Черных Иван

Шквальный ветер

Иван Черных

ШКВАЛЬНЫЙ ВЕТЕР

Роман

Часть первая

Золото "Тунгуски"

1

С утра небо стало затягивать низкими косматыми облаками предвестниками холодного фронта, а когда Валентин Иванкин посадил вертолет на золотом прииске "Тунгуска", или как окрестили его работавшие здесь раньше заключенные "Рыжевье", в воздухе запорхали белые снежинки. Погода портилась основательно и надолго, это Иванкин усвоил, еще, когда служил здесь военным летчиком. "Придется прервать полет, - с удовлетворением подумал он. - Укачу в Златоустовск, отосплюсь, в ресторане настоящие амурские пельмени поем".

К вертолету подъехала грузовая машина - за грузом, который привез Иванкин, а за ней "Тойота" с начальником прииска носатым и губастым Симоняном и начальником охраны - гренадерского роста и с гренадерской выправкой - Кувалдиным.

- Бистро разгружайтесь и бистро везите со склада наш груз, - приказал Симонян рабочим.

- Не спеши, президент (по документам Симонян значился, как президент акционерного общества - прииск стал акционерным, - но большинство старателей продолжали называть его по-старому, как было при государственном прииске - председателем), погода "добро" не дает, - возразил Иванкин, подавая начальникам руку.

- У природы нет плохой погоды, - засмеялся начальник охраны, сжимая руку летчика, как тисками, своей громадной ручищей. - А за полет в облаках мы тебе заплатим как в былые советские времена - по высшей ставке.

"Не зря и фамилия у него Кувалдин, - подумал Иванкин, - не руки, а настоящие кувалды". Ответил тоже с юмором:

- По высшей ставке - это хорошо. Только ведь на том свете на наши деньги ничего не купишь.

- Хитер, летун, - подмигнул Симоняну Кувалдин. - Что, президент, может, долларами заплатим?

- А доллары у Бога и вовсе не в почете: самая продажная и расхожая валюта. Лучше мы гонорар на земле пропьем.

К вертолету подъехала ещё одна "Тойота". Из неё вылез низкорослый, широкоплечий старший охранник Швендик, по прозвищу Чукча, за кривые ноги и узкие глаза. Небрежно козырнул Иванкину и обратился к Симоняну:

- Из женской колонии позвонили. У них прокурор из Москвы находится, некто Перекосов. Узнал, что от нас вертолет в Комсомольск-на-Амуре идет, просит подбросить.

Симонян недовольно нахмурился.

- Не положено.

- Из Генпрокуратуры, - пояснил Чукча. - Негоже с таким высоким начальником конфликтовать.

- А летун что скажет? - с прежней насмешливой улыбочкой обратился начальник охраны к Иванкину.

Да, последнее слово было за летчиком: здесь он хозяин машины и волен взять или отказать. И другому он, несомненно, отказал бы: от женской исправительно-трудовой колонии ехать сюда часа полтора и лишний человек на борту, да ещё московский, - лишние хлопоты. Тем более что Иванкин принял решение вообще не лететь сегодня. Но Перекосов... Интересно взглянуть на него. Такую роковую роль сыграл он в жизни Иванкина, столько раз их дорожки пересекались, а вот увидеться до сих пор не довелось...

- Швендик прав: негоже с большим начальством конфликтовать, - поставил точку в разговоре о Перекосове Иванкин.

Вертолет разгрузили, а в его чрево положили всего два небольших мешочка. Но по тому, с каким трудом нес их Чукча, Иванкин догадался золото. Да и потому, что груз будут сопровождать двое охранников - Швендик и Кукушкин - ценность его не вызывала сомнения.

Начальник прииска отвел Швендика в сторону и стал давать последние указания. Кувалдин подошел к Иванкину.

- Место посадки Чукча уточнит в полете. Там получишь и за сложняк, добавил с улыбкой. - Хочешь рублями, хочешь долларами.

Грузовая машина и "Тойоты" с начальством уехали, охранники забрались в кабину и сели играть в карты, а Иванкин в ожидании прокурора решил скоротать время на прииске. Здесь он бывал часто и не раз ему в голову приходила заковыристая мысль: чем так золото покорило человечество, что на его добычу тратится уйма сил, времени и здоровья? Обыкновенный желтый металл, как говорится, без запаха и вкуса, не ржавеющий, блестящий. А, поди ж... Летом здесь гремело и шумело: подрывники взрывали грунт - иначе экскаваторы не возьмут, - самосвалы возили породу в дощатый сарай с промывочными столами и валили "пески" в бункеры; дизельные насосы гнали под давлением воду и две мощные струи размывали породу. Пульпа шла вниз на столы, которые мелко и часто потряхивало. Вода смывала песок и глину, оставляя более тяжелые, блестящие частицы...

Когда прииск был государственным, здесь работало более четырехсот человек. Теперь - шестьдесят. Но добывать золота, по рассказам рабочих, стали больше. Работают от темна до темна, с ранней весны до поздней осени, пока земля и реки не скованы морозом. Живут в наскоро построенных бараках без особых удобств, в грязи и холоде. Раньше сюда частенько разные комиссии наведывались, следили за порядком, санитарией; теперь начальник прииска здесь Бог и царь: как хочет, так и оплачивает, кого хочет, того и берет на работу. И как ни тяжел труд, желающих находится немало.

"Откуда у Симоняна столько денег, чтобы закупить прииск и столько дорогостоящей техники? - размышлял Иванкин. - Неужели вот эти блестящие песчинки окупают бульдозеры, самосвалы, экскаваторы, дробильни, компрессоры?.. И неужели люди так глупы, чтобы за украшения платить здоровьем?"

Чего-то Иванкин не понимал в этой жизни, во многом не соглашался с общим понятием о счастье.

У дробильной машины, замерзшей, припорошенной снегом, его и нашел один из подчиненных Кувалдина - на прииске в основном остались одни охранники.

- Валентин Васильевич, пассажира привезли, можно лететь, - сообщил он.

- Хорошо, иду.

Валентин взглянул на небо. Облака висели низко, чуть ли не касаясь космами верхушек деревьев, и снег уже не кружил в воздухе отдельными пушинками, а падал равномерно, пока ещё не густо, но устойчиво, без малейшей надежды на прекращение.

