохотных кристаллов, и хранится в хрустальном кубке...

- Но если я не справлюсь? Не привезу Меч Единорога?

- Тогда... Что ж, тогда будет много труднее.

Айсман не двигался. Не испытывая ужаса перед Миссией, он предвкушал мрачный восторг Подвига... В его ощущениях было что-то от восхитительного запаха бензина, стрельбы мотоциклетного двигателя и рева группы "Слейер". Агирре наблюдал за учеником с тайным удовлетворением.

Они разговаривали ещё долго в колеблющемся свете умирающего пламени костра. И теперь, проносясь в дребезжащем такси по улицам Толедо, Айсман вспоминал этот разговор, но не как последовательность реплик, а как захватывающую до электрической дрожи стадию Посвящения, ступень к Великому Шианли.

До Испании Айсман добрался без всяких трудностей и задержек - понятно, что такие мелочи, как документы, билеты, деньги не составили ни малейших проблем для Альваро Агирре. Он мог дать Айсману и оружие, которое никто не заметил бы при посадке в самолет, но он знал, что если у Айсмана будет противник, то не такой, какого можно уложить выстрелом...

Такси остановилось, и водитель жестом экскурсовода обвел фасад большого обветшалого здания. Из его испанских комментариев Айсман кое-как понял, что перед ним научная библиотека Института истории и археологии. Он расплатился и вышел из машины. Сердце его пропустило один удар.

Разбирайся Айсман немного в архитектуре, он назвал бы дом неуклюжим подражанием стилю ампир с обилием лепных украшений. Но к архитектуре он был безразличен, и вовсе не внешний вид научной библиотеки занимал его.

Он толкнул тяжелую дубовую дверь и оказался в прохладном холле, где под витражами скучал за столом пожилой усач с газетой в руках. Отложив газету, он вопросительно взглянул на Айсмана и что-то спросил по-испански. Айсман молча полез рукой под куртку. Там, в плотно притороченной к поясу и не стесняющей движений кожаной сумке лежал футляр с частями аркона, соединить которые следовало здесь.

Айсман вынул футляр (из красного дерева, с вырезанными на крышке полинезийскими магическими пиктограммами), раскрыл его. Аркон тускло поблескивал на синем бархате. Он и впрямь был похож на ключ, выточенный из кварца и в изобилии декорированный рельефными изображениями небывалых зверей и ужасающих драконоподобных птиц. На конце кварцевого стержня имелось продолговатое углубление. Из складок бархатного ложа Айсман извлек причудливо ограненный изумруд. Как солдат, вставляющий патрон в обойму, он вложил изумруд в углубление аркона. Он услышал мягкий щелчок, потом что-то вроде тягучей ноты лопнувшей рояльной струны, и отдернул палец, словно пронзенный маленькой молнией.

Человек за столом наблюдал за Айсманом с любопытством, но без всякого беспокойства: ему и в голову не приходило, что кто-то может напасть на мирную библиотеку, где особо ценные рукописи хранились лишь в копиях (и это являлось общеизвестным фактом), да и аркон не напоминал оружие. Возможно, он решил, что Айсман хочет показать ему какую-то археологическую находку и спросить, к кому с ней обратиться... Как бы там ни было, в следующую секунду Айсман попросту исчез с глаз потрясенного старика.

Для самого Айсмана все представлялось иначе. Он по-прежнему стоял на выложенном цветной плиткой полу в холле библиотеки, видел и витражи, и старика с газетой, но очень нечетко, как сквозь искажающее стекло неоднородной толщины. Стены здания заколыхались, стали прозрачными, и явился город... Но не город Толедо.

Восстали из океана мглы дворцы и башни, мосты и статуи, решетчатые арки и шпили обелисков. Могучий, величественный город, стремящийся вверх, грозящий небесам... Грозивший когда-то, ибо запустение владычествовало в некогда роскошных дворцах с рухнувшими колоннами и распахнутыми настежь воротами, и многие башни были полуразрушены. На безлюдных дорогах ржавели остовы великолепных экипажей, и вой страдания несся под погибшей столицей иного мира - погребальная песнь, то почти нежная в вечном прощании, то яростная и полная боли. И все в этом городе, от стен до мостов, от руин до мертвых деревьев, опутывали тенета чьего-то чужого, слепого Зла.

Невольно Айсман прикрыл лицо рукой, а потом не увидел ни призрака библиотеки, ни города. Кварцевый стержень аркона разгорался, светился, побеждая окружающий мрак. Над головой Айсмана нависали низкие закопченные каменные своды, а впереди в нише едва держалась на одной прогнившей петле сколоченная из толстых досок массивная дверь. Айсман вытянул руку с арконом. Прежде чем приблизиться к двери, он спрятал футляр в сумку, продолжая держать светящийся, теплый аркон в правой руке.

Дверь открывать не пришлось - она рассыпалась в пыль от единственного прикосновения. Айсман начал медленный спуск по крутой винтовой лестнице, уходящей в каменный колодец, вниз, вниз... Так можно, промелькнула исполненная зловещего сарказма мысль, спуститься до самого Ада.

Ступени были скользкими, выщербленными, крошились под каблуками. Пахло крысиным пометом, гарью, болотными испарениями и ещё какой-то неведомой едкой дрянью. Стен, покрытых омерзительными осклизлыми лишайниками, Айсман старался не касаться.

У подножия лестницы открывался расширяющийся коридор, как узкое горло воронки. Айсман шел посередине, и стены отступали от него все дальше. Коридор оказался коротким, он оканчивался глухой стеной - нигде никаких дверей, никаких проходов.

Озадаченный Айсман остановился. Может быть, Меч Единорога где-то здесь? Нужно ощупать каменную кладку, поискать тайник.

Он положил ладонь на камень стены, преграждающей путь... Точнее, попытался положить, потому что рука прошла сквозь стену без всякого сопротивления. Это была иллюзорная стена. Иллюзорная или всего лишь неощутимая? Стены, преграды бывают не только из твердых камней. А если это какое-то поле, через которое можно проникнуть и даже остаться как будто прежним, но... Что произойдет с тонкими структурами сознания?

Однако Айсман не мог позволить себе стоять и размышлять. Что бы ни случилось, он должен идти... И он шагнул вперед.

Он не почувствовал ничего - если что-то изменилось в нем, он узнает об этом позже... Коридор продолжался, только теперь стены не расходились, а сходились, и потолок становился ниже с каждым шагом. В бледном свете аркона Айсман увидел, как из стен вырастают какие-то суставчатые крюки. Когда он подошел ближе и разглядел их лучше, он содрогнулся. На самом деле это были нечеловеческие руки с множеством судорожно сжимающихся в подобие кулаков и снова распускающихся в жуткие соцветия пальцев, с ошметьями гниющей плоти на темно-серых костях. Айсману предстояло продраться через шевелящийся лес этих рук, ведь другой дороги не было, стены коридора тут состояли из настоящего камня. Он шел, стиснув зубы, а руки хватали его за одежду, норовили вцепиться в запястья, ударить по лицу. Их захваты были слабыми, а прикосновения - отвратительными. Айсман даже не вырывался, он просто шел, как через густой кустарник. Чутье подсказывало ему, что эта мерзость далеко не худшее из того, с чем придется встретиться.

Коридор вывел Айсмана в необъятный зал. Стены, потолок и пол зала источали туманное свечение, но присмотревшись, Айсман увидел, что дело обстояло не совсем так. Мнилось даже, оно обстояло противоположным образом: свет рождался где-то в центре и поглощался, всасывался странной субстанцией, составлявшей потолок, пол и стены, похожие на зыбкие зеркала. Айсман отражался в них, но не так, как в обыкновенном зеркале. Длинные, кривые, вытянутые отражения-тени, злобно передразнивающие облик пришельца, наступали со всех сторон, сверху и снизу против струящегося белого света, против его убегающих в зеркальную неясность волн. Почему-то Айсмана больше всего поразило исходящее от извивающихся теней змеиное шипение, хотя звук был явлением ничуть не более удивительным, чем все остальное в подземельях.

Шипение не было беспорядочным, не возникало во всех местах сразу, а из-за спины Айсмана перехватывалось тенями впереди и дальше, словно указывало направление. В ту же сторону клонились и ползли изменчивые отражения, и Айсман шел туда же. Он остановился перед высокой закрытой дверью, где шипящие привидения отступали и исчезали. Он стоял неподвижно, он знал: там, за этой дверью, кроется самое плохое, самое страшное... И там - Меч Единорога.

Подвиги, совершаемые людьми, неодинаковы и неравнозначны по своей сущности, хотя одни ничуть не величественнее других. Иногда они импульсивны, как порыв солдата, прикрывшего своим телом товарищей от шквального огня; иногда вся человеческая жизнь - это свершение-подвиг. А порой - как сейчас Айсману - человеку дается время, долгое или короткое, перед принятием решения. Айсман мог и уйти, не открывая двери, для этого достаточно было разъединить составные части аркона. Он не боялся гнева Агирре - учитель дал понять, что кары за провал миссии не последует, и Айсман верил ему. Уход не означал также непременной потери Великого Шианли, ведь Агирре ясно сказал - тогда будет труднее, он не сказал - настанет конец игры. Айсман мог выбирать, делать свободный выбор.

Он ждал. Он не любил ждать.

Ожидание связывалось для него с тягостными воспоминаниями детства: нервными приступами рано умершей матери, хронической болезнью вечно угрюмого отца... Тяжело было ждать и не дождаться справедливости и порядка, вожделенного немецкого орднунг юбер аллес*, так стройно и бесспорно предсказанного и доказанного фюрером и Альфредом Розенбергом. Ожидание всегда было мучительным, как и теперь, здесь, перед закрытой дверью.

Айсман не боялся в тривиальном смысле слова. Страх смешивался со сладостной тоской по тому, что может ждать впереди. В ближайшем будущем конец измотавшим Айсмана страданиям. Всякой боли есть предел.

"Пусть это будет наваждение", - подумал Айсман. Он был готов принять его в свою жизнь, потому что и сама его жизнь была наваждением.

В свой звездный миг он распахнул дверь.

Чернильная тьма хлынула в зал, и Айсман шагнул в эту тьму, как рыцарь, выступающий против полчищ драконов - его рыцарским копьем был засиявший ярче, поднятый высоко над головой кварцевый ключ. С лицом прекрасным и счастливым, озаренным торжественной печалью, Айсман расправил плечи.

Перед ним высилась черная глыба, средоточие тьмы и холода. Казалось, именно в ней собран весь мрак Вселенной, и отсюда, из этого неиссякаемого источника, черпают тьму и холод межзвездные пространства. Отсюда испаряются холод и тьма, отсюда уносятся вдогонку галактикам, и их хватит на то, на что и должно хватить - на Вечность.

С каждым шагом Айсман видел глыбу все отчетливее. Это был не просто огромный камень, а высеченный из скалы идол, Единорог, и ледяной ужас исходил из раскрытой пасти под прямым витым рогом.

Ниже, на груди каменного чудовища, был виден знак в форме отпечатка ладони. Перехватив аркон левой рукой, Айсман вытянул правую. Дыхание Единорога было дыханием Зла. "Уходи, уходи, уходи!" - беззвучно кричали невидимые летучие мыши, слуги истукана. "Прочь, прочь, ты погибнешь, глупый человек!"

Айсман рванулся, втиснул правую ладонь в отпечаток на полированном граните, и словно сжиженный воздух с температурой, близкой к абсолютному нулю, хлынул в его мозг, мышцы, кости. Единорог заревел. Из пасти ударил ослепительный белый луч, вскипятил тьму и разбился о несокрушимую стену. Там, где он рассыпался на искры, с адским скрежетом повернулась многотонная плита, открывая подобие склепа.

Хрустальный кубок, заполненный неземным свечением алмазной пыли, стоял на возвышении, задрапированном полусгнившей тканью. Над ним замерло второе чудовище, Страж Меча, исполинский одноглазый паук из черного гранита. Бросившись к нему, Айсман вонзил аркон в затуманенное око монстра.

Хрупкое равновесие было нарушено. Древний механизм пришел в действие, и клешни паука задвигались. Ослепший Страж Меча бил наотмашь, наугад. Он рос, он передвигался, он приближался к Айсману. Он был уже вдвое, втрое больше...

Чтобы взять Меч Единорога, нужно было подойти, а паучьи лапы мелькали в воздухе, грозили увечьем, смертью. Лишь справа от слепого монстра оставалось немного свободного пространства, но и там сновала, как челнок, неутомимая клешня. Айсман прижался к стене, опустился на одно колено. Выбрать момент, решиться на бросок, схватить кубок...

Кобра не атакует так быстро, как мелькнула рука Айсмана... Но он не успел. Паучья лапа падала на его предплечье, сейчас он потеряет руку, как потерял глаз... Он был готов к этому.

И тут что-то разладилось внутри искусственного, неведомо кем созданного монстра, лапы его заметались в конвульсивной агонии. Клешня, едва не раздробившая кость руки Айсмана, едва не разорвавшая мышцы и кровеносные сосуды, нелепо подпрыгнула и застыла.

Айсман ощутил почти сожаление от того, что остался жив и невредим... Так прекрасна была для него эта минута.

Выпрямившись, он вошел в склеп мимо беспомощного, ещё подрагивающего паука. Он бережно взял кубок обеими руками, наслаждаясь лунно-бриллиантовым мерцанием в хрустале. Потом он попытался открыть крышку, но та была плотно замкнута или заплавлена. Айсман уложил Меч Единорога в поясную сумку и задернул застежку-молнию. Теперь - особый сложный росчерк аркона, который сохранит Меч в любых временах.

Вот и все... Пора уходить. Недвижим паук, медленно оседает с гаснущим лучом, приобретшим красноватый оттенок, громадный Единорог, мечется под сводами эхо осыпающихся где-то камней. Пора уходить.

С опустошенным сердцем - но то была не опустошенность отчаяния, а жадная пустота, готовая принять новое откровение - Айсман разъял аркон.

Пронзительный визг ошеломил его - визг тормозов. Он отпрыгнул в сторону, на тротуар от несущейся машины, от испанских проклятий водителя. Оглянувшись, он обнаружил себя стоящим перед фасадом здания научной библиотеки Института истории и археологии - не внутри здания, а возле него.

Препятствие преодолено; препятствие на пути к Великому Шианли позади. Но Айсман думал не о Шианли и не об ужасах подземелья - он думал о том, ЧТО увидит в глазах Альваро Агирре.

В аэропорту, когда он проходил на посадку в самолет, малиновые искры пробегали с электрическим треском по рукавам его куртки. Однако никто, ни один человек не остановил его.

16

Прежде Андрей никогда не сдавал рукописи в издательство по частям, но на этот раз Свиридов попросил его поступить иначе. Свиридов торопился, ему хотелось выпустить новую книгу поскорее. Пока вы пишете дальше, говорил он Андрею, начало будет перепечатываться - так мы потратим меньше времени, чем если будем набирать все сразу. Необходимые же изменения можно внести в файл и потом. Андрей согласился крайне неохотно - у него давно сложились свои писательские привычки, и ему было трудно продолжать, не имея возможности заглянуть в первую часть, что-то уточнить, вспомнить, сразу же переделать ведь в предварительных схемах всего не учтешь. Но Свиридов настаивал, и Андрею пришлось уступить. В результате он отдал в издательство "Гамма" первые двести страниц романа, не имевшего ещё окончательного названия. Сейчас он ехал к Свиридову именно для того, чтобы скачать свой файл с издательского компьютера на дискету и поработать дома над фрагментами второй и четвертой глав - развитие сюжета сделало первоначальный вариант второй главы неприемлемым, а для четвертой Андрей просто придумал ход посильнее. Работать с уже набранным текстом на компьютере - одно удовольствие, и только новое Андрей писал по-прежнему от руки.

Свиридова на месте не оказалось, но он и не был нужен Андрею. Перебросившись парой шуток со смешливой девушкой Надей, обладавшей удивительной способностью печатать неисчислимое количество знаков в минуту (и при том порой допускать пять опечаток в четырехбуквенном слове), он попросил найти на винчестере его файл.

- Моментально! - Надя подвинула мышь по настольному коврику. - Ваш файл называется "Карелин"... Так... Файлы "Капитан", "Кастро"... Секунду... Ничего не понимаю. Сортировка по имени... Ваш файл был здесь, между капитаном и Кастро... Куда же он делся?

- По-моему, это я должен спросить, - ответил Андрей ещё без тревоги, довольно язвительно. - Куда же он делся? Его не мог кто-нибудь случайно стереть?

- Вряд ли, - сказала Надя, уставившись на экран пристально-озабоченным взглядом. - За этим компьютером работаем только я и Марина, но она не могла... Если разве Виталий Борисович, когда сбрасывал себе на дискету... Да и он не мог так ошибиться!

- А где Виталий Борисович?

- У шефа.

- Значит, звоним шефу.

Андрей снял трубку внутреннего телефона, набрал номер и в коротком разговоре со Свиридовым выяснил, что Виталий Борисович прочел начало книги в рукописи, никаких операций с файлом "Карелин" не совершал и вообще не подходил к компьютеру Нади. Когда Андрей положил трубку, Надя заглянула в программу восстановления удаленных файлов, но и там "Карелина" не обнаружила.

- Ну и дела, - пробормотала она. - Ладно, не расстраивайтесь. У меня есть копия на дискете. Вот не хотела вам говорить - для сестры делала, вашей большой поклонницы. Все к лучшему, да?

Она выдвинула ящик стола, порылась в коробке и достала дискету с карандашной надписью "Карелин" на бумажной наклейке. Вставив её в дисковод, Надя подала компьютеру команду открыть файл.

Вместо привычного жужжания системный блок издал серию каких-то неприятных щелкающих звуков, из дисковода повалил густой серый дым.

- Ой! - вскрикнула Надя.

Быстрым движением она выключила компьютер, но дым валил по-прежнему, наполняя комнату запахом горелой пластмассы. Вокруг щели дисковода белая пластиковая поверхность пузырилась, как от сильного нагревания изнутри. Надя в панике выхватила вилку из розетки.

Что-то особенно громко щелкнуло в недрах системного блока, и дискета вылетела на стол, как ломтик поджаренного хлеба из неожиданно взбесившегося тостера. Бумага наклейки обуглилась, стала темно-желтой, почти коричневой в центре и черной по краям. Металлическая защитная скоба слетела с пластмассового футляра, он распался надвое, и кружок дискеты свернулся дымящейся трубкой.

- Что такое, - причитала Надя, - Как же так...

Бунт компьютера прекратился, как только машина выплюнула дискету. Последняя струйка дыма из дисковода рассеялась под потолком.

- Такого никогда не бывало, - заявила девушка, бледная как снег.

Андрей прикоснулся пальцем к остывающей дискете - к тому, что от неё осталось.

- Других копий нет? - спросил он мертвым голосом.

- Нет...

- А рукопись... Где она?

- Вот... - Надя открыла тумбочку и протянула Андрею папку. - Ой, что теперь будет! Как бы за ремонт не заставили платить! Но я же не виновата!

- Не виновата, - кивнул Андрей, перелистывая рукопись (по крайней мере, отметил он, с НЕЙ все в порядке). - Я видел, смогу подтвердить, если потребуется.

- Спасибо...

- Рукопись я забираю.

- Но ведь надо снова печатать...

- Поработаю с ней, раз с файлом не вышло.

- А что сказать Виталию Борисовичу?

- Ничего, это я сам...

Оставив ошеломленную и потрясенную девушку наедине с её бедами и догадками, Андрей вышел из комнаты и вернулся в машину.

Он взял с собой рукопись, пожалуй, не потому, что опасался за её судьбу - в издательстве она была не в большей и не в меньшей безопасности, чем рядом с ним. То, что уничтожило файл и дискету, не тронуло рукописи. Если это чье-то разумное вмешательство, то без намерения причинить работе Андрея непоправимый вред, скорее некая угроза или предупреждение. Если же это удар слепой силы, тут ничего не поделаешь и следующие удары не рассчитаешь и не предотвратишь... И все же Андрей чувствовал себя спокойнее, когда рукопись лежала возле него на правом сиденье.

Вместо того, чтобы возвратиться домой, Андрей поехал на дачу - домой будет звонить Свиридов, да ещё лично явится, а у Андрея не было никакого желания с ним объясняться. Он, конечно, рассердится и будет прав - но где уверенность, что с набранным вновь файлом не случится то же самое? И как сказать об этом Свиридову? Ладно, как-нибудь потом утрясется... А сейчас Андрей ехал на дачу - может быть, он и впрямь займется там рукописью, хотя о работе пока думалось меньше всего. Он ехал на дачу... Чтобы вернуться в город лишь вечером следующего дня.

17

Издалека город напоминал праздничный торт. Машина Андрея приближалась к нему на большой скорости, по шоссе с юга; как стрела, поражающая цель, она вонзилась в город, и город радостно поглотил её.

"Ночь твоя, добавь огня", - реклама сигарет Pall Mall накрыла бежевую "шестерку", примкнувшую под этим девизом к параду огней. После загородного шоссе, где одиноко слонялся поздний вечер, блеск городских улиц ослеплял Андрея и чуть ли не усыплял. Внутри праздничного торта было намного светлее, чем снаружи. Андрей добавил огня в свою ночь, закурив "Приму", извлеченную из верхнего кармана джинсовой куртки.

Заканчивался дождь - он шел второй час, лихачить на мокрой дороге в городе было рискованно, и Андрей снизил скорость. Наклонно катящиеся по ветровому стеклу капли оставляли кривые следы, похожие на протягивающиеся с крыши машины лапы гигантского паука.

Невнятно бормотало радио. Андрей повернул ручку громкости, прослушал сообщения о событиях дня и выключил приемник, не найдя в новостях ничего эмоционально или ассоциативно пригодного для его книги. Лапы паука - следы капель - сказочно переливались цветами светофора.

Девушка в машине, остановившейся рядом с "шестеркой" на перекрестке, метнула в Андрея вызывающий взгляд, каким обычно дарят девушки интересных мужчин. Так как её взгляд остался без ответа, она сникла и разочарованно отвернулась к спутнику, угрюмо молчавшему за рулем.

Дождь проливал последние слезы.

Машину Андрея, стремящуюся дальше к сердцу города, окружали подсвеченные фонтаны, бегущие цепочки огней, украшающие входы в рестораны и казино, витрины магазинов, снопы света возле рекламных плакатов. В плотном потоке блестящих от дождя автомобилей он проехал мимо собора, взбиравшегося к небесам в синих лучах прожекторов, он проезжал мимо гордых особняков и торговых центров... Но куда удачнее было бы сказать об Андрее "проникал", чем "проезжал". Он проникал в реальность города до исчерпывающей полноты, ничто не скользило мимо, ни одно впечатление не улетало с ветром. Рукопись была с ним, она лежала сзади в картонной папке, и он постоянно возвращался к самому себе, живущему в мире, о котором точно знал одно.

"На этом мир не кончается".

Наслаждаясь чувством безграничной свободы, подаренным ему надвигающейся ночью, он переключил скорость и бросил машину в разверстую глотку новой улицы, как в пасть будущего романа. Снаружи все стало фоном.

Однако этот покой и внутренняя тишина длились недолго. Андрей услышал чей-то крик или стон далеко впереди, исполненный тревоги и тоски. Там что-то случилось... Машины вокруг замедляли ход.

Авария. Много света, милиция, "Скорая Помощь", омраченные лица людей. Красный микроавтобус "Фольксваген" и белая "Волга" были исковерканы так, что в грудах металла с трудом распознавались марки несчастных автомобилей. По асфальту растекались лужи крови, смешиваясь с дождевой водой.

Ужас будто нахлобучил на голову Андрея черный колпак. Он повернул руль, чтобы поскорее миновать место аварии. Откуда-то доносился назойливый металлический голос.

- Каждый день в городе разбиваются более пятидесяти машин. Число жертв автокатастроф неуклонно возрастает...

Андрей поморщился. Что это, радио? Нет, оно выключено. Да и не могло это быть радио, потому что голос разговаривал именно с ним, с Андреем... Он звучал, и в то же время его не было. Впрочем, Андрея вовсе не занимал вопрос, откуда исходит голос. Важнее высказаться самому.

- Почему, - обратился он к пустоте, - почему люди погибают даже тогда, когда им ничего не стоит избежать смерти?

- Почему погибают? - переспросил голос из ниоткуда, но не так, как переспрашивают, когда не расслышат. Он передразнивал, он издевался над горечью и гневом, прозвучавшими в словах Андрея. - Понятно, почему. Если бы они хотели просто жить, они бы не умирали. Но они хотят жить с комфортом внутри себя. Они пытаются продемонстрировать некий, так сказать, свой особенный, так сказать, вкус, некий шарм, только и всего. Только и всего! В скорости есть шарм. Всего лишь! Когда машина летит, э-э, под ночным дождем, это так красиво... Нет? Но зато, - голос интимно понизился, - я говорю и подчеркиваю - но ЗАТО - по сравнению с катастрофами самолетов или судов, аварии на дороге гораздо, гм, гм, назидательнее. Да, гхм, я бы сказал назидательнее. Все всем сразу видно, и какое внимание к событию! У всех на глазах, у всех под носом. О-о-о! Как это назидательно! А-ах! Как это поучительно! Прямо как на сцене. Лучше, чем в кино.

Андрея утомила затейливая трескотня, и он пробурчал про себя:

- Дождь виноват... Мокрая дорога...

- Само собой, - с готовностью согласился несносный голос. - И дождь, и мокрая дорога, и алкоголь, и безответственные водители! Такова жизнь во всем её многообразии. Такой вот, если позволительно так выразиться, поворот судьбы. С ума сойти можно, какой поворот судьбы! Кстати, разрешите представиться. Меня зовут Моол. По буквам: Эм-оу-оу-эл. МООЛ!

Над головой Андрея грохотало, словно кто-то подпрыгивал и топал на крыше машины, явно пребывая в восторженном состоянии. Вот-вот продавит тонкий металл... Андрей затормозил, высунулся в окно, и тотчас с нежнейшим шелестом к тротуару пронеслось что-то светло-розовое, взмыло вверх. Андрей в изумлении поднял голову. Моол раскачивался на фонаре, размахивал плащом, ликовал, даже как-то ухитрялся кланяться. А вокруг тонул в разноцветном огненном море ночной город, он не спал, он выглядел бодрым и нарядным, свежим, отдохнувшим, жаждущим острых ощущений.

Моол окинул сияющие улицы кичливым взглядом со своего фонаря, торжественно взлетел в ночное небо подобно карнавальному воздушному шару, снова спустился вниз, зацепился за фонарь. Он постоянно менялся, трепетал, исчезал и появлялся, полы его плаща развевались как флаги, хлопали на ветру - а вот голос никуда не пропадал и не умолкал ни на секунду.

- Господа! Дорогие господа! - восклицал он на все лады. - Я обращаюсь к вам и прошу внимательнейшим образом меня выслушать! Дорогие господа...

Искусная игра голосом чрезвычайно забавляла Моола. Он мог абсолютно все, даже говорил многими голосами одновременно, но такой прием был сложным и получался лишь тогда, когда Моола распирало от упоения своей речью. Глаза его то краснели, то темнели, а то вдруг сыпали фейерверки золотых бенгальских искр, лицо светилось, как розовый абажур. Порой Моол ревел мощно и требовательно, и его голос напоминал тогда синхронное мычание сразу нескольких коров, а при дальнейшем понижении (для Моола и это было возможно) клокотал, как густой гороховый суп. Когда же голос, напротив, повышался до писклявого мяуканья, слова становились почти неразличимыми.

- Господа! - вещал он. - Посмотрите вокруг! Посмотрите вокруг пристально и непредвзято, откройте ваши сердца и пойте! Пойте гимны чудесам славы цивилизации. Война окончена, пойте гимны мечте! Федор Михайлович Достоевский, которого я, правда, не читал, потому что едва не скончался от иссушения мозгов на второй же странице, не знал компьютерных технологий! Ему не открылась красота хьюлетовской брэндовой эксины, он прожил жизнь в тоске без Эдисон голд - 16 и без восхитительного, упоительного семнадцатидюймового монитора Самсунг Синкмастер Дигитал! Вот почему он трескал водку и думал, что бы такое сделать с загадочной русской душой. Ей надо сделать апгрэйд, господа, ей надо нарастить оперативную память! Экспандед, экстендед, и нет больше загадочной русской души! Хлоп! Оо, счастье... У Федора Михайловича не было электрогитары! Это уж совсем непростительно. Усилители производят не музыку, а чистейшее электричество! С Иисусом Христом обошлись непочтительно, а почему? Рейтинг, господа, рейтинг. Если бы он имел возможность выступить по телевидению между рекламами колготок и прокладок, как господин Алан Чумак, его рейтинг подпрыгнул бы до небес, ха-ха, прошу прощения! Что там за убийства раскрывал пресловутый Шерлок Холмс? Кустарщина! В мгновение ока два японских города были сметены с лица земли, и никто не понес никакого наказания. Вот это, я понимаю, масштаб! Вот это размах! А главное, весело, никаких моральных терзаний! Цивилизация очищает, господа, она пожирает химеры. Катастрофы и аварии, революции и путчи, смерть Джона Кеннеди и первый альбом "Битлз", полеты на Луну и воссоединение Германии, ваше рождение и ваша гибель - быстрее, тактовые частоты возрастают, новость десятиминутной давности уже не новость, через двадцать минут она забыта, мимо, мимо, телеэкраны, рекламы, Интернет! Мы чисты, мы девственны, мы совершенны, мы блаженствуем в благословенном потоке электронов, мы купаемся в электромагнитных полях! Эзотерические просветления и окончательную истину доставят на дом, в одном флаконе, два в одном и за меньшую цену, поспешите, СОВЕРШЕННО НОВЫЙ ТОВАР! Умоляю, не выбрасывайте упаковки на улице, бросьте их в специальный контейнер, их утилизируют и произведут новые упаковки для пострелигиозных виртуальных таинств! Мы утилизируем все, включая смерть. Электроны прекрасны. Смотрите на мониторы и пойте гимны! Погасите свечи девятнадцатого века. Летите вдоль оптических кабелей. Смотрите в будущее. Все технологии устаревают в момент их появления. Только из будущего налетает свежий ветер, ураган, очистительный шквал футурошока! Мозги промыты до стерильного сияния, господа. Мы готовы к Будущему! Я кончил...

Наступила оглушительная, сумасшедшая тишина. Андрей облокотился на руль; несмотря на ясную финальную реплику Моола, он ждал продолжения. Какого? Может быть, не слов, а событий, реальных или не вполне реальных.

В полной тишине ни одна машина не проезжала мимо, ни один человек не проходил. Неторопливо подсыхали лужи, и было как-то уютно и пустынно в одиночестве на безлюдной улице.

Моол стоял под фонарем на сырой траве, и глаза его были бездонными и черными, как два вселенских колодца. Он сиротливо прижался к фонарному столбу, обнимал его. Весь он был обрызган грязью, жалкий, промокший и несчастный после блистательной речи. Плащ висел на нем как на вешалке Моол стал худым, он таял, становился прозрачным... Пустой, без Моола, плащ вскоре шлепнулся на мокрую траву, издав чмокающий, всасывающий звук.

Андрей шарил взглядом по сторонам, ища, где же теперь ПРОДОЛЖАЕТСЯ Моол, но того не было видно. Какое-то время спустя внутри фонарного столба послышался комично-навязчивый гул. Андрею почудилось, что он угодил в старую, недвусмысленно бутафорскую кинокомедию, и вот-вот из какой-нибудь трубы повалит дым. С усмешкой он прислушивался к ненастоящему жужжанию, гуляющему вверх и вниз внутри фонарного столба. Так, есть... В столбе появилась вертикальная трещина, и с глухим хлопком дым действительно повалил, сначала черный, а потом белеющий и розовеющий. "Ну вот, все в порядке", - подумал Андрей.

Облако дыма повисло над капотом "шестерки". Тяжелые капли со стуком упали вниз, а затем на машину обрушился ливень - строго на машину, ни миллиметром дальше - и перед моментально высохшим ветровым стеклом закачалось расплывающееся лицо Моола. Он всхлипнул.

- Я плачу, - пожаловался он и тут же растянул рот в улыбке. - Иногда! Как можно долго грустить? Это неприлично. Ах! А-ах! Ах!

Он вздыхал и вздыхал, пока от его шутовских вздохов не запотело стекло, а лицо не скрылось в розовом тумане.

- Я исключительно чувствителен, - сообщил из тумана Моол. - Поэзия, например, положительно разрывает мне сердце. Ах, поэзия, шипы и розы... Я прочту вам "Каменную деву". Часть первая.

Он целиком проявился перед радиатором, выпятил грудь, откашлялся и начал декламировать. Стихи он читал без преувеличенной аффектации, как очень хороший актер, и на минуту Андрей забыл, что имеет дело с болтуном и фигляром.

- Такая простая ложь

Тянется вечно.

Сладкое горе, было бы ты

Безупречно.

В лике с пустыми глазами

Надежда на тайну.

Мрак настигает убийцей,

... Необычайно!..

Холодно, низко и гулко

Коленям мадонны.

Я - не тот сильный и нежный

Придворный.

Колокол-горло распущено,

Вопли напрасны.

Миг откровенья измучил,

Мир не прекрасен и дева ужасна!

Моол поклонился, и Андрей подавил в себе желание зааплодировать - и стихам, и актеру.

- Вторую часть слушайте на радиоволнах, - сказал Моол и растаял в воздухе.

Двигатель безмолвствовал, хотя Андрей не помнил, чтобы выключал его. Он повернул ключ зажигания - машина не ответила. Пряный, острый запах витал под потолком салона. Вокруг по-прежнему никого не было; фонарь угасал, задыхался, пока не погас окончательно.

Стало заметно холоднее. На почти безоблачном, очищенном ветром небе почему-то не было видно звезд. Их будто затмевало что-то огромное и страшное, дышащее холодом в космосе. Кто-то пристально смотрел оттуда вниз, на Землю, на Андрея... Если бы Андрей вспомнил о ТОМ, что по странной подсознательной ассоциации или подсказанной извне догадке назвал ИМПЕРИЕЙ ЭГО в поезде, уносящем его из Москвы, он бы мог отождествить с ней этот потусторонний взгляд... Но он не вспомнил. Он просто видел лишенное звезд небо, где плыла белесая луна... Со стоном он подумал о глотке водки, и эта мысль согрела его.

Возле машины что-то шуршало, топало миллионами крохотных лапок, точно неисчислимые полчища мелких зверьков маршировали по асфальту. Луна скрылась за тучей - только что никаких туч не висело в небе, но может быть, ЭТА наползла сзади, из-за машины. Послышался тонкий, тихий, далекий свист.

Андрей достал "Приму" из смятой пачки, выкурил сигарету до половины и бросил через окно в лужу, где она коротко зашипела. Порыв ветра прогнал тучу - луна оказалась на прежнем месте.

"Итак, ничего нет, - сказал себе Андрей, - а раз так, будем считать, что ничего и не было". Он безотчетно, по-детски ненавидел сейчас окружившую его пустоту.

- Часть вторая, - объявило выключенное радио одним из голосов Моола. Стихотворение читалось другим его голосом, очень низким.

- Сбывшаяся мечта, ты гонишь нас к концу пути

Смерть закупила караван стремлений

И продает героям за кусочки жизни,

Любви огонь вплавляя в вдохновенье.

Не рыцарь тот, кто смерти не нашел,

Он не искал ни подвига, ни счастья

Он чей-то путь чужой прошел,

Касаясь иногда плечом запястья

Того, кто ползал по грязи,

Срывался, падал и грозился вознестись

И смерть купил ценою жизни.

Не рыцарь был ни тут, ни там

С усмешкой пополам

Он наблюдал за всем, не зная, кто он сам.

В динамиках прозвучал печальный высокий звон, и Моол добавил ерническим голосом ди-джея:

- Оставайтесь с нами. Ожидайте третью часть!

Радио смолкло. Андрей снова крутанул ключ зажигания, и на этот раз двигатель тут же отозвался, заработал ровно и уверенно.

Чья-то гигантская тень накрыла машину. Андрей резко обернулся, посмотрел по сторонам... Никого. Но кто-то тут есть!

/Агирре знал, что его силуэт, умело скрываемый призраками ночи, невозможно разглядеть из машины. Эффектно увеличенная тень удалась на славу /

Андрей вдавил педаль акселератора в пол. Через полминуты он был уже далеко, и ему показалось, что в зеркале заднего обзора мелькнула одинокая черная фигура, неподвижно стоящая на дороге.

Впереди, под броской афишей с надписью "Сегодня и ежедневно - гастроли московского театра Олега Инаковского", подпрыгивал розовый шар с темными окошками. Он вытягивался, менялся, пытаясь уподобиться черной фигуре, но у него получались какие-то подобострастные кривлянья. Наконец он растекся совсем уже угодливым киселем, восстал в облике Моола, проводил промчавшуюся машину долгим разочарованным взглядом, в котором читалось: "Ну вот! А я только собирался поиграть".

Зато ГОЛОС Моола снова возник в динамиках.

- Часть третья! Финал! - провозгласил он.

Объявленная третья часть началась без паузы.

- Внутри гробницы есть не камень:

Чудный мир, звездой мерцающий в глазах

Когда ты, дева и колдунья,

Спуская локоны на плечи,

Бросала сердце в небеса.

Любовь твоя - серая птица,

Путается в небе с обломками радости,

Не нужная никому.

Авэ, Мария!

Машину слегка покачивало на неровностях дороги. Ничего не происходило, но Андрея не покидало напряжение. Обостренный слух цеплялся за каждый отголосок звука снаружи, в движениях затаилась непривычная кошачья ловкость, точнее, готовность к такой ловкости.

На приличной скорости Андрей проехал несколько кварталов, а потом услышал знакомый уже тонкий свист. Вокруг появились машины, довольно много - пожалуй, слишком много для провинциальной ночи, и все они притормаживали. Неужели опять авария? Да - и как две капли воды, похожая на предыдущую, даже место почти неотличимо, словно Андрея отбросило назад во времени. Над улицей стлался туман, приближалось что-то розовое...

- Аааах! - влажно пронеслось в воздухе.

Дальше дорога была совершенно свободна. У тротуара стоял человек, припозднившийся прохожий; он поднял руку, голосуя. Первым побуждением Андрея было миновать его, прибавив скорость, но... С какой стати? Мало ли что происходит, это не причина, чтобы превращаться в запуганное, затравленное существо, шарахаться от всех подряд. Взыграл дух противоречия: в обычную ночь Андрей, наверное, поостерегся бы подсаживать попутчика - а сегодня он остановился, вопреки себе.

Пассажир, молча усевшийся на переднее сиденье рядом с Андреем, выглядел необычно. На нем был двойной шелковый плащ с капюшоном, скрывающим лицо, атласные штаны, заправленные в сапоги-ботфорты. Ни дать ни взять артист, не переодевшийся после репетиции пьесы из жизни средневековой Испании.

- Куда? - спросил Андрей.

- Кинотеатр "Сатурн", - неразборчиво буркнул попутчик, не поворачивая головы.

"Сатурн" располагался невдалеке от дома Андрея. Он тронул машину, свернул в переулок... Мучительное ощущение, что ему каким-то образом знаком ночной пассажир, преследовало его. Но как можно утверждать, если он и лица попутчика не видел? Тут он вспомнил о человеке, лица которого не видел также, о спутнике медноволосой женщины в кафе "Галактика"...

У кинотеатра пассажир высыпал в ладонь Андрея несколько тяжелых монет (пятирублевки, наверное), вышел и исчез в темноте. Не глядя, Андрей сунул деньги в карман, дал газ и через минуту въехал во двор своего дома.

Он так устал, что заводить машину в гараж не хватило сил. Открыть заднюю дверцу и взять папку с рукописью, и то представлялось изматывающим свершением. С папкой под мышкой он долго не мог попасть ключом в замочную скважину.

В доме он сразу поднялся в кабинет, включил свет, положил папку на книжную полку. Он действовал автоматически, прогоняя настойчивые мысли о пассажире, женщине в кафе и каком-то избавлении (это было уж совсем непонятно, как нечто пришедшее извне и в то же время ужасающе отчетливо СВОЕ). Страдальчески морщась, Андрей вынул из кармана деньги попутчика.

Это были четыре золотые монеты.

У Андрея подкосились ноги. Он боком сел на стул у письменного стола, выдвинул ящик и достал монету, найденную на даче. Все пять монет он разложил перед собой в ряд.

Они ничем не отличались одна от другой, разве те, что дал пассажир, были значительно новее. Те же изображения, те же надписи.

Андрей смахнул монеты в ящик. Ему до того хотелось спать, что слипались глаза, а руки отказывались повиноваться. Вот только сможет ли он уснуть?..

18

Кошмары терзали Андрея. Не монстры и не убийцы - если бы кто-то подсмотрел его видения, не нашел бы в них ничего ужасного. В полусне-полубреду являлась неуловимая реальность жаркого и беззвучного СТРАННОГО ДНЯ, будто бы пережитого когда-то. Запахи свежескошенной травы, полевых цветов, бесплотные голоса отовсюду... Он шел по аллее, над которой смыкались кроны дубов, потом по лугу среди кленовой поросли... Там, куда он шел, не было ни страха, ни боли, ни отчаяния, но весь ужас тягостных ощущений заключался в неопределенности этой цели. Андрей не помнил, не знал, не догадывался, куда он идет и почему. Воображаемые дороги расползались перед ним во все стороны, ему становилось невыносимо душно, плохо.

ИЗБАВЛЕНИЕ. Снова и снова возникало это единственное, напечатанное на черной бумаге горящими оранжевыми буквами слово. Оно воплощалось в беспечно порхающую над лугом лимонную бабочку... Что оно означало? Неизвестно.

Андрей видел себя со стороны (о, это страдание болезненной двойственности!) уже не в настоящем, пусть и забытом, СТРАННОМ ДНЕ, а словно в картине, заключенной в простую деревянную раму. На эту картину, висящую на стене, он смотрел из вытянутого в длину зала - в музее, картинной галерее? Себя он видел в ней как движущуюся голографическую фигурку, выхваченную из действительности, но все остальное было нарисовано, вернее, написано маслом, масляными красками. Тут были и дубовая аллея, и луг, и холм, и прозрачное облачко в небе, а дальше - невысокая гора с пещерой или гротом в её склоне. Затерянный в пугающих глубинах цветных снов-галлюцинаций, Андрей был уверен, что эта картина (или пейзаж, на ней изображенный) имеет какое-то очень важное значение, все это исполнено смысла. Но какое значение и в чем смысл? Не было ответа, если не считать ответом огненные буквы слова "ИЗБАВЛЕНИЕ" на черном фоне. И Андрей метался в постели, сминая и комкая простыни, заливая подушки холодным потом. Нестерпимо, нестерпимо пробираться в вязком и плотном, точно вода на океанском дне, раскаленном воздухе, нестерпимо останавливаться перед закрытой наглухо дверью памяти. О, если бы вспомнить, если бы понять!

И ещё он чувствовал - неведомо как, но чувствовал, знал, - что он не один в картине, в пейзаже. Он не видел больше никого, но присутствие другого человека было столь явным, что не оставляло никаких сомнений. Кто бы ни был этот другой или другая, с ним или с ней связывались щемящая печаль, боязнь фатальной ошибки (в чем, где?) и надежда на ответ.

Протяжный стон (его собственный стон) заставил Андрея открыть глаза, вырваться из жаркой пучины.

В комнате горел свет - маленькая тусклая лампочка под желтым абажуром на стене. Андрей приподнялся и сел, нашарил сигареты на тумбочке. Спичка никак не желала зажигаться. С восьмой или девятой попытки Андрей закурил, бессмысленно таращась на темный прямоугольник окна.

Он щелкнул клавишей магнитофона - Кэт Стивенс запел "Леди Д'Арбанвилл". Андрей все ещё пребывал там, в своем кошмаре, удушливый сигаретный дым и трагичная гитара Стивенса смешивались в единство, какого не может быть, не совсем наяву. И было ощущение, совершенно противоречащее всем другим, но создаваемое именно этими другими, неопровержимо вытекающее из них по законам альтернативной логики - ощущение ожидания свободы.

Не докурив, Андрей погасил сигарету, упал на подушки. Он засыпал, тихая музыка звучала дальше... Демоны отступили, и над его постелью распростерлись прохладные крылья ангела милосердия. Андрей был прощен, он получил прощение до утра.

Раскачиваясь в гамаке искупительного сна, он плыл куда-то по медленным волнам, уносясь в страны и места, которые не то были в далеком прошлом, не то будут когда-нибудь. Ему грезились чистые ручьи с резвящейся в них форелью, и багряные осенние леса в ласковом свете послеполуденного солнца, и танцующие феи на берегу туманного озера... Золотые опавшие листья шуршали под его ногами, и доносился едва уловимый горьковатый запах костров. Лесные тропинки, устланные печальным осенним золотом - они вели к замку, приюту странников с флагами на башенках, стрельчатыми окнами-витражами, коваными воротами и мостом. И кто-то вновь был здесь рядом с Андреем, кто-то звал его, надеялся и ждал. Кто-то... У источника утоления жажды.

19

Стрелки часов на запястье левой руки Андрея (марка - "Победа-Россия", циферблат с мягким оттеночным переходом от черного к серому, символическая серебристая Корона Российской Империи) приближались к восьми вечера. То есть, они приближались просто к восьми, им было безразлично, что отмечать, утро или вечер... А вот Андрею было не все равно, учитывая, как он провел этот день. Он пытался работать, но без всякого успеха. Заставляя себя покрывать белый лист бумаги словами и фразами, он преодолевал слабое головокружение, отрешенность, опустошенность... Самое простое предложение вымучивалось, как тяжкая истина, а потом перечеркивалось под раздосадованные комментарии типа "безнадежно", "бездарь" и "никуда не годится". В конце концов Андрей раздраженно отбросил авторучку и разорвал исписанные листы. Он включил видеомузыку, но и любимый клип с песней группы "Ирэйжер" под названием "Я люблю тебя ненавидеть" не разорвал стального кольца отягощенного творческим бессилием дня. Такие дни, конечно, бывали и раньше, и Андрей знал, что нет никакого способа поправить дело, кроме как переждать. Но сегодня он не хотел ждать, не мог отвлечься при помощи музыки или неторопливого, доставляющего обычно удовольствие чтения в десятый раз тех книг, что стали его друзьями, будучи впервые прочитанными в ранней юности. Он должен был ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ... И к вечеру он понял, ЧТО.

Поехать в кафе "Галактика". Не затем, чтобы встретить там ту женщину ведь неизвестно, бывает ли она в этом кафе достаточно часто или просто зашла случайно. Более того, Андрей далеко не был уверен, что если она окажется там, он подойдет и заговорит с ней. Пожалуй, даже лучше, если её там не будет. Он не чувствовал в себе сил для разговора с ней, он хотел только зайти в "Галактику", может быть, посидеть за тем столиком, за которым сидела она...

Когда он спустился во двор, его машина стояла так, как он и оставил её вчера, смотрела на дом погасшим взглядом слепых фар. Ничего не изменилось... И все же что-то было НЕПРАВИЛЬНО с этой машиной или возле нее. Каждым истерзанным нервом Андрей воспринимал излучение опасности, и не опасности даже, а некоего отторжения, словно он неожиданно оказался там, где ни стены домов, ни деревья, ни заборы, ни калитки не желают его присутствия. Он не понимал, что могло вызвать такое ощущение. Внешне, как он убедился снова, ничто не изменилось в окружающем... Какие-то колебания воздуха, принятые подсознанием неслышные звуки, магнитные поля? Андрей был готов поверить во что угодно, но и верить-то было не во что.

Он сделал осторожный шаг и остановился, потому что из-за машины бесшумно вышла большая черная собака.

Это был дог или доберман-пинчер - Андрей не слишком хорошо представлял разницу. Гладкая шерсть блестела, точно смазанная жиром, острые уши прижимались к голове, умные глаза неотрывно следили за Андреем. Собака не лаяла, не рычала, не проявляла никаких агрессивных намерений. Молча и неподвижно она стояла между Андреем и машиной, не давая пройти. Андрей шагнул вправо, и собака переместилась туда же, он шагнул влево - собака повторила его движение и вновь застыла, как изваяние.

- Понимаешь, - сказал Андрей, чувствуя себя полным дураком, понимаешь, пес, мне нужно ехать...

И от растерянности ли, а может быть, вследствие нервного перенапряжения он вдруг разозлился. Это же идиотство какое-то, это же черт знает что! Не обращая больше внимания на собаку, он решительно зашагал к машине.

Собака и тут не зарычала, но быстро загородила ему дорогу и оскалилась, показывая громадные желтоватые клыки. Андрей сразу опомнился и отступил. Такому псу ничего не стоит вырвать у него кусок мышцы, раздробить кость... Впрочем, нормальная собака, поняв, что её предупреждения игнорируют, уже напала бы или хотя бы рявкнула. А эта молчит, смотрит... Почему?

Ответ прост - потому, что это не собака. Во всяком случае, не обыкновенная собака, забредшая в чужой двор. Она ведет себя не по-собачьи, ведь у всякой собаки преобладают эмоции - злость, радость, восторг, неприязнь, открытое выражение угрозы, симпатии или антипатии. А это существо словно выполняет заложенную программу. Даже идеально воспитанная собака, беспрекословно повинующаяся хозяину, не может быть совершенно бесстрастной. Эта же и зубы скалила, как запрограммированный механизм.

Андрей предпринял ещё одну попытку - он обошел далеко вокруг машины и направился к ней с другой стороны. Собака тоже обогнула машину, встала перед ним, и тут Андрей увидел такое, отчего у него волосы на голове зашевелились и возник в животе противный холодок.

Собака ПОКАЧАЛА ГОЛОВОЙ. Именно так, по-человечески, прикрыв глаза, отрицательно покачала головой, демонстрируя свое окончательное "нет".

- Ну... ладно, - пробормотал Андрей, - как хочешь... Охраняй тут мою машину, а я на перекладных доберусь...

Эти слова, обращенные к странному существу, будто к обычной упрямой собаке, сказаны были для того, чтобы хоть как-то сохранить видимость нормальности ситуации. Андрей говорил их в сущности самому себе, чтобы уберечься, отгородиться от явного безумия, настигшего его не изнутри (это было бы полбеды), а из внешнего мира.

Он повернулся и двинулся к воротам, стараясь не оглядываться назад. Ему было страшно, но казалось, что если он оглянется, в ту же секунду произойдет что-то ужасное, непоправимое.

Лишь на улице, метрах в десяти от ворот, он перевел дыхание и обернулся. Собака не преследовала его.

Стоя у обочины тротуара, Андрей поднял руку. Машины летели мимо, и прошло довольно много времени, прежде чем удалось отловить такси.

20

Тот самый столик в "Галактике" оказался свободным - собственно, как и все столы, потому что в кафе не было ни единого посетителя. Андрей сел на тот стул, где тогда сидела ОНА, точнее, расположился так же, ведь стул могли и поменять. Ему не хотелось ни есть, ни пить, но сидеть в кафе просто так не принято, и он заказал мороженое и рюмку коньяка. Сквозь стекло он смотрел на улицу, туда, где в прошлый раз поломка заставила его выйти из машины. Поломка ли? Что он там чинил? Перебрал контакты, подозревая их в неисправности, вот и все. После этого двигатель заработал. А теперь поди определи, контакты были виноваты или машину остановило нечто совсем иное...

Официант принес коньяк и мороженое. Андрей и не взглянул на то, что стояло перед ним на столе. Интересно, можно ли здесь курить... Андрей решил не спрашивать, а поставить персонал кафе перед фактом. Прежде чем они спохватятся, он успеет сделать три - четыре добрых затяжки.

Закуривая, Андрей скосил глаза на огонек и потому не сразу разглядел человека, подошедшего к его столу - но боковое зрение, конечно, подсказало, что рядом кто-то есть. Андрей мысленно ругнулся. Неужели официант уже засек нарушение порядка и ни одной затяжки толком сделать не даст? С досадой Андрей поднял взгляд, приготовившись к извинениям.

Это был не официант. У стола стоял высокий плечистый старик в светло-бежевом костюме. Андрей слабо разбирался в тканях и модах, но и ему было ясно, что костюм этот очень дорогой, не из тех, что продаются в магазинах с доступными ценами. На лацкане пиджака был укреплен маленький, с копеечную монету, отливающий бронзой значок в виде жука.

Лицо незнакомца произвело на Андрея сильное впечатление. Высокий, изборожденный морщинами благородный лоб мыслителя обрамляли совершенно седые волосы, прямые, ниспадающие до плеч. Греческий нос придавал лицу утонченность, а твердый римский подбородок - решительность. Но удивительнее всего были глаза - прозрачно-голубые, как утреннее весеннее небо, они смотрели с беспощадной проницательностью, и где-то в их глубинах крылась легкая насмешка, а может быть, просто всепонимающая снисходительность мудрости.

- Вы позволите, Андрей Константинович? - жест незнакомца свидетельствовал о намерении сесть к столу.

Андрей машинально кивнул. То, что к нему по имени и отчеству обратился абсолютно незнакомый человек, само по себе не было чем-то необычным. Все же Андрей был достаточно известен, и случалось, что к нему подходили на улицах, узнав по фотографиям на обложках книг или в газетах, просили автографы, с дружескими улыбками говорили хорошие слова, а некоторые особо въедливые - и критиковали. Но тут было что-то другое... Не принадлежащее или не полностью принадлежащее миру, где жил Андрей.

Старик уселся напротив, поблагодарив вежливым кивком, положил перед собой руки с длинными тонкими пальцами. Почему-то считается, подумал Андрей, что такие пальцы должны быть у пианистов, а вот у гениального Элтона Джона пальцы короткие и толстые...

- Вы меня знаете... Вероятно, вам попадались мои книги ? - спросил он, чтобы не молчать.

Незнакомец чуть приподнял выцветшие брови и ответил спокойно, слегка небрежно, как говорят об очевидном.

- Я слежу за вашим творчеством. "Ученик Нострадамуса", "Неоновые псы", "Дом в огне", "Один шаг вдаль"...

- Простите? - встрепенулся Андрей.

- Что такое?

- Мне показалось... Вы упомянули название моего раннего рассказа... Но он нигде не был опубликован, и...

- Я упомянул, - перебил старик, - название вашего неопубликованного романа?

- Рассказа, - поправил Андрей. - Не романа, а рассказа или маленькой повести. "Дом в огне". Наверное, из него можно было бы сделать роман, но... Понимаете, это не совсем литературное произведение. Скорее, это крик одинокой души, юношеское отчаяние... И если бы я стал переделывать, я бы потерял... В общем, "Дом в огне" никто и никогда не печатал, а прочли его очень немногие люди, и я...

- Маленькая повесть, говорите? - вновь прервал его незнакомец. Он оживился и выглядел чрезвычайно заинтересованным, если не сказать заинтригованным. - Надо же... Как причудливы судьбы литературных произведений.

- Что вы имеете в виду? - Андрей был сбит с толку.

- То, что не все в судьбе книги зависит от автора. О, я говорю не о редакторах, издателях и прочем! Писатель - в данном случае вы - дает рождение чувству, воплощенному в художественный образ... И чувство, и образ обогащают сверхмировые тонкие структуры, живут в пространствах и временах... Откуда вы можете знать, где и как вас опубликуют?

Андрей уже совсем ничего не понимал.

- Вы намекаете, - беспомощно проговорил он, - что кто-то где-то без моего ведома выпустил "Дом в огне", переделав его в роман? Но это невозможно. Существует только один экземпляр рукописи, и он у меня дома.

- Да нет же, нет! Никто ничего не переделывал, все это ваше... То, что вы не написали, но могли бы написать. В вашем "Доме в огне" мало строк, но за каждой стоят другие, невысказанные, порой неосознанные...

Затянувшись крепким дымом, Андрей стряхнул пепел в пустую тарелку. Это такое естественное, такое бытовое движение неожиданно вернуло ему уверенность и способность сопротивляться.

- И в каком же издательстве, - произнес он, украсив свой вопрос всеми оттенками сарказма, - вышла моя невысказанная и неосознанная книга?

Ответ старика снова вышиб почву из-под ног.

- Она вышла в Айсвельте. Чтобы объяснить вам, где это, мне придется потратить целый вечер, а у меня другие планы. Какая вам разница? Вы едва ли когда-нибудь увидите эту книгу, а коли так, не все ли вам равно?

- Как автор, я не отказался бы в неё заглянуть.

- Зачем? Поверьте, там нет ровным счетом ничего сверх того, что уже не содержалось бы в вашей рукописи.

- Там больше слов.

- Да... Но и только.

- Послушайте, но как вы можете утверждать... Ведь оригинал, мою рукопись, вы не читали?

Взгляд старика пронзил Андрея насквозь, и тому вдруг стало холодно и жарко одновременно. Вечность, сама мудрая Вечность смотрела на него из этой бездонной чистой синевы. Как наивно, как нелепо было расспрашивать этого старика о том, что он читал и чего не читал! Он знал ВСЕ - настолько, насколько такое вообще может быть. И сейчас он сидел здесь, но рассматривал Андрея будто из немыслимого далека, с дистанции многих и многих тысячелетий. Не только Андрей умещался в поле его взгляда... И Андрей тоже - как часть того огромного, необозримого, что мог видеть старик.

К загадочному собеседнику Андрея приблизился официант, и старик отвел взгляд. Но Андрей по-прежнему оставался под пронизывающей, завораживающей суггестией, в пустом пространстве, лишенный опоры и утративший все прошлые ориентиры... Лишь когда голос официанта донесся до него, он принялся потихоньку выкарабкиваться на поверхность. Он вернулся, но уже не совсем таким, каким был прежде. Отличие заключалось только в одном: он ЗНАЛ, что на свете есть этот старик, и новое знание немалого стоило.

- Что будете заказывать? - тускло спросил официант.

- Ничего, - был ответ.

- Но... - тут официант заметил горящую сигарету Андрея. - Э, а вот курить у нас не полагается!

- Совершенно неважно, что у вас полагается, - холодно сказал старик. Не отнимайте попусту время.

Официант на секунду опешил, тут же стушевался, попятился и пропал с глаз долой, а старик снова взглянул на Андрея.

- Я не представился, - проговорил он, - премного виноват. Фамилия моя Кассинский, а зовут меня Марк Абрамович.

Андрей кивнул, торопливо перебирая в мыслях вопросы, которые мог бы обратить к старику. Он не пропустил мимо ушей двойной намек Кассинского на то, что их беседа не продлится долго (в первый раз - когда Кассинский сказал, что не собирается тратить на Андрея весь вечер, и во второй - когда велел официанту не отнимать время). Встреча с Марком Абрамовичем теперь представлялась Андрею невероятно важной, ключевой, и так необходимо успеть спросить о главном... А оно, это главное, никак не приходило, одно сталкивалось с другим, волны гасили друг друга. В результате полного интеллектуального смятения и разброда Андрей невесть почему задал вопрос, весьма далеко отстоявший от всего того, что было для него действительно животрепещущим:

- Кто такой Моол?

- Моол? - пренебрежительно протянул старик. - Да никто... Вот не думал, что вас так уж интересует Моол. Но извольте... Моол - никто в прямом смысле, он не личность, он порождение толпы, цивилизации. Он следствие, а не причина. Моол - это все люди, вместе взятые, объединенные в толпу... Впрочем, похоже, его нисколько не беспокоит собственная эфемерность. Он вроде бы убежден в своей неотвратимости, как некоем всеобщем финале... Вы и сами легко разобрались бы в сущности Моола, Андрей Константинович, если бы захотели. Стоит ли он нашего с вами времени?

Третий намек на время заставил Андрея ринуться вперед.

- Что со мной происходит?

Сформулировано было слишком широко и не очень ясно, но Кассинский понял.

- Вы обратили на себя внимание Империи Эго...

- Империя Эго! - воскликнул Андрей. - Это ваши слова...

- Наверное, и ваши, если мы одинаково именуем одно и то же явление.

- Но чем... Чем я навлек немилость Империи?

- Немилость? - усмехнулся Кассинский. - Вы чересчур персонифицируете Империю. Можно ли сказать, что притягивающийся к магниту гвоздь попал к нему в милость или немилость? Вы существуете, вот и все. Вы пишете. Помните, что говорил о творчестве Юнг? "Произведение в душе художника стихийная сила, которая прокладывает себе путь либо тиранически и насильственно, либо с той неподражаемой хитростью, с какой природа умеет достигать своих целей, не заботясь о личном благе или горе человека носителя творческого начала".

- Я не верю, что все дело только в этом.

- Почему?

- Потому что я - не совершенный писатель.

- Вот именно! - сразу и почти весело подхватил Кассинский. - Не совершенный писатель - превосходно сказано! Вам известен главный секрет, неведомый творцу совершенному, абсолютному художнику. Вы знаете, что творчество - не цель, а лишь средство. Но это знание дремлет, оно только начинает пробуждаться... Ваши книги способны разочаровать эмоциональной незавершенностью. Они написаны на высоком накале, они будят ожидания, которые не сбываются. Это отражение вашей собственной незавершенности... Здесь - ваша великая надежда, но здесь и великая опасность.

- Опасность, надежда, - бормотал Андрей, - не то, не то... Средство вот слово. Средство. Но... В чем... Цель?

Кассинский задумчиво улыбнулся.

- Вы знаете это, Андрей Константинович.

Андрей не отводил взгляда от бронзового жука на лацкане Кассинского. Металлические надкрылья блестели, на них играл свет, это создавало впечатление, что жук движется, ползет...

Он в самом деле полз, вертикально вверх, и густо-вишневый след тянулся за ним.

- Он живой, - изумленно выдохнул Андрей.

- Кто? Ах, этот жук... Нет, просто оригинальный сувенир. Их делают в Айсвельте, механическая игрушка.

- А вишневый след...

- Какой вишневый след? - Кассинский с деланной тревогой заглянул Андрею в глаза. - По-моему, вы несколько утомлены.

- Нет, - это слово и последующие Андрей будто отчеканил на монете. - Я чувствую себя прекрасно и вижу то, что вижу.

- Мне пора, - сказал Кассинский и встал. - Не знаю, увидимся ли мы еще, но я был очень рад познакомиться с вами. Вы не обманули моих ожиданий.

- Да? А как насчет МОИХ ожиданий?

- Разве вы чего-нибудь ждали от меня? - удивился Кассинский.

- Ответов.

- Вот как? Ну что же, позвольте мне высказаться начистоту. Кое-какие ответы я и впрямь мог бы вам дать... Правда, не знаю, помогло бы это вам в чем-то или нет, но важно другое. Настоящие ответы - в вас, и только они имеют ценность... Тем более что заданы далеко ещё не все вопросы.

Кассинский церемонно поклонился, направился к выходу. Андрей остался один в безлюдном кафе.

21

Темнело как-то необычно быстро, словно на экваторе, и слишком рано для августа. Покинув кафе вслед за Кассинским, Андрей шел через площадь, где возвышался горделивый памятник российскому классику, бывавшему в городе наездами. Зажглись вечерние фонари, их мощные лампы раскалялись неторопливо, постепенно подминая беспомощные сумерки. Ветер срывал с тополей начинающие желтеть листья, кружил их над газонами, над скамейками. Где-то в открытом окне надрывался проигрыватель, доводя до совершенно лишней громкости сентиментальную песню Фредди Меркюри "Блюз моей меланхолии". Загорались огни реклам, делающие русский город неотличимым от западного: "Ив Роше", "Кодак", "Макдональдс", "Кока-Кола". Бездомные собаки разыскивали еду возле мусорных ящиков, равнодушные милиционеры лениво наблюдали за проститутками, а те провожали алчными взорами дорогие автомобили. Где сейчас Кассинский, подумал Андрей, здесь ли, а может быть, под иными небесами среди совсем других огней?

Медленно пересекая площадь, Андрей не пытался анализировать беседу с Кассинским, делать логические выводы. Если какой-то ответ и содержался в этой встрече, он не в словах загадочного старика, а в том, что встреча состоялась, в самом её факте. Знание, так поразившее Андрея там, за столиком кафе "Галактика", оставалось и крепло - знание того, что Кассинский ЕСТЬ в мире.

Погруженный в рассеянную задумчивость - если можно назвать так состояние, когда вместо мыслей блуждают в голове обрывки эмоций - Андрей приблизился к краю площади и уселся на скамейку, предварительно смахнув желтые листья. Отсюда, из-под конуса разгорающегося фонарного света, небо казалось черным и таинственным, мягким и бархатным, оно влекло к своим чудесам, словно вдруг сменив гнев на милость и оборвав на время потоки угрожающего жесткого излучения.

Андрей достал сигареты. Закуривая, он услышал совсем рядом хриплый голос и вздрогнул от неожиданности.

- Мужчина, сигареткой не угостите?

Андрей повернул голову. На скамейке возле него сидела женщина неопределенного возраста, неопределенной внешности. Точнее, о её внешности нельзя было судить в принципе, потому что лицо скрывали толстенные слои грубо нанесенной косметики. Вместо губ Андрей видел овальное пятно ярчайшей красной помады, щеки прятались за броней румян и пудры, глаза тонули в глубине иссиня-черных разводов. Растрепанные волосы выглядели серыми, со следами когда-то оранжевой вроде бы краски, морщинистые грязные пальцы были усеяны дешевыми медными колечками. Одежду женщины составляли ядовито-зеленая куртка, из-под которой выглядывала желтая, вся в темных пятнах водолазка, и коричневые мятые брюки. На коленях она держала полиэтиленовый пакет, дырявый и настолько истертый, что невозможно было сказать, какую фирму он рекламировал изначально.

Протянув ей пачку сигарет, Андрей отвернулся, но тут последовало новое требование:

- А огоньку?

Пришлось дать и огоньку, а также выслушать предложение совместно выпить пива. Не отвечая, Андрей поднялся со скамейки.

- Значит, не хочешь со мной познакомиться? - донеслось до него сзади. - А чего? Давай познакомимся. Я Анжелика, но ребята зовут меня Топси. ТОПСИ. Как того керамического зайца, помнишь?

Подошвы туфель Андрея будто приклеились к асфальту. Он застыл, он не мог сделать ни шагу.

- Топси, - прошептал он очень тихо, чувствуя, как краска давнего, забытого, похороненного в прошлом стыда заливает его лицо.

- Правильно, Топси. Ты хорошо слышишь, малыш. Сколько лет тебе было тогда? Девять, десять? Ты учился во втором или третьем классе.

Тяжело, всем корпусом Андрей развернулся. Он старался не смотреть на женщину, назвавшую себя Анжеликой, но он видел её, развалившуюся на скамейке и нагло ухмыляющуюся, видел отчетливо.

- Помнишь день рождения твоей одноклассницы? - слова падали, как в бездну, из намалеванного рта. - Саша её звали, Саша Круглова, скромная такая девочка. Отец привез ей из ГДР восхитительного керамического зайца веселого, улыбающегося до ушей, он сидел в красивой разноцветной коробке-домике со слюдяными окошками и картонными закрывающимися ставнями. Саша назвала его Топси. Все дети были очарованы этим зайцем, и ты, конечно, тоже - ты просто влюбился в него. И ты задумал похищение. О, ты уверял себя, что у тебя зайцу будет лучше, чем у Саши, что ты будешь любить его больше - но на самом-то деле ты считал, что все лучшее должно принадлежать только тебе, а ? Ты вызвался показывать фокусы и под предлогом подготовки попросил всех детей выйти из комнаты. Оставшись в одиночестве, ты выхватил зайца из домика... Ставни были закрыты, и никто не мог увидеть, что внутри ничего нет. А потом, до самого конца праздника, ты развлекал всех фокусами, играми, забавными историями. Ты был звездой шоу, так что никто и не вспомнил о зайце Топси. Тебе удалось уйти с ним...

Саша проводила гостей и сразу открыла домик зайца. О, как безутешно плакала она в день своего рождения! А ты тайком любовался украденным зайцем у себя дома.

Нетрудно было догадаться, кто украл Топси. В тот же вечер к тебе пришел отец Саши. Деликатный и тактичный человек, он говорил с тобой очень мягко. Может быть, говорил он, ты случайно, машинально положил Топси в карман, в этом нет ничего страшного, Саша плачет, поищи, пожалуйста, зайца... Но ты, великий актер, так безупречно сыграл недоумение, что Сашиному отцу пришлось отправиться восвояси ни с чем...

Потом была школа, косые взгляды и ехидные намеки одноклассников. Ты переносил это с трудом, но ещё хуже было другое. Подозрение падало не только на тебя, но и на Рому Колесникова - этот мальчик, к его несчастью, также по стечению обстоятельств недолго был один в комнате, а раз ты так здорово оправдался перед отцом Саши, не он ли увел Топси? Ты видел, как он страдает. Своим признанием ты мог отвести от него несправедливое подозрение, но ты не сделал этого. Вслед за кражей ты совершил второе преступление, более страшное - ты подставил невиновного человека.

Чудовищность ситуации разъедала твою душу, рвала совесть в клочья. Нет, я не стану взваливать на тебя лишнее и утверждать, что сам ты не страдал! Уже и речи не было о том, чтобы играть с Топси, радоваться ему. Ты ненавидел этого зайца, ты боялся достать его из дальнего угла ящика с игрушками, боялся взглянуть на него. Ты только и думал о том, как вернуть Топси. Подбросить к дверям Сашиной квартиры? В её портфель в школе? Но тебя могли заметить, и тогда - ужас несмываемого позора...

То, что ты сделал, было почти бессознательным актом. С Топси в кармане ты вышел из дома, долго бродил по городу... На лифте ты поднялся на самый верх единственной тогда двенадцатиэтажки и сбросил Топси с общего балкона. Ты не смотрел, как он летит, не видел, как он ударился об асфальт и разбился на мелкие осколки... О, эти осколки, острые, острые! Осколки зайца Топси всегда будут ранить твое сердце.

Женщина умолкла и так сильно затянулась сигаретой, что горящий табак затрещал. Теперь Андрей не сводил с неё глаз. Кто она? Неужели сама Саша Круглова? Но даже Круглова не могла знать того, что знал только он один. Эта женщина проникла вглубь, как мыслящий океан лемовской планеты Солярис, и вытащила, вывернула наружу спрятанное, страшное, сокровенное... Она возродила и во весь рост поставила перед ним то, о чем он предпочел бы не вспоминать никогда, что стер бы, если бы мог...

Из груди Андрея вырвался не то хрип, не то стон. С усилием наполовину овладев голосом, он просипел:

- Откуда... Как ты узнала?

- Ох, ох, ох! - женщина явно издевалась. - Большой секрет! Да об этом болтают во всех кабаках города! Напиши-ка роман, писатель. "Осколки зайца Топси" - почище пепла Клааса, да? Слабо?

Андрей поднял взгляд. Мир и покой, и обещания чудес покинули черный купол неба, исчез препятствующий жесткому излучению экран. Андрей стоял в скрещении лучей рентгеновских лазеров Империи.

- Я искупил свою вину, - твердо сказал он, не женщине, а этим беспросветным небесам.

- О, нет! - засмеялась та, что представилась Анжеликой. - Чем же? Страданиями? Страданий недостаточно, счет не закрыт. Но у тебя есть шанс. Беги, спасайся! Беги, кролик, беги!

Ее голос рокотал подобно далекому грому.

- Нет, - ответил Андрей, глядя на неё в упор, прямо в глаза. - Ты не заставишь меня.

- Беги! - взревело чудовище, захватившее мозг несчастного создания. Женщина вскочила со скамейки, занесла стиснутый кулачок... И обмякла, снова села, дрожа, как от сильного холода.

- Пива, пива, - причитала она. - Водки, согреться...

В траве за скамейкой прошелестел странный порыв ветра, сжатый и последовательный, будто там прокатили тяжелый невидимый шар, и раздалось какое-то глумливое хихиканье. Андрей огляделся. На противоположном краю площади светились окна коммерческих киосков, и Андрей направился к ним.

Водки в продаже не оказалось, даже из-под полы, а пиво не спасло бы Анжелику. Андрей купил бутылку крепкого вина, вернулся и вручил её женщине. Та жадно сорвала зубами пластмассовую пробку, опорожнила полбутылки одним здоровенным глотком. В её глазах появился янтарный блеск.

- Эй, писатель... А как же все-таки насчет романа? Ничего сюжетец? Гонорар пополам...

Андрей зашагал прочь. Он ни разу не обернулся.

22

Ночь прошла под знаком КАРТИНЫ. Андрей больше не видел себя ни в ней, ни возле неё - в ужасающе ярком сне все поле зрения заполняла она сама. Каждый тщательно выписанный кленовый лист, каждый мазок, штришок, изображающий веточку или травинку, отпечатывался в памяти настолько глубоко, что казалось, крутится ротационная машина, оборот за оборотом обновляя и углубляя все ту же копию картины в сознании Андрея. А уже в следующую секунду это ощущение пропадало, и картина представлялась зыбкой, неясной, ускользающей настолько, что и разглядывая её в тревожном сновидении, Андрей не отдавал себе отчета, какой именно перед ним пейзаж. Но то, как он видел картину, как осознавал её, помнил или не помнил - все это было второстепенно. Главным же, как он чувствовал, была не сама картина, а то, что скрывалось ЗА НЕЙ. Нечто непредставимо страшное таилось там. Оно было настолько НАСТОЯЩИМ - до дрожи, до отчаяния - что сжимающийся в тисках кошмара мозг торопливо ставил на пути воображения новые и новые барьеры. Нельзя представить ЭТО, нельзя увидеть внутренним зрением, ибо тогда ОНО захватит власть. С помощью волевого усилия Андрей мог бы увидеть... Пожалуй, он даже знал, ЧТО скрывается за картиной, но проникнуть туда было почти равносильно капитуляции. А этот тонкий колышащийся холст, прогибающийся под напором с другой стороны, служил надежной преградой... ПОКА, во сне. Наяву картины не будет, а ТО, ЧТО ЗА НЕЙ, останется.

Беззвучный крик, пронесшийся в нематериальных коридорах подсознания, разбудил Андрея. Фосфоресцирующие стрелки на циферблате настенных часов подползали к пяти. Эта картина... Чего только Андрей не отдал бы, чтобы узнать, существует ли такая картина в действительности, посмотреть на нее. Зачем? Неизвестно. Что-то подсказывало ему, что в картине скрыт ответ.

В темноте он вытянул руку, включил коротковолновый транзисторный приемник. Ему хотелось услышать голоса людей, голоса Земли, просто чтобы удостовериться, что он не один на свете. И он слышал их, голоса на разных языках, он крутил ручку настройки под завывания помех, и звучащий мир отвечал ему. Обрывки чужестранной скороговорки, вторгающаяся с полуслова и пропадающая в белом шуме русская речь, всплески веселых мотивчиков, рекламные джинглы...

Андрей перестал вращать ручку, когда наткнулся на какую-то станцию, передававшую знакомый ему до последней нотки альбом - "Стену" легендарных "Пинк Флойд", крик о помощи из комфортабельного оцепенения. Как можно было видеть на светящейся шкале, радиоволны доносили эту музыку в диапазоне сорока одного метра - далеком, заокеанском. Ей не предшествовали никакие объявления или комментарии - возможно, они и были, но Андрей настроил приемник на станцию, когда музыка уже началась. Попискивания, стенания и треск эфирных помех не только не мешали, но как-то естественно встраивались в гитарно-клавишную архитектуру Роджера Уотерса. Кроме того, они словно говорили: вот из какого далека летят к тебе эти электромагнитные колебания, вот сколько трудных километров им пришлось преодолеть, чтобы ты смог услышать "Пинк Флойд" в пять часов утра!

Голос вплывал в комнату из радиоприемника, печально-медитативный, будто ищущий точку равновесия.

В МОЕМ ТЕЛЕВИЗОРЕ - ТРИНАДЦАТЬ КАНАЛОВ, ЕСТЬ ИЗ КАКОГО ДЕРЬМА ВЫБИРАТЬ

Андрей убрал пальцы с круглой ручки настройки. Музыка уносила его прочь из мира ночных кошмаров, не предлагая ничего утешительного взамен. Он тонул в обволакивающих радиоволнах.

У МЕНЯ ЕСТЬ ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СВЕТ, ВТОРОЕ ЗРЕНИЕ, ПОТРЯСАЮЩАЯ СПОСОБНОСТЬ НАБЛЮДАТЬ

Лампочка подсветки шкалы горела ровно, тепло, успокаивающе. Нет никакой КАРТИНЫ... И нет никакой СТЕНЫ, придуманной Уотерсом. И то и другое - иллюзия, бесплотный сон или радиоволна. Лампочка же реальна, вот она светит, приносит покой...

КОГДА Я ПОЗВОНЮ ПО ТЕЛЕФОНУ, ПО-ПРЕЖНЕМУ НИКОГО НЕ БУДЕТ ДОМА.