У вертолета Иванкина поджидала все та же компания: Чукча, Кукушкин и мужчина лет пятидесяти, в модном демисезонном пальто, чисто выбритый, симпатичный. На голове - велюровая шляпа, на ногах - полуботинки.

- Вот и наш летун, - представил Иванкина прокурору Чукча. - Сейчас вам привезут меховой костюм и унты и - в дорогу.

- Перекосов, - просто назвал себя прокурор. И если бы Иванкин не знал о его деяниях, никогда бы не заподозрил в нем жестокого и мстительного человека.

Иванкину не хотелось называть себя - вдруг от Тони или Тамары он слышал его фамилию, - но и промолчать было бы бестактно.

- Иванкин, - коротко представился.

Перекосов никак не реагировал.

Кувалдин сам на "Тойоте" привез прокурору летный костюм и унты. Пожелав счастливого полета, уехал; Перекосов переоделся в вертолете, и Ми-2 взлетел.

Едва отошли от прииска, в кабину пилота протиснулся Чукча и приказал:

- Курс на Тугур. - Достал из-за пазухи полетную крупномасштабную карту и ткнул пальцем в точку недалеко от побережья Охотского моря. - Посадка вот здесь.

Такие команды Валентин выполнял и раньше. Но тогда не было на борту шестидесяти килограммов золота. Возможно, и раньше он высаживал в незапланированных местах людей с золотом, но с шестьюдесятью килограммами...

- А как с керосином? - спросил Иванкин. - Оттуда до Комсомольска-на-Амуре потребуется двойная заправка.

- Найдем тебе керосин, - заверил его Чукча. - И на двойную, и на тройную заправку. Разворачивайся на девяносто градусов.

"Ишь ты, - мысленно усмехнулся Иванкин, - прямо-таки штурман, в курсах, градусах разбирается. Не иначе, долго и тщательно готовился к этому полету. Что ж, и мы не лыком шиты". И он стал круто разворачиваться вправо...

2

Утром радио снова сообщило о пропавшем вертолете с шестьюдесятью килограммами золота на борту, летевшем с прииска "Тунгуска" в Комсомольск-на-Амуре, и у Анатолия снова мелькнула тревожная мысль - не Валентин ли? Последнее письмо от него было из Златоустовска, что недалеко от того прииска. Маловероятно, конечно, - там не один он летчик, и летчик дар Божий, три года воевал в Афганистане и ни разу не сбили его, на вынужденную не садился. Правда, дальневосточная осенняя погода - не подарок, способна на всякие сюрпризы, но Валентин в любых ситуациях не терялся, находил правильный выход .

Три дня ведутся поиски, и пока безрезультатно. На борту, кроме летчика, три пассажира. Двое, видимо, охранники, а третий... Не могли же они взять первого попавшегося, задумавшего черное дело?..

Прокуратура решила послать на место происшествия следователя по особо важным делам полковника Щербакова. Вот бы напроситься к нему, подумал Анатолий. Не возьмет - мал опыт следовательской работы; хотя там, по убеждению Анатолия, потребуется больше летного опыта, чем следовательского: вероятнее всего, техника подвела, а не золото.

Неужели до сих пор в прокуратуре не знают фамилию летчика? Или держат в секрете, пока идет следствие? Надо сходить к Щербакову. Мужик он, правда, своеобразный, малообщительный и суровый, но не выгонит же...

Полковник сидел за бумагами, и визит следователя получился явно не вовремя.

- Что у вас, капитан Русанов? - недовольно вскинул брови полковник.

То, что он запомнил фамилию следователя, с которым их познакомили мимоходом по случаю какого-то юбилея с полгода назад, обрадовало Анатолия, и он ринулся с места в карьер:

- Извините, Павел Федорович, я оторву вас на несколько минут. Вы, как я узнал, летите на Дальний Восток расследовать случай с вертолетом. Я служил там, знаю дальневосточную тайгу.

- Вы, кажется, тоже на вертолетах летали? - лицо полковника потеплело, и в глазах появился интерес.

- На вертолетах, на Ми-2, - уточнил Анатолий.

- Может, и пропавшего летчика знали?

- А как его фамилия? - у Анатолия замерло сердце и тело напряглось, как перед прыжком с парашютом.

- Иванкин. Капитан Иванкин. Не слыхали о таком?

Анатолий будто поперхнулся и еле проговорил, глотая застрявший комок в горле:

- Это мой друг. - Он перевел дух и, ещё не веря в услышанное, переспросил: - Капитан Иванкин Валентин Васильевич?

- Точно. Иванкин Валентин Васильевич, - подтвердил полковник.

- В таком случае сам Бог велит вам взять меня с собой. Я обязательно его найду.

Щербаков отложил бумаги в сторону, встал, прошелся по кабинету.

- Идея заманчивая., Иванкин хороший был летчик?

- Превосходный. Ас. Мы с ним в Афганистане воевали.

- А человек? Не мог он позариться на золото?

- Что вы! Валентин с себя последнюю рубашку отдаст, но чужого не возьмет.

- Война, говорят, меняет людей. Да и обстоятельства. За что его из военных летчиков уволили?

Полковник, оказывается, уже многое знает о Валентине, и Анатолий не стал темнить:

- За то, что в октябре девяносто третьего потребовал от командира полка лететь на помощь Руцкому и Хасбулатову.

- За что же это он воспылал к ним такой любовью?

- Мы с Руцким летали вместе на боевые задания. А это, знаете, роднит. Да и командиром он был неплохим.

- Понятно, - удовлетворенно кивнул полковник и остановился напротив Анатолия. - Что ж, думаю, твой опыт может пригодиться. Собирайся, завтра полетим. Начальство, надеюсь, возражать не станет.

3

И вот под крылом тайга, такая знакомая, такая однообразная, таинственная, коварная, манящая своими богатствами, щедрая к одним и беспощадная своей скупостью к другим. Скольких она приютила, накормила, обогрела! И скольких погубила... Вспомнилось, как однажды они искали катапультировавшегося летчика. Он отрабатывал бомбометание на полигоне, когда на самолете отказал двигатель. Летчик на снижении пытался запустить его, но, когда высота упала до критической, а двигатель так и не запустился, ему приказали катапультироваться. Он выполнил команду.

Самолет нашли лишь на третий день, хотя радиолокационные станции вели его чуть ли не до самой земли - была осень и листва с деревьев только начала облетать. А летчика... лишь через две недели. Мертвым. Закон подлости: одна беда не ходит в одиночку - мало того, что отказал двигатель, катапульта сработала не полностью: техник забыл перед вылетом выдернуть стопорную чеку, кресло не отделилось, парашют не раскрылся...

Летчика нашел Валентин. Как он умудрился рассмотреть его под деревом со сломанными ветвями, только ему да Богу известно. А когда привез тело покойного в полк и увидел техника, бросился на него с кулаками. Сослуживцы еле их разняли...

Горячий был Валентин, смелый, отчаянный. И друг верный, преданный. В каких только переделках в Афганистане они не были, в какие ситуации не попадали, и Иванкин (он уже тогда был командиром звена) всегда находил неожиданный, дерзкий и правильный выход. Однажды звено вылетело на перехват душманского каравана с оружием. Место было выбрано удачное: узкая тропа между отвесных гор, с которой ни влево, ни вправо не свернешь. А спереди каравану путь перекрыли мотострелки, сзади атаковали вертолеты. На предложение сдаться душманы ответили огнем из пулеметов и автоматов. На вертолете Анатолия снарядом отбило кусок лопасти и двигатель стало так трясти, что топливные провода могли не выдержать, возникла угроза пожара.

Анатолий доложил по радио о случившемся командиру звена.

- Отходи назад, - приказал Валентин. - Ищи площадку и садись, я скоро приду к тебе на помощь.

Площадку Анатолий нашел и приземлил вертолет, а вскоре, покончив с караваном, прилетел, как обещал, и Валентин. Сел рядом. Осмотрели внимательно повреждение.

- Без ремонтников тут ничего не сделаешь, - вынес заключение Анатолий. - Нужна новая лопасть. Лети, командир, а мы будем ждать.

- Ага, - насмешливо кивнул Иванкин - До кишлака тут час ходу. А нам лететь до аэродрома и обратно - в три не обернешься. Что с вами за это время душманы сделают?

- Но не бросать же вертолет...

- А зачем бросать? - возразил Валентин. - Ножовка есть в инструменте?

- Есть.

- Тащи её сюда.

Валентин подправил ножовкой отбитый кусок лопасти - к счастью, он оказался небольшой, отмерил точно такие же куски на двух остальных лопастях и отрезал их. Забрался в вертолет, запустил двигатель. Тряски как не бывало. Экипажи благополучно вернулись на свой аэродром...

Что же могло случиться там, в дальневосточной тайге? Отказала техника? Валентин сообщил бы по радио, реакция у него отменная. Чтобы одновременно отказали и двигатели и радио - маловероятно... Земля уже покрыта снегом, а на Дальнем Востоке снег выпал ещё раньше... И никаких следов...

Щербаков увлекся чтением газет. За эти два неполных дня, что прошли в сборах в командировку, Анатолий уловил в характере полковника ещё одну особенность: когда он сосредоточен или чем-то недоволен, к нему лучше не обращаться - может нагрубить, оборвать, выгнать из кабинета, - когда же в хорошем настроении, любит пофилософствовать, поспорить, но даже тогда, когда его крупная облысевшая голова не занята глобальными мыслями, прочитать на его лице, какое он примет решение, невозможно. И частая смена настроения ставила Анатолия не раз в тупик, он терялся как ученик, плохо усвоивший урок, перед строгим учителем, и это все время держало его на недосягаемой до "мэтра" следовательского дела ступеньке. Но Анатолий был благодарен Щербакову за то, что тот уговорил милицейское начальство взять его с собой на сложное и ответственное расследование. А удастся ли Анатолию проявить себя, будет зависеть от него самого. Правда, пока он слабо представлял, с чего начнут поиски. В Министерстве внутренних дел склонны к тому, что чрезвычайное происшествие случилось из-за погоды, вертолет с золотого прииска вылетел в снегопад и по прогнозу синоптиков ожидалось усиление ветра, метель. В такую погоду немудрено было и заблудиться, сесть на вынужденную из-за обледенения. Что заставило местных руководителей торопиться с отправкой золота? Окончание сезонных работ или другие причины?

Третьим пассажиром, как узнал Анатолий, был представитель Генеральной прокуратуры, находившийся в женской исправительно-трудовой колонии в связи с законом об амнистии. Заподозрить его в злонамерении было бы смешно.

Не вызывали пока подозрения и два охранника, сопровождавшие золото. Один из них, старший, более двух лет проработал на прииске и не раз сопровождал такие грузы. Другой, бывший милиционер из Хабаровска, имел там семью - жену и двоих детей. Правда, биография последнего наводила на кое-какие размышления: уволен из милиции за частые пьянки, избиение жены.. Хотя жены тоже бывают разные. От иных не только запьешь, но и пулю в лоб пустишь, таких жен Анатолий тоже видел, потому и не торопился с женитьбой, хотя пора - тридцать пять недавно стукнуло.

Валентин Иванкин, его закадычный друг, и вовсе вне всяких подозрений с себя последнее отдаст, но не возьмет чужого, в этом Анатолий не раз убеждался, когда ещё учился с ним в Сызранском авиаучилище...

Не могли ли заставить его силой, как не раз бывало с другими экипажами, когда на борт попадали бандиты-угонщики?.. В таком случае заговорщиков должно быть по меньшей мере двое - с одним Иванкин справился бы - боксер, самбист, каратист... Охранники могли найти общий язык и под дулом пистолета заставить Валентина произвести где-нибудь посадку на побережье и смыться в Японию - рыболовецкие суда день и ночь там курсируют... Валентина и прокурора, конечно же, с собой не возьмут, прихлопнут после посадки...

Да, жаль будет друга, если такое случилось. Но в такое верить не хотелось: Валентин сообразительный, умный и сильный человек, просто так его не обмануть и не одолеть; у него поразительное чувство предвидения, что не раз спасало его самого и его подчиненных в Афганистане. Неужели он поддастся каким-то двум туполобым охранникам, которых и в милиции не стали держать? Нет, Иванкина просто так голыми руками не возьмешь...