Андрей встал. Заокеанская радиостанция крутила песни "Стены" не в том порядке, в каком они располагались на альбоме - вместо "Веры" началась "Эй, ты". Андрей зажег торшер, натянул халат - не набросил, не надел, а вот именно натянул, ему не сразу удалось попасть в рукава. Он босиком прошелся по комнате, ощущая во рту отвратительную кислую сухость. Его слегка пошатывало, как от длительного голода.

ЭЙ, ТЫ, ЗАМЕРЗАЕШЬ, СТАРЕЕШЬ, ТЫ ВСЕ БОЛЕЕ ОДИНОК

Подойдя к стеллажу, Андрей наугад вытянул книгу. Это оказался маленький томик поэтической антологии со сложной виньеткой на переплете, напоминающей требующий разгадки ребус.

ЭЙ, ТЫ, НЕ ПОМОГАЙ ИМ ХОРОНИТЬ СВЕТ. НЕ СДАВАЙСЯ БЕЗ БОРЬБЫ .

Книга сама раскрылась в руке Андрея - на перегибе, там, где раскрывалась чаще, - взгляд упал на первые строки стихотворения. "Вечно голодный зверь, театр, просит снова заполнить залы"... Вот так. Нормальные люди ходят в театры и кино, встречаются с друзьями, работают, выпивают и неспешно беседуют в приятном обществе. "Тем, что остался нормальным, хранишь ты наследие человека", - вспомнилось из Оруэлла. Наследие человека здесь было ни при чем, но строчка застряла, зацепилась. Тем, что остался нормальным. Нужно остаться нормальным вопреки всему. Не помогай им хоронить свет. Докажи прежде всему самому себе, что ты существуешь. Иди в театр или ещё куда-нибудь, куда отправляются люди после работы, НОРМАЛЬНЫЕ люди, не отягощенные немыслимым.

Решение не созрело, не оформилось в виде конкретного намерения, но оно уже захватило прочные позиции. Андрей снова опустился на диван. Он засыпал в объятиях радиоволн, и ни картина, ни то, что скрывал холст, больше не терзали его. Ему снились осенние луга, багряный закат, чистый источник - не нарисованные, а реальные.

Вторично он проснулся около полудня, открыл окна. Предстояла поездка к Свиридову - Андрей так и не объяснился с ним по поводу рукописи, отделавшись маловразумительными репликами по телефону. В ванной, намыливая щеки кисточкой для бритья, Андрей раздумывал, что сказать издателю.

Во двор он спустился с опаской. Собаки не было. Ее не было и вчера, когда Андрей пришел домой, но она могла затаиться где-то возле машины.

Однако она так и не появилась. Андрей сел в машину, вывел её со двора, переключил скорость. Порывшись в коробке с кассетами, он выбрал голландскую группу "Ливин Блюз", зарядил магнитолу, нажал кнопку.

Вместо неповторимого голоса Джона Фредрикса, поющего о том, как он лгал женщине по имени Шайлина, из стереодинамиков потек зловещий шепот. Он расползался по салону, омерзительный, липкий, просачивался, казалось, под кожу сквозь поры. Ни одного слова нельзя было разобрать четко, тембр голоса все время менялся от мужского к женскому, с одной и той же угрожающей интонацией. В одном месте Андрей уловил что-то вроде "заблокирована память", в другом - "глубоко, глубоко внизу", но и в этих словах он не был до конца уверен. Создавалось впечатление, что тот, кто записал гадкий шепот на кассету с "Ливин Блюзом" (а это была именно та кассета, с наклейкой, надписанной рукой Андрея) или мало заботился о внятности, или не мог либо не хотел её достичь. Это походило на тайную запись с помощью плохого любительского микрофона, да ещё неудачно установленного - запись чего-то вовсе не предназначенного для посторонних ушей, какого-то отвратительного обряда, мерзкого колдовства. Такое колдовство пряталось от людей, оно обращалось к чему-то абсолютно бесчеловечному, холодному, скользкому, что было бы без всякой жалости брезгливо раздавлено, если бы люди его нашли.

Андрей вытащил кассету, держа её кончиками пальцев, как держал бы шевелящееся, перепачканное в слизи насекомое, и выбросил за окно. Другие кассеты он проверять не решился. Он чуть не плакал от обиды. Почему ОНИ (кто бы они ни были) сделали это? Ведь стирать с принадлежащих человеку кассет дорогую для него музыку, которую он долго искал, подбирал с любовью - это все равно, что обокрасть его дом. Впрочем, до такой аналогии они могли и не додуматься... Может быть, они мыслят совершенно иначе.

ОНИ? Андрей нервно засмеялся. Обязательно нужно пойти куда-нибудь, например, в театр. Если они смотрят, пусть видят. Если нет... Да плевать на них. Обязательно нужно пойти - не сегодня, так завтра, послезавтра, в ближайшее время.

А там, откуда передавали "Пинк Флойд", вдруг подумал Андрей, там за океаном, сейчас ночь...

23

В незапамятные благословенные дни люди не спеша добирались до театра в каретах, успевали настроиться на зрелище, которое вскоре медленно развернется перед ними на сцене, густо заполненное звуком и цветом, принесет им аромат спектакля, сольет гармонично с действием. Теперь же "Вольво", "десятки" и "БМВ" как бы невзначай тормозили у театрального здания, нелепо прекрасного, вынырнувшего из прошлого века.

Андрей по-старомодному не спешил. Едва различимая надежда не позволяла ему быть торопливым. Раскрыть одну тайну при посредстве другой или просто поменять их местами - какая разница?

Девушки с любопытством смотрели ему вслед, сдержанно вращаясь манекены в черных, синих, блестящих одеяниях до самой земли. Он шел между ними прямо и ровно, он, манекен с отсутствующим взглядом, застывшим лицом.

Из буфета доносился стойкий запах кофе, негромко хлопали пробки открываемых бутылок шампанского, шуршали обертки шоколадок. Прозвучал мелодичный музыкальный сигнал, заменяющий здесь традиционный звонок. Он повторился, и Андрей, приняв торжественный вид, переступил порог зрительного зала, словно вошел в храм, на дверях которого написано "Вход после третьего звонка запрещен". Как будто после третьего звонка начнется непристойное событие, и присутствовать на нем вроде бы даже и неловко...

Олег Инаковский со своей экстравагантной труппой почти обещал такое непристойное событие. Металлические конструкции, громоздящиеся на сцене без занавеса, с равным успехом могли изображать сад, небесный свод, интерьеры дворца или городской сквер. Еще до начала спектакля на хромированных трубах загорались и гасли разноцветные лампочки, отчего сооружение вдобавок напоминало и фантастический звездолет. Судя по комментариям в программке, выход за пределы Земли по сюжету не предполагался, так что скорее всего тут имелся в виду некий дерзкий выход за пределы себя.

Имя Олега Инаковского кричало с программки крупными черными буквами на красном фоне, фамилии актеров составляли длинный список мелким шрифтом. Андрей сел в кресло. Величаво гасла гигантская хрустальная люстра под потолком.

На сцене возникли юные мужчины и женщины, упакованные в трико. Они не просто стояли, а уже точно стояли насмерть, как раненые бойцы, готовые до последнего вздоха отстаивать эстетические позиции режиссера. Их одухотворенные лица светились жаждой донести правду до того самого зрителя, который пришел за обманом, хотя отношения Инаковского с правдой чрезвычайно осложнялись его запутанными и порой взаимоисключающими принципами в искусстве.

Главная героиня растерянно побрела вдоль рампы. В прозрачном и обильном белом платье она олицетворяла чистоту и недосягаемость, но в момент, долженствующий подчеркнуть психологическую кульминацию начального этапа действа, она разорвала одежды до пояса. Андрей услышал, как заскрипели кресла, засопели потяжелевшие мужчины в них.

Дымчатый суперзанавес, отделивший сцену от зала во время балетного номера, сделал неясным не только зрелище извивающихся под настырную музыку тел, но и смысл данного зрелища. Но возможно, смысла не улавливал только Андрей да ещё несколько простодушных зрителей, потому что кресла снова скрипели и трещали, слышались шорохи, побеждающие даже отчаянные музыкальные аккорды - в зале шла какая-то своя жизнь, отличная от жизни на сцене и слитая с ней.

В паузах между музыкально-балетными феериями актеры говорили негромко, точно боялись поторопить развязку, но к концу первого акта их голоса зазвучали пронзительнее и громче - как будто антракт означал гибель всего окружающего. Герой произнес воодушевленную трагическую речь, подобно прокурору, вдруг заговорившему о любви. Потом заметались лучи - красные и белые, тревожно и неистово, актеры бросались друг на друга в световых фонтанах. Схватка разлучила влюбленных, и смерть расставила все по прежним местам.

Стремительность действия поначалу завораживала Андрея. Казалось невозможным делать то, что делали актеры Инаковского - летать по хрупким конструкциям, взмывать вверх и пикировать вниз, спрыгивать на выдвижные мостики, падать, вскакивать, снова падать. Андрей едва не зажмуривался, когда мертвенный синий свет сменялся розовым,

/вселяющим надежду?/

и красный вспыхивал перед тем, как на полсекунды воцарялась черная ночь, потом так и не изгнанная из углов.

Огни полыхали, сердца людей на сцене стучали - где надо, сильнее, а где не надо, слабее. Белые нейлоновые тела (призраки?) пугали зрителей, уверенно перемещаясь в воздухе. Не хватало капельки крови... Чей-то беззубый шамкающий рот проглотил слишком много чужого воздуха и отделил мысли от чувств.

Первый акт завершился, и зал рукоплескал стоя.

Зажегся свет, огромный, преисполненный тепла, свет единственной многотонной люстры,

/спрута/

нависшей над залом. Зрители расходились, устремлялись в буфет по принципу "раз другое, то непременно лучше", обменивались впечатлениями о спектакле.

Андрей стоял возле своего кресла. Он тоже только что аплодировал, и тоже стоя, что его несколько удивило. В поисках знакомых, которые могли присутствовать в театре, он огляделся, не зная еще, для чего ищет их: чтобы направиться к ним или напротив, загодя отойти прочь. Но этот вопрос так и остался умозрительным: знакомых не оказалось.

Со всех четырех сторон невидимые преграды окружали Андрея, как прозрачные плоскости аквариума. Интонации человеческой речи путали его слух, взгляд ничего не прояснял, сердце стыло. Он двинулся вдоль ряда кресел и вдруг испытал почти физическую боль, как от удара лбом о толстое стекло. К счастью, иллюзия не отличалась долговечностью. Но где-то внутри, в душе или в её материальном воплощении, приоткрылись робко заслонки второго зрения.

Андрей смотрел на выбритого надушенного мужчину, развлекающего свою даму анекдотами. Из кармана пиджака мужчины торчала дорогая авторучка, вроде куриной кости у булгаковского персонажа. Андрей знал, что этот человек, довольно высокопоставленный чиновник, сегодня подписал вот этой самой ручкой бессмысленный, зато раболепный приказ, лишающий многих людей куска хлеба. Откуда знал? Второе зрение подсказало. Чиновник мог воспротивиться, взбунтоваться против инстанций, но он лоялен и сыт... А дама его светилась радостью и богатством.

За несколько рядов от чиновника двигались молодые женщины с достоинством английских аристократок, Их тела, соблазнительно пахнущие продажной любовью,

/ второе зрение сопровождалось вторым обонянием/

стоили недешево, и они могли позволить себе часто ходить в театр. А старик с честным и мужественным лицом, военной выправкой, сверкал глазами, что-то бормотал... Андрей с ужасом увидел кровь на его руках. Костюм старика преобразился в ладно сидящую, перетянутую поскрипывающими ремнями форму НКВД... Да это не старик, а юный темноволосый лейтенант! И возле него - такой же молодой, красивый, одухотворенный поэт, у которого все впереди.

(Впереди у поэта были бездарные сборники, номенклатурная должность в Союзе Писателей, травля Пастернака, изгнание Солженицына и ложь - целые моря, океаны лжи).

Группа несвежих, зато очень ярко одетых дам, имеющих отношение к торговле, ледоколом прокладывала путь к буфету, и Андрей последовал за ними. Жесты торговых леди выдавали их комфортное самочувствие - одинаково и всегда комфортное и в театре, и в бане, и в ресторане, и в руководящем кабинете. Они сдержанно похохатывали над новшествами Инаковского.

В буфете Андрею приветливо улыбнулась незнакомка в черном платье, застывшая у стены в одиночестве. Красота её была исключительной, улыбка лучезарной... Приоткрывающей угол рта, где торчал ВИТОЙ ЗУБ.

В очереди к прилавку топтались и поэт, и лейтенант НКВД. Они вяло переругивались - видно, не поделили что-то, например, первенство... Ни с того ни с сего лейтенант размахнулся и ударил поэта кулаком в ухо с такой силой, что скрипнули ремни новенькой ладной формы. Кто-то взвизгнул: не то поэт от боли, не то лейтенант от удовольствия. Вокруг хохотали вампирские хари, свиные рыла...

Андрей протиснулся к прилавку, поближе к буфетчику, который один выглядел обыкновенным, нормальным человеком на карнавале чудовищ.

- Что будете брать? - спросил буфетчик после долгого напрасного ожидания.

- Посмотрите вокруг, - сказал Андрей.

- Простите, не понял.

- Оглянитесь вокруг! Вы что, не видите?

- Чего не вижу?

- Их! Тех, кто нас окружает!

- Ах, эти... - буфетчик пожал плечами. - Вообще-то да, немного гнуснее, чем обычно... Так вы будете что-нибудь покупать? Если нет, извините, антракт короткий...

На мгновение у Андрея потемнело в глазах. Он пошатнулся, отошел к свободному столику. Будто пронеслось что-то под потолком, гудящее, как громадная злобная оса... Чудовища уходили - облик некоторых плавно возвращался к человеческому. Что-то происходило, торопились они куда-то, но не в зал, смотреть продолжение спектакля - не прозвучал даже первый звонок. И воздух сгущался в буфете, и темнело... Вот-вот станет совсем нечем дышать. Андрей находился словно в гроте... Да, именно это слово пришло к нему сейчас - ГРОТ, темный грот в отроге какой-то горы. В глубину ведет тоннель, но он перекрыт светящейся вывеской с вычурными буквами. "ВОСТОЧНЫЙ СТИЛЬ" - вот что там написано. И запах свежескошенной травы, до того дурманящий и острый, что кружится голова... Здесь должны быть бабочки. Почему их нет?

Старые люди, совсем старые, родившиеся в иных, более искренних временах, назвали бы это наваждение МОРОКОМ. Но как его ни назови, нужно выйти из него, избавиться от влекущего вниз, в тоннель запаха... Преодолевая головокружение, Андрей покинул буфет, спустился к ведущим наружу дверям, чтобы глотнуть свежего воздуха.

На площади у трех тяжелых дверей (медь и хрусталь, тонированный дуб) собралась ликующая толпа. Большую часть её составляли те, кто высыпал из театральных фойе, другие подтягивались с улиц. Они явно ждали, пританцовывали в сладостном нетерпении, смотрели в одну сторону... И вновь злобно и коротко прогудело высоко над толпой.

Появление лимузина было встречено ревом восторга. Он полз, и ему подобострастно освобождали коридор - длинному, плоскому, похожему на глубоководного хищного монстра, слепящему блеском зеркальных окон. На черном крыле был укреплен флажок, какие бывают на машинах послов, но в отличие от таковых, не государственный. На полотнище флажка изображался карикатурный шелкопряд в зеленом круге на коричневом фоне, словно скопированный с давней иллюстрации к сказке Кэролла об Алисе.

Толпа вскидывала руки в приветствии, возгласы сливались в единый гул. В этом гуле машина плыла торжественно и зловеще, напитываясь им, насыщаясь энергией слепого обожания. Иронично глядели страшные галогенные фары, скалилась в сардонической усмешке никелированная решетка радиатора, и до самых небес летело распластанное в духоте восхищение толпы.

Лимузин остановился, мягко качнулся на рессорах у театрального подъезда. Ветровое стекло также было непроницаемо-зеркальным, и Андрей не видел водителя. Второе зрение рисовало почему-то юношу в безупречно элегантной парадной форме СС...

Водитель не вышел, не открыл заднюю дверцу для Очень Важной Персоны. Дверца отворилась сама, и толпа затаила дыхание.

СВЕРШИЛОСЬ. Тот, кто прибыл в лимузине, ведомом юным офицером СС, выбрался из машины, ступил на мраморные плиты площади у фасада театра.

Он стоял, слегка прищурясь, смотрел прямо перед собой; его легчайший аспидный плащ-накидка колыхался при любом дуновении ветерка. Глаза прибывшего были серыми, спокойными и казались чуть близорукими, но то могло быть и обманчивым впечатлением. Во всяком случае, когда его рассеянный взор выделил в толпе Андрея, находившегося довольно далеко, зрачки полыхнули густым темным пламенем... И вот это НЕ БЫЛО обманчивым впечатлением.

Прочертившие лоб глубокие складки залегли на миг ещё глубже над изящным носом аристократа с тонкими, чуткими крыльями, бледные губы сжались в жесткую линию... И лицо снова обрело безмятежность, а широко расставленные большие глаза - прежний, нейтральный серый цвет.

Прибывший сделал едва заметный приветственный жест - просто кивок, движение руки... Толпа взревела под исступленный ритмичный топот (рукоплесканий уже не хватало для выражения всех чувств), как-то сообща вытеснила Андрея вперед.

Пройдя совсем близко возле Андрея, чуть не задев его, человек в плаще быстро прошествовал в театр.

Никакие экстрасенсорные прозрения не подсказали Андрею, КТО приехал ко второму акту спектакля Инаковского. Андрей не знал, но он догадывался - это был тот человек из кафе... Его ночной пассажир.

Вернувшись в партер, Андрей оглянулся на директорскую ложу, исполнявшую при надобности и роль губернаторской. Конечно, приехавший в лимузине сидел там, неподвижно и прямо, глядя только на сцену, где ещё не начался второй акт.

(Позже Андрей неоднократно бросал взгляды на ложу, но к своей немалой досаде не уловил момента, когда человек в черной накидке исчез).

Публика сходилась в зал - люди, а не монстры... Маски, а не устрашающие носители истинного облика. Второй акт подступал к горлу театра, как неотвратимый приступ тошноты.

Во время антракта декорации перестроили, и теперь сцена являлась своеобразным продолжением зала. Был выкачен рояль-ветеран, тусклый, какой-то удрученный, косо накрытый цветастой шалью, как рабочая лошадка в цирковой попоне. На рояле торчала пластмассовая ваза с ненатурально большими, тоже пластмассовыми астрами. Актеры поочередно садились за инструмент, но было бы преувеличением сказать, что они играли на нем - так, бренчали что-то. Андрей честно искал тут глубинные корни замыслов Инаковского, но не находил. Похоже, рояль требовался просто для антуража. Зато Андрею понравились древнеримские одеяния персонажей во втором акте он даже частично успокоился, но как оказалось, рано и понапрасну, ибо дальнейшему действию римские тоги смысла не добавили. Перед финальной истерикой главной героини со всех сторон полезла металлическая арматура, а завершающий балетный номер под псевдоклассическую музыку утонул в бутафорском дыму. Затем дым рассеялся, и в немодулированном скрежете синтезаторов актеры разбежались в кулисы. В наступившей тишине герой пьесы закончил спектакль одной-единственной фразой - разумеется, о себе, и это прозвучало очень уместно.

Андрей не стал дожидаться, пока стихнут овации, протолкался к выходу и покинул театр одним из первых. Он вспоминал спектакль, вспоминал все подряд - броский лоскут алого шелка, космические конструкции из сверкающих труб и лестниц, помутневшие бока рояля, голую грудь актрисы, бренчание, измученного героя. Андрей и сам чувствовал себя физически измученным. Он смотрел поверх фонарей, и ему вдруг представился лысый, наглый, розовый Моол, перелетающий с фонарного столба на крышу и обратно, завлекающий и подмигивающий.

24

Этой ночью снова вернулась КАРТИНА... Беззвучным криком.

25

- А почему ты ей интересуешься? - спросил Филатов, вертя в руках паркеровскую авторучку - подарок губернатора, посетившего однажды какую-то выставку или презентацию в центре Вознесенской.

- Не так-то легко объяснить, - сказал Андрей.

Он пришел к Игорю Филатову утром, предупредив друга телефонным звонком. Теперь они сидели в маленькой уютной комнате, пили кофе.

- Попробуй, - буркнул Игорь и добавил: - Насколько я помню, ты никогда не был особенным любителем живописи.

- И не стал таковым, - подтвердил Андрей. - Но эта картина, понимаешь... С ней не все так просто. Она мне снится...

- Ну, знаешь... - Филатов бросил ручку на стол.

- И я не могу понять, почему... Откуда она вообще взялась. Но у меня есть предположение. Может быть, я видел эту картину когда-то в детстве, она чем-то задела меня... Какая-то деталь, застрявшая в подсознании... А теперь этот механизм вдруг запустился после какого-нибудь толчка. И вот я думаю, если бы я увидел эту картину снова... Возможно, я сумел бы разобраться, почему она преследует меня.

Пристально и сочувственно Филатов посмотрел на Андрея.

- Вот оно что... - ему и в голову не пришло подшучивать, для этого Андрей слишком плохо выглядел.

- Да... Вот так.

- И ты прямо-таки ничего не помнишь об этой картине? Ни имени художника, ни...

- Я даже не уверен, - перебил Андрей, - что на самом деле видел её когда-нибудь, что она не плод моей фантазии.

- Худо, - Игорь покачал головой. - Худо, но попытаемся провести расследование... Будем исходить из того, что во сне тебе вспоминается реально существующая картина.

- Правильно, - усмехнулся Андрей. - К альтернативному выводу мы всегда успеем прийти.

- Опиши её. Сначала раму...

- Простая рама из некрашеного дерева, без всяких завитушек и прочих кренделей.

- Гм... Тогда картина, вероятнее всего, современная. У старинной картины и рама была бы пышная, верно?

- Ты искусствовед, тебе виднее.

- Ну, насчет рамы необязательно, но этот штрих может помочь... А сама картина, что там изображено?

- Пейзаж. Слева - дорога или аллея, обсаженная высокими дубами так, что их кроны смыкаются вверху и образуют как бы свод...

- Подожди.

Игорь встал, вынул из ящика письменного стола лист бумаги и карандаш, положил перед Андреем.

- Вот, - сказал он. - Набросай-ка мне схематично, где там что.

Андрей воздел руки в жесте полной капитуляции.

- Помилуй! Да тебе известно, какой я художник? Однажды в школе, классе в четвертом, я на уроке рисования изобразил собаку акварельными красками собаку во дворе у будки. Учительница поставила мне тройку и заметила, что медуза получилась неплохо, как и затонувший корабль, а вот окружающий подводный мир слабоват...

- Неважно. Мне ведь не требуется академическая копия и даже пристойный эскиз. Просто схема. Рассказывай и помечай, где что располагалось. Кстати, размеры картины?

- Не знаю. Они менялись, а вот форма... Горизонтальный прямоугольник, отношение длины к высоте где-то два к одному. Уже легче, правда? Вертикальные, квадратные картины отбрасываем, как и очень вытянутые и всякие там овальные...

- Ну... Да, - Филатов неуверенно кивнул. - Отбрасываем процентов пятьдесят из пейзажей, написанных за всю историю живописи... Остается немало.

- Не за всю, а за позднюю. Мы решили, что картина современная.

- Не на сто процентов. Ладно... Продолжай.

С карандашом в руке Андрей склонился над листом бумаги.

- Так. Дубовая аллея вот здесь, слева... А здесь клены...

- Стоп. Дубы, клены? Деревья были выписаны так тщательно, что ты и листья разглядел?

Подняв голову, Андрей несколько удивленно взглянул на Игоря.

- Да, пожалуй. Как я сразу не подумал? Манера письма! Ведь это сужает круг поисков... Очень тщательно и очень реалистично, особенно на переднем плане. Как ты сказал? Академично, да. Никаких модных размазываний краски, как это называется - импрессионизм?

- По-разному называется, смотря как размазать.

- Нет, там такого не было. Но, знаешь...

- Что?

- Это же были сны. Если мне и впрямь снилась настоящая картина... То есть настоящая картина была в основе... Она могла изрядно преобразиться во сне.

- Могла, - вздохнул Филатов. - Однако поехали дальше.

Андрей снова коснулся бумаги острием карандаша.

- Вот тут, справа от аллеи и как бы за ней - луг, а потом холм... Здесь, ближе к правому краю - гора... Примерно такая... Только не ругай за исполнение... В ней пещера или грот... Над горой облачко, прозрачное... Но его я не всегда видел.

С озабоченным выражением лица Игорь всматривался в неровные линии на листе.

- Масляные краски, - добавил Андрей. - Я не уверен, но почему-то мне кажется, что это масло.

- Ма-сло, - задумчиво пропел Игорь на мотив битловской "Хей, Джуд" и отхлебнул остывшего кофе. - Так, так... Ну, все эти луга и холмы - вещь довольно обычная, но вот как раз такая дубовая аллея, гора с пещерой... Припоминается мне работа одного художника, очень хорошего, но недостаточно известного. Василий Раевский. Весьма, весьма похоже...

- Хоть Раевский, хоть Сальвадор Дали! - с надеждой воскликнул Андрей. - Ты можешь раздобыть репродукцию? Я должен её увидеть, пусть для того, чтобы удостовериться - не то... А если то?

- Что её добывать, - пробормотал Филатов, - альбом Раевского у меня есть. Названия картины я, конечно, не помню, про тишину что-то, но мы полистаем...

После сумбурных поисков в шкафах, забитых всевозможными изданиями по изобразительному искусству, Игорь выложил на стол крупноформатный альбом Василия Раевского с цветными репродукциями и принялся медленно перелистывать.

- Вот она, - сказал Андрей. - "Молчание после полудня". Холст, масло.

Он смотрел на репродукцию и не ощущал абсолютно ничего. Безусловно, это была она, та самая картина, навязчивая властительница его кошмаров. Теперь он видел её воочию... Но никакой тени освобождения или ИЗБАВЛЕНИЯ не шелохнулось в нем. Он по-прежнему не понимал, почему его преследовала именно эта картина. Он ничего не чувствовал. Картина как картина, обыкновенный пейзаж, возможно, и виденный где-то раньше. Но и что с того?

- Нет, - разочарованно выдохнул он.

- Что "нет" ? - Игорь бросил взгляд на репродукцию. - Все-таки не она?

- Она, - ровным голосом произнес Андрей. - Но толку-то... Никаких особенных эмоций она во мне не вызывает. Не могу понять, что в ней такого... Может быть, дело в том, что это репродукция, а я когда-то видел оригинал?

- Это хорошая репродукция, - проговорил Игорь, подтягивая альбом к себе. - Не думаю, что...

- Дело не в качестве репродукции. В оригинале могло быть что-то еще... Что-то такое...

- Да что? - Игорь передернул плечами. - По-твоему, это какая-то волшебная картина, вариант портрета Дориана Грея?

- Не знаю. Скажи, а где я мог видеть оригинал? Где он находится сейчас и где находился раньше?

- Посмотрим... - Игорь заглянул в конец альбома. - Вот... Картина сейчас находится в частной галерее Александра Штерна в Санкт-Петербурге, приобретена в 1995-м. О том, где она была раньше, сведений нет.

- Понятно. Еду в Санкт-Петербург, смотреть оригинал.

- Андрей, это частная галерея.

- Ты хочешь сказать, что меня туда не пустят?

- Может, пустят, а может, и нет. Откуда я знаю?

- Так что же делать? Ты случайно не знаком с этим Александром Штерном?

- Нет, не знаком. Но я знаю одного деятеля в Санкт-Петербурге, Судецкого, а вот он знаком и с чертом и с дьяволом. Я позвоню ему... Если он не устроит тебе посещение галереи Штерна, значит, такое в принципе невозможно.

26

В особняке Штерна Андрея встретил невозмутимый молодой человек в строгом синем костюме.

- Я по рекомендации господина Судецкого, - назвав себя, сказал Андрей.

- Да, Андрей Константинович, - кивнул молодой человек. - Марк Григорьевич звонил, и мы ждали вас. К сожалению, Александр Львович сейчас занят, но он дал распоряжение, и я с удовольствием покажу вам картинную галерею.

- Собственно, меня интересует только одна картина. "Молчание после полудня" Василия Раевского.

- Да, "Молчание после полудня", седьмой зал. Вы сможете осмотреть эту картину и любые другие, какие пожелаете. Прошу!

Молодой человек интеллигентным жестом пригласил Андрея следовать за ним. Они двинулись в глубь особняка (или дворца, это слово подходило больше) по отделанным мрамором коридорам и переходам, мимо богато украшенных ниш с античными статуями и вазами, под расписными потолками с фантастическими люстрами. Потом они оказались в другой части здания, поражавшей аскетичным блеском подчеркнуто современного дизайна. Еще одна высокая дверь - и снова великолепие былых эпох... Андрей невольно думал о том, что не в Америке и не в Арабских Эмиратах живут самые процветающие миллионеры. А ведь судя по рассказу Игоря, знавшего кое-что о Штерне, Александр Львович даже не входит в первую российскую двадцатку...

Миновав последний коридор, Андрей и его проводник остановились в небольшом помещении перед двойной застекленной дверью. Эту дверь накрывала крутой дугой черная арка, напомнившая Андрею аэропортовский металлодетектор.

- Вы хотите, чтобы я сопровождал вас в галерее? - вежливо спросил молодой человек. - Я обладаю достаточными познаниями, чтобы дать вам необходимые пояснения, а если речь зайдет о подробностях, мы сможем...

- Нет, спасибо, - прервал его Андрей. - Мне хотелось бы остаться с этой картиной наедине.

- Как вам будет угодно. Идите прямо, до седьмого зала. Работы Василия Раевского справа. Когда закончите осмотр, вернитесь к входной двери и нажмите кнопку, вы её увидите. А теперь снимите часы.

- Зачем?

- Магнитное поле охранной системы, - пояснил проводник.

- А, понятно...

Расстегнув ремешок часов марки "Победа-Россия" с серебристой короной на циферблате, Андрей огляделся в поисках места, куда бы мог их положить.

- Положите сюда, на тумбочку, - сказал молодой человек.

Андрей опустил часы на крышку маленькой резной тумбочки и выпрямился. Он стоял перед дверью, отделяющей его от КАРТИНЫ - настоящей КАРТИНЫ, не репродукции - но странным образом это не вызывало в нем волнения. То есть волнение, разумеется, было - и не только волнение, но и трепет ожидания, и смятение чувств - но все это не связывалось с картиной, с предстоящей встречей с ней. Картина играла какую-то роль, но не главную, имела какое-то значение, но не решающее. Если суждено произойти неким важным событиям, они произойдут помимо картины, хоть и не без её участия.

Со стандартной улыбкой молодой человек произвел знакомые ему манипуляции, и дверь распахнулась с мелодичным звоном. За ней простирались анфилады картинной галереи... В тумане...

(Почему я вижу туман, удивился Андрей, никакого тумана там быть не может).

Он прошел под аркой, оставив позади часы, оставив позади время.

часть третья

INNAMORATI*

Здесь развеваются сигналы,

Мерцая, дрожа и обманывая

Лестницы пугают, слепец подделывает звуки,

Парящие над мерзлой водой.

Pink Floyd, "Astronomy Domine"

Рядом с экраном

Припадок удушья, удушья припадок.

Желание крайностей,

Желание плыть против потока.

Voivod, "Nothing Face"

Из безумцев, танцующих на склонах,

Мы могли бы превратиться в глаза,

Вместе глядящие сквозь тьму.

Джим Моррисон,

"Господа и Новые Создания".

1

Око Империи.

Пульсирующее око в далеком космосе.

Как главная и побочная партия в симфонии, как два полюса, как свет и мрак, слепая сила Империи Эго вступала в единство-противодействие с человеческой любовью. Гравитационное излучение темного тяжкого паука не только пронизывало все галактики, но и несло в любой малой частице своей мощь невидимого источника. Гравитация Империи порождала RX, движение движения - в разных, и самых утонченных мирах, отделенных от Земли хрупкими гранями измерений. Внутри Империи отсутствовала всякая иерархия, да и лишь весьма приблизительно можно было применять тут понятия "внутри" и "снаружи", "вдали" и "вблизи". Несмотря на всю немыслимую огромность, Империя Эго подчинялась квантовым законам - подчинялась, их для себя создавая. Обладая чрезвычайно высокой квантовой постоянной, Империя находилась не только там, где находилась. Даже о центре её допустимо было говорить очень и очень условно. В лучшем случае примерно так: "Центр Империи преимущественно здесь, но отчасти и в других местах, везде." Какие-то условные космические координаты имело только сплетение силовых линий, сердце паутины, средоточие зловещих полей.

А на планете Земля, в невообразимой дали от этого средоточия, каждая пульсация отзывалась то шорохом в ночных кустарниках, то дробным стуком, рассыпающимся по пустынной улице, то беспричинным воем бездомных собак. Империя рвала на части человеческие чувства, придавала им самостоятельность, а людей ставила в зависимость от них. Так она питалась энергией. И чувства, кажущиеся поначалу обычными, приобретали не предназначенные для них размах и масштаб, и люди становились их рабами. Свобода заключалась только в любви, а любовь с жадностью выкачивалась полыми щупальцами Империи. Люди искали, метались в тенетах несвободы. Империя превращала их в себе подобных пауков, а их обыденная жизнь маскировала сцены из трагической пьесы, задавая вопросы и оставляя их без ответов.

Империя Эго, начало всех начал, без которой не было бы и любви, властвовала над миром. Лишенная рассудочной целенаправленности, но могучая воля зажигала и гасила огни на дорогах. Нехватка любви двигала людей к границам космических миров, долгая зависимость от противоположных чувств делала их жертвами. И никто не мог раскрыть секреты до конца.

Звуки и запахи ранней осени, желтые и красные листья, полуночный ливень - что может быть естественнее? Если выйти из дома под холодное небо, над головой ничего, кроме сумрака, не разглядишь. Но и когда рассеются тучи, покажутся только звезды и луна. Дальше заглянуть не дано. Но там, за многими мирами, обитаемыми и необитаемыми, незримая и всеприсутствующая, таится Империя Эго, и пульсирует недреманное око гигантского паука всегда. Паук не виден, но тянутся нити через Вселенную, и иногда темными ночами без всякой явной причины начинают выть бродячие собаки.

2

В залах картинной галереи Александра Львовича Штерна поддерживалась, разумеется, чистота столь образцовая, что пляшущая в солнечном луче одинокая пылинка выглядела вызывающе, чуть ли не вульгарно. Но казалось, что благородная пыль прошлого светится на вишневых бархатных портьерах и ореолом окружает багеты с картинами старых голландцев, нежные изгибы фарфоровых тел статуэток, тяжелые контуры малахитовых ваз. С лепного потолка струились до самых мраморных пьедесталов застывшие гирлянды коричневых стеклянных цветов. Аня стояла возле простой гипсовой композиции: пастушок и пастушка, смеющиеся, кудрявые, готовые к игривому поцелую. Неизвестно, какие соображения заставили Александра Львовича поместить эту лубочную скульптурную группку среди шедевров, но она была здесь, и Аня, которую слегка пугало величие окружающего, остановилась около неё передохнуть. Возможно, думала она, какие-то очень дорогие воспоминания в жизни дяди Саши связаны с этими фигурками... Ведь в сущности что Аня знала о судьбе и пути Александра Львовича? Очень мало.

Большое, претенциозное батальное полотно слева вызывало желание ввязаться в изображенный на нем бой, но сражаться не с людьми, а с красками. Художник пользовался темно-красным, темно-оранжевым, темно-зеленым цветами - любым цветом, но обязательно с приставкой "темно-", как будто люди прошлых эпох и жили постоянно в полутьме, во времена войны и мира.

Раздосадованная, Аня прошла к двери в следующий зал мимо нидерландских пейзажей с ветряными мельницами. На пороге она замерла, потому что увидела человека, стоявшего к ней спиной напротив одной из картин.

Андрей услышал её легкие шаги и обернулся. Он узнал её, а она узнала его; это было как тихая фиолетовая молния, но никто из них не удивился встрече.

- Здравствуйте, - сказал Андрей с улыбкой, исполненной теплоты.

- Здравствуйте, - прозвенел тихонько голос Ани.

- Меня зовут Андрей, - сказал он.

- Меня зовут Аня, - сказала она.

Андрей смотрел на Аню, продолжая улыбаться, просто потому, что так получалось. На ней было серое платье в полоску, и оно как бы обволакивало дымкой её фигуру. В медных волосах запутался солнечный свет. В серо-зеленых глазах Ани таился её собственный, чудный мир, так непохожий на мир вокруг. Этот мир притягивал Андрея, он звал его. Там жили спящие звезды - а если их вспугнуть, они выплеснутся искристым дождем.

Аня тоже смотрела на Андрея - не в ответ, а сама по себе. Ей было радостно и немного грустно, как бывает в очень хмурый день, когда ветер вдруг разгонит тучи и выглянет ненадолго солнышко. Она чувствовала себя четырнадцатилетней, ощущала вкус вишни... Что-то происходило между ней и Андреем, и в том заключалась их общая забота, их беда, риск и смысл.

- Я помешала вам любоваться картиной, - произнесла Аня, потому что ей хотелось говорить с Андреем, а никакой более подходящей начальной реплики она не придумала.

- Любоваться картиной, - повторил Андрей, и его интонация оттенила те же слова совершенно по-другому, иронично-горестно. - Я вовсе не любовался этой картиной, хотя приехал только ради нее. Это "Молчание после полудня" Раевского.

- Вы приехали из-за этой картины? Вы знали, что она здесь... Вы давно знакомы с дядей Сашей?

- Совсем не знаком. О том, где картина, я узнал от моего друга, а посещение галереи мне устроил Судецкий.

Аня подошла поближе, взглянула на полотно.

- Но это же... Ох, нет!

Она побледнела, схватилась за сердце. Андрей поддержал её, усадил на мягкую бархатную оттоманку.

- Тебе нехорошо? - встревоженный, он склонился над Аней. - Сейчас я позову кого-нибудь...

- Нет, нет! - решительно воспротивилась Аня. - Не надо, не уходите... Не уходи! Нет... Все уже в порядке.

Она поняла, внезапно поняла все. В одно мгновение она вспомнила зеленую гусеницу на шелковинке много лет назад, ускоряющееся и застывшее время, и совсем недавнее: сор на столе, куколка среди этого сора, гусеница в кафе на шахматной стене, бабочка в самолете... Все увязалось воедино, картина Раевского поставила все на свои места. До назначенного срока ещё девять дней? Отлично. Теперь Аня знала, абсолютно точно знала, что нужно делать.

Возвращаться на дачу. Там... Она найдет решение.

Не логика привела Аню к ответу - тот анализ причин и следствий, который обычно называют логикой, был здесь бессилен. Аня шла другими дорогами, и требовался ключ, чтобы отомкнуть замок. Ей стало очень легко... И очень страшно.

Она встала, опираясь на руку Андрея. Вместе они подошли к картине.

- Ты что-то знаешь об этом, - сказал Андрей, терзаемый предчувствием несчастья. - Об этой картине... Или об этой местности...

- Местность, на картине? О, конечно! Это возле моей дачи... Ну, той, что купили родители с дедом, когда мне было лет пять. Тебе эта местность тоже должна быть знакома. По меньшей мере однажды ты был там. Вот пещера пирата Флинта, как мы с друзьями прозвали её в детстве... Помнишь ее?

- Я знаю, что должен помнить, - уныло ответил Андрей. - Но... Вот я смотрю на эту картину, как раньше смотрел на репродукцию в альбоме, и ... Ничего... Я ничего не чувствую, ни о чем не вспоминаю. Впрочем... Вот эта дубовая аллея, она идет здесь прямо. А если её мысленно продолжить за край полотна, она ведь дальше поворачивает, верно?

- Да, - кивнула Аня. - Она длинная, дальше идет почти кольцом вокруг дачного поселка...

Припоминая что-то, Аня помолчала, а потом продекламировала, как бы заключая цитату в воображаемые кавычки и подчеркивая, что эти слова принадлежат не ей:

- "Это не только кольцевая дорога, это Кольцо Времени. Чем ты провинился перед Временем, брат?"

Андрей вздрогнул.

- Откуда ты это взяла?

- Что?

- Вот эти слова, о Кольце Времени.

- Из повести "Дом в огне".

- Ты читала "Дом в огне"?

- Да. А почему ты спрашиваешь? Ты тоже читал?

- Я написал его.

Аня прикрыла глаза, отступила на шаг.

- Здесь, в этой галерее, - прошептала она, - все сходится в одно...

- Он никогда не был издан, - сказал Андрей.

- Он был издан в Айсвельте, - сказала Аня.

- Ты читала его в Айсвельте? - спросил Андрей, и Аня заметила, что название "Айсвельт" не вызвало у Андрея ни удивления, ни любопытства, как и сообщение об издании там его книги.

- Нет. Я была в Айсвельте, но читала я не там. Я читала на даче, в рукописи. А ты был в Айсвельте?

- Нет.

- Кто рассказал тебе про Айсвельт? Кассинский?

- Да, он.

- Без него ничто не обходится. Как я хотела бы знать, кто он такой на самом деле...

- Боюсь, мы никогда не узнаем этого, если только он сам не позволит нам узнать.

- Я бы не стала на это надеяться.

- Я тоже.

В тишине галереи послышались уверенные шаги, и в зал вошел молодой человек в синем костюме - не тот, который сопровождал Андрея, но во всем похожий на него.

- Анна Николаевна, - обратился он к Ане, - Александр Львович ждет вас.

- Мне нужно поговорить с дядей Сашей, - Аня дотронулась до руки Андрея. - Мы могли бы пойти к нему вместе, да боюсь, он этого не поймет.

- Это надолго?

- Постараюсь быстро, но ведь дядя Саша - не тот человек, от кого мне хотелось бы поскорее отделаться. Я люблю его... Подожди меня.

- Здесь, в галерее?

- Если ты любишь живопись...

- Нет. И вообще, я хочу подумать на свежем воздухе...

- Ладно. Как выйдешь из главного подъезда, поверни направо, пройди метров сто. Там через дорогу - детская площадка, лавочки...

- Знаю. Я видел её.

- Жди меня там.

- Да.

- А сейчас... Идем?

- Я ещё останусь. Мне кажется, мы с картиной Раевского не все сказали друг другу. А потом пойду, покурю на площадке.

Аня улыбнулась Андрею и ушла с молодым человеком в синем костюме. Среди грозовых фронтов мыслей и чувств она совершенно не заметила, как за дугой металлической арки взяла с тумбочки не свои часы, а те, что принадлежали Андрею. Часы были одинаковые, отличались только ремешки, но Аня застегнула ремешок машинально, не приглядываясь.

Выходя из галереи несколько минут спустя, Андрей, конечно, тоже абсолютно машинально надел те часы, что остались на тумбочке. Он также не заметил разницы.

3

Дым голландского табака забирался во все уголки фешенебельно-стильного кабинета Александра Штерна. Оглядывая позолоченные переплеты редких изданий Джона Локка, Нила Сорского и Максима Грека, Аня мимолетно подумала, заглядывал ли дядя Саша в эти книги. Она не удивилась бы, если бы выяснилось, что не только заглядывал, но и прочел от корки до корки.

Александр Львович выколотил трубку над серебряной пепельницей и обстоятельно принялся набивать её вновь.

- Вот что, девочка моя, - неторопливо заговорил он. - Универсального решения твоей проблемы я не нашел, так что будем решать её постепенно, шаг за шагом. У нас есть девять дней? Вот и превосходно. Я съем свою шляпу, если за девять дней мы не только не обнаружим нашего противника, но и не прижмем его так, что он взвоет.

- Спасибо тебе, дядя Саша, - Аня подошла к Штерну сзади, обняла его, прижалась к его спине. - Спасибо за все, милый, добрый, дядя Саша...

Высвободившись из объятий, Штерн повернулся к Ане, взял её лицо в ладони и озабоченно всмотрелся в её глаза.

- Что с тобой? Ты говоришь так, будто прощаешься навсегда.

- Не навсегда, нет! Но я возвращаюсь домой, и...

- И не одна, - подхватил Александр Львович. - С тобой поедут лучшие специалисты. Эти люди кое-чем обязаны мне, и если понадобится, они мир перевернут, чтобы...

Аня засмеялась невольно, села на краешек стула.

- Дядя Саша, ты не дослушал. Не надо переворачивать мир, не надо никаких специалистов, никаких сыщиков, никакой охраны, никого не надо.

- То есть?

- Понимаешь, там, в галерее... Я думала... Нет, не то... Я увидела одну картину... И я... Мне стало ясно, как поступить. Я справлюсь сама.

- Погоди, погоди, - Штерн тяжело опустился в кожаное кресло напротив Ани. - Что ты хочешь сказать? Что ты увидела какую-то картину и... Во всем разобралась? Но может быть, и меня просветишь?

- Картина, в общем, ни при чем. Это пейзаж, он изображает знакомую мне местность... Он только помог вспомнить, догадаться. Ни в чем я не разобралась, просто я знаю теперь, куда должна отправиться.

- Ну, хорошо... Но почему одна? Это может быть опасным. Почему ты не хочешь, чтобы я дал тебе людей?

- Да не то чтобы не хочу, - замялась Аня. - Как объяснить... Твои люди ни к чему. Они ничем не помогут. Это бесполезно, а раз так, зачем дергать их понапрасну?

- Откуда ты можешь знать, что полезно, а что нет? - Штерн начинал сердиться. - Что за мистическое прозрение? Не многовато ли мистики в этой истории?

- Совсем никакой, - спокойно сказала Аня. - Я догадалась, вот и все.

- Догадалась, - проворчал Александр Львович. - До инфаркта меня доведут твои догадки.

Сжимая в руках ремешок сумочки, Аня встала.

- Дядя Саша, есть ещё целых девять дней. Мне вовсе не обязательно ехать сию минуту. Мы успеем с тобой наговориться, но сейчас у меня голова кругом идет. Надо все уложить, обдумать...

- Хочешь отдохнуть... Полежать в джакузи? Или проехаться по магазинам? Я дам тебе машину с водителем.

- Нет, спасибо... Я лучше просто проветрюсь, погуляю по городу.

- Одна?

- Зачем же одна? Меня ждет надежный защитник.

- Вот как? Но у меня сложилось впечатление, что...

- Дядя Саша, это Андрей. Тот, кто приехал осматривать галерею, от Судецкого.

- Вы что, знакомы? - подозрительно спросил Штерн.

- Как тебе сказать... В некотором смысле... Больше, чем знакомы.

- Снова загадки! - с укоризной воскликнул Александр Львович.

Аня наклонилась и поцеловала Штерна в серебрящийся висок.

- Я ничего не скрываю, - произнесла она. - Рассказать тебе всего не могу, потому что сама мало понимаю, а врать и придумывать на ходу версии не хочу...

- Да, лучше без версий. Но совпадение странное... Или это не совпадение и он приехал из-за тебя?

- Нет, не из-за меня, но это не совпадение.

- Аня!

- Не спрашивай, не отвечу. Ответы будут потом, они обязательно будут.

- Ты веришь Андрею?

- Если бы я сказала, "как себе", это было бы правдой, но слабо. Поэтому я говорю "как тебе".

- Ого!

- Вот именно, ого.

- Может быть, если вас будут незаметно охранять люди... Которых вы даже не увидите...

- Ох... Ну, если это важно для твоего спокойствия...

- Спокойствия мне все равно не видать.

- Не волнуйся. Я скоро приду.

- А где он тебя ждет, в галерее?

- Нет, на улице, тут рядом...

- Вы могли бы и у меня поговорить... В любой комнате на выбор.

- Извини, но здесь он чувствовал бы себя скованно, а с ним и я. Не волнуйся, пожалуйста...

Едва Аня вышла из кабинета, Штерн поднял трубку внутреннего телефона и отдал необходимые приказы. На сердце у него не стало легче, где-то в глубине души он был согласен с Аней: если угроза реальна, она не из тех, какие можно отвести традиционными способами. Но лишь в глубине души открыто он не признался бы в подобных сверхъестественных настроениях даже самому себе. Конечно, он будет настаивать на поездке с Аней своих специалистов. Конечно, он не отпустит её одну. Но не затем ли только, чтобы сказать себе: "Я сделал все, что мог"?

Возле дома Аню встретили порывы северного ветра, стихшие как по команде с небес, когда она прошла первые десять метров. Совсем недалеким был путь до детской площадки. Ни на прохожих, ни на автомобили Аня внимания не обращала. Ничем не привлек её взгляда и стоявший поодаль синий "Форд" с затемненными стеклами.

(Отправляя Айсмана в Санкт-Петербург, Альваро Агирре позаботился о том, чтобы по прибытии на место его эмиссара ждала машина).

Аня уже видела Андрея - он сидел на качелях, на маленькой скамеечке, подвешенной на цепях между пестро раскрашенными столбиками посреди детской площадки. Он слегка раскачивался, улыбался, махал Ане рукой. Ей оставалось лишь пересечь проезжую часть, чтобы оказаться рядом с ним. Андрей сделал движение, какое делает человек, намеревающийся встать и направиться навстречу тому, кого он с нетерпением ждет - без особой надобности, просто желая сократить лишние секунды ожидания.

Автобус возник совершенно внезапно, будто сгустился из воздуха. Огромное мерседесовское чудовище мчалось по осевой линии дороги, сияя гладким стеклом, никелированным металлом и свежей краской. Аня отпрянула к узкому тротуару, не сводя глаз с громадной рычащей машины. Что-то в этом автобусе было... Не совсем обыкновенным, словно подсказанным фантазией злого колдуна.

Над выпуклыми обзорными окнами кабины, скрывающими водителя в зеркальной полутьме, вместо номера маршрута сверкала золотая лежачая восьмерка - символ бесконечности. Она горела так ярко, что казалось, излучала собственный золотой свет, а не отражала падающий извне. Аню удивила эта восьмерка, но дело было в общем-то не в ней, да и удивила она скорее этим ослепительным свечением, нежели самим её присутствием на месте номера. Да, странно, непонятно, однако вовсе не зловеще по сравнению с тем, ЧТО изображено возле передней двери.

Там был китайский дракон... Точнее, существо, напоминающее внешне китайского дракона, но без присущих такого рода изображениям достоинства и величия. Намалеванный на боку автобуса монстр прямо-таки сочился первобытной злобой. Налитые кровью, вытянутые по горизонтали узкие глаза выглядели до омерзения живыми, точно в металле кто-то прорезал щелевидные отверстия, а за ними пряталась, выглядывала наружу кошмарная агрессивная тварь. Длинное, как у гигантского слизняка, тело изгибалось в немыслимых конвульсиях, свиваясь в кольца и пересекая само себя подобием искалеченных букв латинского алфавита. Каких именно букв, Аня даже не сообразила, охваченная страхом и отвращением.

Над головой дракона тянулась красная надпись: "ПЕРЕСТАНЬТЕ БЕСПОКОИТЬСЯ, ВЫ ПОД НАШИМ КОНТРОЛЕМ". А внизу, под короткими когтистыми лапами, ещё одна: "МЫ ЗАЩИТИМ ВАС".

Реклама какой-то страховой компании, подумала Аня. Ну и художника они наняли! Кому же пришло в голову нарисовать такой ужас? И цвета, эти цвета! Невероятно броские, ядовитые - не только дракон, но и весь автобус в навязчивых плакатных красках, вползающих в мозг, в сознание, сокрушающих любое отторжение. Прямоугольная туша автобуса словно провалилась из некоего иного мира, более яркого и разноцветного, нежели привычный человеческий мир, из вычурной флуоресцентной страны, где в красках нет радости, а лишь кичливая надменность и желание подавлять.

Если бы Аня раздумывала дольше, она скорее всего пришла бы к какому-нибудь утешительному выводу. Например, о том, что испытывается новый вид рекламы, основанный на шокирующем воздействии. Подобная теория объясняла и лежачую восьмерку, и мерзкого дракона, и ядовитые цвета, отравляющие все вокруг... Но уже в следующую секунду после того, как ужасный автобус промчался мимо, на мгновение скрыв от Ани детскую площадку и оставив пыльный шлейф, она забыла о нем.

Андрея на площадке не было. Еще покачивалась по инерции скамеечка качелей, на которой он только что сидел, и казалось даже, что вьется в воздухе дымок его сигареты, но он исчез. Пропал, будто растаял - ведь и уйти с площадки за столь краткое время он не мог, и спрятаться негде, если представить, что он по какой-то причуде решил бы разыграть Аню. Никак тут не успеть скрыться из вида.

Столбики качелей окутывал синеватый туман, невесомый и чуть светящийся, посверкивающий микроскопическими блестками. Как в полусне, Аня подошла ближе, подтолкнула скамеечку, провела рукой по цепи. Туман вытянулся перед ней прозрачным полотном, колышущейся лентой, а блестки собрались в расплывчатые бледные буквы.

Я ПЕРЕДУМАЛ. ОСТАЛСЯ ОДИН ДЕНЬ .

И все. Туманная лента моментально рассеялась. Аня, которую не держали ноги, бессильно опустилась на скамеечку качелей. Темное раздражение против невидимой могущественной силы закипало в её сердце. Он, видите ли, передумал... Ну, что же! Пусть остался один день. Теперь Аня знает, как нужно поступить, куда нужно вернуться. Андрея нет здесь. Она не станет понапрасну суетиться, бегать по площадке, звать, кричать в пустоту. Если ей суждено увидеть Андрея вновь, то в другом месте - и она знает, где.

Аня вскочила... И тут же снова села. Сможет ли она, хватит ли у неё сил? Ведь она всего-навсего обыкновенная женщина. Что она такого сделала, чтобы заслужить привилегию? Андрей написал "Дом в огне", а она?

Но любовь не нуждается в заслуженных привилегиях. Она вся умещается в одной фразе - "Только быть с ним"... Аня стиснула зубы и встала.

Оглядевшись, она заметила невдалеке (вопреки утверждению Штерна о том, что его охранники умеют присутствовать незримо) молодого человека в синем костюме Она поманила его рукой. Молодой человек смутился, поколебался (он тоже помнил, что должен быть невидимкой), но все-таки подошел.

- У вас есть деньги? - спросила Аня без лишних вступлений.

Молодой человек удивленно посмотрел на неё и пожал плечами.

- Есть немного, а что?

- Немного - это сколько?

- Не помню... Сейчас посмотрю.

- Посмотрите.

Вытащив из кармана смятые купюры, молодой человек начал пересчитывать их. Когда он отсчитал столько, сколько в обрез хватало на авиабилет и прочие дорожные расходы, Аня остановила его.

- Достаточно. Это я возьму, остальные уберите... Сейчас я напишу дяде Саше записку, отнесете ему.

- Ээ... Но Александр Львович приказал не спускать с вас глаз.

- Разве вы один здесь?

- Нет... Нас трое.

- Думаю, двоих хватит. Дядя Саша ведь не для того вас за мной отправил, чтобы вы просто на меня глазели, а чтобы оказывали помощь в случае чего, так?

- Ну... да.

- Вот случай и представился. Кстати, если я захочу поехать куда-нибудь на автобусе, уговаривать и удерживать не приказано?

- Что вы! Только следовать за вами, охранять.

- Вот и хорошо. Вы видели человека тут, на качелях?

- Простите?

- Вы видели, как он ушел?

- Нет.

- Ладно, неважно.

- Вы его знаете? Не следует ли доложить...

- Оставьте, - резко сказала Аня и сразу виновато смягчила тон. - Все в порядке. Не о чем докладывать дяде Саше. Все, что нужно, я в записке напишу.

- Вы можете позвонить ему. У меня телефон.

- Делайте, что вам говорят! - разозлилась Аня.

Во взгляде молодого человека промелькнула неподдельная обида, и Ане стало стыдно.

- Простите меня, - пробормотала она, а он увидел, что ей искренне неловко за грубость, и повеселел. - Отнесите, пожалуйста, записку.

- Конечно, конечно!

Аня расстегнула замок сумки, достала записную книжку и маленький карандаш в позолоченной сеточке. Она посмотрела по сторонам, ища, где бы пристроить книжку. Так как детская площадка находилась довольно близко от проезжей дороги, её обнесли невысоким, но прочным ограждением, чтобы ни при каких условиях сюда не могла бы влететь машина (впрочем, расположение домов и без того практически исключало несчастный случай). На столбике этого ограждения Аня и примостила записную книжку. Она писала быстро, сосредоточенно.

"Дорогой, любимый дядя Саша! Я уезжаю, возвращаюсь. Так надо пожалуйста, пойми и прости. При первой возможности дам знать о себе. Постарайся не очень волноваться, хотя это и невозможно. Спасибо тебе за все. Я люблю тебя. Аня".

Она вырвала листок, сложила вчетверо и вручила молодому человеку.

- Отнесите её сейчас...

Рассеянно Аня наблюдала за тем, как молодой человек подходит к углу дома неподалеку, обменивается несколькими словами с двумя другими охранниками, словно из-под земли выросшими, направляется к особняку Штерна, а двое других снова дематериализуются. Потом она медленно пошла к автобусной остановке.

Автобус подкатил через минуту, как по заказу - громадный, новый, мерседесовский, и на секунду Ане почудился тот самый дракон. Но нет, никаких драконов - над кабиной водителя Аня увидела не лежачую восьмерку, а нужный ей номер. На этом автобусе она доедет до узловой станции, где пересядет уже на автобус, идущий в аэропорт.

Двери распахнулись, Аня поднялась в салон. Двое молодых людей в синих костюмах уселись в свою машину, готовые следовать за ней хоть в пекло. Автобус тронулся, свернул на перекрестке, набрал скорость.

4

- Дон Альваро, она входит в автобус, - сказал Айсман, сидевший за рулем "Форда".

Хотя он не включал никаких радиоустройств, Агирре услышал его за много километров. Слова "дон Альваро" были паролем, открывавшим трансцендентную линию прямой связи, которую оберегала магическая сила Меча Единорога.

- Я знаю, - голос Агирре отчетливо прозвучал отовсюду. - Она возвращается. Отныне она - не ваша забота, Виктор. Ваша забота - он. Вы видели, как он совершил переход?

- Не самый момент перехода. Его заслонил автобус... Но я видел начало.

- Хорошо. Сейчас он в Компвельте, это - первое искушение. Возможно, первого окажется достаточно, и он там и застрянет, но я слабо в это верю. Мне нужно, Виктор, чтобы вы преследовали его везде, в каждом из миров, куда бы он ни добрался. Я не могу быть всюду, а мне не помешает полная информация... Но только ради информации я не стал бы давать вам это задание. Я не исключаю вашего активного участия в событиях. Вы знаете, что нужно делать для перехода. Меч Единорога поведет вас.

Ученик слушал спокойный голос учителя, но сам-то он не был спокойным, да и не выглядел таковым. Запредельный холод и лихорадочный жар попеременно охватывали Айсмана. Приказ дона Альваро не свалился на него как снег на голову, он был предупрежден, он учился, готовился и ждал, и все-таки... Проникнуть в чужие миры! По сравнению с этим испанская миссия смотрится бледновато...

- Вы хотите, чтобы я шел теперь же? - как Айсман ни заставлял себя контролировать интонации, полностью унять волнение ему не удалось. Действительно ли он услышал сухой смешок или это разгулялось воображение? Скорее второе, потому что уравновешенный тон ответа Агирре как будто не выдавал эмоций.

- Да, немедленно.

- Я получу подробные инструкции?

Вот теперь смешок донесся несомненно.

- Какие инструкции, Виктор? Я там не был. По поводу чего же я могу вас инструктировать?

- Но, дон Альваро... Там все другое! Ход времени, воздух, язык, на котором говорят обитатели...

Агирре немного помолчал.

- Ход времени, да, - сказал он наконец. - Разумеется. Там проходят месяцы, у нас может пролететь секунда. Или неделя, не знаю. Но это неважно.

- Неважно?

- Для нас с вами. Мы связаны трансцендентной линией Меча Единорога, она вне времени и пространства.

- Я упустил это из вида, - пробормотал Айсман с облегчением. - Но остальное...

- Что? Язык, воздух? Но, Виктор, Меч Единорога не только отворит для вас двери на границах миров, он сделает вас ЧАСТЬЮ этих миров. С вами произойдет то же, что уже произошло с Карелиным. Вселенная едина, различия не слишком значительны. По крайней мере, они укладываются в рамки возможностей Меча Единорога - я имею в виду те миры, что подвластны ему. Совершенный же ключ сокрыт в тайнах Великого Шианли... Но пока, на данном этапе, он вам и не нужен. Меч Единорога изменит вас. Вы будете понимать слова, вы будете дышать чужим воздухом - до возвращения. Неужели я не объяснял вам этого?

- Я вспоминаю, что...

- Вот и отлично, - перебил Агирре. - Не теряйте попусту земного времени.

- Но если я стану частью другого мира, - заторопился Айсман, - значит ли это, что если я встречу, например, чудовище... Обычное там, как собака у нас... Буду ли я знать, как обращаться с ним, как уберечься от него?

На сей раз Агирре молчал дольше.

- Не знаю, - задумчиво произнес он. - Может быть... Иногда. Это другой мир. Все может произойти, и вам придется полагаться на себя. Помните то, что я сказал. Различия не столь значительны... В сущности, везде одно и то же... Вы справлялись здесь, справитесь и там. Но помните и другое. Как бы ни разворачивались события, не причиняйте Карелину вреда. Вы - это я, и если вы поступите так, мы навсегда потеряем Великий Шианли.

- Никакого вреда? Это трудно... То есть, трудно порой знать, что есть вред. Можно навредить и добрым словом, а можно принести человеку благо ударом по лицу.

Агирре издал негромкое одобрительное восклицание.

- Мои уроки не прошли даром, - заметил он. - Вы не тот, что раньше, и я рад этому... Что ж, если вы глубоко понимаете смысл собственного утверждения, не вижу, чему ещё я могу вас научить. Только одно: будьте всегда осмотрительны.

- Да, дон Альваро, - сказал Айсман со сдержанной гордостью.

- Грань понятия вреда, - медленно продолжал Агирре, - это исключительно тонкая и сложная материя. Но если я верно трактовал её вслед за Кассиусом... А я надеюсь, что это так... Я не перешел эту грань. Я провел Карелина над самой пропастью здесь на Земле, я позволил ему заглянуть, но не дал сорваться - и я рассчитываю, что его притянет рай внешних искушений.

Агирре не произнес больше не слова, и Айсман каким-то образом понял, что эта тишина - окончательная. Он вышел из машины, облокотился на открытую дверцу. Едва ощутимый ветерок был приятен для его кожи. Айсман смотрел в сторону детской площадки, щуря единственный глаз, - туда, где столбики качелей означали для него ворота в Неведомое.

Далеко, очень далеко от него Альваро Агирре встал из-за письменного стола, за которым вел беседу с учеником. Он думал о своих последних словах, об искушениях, через какие пришлось пройти ему самому. "Рай внешних искушений", сказал он Айсману. Да, внешних по отношению к миру земных людей, но и только. Подлинное искушение никогда не бывает внешним, оно живет внутри человека. И оно никогда не бывает раем... Лишь обителью демонов.

5

Андрей стоял в центре комнаты, если это название подходило к пустому кубическому помещению двухметровой высоты (так как это был именно куб, упоминать о длине и ширине излишне). Отполированные до блеска гладкие стены, пол и потолок зеркально сверкали, но было видно, что они сделаны из металла, а не из стекла. Ни дверей, ни окон, ни предметов обстановки, ни какой-нибудь кнопки или замочной скважины, ничего. Андрей не увидел даже источника света, хотя свет, белый и довольно яркий, равномерно заливал внутренность куба. Здесь было холодно - не слишком, но ощутимо, и Андрей инстинктивно поежился. Отстраненный холод словно расставлял его мысли в клеточках шахматной доски. Минуту назад он сидел на качелях; теперь он тут, где за стенами что-то тихо гудит. Он думал об Ане, о несостоявшейся встрече, но без тревоги и тоски. Где бы он ни очутился, Ани здесь нет - это непреложный факт. И другой факт, столь же непреложный, - Аня стала частью Андрея, и она не перестанет ею быть. Правда, лишь в поэтическом смысле, но... Как утверждал Экклезиаст, есть время для каждой вещи и вещь для каждого времени. Посмотрим, как отсюда выбраться.

Сделав шаг по чуть пружинящему полу, Андрей постучал в стену костяшками пальцев... Нет, ХОТЕЛ постучать, потому что рука утонула в поддельном металле. Стена развернулась в длинный коридор, справа и слева бесконечными рядами тянулись мерцающие экраны в рост человека.

- Виртуальные штучки, - пробормотал Андрей.

Он пошел по коридору. Экраны не показывали ничего определенного, у Андрея создавалось впечатление, что он смотрит в иллюминаторы какого-то фантастического воздушного корабля, зависшего в облаках или сразу над ними. Большинство экранов затягивала дымчатая пелена... Но не все экраны. На некоторых пелена разрывалась, и Андрей как будто видел затуманенные пейзажи очень далеко внизу, настолько размытые и неконкретные, что они могли быть и не пейзажами вовсе, а чем-то совершенно иным. Так иногда можно принять электронную плату, сфотографированную под углом с небольшого расстояния, за панораму футуристического города... Даже если фотограф и не ставил перед собой задачи обмануть зрителя.

Гудение то усиливалось, то ослабевало, меняя тембр. Порой оно превращалось в навязчивое жужжание, и некие розовые плавные разводы, похожие на извивы налитого в прозрачную воду густого шампуня, ползли в воздухе, кое-где закручивались по спирали и уходили в черные воронки. Этот контраст розового и черного вкупе с жужжанием что-то напоминал Андрею... Он ассоциировался с насмешкой, глумлением, назиданием. Почему? Андрей не мог вспомнить, не мог ухватить эту ассоциацию.

Из глубины коридора навстречу Андрею поплыло овальное розовое пятно, поначалу принятое им за воздушный шар. Но по мере того, как оно приближалось, вырисовывались ручки, ножки, блестящая лысина, а потом и такие знакомые маленькие глазки. Это был Моол собственной персоной - шут, фокусник и фигляр, болтун и мастер перевоплощений. Он летел над полом, важный, напыщенный, и уже издали принялся величественно кланяться Андрею. Как и все, что делал Моол, поклоны выходили у него чрезмерными, он прямо-таки фонтанировал раздутой профессорской надменностью. Хватило его минуты на полторы, потом он со сладчайшей улыбкой замахал руками. Интенсивность приветственных жестов была такова, что казалось, рук у него по меньшей мере десять... А возможно, в тот момент так оно и было. Никогда не знаешь наверняка, если имеешь дело с Моолом.

- Добро пожаловать в Компвельт, почтеннейший гражданин Галактики! радостно прокричал Моол. - Позвольте мне также от имени планеты Земля приветствовать внеземные цивилизации и выразить нижайшее расположение тем из них, которые достигли вершин наивысшего электронного блаженства! Цивилизация - это вихрь, друг мой, о да. Пучок мчащихся по световоду фотонов, кружение электронных облаков, если смотреть в корень... А я всегда смотрю в корень, как завещали нам Джон фон Нейман и Билл Гейтс!

После этой необыкновенно глубокомысленной тирады Моол оказался рядом с Андреем, стремительно облетел его и торжественно взмахнул появившимся из ниоткуда алым плащом. Сию же секунду стены коридора выгнулись и раздались в стороны, потолок стал куполом исполинского зала, экраны - гигантскими окнами, за стеклами которых безумствовало быстрое разноцветье перетекающих одна в другую ажурных конструкций под ослепительно-голубым ледяным небом.

- Компвельт, компьютерный мир! - объявил Моол, захлебываясь восторгом.

- Ага, - сказал Андрей.

- Что "ага"? - Моол покраснел от обиды. - Перед вами не какие-то жалкие игрушки для детей! В Компвельте нет игрушек, как нет, собственно, и компьютеров. Что такое компьютеры? Грубая реальность, железные ящики, тюрьмы для информации. Здесь же, друг мой, вы видите информацию на свободе.

- Это я вижу, - сказал Андрей. - Я не вижу двери.

- Какой двери? - подпрыгнул Моол.

- Через которую я мог бы вернуться туда, откуда пришел.

- О... То, что вы называете материальным миром? Ваши автомобили, телевизоры, банкноты, дискеты, кондиционеры и унитазы - всего лишь сгустки информации, дружище, информации о том, как должны сложиться атомы, чтобы образовать предметы! Что толку стремиться туда, где стол всегда будет только столом и ничем больше? В Компвельте вы можете добиться всего на свете, даже не шевельнув для этого пальцем! - Он подмигнул. - Вам скучно? Я создам ревущие толпы - смотрите!

Он действительно не шевельнул и пальцем, а за огромными окнами тысячи тысяч причудливо разодетых, ухмыляющихся, кричащих людей заполнили площади и пандусы. Возможно, вблизи они были очень разными, но издали каждый из них до отвращения походил на Моола.

- Не угодно ли кресло?

Что-то твердое подтолкнуло Андрея сзади под коленки, и он упал на пластиковое сиденье. Как бы там ни было, но хоть кресло не фантомное, а впрочем...

Тончайшие серебряные нити выползали из подлокотников. Они обвивали руки Андрея, забирались под одежду, вились по шее, по вискам. Андрей ощутил слабые электрические покалывания в сотнях точек, не на поверхности кожи, а будто под ней.

- Потребление информации - низшая ступень развития, - просвещал Моол, носясь вокруг. - На высшей - СТАНЬТЕ информацией! Отправляйтесь в удивительное путешествие! То, что грубо и примитивно материально - не подлинно! Свингующие курорты гедонизма ждут вас!

Этот счастлив в своих дурацких информационных полях, подумал Андрей. Нашел свой идеал... Его теперь на Землю не заманишь, разве только в развлекательное турне.

Покалывание усилилось, и Андрей почувствовал, как скользит куда-то, словно по гладким рельсам, с возрастающей скоростью... В глазах у него потемнело, в сознании появилась странная область пустоты.

Зал исчез вместе с Моолом. Андрей висел в бескрайнем космическом пространстве, крохотный и до отчаяния одинокий. И был он сейчас не Андрем Карелиным, а

/давным-давно, в далекой-далекой галактике/

скитальцем по имени Ильзор, и его корабль был сделан из звездной пыли и серебряного огня... Его корабль, который летал быстрее всех кораблей во Вселенной. В зеркальных панелях рубки отражалась кольчуга Ильзора, сплетенная из колец вечного льда с планет Бетельгейзе, отражался и пылающий как протуберанец грозный шлем. В руке Ильзор сжимал рукоять волшебного рубинового меча... Он смотрел в зеркала и видел сквозь них, он знал, что произойдет, он по своей воле замедлял и разгонял время - так, как ему хотелось.

Ощущение абсолютного, произвольного контроля было совершенно новым, ошеломляющим, оно изумляло и пугало, приводило в смятение... Но оно отнюдь не было неприятным, чем-то таким, от чего желательно поскорее избавиться. Могущество, исходящее изнутри, сила, заставляющая двигаться и останавливаться корабль и время... И способная управлять всем остальным всем, без исключений. Это волновало, влекло, и лишь где-то в потаенных темных комнатах

/сознания или подсознания/

бродила мысль столь же неизбывная, сколь и верная.

ЭТО НЕ НАСТОЯЩЕЕ .

Мысль эта не могла вырваться из темных комнат, откуда она посылала свой явственный зов, потому что несмотря на всю её бесспорность, она была не такой уж важной. Гораздо важнее было другое... Андрей пока не мог понять, что, а Ильзора это и вовсе не занимало.

6

Корабль скитальца в огненном шлеме совершил посадку на планете желтой звезды. Быть может, на Земле, но другой, в иных временах или иных измерениях.

Ильзор шел по роскошному лесу, мечом срубая лианы. Каждое дерево подпирало кроной небосвод,

/ цифровой - потоки цифр /

а когда лес закончился, скиталец увидел на холмах белокаменный город с чудесным дворцом. Тысячи воинов в доспехах, с копьями, мечами и щитами

/ снова потоки цифр, сбой системы /

преградили дорогу Ильзору. Он взмахнул рубиновым мечом, и тридцать рыцарей взорвались облачками мыльных пузырей, танцующих в воздухе,

/ бабочки /

это была не битва, а карнавал. Ильзор взмахнул мечом ещё раз, но не ударил. Взгляд его упал на самую высокую башню дворца - там стояла женщина неописуемой красоты, с золотыми волосами и синими глазами. Рыцари в блестящих панцирях воспользовались замешательством пришельца. Они выбили из его руки волшебный меч, но когда один из них попытался перехватить оружие Ильзора, вскрикнул, как от ожога.

Острия копий упирались в шею космического скитальца,

/ электрические покалывания /

его вели по коридорам и залам дворца, обставленным с невиданной пышностью. В тронном зале сидел король.

- Кто ты и откуда? - спросил он пришельца, и эхо его голоса прокатилось под сводами.

- Я Ильзор с планеты Алтейя, - был ответ. - В незапамятные времена мой отмеченный проклятием народ был рассеян по великому космосу, а планета уничтожена. Каждый из нас - одинокий скиталец навсегда. Но скажи мне, кто та прекрасная женщина, которую я видел на башне твоего дворца?

- Это ведьма по имени Эола, чужеземец. По обычаю, она умрет завтра, с первым лучом солнца. Я рад, что ей предстоит теперь умереть не одной. Уведите его!

Ильзора отволокли в подвал, в темницу. Шестнадцать железных дверей с грохотом захлопнулись за ним, у каждой двери встал страж. Казалось, нет спасения... Но белая крыса с алмазными зубками, обитательница подземного мира, прогрызла узкий прямой ход в камне, и по нему пробрался в каземат луч света. На стене сиреневым пламенем вспыхнули слова заклинания.

Там, где исчез навеки след и память о делах людей,

В давно забытых временах из безразличья внешних сфер

Где тень крадется, и дракон хранит во тьме пастуший рог

Там ты найдешь однажды то, что силу даст руке твоей.

Колдовской меч Ильзора, так и оставшийся валяться в траве, поднялся и скользнул в темницу по пути светового луча. Вновь обретенным оружием пришелец сокрушил шестнадцать железных дверей, а стражи разбежались.

Поднявшись по каменной лестнице, Ильзор оказался под куполом цветной ночи. По небосклону проносились оранжевые метеоры, крутились ярко-синие колеса спиральных галактик. Шлейфы далеких комет, красных, желтых, голубых, белых, сливались и пересекались в удивительном калейдоскопе. А навстречу Ильзору легкой походкой шла прекрасная ведьма Эола в прозрачной тунике, и волосы её развевались...

- Стоп, хватит, - сказал Андрей. - ЭТО НЕ НАСТОЯЩЕЕ.

Он с усилием высвободился из объятий кресла, разрывая серебряные нити - они корчились, они умирали.

Андрей снова очутился в гигантском зале с окнами-экранами, за которыми бушевала созданная Моолом веселая толпа. Но кое-что изменилось: тут была Эола, смущенно поглядывающая на Андрея из-под волны великолепных волос, и у стены стоял стол с изысканными напитками и тропическими фруктами. Возле стола суетился Моол.

- Угощайтесь, не теряйтесь, друг мой! - приглашал он на разные голоса. - Вам не понравилась наша сказка? Пустяки, придумаем миллион других! А как вам этот персонаж - ведьма Эола? Она к вашим услугам, угощайтесь!

- Послушай, - раздраженно проговорил Андрей. - Все это очень красиво, но я не наемся виртуальными фруктами и не опьянею от цифрового вина.

- Все подлинное! - Моол прожонглировал бутылками и апельсинами, роняя то и другое. - Материальней материального, и еда, и вино, и женщина - до тех пор, пока вам это удобно. Это и есть истинная реальность... А если и нет - так что же? Вы управляете временем. В вашей власти отсрочить голод, растянув минуту на столетие... Но это все пустяки - сказки, вино и женщины. Персидский фольклор, каменный век. Компвельт предлагает неизмеримо большее, Компвельт - это цивилизация, это цифронизация! Растворитесь в цифрах, станьте электронным вихрем, разложите себя в ряд Фурье. Оттуда вы не захотите возвращаться...

- Вот еще, - небрежно бросил Андрей.

Он вдруг уловил смысловую формулу того, что было важнее вопроса о рельности или нереальности происходящего. Настоящее или не настоящее - не все ли равно? Главное то, что...

- ЭТО НЕ НУЖНО, - громко сказал Андрей.

Моол аж подскочил от возмущения. Он затарахтел быстро-быстро, отдельные слова сливались в его знаменитое жужжание. Андрей не старался вникать, потому что в этот момент...

ЧАСЫ. ОН ПОЛУЧИЛ СИГНАЛ .

Часы на его руке нагревались. Он внимательно посмотрел на них и увидел, что это не его часы... Кому они принадлежат, вычислить было нетрудно, но Андрей понял это и без логики.

Циферблат часов наливался ровным малиновым свечением. Это и был сигнал - Аня в беде, и ей нужна помощь, теперь же.