А лайнер все накручивал и накручивал на винты новые сотни километров, унося экипаж и пассажиров в ночную темень, туда, где уже начиналось новое утро и где каждого странствующего ждали радости и огорчения, успехи и неудачи, благополучия и неожиданности...

4

"Вот и все", - Валентин откинулся на спинку пилотского кресла, окинул сквозь лобовое стекло вертолета холодное осеннее небо, четвертый день затянутое непроглядными снежными тучами, время от времени сыпавшими липкими хлопьями, укрывшими белым покрывалом все вокруг. Это был его последний полет. Сколько раз судьба, а точнее, недобрые люди ставили ему преграды, но он боролся, отстаивал право на небо. Теперь все. Фортуна отвернулась от неге навсегда и никакая случайность, никакой властелин не поможет вернуть крылья. Разве мог он предположить, что так закончится его летная карьера? Такое во сне ему не снилось... Хотя не надо кривить душой перед самим собой: уже год назад, когда ему предложили эту работу и он впервые увидел золотой прииск и получил первое задание отвезти человека на побережье и высадить там, понял, на какой опасный путь становится и что его ждет. Но другого выхода у него просто не было...

С чего все началось? Как он снова оказался на Дальнем Востоке? Ах да, любовь, романтика. Наивный мечтатель, все ещё веривший в человеческую порядочность, в женскую верность. Но как было не верить девушке, лицо которой казалось чище самого неба, глаза - невиннее звезд и вся она была олицетворением искренности, нежности, непорочности...

Когда она с подругой вошла в Дом офицеров, где только начался вечер танцев, все обратили на неё внимание, и не один из курсантов ринулся было к ней, чтобы пригласить на вальс, но Валентин опередил: кивнув Анатолию, он подошел к девушкам и сказал как давним знакомым:

- Здравствуйте, сударыни. Нельзя опаздывать на первый вальс. Но на первый раз мы вас прощаем. Вот познакомьтесь с моим другом, - и он бесцеремонно представил Анатолия, но не русоволосой и голубоглазой, на которой оба сделали выбор, а её подруге, высокой брюнетке, впрочем тоже симпатичной, но намного проигрывающей миловидностью и стройностью "руссалиночке", как мысленно окрестил Валентин русоволосую.

Анатолий протянул брюнетке руку.

- Тамара, - не смутилась та, озорно улыбаясь агатовыми глазами.

Валентин представился руссалинке.

- Тоня, - робко назвала себя девушка.

- Прекрасное созвучие! - продолжал балагурить Валентин. - Тома, Тоня, Толя, Валя. И вальс будто в честь нашего знакомства: "Первая встреча".

- Есть такой вальс? - усомнилась Тамара, насмешливо посматривая на Валентина - он тоже произвел на неё впечатление.

- А вы разве не слышали? Наш летчик его сочинил, и всегда открывают им вечер танцев. Не пропустим и мы его, - и он повел все ещё смущенную Тоню в круг.

- Вы давно знаете Тамару? - спросила руссалинка.

Валентин сделал сосредоточенное лицо.

- Как вам сказать... Если судить по моим уникальным способностям предвидения, то с месяц назад. Но почему-то в моем воображении больше запечатлелись вы, и я с нетерпением ждал этой встречи. И вот вы пришли...

- Выходит, вы нас видите впервые?

- Выходит, - подтвердил Валентин.

- Оригинальный способ знакомства, - в голосе девушки послышалось разочарование. - И со всеми вы так с места в карьер?

- Прошу простить, если показался вам слишком назойливым. Но буду откровенен: во-первых, я не могу равнять вас со всеми; во-вторых, я действительно давно ждал этой встречи.

- Но вы не могли видеть меня раньше.

- Я говорил вам о воображении. Конечно, я не представлял полностью ваш облик, черты вашего лица, но, когда увидел вас, не примите за банальный комплимент, тем более за лицемерие, меня будто озарило - это она... Видите, сколько у нас девушек? А мы с другом уже подумывали - не податься ли нам в кино или ещё куда-нибудь...

И Тоня поверила ему.

Но чуть не возникла размолвка с Анатолием. Тоня тоже понравилась ему больше, чем Тамара, а поскольку руссалинка никому не отдавала предпочтения, стал тоже ухаживать за ней. А потерять друга Валентин не допускал и в мыслях. И он предложил обсудить ситуацию втроем: пусть выбор сделает сама Тоня. Но та на прямо поставленный вопрос ответила как и следовало ожидать:

- Вот что, мальчики. Вы оба хорошие, милые парни. Вы нравитесь мне оба. И поскольку мы дружим вчетвером и нам всем хорошо, давайте так все и оставим.

Но "милым" парням такая неопределенность не нравилась. Это в кино "Сердца четырех" все разрешилось благополучно само собой, а у них и между девушками назревал конфликт. И Валентин предложил Анатолию решить спор старым офицерским методом - довериться фортуне. Достал из коробка две спички, одну отломил.

- Кто вытащит длинную, того и длинная Тамара. Согласен?

Анатолий кивнул. Длинная досталась ему... Но Тоня в то лето не досталась никому. В Сызрань она приехала к родственникам из Москвы погостить на каникулы. Потом они переписывались, и строки их писем дышали нежностью, радостью общения и печалью разлуки. Любовь их, казалось, разгоралась все сильнее.

Через год Валентин и Анатолий закончили училище и получили назначение на Дальний Восток. И лишь ещё через год Иванкину удалось попасть в Москву и увидеться с Тоней. Но она была уже замужем за человеком старше её на десять лет, сыгравшим по невнятным намекам в её судьбе какую-то важную роль.

Валентин был потрясен. Позже, успокоившись и рассудив все здраво, он пришел к выводу, что Тоня поступила правильно: что он мог дать ей? Скитания по дальним гарнизонам, по чужим углам, без работы, без малейших житейских удобств? Это только мечтатели-фантазеры утверждают, что с милым рай и в шалаше. А в реальной жизни все совсем не так...

И все-таки они любили друг друга. Когда после Афганистана Валентина перевели под Москву, в Чкаловскую, судьба свела их четверку снова: Анатолий, уволенный из авиации ещё раньше по ранению, заканчивал юридический институт, Тамара побывала за авиатехником замужем и, разойдясь, жила в Жуковском, а Тоня работала директором магазина, продолжала жить со своим прокурором; детей у них не было, и, как понял Иванкин, брак оказался не очень-то счастливым.

Как бы там ни было, Валентин стал встречаться с Тоней. И какие это были встречи! Есть ли высшее блаженство, чем любить и быть любимым?! И может ли быть выше наслаждение принадлежать самому милому, самому прекрасному человеку на свете и обладать им?

Они, когда прокурор уезжал в командировку или в отпуск, проводили с Тоней ночи напролет и, казалось, не могли насытиться любовью. Ее нежность буквально опьяняла Валентина, и он, как ошалелый от жары путник, не мог утолить жажды.

Валентин чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Но что такое счастье? Вода, которую пытаются удержать в пригоршне, как сказал мудрец...

Тоня забеременела, не от мужа - у мужа был отрицательный резус и потому детей у них не могло быть. Радостью она поделилась с Тамарой и стала с Валентином строить планы о совместной жизни. Но Иванкин жил в общежитии, найти квартиру в Чкаловском оказалось не просто. А однажды...

Тамара то ли от зависти, то ли от врожденной подлости, снедавшей её всю жизнь и ждавшей своего часа, чтобы выплеснуть всю желчь и гнусность наружу, предложила мужу Антонины за бутылку коньяка открыть "потрясающую" тайну.

Развод стал неизбежен. Так думали Валентин с Антониной. Но не так решил прокурор, душа которого тоже то ли от рождения, то ли от приобретенной на своей высокой должности бессердечности была насыщена злостью и коварством. Он приготовил прелюбодейке жестокое наказание: Тоня иногда приносила домой из магазина накладные для проверки, изъять наиболее важные мужу не составляло особого труда, а потом натравить на магазин ревизоров.

Пока шло следствие, с Тоней произошло несчастье - преждевременные роды, на третьем месяце. Но и это не смягчило сердца судей: она получила десять лет тюремного заключения, и муженек постарался упечь её как можно подальше, на Дальний Восток. А спустя полгода и Валентин оказался за бортом вертолета.

Вот это, а ещё и то, что в Москве и ближайшей округе все двери в авиацию ему были закрыты, и позвало его за своей возлюбленной.

Он её нашел, даже встретился с ней. Но снова опоздал: она была уже замужем за охранником, здоровенным детиной, пожалевшим её и спасшим от ежедневных изнасилований тюремных охранников.

"... вода, которую пытаются удержать в пригоршне"... В один год он потерял все - любимое дело, любимую женщину.

После того как он встретился с Тоней, он не знал, что делать. Деньги у него пока были - летая в Афганистане да и потом в Подмосковье, их некогда и не на что было тратить. А теперь они таяли, как весенний лед. Пришлось подумать о работе. Он был рожден летчиком, это была его жизнь, мечта, воздух; другого он ничего не умел и не хотел. На Дальнем Востоке по многим городам и весям имелись небольшие отряды гражданской авиации, обслуживающие и геологов, и сельское хозяйство, и пассажиров, и транспорт. Но куда бы Иванкин ни обращался, следовал отказ: инфляция и здесь уже начала свое разрушительное дело - не хватало топлива, запчастей, денег; всюду шло сокращение и летчиков, и авиаспециалистов.

У Валентина от дум голова шла кругом и всякие мысли мутили сознание, толкая на отчаянный шаг. Однажды вечером он сидел в гостиничном ресторане в Комсомольске-на-Амуре, где задержался последние дни в поисках работы, один за столом, неторопливо ужиная и обдумывая, что же предпринять дальше. В Воронеже, где он родился, никого не осталось: родители умерли рано, и тетка, воспитавшая его, тоже преставилась, когда он ещё воевал в Афганистане. В комнатенке её живут уже другие, незнакомые ему люди. Значит, ехать туда нет смысла. В Чкаловске, его тоже никто не ждет, и место ему в общежитии не получить.

Настроение было такое, хоть пулю в лоб, да жаль пистолета у него не было...

К его столику подошли две пары, молодые, лет по двадцать, крепкие парни и броско крашенные девицы лет по восемнадцати.

- Разреши, дядя, примоститься рядом? - бесцеремонно сказал один, что покрепче телосложением, с короткой рыжей прической.

Мест свободных в ресторане было предостаточно, но их, видимо, привлек уютный уголок, откуда все было видно и никто не мешал вести самые интимные разговоры.

Компания Валентину не понравилась, но и отказать он не имел права, и он сказал как можно безразличнее:

- Моститесь, место не куплено.

Ответ парням тоже не понравился. И когда им принесли закуску и они выпили, тот же рыжий спросил требовательно:

- Послушай, дядя, ты ещё долго намерен здесь рассиживаться? Нам поговорить надо.

Взвинченный и без того дневными неудачами и этой компанией, вторгшейся в его уединенный мирок, требующий успокоения, обдумывания ситуации, Иванкин не стал выбирать деликатных выражений:

- Послушай, сосунок, коль ты назвал меня дядей, будь любезен разговаривать со мной на "вы". Это во-первых. Во-вторых, я вас не приглашал за этот столик, и буду сидеть здесь столько, сколько сочту нужным.

- Эдик, а этот дядя не здешний, - сказал с усмешкой приятель рыжего.

- Ты откуда, дядя? - будто бы удивился рыжий, забыв спросить об этом ранее.

- Оттуда, где вы ещё не были. А если попадете, уверен, такими героями выглядеть не будете.

- А он, видимо, летчик, - кивнул на кожаную куртку Валентина приятель рыжего. - Смелый. И о нас ничего не слыхал.

- Ничего, скоро услышит, - заверил рыжий и, выпив ещё рюмку, перегнулся через стол к Валентину. - Вот что, дядя, даем тебе десять минут. Доедывай, расплачивайся и уе...

И летчик не сдержался. Кулак сам, в мгновение налившись свинцом, взметнулся над столом и ударил рыжего в подбородок. Удар был настолько сильным и ошеломляющим, что рыжий отлетел от стола, опрокинул стул и грохнулся на пол. Приятель его схватился было за вилку, но Валентин успел поймать руку и так крутанул её, что парень взревел от боли и выронил "оружие".