7

Молодые люди в синих костюмах, униформе личной гвардии Штерна, потеряли автобус, в который села Аня. Их машина неотступно следовала за ним по городу, но за очередным поворотом он исчез, испарился, сгинул. Обескураженные охранники бестолково катались по близлежащим кварталам часа полтора, прежде чем признать поражение.

8

Войдя в автобус, Аня заняла свободное место у средней двери. Свободных мест было много, в автобусе насчитывалось не более двадцати пассажиров. Кондуктор сунул Ане билет, даже не повернув к ней головы - так что его лица она не видела - а потом уселся впереди и уставился в окно.

Автобус ехал очень быстро - наверное, быстрее, чем допускают городские правила уличного движения. Аня плохо знала те районы Санкт-Петербурга, по которым пролегал маршрут, и поэтому не могла бы назвать улицы, переулки и площади. Минут через пятнадцать автобус нырнул в какой-то тоннель, и в салоне воцарилась кромешная тьма. Когда тоннель кончился, свет снаружи показался Ане более ярким, чем раньше. Вероятно, это было только впечатление, вызванное резким переходом к свету от темноты.

Дальше последовали остановки за городской чертой, довольно частые - то среди покосившихся дачных домиков за ветхими заборами, то среди домов новеньких и одинаковых, как книжки из типографии, то вовсе едва ли не в чистом поле. Аня такого не помнила... Но она так давно была в Санкт-Петербурге в последний раз! Видимо, к автобусной линии добавили новые петли - город растет, к нему лепятся вот эти дачные поселки, всех людей нужно развезти. Но ведь конечная остановка - там, где и раньше? Проще всего было спросить у кондуктора, но Аня почему-то не решалась окликнуть его, как и обратиться к пассажирам.

На каждой остановке выходили по одному, по два человека, и наконец в автобусе не осталось никого, кроме Ани, кондуктора и водителя за стеклянной перегородкой. Ни на одной остановке никто не вошел. С нервным смешком Аня подумала об автобусе, мчащемся куда-то по дороге, прорезающей травянистую равнину, об автобусе, В КОТОРЫЙ НИКТО НЕ САДИТСЯ.

Последний перегон был длиннее прочих, с постепенным замедлением хода.

Автобус остановился.

- Приехали, - проскрипел кондуктор, по-прежнему не отрывавшийся от окна, словно там демонстрировался интереснейший фильм.

- Как приехали? - пролепетала Аня. - Куда? Разве автобус дальше не идет?

- Дальше? - кондуктор издал звук, средний между хихиканьем и скрежетом несмазанных шестеренок. - Куда же дальше, сударыня? Все, приехали, выходите.

Аня порывисто вскочила, и тут кондуктор обернулся. Ужасная проржавевшая маска робота с провалившимися глазницами и холодным оскалом щелевидного рта смотрела на Аню, если механической развалине было чем смотреть.

Зажав рот рукой, чтобы сдержать крик, Аня вылетела в распахнувшуюся дверь. Она сразу повернулась к автобусу лицом, отступая от него шаг за шагом - мысль о том, что ужас окажется за её спиной, была непереносима.

ТОТ САМЫЙ АВТОБУС - да, разумеется. Теперь Аня видела и дракона, и рекламный лозунг, но... Что-то изменилось. Лозунг, как помнилось Ане, выглядел немного не так. "Перестаньте беспокоиться, вы под нашим контролем", - гласила верхняя строчка, так же, как и раньше. Но нижняя была другой. Вместо прежнего "Мы защитим вас" там стояло:

МЫ ПОГЛОТИМ ВАС.

И только сейчас Аня сообразила, какие латинские буквы образованы сплетениями драконьих колец.

RX.

Автобус до Измерения RX. Куда же дальше, сударыня. Приехали, выходите.

С тоскливым воем автобус рванулся вперед, сверкнул лежачей восьмеркой (маршрут в бесконечность) и оставил на память о себе звук лязгнувших дверей. На других остановках мерседесовские двери открывались и закрывались почти бесшумно, как им и положено, а вот напоследок Анин слух укусило жалкое, но и победное "БЛАМБД". Такое, словно механизм моментально одряхлел и пришел в состояние полной запущенности, но почему-то гордился этим...

Автобус исчез из вида... Аня была одна.

Ее чуть подташнивало, ноги подкашивались. Панорама, расстилавшаяся перед ней, была соткана из ласкового ветерка и бесчисленных оттенков зеленого цвета. Мягкое перемещение упоительного воздуха разносило чьи-то мысленные

ООООО!..

УУУУУ!..

ААААХ-Х!..

Он был густым как мед, этот воздух, свежим как только что сорванный апельсин, сочным как трава, растущая на простиравшихся вокруг лугах и низких холмах. Аня видела необыкновенно растянутую линию горизонта, какую не охватило бы в единый миг человеческое восприятие там... Там, откуда она прибыла.

Объем панорамы визуально увеличивался из-за огромного оврага, на который Аня смотрела как в перевернутый бинокль. На склонах раскинулись уступами сады и огороды, кое-где торчали дощатые дачные строения. На дне оврага мерцало вытянутое озеро с коричнево-зеленой водой и полузатопленными лодками. К бревенчатому причалу вела лестница. Людей не было видно. Вдали за оврагом раскинулся город, представший весь целиком, как на ладони, мегаполис на несколько миллионов жителей. Самые высокие дома его казались Ане мельче луговых цветов. Темными плоскими коробочками жались к городу заводские корпуса, дымили трубы-спички. Миниатюрные бурые облачка окутывали заводские районы. "Смог", - догадалась Аня, и это слово почему-то немного успокоило её.

Там, где кончался город, начинались дороги. Они сходились и расходились, они сплетались и расплетались, они ныряли в леса, вдруг возникающие на пути, и выныривали оттуда, запутывая сами себя. И над всем лениво-царственно плыл уже другой, совсем не ласковый медленный ветер. Он проносил сквозь грандиозную, искаженную по краям воздушной линзой панораму - как и тот, первый ветер - невысказанные кем-то

ААААА!..

ООООО!..

ААААХ-Х!..

Не пели птицы, не журчали ручьи. Спокойствие цепко держало Аню... Потом чересчур цепко.

Вдалеке, где громоздились какие-то груды железа (автомобильное кладбище?) Аня разглядела едва ползущую машину "Скорой помощи". Машина и не могла двигаться быстрее, потому что дороги СТАРИЛИСЬ НА ГЛАЗАХ. Нет, не то: они не разрушались, как происходило бы с оставленными без присмотра дорогами в течение десятков и сотен лет. Они точно перемещались во времени не вперед, а назад, обретая тот облик, какой имели до наступления эры асфальта, бетона, многоуровневых развязок, скоростных полос и бензоколонок. Они покрывались ухабистым грунтом, утрачивали стреловидность прямых участков, обочины зарастали жестким диким кустарником...

Город съежился и поблек. Белоснежные новостройки превратились в угрюмые средневековые башни, исчезли заводы, а на месте "Скорой помощи" топтался конь. Всадник тоже был там - лежал, уткнувшись лицом в землю, с копьем в спине.

Ветер метался, менял направление. Трава у ног Ани расползалась, открывая под слоем дерна, лопающимся как прогнившая дерюга, мешанину человеческих внутренностей, черепов и костей. Все это выглядело искусственным, сделанным не то из папье-маше, не то из раскрашенного гипса, шевелилось, но не само по себе. Из-под груды анатомических наглядных пособий выползали, вытягивались руки, вооруженные ножами, скальпелями, блестящими зажимами и крюками. Продуманно-расчетливыми движениями (ни одного лишнего) эти руки подбирались к Ане...

Помог ветер. Он смешал руки, скальпели, хирургические перчатки, дороги, деревья и холмы. Все теснилось в сужающемся пространстве, сливалось и совмещалось, опровергая известный тезис о том, что несколько твердых тел не могут занимать один и тот же объем одновременно.

/Одновременно ли?/

Свет периодически ослабевал и разгорался вновь. Откуда-то вынырнула Анина школьная учительница, она настоятельно просила проработать какой-то материал, а у Ани не было на это ни сил, ни времени, ни желания. Учительница стояла рядом с открытой дверью в стоматологический кабинет, где Аня наверняка закричит, а потом ей целый год будет стыдно. Следующая дверь вела в темный подъезд, и сердце Ани застучало от страха: ведь здесь собирались хулиганистые ребята, которые вполне могли отнять деньги, выданные мамой на мороженое, да ещё и поколотить. Возле подъезда ревел мотоцикл, едва не сбивший Аню в её пятый день рождения, атомным грибом вспучился зыбкий детский сад, в окне мелькнуло лицо воспитательницы...

Аня побежала. Она была бы счастлива вернуться к неестественной, перетянутой, чрезмерно огромной панораме, но ничего уже не зависело от нее, потому что проснулся потревоженный зверь RX. Впрочем, у Ани был Великий Шианли - но ей и в голову не приходило прибегнуть к нему. Воспользоваться Великим Шианли - наверняка значило пробудить к жизни такие силы, по сравнению с которыми безумные игрища RX показались бы проказами расшалившегося котенка.

В воздухе дрожали энергетические жгуты, земля перекликалась с небом, сжатая до предела пружина готовилась развернуться. И когда это произойдет, ничто не остановит бешеного напора, а каждая проглоченная жертва придаст новые силы RX. Этот мир, замкнутый в движении движения, существовал по своим законам, законам RX: подчинить, сожрать, подтолкнуть маятник, жадно увеличивать амплитуду колебаний. Ничто и никогда не застывало, не замирало здесь. Смерчи закручивались и раскручивались вокруг черных воронок, реки текли и вперед, и вспять, даже солнце вновь всасывало отданное тепло. Все двигалось, и этот мир подкарауливал новые жертвы.

Аня бежала, но будто бы и стояла на месте, а расколотая панорама разбиралась, как разрезанный яблочный пирог расхватывается гостями на празднике. Пропадали, развеивались холмы, домики и леса, но не окончательно, потому что окончательно ничто не могло исчезнуть в мире RX.

Подобно тенетам гигантской паутины, пространство между небом и землей заполнили, пересекли во всех направлениях сверкающие стальные нити, небывалые железные дороги RX, а по ним стягивались к единому центру и "Скорая Помощь", и город, и деревья, и средневековые замки, и сюрреалистические подземные операционные, где препарировались воплощенные образы Аниного детства. Путаница повисших в воздухе стальных дорог не упорядочивалась, прямые линии завивались в спирали, расцветал причудливыми серпантинами цветок полного хаоса, затем сложившийся внутрь себя.

Усталая и разбитая, Аня замедлила бессмысленный бег... Но кто-то словно подталкивал её, заставлял бежать быстрее, расстилал перед ней гладкую дорогу, тянул за руки, толкал в спину. Аня сопротивлялась, но безуспешно. Она попыталась оглянуться и мельком увидела, что дорога сзади встает дыбом, словно кобра, переполненная агрессивной торжествующей силой. Это было страшно, но не так страшно, как предчувствие того, что станет с дорогой ВПЕРЕДИ... А на деревьях, вырастающих по обочинам, желтые листья окрашивались в зеленый цвет и свертывались в почки. Отрываясь от земли, деревья взлетали ввысь.

"Все должно закончиться когда-нибудь, - обреченно подумала Аня, - все на свете".

Пыльные вихри носились над равниной, теперь не травянистой, а песчаной, и край зеленого поля виднелся вдали. Аня оказалась там, в зарослях кукурузы, так быстро, как если бы не она добежала до поля, а поле бросилось ей навстречу и обступило её.

Кукуруза была высокая, крупная и тяжелая. Стебли размеренно покачивались, никуда не убегая, не улетая, и здесь ничто не подталкивало в спину и не тянуло вперед. Раздвигая стебли руками, Аня уже не бежала, а шла, не помня себя от усталости. Она падала, вставала, а пройденный путь хитрил с ней, стремился свернуться в кольцо. Аня устала не только физически. Она чувствовала отвращение к собственным безобразно ничтожным усилиям в борьбе с расстояниями и движением, с неопределенным расшатанным временем. Бесконечность, лукавство, предательство, героизм и пафос - все одинаково здесь, все возвращается отражением одной невыносимой муки.

Но она преодолела кукурузное поле... Чтобы очутиться над скалистым обрывом и смотреть вниз, где о камни разбивались волны необъятного океана.

Аня шагнула вперед. Не спрыгнула с обрыва, а ОТПУСТИЛА СЕБЯ. Это не было сколько-нибудь продуманным решением, размышлять она вообще не могла. Но в мире Измерения RX, проникшем в её ощущения, не было разницы между бегом, остановкой на месте или падением в пропасть. Шагнув с обрыва, Аня не надеялась что-то этим изменить. Тем более она не надеялась так спастись, вырваться отсюда. Она сделала этот шаг не ради спасения, а ради... Ради себя самой.

Она падала долго... Очень долго. Пора бы уже было морю принять её в объятья, но оно приближалось все медленнее, а потом начало отдаляться... И приближаться снова... Океан RX играл с Аней, как кошка с мышкой. Он капризничал и заигрывал, не пускал к себе. Он наслаждался своим накопленным в глубинах теплом, ласкал себя, впитывал всей поверхностью лучи заходящего солнца, но не хотел никого подпускать (такая уважительная причина, как гравитация, в RX в счет не шла). А возможно, океан раздумывал, принять ли Аню. Он был слишком большим, инертным, чтобы полностью включиться в сумасшедшие метания RX.

Красное солнце истекало кровавыми лучами, и что-то вспыхнуло на руке Ани багровым отблеском. Это стекло часов отразило закатный свет... Аня вдруг увидела, поняла, что по ошибке надела не свои часы. Поразительно, что она не заметила этого раньше, ведь ремешок совсем не такой. Это часы Андрея, произошел случайный обмен (если допустить, что на свете бывают случайности). Так или иначе, эти часы принадлежат Андрею, это его вещь, и через неё возможна связь. Какая связь, как и куда с помощью часов можно подать сигнал из RX - обо всем этом Аня попросту не задумалась. Ее отчаяние кричало, потоком устремлялось сквозь миниатюрный механизм часов.

ПОМОГИ МНЕ

9

Моол прыгал, как резиновый мяч, Эола сияла своими прелестями под газовой туникой, мерцали и переливались экзотические бутылки на столе, веселилась толпа за окнами. Андрей ничего этого не видел и не воспринимал. В похожей ситуации он уже был когда-то... На даче брата Игоря Филатова. И тогда, и сейчас требовалось принять решение, от которого зависело многое, слишком многое, чтобы позволить себе ошибиться. Сколько времени в его распоряжении, Андрей не знал. Может быть, нисколько. Что бы ни случилось с Аней, он должен вмешаться немедленно, иначе ЕЕ время оборвется в вечность. В полученном сигнале не содержалось и намека на то, какая именно опасность ей угрожает, но определенно связанная с временем... И не допускающая промедления. Внутреннее зрение воспроизвело нечто вроде качающегося маятника, беспощадно сжимающейся спиральной пружины. Что это было? Подстерегала ли Аню гибель или ей грозило что-то не менее ужасное, скитания без надежды в кольцах неведомых измерений? Одно Андрей ощущал четко: Аня ещё не перешагнула грань, откуда нет возврата, но эта грань пугающе близка.

Не знал он и того, с какой стороны пришел крик о помощи. И не мог знать: понятий направления и расстояния в квазиреальном пространстве между измерениями просто не существовало. Но если прошел сигнал, может пройти и ответ, часы укажут путь. Да, ответить Андрей мог, послать эмоциональный импульс. Но зачем? Это было бы похоже на то, как провалившемуся под тонкий лед человеку вместо веревки бросают с берега утешительную реплику вроде "не бойся, я с тобой".

Обычно человеческий мозг использует не более десяти процентов своих природных возможностей. Но в жизни некоторых людей случается иногда, что становится необходимым включить дремлющие резервы - на двадцать, пятьдесят, девяносто процентов, в критический миг бросить в бой все. Такое происходило с Андреем. Темнело в глазах, слуховые нервы генерировали белый шум - мозг блокировал каналы связи с внешним миром, сосредотачиваясь на единственной задаче. Предельная концентрация, поиск решения во всех ассоциативных зонах.

Решение лежало где-то рядом. Андрей чувствовал, что оно ему известно, нужно только вывести его из тьмы на свет... Оно привязывалось к виртуальной сказке Моола, какому-то её элементу. В памяти возникла белая крыса, прогрызающая алмазными зубками толстую каменную стену. Идеально прямой ход, по нему скользит луч света, а вслед за лучом проникает в темницу колдовской рубиновый меч.

Вот оно! Да, несомненно. Роль белой крысы исполняют часы, роль светового луча-проводника - сигнал Ани. Меч должен быть направлен по пути сигнала. Кажется, так поступают моряки: за тонким линем протягивают тяжелый канат. Правильно, только здесь не следом, а навстречу. Канат - более точная аналогия, нежели меч, ведь никого побеждать, наверное, не требуется, надо лишь вытащить Аню, где бы она ни была... Но что сыграет роль каната?

Да то, что вокруг. Разве Андрей не способен контролировать всю мощь неисчерпаемых информационно-энергетических ресурсов Компвельта? Его мозг станет усилителем, линзой, параболическим зеркалом. Может быть, он разрушится после этого, но другого выхода нет - во всяком случае, нет времени его искать, и сил нет, все задействовано полностью.

Решение принято, осталось его осуществить. Собрать воедино информационную энергию Компвельта и бросить по линии сигнала. Как? Отключить все прочее, все лишнее, все мешающее. Неуверенность, страх, любую постороннюю мысль - вон... Лучший способ для этого - проводить концентрацию вдоль какой-нибудь нейтральной словесной конструкции, на которую замкнется сознание, не пропуская ничего помимо нее. Пожалуй, подойдет заклинание из сказки Моола. В нем нет никакого конкретного, отвлекающего смысла, что и необходимо.

ТАМ ГДЕ ИСЧЕЗ НАВЕКИ СЛЕД И ПАМЯТЬ О ДЕЛАХ ЛЮДЕЙ

Вуаль тьмы окутывала Андрея со всех сторон, но притягивающее средоточие беспросветного мрака помещалось в центре его мозга, становясь все тяжелее и тяжелее, поглощая гравитационные волны. Такой была Вселенная до Большого Взрыва, давшего начало звездным системам и времени - всего лишь точка без пространственных координат, но точка, вместившая мироздание.

В ДАВНО ЗАБЫТЫХ ВРЕМЕНАХ ИЗ БЕЗРАЗЛИЧЬЯ ВНЕШНИХ СФЕР

Информационные потоки стремились к центру, текли сквозь нейроны. Напряжение возрастало по экспоненте. Возмущение полей квазиреальности достигло такой силы, что пульсирующее око Империи Эго

/ зрячее око слепого чудовища /

обратилось к источнику этого возмущения. И если бы Империя обладала подобием разума и эмоций, интенсивность перекачки и сосредоточения энергии на периферии её владений вызвало бы тревогу, беспокойство, причину которого следовало бы устранить. Но лишенный рационального сознания монстр всего-навсего медленно и лениво отклонял силовые линии, чем только способствовал увеличению скорости информационно-энергетического сжатия. Затем последовал мгновенный коллапс - насыщение энергией превысило определенную величину, и гравитационный центр скачком изменил состояние, захлопнувшись в самом себе.

ГДЕ ТЕНЬ КРАДЕТСЯ И ДРАКОН ХРАНИТ ВО ТЬМЕ ПАСТУШИЙ РОГ

Повышение напряжения прекратилось. Объем центра гравитации приближался к бесконечно малому, масса и энергия - к бесконечно большим. Окажись такая бомба на Земле, она уничтожила бы всю планету в один миг, и этот миг настал бы очень скоро. В Компвельте процессы происходили иначе, но и здесь не могло быть сколько-нибудь устойчивым наименее вероятное отклонение от наиболее вероятного состояния.

ТАМ ТЫ НАЙДЕШЬ ОДНАЖДЫ ТО ЧТО СИЛУ ДАСТ РУКЕ ТВОЕЙ

Мозг Андрея бесшумно взорвался изнутри, рассыпавшись миллиардами искр. Среди них ослепительно сверкала белая звезда, звезда боли, звезда спасения. Эта звезда была ярче и горячее, чем любая Сверхновая, а ещё ярче пылал извергаемый ею силовой луч. Он уносился туда, откуда по-прежнему летел непрерывный сигнал Ани, крик о помощи, он не был прямым, этот силовой луч, он искажался, искривлялся в квазиреальности... Но он достигал цели, он наносил удар, он разрывал какие-то связи, он сжигал мосты. Он был слишком слаб, чтобы разрушить эти мосты и связи навсегда, но на краткое время он разрушал их. Достаточное ли, чтобы Аня могла вырваться?

Атака луча продолжалась не дольше четверти секунды, он полностью исчерпал энергию породившей его звезды и погас. Все погасло и для Андрея, никаких больше искр. Предельно интенсивное усилие, стиснутое в моментальный импульс, истощило все ресурсы.

Андрей потерял сознание. Падая, он успел уловить едва заметное изменение в ослабевающем сигнале Ани. Отчаяние иссякало, сменялось робкими благодарными вибрациями освобождения.

У него получилось... Он, Андрей, сделал это.

10

Белая слепящая молния сверкнула в закатных небесах. Аню резко рвануло куда-то вбок и вниз... Но это не было падением в океан. Она больно ударилась обо что-то твердое, покатилась, замелькали в глазах деревья, трава, облака.

Раскинув руки, Аня лежала на спине. Все тело ломило так, словно ей в одиночку пришлось разгрузить вагон щебня. Часы на запястье сильно нагрелись. Аня чувствовала, как поток её эмоций все ещё втягивается маленьким механизмом и уносится дальше... Но сигнал уже не проходил чисто и ясно сквозь измерения, он затухал, его забивали помехи. Откуда они взялись, ведь их не было? Может быть, они вызваны излучениями и колебаниями, отсутствующими в RX, но обычными для МИРА ЗЕМНЫХ ЛЮДЕЙ? Но тогда...

Превозмогая боль, Аня приподнялась. Никакого моря вблизи, никакого кукурузного поля. Травянистая равнина есть, и дорога, и дачи, но ни моря, ни кукурузы. И линия горизонта - обыкновенная, не перетянутая до необъятности. Где бы здесь поместилось море? Пока сигнал не затух окончательно, нужно передать Андрею... Что? Известие о возвращении? Если это возвращение, а не очередная шутка RX... Да и как передать? Часы - не сотовый телефон. Аня не знала даже, получил ли Андрей её сигнал, он ли прислал спасительную белую молнию. Как он мог? Он не волшебник, он просто человек.

По травинке перед глазами Ани деловито полз жук. И когда она увидела этого жука, такого озабоченного, такого земного, её последние сомнения развеялись. За спиной ещё вздыхал RX, теперь безвредный для Ани, уползал в берлогу, как раненый зверь, но она была дома.

Она так и не успела, не сумела придумать, как можно что-то конкретное передать Андрею. Но если связь между ними существовала в действительности, а не только в её воображении... Может быть, он ощутил изменения эмоционального фона, ощутил и понял.

Аня потянулась за сумочкой, отлетевшей в сторону, но та была слишком далеко, и Аня со стонами поднялась на ноги. Подобрав сумку, она проверила сохранность флакона и огляделась.

По дороге катились грузовики, на автобусной остановке стояли дачники с корзинами. Прихрамывая, Аня направилась к ним.

- На каком автобусе я доеду до города? - спросила она пожилого мужчину в очках, уткнувшегося в газету, и не удержалась от уточнения: - До Санкт-Петербурга.

Мужчина поднял голову и усмехнулся.

- Ну, до Нью-Йорка вы отсюда на любом вряд ли доедете... А до Санкт-Петербурга... Смотря куда вам нужно в Санкт-Петербурге.

- Все равно, там разберусь. Добраться бы до цивилизации...

Во взгляде дачника промелькнуло любопытство. Он критически осмотрел измятое платье Ани, исцарапанные руки, измученное лицо.

- Вы что, заблудились?

- Да... По ошибке села не в тот автобус, задремала в пути, поздно спохватилась. Здесь вышла и...

- Угу, - с подозрением подхватил дачник. - И ушли подальше от остановки, вместо того чтобы сесть на автобус в обратную сторону.

Аня начала закипать.

- Послушайте...

Внезапно она осеклась. Она смотрела на газету, которую мужчина держал в руке. Сверху, над колонкой текста, она прочла дату. Здесь уже сентябрь 1998 года... Здесь давно началась осень, и её начало безвозвратно отнял у Ани, украл, вырвал из жизни коварный хищник RX.

"Я передумал, - вспомнила она. - Остался один день..." Что ж, этот день миновал, а за ним и другие. Аня опоздает на встречу, но она придет, и её все равно будут ждать.

11

Менее всего Альваро Агирре был склонен предаваться отчаянию. И если мог в принципе наступить момент, когда Агирре приблизится к этому состоянию вплотную, такой момент наступил именно теперь.

В полумраке его кабинета ползла мерцающая дымка восточных благовоний. Над бронзовой треногой вращался затуманенный хрустальный шар, пылали факелы, установленные сложным многогранником вокруг Ключа и Врат. Алмазная пыль Меча Единорога, взвешенная в воздухе, наполняла кабинет призрачным блеском сотен тысяч невидимых по отдельности (так они были малы) магических бриллиантов. И в пяти чашах, стоящих напротив двери и занавешенных окон, возвышались сияющие горки субстанции Меча... Трубка Агирре была набита смесью из разных отделений шкатулки - той самой шкатулки, украшенной ужасной маской. Он курил, и медленная однообразная музыка проплывала в его памяти. Это звучала китайская музыка Чжоу, в которой Агирре подобно Конфуцию прозревал чистоту яшмы, в звуках внимал беззвучному. "Песни Чжэн и Вэй, - говорил его китайский учитель столетия назад, - это музыка смуты, песни Санцзянь - музыка гибели. Песни Сун - это музыка изнеженного духа, песни Ци - музыка горделивого духа. Но нет музыки более величественной и глубокой, чем изысканная музыка Чжоу..."

Не ради праздного наслаждения Агирре вызвал из небытия музыку Чжоу, звучание давно позабытых чудесных инструментов - семиструнной лютни цинь, бамбуковых флейт, каменных пластин и целого оркестра из шестидесяти четырех больших и малых колоколов. Только эта музыка могла удержать его от низвержения в темные бездны смятения, охранить от власти ощущения, совсем ему не свойственного - ощущения полной беспомощности.

Но и она казалась ему чересчур громкой, звуки переполняли его. Он сел к письменному столу, заваленному листами бумаги с толкованиями избранных фрагментов Кассиуса, отложил трубку, оперся локтями о полированную крышку, прижал ко лбу ладони и застонал. Музыка смолкла - он заставил её замолчать.

Утрата контакта с Аней, уехавшей от дома Штерна в санкт-петербургском автобусе, поначалу не слишком обеспокоила его. Такие перебои случались и раньше, а куда направляется Аня, он знал. Но проходили часы, потом проходили сутки. Аня нигде не появлялась. Хрустальный шар, Меч Единорога, Ключ и Врата - ничто не могло помочь найти её, никакая магия. Тогда Агирре, как коршун с небес, обрушился в глубины тайнописи Марко Кассиуса. Дни и ночи напролет он работал, спал урывками, взбадривал себя снадобьями Кали-боа... И он обнаружил ответ, содержащийся в двух латинских буквах R и X - тот, что и привел его к границе отчаяния.

Произошло то, чего он всегда боялся. Империя Эго, слепой спрут, ударила наугад одним из бесчисленных щупалец RX. Агирре, человек Империи, проигрывает из-за нее! Он может многое... Но он бессилен контролировать RX и не в состоянии проникнуть туда. По всей вероятности, этого не смог бы и сам Кассиус, что, впрочем, мало утешало Агирре. Он потерял Аню

/он потерял Великий Шианли/

в тот момент, когда она возвращалась на дачу, откуда два шага до источника Ро! Она шла к источнику, когда на её пути вздыбился дракон RX.

Теперь у Агирре оставалась только надежда - надежда на то, что вдоволь натешившись жертвой, дракон отпустит её. Он не знал, возможно ли такое, а в писаниях Кассиуса не было ответа (или Агирре не сумел его прочесть). Пассивное ожидание, когда от тебя ничего не зависит - есть ли худшая пытка для человека, привыкшего не играть в пьесах, а создавать их? Или он ошибался с самого начала и лишь играл, а создавал Кассиус, и даже не Кассиус, а то огромное и непостижимое, что смутно угадывается за ним?..

Агирре сидел за столом, невидящими глазами уставившись в испещренные черными значками листы бумаги, когда его слух уловил изменение в тонком пении энергетического поля, натянутого между чашами с алмазной пылью. Он встрепенулся, обернулся к хрустальному шару - тот медленно наливался сиреневым светом.

Кинувшись к шару, Агирре всмотрелся в него... И увидел.

Он увидел белую молнию, метнувшуюся сквозь квазиреальность. И тут же проснулась его спящая магия... Благословенный КОНТАКТ! Молния в одно мгновение возродила уверенность и волю. Ибо Альваро Агирре мало что знал об Измерении RX, но отлично понимал после штудий толедского алхимика, что означает такая молния!

Но он понимал и другое. Понимал, что молния может родиться только между двумя полюсами, что связь не может быть односторонней. И если Андрей сумел послать молнию, то не в меньшей степени Аня обязана спасению от дракона силе собственной любви... Способны ли все умудренные чудовища отточенного разума Агирре противостоять ТАКОЙ силе, победить простое и естественное?

Альваро Агирре содрогнулся... И сразу отбросил предательские сомнения. Разве не получилось так, что Андрей Карелин, его противник, невольно сыграл на его стороне? Андрей вернул Аню, но он вернул её не себе. Он вернул её Альваро Агирре.

12

Яркие огни Компвельта мчались вокруг Андрея, сливаясь в подобие колец Сатурна, когда он геркулесовым усилием приподнял веки. Ни единой мысли в мозгу, вычерпанном до дна, будто колодец, осушенный мучимым жаждой великаном.

"Я лежу на полу, на твердом полу". Такой была первая мысль, а за ней потянулись другие. Как создается здесь твердый пол? Наверное, технология доведена до абсолюта. Затвердевают, когда нужно, сами биты информации. Кроме них, ничего нет. Черт, бред какой-то...

Андрей повел глазами сначала направо, потом налево (яростный, хлесткий удар боли). Вихри огней постепенно утихомиривались. Андрей видел прежний зал с многочисленными экранами-окнами, но теперь добрая половина их зияла темной пустотой. Моола поблизости не было. Очевидно, ему надоело ждать, пока Андрей очнется, и он убежал к своим толпам и восторгам. Перед тем он наверняка прокомментировал молнию, как-нибудь в своем стиле. Например: "Ну и жахнуло! Какой пассаж..." С него станется, подумал Андрей, с этого пустозвона. И ясное дело, Моол не преминул добавить и несколько пафосных фраз, как же без них.

Шатаясь, как пьяница с адского похмелья, Андрей встал и чуть не упал снова. "Если вы в состоянии лежать, не держась за пол, - вспомнилось ему афористичное высказывание Дина Мартина, - то вы ещё не пьяны". Андрей поморщился. Лежать-то можно... Вот ходить труднее, а надо идти. Надо искать выход, которого, быть может, и вовсе нет. Однако это все-таки маловероятно. Если сюда можно войти, можно и выйти... Или не обязательно? Почему бы не представить себе вход, пропускающий по принципу мембраны, только в одну сторону? Гм... Лучше не представлять.

Стариковскими шажками Андрей дошаркал до окна-экрана и выглянул (или заглянул). Точно, вон он, Моол, дирижирует экстатичными толпами, держит речь. Да шут с ним, с Моолом. Проблема в том, что в зале сколько угодно окон и ни одной двери.

Нет, не так. Вот эти два экрана расставлены шире, чем другие, и между ними что-то похожее на сейфовую дверь. На ней тоже имеется экран, но совсем маленький, не больше почтовой открытки.

Наклонившись, Андрей приник к маленькому экрану. То, что он увидел, заставило его отшатнуться... И вновь уткнуться в холодное стекло.

С высоты он смотрел на мрачную долину, освещенную косыми лучами огромного багрового солнца, изборожденную чернильными тенями величественных тяжких скал. Там, в долине, ворочался механический исполин. Вид гигантской машины вызвал бы смятение и ужас у самого невозмутимого существа во Вселенной. Зримое воплощение войны, ощетинившееся стальными клыками, орудийными стволами, какими-то клешнями и захватами, усеянное антеннами и быстро крутящимися решетками радаров, готовое раздавить, уничтожить, разорвать в клочья все на пути...

Вокруг суетились истребители и боевые вертолеты, точно стрекозы. Время от времени металлический гигант выплевывал рубиновый лазерный луч, и там, куда он ударял, вскипали смертоносные пузыри термических взрывов. Из-за расстояния Андрей не мог разглядеть, с кем или с чем расправляется военная машина, но он бы не позавидовал жертвам бронированного джагернаута.

На уступе самой высокой скалы, на фоне тускло-кровавого солнечного диска, застыла человеческая фигура. Андрей не мог бы поручиться, что это именно человек, фигура находилась чересчур далеко и под неудобным углом зрения. Но ему представлялся черный силуэт человека, скрестившего руки на груди, склонившего голову и задумчиво наблюдающего за ходом... Битвы? Едва ли, битва предполагает сопротивление. То, что развертывалось перед глазами Андрея Карелина, скорее напоминало испытания или карательную акцию.

Когда Андрея отпустил первый шок от увиденного, он смог задать себе вопросы. Почему этот экран показывает совсем не то, что остальные? И если это всего лишь экран, ЗАЧЕМ НУЖНА ДВЕРЬ? Экран ли это, или прорезанное в двери застекленное окно, и за ним - настоящий, а не виртуальный мир?

Может быть, подумал Андрей. А возможно, дверь нужна для ремонтных работ, за ней только переплетение микросхем. Но что толку гадать, когда есть способ проверить?

Против часовой стрелки Андрей закрутил блестящий штурвальчик на двери.

- Что вы делаете?! - раздался испуганный девичий голосок за спиной Андрея. - Эту дверь открывать нельзя!

Выпустив штурвал, Андрей обернулся. Позади него стояла красавица Эола, сжимая и разжимая кулачки (имитация волнения, должно быть).

- Почему это нельзя? - грубовато бросил Андрей.

- Там Кригсвельт, мир войны... Там опасно! Там нет ничего виртуального, там все настоящее, а НАСТОЯЩЕЕ НЕ РЕАЛЬНО.

- Настоящее не реально? - повторил Андрей с усмешкой. - Сдается мне, я уже это слышал. Шикарный слоган! Вы не пробовали торговать компьютерами? По-моему, у вас неплохие перспективы.

Он вновь схватился за штурвал.

- Нет! - взвизгнула Эола.

- Да почему же? - с досадой спросил Андрей, стоя вполоборота к виртуальной женщине. - Разве вы окажетесь в опасности, если я открою дверь?

- Вы, а не мы. Но мы приняли определенную ответственность за вас... Умоляю!

- Ах, вот как! Ну, хорошо. Я не стану открывать эту дверь, если вы покажете мне другую, через которую можно вернуться на Землю.

- Такой двери нет в Компвельте.

- Вы лжете.

- Я не умею лгать. Я не человек.

Андрей пожал плечами. Лжет она (вернее, сам Компвельт, вкладывающий слова в её уста) или нет, отсюда он выберется только через эту дверь. А Кригсвельт... Может ли и он быть обманом, праздной фантазией изощренного компьютерного интеллекта? Андрей был уверен - нет. Ведь Компвельт щедро и последовательно расстилал перед ним свои драгоценные ковры, манил всеми своими сокровищами. Дары были отвергнуты, и Компвельту это ясно. Миру Моола больше нечего предложить Андрею Карелину. Мольба Эолы - последняя попытка удержать его.

Точно в подтверждение тому красавица Эола развеялась облачком золотистой пыльцы. Моол же... Моолу было не до Андрея. Он с наслаждением погружался в теплые моря своей идеальной гедонистической цивилизации, обретенного рая, он упивался обожанием толпы, нежился в волнах её вожделений, он показывал фокусы, он завлекал и обольщал... И болтал, болтал без умолку.

С новым оборотом штурвала дверь сама распахнулась, толкнув Андрея в грудь. Порыв колючего ветра взъерошил его волосы, порыв жестокого ветра Кригсвельта, жестяного гремучего ветра, пахнущего гарью, машинным маслом, бензином, выхлопными газами и чем-то настолько чужеродным, что этот ДРУГОЙ запах невозможно было даже запомнить.

Да, открывшийся Андрею мир был очень мало похож на Землю. Но любая дорога хороша, если ведет прочь из лживого Компвельта, страны обманов. И разве меньше надежды попасть домой из мира, где камень - это камень, а металл - это металл, чем оттуда, где тебя того и гляди рассеют в потоках волн и частиц к вящей славе и удовольствию апостола цивилизации Моола?

Андрей ступил на шаткие дребезжащие мостки, нависшие над обрывающейся в долину скалой, сделанные из чего-то наподобие дюралевых профилей. Пока он размышлял о том, как спуститься вниз (лестницы не было), к мосткам подплыл по воздуху диковинный летательный аппарат. Черный, без иллюминаторов, приплюснуто-обтекаемой формы, он напоминал глубоководную рыбу (как узнал Андрей впоследствии, эти шлюпки назывались станнерами).

Борт аппарата раскрылся, обнажив интерьер небольшой кабины с двумя креслами. Левое кресло было свободно, на правом восседала угловатая машина, подмигивающая десятками светодиодов.

- Садитесь, - сказала машина. - Коргулл ждет.

- Кто это Коргулл? - спросил Андрей.

- Вы - Коргулл, - ответила машина.

13

Кабина станнера оказалась прозрачной изнутри. Шлюпка скользнула вниз, плавно отошла от мостков. Андрей бросил прощальный взгляд на дверь и не увидел её. Мостки крепились к глухой скале... И они таяли на глазах. Компвельт отринул Андрея Карелина. Интересно, возможна ли такая вещь, как оскорбленная гордость суперкомпьютера?