Девицы оглушительно завизжали, к столу прибежали официантка, посетители из-за других столиков.

- Милицию, милицию! - закричал кто-то

- Не надо милицию, - вдруг вмешался солидный, элегантно одетый мужчина. - Они первые начали и получили по заслугам, - кивнул он на все ещё лежащего на полу рыжего, у которого изо рта сочилась струйка крови, а его друг нянчил вывернутую руку и жалобно скулил.

Подошел директор ресторана, которого нетрудно было узнать и без униформы - килограммов под сто коротышка с профессиональным брюшком и дряблым тройным подбородком.

- В чем дело? - строгим, начальственным голосом спросил, окидывая столпившихся ресторанных зевак.

- Ничего особенного, - успокоил его элегантно одетый мужчина. - У молодых людей не хватило слов объясниться. Они больше не будут. Так? обратился он к все ещё скулившему парню. Тот согласно закивал. - Помоги своему приятелю, и убирайтесь. А вы, - обратился он к Иванкину, - идемте за мой столик, счет вам туда принесут...

Так Валентин познакомился с начальником снабжения геолого-разведывательных и золотопромышленных партий Семеном Семеновичем Фридниным, обаятельным человеком, умеющим с первого взгляда распознавать людей, располагать их на откровенность и доверяться ему. Он жил в той же гостинице, где остановился Валентин, и они провели вместе несколько вечеров. Узнав кое-что из жизни Валентина и его проблему, Семен Семенович неожиданно предложил:

- Есть у меня один знакомый командир авиаотряда. Могу порекомендовать. Лихие, крепкие летчики ему нужны. Но сразу должен предупредить - задания придется выполнять необычные и даже порой рискованные. Сами понимаете, какое сейчас время. Выбить продовольствие, оборудование, снаряжение не так-то просто. Со всеми нужен определенный контакт, точнее сказать, сделка. Приходится вертеться, идти иногда на нарушение закона. Дисциплина в отряде железная. Слов "не могу", "не хочу" не существует. Если устраивает вас такой вариант, замолвлю словечко...

Мог ли Валентин раздумывать! Лишь бы снова летать, чувствовать повиновение винтокрылой машины, дышать воздухом неба. Это был последний шанс.

Теперь такого шанса не будет - теперь он преступник, которого уже, наверное, ищут повсюду...

Валентин окинул взглядом приборную доску. Стрелка авиационных часов бежала по окружности, отсчитывая прожитые секунды, минуты, сутки... Сколько их ему ещё отпущено? Первый час, пора идти. Тащиться семь километров до землянки по глубокому снегу с поклажей нелегко. Надо бы и аккумулятор снять, электрический свет не чета керосинке - ни копоти, ни запаха. Но придется отложить до другого раза. Хорошо, что он предусмотрел все заранее. Что бы он делал без лыж, без ружья, без всякой бытовой и даже парфюмерной мелочевки? Бриться теперь не придется, а за зиму какая бородища отрастет, если её не подстригать.

Иванкин приоткрыл дверцу, выбросил на снег рюкзак и спустился сам. Жаль санок нет, рюкзачок вон какой увесистый, но на нет и суда нет, хорошо еще, что лыжи предусмотрел и летом их возил с собой в вертолете. Техник как-то обнаружил и пошутил:

- Ты что, в командировках на свидание на них бегаешь?

- Угадал, - согласился летчик. - У меня лыжи особенные, они и по траве скользят, как по снегу...

Не прогадал. Лыжи хотя и тяжеловатые, с дюралевой прослойкой, зато прочные, хорошо скользят и на снегу держат.

Валентин надел рюкзак, отъехав от вертолета, окинул его хозяйским взглядом. Он надежно упрятан под ветвями кедрача. И снегом со всех сторон присыпан - не увидеть сверху...

5

В Златоустовск полковник Щербаков и капитан Русанов добрались лишь на четвертые сутки: то погода не пускала, то так называемые технические причины, которыми теперь оправдывают любые неполадки и неувязки аэропортовские начальники. Следователей разместили в городской гостинице в разных номерах, чтобы не мешали друг другу думать и отдыхать, как пояснил Павел Федорович. Анатолия такой вариант вполне устраивал: находиться под постоянным прицелом умеющего заглядывать в душу следователя по особо важным делам, наблюдавшего бы все искания, сомнения и неудачи начинающего Шерлока Холмса, только осложняло бы расследование, вносило бы нервозность, сомнение. А так Анатолий чувствовал себя раскованнее и увереннее.

Утром в городской прокуратуре состоялось совещание, на которое пригласили и работников уголовного розыска из соседних регионов. Из их докладов удалось узнать немногое: вертолет из Златоустовска вез на золотой прииск продовольствие. О том, что должен был забрать оттуда шестьдесят килограммов золота, знали только начальник охраны прииска, председатель золотодобывающей артели и кладовщик.

На сопровождение были посланы лучшие охранники, бывшие офицеры милиции: капитан Швендик, уволившийся из органов по собственному желанию: "Работы много, а платят гроши", показавший себя на прииске дисциплинированным и исполнительным человеком, и старший лейтенант Кукушкин, тоже характеризующийся на прииске положительно. Обоих по заверению начальника местной милиции брал лично председатель артели, якобы знавший их ранее и доверявший им. Прокурор из Генпрокуратуры Перекосов оказался в вертолете случайно: он закончил дела в женской исправительно-трудовой колонии, должен был попасть в Комсомольск-на-Амуре и тут подвернулся вертолет.

Погода, по утверждению синоптиков, в то утро вполне соответствовала метеоминимуму летчика, хотя к обеду ожидалось приближение циклона, снегопад с метелью, о чем Иванкина предупредили. Экипаж по каким-то причинам задержался с вылетом, диспетчер советовал не рисковать, но летчик не внял предупреждению. А спустя двадцать минут после взлета вертолета начался снегопад и метель, связь с экипажем прекратилась.

Вот такая сложилась ситуация. Вертолеты и самолеты местных авиалиний продолжали бороздить небо над тайгой, но экипаж Иванкина словно в воду канул. Возможно, произошло и такое: реки и озера ещё не замерзли и вертолет угодил именно в воду. Да и найти его в тайге - что иголку в стогу сена.