Станнер летел медленно, приближаясь к гранитному массиву, где Андрей ещё раньше разглядел человеческую фигуру. Она была там и сейчас, но по мере того, как расстояние до неё уменьшалось, Андрей убеждался в своей ошибке. Это был не человек... Или не совсем человек. Лицо, впрочем, выглядело почти человеческим, если иметь в виду пропорции черт, лишь высокий лоб поражал огромностью под отливающим синевой металлическим шлемом. Один глаз был прикрыт крепящимся к шлему на кронштейне оптическим прибором, второй имел красноватую радужную оболочку и продолговатый вертикальный зрачок. Прямой нос, массивные губы, тяжелый подбородок и словно вырезанные из плотного красного дерева щеки пересекали во множестве глубокие шрамы. На плечи был накинут распахнутый плащ, и Андрею показалось издали, что торс закован в стальную броню. Но он ошибся и тут. Впечатление сплошных доспехов создавалось металлом, сросшимся с живой плотью, механическими сочленениями, разъемами кабелей, какими-то электронными панелями и выдвижными устройствами. Мерцающие огоньки пробегали сверху вниз по жуткой фигуре полуживой, полуискусственной.

Киборг, вспомнил Андрей расхожий термин из фантастических романов. Кибернетический, а точнее, кибернетизированный организм. Как он величав... И как страшен! Да, если бы до этой встречи Андрею пришло в голову описать в одной из своих книг существо, персонифицирующее войну, он придумал бы его как раз таким.

- Коргулл Разрушитель, - произнесла ведущая станнер машина, и Андрею почудились почтение и суеверный ужас в обертонах высокого голоса.

Шлюпка опустилась на поверхность гранитного уступа метрах в пяти от киборга. Не повернув головы, тот выдвинул над плечом короткий блестящий ствол. Ярко-фиолетовый луч протянулся к приемнику на корпусе станнера, и кабина открылась, как цветочный бутон. Звуки и запахи вторглись внутрь взрывы, бряцающее железо, гусеничный лязг, бензин, масло.

Коргулл зашагал к станнеру. Его неуклюжая походка не была лишена при том некоего изящества - угадывалось, что при необходимости он способен двигаться легко и стремительно, реагировать молниеносно.

Молча и неподвижно Андрей ждал. Киборг остановился в двух шагах от него. Лучевой генератор с гудением втянулся в плечо.

Увидев так близко это лицо в бороздах шрамов, ощутив на себе власть пронзительного взгляда, Андрей не испытал ничего похожего на трепет. Он ответил Коргуллу встречным взглядом, спокойным, полным достоинства. Что-то вроде улыбки появилось на изуродованных губах киборга.

Коргулл вытянул вперед обе руки. Они зыбко заколыхались, быстро удлиняясь, приобретая серебристый блеск расплавленного металла. Это походило на трансформацию персонажа фильма "Терминатор - 2", умевшего менять свое агрегатное состояние от твердого к жидкому.

Руки Коргулла Разрушителя коснулись груди Андрея, и сразу наступила тьма - не просто отсутствие света, а грандиозная Тьма опустошения, Пустота, исчерпывающая сама себя, чтобы стать Наполненностью. Ни боли, ни страха; только протяженное чувство изначального Небытия. Тело Андрея распалось на миллиарды миллиардов элементарных частиц. Он перетекал в Коргулла,

/ вы - Коргулл /

он становился Коргуллом. В прямом, физическом смысле Андрей переставал быть отдельным существом, он заполнял киборга собой.

Подлинная сущность процесса, конечно, осталась неясной для него. Может быть, триллионы атомов, составляющих тело и мозг Андрея Карелина, разъединились и как-то втиснулись между атомами металлизированного тела киборга, распределились между ними, а может быть, произошло и нечто совсем другое. Главным было то, что Андрей не только слился с Коргуллом, но ПРЕСУЩЕСТВИЛСЯ в него, и при этом ни одна из двух личностей не подверглась разрушению. Андрей смотрел на мир глазами киборга, слышал его ушами, мог бы, вероятно, управлять его механизмами как собственными мышцами. Он обрел память, силу, знания, волю и стремления Коргулла, не утратив своих. Но личность Коргулла обладала столь всеохватывающей мощью, что сознание Андрея стало словно бы её ПОДСОЗНАНИЕМ - сейчас Андрей был Коргуллом, а не наоборот.

Новый Коргулл огляделся вокруг, привыкая к изменившемуся облику мира, впитывая потоки информации, несущиеся по микроэкранам оптического устройства бесконечными рядами цифр и комментариев. Он рассылал по телу нервные импульсы, и ему доставляло удовольствие чувствовать, как их подхватывают и передают дальше сращенные с нервами золотые электроды, как отзываются с готовностью крошечные сервомоторы, как приходят в движение гармонизированные элементы его совершенной конструкции.

Он посмотрел со скалы вниз, и удовлетворенный увиденным, обратился к уоки - примитивному, туповатому роботу, расположившемуся за штурвалом станнера.

- Здесь почти уже все в порядке. Пусть команда-М разберется окончательно, а я возвращаюсь на "Призрак".

Станнер просел под тяжестью Коргулла, когда тот устроился в кресле. Уоки закрыл кабину, поднял шлюпку в воздух и направил её к слайдеру небольшому антигравитационному кораблю-челноку. Через минуту станнер вплыл в распахнутый люк слайдера, и челнок стартовал на орбиту.

14

По сравнению с темной, усыпанной тысячами огней, грозящей гигантскими жерлами логгеров громадой зависшего на стационарной орбите галактического крейсера под названием "Призрак" слайдер выглядел пылинкой. Он скользил вдоль бронированной обшивки, видимой в лучах его прожекторов как сквозь дрожащий туман из-за включенного защитного поля, едва не задевал причальные фермы и хитроумные сплетения трубопроводов вспомогательных двигательных установок. Коргулл сигнализировал о своем прибытии, и слайдер был принят одним из кормовых шлюзов, расположенным близ исполинских рельефных кожухов главных двигателей.

В просторном помещении шлюза инженеры и низший технический персонал развернули ремонтно-профилактические работы. В дыму и грохоте сверкали вспышки аппаратов точечной сварки, по рельсам катились тележки с оборудованием, возле размонтированного щита резервной сети центрального блайда суетились электронщики в синих робах.

Покинув слайдер, Коргулл с одобрением осмотрел зону работ. Его не приветствовали - он сам раз и навсегда запретил отрывающие от дела церемонии. Для субординации есть место и время.

Открылась высокая стальная дверь в переборке, и перед Коргуллом предстали стратегический советник генерал Дорман и отвечающий за вооружение "Призрака" генерал Корн.

- Ваше Сиятельство, - начал было Дорман, но замолк по мановению Коргулла.

- Потом, генерал. Я выслушаю все доклады на совещании. Сейчас только одно: когда "Призрак" будет готов к рейду?

- По мнению Уигли, нам понадобится ещё около пятидесяти часов по среднесистемному времени, Ваше Сиятельство.

- Хорошо. Поднять на ноги всех, кто может принести хоть какую-то пользу. Если астронавигаторы могут начищать дверные ручки, пусть делают это, но "Призрак" должен сняться с орбиты не позднее чем через двадцать пять часов.

- Но...

- Вы поняли?

- Да, Ваше Сиятельство.

- Выполняйте.

- Слушаюсь.

Дорман переглянулся с Корном. Не обращая больше на них внимания, Коргулл вышел в коридор и поспешил в навигационную рубку.

Здесь дежурные офицеры вскочили со своих мест и приветствовали Коргулла ритуальными жестами, а потом вновь уселись к экранам блайда, управляющего компьютера. Такие компьютеры не обладали полноценным интеллектом, а лишь обрабатывали информацию и обеспечивали исполнение команд. Никто из вечно противоборствующих сторон в Кригсвельте, мире беспрерывной войны, не рисковал производить подлинно разумные нейрокомпьютеры, хотя делать это научились давным-давно. Интеллект предполагает и независимость мышления, а любые попытки ограничить таковую уничтожают его. Действия независимо мыслящего компьютера предсказать невозможно, и приходилось довольствоваться не столь совершенными машинами. Тех же, кто мог склоняться к авантюрам с компьютерным интеллектом, надеясь на военные выгоды, надежно предостерегала память о судьбе выжженной дотла планеты Ридл, где добровольно-вынужденный запрет был нарушен.

Коргулл встал за спиной инженер-полковника Уигли.

- Я отдал приказ о завершении подготовки за двадцать пять часов, негромко сообщил он.

Уигли вздохнул.

- Да, Ваше Сиятельство.

- Что с трансфойлом?

- Аннигиляторы работают на половину мощности. Емкости загружены на семьдесят пять процентов.

- Повысьте мощность. Сто процентов нужны мне к моменту старта с орбиты.

Трансфойлом (в отличие от фойла, топлива для пространственных двигателей) называлась особая переходная форма антиплазмы, средняя между веществом и энергией. Производимый аннигиляторами "Призрака" трансфойл служил активным агентом в корд-генераторах, позволяющих кораблю проникать в корды, зоны темпорального искажения. Корды (или пространственно-временные коридоры), искусственно созданные тоннели в галактическом континууме, связывали отдаленные звездные системы. Через них любой корабль, оборудованный корд-генератором, мог почти мгновенно достигнуть намеченной точки Галактики. Конечно, при условии, что туда ведет какой-либо из кордов... Ибо трудно доехать до места, если не проложена дорога. Можно, но долго. Тысячи лет.

- Дальнейшее повышение мощности небезопасно, - предупредил инженер. Перегрев линии, и авария...Тогда мы застрянем тут не на двадцать пять часов, а на все сто.

- Придется рискнуть, - сказал Коргулл.

- Слушаюсь...

- Я буду в своей каюте, - устало произнес Коргулл. - Проследите за миссией команды-М.

Он был киборгом, но это не означало, что он совсем не нуждался в отдыхе, хотя и не в таком, в каком нуждается обыкновенный человек.

15.

Перед глазами принца Ронга, над узорами драгоценной мозаики пола, слабо светился в полумраке большой прозрачный куб, разделенный на внутренние секторы тончайшими черными линиями. Это была игра четырехмерные шахматы, или трик. Фигуры, движимые усилием мысли, перемещались внутри куба по вертикали, горизонтали и диагонали, четвертым измерением было время. С течением секунд, минут и часов менялись правила для каждой фигуры отдельно, соответственно менялось и расположение фигур. Некоторые фигуры, такие как Черный Рыцарь и Нейтронная Звезда, считались квантовыми, то есть их влияние распространялось не только на достижимые по правилам секторы, но частично и на соседние, где также зависело от времени.

В силу своей немыслимой сложности трик считался (и действительно был) игрой аристократической. В самом деле, в нем никогда не смог бы разобраться человек, не получивший столь блестящего образования и утонченного кастового воспитания, как принц Ронг и высшая знать Архипелага.

С небрежным прищуром Его Высочество вглядывался в перспективу бледно окрашенных секторов. Он переместил Нейтронную Звезду ближе к Двойному Алмазу, тем самым сделав очень удачный ход, блокирующий продвижение войск противника. Однако противник - придворный философ Чармиан - ответил не менее удачным ходом, заперев обоих Черных Рыцарей принца в углу. Его Высочество задумался. Предпринять немедленную атаку в центре или выждать с осторожно-нейтральными ходами девять с половиной минут, когда станет слабее диагональная линия Чармиана? Но тогда же усилится его позиция у верхней грани, а это опасно.

Размышляя над ходом, принц не отвлекался и от беседы с военным советником Триром, почтительно стоявшим поодаль.

- По уточненным данным, - говорил Трир, - армада Коргулла Разрушителя приближается к внешним кордам Архипелага.

- Вот как? - изогнутая бровь принца приподнялась. - И что за армада?

- Тяжелый крейсер "Призрак", два легких крейсера класса "Фортер", несущих по двадцать истребителей "Громовержец".

- И всё? - принц недоуменно-презрительно усмехнулся. - Это вы называете армадой?

- Вы недооцениваете "Призрака", Ваше Высочество, - возразил советник. - Под защитой его силовых полей "Фортеры" с "Громовержцами" сумеют нанести нам немалый урон. Кроме того, "Призрак" вооружен новейшими логгерами модели "Дест". Эти дест-логгеры свертывают пространство с небывалой эффективностью. "Призрак" способен разметать по Галактике половину нашего флота, прежде чем мы сможем преодолеть защиту хотя бы одного "Фортера" или сбить пару "Громовержцев".

Принц Ронг, Верховный Стиратель Памяти, поднялся во весь рост и смерил Трира взглядом.

- На уничтожение самого "Призрака" вы, как я понимаю, не надеетесь?

- Взломать его поле? Это малореально. Чтобы вызвать интерференцию, нам придется применить мезонные коннекторы не менее восьми, а лучше десяти боевых кораблей в строго определенных точках многогранника вокруг "Призрака". Коргулл это знает... И вы полагаете, он позволит нам сделать это?

- Вы пораженец, - Ронг повернулся к мерцающему кубу трика. - Угроза вашей крепости, Чармиан...

- Прошу прощения, Ваше Высочество, - сказал советник. - Я военный, и я реалист. Я не утверждаю, что мы беспомощны перед Коргуллом. Война есть война, но я не сделал бы высокой ставки на нашу победу.

- Тогда, - Ронг пожал плечами, - попросту заприте корды.

- Это крайняя мера... Блокада остановит Коргулла, но и мы окажемся запертыми здесь, отрезанными от периферии. Торговля, промышленность, сырьё для заводов, технологические...

- Заприте корды, - раздражённо повторил принц, - Не навсегда, на тридцать суток. За этот срок мы успеем достроить и вывести в космос "Пульсар". Вот достойный ответ "Призраку".

- Не успеем, Ваше Высочество. Инженеры верфи утверждают, что понадобится около восьмидесяти суток. Столь длительная блокада...

- Так что же! - перебил Ронг. - Пусть будет восемьдесят, столица не вымрет от голода. И потом, знаю я этих инженеров. Они всегда оставляют люфт на непредвиденные обстоятельства. Нужно постараться, чтобы таких обстоятельств не возникало, тогда мы уложимся в сорок суток. Вы свободны...

Трир низко поклонился и покинул зал дворца. Принц Ронг с улыбкой подмигнул придворному философу.

- Коргулл Разрушитель! - с иронией протянул он. - Ладно, Трир прав, глупо недооценивать врага... Но здесь-то мы в полной безопасности, а потом я лично приму командование "Пульсаром", догоню Коргулла где угодно и превращу его в звёздную пыль. Чармиан, у вас минута и тридцать семь секунд. Если вы не поспешите с ходом, правила игры в области нижних северных кластеров начнут работать против вас.

16.

"Призрак" шёл скрытно, без опознавательных импульсов, в сопровождении чёрных безмолвных "Фортеров". Коргулл неотлучно находился в притемнённой главной рубке, где яркими прямоугольниками выделялись экраны блайда и горели на пультах индикаторные огоньки.

В двух световых секундах от входа в корд скорость корабля резко упала.

- Корд заблокирован, - доложил генерал Дорман.

- Этого следовало ожидать, - спокойно сказал Коргулл. - Установлено, кто предал нас... Кто передал информацию Ронгу?

- Да, Ваше Сиятельство. Младший механик Бут.

- Я хочу поговорить с ним.

- Боюсь, это невозможно, - ответил Дорман с кривой усмешкой. - Медики приступили к нейрокоррекции.

- Поторопились... Впрочем, не так важно. Я прошу присутствующих высказаться о создавшемся положении.

Слово взял генерал Корн.

- Принц Ронг не может вечно сидеть взаперти, Ваше Сиятельство. Архипелаг Ронга и его столица Авадон слишком зависимы от взаимодействия с периферийными системами. Но и мы не можем пассивно ждать, пока он снимет блокаду. На верфи Авадона завершается строительство тяжёлого крейсера "Пульсар". На него-то Ронг и рассчитывает. Когда "Пульсар" выйдет в космос, - а это, по моим подсчётам, случится не позднее чем через пятьдесят суток мы лишимся нашего преимущества. "Пульсар" ни в чем не уступает "Призраку".

- Если бы только "Пульсар" против "Призрака", - подхватил генерал Дорман, - шансы были бы равными. Но "Пульсар" возглавит и прикроет флот Авадона, наш же флот - лишь два "Фортера"...

- Значит, - подвёл итог Коргулл, - необходимо найти способ напасть раньше, чем "Пульсар" вступит в строй. Если мы применим всю мощь силовых генераторов "Призрака", мы сможем прорвать блокаду?

- Видимо, да, - сказал полковник Уигли, выводя на экран ряды уравнений, - но ничего не выиграем. Это потребует такого гигантского расхода энергии, что в дальнейшем её не хватит ни для логгеров, ни для защитных полей. "Призрак" станет просто мишенью.

- Где же выход? - язвительно спросил Коргулл. - Насколько я знаю, выход всегда есть. Но если кто-то из вас предложит мне в качестве выхода убраться подобру-поздорову, я не стану рассматривать такую идею.

В тишине, нарушаемой лишь гудением и попискиванием аппаратуры и далёким низким рокотом двигателей, прозвучали слова инженер-полковника Уигли.

- Да, Коргулл. Выход есть.

Он назвал имя, а не титул, что обычно свидетельствовало о серьёзности предстоящего заявления.

- Какой же?

- Легенда Креона.

Расправляясь и вновь сокращаясь, механические сочленения Коргулла издали маслянистый звук, соответствующий разочарованному вздоху.

- О, легенда... Я не верю в легенды, Уигли.

- То, что мы привыкли именовать легендой Креона, существует, - твёрдо проговорил полковник.

- У вас есть доказательства? Хорошо, не трудитесь их представлять. Косвенные, конечно.

- Да, но...

- Повторяю, не трудитесь. Легенда Креона существует, пусть так. Не вижу, чем бы это могло нам помочь. Правительство Креона лояльно принцу Ронгу. Ведь вы не собираетесь объявить войну также и Креону? Если я начну завоёвывать каждую планету, которая...

- Нет, нет. - Уигли прервал Коргулла, это было против субординации, сказалось волнение. - Я понимаю, что периферийная война истощила бы наши ресурсы и отняла время, но она и не нужна нам. Дело в том, что необходимая информация принадлежит не правительству Креона, а главе оппозиции.

- Легальной оппозиции?

- Нет, это что-то вроде движения сопротивления, бунтовщики. Их главу зовут Сейбрс, в его руках - ключ к легенде Креона. Ситуация на планете неустойчива. Правительство опирается на излучатели Ронга, подавляющие волю толпы. Локальная операция, Коргулл. Если нам удастся захватить хотя бы один излучатель и правильно им воспользоваться, мы поставим Сейбрса у власти.

- А он из чувства признательности вручит нам ключ... Знаете, Уигли, в признательность властолюбивых авантюристов я верю ещё меньше, чем в легенды. Почему бы не похитить Сейбрса, доставить на "Призрак" и отдать нашим медикам?

У полковника отлегло от сердца - Коргулл уже обсуждал оперативные варианты.

- Ваше Сиятельство, в случае Сейбрса это не сработает. Он посвящённый джейд третьей ступени. Мы можем распылить его на молекулы, но он станет сотрудничать с нами лишь тогда, когда сам захочет. Годится только сделка.

- Сделка, отлично, - скептически отозвался Коргулл. - И какая? Допустим, с нашей помощью Сейбрс овладевает властью на Креоне. В его распоряжении - излучатели Ронга, полиция, армия и всё остальное. Мы становимся ненужными. Для него логичным было бы продолжить линию прежнего правительства и не идти на конфронтацию с Авадоном. Что Креон продаёт Ронгу, редкие металлы?

- В основном да.

- Зачем же прекращать столь выгодную торговлю?

- А он её и не прекратит, но торговать будет не с Ронгом, а с нами. Мы убедим его, что выиграем войну с Архипелагом. И долго убеждать не придётся, потому что он поймёт - с его легендой так и будет.

В разговор вмешался генерал Дорман.

- Я ничего не знаю об этом Сейбрсе, - признался он, - однако разумнее исходить из предпосылки, что он не дурак. Принц Ронг поддерживает нынешнее правительство, и это понятно - ему нужна стабильность на сырьевой базе. Но если произойдёт быстрый успешный переворот, не думаю, что Ронг из одних амбиций высадит на Креоне карательную экспедицию.

- Пока заблокированы корды, - вставил Уигли, - это и не в его силах.

Дорман кивнул.

- Ронг, вероятно, будет искать согласия с новым режимом на Креоне. И Сейбрс охотнее пойдет навстречу постоянному партнеру старого правительства, нежели нам. С его точки зрения, мы - партнёры сомнительные. А если мы после победы над Ронгом установим диктатуру столь свирепую, что свернём шею и Сейбрсу? Вот о чём он должен подумать в первую очередь.

- И предать нас, - сказал полковник. - А тогда...

- Речь не о предательстве, - прерывая его, проговорил Коргулл. - Либо он отдаст нам ключ - и это будет означать победу, либо нет - тогда Ронг успеет достроить "Пульсар". Мы должны найти доводы, безусловно убедительные для Сейбрса.

Генерал Корн развернулся на вращающемся кресле.

- Логгеры "Призрака", - заметил он, - могут превратить в пустыню треть поверхности Креона. Чем не довод?

- Для джейда - не довод, - возразил Уигли. - И потом, сжечь Креон значит с большой вероятностью сжечь и легенду. О громадных энергетических потерях я не говорю...

- Мы не можем, - произнёс генерал Дорман с досадой, - одержать победу над Ронгом без помощи Сейбрса... А он не сможет захватить власть без нас. Мы нуждаемся друг в друге, но мы в тупике, потому что недостижимо взаимное доверие. До переворота он не отдаст нам ничего, после - что помешает ему изгнать нас с пустыми руками и тем гарантированно заслужить милости Авадона?

- Изгнать? - буркнул генерал Корн. - Это не так-то легко.

- Легче, чем кажется, - отрезал Дорман. - Команда "Призрака" вместе с офицерами - две тысячи человек, на "Фортерах" - по восемьсот. Мы не в состоянии высадить сколько-нибудь значительные силы для ведения боевых действий на поверхности планеты. Удар логгеров - эффектная, но довольно бессмысленная акция. Столица Креона защищена и не пострадает, остальное мало обеспокоит Сейбрса или любого другого на его месте. Да, мы превосходно вооружены, но... Как справедливо отметил Его Сиятельство, периферийная война погубит нас. Если мы её и выиграем, это станет нашей последней и вдобавок временной победой - до появления "Пульсара" на орбите Креона. Да и много ли толку в такой победе? Джейда не заставишь поступать вопреки его желаниям.

Звуковой сигнал возвестил о том, что скорость "Призрака" относительно входа в корд теперь колеблется в пределах условного нуля. Коргулл распорядился дать изображение на экран стеллариума.

Свет холодных голубых звёзд за стеклом ужалил глаза людей. Но они смотрели не на звёзды, а в центр экрана, - туда, где звёзд не было. Там, в зоне темпорального искажения, пространство поглощалось воронкой корда. Она была не чернее окружающей черноты, и отличить её можно было лишь по отсутствию звёзд.

Дорман погрозил экрану кулаком.

- Ронг, Стиратель Памяти! Ты слышишь меня, злостный книгочей?!

Офицеры невольно заулыбались. Все знали, что означает на Авадоне слово "книгочей" применительно к аристократии - смертельное, несмываемое оскорбление. Элита получала образование (и дальше, в течение жизни - все, что потребуется, в области науки, технологии, искусства) путём электрохимической записи на нейронах, непосредственной передачи базовых знаний в мозг. Для этого применялись невероятно сложные, очень дорогие машины, доступные избранным. Те, кто попроще и победнее, довольствовались компьютерным обучением, низы общества читали книги. Назвать Ронга книгочеем было всё равно, что сравнить его с мусорщиком, только ещё хуже. В силу этических традиций высших каст Авадона могло быть прощено многое, но не оскорбление "книгочей".

Коргулл обратился к лейтенанту Келли, прелестной брюнетке в обтягивающей синей форме.

- Лейтенант, рассчитайте курс на Креон. А вы, Дорман, подготовьте задание для группы сканирования. Найти на Креоне Сейбрса, установить с ним связь и устроить нам встречу.

- Вы знаете, чем зацепить джейда?! - восхищенно воскликнул Уигли.

- Да, знаю, - сказал Коргулл.

17.

Станнер Коргулла мчался над зеркальной равниной. В незапамятные времена, когда на Креоне велись атомные войны, над городом в экваториальной области взорвалась сверхмощная бомба, и сейчас тут простиралась оплавленная кремниевая пустыня. Темное зеркало, молчаливым упреком обращенное к небесам, не отражало ничего, кроме станнера и нескольких неподвижных облаков.

"Призрак" ждал на высокой орбите, его присутствие оставалось незамеченным. Боевым флотом Креон не обладал, а обмануть примитивную аппаратуру давно устаревших станций орбитального патруля не представляло трудности.

На идеально ровной линии горизонта возникла исчезающе малая точка. Коргулл усилил разрешение оптического преобразователя и вскоре разглядел приземистый колесный вездеход, несущийся навстречу станнеру. Скорости двух машин были настолько велики, что они сближались подобно стрелам, выпущенным из арбалетов дикарей с девственных планет Галактики. С уменьшением расстояния и Коргулл, и его визави замедляли ход. Машины замерли, едва не соприкоснувшись.

Из вездехода легко выпрыгнул низкорослый, большеголовый, лысеющий человек, которого никак нельзя было назвать молодым. Он облокотился о распахнутую дверцу и выжидательно посмотрел на станнер. Коргулл сделал машину прозрачной, а затем лепестки кабины с шелестом раскрылись.

- Полагаю, - проскрипел Коргулл, тяжело ступая на стекловидную поверхность пустыни, - передо мной мастер Сейбрс...

Глава заговорщиков поклонился.

- К услугам Вашего Сиятельства. Вы просили о встрече...

- Да, мастер Сейбрс, и сразу перейду к делу. У вас есть нечто, называемое легендой Креона. Мы готовы заплатить хорошую цену.

- Вот оно что! - Сейрбс прищурился. - И какова же ваша цена?

- Власть. Переворот на Креоне.

Сейрбс помолчал.

- Цена и впрямь высока, - признал он, - и сделка непременно состоялась бы, но...

- Но?

- Уверен, вы провели кропотливый анализ всех существующих "но", Ваше Сиятельство.

- Разумеется. Поэтому начнем с первого - с практической выполнимости задачи.

- У нас есть оружие, разработаны планы...Мы могли бы атаковать правительственную резиденцию хоть сегодня, но всё упирается в ненавистные излучатели. Они сеют апатию и депрессию в наших рядах. На джейдов, конечно, это не действует, но нас едва с десяток. Прочие же... - Сейбрс безнадёжно махнул рукой. - Мы даже не знаем, где расположены эти штуки. Служба безопасности надёжно их упрятала.

- Зато мы знаем, - заявил Коргулл.

- Вы?! - Сейбрс чуть не подскочил.

- Да, мы нащупали их с орбиты. Силами небольшого отряда мы можем захватить один излучатель, этого будет достаточно. Наши инженеры поменяют частоту и увеличат мощность. Апатия сменится воодушевлением, мастер Сейбрс. Что до правительственных войск, они ведь применяют индивидуальную экранировку? Они и не поймут, что происходит.

Отблеск палящего солнца Креона промелькнул в глазах джейда, уставившегося на Коргулла, и тут же Сейбрс опустил взгляд.

- Но вам нужны гарантии, - пробурчал он. - Понимаю. И опасаюсь, что любых моих гарантий не хватит. Обстановка такова, что объективно мне не с руки ссориться с Ронгом. Это ясно и вам, и мне.

- Ронг с вашей помощью будет разбит, - заверил Коргулл.

- Да, но вы сейчас думаете о том, не обману ли я вас. После переворота я могу предпочесть Его Высочество, а до переворота я не отдам легенду, зачем вам тогда возиться со мной?

- Вы меня не обманете.

- Что?! - Сейбрс был потрясён. - Вы доверяете мне?!

- Нисколько. Просто я придумал надёжную форму гарантии.

Душевное равновесие вернулось к джейду. Всякий намек на возможное в Кригсвельте доверие к кому бы то ни было вышибал его из колеи, ибо расшатывал основы и ставил под угрозу незыблемую картину мироздания.

- Какая же это гарантия, Ваше Сиятельство?

- Мы распространим в столице Креона листовки с текстом вашего воззвания и карикатурой, где принц Ронг будет изображен с книгой в руках. Каждую листовку вы подпишете лично, это мы снимем на пленку Д-главера. Вам ведь известно, что запись на Д-главере невозможно подделать?

Глубокий вздох вырвался из груди Сейбрса.

- О... Оскорбление крови! Сжечь мосты - и с вами до конца ...

- Власть - стоящий приз, не так ли?

18.

Их было четверо в слайдере, летящем звёздной ночью высоко над снежными вершинами горных цепей Креона. Коргулл, Сейбрс, очаровательная брюнетка лейтенант Келли и гориллоподобный гигант по имени Дарт (двое последних любимцы Коргулла, его верная свита). В проведенной двое суток назад операции Келли командовала десантной группой, высаженной с "Призрака" для захвата излучателя, а вооруженный до зубов Дарт был её главной боевой силой.

Переворот начался и закончился в первый день нового, 5380 года по традиционному летосчислению планеты Креон. Штурмовики Коргулла повергли охрану излучателя в панику, и сопротивление было сломлено за несколько минут, несмотря на численное превосходство противника. Сложнее оказалось проникнуть к пульту управления. Его предусмотрительно установили в живой башне - куэйде, этом своеобразном древесном исполине, завезенном с дикой планеты Хомбург. Никто из отряда лейтенанта Келли до того не имел дела с куэйдами, и попытка срезать активные ветви и рассечь ствол лучом бэнгера завершилась плачевно. Куэйд скопировал направленный на него луч и ударил в ответ. Также впустую пытались набросить на куэйд жидкую сеть, застывающую на воздухе. Живая башня снова отреагировала симметрично и опутала сетями пятерых десантников. Куэйд вел себя так, словно обладал разумом, хотя на самом деле был не более разумен, чем зеркало, которому все равно, что отражать. В запале кто-то предложил разворотить ствол выстрелом из атомного бластера, но Келли вовремя вмешалась - стояла задача не испепелить куэйд, а пробраться внутрь. И она нашла способ, сообразив, что реакции живой башни в значительной мере эмоциональны. Способ этот был крайне необычен для Кригсвельта, где привыкли решать проблемы силой оружия, а если не получается - удваивать, утраивать силу. Келли решила воздействовать на куэйд положительными эмоциями. Другими словами, она уговорила строптивое растение пропустить отряд...

Приданный десанту специалист из команды инженер-полковника Уигли быстро разобрался в непривычной аппаратуре - принцип подобных устройств везде один и тот же. В эфир улетел кодированный сигнал для Сейбрса...

Vae victis, горе побеждённым! В разгромленном, задымлённом Серебряном зале правительственной резиденции бледный, но исполненный трагического достоинства диктатор Креона вручил Сейбрсу символы верховной власти платиновый трезубец и древний свиток с текстами первых законов планеты. Над объятой пламенем пожаров столицей носились тени смерти и пьяного разгула. Непрерывно вспыхивали уличные бои, Сейбрсу было некогда наслаждаться триумфом. Он работал как одержимый, помня о том, что куда труднее сохранить власть, нежели её завоевать. В течение двух безумных суток он не выкроил и минуты, чтобы связаться с Коргуллом, и лишь когда убедился, что его клика прочно удерживает ключевые позиции, поспешил вызвать "Призрак".

И настала ночь, полная великих обещаний для Коргулла.

Слайдер накренился, по рискованной спирали спланировал вниз, в ущелье между чёрными отрогами, и влетел в горловину пещеры столь огромной, что в ней мог бы свободно маневрировать истребитель типа "Громовержец". Потоки ярчайшего света, изливаемые прожекторами слайдера, иссякали во мраке, и толку от них было мало. Как летучая мышь, слайдер вслепую скользил по воздуху, хранимый от столкновения с гигантскими сталагмитами чувствительной автоматикой.

Своды пещеры понижались, в дальних пределах она сужалась и становилась извилистым тоннелем, уходившим всё круче под скальные массивы. Здесь лучи прожекторов упирались в гранит, поблескивающий вкраплениями слюды. Вскоре тоннель стал таким узким, что слайдер едва не задевал выступы камня теперь он летел совсем медленно.

Стены тоннеля разошлись, образуя вторую пещеру глубоко под горами Креона. Она была сверху донизу перегорожена металлической плитой, перед которой слайдер и опустился на неровный гранит.

- Не забудьте фонари, - сказала Келли.

- Не нужно, - приглушенным голосом проговорил Сейбрс. - Они нам не понадобятся.

- Здесь не понадобятся, а там, за стеной?

- Тем более нет.

Бывший заговорщик, а ныне властитель Креона первым сошел по выдвижному трапу. Остальные стояли у люка, наблюдая за ним. Белый до синевы круг прожекторного света рисовал резко контрастную тень Сейбрса на изъеденном коррозией металле вертикальной плиты. Джейд подошёл к ней вплотную, выполнил какие-то сложные пассы.

Послышался тихий звук, будто где-то далеко разбилось тонкое стекло. Оранжевая линия зигзагом пересекла металлическую стену сверху донизу, разделила её на две неравные части, и те не втянулись в толщу гранита, а попросту исчезли. Прозрачный голубой свет хлынул в пещеру из открывшегося колоссального зала.

В центре на возвышении покоилось огромное яйцо, словно отлитое из хрусталя, и нём застыл корабль.

Этот корабль не был похож ни на какой из созданных инженерами Кригсвельта. Как удивительная птица с распростёртыми лазоревыми крыльями, он и бездвижный, замороженный в хрустальном яйце, хранил стремительность неудержимого полёта. Он был красив, он был ошеломляюще прекрасен, функциональное совершенство сливалось в нём с чудом произведения искусства.

Четверо вошли в зал и остановились, каждый во власти собственных ощущений. Коргулл не видел красоты, он видел только технологическую целесообразность...

/Но красоту видел Андрей Карелин. Плавное изящество гармоничных линий корабля заворожило его /.

Келли, обычно больше лейтенант, чем женщина, на минуту забыла обо всём, глубины хрустального яйца притягивали её взгляд. Трудно сказать, что чувствовал грубый, немногословный монстр Дарт, а вот Сейбрсу было жаль расставаться с кораблём.

- Тысячелетиями предания об этом корабле жили в Галактике, - заговорил он, и голос его дрогнул, - и чаще всего они были связаны с Креоном. Мой прадед поверил в легенду и посвятил поискам тридцать лет. Как видите, он нашёл корабль. Он даже отважился выйти на нём в космос... А потом привёл назад. Им очень легко управлять.

- А вы? - с любопытством спросила Келли. - Вы тоже летали на нём?

- Один раз, во время конфликта с системой Тейл. Мне нужно было пройти по заблокированному корду, и я прошёл. Этот корабль делает с пространством всё, что угодно. Не спрашивайте меня, как это происходит, какая энергия движет им, я не знаю. Предполагаю, что он способен раскладывать себя на всепроникающие элементы, каждый из которых обладает полной информацией о целом. Но это просто догадка.

- Допустим, - произнёс Коргулл, смотревший на легенду Креона исключительно с военной точки зрения, - этот корабль пройдёт через корд и проведет "Призрака" и "Фортеры". Но не слишком ли велика их масса? И не случится ли так, что...

- Корабль может увлечь за собой объекты в миллионы раз массивнее "Призрака", - перебил Сейбрс, - и ровным счетом ничего с ними не случится. Если бы у меня был военный флот, я покорил бы всю Галактику! Но что я мог предпринять с одним кораблём? Сам по себе он хорош для путешествий, а не для войны.

Андрей Карелин вспомнил о Гулливере, утащившем весь флот державы, воевавшей с Лилипутией. Он преодолел сопротивление сознания Коргулла и задал вопрос:

- Но вы могли увести вражеский флот?

- О, нет. Корабль способен взаимодействовать лишь с настроенными на него объектами... Я вам всё покажу.

Коргулл, несколько удивлённый вырвавшимся вопросом, которого он не формулировал, продолжил сугубо практическую тему.

- Как он стартует отсюда? Тоннель для него тесноват.

- Сквозь горы... Но не спрашивайте, как!

- А откуда он вообще взялся? - вклинилась Келли, её разбирало женское любопытство. - Что он такое?

- Никто не знает, - ответил Сейбрс почему-то с виноватой интонацией, будто провалил экзамен. - Дед предполагал, что корабль построен существами, обитающими за Кругом Вечности.

- Круг Вечности?! - воскликнула Келли. - Это невозможно! Ничто не может проникнуть через границы Круга Вечности, никогда!

Сейбрс равнодушно покачал головой.

- Так думал мой дед... Вероятно, без оснований. Так или иначе, корабль здесь. Мне горестно с ним расставаться, но... Мой секрет постепенно переставал быть секретом. Вы же узнали.

- На уровне слухов, - уточнила Келли.

- Довольно и слухов, если речь идёт о такой редкостной драгоценности, как легенда Креона. Знал мой дед, участники его экспедиции, мой отец, его и мои приближённые... Большинство были джейдами, но не все. Рано или поздно меня спросили бы о корабле. Если этого не случилось до сих пор, так потому, что в легенду попросту не верили.

- И я не верил, - сказал Коргулл. - Но я рискнул.

- В том и заключается разница, - невозмутимо заметил Сейбрс. Рискнули и выиграли. А другие проигрывают из-за того только, что не решаются действовать вопреки собственному неверию.

19.

Вторжение боевого соединения Коргулла застало принца Ронга врасплох. Отрезанный от мира, принц ничего не знал о событиях на Креоне, но если бы и знал, едва ли успел бы противопоставить что-то стремительным эскападам противника. Теперь ему оставалось одно - принять навязанный бой в наименее выгодных для него условиях.

Коргулл командовал сражением с капитанского мостика "Призрака", Ронг находился на борту флагманского корабля "Убийца Звёзд". В первые же минуты ударом логгера с высокой орбиты Авадона была уничтожена верфь, где строился "Пульсар". Конечно, Коргулл лишал себя возможности в дальнейшем тем или иным способом захватить "Пульсар", но он предпочёл разрушить его. Точных сведений о степени готовности "Пульсара" не было, и это беспокоило Коргулла - в отчаянии Ронг мог поднять и недостроенный корабль.

Логгер, свёртыватель пространства, нарушал межатомные связи в материальных объектах - внешне это походило на взрыв водородной бомбы и сопровождалось аналогичными термическими эффектами, но основывалось на совершенно иных принципах. Четыре боевых корабля Ронга были разнесены залпами логгеров вслед за гибелью "Пульсара", а истребители с "Фортеров", юркие до неуловимости, подбили аннигиляционными ракетами ещё два. Флот принца терпел поражение, несмотря на тактический успех - удалось взломать поле, защищающее "Фортер-2" и нанести лёгкому крейсеру значительные повреждения. Но дальше того дело не пошло. Коргулл быстро восстановил поле, и "Фортер" уцелел, хотя и нуждался в ремонте.