- ...Поиски вертолета продолжать, - сделал заключение Щербаков. - А мы будем отрабатывать другие версии. Местные группы уголовного розыска займутся Швендиком и Кукушкиным, группа Русанова - летчиком Иванкиным. Надо узнать о них все, особенно после увольнения из милиции и из авиации: чем занимались, где побывали, с кем вели дружбу и просто общались. Что приобретали в хозяйство, чем увлекались, что брали с собой в полет. В общем, все, что может иметь значение в нашем деле. Установите каждый день, каждый час жизни этих людей. Любая мелочь из их быта может открыть нам тайну.

Так оно и должно быть. Если кто-то из этих людей заранее готовился к преступлению, он как бы ни ловчил, ни скрытничал - следы оставил.

Анатолий, как учили в высшей следственной школе, решил танцевать от печки: начать расследование по своему другу с момента новой его деятельности - летчика гражданской авиации: кто его взял, кто окружал, какие задания он выполнял. Пришлось лететь в Комсомольск-на-Амуре, где Валентин был приписан к авиаотряду.

Командир отряда Звягинцев, тезка Русанова, веселый, общительный толстячок лет сорока, узнав, по какому поводу прибыл следователь, заявил без всякого сомнения:

- Уверен, ничего серьезного с ним не случилось. Тайга есть тайга, сел где-то на вынужденную. Скоро объявится.

- Пошла третья неделя, - напомнил Анатолий.

- Ну и что же. Третья неделя для дальневосточной тайги - не срок, тут годами люди пропадают. Слава Богу, что с голоду она не даст пропасть. Тем более, они все с оружием.

- Вы тоже летали на поиски?

- Летал. Но у меня один маршрут, а у Иванкина много.

- Он хороший пилот? - Анатолий не стал посвящать командира отряда в свою причастность к авиации и в дружбу с Валентином.

- Отменный. Иначе я бы и не взял его.

- Иванкин раньше был военным летчиком. Вы знали его, или вам кто-то его рекомендовал?

- Не знал, и никто мне его не рекомендовал. - Но последние слова прозвучали как-то неуверенно, и Анатолий усомнился в их искренности. Звягинцев почувствовал это и тут же пояснил для убедительности: - Когда я полистал его летную книжку, почитал, какие задания он выполнял, я ни секунды не колебался, что он нам подойдет. И не ошибся.

- А вас не смутило, за что его уволили из военной авиации? - Ничуть. Идет такое сокращение. А мужик он, как я понял, с характером, спину ни перед кем гнуть не стал. Я и сам такой. А таких у нас не очень любят.

- Вы с ним дружили?

Звягинцев глянул в глаза следователю, усмехнулся.

- Если вы имеете в виду - выпивали ли мы, - было раза два в праздники. Но служба и дружба, хотим мы того или нет, имеет свои границы, и лучше не преступать их ни командиру, ни подчиненному. Во всяком случае, я придерживаюсь такого принципа. С Иванкиным у меня были неплохие отношения, человек он исполнительный, порядочный, я уважал его, но и поблажек никаких не давал, заставлял делать все то, что выполняли и другие летчики.

- Кстати, а как к нему относились в коллективе? Вы взяли его в то время, когда в отряде шло сокращение.

- Коллектив принял его нормально. Поначалу, правда, разговорчики кое-какие были. Но ещё до его принятия в отряд все знали, что кое от кого надо избавиться. Самостоятельная работа на отдаленных точках оказалась не всем по плечу. И когда вскрылись факты, что некоторые летчики летают на задания под мухой или после сильной попойки, я не мог терпеть такое.

- И ещё один интимный вопрос: была у Иванкина женщина? И где он жил?

Звягинцев весело покрутил головой.

- Вы как на партийном бюро, до женщин добрались. К сожалению, на этот вопрос я ничего определенного сказать вам не могу. Мужчина он был симпатичный, и в отряде не только незамужние, но и благоверные заглядывались на него. Но чтобы он с кем-то флиртовал или тем более сожительствовал, такие слухи до меня не доходили. Правда, от кого-то я слышал, что у него где-то недалеко отсюда живет жена. Но поскольку квартиры у него пока не было и он жил в гостинице, она не приезжала.

Беседы с другими летчиками и авиаспециалистами рассказ командира отряда ничем новым не пополнили. А вот в гостинице подозрения Анатолия, что командир отряда кое о чем умалчивает, подтвердились. Директор гостиничного ресторана, толстобрюхий коротышка с тройным подбородком, вспомнил о драке летчика с двумя шалопаями и о представительном мужчине, который пришел ему на помощь, а потом они не раз вместе ужинали.

Выяснить фамилию нового знакомого Валентина не представляло особого труда - оказалось, он тоже проживал в гостинице и был тем самым человеком, который помог Валентину устроиться в отряд летчиком. Фриднин Семен Семенович, начальник снабжения изыскательских партий, известный не только в Комсомольске-на-Амуре, но и в других дальневосточных городах коммерсант, связанный тесными узами и с рыболовецким флотом, и с авиацией, и с железной дорогой. Его услугами - поставками рыбы, икры и других продовольственных и промышленных товаров - пользовались многие. Он закупал сейнеры, самолеты и вертолеты для перевозки всевозможных грузов по отдаленным районам. О нем всюду отзывались с почтением. А вот командир отряда Звягинцев почему-то умолчал.

Человек, ворочающий такими деньгами, редко удержится от соблазна обойти закон, и Анатолий, связавшись с городским управлением милиции, взял двух оперативников и поручил им заняться Фридниным, а сам, выяснив, в какой колонии находится бывшая возлюбленная Валентина, вылетел туда.

Встреча с Тоней произвела на Анатолия удручающее впечатление. И не только тем, что за два года она постарела лет на десять, утратила всякий интерес к жизни и вместе с новым мужем, охранником колонии, пристрастилась к спиртному, а её рассказом о встрече с Валентином, ещё более убеждавшим Анатолия о причастности друга к истории с пропавшим вертолетом и золотом.