Корабль, приведший Коргулла к Авадону (и получивший официальное название "Легенда") покачивался в гравитационной колыбели самого большого ангара "Призрака". Он не принимал участия в бою, и не потому, что был безоружен (вооружение можно установить). Коргулл слишком дорожил им.

В белых аннигиляционных вспышках исчезли ещё четыре корабля принца, и среди них боевая платформа, оснащённая новейшим координатором мезонных коннекторов поля, с которой Ронг связывал особые ожидания. Положение принца, до того критическое, теперь стало безнадёжным.

На капитанском мостике "Призрака" стереоэкран высветил изображение алмазного креста Авадона.

- "Призрак", здесь "Убийца Звёзд", - прогремел железный голос в полумраке. - Его Высочество хочет говорить с Коргуллом Разрушителем.

Коргулл дал знак лейтенанту Келли, и та открыла линию. Алмазный крест на экране погас, и Коргулл увидел принца Ронга - в парадной форме, с военной эмблемой на рукаве. Принц Ронг также увидел врага на своём экране.

- Ронг, Верховный Стиратель Памяти, приветствует Коргулла Разрушителя, - церемонно произнёс он.

- О чём ты хочешь говорить со мной, Ронг? Ты разбит. Через несколько минут мои "Фортеры" причалят к Станции корд-контроля. - Коргулл указал куда-то в пространство, где в космической черноте угадывалась исполинская конструкция. - Я получу власть над всеми кордами, а значит, над Архипелагом.

- Коргулл, я вызываю тебя на поединок.

Это был сильный ход. Коргулл не имел ни малейшей практической причины соглашаться на личный поединок с Ронгом. Такие поединки иногда решали исход затяжных боёв, а сейчас преимущество целиком принадлежало Коргуллу. Но отказаться - значило покрыть себя позором, превратиться из увенчанного славой победителя в грязного галактического авантюриста, беспринципного захватчика, немногим лучше мародёра.

И всё-таки не эта угроза сыграла главную роль, а другое - Коргулл ХОТЕЛ один на один сразиться с Ронгом и победить. Без этого его торжество не будет полным.

- Согласен, - коротко бросил он.

Слово послужило сигналом к немедленному прекращению космической битвы. На кораблях Коргулла, как и на кораблях Ронга все от механиков до высших офицеров знали: теперь никто не смеет атаковать вражеский флот и даже сближаться на опасную дистанцию. Истребители возвращались на "Фортеры", блайды отключали активные режимы боевых систем, пилоты разводили корабли осмотрительными маневрами, избегая резких ускорений и торможений, могущих быть принятыми за провокационный выпад.

- Назначай условия, Ронг, - потребовал Коргулл.

По правилам, если принц вызвал Коргулла на поединок, диктовать условия должен был именно Коргулл, но он предпочёл уступить это право слабейшей стороне. Тут было больше высокомерия, чем великодушия - принц понимал это, но спорить не стал.

- Мы сойдёмся на ринге Солы, шестой луны Авадона, - ответил он. - Ты киборг, а я человек, и я выйду в силовом скафандре.

- Разумеется, - снисходительно обронил Коргулл, - шансы должны быть равными.

- Поединок будет транслироваться всеми визионными станциями Архипелага, - продолжал принц. - В случае моей победы твои корабли покинут Архипелаг навсегда. Если победишь ты... Что ж, значит, ты победишь.

- Условия приняты.

20.

Маленькая луна Сола, по сути, просто голый каменный шар, если чем-то и была примечательна, так только рингом, где проводились ежегодные спортивные состязания. Ринг Солы представлял собой обширную ровную площадку в окружении трибун для избранной публики. Чтобы компенсировать ничтожное притяжение спутника, под площадкой были установлены гравитаторы. Они же удерживали над рингом атмосферный купол, без них пригодный для дыхания воздух рассеялся бы в космосе.

Никаких зрителей, конечно, на трибунах не было, но когда слайдер Коргулла опустился неподалёку от ринга, вокруг уже сновали автоматические станнеры, оснащённые визионными камерами. Миллионы жителей Архипелага ждали у стереоэкранов.

Коргулл вышел на ринг. Он стоял так, что прямо напротив него касалось близкого горизонта огромное пылающее солнце Авадона. Тень каждого возвышения, каждого ярко освещённого каменного уступа резко вырисовывалась пятном абсолютной черноты.

Настраиваясь на бой, Коргулл пропускал по нервным волокнам живых и синтетических мышц слабые электрические разряды, рассчитывал экономные режимы сервомоторов, выдвигал, убирал и снова выдвигал устройства, связанные с наблюдением, реагированием, вооружением. Впрочем, беспокоиться об оружии ему не приходилось - он сам был оружием.

Адмиральский катер принца Ронга, сияющий рельефной эмблемой с алмазным крестом, прочертил над площадкой прямую инверсионную линию и совершил щегольскую рискованную посадку рядом со слайдером. Через минуту на ринге появился принц.

Его силовой скафандр выглядел бы устрашающе для любого, кроме Коргулла. Громадная машина, удесятеряющая мышечные усилия управляющего ей человека, развернула к чёрному небу многочисленные манипуляторы, оканчивающиеся лазерными резаками, встроенными бэнгерами, форсунками кислотных резервуаров, трёхпалыми клешнями. На правом плече светился алмазный крест в золотом круге, лица противника Коргулла не было видно за непроницаемым зеркальным забралом шлема. Человек внутри скафандра временно становился более киборгом, чем сам Коргулл - позолоченные иглы-электроды впились в рефлекторные центры принца Ронга, проникли в его мозг, и многорукая машина стала его продолжением. Говорить, что Ронг управляет силовым скафандром, можно было в том лишь смысле, в каком говорят, что сознание управляет телом. Принцу не требовалось нажимать кнопки и двигать рычаги.

Визионные станнеры зависли над атмосферным куполом. Особого сигнала к началу боя не предусматривалось, было согласовано время. Красные цифры менялись в информационной строке оптического преобразователя Коргулла, абсолютно синхронно с зелеными цифрами на микроэкране в скафандре Ронга.

00.00.05

00.00.04

00.00.03

00.00.02

00.00.01

00.00.00

Сервомоторы боевой машины принца протяжно взвыли, все манипуляторы угрожающе вытянулись в сторону противника. Сгусток обжигающей плазмы сорвался с антенны, пронёсся вплотную к голове мгновенно отклонившегося Коргулла и с грохотом взорвался на трибуне. Коргулл ответил залпом четырёх бэнгеров из предплечий и коленных суставов, один из манипуляторов Ронга сгорел как бумажный. Рубиновый лазерный луч, которым контратаковал принц, задел Коргулла, разорвал трубки пластиковых сосудов, и на ринг пролилась алая искусственная кровь. Почти в то же мгновение второй залп бэнгеров вырвал вооружённое лазером щупальце скафандра, отбросил к подножию трибун. Там оно извивалось, умирая в агонии механических рефлексов, пока не взорвалось. Взрыв на долю секунды ослепил Ронга, Коргулл воспользовался этим, чтобы подобраться поближе. Его левая рука выбросила телескопическую штангу, на конце которой бешено вращался усыпанный кристаллами тесселита режущий диск. Наотмашь Коргулл ударил по броне скафандра, и тесселитовая пила с визгом и снопами фиолетовых искр глубоко вгрызлась в металл, считающийся сверхпрочным, почти неразрушимым. Одновременно правой рукой Коргулл перехватил манипулятор, метнувшийся к его лицу, и сломал его, как сухую ветку.

Очевидно, тесселитовый диск повредил важные коммуникации в скафандре движения машины принца стали неуверенными, реакция ухудшилась. Мощными ударами в грудь и голову принцу удалось повергнуть Коргулла наземь, но завершающего удара он нанести не смог, что-то разладилось в механизме. Коргулл откатился на метр, и там, где он лежал только что, камень задымился под струями концентрированной кислоты, под высоким давлением хлестнувшими из резервуаров скафандра Ронга.

В ярости Коргулл вскочил на ноги и вогнал тесселитовую пилу в оболочку кислотного резервуара. Оболочка лопнула, кислота растекалась внутри скафандра принца, пожирая чувствительные электронные нервы. Полупарализованный монстр выпалил из бэнгера, но уже неприцельно, и камень закипел далеко от Коргулла.

Сильным толчком Коргулл опрокинул врага на спину. Повернув правую ладонь вверх, он вылил на неё расплавленный дестабилизирующим полем холодный металл, более тяжёлый, чем ртуть, сразу застывший тускло блестящей продолговатой булавой. Всей массой этого орудия он ударил в зеркальный пластик шлема Ронга и разнёс его вдребезги. Вместо сложившейся телескопической штанги из левой руки выполз длинный острый стилет и упёрся в артерию на горле принца.

- Ты проиграл, Ронг, - торжествующе прохрипел Коргулл.

Ненависть в глазах властителя Авадона постепенно гасла, уступая место смирению. Да, он проиграл. И надо уметь проигрывать с достоинством.

- Ты победил, Коргулл, - со стоном выдохнул он.

Стилет с лязгом вернулся под захлопнувшуюся створку. Весь залитый кровью, Коргулл выпрямился. Первобытная радость победы играла в нём. Он хотел военной музыки, ему виделась триумфальная арка на главной площади Авадона.

С неимоверным трудом координируя работу немногих уцелевших механизмов, принц поднялся. К нему бежали офицеры с адмиральского катера, а из слайдера выбрались лейтенант Келли, Дарт, генералы Дорман и Корн в сопровождении инженер-полковника Уигли. Осмотрев Коргулла, полковник заявил, что повреждения будут устранены на "Призраке" за пару часов.

Принц Ронг неожиданно рассмеялся.

- Ты победил, но у меня ещё остается столица, - сказал он. - Ты владеешь кордами и Архипелагом, но у тебя слишком мало людей, чтобы высадиться и захватить Авадон. У меня больше нет власти, но у меня есть моя планета.

- Посмотрим, надолго ли, - процедил Коргулл в ответ.

Опираясь на могучее плечо Дарта, он заковылял к слайдеру.

21.

Коргулл восстанавливался. Он не нуждался в лечении (в человеческом смысле слова), но реабилитирующие процедуры были необходимы. В медицинском центре "Призрака" он полулежал в изготовленном специально для него кресле, и укрепляющие составы вводились в его тело через иглы, присоединённые к трубкам капельниц. Эти составы не только улучшали состояние живых тканей, но и сращивали живое с синтетическим там, где связи были нарушены. Рядом работала установка дистанционной стимуляции мышц и нервных узлов. Три медицинских техника за пультами снимали показания датчиков, тихо переговариваясь на языке терминов, регулируя аппаратуру для достижения оптимального воздействия.

На визионном экране мелькали без звука кадры старого фильма о мифологическом герое Кригсвельта, завоевателе Уорте. Генерал Дорман стоял подле Коргулла, вполглаза поглядывая на экран.

- Это не победа, - сказал Коргулл с отвращением. - Это половина победы. Я не хочу править Архипелагом с борта "Призрака", я хочу править с Авадона. Я хочу выслать Ронга на Хомбург, начальником биологической станции. Пусть выращивает куэйды.

- Но как? - сокрушённо откликнулся генерал. - Это не в наших силах. Хорошо ещё, что мы уничтожили "Пульсар". Ронг мог бы достроить его.

- Если бы он попытался это сделать, "Фортер" с орбиты напомнил бы ему о существующем положении... Мне скорее жаль "Пульсар", но его нет, забудем о нём. Цель - Авадон.

- Недостижимая цель, - пробурчал Дорман.

- Да? А я думаю иначе. Какая армия вам нужна? Полмиллиона, миллион солдат? Они рядом, в двух световых годах отсюда.

Приподняв брови, генерал посмотрел на Коргулла.

- Где же?

- На Хэйтросе.

- О... Вы имеете в виду аборигенов Хэйтроса, Ваше Сиятельство? Но это дикари! Научить их дисциплине, обращению с современным оружием, создать из них боеспособную армию... Реально ли это?

- Реально. Всякое разумное существо поддаётся обучению. Через сто суток после захвата Хэйтроса у нас будет самая боеспособная армия в Галактике для планетарных операций. Оружие мы закажем на заводах Креона, там же конфискуем с помощью Сейбрса транспортные корабли для переброски солдат к Авадону.

Генерал как будто хотел что-то сказать, но колебался. Наконец он осторожно начал:

- Ваше Сиятельство, дикари Хэйтроса отличаются исключительным свободолюбием и силой духа. Они будут сопротивляться.

- Копьями и арбалетами? Несколько демонстрационных акций устрашения выбьют из них свободолюбие. А сила духа - это мне нравится. Мы развернём её в угодную нам сторону.

- Я опасаюсь, - продолжал Дорман уже твёрдо, - не их сопротивления на Хэйтросе, хотя и тут они способны доставить нам неприятности... Не всё решается техническим превосходством... Я опасаюсь бунта впоследствии, когда мы вооружим их.

- Работа для наших психологов, - произнёс Коргулл. - Пусть изучат дикарей хорошенько, подберут для них убедительные мотивации, и новобранцы станут служить не за страх, а за совесть. Но вас-то я убедил?

Дорман чуть улыбнулся.

- Ваше преимущество в том, что вам никто не смеет перечить.

- Рад, что вы это помните, Дорман. Отдайте приказ рассчитать курс на Хэйтрос... Я присоединюсь к вам позже.

Генерал поклонился и вышел. Некоторое время спустя Коргулл с удовлетворением ощутил отдалённую вибрацию, это запускали турбины охлаждения внешних контуров двигателей. "Призрак" готовился к рейду.

22.

Самому разобиженному на весь мир воображению нелегко было бы измыслить планету более мрачную и безрадостную, чем Хэйтрос. Расположенная не так далеко от основных корд-коммуникаций Кригсвельта, она всё же считалась безнадёжным захолустьем, и справедливо. Климат Хэйтроса, обращавшегося по сильно вытянутому эллипсу вокруг угасающей красной звезды, не знал золотой середины: то слишком жарко, то слишком холодно. Атмосферу сотрясали многодневные бури, жесткая солнечная радиация породила в джунглях и на равнинах чудовищную флору и фауну. Под вечно затянутым тучами небом царила красноватая полутьма, плодородных земель почти не было, полезных ископаемых тоже. Неудивительно, что охотников объявить Хэйтрос зоной своего влияния до сих пор не находилось. К системе злополучной планеты даже не вёл ни один корд, тратить энергию на его прокладку никто не стал. И если какая-то экспедиция с какими бы то ни было целями намеревалась посетить Хэйтрос, последний отрезок пути ей приходилось тащиться на пространственных двигателях, сжигая дорогой фойл и своё время.

Теперь сюда направлялся "Призрак", и Айсман, ведомый мечом Единорога, опередил Коргулла, хотя раньше постоянно был рядом с ним, невидимый, но видящий все. О каждом шаге Коргулла Разрушителя

/того, кто СТАЛ Коргуллом Разрушителем/

он сообщал Агирре, который мало что комментировал, в основном из-за краткости контактов. Айсман и Агирре не могли разговаривать долго, трансцендентная связь бесконечно растягивала время одного и сжимала в ничто время другого, и это выматывало обоих. Но Агирре узнавал о событиях, Айсман же без дополнительных инструкций знал, как поступать, когда потребуется его вмешательство.

Сейчас оно явно требовалось. Айсман не должен был допустить слишком лёгкой победы Коргулла над аборигенами Хэйтроса. Психология Коргулла окончательно прояснилась после того, как он согласился на поединок с Ронгом, казалось бы, ненужный с точки зрения тактики. Айсман понял, что Коргуллу скучно выигрывать легко, две-три легких победы - и он вообще утратит интерес к войне. Обострённых, обнажённых эмоций торжества и триумфа тогда тоже не будет. А ведь именно на них строилось новое искушение ТОГО, КТО СТАЛ КОРГУЛЛОМ... Решение труднейших задач, борьба, власть, за победой другая победа, и так без конца.

Айсман не забыл и о ПРИЧИНЕНИИ ВРЕДА ТОМУ, КТО СТАЛ КОРГУЛЛОМ. Он исходил из единства, слитности сознаний Андрея Карелина и Коргулла Разрушителя. А что может причинить Коргуллу наибольший ментальный ущерб, отнять у него смысл и радость существования? Лёгкие победы.

Напротив, если Айсман сумеет организовать достойный отпор, в какой восхитительный эмоциональный вихрь будет вовлечён тот, кто стал Коргуллом!

Об угрозе, что Коргулла могут попросту уничтожить в схватке, Айсман не думал. Во-первых, это маловероятно. А во-вторых, если твоё искушение война, то реальная опасность - его неотъемлемая часть.

Оказавшись на Хэйтросе задолго до прибытия "Призрака", Айсман потратил несколько дней на предварительные рекогносцировки, в чём опирался на магию Меча Единорога. И когда в угрюмых багровых сумерках под прячущимся за облаками умирающим солнцем он отправился в деревню Арктад, он уже представлял многое из того, что его ждёт.

23.

Липкая комковатая грязь, неизменная из-за вечных дождей, заставляла Айсмана высоко поднимать ноги. Пока он пробирался к хижине вождя, жители деревни преспокойно занимались своими делами, не обращая на безоружного пришельца ни малейшего внимания. Женщины лепили глиняную посуду, мужчины вязали плоты на берегу реки, перепачканные дети возились в грязи с мелкими животными, напоминающими кошек.

Вход в жилище вождя был украшен рогатыми черепами каких-то зубастых зверей и завешен циновкой с геометрическим орнаментом. Айсман отодвинул её и переступил порог.

На земляном полу хижины весело потрескивал костёр, обложенный круглыми валунами. Над этим своеобразным очагом клокотало в уродливых посудинах, кое-как подвешенных к наклонным кольям, некое варево, источавшее тошнотворный запах. Вокруг костра сидели пять нагих девушек. Они не отличались особой красотой и грацией, но для первобытного поселения выглядели неплохо, а одна из них даже кокетливо улыбнулась вошедшему.

Сам вождь возлежал в плетёном из лиан гамаке. Увидев Айсмана, он молча встал, подал девушкам знак убираться прочь. Они послушно выбежали из хижины.

Пришелец и вождь стояли друг против друга, наверное, с минуту. Дуэль испытующих взглядов закончилась вничью, хотя вождю, мускулистому старику почти двухметрового роста в живописных одеждах, на мгновение стало не по себе под проницательным взором непрошеного гостя. Единственный глаз Айсмана прощупывал, зондировал старика, подобно радару.

- Мир тебе, чужеземец, - вождь заговорил первым. - Я Арк, старейшина Арктада и окрестных селений, выбранный людьми Тоа. Приглашаю тебя разделить со мной еду.

Айсман покосился на подозрительное варево. Как бы отказаться подипломатичнее, не оскорбив Арка? Лучше всего пока обойти этот вопрос и представиться.

- Зови меня... - он замялся и решительно продолжил. - Зови меня Айсман.

- Вождь Айсман?

- Ладно, пусть будет вождь Айсман. Я пришёл, чтобы защитить тебя и твоих людей.

- Защитить от гвортов?

- Кто такие гворты?

- Гнусные твари, прячутся в лесу. Издали похожи на людей, но они не люди. Не говорят - нападают в темноте, разрывают на мясо. Если их много, могут напасть на селение. Хуже гвортов ничего нет.

- А, понятно... Нет, не от гвортов. Ими можно будет заняться позже, а сейчас опасность гораздо серьёзнее.

Вождь оглянулся и широким жестом указал на плоские камни в дальнем углу хижины, заменяющие, как видно, стулья.

- Садись.

Не без удовольствия отметив про себя, что предложение поесть не повторяется (наверное, это была просто ритуальная фраза), Айсман уселся на камень. Следом за ним сел и вождь.

- Говори, - сурово приказал он

- К Хэйтросу приближается космический корабль... Ты знаешь, что это такое?

- Знаю, - с обидой за то, что его посчитали невеждой, произнёс Арк. К нам прилетали космические корабли. Эти... Миссионеры. Те, что всегда толкуют о Священной Энтропии, Князе Разбегания Галактик и каком-то Всеобщем Спасении... Да у нас есть и свой космический корабль.

- Корабль? - мгновенно заинтересовался Айсман. - Какой корабль?

- Тот, что разбился здесь... Пятьсот сезонов назад или раньше, как говорят Сказители. Он лежит на востоке.

- Вот оно что... - Айсман разочарованно вздохнул. - Тот корабль, что скоро будет здесь - это военный крейсер. Им командует Коргулл Разрушитель. Они высадятся, многих убьют, а остальных обратят в рабство.

С лукавой полуулыбкой Арк взглянул на пришельца.

- Хэйтрос - большой мир... Откуда ты знаешь, что они высадятся у деревни Арктад?

Айсман мог бы рассказать вождю о совещании на борту "Призрака" с участием этнографов и планетологов, о том, как было выбрано место высадки десанта. Но он предпочёл не делать этого, чтобы не усложнять своего положения. Есть и другие способы объяснить.

- Народ Тоа - самый цивилизованный на Хэйтросе, - начал он, - то есть самый развитый, смышлёный. Разве вы не делаете вот это, несмотря на трудности с добычей руды и выплавкой железа?

Он кивнул на развешанные по стенам грубо выкованные ножи наподобие мачете.

- Да, - подтвердил вождь с гордостью.

- Тоа знают искусства письма и счёта, и не занесённые миссионерами, а собственные... Их - то есть вас - проще обучать, чем другие племена. А остальных Коргулл покорит с вашей помощью.

- А почему твой Коргулл думает, что мы станем ему помогать?

- Он вас заставит.

- Нельзя заставить воинов Тоа.

- Можно, Арк. Я пришёл из другого мира, и поверь мне, там придумано немало хитростей. Нужно сражаться, нужно отразить атаку Коргулла. Высадка произойдёт именно у Арктада. Вам повезло меньше, чем прочим селениям Тоа из-за базальтовой платформы.

- Из-за чего?

- Базальтовая платформа... Долина к северо-востоку. Она удобна для посадки транспортных челноков "Призрака" - так называется крейсер Коргулла.

- О-о... Но как же нам сражаться? - горестно вопросил вождь, обхватив голову руками. - Я слышал от миссионеров о военных кораблях, о завоевателях, об их оружии... Они сожгут нас огнём! Но и трусливо прятаться от врагов мы не привыкли...

- Надо избегать столкновений на открытой местности. Заманивать десантников в джунгли, в горные лабиринты, туда, где вы хозяева, готовить ловушки, засады, расправляться с ними по одному. Может быть, натравливать на них ваших гвортов... Много чего можно изобрести, потому я и здесь.

- О-о, - стонал вождь. - Если бы у нас только было настоящее оружие... Вот, хоть такое...

Арк нырнул куда-то под камень и выложил перед изумлённым Айсманом бэнгер. Странной, громоздкой, возможно, давно устаревшей конструкции (Айсман не видел таких в скитаниях по Кригсвельту), но несомненно бэнгер, а не что-то иное.

- Откуда это у тебя? - Айсман повертел оружие в руках.

- С разбитого корабля. Там их сотни... Он не стреляет, и те тоже. Игрушка, внук притащил.

Сдвинув предохранительную скобу, Айсман откинул никелированную крышку на рукоятке.

- Конечно, - пробормотал он. - Энергоблока нет...

- Чего нет?

- Энергоблока, батарейки... Тьфу, чёрт! В общем, чтобы эта штука плевалась молниями, сюда нужно вставить такой кубик... Послушай, Арк, миссионеры не оставляли вам какой-нибудь домашней техники, аппаратуры... Чего-нибудь такого, что не работает без электричества?

- Ничего не оставили, - печально сказал Арк. - Оружия, понятно, тоже...У них-то были такие штуки! Ну, немного другие. А нам не дали, от гвортов обороняться. Боялись чего-то. Технологический соблазн - вот как они говорили. Порази меня гнев Духа Тьмы, если я знаю, что это такое.

- Значит, - Айсман сосредоточенно смотрел на бэнгер, - это с разбитого корабля.... А миссионеры знали о корабле, были там?

- Нет. Они только проповедовали, нашей жизнью не очень интересовались.

- А другие? Были же тут какие-то научные экспедиции или... Я хочу выяснить, кто кроме людей Тоа бывал на разбитом корабле.

- За пятьсот сезонов?! Спроси у Сказителей.

- Да, пятьсот лет.... Но если никто не бывал и не увозил ничего оттуда...

Добраться до корабля, думал Айсман. Найти энергоблоки и оживить бэнгеры... Вовсе не обязательно энергоблоки должны быть там. Допустим, это торговый корабль, перевозивший партию оружия и сбившийся с курса. Он мог везти и блоки. Но кто-то мог забрать их, наткнувшись на корабль после катастрофы... Однако тогда бы забрали и бэнгеры? И даже если блоки где-то на корабле, что с ними произошло за половину тысячелетия? Но попробовать стоит, глупо пренебрегать шансом.

- Мне нужны воины, - сказал Айсман, - чтобы идти к кораблю. И ты пойдёшь. Далеко это отсюда?

- Если выйти на рассвете, дойдём, когда солнце достигнет зенита.

По приблизительному подсчёту Айсмана, это составляло около двенадцати среднесистемных часов. Плюс привалы - может быть, для Тоа и пустяк шагать двенадцать часов без отдыха, но не для Айсмана.

- Я дам воинов, - добавил вождь, - и я пойду с тобой... Но прежде скажи, почему ты хочешь защитить нас?

- Я враг Коргулла, - незамысловато ответил Айсман.

Арк склонил голову так низко, что подбородок прижался к груди. Что бы это ни означало, по-видимому, вождя вполне устроило полученное объяснение.

24.

Сильнейшая буря застигла их в пути. Пришлось отсиживаться в пещере, зато ураган разогнал облака, и после бури можно было любоваться редким на Хэйтросе зрелищем: солнцем на чистом тёмно-синем небе. Близкая звезда в короне бушующих протуберанцев показывалась аборигенам не просто редко, а редко настолько, что её появление в свободных от туч небесах сочли добрым предзнаменованием.

Айсман увидел корабль не сразу - вернее, не сразу понял, что это корабль. Зарывшийся в тяжёлую глинистую почву Хэйтроса, обгоревший в атмосфере корпус, пересечённый внизу широкой трещиной, давно присыпали влажные пески, там пустили корни неприхотливые жестколистые кустарники. Низина, где лежал несчастный корабль, укрывала его от сильных ветров, но не от ливней и смерчей, и упрямым растениям нелегко было бороться за выживание.

Трещина прошла как раз по тройной обшивке грузового трюма. Айсман заглянул внутрь, потом вошёл, споткнувшись о скафандр с расколотым шлемом. У него не возникло желания проверять, был ли скафандр пустым.

На стенах трюма довольно ярко светились пластиковые трубки с каким-то люменисцентным газом. Некоторые из многочисленных контейнеров были сорваны с креплений, искорёжены, разбиты. В них находились бэнгеры в специальных ячейках. Айсман вытащил два из них, только чтобы для очистки совести убедиться, что они не заряжены. Он снял крышки с уцелевших контейнеров. Везде были такие же бэнгеры.

Да, это торговый корабль, и он перевозил оружие. Но вёз ли он также энергоблоки? Такое было возможно в случае, если корабль направлялся на одну из отсталых планет, где производство универсальных энергоблоков ещё не успели наладить. Однако в этом отсеке трюма нет ничего, кроме контейнеров с оружием, а другой отсек за герметичной переборкой. Как туда попасть? Люк наглухо задраен. Вероятно, открывается с центрального пульта, но к пульту доступа нет, да и что стало с аппаратурой после катастрофы...

Подошедший Арк молча смотрел на расстроенного Айсмана, мысли которого вертелись вокруг люка. Трудно допустить отсутствие аварийного варианта для нештатных ситуаций. Люк должен открываться ещё как-то, отсюда. И едва ли это сложный кодовый замок: от кого им хранить секреты, от самих себя?

Ладонью Айсман провёл по краям люка и нащупал небольшую выпуклость. Что это - кнопка? Айсман слегка надавил, и выпуклость утонула в стене, но люк не спешил открываться. Айсман толкнул кнопку вверх - она подалась, поползла, раздвигая металл, как застёжка-молния. Стоп, дальше не идет. Теперь - направо... Нет. Налево.

Под рукой Айсмана скрытая кнопка описала замкнутый треугольник, где-то в стене взвыл механизм, и плита люка откатилась в сторону.

Во втором отсеке трюма лежали на полу два сморщенных трупа-мумии. Невольно Айсман опустил голову, точно отдавая скромные почести погибшим. Что случилось с кораблём? Вся ли это команда или наверху есть ещё тела, в рубках, каютах, коридорах? Как оказался этот корабль в окрестностях забытого всеми Хэйтроса? Может быть он был атакован, подбит (ведь шла война, в Кригсвельте всегда война) и выброшен из корда, дрейфовал в космосе, не имея возможности подать сигнал бедствия? Или произошло что-то другое... Никто не узнает правды пятьсот лет спустя, да и не нужна она никому. Сейчас идут новые войны, и новые жертвы впереди.

Контейнеры в этом отсеке имели меньшие размеры и отличались по форме от тех, где хранилось оружие. Айсман с волнением расстегнул замки на одном из них и поднял крышку. Ровными поблескивающими рядами в углублениях мягкой пластмассы там тянулись цепочки универсальных энергоблоков. Но в рабочем ли они состоянии? Полтысячи лет...

Айсман достал один блестящий кубик, вернулся в первый отсек, зарядил бэнгер. Сопровождаемый Арком, он вышел из корабля. Воины Тоа с любопытством смотрели на вождя и пришельца.

В кроне могучего дерева раздался громкий треск. Какое-то грязно-коричневое, состоящее из сплошных когтей и оскаленных клыков существо падало прямо на Арка, ломая ветки. Не задумываясь, инстинктивно Айсман вскинул бэнгер и выстрелил.

Слепящая молния разряда рассекла воздух, испепелив чудище в падении. К ногам Арка свалились обугленные останки. Резко запахло горелым мясом.

- У нас есть оружие! - в восторге закричал вождь, и воины издали боевой клич Тоа.

- Это был гворт? - спросил Айсман.

Арк отмахнулся от кружащихся, как снег, крупных хлопьев пепла.

- Да.

- Им тоже достанется, но сначала - Коргулл... Пусть воины возьмут столько оружия, сколько смогут унести.

- Мы можем сплести корзины из лиан.

- Отлично, делайте. Потом пришлём из деревни ещё людей, надо забрать всё...

Пока сооружали корзины под руководством вождя, Айсман тщательно осмотрел второй отсек трюма. Он надеялся проникнуть в другие помещения корабля, ведь не исключено, что уцелели транспортные средства - станнеры, например - и какое-нибудь оружие помощнее бэнгеров. Но ресурсы его удачи иссякли, и следующий люк он открыть не сумел. Обойдя корабль снаружи, он также не нашёл способа забраться внутрь.

- Ладно, - сказал он себе, - подарок и так хорош.

Тяжело нагруженная экспедиция возвратилась в деревню Арктад глубокой ночью при свете факелов, сделанных из смолистых ветвей. Айсман очень устал, но прежде чем свалиться и уснуть, отдал распоряжения Арку.

- С утра отправь к кораблю столько сильных воинов, сколько потребуется, чтобы унести всё оружие и энергоблоки. Потом разошли людей по соседним селениям и собери всех в долине. Расскажешь им о Коргулле, а я научу их стрелять. Пусть практикуются на гвортах или на мишенях, но заряды хорошо бы экономить. С новыми блоками боезапас почти неистощим, но эти пролежали так долго, кто их знает... А мы с тобой приступим к выработке диспозиции...

Арк не успел спросить, что такое диспозиция - пришелец уже спал.

Утром Айсман проснулся отдохнувшим, когда воины уже ушли. Он подкрепился твердыми кислыми фруктами, какие грыз и вчера в дороге. Пока Арк был занят организацией сбора людей, Айсман из хижины связался с Альваро Агирре. Он кратко обрисовал обстановку и получил стандартное благословение действовать по обстоятельствам. По субъективному ощущению Айсмана, весь сеанс связи продолжался около сорока секунд.

Толпа заполнила долину к полудню. Арк произнёс речь со скалы, затем туда взобрался Айсман, сжимая в руках бэнгер для демонстрации.

Он стоял под злыми порывами холодного ветра и почему-то молчал. Тысячи глаз смотрели на него с надеждой и тревогой. Этих людей он поведёт в бой... У Айсмана запершило в горле. Нужно, чтобы сражение было настоящим, и чтобы Коргулл победил... Но Айсман вдруг понял, что ему самому совсем не хочется победы Коргулла.

25.

Триста среднесистемных часов спустя транспортные челноки "Призрака" совершили посадку в базальтовой долине, а с вершины скалы, откуда Арк обращался к своему народу с воодушевляющей речью, наблюдали за разгрузкой Коргулл и Дорман. Челноки доставили на Хэйтрос восемь бронированных боевых машин, десять станнеров и пятьсот десантников. Коргулл считал, что этих сил будет достаточно для завоевания Арктада и окрестных селений, а дальнейшая экспансия планировалась с участием обращённых и обученных людей Тоа.

- Дикари, конечно, попрятались, - сказал Коргулл, разглядывая в оптический преобразователь убогие хижины деревни, - но они... А это что такое? Они вооружены?

Он заметил характерную вспышку за стеной громадных деревьев. Нет, люди Тоа и не думали нарушать строжайший запрет Айсмана и Арка на преждевременную стрельбу, но к одному из воинов подкрался гворт. В рукопашной схватке произошёл случайный выстрел...

- И никто не знал об этом, Дорман!

- Да, для меня это полнейший сюрприз, Ваше Сиятельство... Для наших этнографов, полагаю, тоже. Кто-то помог дикарям... И этот кто-то может иметь в арсенале не только бэнгеры.

Генерал не ответил, но весь его вид служил живой иллюстрацией приблизительно к такому укоризненному высказыванию: "Вы пренебрегли моим мнением, Ваше Сиятельство, а ведь я советовал вам не трогать Хэйтрос, и вот теперь..."

- Тем лучше! - воскликнул Коргулл, вполне оценив безмолвный упрёк генерала. - По крайней мере, здесь не будет скучно. Идите вниз, Дорман, сделайте сообщение. Возможно, это один бэнгер у одного дикаря, кем-то тут забытый, и больше у них оружия нет, но едва ли.

Опираясь на выступы скалы, Дорман поспешно спустился и побежал к боевой машине генерала Корна. Следовало не просто довести обстановку до всеобщего сведения, а быстро и грамотно наметить с Корном новую тактику.

- Тем лучше, - повторил Коргулл для себя, - тем интереснее.

Он не ожидал отклика, потому что рядом никого не было. Но отклик прозвучал ВНУТРИ его сознания - так личность Андрея Карелина впервые напрямую обратилась к личности Коргулла Разрушителя.

- Мне неинтересны твои войны, Коргулл.

- Я рад, что ты говоришь со мной, - ответил Коргулл мысленно, - и огорчён твоими словами. Наши разумы различны, но чувства у нас одни. Разве не испытываешь ты, как и я, высокой гордости и восхитительного трепета побед, будоражащей ностальгии по новым победам?

- Разум и чувства неразделимы. Эмоции, о которых ты сказал, не чужды мне. Но их недостаточно.

- Так что же? Разве чувство каждой новой победы не острее предыдущего?

- Я не хочу с тобой спорить, Коргулл. Я попал в твой мир потому, что хотел вернуться на Землю.

- На Землю? А что там хорошего? Быть может, любовь? О, я знаю о ней кое-что, не из личного опыта, конечно. Любовь - внешнее обстоятельство, которое должно что-то означать и определять, служить оболочкой или обёрткой для искомого лакомства. Покоя, например, гармонии. Или бегства от одиночества. Словом, любой ипостаси эгоизма. Да, любовь - эффективный наркотик для взыскующего Эго. Но мы в Кригсвельте не нуждаемся в ней, потому что Эго - наша Империя. В Кригсвельте нет любви. Нет никакой морали, даже лицемерной. Есть смелость и страх, есть изысканное наслаждение от решения трудной задачи, есть дерзость, унижение врага, торжество и победные гимны. Меня и власть не слишком занимает, власть - только инструмент войны. Самым чёрным днём моего существования стал бы тот, когда у противников больше не осталось бы армий.

- Я устал от твоих побед. На какое-то время тебе удалось сделать твой мир и моим тоже, но это время кончилось, и я ухожу. Самая лучшая игра только игра, Коргулл. Но я благодарен тебе за подарок.

- Я не делаю подарков.

- Нет, я не имею в виду твой мир.

- У тебя есть то, чего нет у меня, и наоборот. Вместе мы могли бы стать непобедимыми.

- И ты умер бы от скуки... Прощай, воин.

Что-то дрогнуло, изменилось в воздухе - что-то, послушное воле Андрея Карелина. Усилие, которое он сделал, было похоже на памятное ему опустошающее усилие в Компвельте - такое же по внутреннему наполнению, но неизмеримо слабее. В фиолетовом бездонном мерцании он уходил прочь, он уже не был Коргуллом, он снова был Андреем Карелиным во плоти, и перед ним лежала смутная дорога, укрытая ковром опавших листьев.

Андрей оглянулся назад. Странно было видеть Коргулла извне, гордого и одинокого на вершине скалы. И прежде чем Андрей шагнул на дорогу, прежде чем Коргулл и Кригсвельт навсегда пропали для него в тумане, ему показалось, что воин-киборг кивнул ему на прощание... А может быть, и улыбнулся.

26.

С наблюдательного пункта Айсмана, оборудованного в тройной развилке гигантского дерева метрах в тридцати над землёй, событие выглядело гораздо эффектнее. Фигуру Коргулла внезапно окутало фиолетовое свечение, потом оно приняло форму веретена, вокруг него вращались плоские искристые кольца. Почти невидимый в насыщенности яркого света силуэт завоевателя разделился на два, и эта вновь возникшая тень Коргулла сразу исчезла. Свет не померк, напротив, он стал ещё ярче и в одно мгновение разлетелся по всем направлениям миллионами стремительных лучей, как если бы Коргулл очутился в центре фейерверка. Лучи эти, образовавшие пронизанное ими световое полушарие, похожее на огромный одуванчик, быстро гасли один за другим, словно ветер срывал с одуванчика семена-парашюты. Когда погас последний луч, Коргулл по-прежнему стоял на скале, не изменив позы.

Немедленно Айсман открыл канал трансцендентной связи. Его не могли видеть и слышать снизу, но если бы и могли, это не имело бы значения. Магия помещала его внутрь вневременной капсулы-кокона. Для Айсмана это было упругим полупрозрачным барьером, за который слабо проникал взгляд. А вот для посторонних протяжённость сеанса связи выпала бы из времени.

- Фиолетовый свет, веретено и кольца? - переспросил Альваро Агирре, выслушав подробный доклад. - Это знак перехода.

- Но Коргулл здесь, и он ничуть не переменился.

- Коргулл там, но Андрея Карелина уже нет с ним. Он в Холвельте, мире Пустоты.

- Мир Пустоты?

- На самом деле это мир Покоя. Он называется миром Пустоты потому, что вплотную примыкает к последнему из тех миров, что доступны Мечу Единорога, служит его внешним воплощением и воротами в него - в Новельт, мир Ничто, мир абсолютного познания.

- Как может ничто быть абсолютным познанием? - у Айсмана начинались головная боль, тошнота, обычные спутники трансцендентных контактов.

- Ничто И ЕСТЬ абсолютное познание, - подчеркнул Агирре. - Ничто, понимаемое не как место, где ничего нет. Ничто, исключившее Бытие в самом себе, чтобы воплотиться в полноту всего Бытия. Сама Вселенная родилась когда-то из единственного элемента Ничто - а единственность была тогда всем, ибо считать хотя бы до двух было некому и нечего. Вспомните строки поэта, Виктор. "Что-то нужно для ничего, из ничего появляется что-то". Новельт, мир Ничто - это граница, это конец и начало.

- А за ним? - пробормотал Айсман, как зачарованный.

- Двери Вечности. Но они открываются только ключом Великого Шианли... Готовьтесь к переходу в Холвельт, Виктор.

- Учитель, - сказал Айсман, потирая ладонью ноющий висок, - я мог многое сделать для осуществления вашего замысла здесь, в Кригсвельте. Дальше моя миссия сведётся лишь к наблюдению. Так ли она важна?

- Вы хотите отказаться?

Головная боль накрыла Айсмана ослепляющей волной, потом чуть отступила. Какие-то неясные видения проносились в его памяти. Ночь, площадь, неверный свет факелов, человек на трибуне... Нельзя разобрать, что он говорит, слышен только голос, то вкрадчиво-убеждающий, то взлетающий ввысь, зовущий, увлекающий, завораживающий. Фюрер? Нет, это сам Айсман там на трибуне, это с него не спускает глаз тысячеликая толпа, объединённая истовой верой.

Как смотрели на него люди Тоа, когда он взошёл перед ними на скалу! Как покидало их лица сомнение, как уступало место сначала желанию поверить, а затем и претворению желания в чувство! Они смотрели на него, на Айсмана, который всегда был изгоем, парией, отверженным, который привык видеть совсем другие взгляды, направленные на него - в лучшем случае испуганные, в худшем презрительные.

- Да, я хочу отказаться от миссии, - медленно проговорил Айсман. - Я не предаю вас, Учитель, ведь и впрямь моя роль отныне становится слишком незначительной для вас, ей можно пренебречь. Я остаюсь на Хэйтросе. Здесь войска Коргулла, и мои люди полагаются на меня, они нуждаются во мне.

- Я не ослышался, Виктор? - в голосе Агирре звучал не столько сарказм, сколько искреннее удивление. - Вы отказываетесь СЕЙЧАС, когда до Великого Шианли остаётся пара шагов, не требующих от вас вдобавок почти никаких усилий? Вы предпочитаете стать вождём дикарей на захолустной планетке, а может быть, и погибнуть в первом же бою с Коргуллом?

- Да, - ответил Айсман и ничего не добавил.

- Что ж, - произнёс Агирре после долгого молчания, и как показалось Айсману, с настоящей болью. - Мне жаль. Совсем не таким видел я ваше будущее. Но вы правы, это не предательство, а в выборе вы вольны. Прощайте, Виктор.

- Мы больше никогда не встретимся? - вырвалось у Айсмана совершенно непроизвольно.

- Не знаю.

И всё. Барьер вневременной капсулы пропал, освобождая дорогу ветру, шуму листвы, рокоту боевых машин Коргулла в отдалении, крикам лесных птиц. А мысли Айсмана уже целиком занимал предстоящий бой - выиграть сразу невозможно, но надо показать завоевателю, что на Хэйтросе он столкнулся с достойным противником. И нельзя ли как-то использовать тут магическую силу Меча Единорога? Это тоже следует обдумать.

/"Не всякий человек, - сказал бы по этому поводу Марко Кассиус, находит то, что он ищет, ибо не каждому ведомо, что же ему действительно нужно. Но когда он увидит, наверняка узнает, не правда ли?"

Впрочем, быть может, он так и сказал./

27.

Только что кончился слепой теплый дождь, и разноцветные листья, устилающие дорогу под ногами Андрея Карелина, были мокрыми. Солнце клонилось к закату, ветер стирал с темно-синего неба последние облака, лишенные теперь тяжелой влаги. Облетевшие листья напоминали о конце лета или о ранней осени, но трава зеленела ярко, как весной, а многие деревья совсем не пожелтели.

Вскоре дорога, петляющая в лесу, вывела Андрея к берегу неширокой реки. Сузившись до тропинки, дорога сбегала к самой воде и терялась там среди камней и песка. Андрей шел вдоль берега, наподдавая камешки носком ботинка.

Вокруг не было никаких признаков человеческого жилья... Но впереди, на освещенном солнцем пригорке стоял небольшой деревянный домик - три окна, крылечко, покосившаяся скамейка возле него. Каким-то радостным теплом веяло от этого домика, словно он был картинкой из детства, сотканной из неповторимых счастливых мгновений.

- Андрей! Андрюша! - послышался в промытом дождем воздухе женский голос. - Иди скорее, я тебе пирог испекла...

Андрей силился вспомнить, где он слышал этот голос раньше. И слышал ли вообще? Как будто да... Но голос мог идти не из полузабытого прошлого, а из будущего, которое тонуло в волнах вероятностного тумана, или принадлежать несбыточным странам воображения. Услышав его теперь, Андрей обрадовался, ему захотелось сразу бежать на зов, как мальчишке, каким он был когда-то. Свободный, с удивительной легкостью во всем теле, он взлетел на пригорок, не чуя ног.

В маленьком садике у дома с влажным стуком падали с веток перезрелые сливы, иногда с яблони срывалось увесистое краснобокое яблоко. Но странно на грядках подмигивали из-под листьев ягоды клубники, дальше на колючих кустах заманчиво светилась красная и желтая малина. Ведь кажется, клубника созревает в начале лета, малина потом, а яблоки и сливы уже под занавес, к осени? Но может быть, такие разные бывают сорта?

Если и бывают, дело не в том. Здесь перепутались все времена года. Тут может и зима наступить ночью, и выпадет снег, и укроет садик толстым пушистым одеялом, но не причинит ему ни малейшего урона, а утром исчезнет без следа.

Взойдя на крыльцо с облупившейся на деревянных перилах краской, с удовольствием ощущая, как упруго подаются под ногами скрипучие ступеньки, Андрей открыл незапертую дверь и очутился в светлой комнате. Здесь была выбеленная печка (над заслонкой тянулись черные полосы копоти), простой некрашеный стол, аккуратно застеленная кровать с тумбочкой. На стене между окнами размеренно тикали ходики с кукушкой. Через раскрытые настежь форточки, затянутые сеткой от комаров, долетал из сада птичий щебет. А на столе Андрей увидел пирог, заботливо приготовленный именно для него - о том говорила запеченная сверху румяная буква "А".

Андрей сел к столу. Почему-то он не решался притронуться к пирогу, хотя ему очень хотелось и внутренне он был совершенно убежден, что тут нет ни ловушки, ни угрозы. Этот мир был создан для покоя, в нем попросту не хватало места смятению и тревогам. Не хватало места и лжи, любым иллюзиям. Все здесь НАСТОЯЩЕЕ - и пирог, и дом, и яблоки, и тот голос, услышанный Андреем у реки. Но было тут и ещё ЧТО-ТО, неуловимое, неназываемое, некая тень предчувствия или предзнания.

Откликаясь на неосознанный зов, Андрей повернулся к тумбочке у кровати. Там лежали исписанные листы бумаги, листы его рукописи. Он встал, подошел ближе, и рукопись растворилась в пустоте. Ее появление и исчезновение также не было обманом, иллюзией, трюком. Она возникла здесь ради него, Андрея, она сказала ему: вот видишь, я тут, и буду тут, когда ты пожелаешь, но нужно ли это тебе? Оглянись вокруг, вот все, для чего ты писал книги. Усталый путник, ты можешь отдохнуть.

Он принял это как должное, как принимал чистоту и ясность мыслей, как принимал тихую незамутненность чувств. Здесь, в старом простом домике над рекой, со скрипучим крыльцом, печкой и ходиками, он мог быть самим собой. Не Коргуллом, не виртуальным Ильзором, не Карелиным-писателем и не Карелиным, Дающим Интервью, а собой в изначальном, очищенном от всех лукавых или неизбежных значений смысле. Это не было даже возвращением в детство, потому что в детстве-то как раз он чаще жил отождествлением с героями любимых книг, чем своей слабо выявленной, скорее угаданной тогда самостью. Это было возвращением к себе.

Прокричала кукушка, с треском вылетев из-за дверки ходиков. Видное за окнами солнце опускалось ниже, за реку, и Андрей вышел из дома, чтобы не пропустить ни одного мгновения заката. Этот спокойный, нехитрый закат не поражал великолепием световой игры, не расцвечивал неземными красками причудливые облака. Он был естественным до обыденности и неизмеримо далёким от всяческой смуты и суеты. Оранжевая дорожка пересекла реку, солнечные блики плясали на маленьких волнах - не для Андрея, ни для кого. Просто солнце садилось, вот и всё - как садилось и вчера, и будет садиться завтра, и всегда... И можно положиться на его постоянство, на незыблемость главного в этом мире.

Андрей сидел на верхней ступеньке крыльца до тех пор, пока синие сумерки не поглотили дальние холмы, и реку, и лес. Только тогда он вернулся в комнату, зажёг свечу на столе. Не раздеваясь, он прилёг на кровать. И снова, но уже настойчивее, тень отстранённого предзнания подступила к нему. Что это было... Какие вихри метались за небесным куполом этого доброго бесхитростного мира?

Не вихри, поправил себя Андрей, совсем другое, противоположное. Вихрь - движение, стремление... Но там, откуда проникает неощутимая тень тени, отражение отражения, ничто не движется, ничто никуда не стремится. Да может быть, никакой тени и нет. Может быть, если вот так, в сумерках и одиночестве прислушаться к себе, непременно ощутишь то, что и всегда должен был ощущать, если бы не уровень шума, беспрерывное бормотание ипостасей добровольных и навязанных ролей.

Пламя свечи заколебалось и погасло, стоило Андрею подумать о том, что неплохо бы его задуть. Стало темно, но и темнота была доброй, уютно-мягкой, как плюшевый медведь...

И неполной. Сквозь оконные стёкла просачивался едва видимый сиреневый свет. Оттенок этого свечения живо напомнил Андрею, хотя и при отсутствии явного сходства, зиму на даче, когда он нашёл золотую монету. Он поднялся с кровати, выбрался из дома ощупью, потому что сиреневый свет ничего толком не освещал, он был самодостаточен. Источник его находился, очевидно, где-то с другой стороны дома, края крыши серебрила невесомая световая бахрома.

Осторожно спустившись по ступенькам, Андрей обошёл дом. Прямо перед ним, чуть ниже по склону пригорка, сиял сиреневый прямоугольник, ярче по периметру, бледнее в центре, похожий на дверь. Это и была дверь; она открывалась.

Андрей шагнул к двери и остановился. Я не хочу уходить отсюда, подумал он, так почему же я готов уйти? Потому ли, что здешний мир - это мечта, и должен мечтой оставаться?

Мечта достигнутая оборачивается недостижимой, действительное тривиальным, вожделенное - навязчивым. Но разве только в том причина? Этот мир не обманывает. Здесь есть всё, чего можно искать, но есть ли здесь то, чего можно желать?

Андрей вошёл в дверь Новельта, мира Ничто, не помедлив на пороге.

28.

Так мало пространства... И какая чарующая красота!

Внутренняя поверхность замкнутой сферы, куда попал Андрей, переливалась ошеломляющим радужным сиянием. Все цвета видимого спектра - и множество иных, точно Андрей вдруг обрёл инфракрасное и ультрафиолетовое зрение, а плюс к тому какое-то новое, небывалое. Фантастические цвета сочились ароматами ожидания и обещания... Сами слова "сфера", "цвет", "аромат", "пространство" не годились здесь, где всё было преисполнено иных значений и смыслов. Замкнутое раскрывалось в космос, малое развёртывалось в Бесконечность, краски сливались в чёрное, и это чёрное таило в себе неисчерпаемость. Поверхность сферы не была сделана из какого-то материала, образована каким-то полем, и вообще не была "сделана" или "образована". Ограниченная, она была безграничной, и за ней (в ней?) прятались ответы на все загадки бытия. Если уж говорить о "сделанности" сферы Новельта, она состояла не из материи, энергии или информации, а из бытийной всеобщности.

Андрей вытянул руку ладонью вперёд. От безмолвных красочных переливов его ладонь отделяло на взгляд около двух сантиметров (на взгляд, ибо Ничто не знает реальных расстояний). Стоит сделать шаг, один только шаг... Один шаг земного человека, и Ничто хлынет в него, становясь абсолютным пресуществлением. Полнота познания, не испытанная доселе никем, тщетное упование мудрецов и бессильные слёзы художников. Изысканнейший из всех соблазнов, доступный и близкий, как наконец-то найденный и увиденный (но ещё не твой!) уникальный бриллиант. И чтобы заявить право безраздельной собственности, нужно лишь дотронуться до него, а помешать уже никто не в состоянии.

Дотронуться... Этот крошечный мир, опустошивший себя до сокровенного первоединства всех начал, чтобы вместить доступные и недоступные воображению Вселенные, трепещет в ожидании прикосновения. Дотронуться - и он радостно сбросит радужную вуаль, за которой угадываются неясные очертания неразделимости внутреннего и внешнего. Взовьётся занавес, и продолжится спектакль, начинающийся в каждом человеке с его появлением на свет - но вот конца не удалось увидеть ещё никому. В одном ярчайшем взрывоподобном откровении Новельт готов был объединить для Андрея то, что предшествовало первому акту и то, что последует за финалом. Открытая тайна приведёт к тысячам других, ибо дороги познания нигде не кончаются, и Время не расставляет на них предупредительных знаков. Мир Ничто относится к Времени с тем же безразличием, что и к Пространству,

/дистанции, расстоянию/

и миллионы лет протекут на Земле и далёких от неё планетах, пока Новельт раскроет перед Андреем ничтожную часть своих сокровищниц. Властно влекущее

/вот здесь, рядом, только прикоснись/

откровение-миг, откровение-взрыв - просто сигнал, приглашение идти дальше. Новельт приглашал Андрея поиграть с ним в эту миллионолетнюю игру, единственную, которая никогда не надоест.

Приходи, чтобы поиграть в моём опустевшем саду... Навсегда... Навсегда.

Андрей чуть отклонил ладонь вправо, потом влево, и ему показалось, что сфера ответила лёгким колыханием, отозвавшимся в беспредельности. Путь познания ВСЕГО?

А значит, и...

Есть на свете нечто, недоступное никакому познанию извне, ни интуитивному, ни рациональному, ни полученному в подарок. Такое, что нельзя заслужить, завоевать, выпросить или купить... Такое, что стоит всего остального.

Андрей засмеялся... И сделал шаг.

Не вперёд, а назад.

/Щёлкнули зубами обманутые чудовища, голодные стражи Империи Эго, пожирающие не людей, а чёрную энергию утолённой страсти. Какого пира лишил их отказ от утоления сильнейшей из страстей человеческих, жажды познания!/

...Дождь, холод и темнота окружали Андрея. Когда глаза немного привыкли, он с трудом разглядел деревья и мокрую просёлочную дорогу. В полнейшем ночном мраке он, естественно, совсем бы ничего не увидел, но издали падал отблеск золотистого света из окон дачного дома. Андрей уже знал, где он. Он знал, что дальше за домом возвышается холм, за ним растут клёны и дикие вишни, а ещё дальше есть гора, а в ней грот, пещера пирата Флинта. Он видел всё это на КАРТИНЕ, но помимо того, он был здесь и раньше, несомненно был.

В доме его ждёт Аня, но не одна. Тот странный человек, загадочный ночной пассажир, тоже там. Ему известно о возвращении Андрея, и просто так он ждать не стал бы. Какими бы ни были его замыслы и цели, ничего ещё не кончилось.

Откинув со лба намокшие волосы, Андрей поднял воротник и зашагал по дороге к дому.

29.

В кабинете Александра Львовича Штерна работал телевизор. Сентябрьские темы девяносто восьмого не отличались разнообразием - в основном обсуждали прогремевший недавно финансовый кризис и его последствия.

- Рекордсменами в подорожании, - говорила телевизионная девушка, сегодня являются импортное растительное масло и чай - в три с половиной раза. Подсолнечное масло "Идеал" аргентинского производства со средней цены десять рублей за литр взлетело на тридцатипятирублёвую отметку, пачка цейлонского чая "Дилма" с двенадцати рублей поднялась до сорока.

Штерн поглядывал на экран, но едва ли вникал в смысл льющихся из динамика слов. За последнее время он сильно сдал - сутулился, ходил медленными стариковскими шагами, посвящал делам, несмотря на кризис, не более четырёх часов в день, весь как-то высох и почернел. Потеря пары-другой миллионов, из-за чего прежде он ввязался бы в нешуточные битвы, мало его трогала. Он постоянно думал об Ане... И сейчас тоже.

Стакан с крепким чаем, в серебряном подстаканнике, стоял на краю письменного стола. Штерн взял его, отхлебнул глоток, снова уставился в телевизор, где девушку сменил ехидный молодой человек.

- Как оказалось, никакой демократией и рыночной экономикой не вытравить то советское, что есть в каждом, кто родился в СССР. Это особенно заметно по обе стороны прилавка. Покупатель вспомнил фразы "вас здесь не стояло" и "в одни руки не давать", продавцы вспомнили о принципах торговли из-под прилавка и о своём генетическом превосходстве над покупателем. Время пить "Херши" кануло в вечность. Пришло время стирать полиэтиленовые пакеты и штопать колготки. Не дожидаясь объяснений экономистов и политиков, народ выдвигает собственные версии о причинах кризиса. Наиболее популярная: государство не обманешь, залежались у него крупы-макароны, вот оно и устроило кризис для создания ажиотажного спроса. Заодно и дыры в бюджете заткнёт.

Александр Львович отвёл взгляд, перебрал разложенные на столе бумаги, зачем-то включил и выключил компьютер, вздохнул. Он не мог упрекнуть себя в том, что плохо искал Аню. Его люди свернули горы, не спали ночами вместе с ним, держались на стимуляторах, и... Ничего. Не удалось найти ни самой Ани, ни её таинственного преследователя, а ведь как искали! Не было даже предположений, кем этот преследователь мог быть. Что он мог сделать с Аней, похитить? Произнести же более страшное слово у Штерна не поворачивался язык. Но как ни удивительно в его обстоятельствах, Александр Львович в это страшное и НЕ ВЕРИЛ. Не просто гнал от себя в спасительном самообмане, а по-настоящему НЕ ВЕРИЛ, точно кто-то, на кого он мог положиться, дал ему твёрдое обещание: она вернётся.

Телевизор продолжал комментировать послекризисные неурядицы - теперь вместо молодого нахала перед камерой сидел солидный господин, застёгнутый на все пуговицы.

- Банковская система лежит в руинах. Администрации на местах предпринимают политические демарши - отказываются подчиниться распоряжению Центробанка о принудительном переводе вкладов населения из коммерческих банков в Сбербанк. Но бойкот этого распоряжения денег народу не прибавит. Даже если Сбербанк не получит ни копейки, вкладчикам они тоже не достанутся, так как в самих банках этих денег просто нет. Резервы всех коммерческих банков заморожены в Центробанке, который не намерен отдавать их законным хозяевам.

Прижав кнопку дистанционного пульта, Штерн убавил звук, но не убрал его совсем. Ему не хотелось оставаться одному в тишине, как не хотелось и общаться с живыми людьми - уж лучше эти, за стеклом.

Заверещал телефон, и Штерн поспешно схватил трубку. Лицо его вытянулось, когда он услышал доклад помощника о коммерческих переговорах с англичанами - не потому, что это были плохие новости, а потому, что это были новости НЕ О ТОМ.

- Особая ситуация сложилась в "Инкомбанке", - рассказывал телевизор. Приказом Центробанка в нём введено внешнее управление и заморожены все его расчётные и корреспондентские счета. Между тем на протяжении десяти лет "Инкомбанк" был одним из немногих реальных кредиторов российской экономики...

Штерн заметил, что всё ещё держит в руке телефонную трубку, и положил её на аппарат. Сгорбившись за столом, он смотрел куда-то в стену поверх бумаг. У старого человека, который многим обладал в жизни, теперь оставалось одно, и у этого одного было имя - надежда.

Эпилог

СТРАННЫЕ ДНИ. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Человек, ищущий потерянный рай

Может показаться глупцом

Тем, кто никогда не искал

Иного мира.

Джим Моррисон, "Парижский дневник"

Так ярки эти дни и заполнены болью,

В объятья дождя заключён я тобою.

Пылало безумием время ухода

Мы встретимся снова,

Мы встретимся снова.

Джим Моррисон, "Хрустальный корабль"

СЕНТЯБРЬ 1998 ГОДА

1.

Дождь лил не переставая.

Потоки воды заливали оконные стёкла дачного дома, но если бы их и не было, увидеть что-то изнутри, из освещённой комнаты, вряд ли бы удалось: снаружи давно опустилась ночная темнота.

Альваро Агирре сидел в кресле у окна, в долгополом плаще и низко надвинутой на лоб шляпе. Ноги он вытянул к раскалённым спиралям электрического камина, лампа на столе под жёлтым абажуром располагалась так, что лицо Агирре скрывала тень.

Он ждал уже несколько часов, хотя мог с тем же успехом появиться здесь к самому приходу Ани. Но ему нравилось сидеть в этом кресле, прислушиваться к шуму дождя, ни о чём не думать...

Звук лёгких шагов донёсся с крыльца. Агирре не пошевелился, так не хотелось ему менять позу. Открылась тонкая дощатая дверь, и Аня вошла в комнату, промокшая и продрогшая. Капельки воды светились в её медных волосах. Завидев Агирре, она остановилась и посмотрела на него не растерянно, а скорее холодновато-вежливо.

- Здравствуйте, Александр Константинович, - буднично сказала она.

Агирре приветственно взмахнул рукой, затянутой в перчатку.

- Здравствуйте, Аня. Александр Константинович в прошлом, это один из моих псевдонимов... Моё настоящее имя - Альваро Агирре.

Он встал и подвинул кресло поближе к камину.

- Садитесь, - он сделал приглашающий жест. - Отдохните, согрейтесь, вы ведь насквозь промокли. Или вы хотите переодеться? Я выйду.

- Да здесь не во что переодеваться, - Аня положила сумочку на стол, упала в кресло, жадно протянула озябшие руки к пылающим электроспиралям. Ничего, высохну... Вы испанец?

- Я родился в Испании. Теперь, наверное, гражданин мира...

- Ясно... Ну что же, я слушаю вас.

- Слушаете?

- Ну да. Ведь это вы пригласили меня сюда, пусть и довольно необычным способом. Я пришла. Вы хотели о чём-то поговорить со мной?

Подойдя к сплошь залитому дождём окну, Агирре ответил после недолгой паузы.

- Может быть, о том , что у вас есть... Полагаю, это у вас с собой, в сумочке.

Аня взглянула на Агирре с некоторым удивлением, тенью пронесшимся в глубине её серо-зеленых глаз. Протянув руку, она медленно расстегнула сумочку и достала оттуда тяжелый пирамидальный флакон, мгновенно озаривший все вокруг потаенным светом. Агирре чуть не зажмурился, настолько ярким показался ему этот свет.

- Вам ЭТО нужно? - Аня поставила флакон на стол, под лампу, движением почти небрежным, точно обыкновенный флакон духов или какую-нибудь столь же обыденную вещь из женской сумочки.

- Да, - глухо сказал Агирре.

- Так из-за этого вся история? Из-за этого вы... Послушайте, но это же смешно! Вы могли бы попросить. Попросили бы, и я подарила бы вам этот флакон. На здоровье, если он так для вас важен... Мне-то он все равно ни к чему. Почему вы не попросили?

- Если бы все было так просто, - отозвался Агирре со вздохом. - Увы, все гораздо сложнее. Этой истории пятьсот лет, Аня, но я не стану вам её рассказывать. Знаете, поначалу я собирался пригласить вас на небольшую прогулку, тут недалеко. Показать вам красивые места, источник Ро...

- Сейчас, ночью?

- Там нет ночи. Но прогулка не состоится, коль скоро мы с вами с минуты на минуту ждем ещё одного человека, нет?

- Да, - подтвердила Аня.

- И как только он придет... О, вот и он.

На пороге стоял Андрей, такой же мокрый, как и Аня, но в отличие от неё перепачканный с головы до ног (он заблудился в поисках калитки, перелезал через изгородь и упал), и переводил настороженный взгляд с Ани на Агирре и обратно.

- Входите, друг мой, - добродушно проговорил Агирре. - Здесь вам нечего и некого бояться.

Андрей пожал плечами и шагнул в комнату. Аня вскочила с кресла, кинулась к нему, молча обняла его, прижалась щекой к его мокрой и грязной рубашке.

- Пожалуйте и вы к этому камину. - Агирре иронически улыбнулся. Электричество! Мне бы ничего не стоило устроить приличный английский камин, но я не рискнул распоряжаться в чужом доме.

Аня подтащила второе кресло, усадила Андрея и села сама - так, что оба они могли видеть всю комнату.

- Я был вашим противником, - заявил Агирре, стоя у стола, - в каком-то смысле врагом. Но игра закончена. По причинам, которых вам не понять, я проиграл. Я ухожу навсегда, но напоследок хочу сделать вам подарок.

Он отступил в сторону. Аня и Андрей увидели на столе две крохотные серебряные рюмочки.

- Это, - продолжал Агирре, указывая на пирамидальный флакон, - Великий Шианли. Он может все. Вам это известно, Аня. Полагаю, Андрей, и вы понимаете, что я не лгу. Сейчас я наполню рюмочки, строго отмерю количество. И вы оба выпьете.

- И что тогда? - недоверчиво спросил Андрей. - Что вы нам предлагаете?

- Любовь. Любовь, продленную в вечности. Земная любовь сильна, она сильнее многих искушений, но она порой беспомощна перед искушениями, таящимися в ней самой. Великий Шианли защитит вашу любовь - навеки.

Андрей повернулся к Ане.

- Он говорит правду?

- Да, - неохотно ответила она.

Агирре смотрел в темное окно. Конечно, он сказал правду - так и будет, как он сказал. Ложь заведомо обрекала его на неудачу, ибо в этот момент именно ОБМАН и стал бы причинением Андрею и Ане предельно мыслимого вреда. Зная это, мог ли Агирре солгать хоть в мелочи, тем более в ГЛАВНОМ? Нет.

Его последняя, самая изысканная и самая неотвратимая ловушка заключалась не в лжи, а в правде. Взамен собственной, живой и хрупкой любви Андрей и Аня обретут огромную и холодную любовь Великого Шианли. Коварный подарок не ПРИЧИНИТ ВРЕДА, напротив! Он настоящий, Агирре дарит им лучшее. Пусть оно обладает иными свойствами, но... Андрей и Аня не узнают о подмене, и к тому же если вам дарят сверкающий бриллиант вместо скромного камешка, у вас все в порядке.

Для Агирре было важно, чтобы они добровольно и сознательно приняли дар - приняли, зная, чего хотят. Живая любовь противостояла ему, любовь Великого Шианли он сумеет приручить. И вот тогда - не сразу, позже! - он уведет Аню к источнику Ро, и она вручит ему Великий Шианли с чистым сердцем, свободным от суетности и смятения.

О, если только Альваро Агирре сам сможет полюбить, завладев могуществом Великого Шианли! Все искушения, все облики жажды слились для него в одно. Да, возможно, его ждет ловушка, подобная той, в какую он завлекает сейчас Андрея и Аню... Но до любого "возможно", укрытого в будущем, надо ещё дойти.

- Приготовьтесь, - сказал Агирре, не оборачиваясь. - Вы испытаете странные ощущения, но совсем ненадолго.

Взгляды Ани и Андрея встретились - как тогда, когда она сидела в кафе, а его машина остановилась рядом. Но теперь их не разделяло стекло... Ничто не разделяло.

- Спасибо, - произнесла Аня, будто благодарила за предложенную сигарету, - но это ни к чему.

Изумленный Агирре резко повернулся.

- Что?! Вы не знаете, от чего отказываетесь! Объясните ей, Андрей...

- И не подумаю, - Андрей обнял Аню за плечи. - Мы действительно очень признательны вам, и мне неловко отвергать ваш подарок... Но поверьте, он нам совершенно не нужен.

Глаза Альваро Агирре потемнели. На миг он стал таким, каким был в Толедо пятьсот лет назад - сухим, властным, надменным инквизитором, карающим ересь безжалостной рукой. Тонкие губы сжались и побледнели, нахмуренные брови придали лицу выражение ледяной жестокости. Но призрак инквизитора исчез так же внезапно, как и появился. Андрей и Аня увидели перед собой пожилого, разочарованного и безмерно усталого человека.

- Ну что же, - пробормотал Агирре, - воля ваша...

Вслепую он двинулся к выходу.

- Одну минуту, - окликнул его Андрей.

- Что еще? - Агирре обернулся с досадой.

- Хочу вернуть ваше золото.

Андрей сунул руку в карман. Разумеется, он не носил монеты с собой - и разумеется, они оказались здесь, потому что им попросту негде больше было оказаться. Андрей выложил на стол четыре монеты, полученные от Агирре в машине, и добавил к ним пятую, найденную на даче.

- Эти четыре монеты, - сказал Агирре, подойдя к столу и одну за другой отодвигая монеты на край, - я дал вам в уплату за оказанную мне услугу. Вы подвезли меня, я заплатил. Не вижу, почему вы должны их возвращать. А эта, пятая...

Он прикоснулся к старой исцарапанной монете, помолчал немного и продолжил.

- Она, собственно, и не принадлежала мне, хотя некоторое время я ей владел. Я не возьму её, пусть остается у вас или где хотите. Не исключено, что истинный владелец пожелает получить её назад. Тогда, я думаю, ему будет приятнее обратиться к вам, нежели ко мне... Если к тому времени ко мне вообще можно будет обратиться.

- Но кто владелец монеты? - спросил Андрей.

- Мне кажется, я знаю, - тихо проговорила Аня.

- Тогда, если у вас ко мне более ничего... - Агирре снова сделал движение к двери.

- А это вы не забираете? - Андрей кивнул на флакон.

- Это не мое.

Агирре открыл дверь и вышел под дождь.

2.

Когда дверь закрылась (и не закрылась даже полностью, а ещё проходила последние миллиметры), Аня озабоченно сообщила:

- Мне нужно поскорее позвонить дяде Саше, в Санкт-Петербург. Он с ума сходит от беспокойства.

Словно оправдываясь, она добавила:

- Не хотела звонить по дороге сюда. Могло ведь все совсем иначе получиться.

- Здесь, наверное, нет телефона?

- Откуда...

- Сегодня мы, боюсь, никак не доберемся до города.

Андрей машинально посмотрел на часы. Аня тоже взглянула на те часы, что носила на руке - марки "Победа-Россия", с изображением серебристой короны на циферблате. Андрей улыбнулся, и Аня улыбнулась в ответ.

- Завтра, - произнес Андрей, - рано утром поедем в город, позвоним...

Он вдруг потянулся к лампе и погасил свет.

- Ты что? - удивилась Аня.

- Смотри...

Но Аня уже и сама увидела. Снаружи, за окнами разгорался ДРУГОЙ свет летний, солнечный, такой, какой бывает в жарком августе далеко за полдень, ближе к вечеру.

- Что это? - шепнула она.

- Пойдем, посмотрим...

Они вышли на крыльцо. Дождь ослабевал, силы его были на исходе, хотя косые траектории капель по-прежнему щедро перечеркивали ночь. Но там, впереди, не было ни дождя, ни ночной темноты. Там синела полоска неба, там светило солнце, разогревая неподвижный воздух, выхваченный из иного времени.

Андрей сбежал по ступенькам, подошел к забору, придержал калитку для Ани. Не слишком отдалившись от дачи, не дойдя до леса, они остановились отсюда было хорошо видно.

Солнечный свет разливался над холмами, над дикими вишнями, над порослью упрямых юных кленов, грозящих превратить луг в кленовую рощу, над кафедральной аллеей дубов, по которой шагал очень молодой человек в ковбойке и джинсах. Он шел один, но вскоре его догнала девушка лет четырнадцати в белом платьице. Они взялись за руки и продолжили путь вдвоем - к пещере пирата Флинта, где начиналась дорога в страну светлой Печали, неразделимой с любовью. Там их ждала известняковая арка в насыщенном золотой пыльцой серебристом тумане, а за ней - извилистая тропа мимо круглого камня, большой замшелой коряги, семейки грибов, ручейка, берущего начало из прозрачного источника... Дальше и дальше, к замку с разноцветными флагами на башенках, к багряно-желтым лесам, кристальным рекам с танцующей форелью, беспечным феям, хранительницам вечной осени. Юноша и девушка не разговаривали... Они шли рядом, держась за руки, как люди, которые точно знают, что впереди у них много времени для слов.

- Аня, - прошептал Андрей, тот Андрей, что стоял под ночным дождем в сентябре девяносто восьмого, - что это у нее... То есть у тебя в руке? Похоже на двух маленьких игрушечных зверей.

- Правильно, - сказала Аня, - это мои любимцы, черепашка Зямка и собачка Хуль...

- Как?!

- Хулио Иглесиас, - засмеялась Аня. - Ты с ними познакомишься завтра, у меня дома.

- У тебя дома? - растерянно повторил Андрей. - Но ведь вот они, здесь... Там!

- Так и мы тоже здесь... И там, - серьезно сказала Аня, и они рассмеялись уже вместе.

Юные Андрей и Аня уходили в Зачарованную Страну, и с тупой застывшей болью в сердце их провожал взглядом Альваро Агирре. Солнечный свет застиг его в темном пути, и он остановился, чтобы видеть... И чтобы вмешаться.

- На что вы надеетесь? - бормотал Агирре едва слышно, самому себе. Империя Эго не побеждена, её нельзя победить!

Рокот грома словно подчеркнул его утверждение. Высоко над тучами изголодавшиеся имперские стражи лязгнули зубами.

Агирре, человек Империи, ещё мог все изменить. В его возможностях было создать за известняковой аркой в пещере пирата Флинта тысячи ложных тоннелей, обманчивых дорог, ужасный лабиринт, из которого они не выберутся никогда. И он воздел руки к черным непроницаемым небесам, собирая силы своей магии...

С новым торжествующим ударом грома Агирре опустил руки. Нет... Зачем? Сам он ничего не приобретет, совершив зло ради зла.

Ссутулившись, поглубже нахлобучив шляпу, Агирре побрел во тьму. Ночного мрака было предостаточно вокруг, но он уходил в СВОЮ темноту, им до конца познанную и для него предназначенную. Но в этот момент он уходил не побежденным, нет. Что-то свершилось в нем, что не позволило ему предаться горечи поражения. Он не нашел Великого Шианли, но как знать, быть может, сейчас он нашел что-то другое - и не менее ценное. Он не вспоминал о том, что отмеренный ему срок подходит к концу - его это не слишком занимало, да и так ли это?

/Тут Марко Кассиус не преминул бы высказаться примерно в таком духе: "Не всякому пророчеству можно безусловно доверять, и не все предсказания сбываются. Жизненный эликсир? Пятьсот лет, вы говорите? Какие пустяки. Тут надо быть внимательным, а когда так много дел... Словом, возможна и ошибка на пару-другую сотен лет, такое, знаете ли, случается. Такое бывает"./

Когда Андрей покидал комнату, он выключил электрокамин, и во всем доме не должно было остаться ни одного источника света, однако на веранде горела одинокая свеча. Андрей и Аня не могли видеть её издалека, увлеченные иным светом, да и в любом случае они увидели бы её, только если... Если бы этого захотел тот, кто её зажег.

Он сидел в скрипучем плетеном кресле - плечистый старик с совершенно седыми, прямыми волосами до плеч и необычайно проницательными небесно-голубыми глазами. На раскладном столе перед ним лежал истрепанный томик "Дома в огне" в темно-красной бумажной обложке (сверху значилось имя автора - Андрей Карелин). Иногда старик тянулся за книгой, перелистывал, не вчитываясь в хорошо знакомый ему текст, снова откладывал. А иногда он поглядывал в комнату, где стоял под погашенной лампой тяжелый пирамидальный флакон, а рядом - две миниатюрные серебряные рюмочки, и где были разложены в ряд на краю стола пять золотых монет.

Горела свеча, и старик размышлял о чем-то, улыбался сокровенным мыслям, задумчиво смотрел сквозь темные оконные стекла, по которым капли иссякающего дождя проводили неровные борозды. Он долго сидел так, погруженный в свои раздумья - тот, кого в пространствах столетий называли магом и алхимиком, еретиком и мудрецом. Его называли по-разному, но сам он всегда предпочитал называть себя иначе - тот, кто ищет ответы...

Тот, кто задает вопросы.

конец

Апрель 2000.

Новая авторская редакция - май - ноябрь 2001.

Влюбленная (итал.)

Верю, потому что (это) абсурд (лат.)

Решающий довод (лат.)

Понимающему (и этого) достаточно (лат.)

Наш час придет (нем.)

Действуй (англ.)

Огонь из всех орудий (зд. пистолетов) (англ.)

Запись звуковой дорожки фильма, часто в значении - песни из фильма.

Фамилия Билла Уаймена по-английски пишется Wyman. Отсюда ясно, каким образом она была прочтена.

Да Ши - "Великий Учитель" (китайск.)

"Труп Каннибала" - американская группа death-metal, основана в 1987 г.

"Убийца"

Строки из песни "Роллинг Стоунз" "Симпатия к дьяволу", перевод Г. Агафонова

Шахматный слон по-английски называется "епископ" (bishop).

Белая акула (англ.)

Влюбленный (итал.)

* Песня группы "KISS" из альбома "THE ELDER"

* Порядок превыше всего (нем.)

* Влюбленные (итал.)

Content

Быстров Андрей & Дарвина Ольга
Странники в ночи