- Да, он был у меня, разыскал-таки, - с недоброй усмешкой сказала Антонина. - Спрашивал, в чем я нуждаюсь, чем он может помочь. А что мне теперь надо? Я всем довольна и никуда отсюда уезжать не собираюсь, если Степа не надумает, - кивнула она на мужа, присутствовавшего на беседе. Потом Степа говорил, что он прилетал к нам в колонию, что-то привозил, но я его не видела. А недавно и первый муженек мой объявился. Он теперь в Москве в больших начальниках ходит. Вызвал меня в кабинет начальника лагеря, осмотрел насмешливо, спрашивает:

"Ну как, интереснее с разными мужчинами на арестантских нарах спать, чем в мягкой постели с одним?" Я промолчала. А когда он сказал, чтобы я повинилась перед ним, попросила прощения, тогда он сможет для меня кое-что сделать, я плюнула ему в лицо и ушла. На другой или на третий день он убрался отсюда, улетел попутным вертолетом.

- Скажи, Тоня, он когда-нибудь видел Иванкина?

- Нет. И фамилию я никогда ему не называла.

- А Валентин его?

- И Валентин тоже не видел его. Но фамилию, разумеется, знал. Знал и то, как муженек упек меня сюда.

"Да, - подумал Анатолий. - У Валентина были основания выбросить где-нибудь в тайге неправедного судью, придумавшего такую жестокую кару жене. Потому и согласился лететь в непогоду. После встречи с Антониной он, похоже, тоже жизнь ни в грош не ставил... Но в вертолете были и другие люди, и он не мог о них не подумать... В общем, как в поговорке: чем дальше в лес, тем больше дров".

Вечером Анатолий позвонил в Златоустовск Щербакову, тот приказал ему срочно возвращаться ...

За неделю работы группе Щербакова удалось выяснить многое. Главное: охранник с прииска по фамилии Швендик, якобы бывший капитан милиции, оказался совсем не Швендиком, а рецидивистом Шестобитовым, по кличке Чукча, освобожденным три года назад из заключения за разбои, убивший Швендика и завладевший его документами. Начальник охраны, взявший его и Кукушкина на работу, сбежал.

Версия о вынужденной посадке вертолета из-за погоды пока снималась с повестки дня.

- ...Долго в тайге они не просидят, - сделал заключение Щербаков. Скорее всего выйдут где-нибудь к побережью, где их будет ждать сейнер, и попытаются скрыться, возможно даже за рубежом. Прокурора и пилота они вряд ли потащат с собой, но розыск мы объявили на всех, всюду разослали их фотоснимки. Нам надо продумать, куда они могут направиться на встречу с начальником охраны - похоже, все делалось под его руководством по заранее спланированному сценарию другим более высокопоставленным хозяином. Я займусь прииском, а вам придется выехать в места наиболее вероятных встреч и возглавить там группы поиска.

6

На улице быстро темнело, мороз крепчал. Второй день как небо очистилось от облаков, и с севера сразу дохнуло зимою. Да и пора - пошла третья декада ноября. Скоро реки скует льдом и можно будет отправиться в путь. Две недели Валентин коротает в этой землянке, а кажется не менее двух лет. Какие же длинные, томительные ночи! Да и дни не более радостные, хотя он и находит себе всякие занятия: то заготавливает дрова, то пытается развлечься охотой или рыбалкой - в пору лейтенантской юности эти увлечения доставляли ему истинное удовольствие, - а теперь, даже когда попадался на блесну крупный таймень или ленок, это не вызывало у него ни малейших эмоций. А позавчера он завалил дикого кабана килограммов на пятьдесят. Наварил пшенной каши с салом - хлеб уже кончился и сухари приходится экономить, беречь для дороги, - вкусная получилась каша. А после сто граммов и на душе вроде бы полегчало. Хорошо, что он предусмотрел все заранее. Да и дурак только не догадался бы, что его ожидает. Один вид Чукчи, сопровождавшего грузы с прииска, говорил о многом - рожа потенциального убийцы: узкий лоб, узкий разрез глаз с маленькими злыми бусинками зрачков, широкие скулы со складками у рта и подбородка; кряжистый и кривоногий, необщительный и жестокий. На прииске его все побаивались. Рассказывали, с полгода назад он бросился с ножом на своего напарника только из-за того, что тот отпустил шутку в его адрес; еле их разняли.

Признавал он только начальника охраны, тоже малосимпатичного и сурового человека, относящегося к золотодобытчикам свысока, как к каторжанам. Труд у них и впрямь был каторжный: подрывать каменную породу, грузить на самосвалы, возить в дробильню, промывать, отделяя крупинки, а то и пылинки дорогостоящего металла; вечно в воде, в холоде... А их мало того, что обсчитывали, ещё и обворовывали: Валентину не раз приходилось высаживать Чукчу то в небольшом поселке на Тунгуске, то прямо на берегу моря, где охранника поджидали сомнительные рыбаки. Но тогда Чукча возил мелочишку, килограмма по два, три, а когда подвернется куш посолиднее, Валентин понимал, - его в свидетелях не оставят, несмотря на вертолет. Потому и готовился на всякий случай к любым неожиданностям.

И вот куш этот банде подвернулся. Да и время их, видимо, приспело забросить гнилой угол, повседневную службу, строгий порядок и повольничать где-то в курортном городе с шикарными ресторанами, морем, пляжем.

Летом с соседнего прииска сбежало трое, прихватив, видимо, тоже заранее припрятанное золотишко. На их поиски была брошена и транспортная милиция, и речная служба рыбнадзора. Искали до самой осени безрезультатно.

В одной из встреч Фриднин попросил Валентина:

- Прочеши-ка ты на обратном маршруте из Златоустовска вот эту речушку, - показал он на карте тоненькую, едва заметную ниточку притока Амгуни. Заметишь кого, доложишь только мне.

Иванкин никого не заметил. Но на одном красивом лужку на опушке леса вынужден был произвести незапланированную посадку - живот прихватило.

Сел, выключил двигатель, вышел из кабины и восторженно ахнул от увиденной красоты: трава в рост человека, нет, не трава, цветы ослепительной и разной расцветки - огненные саранки, пурпурные тюльпаны, синеокие гвоздики, желтые и белые ромашки. И рой таких яркокрылых бабочек величиной чуть ли не с воробья. Трудно было отвести глаз от этой первозданной, нетронутой красоты. Хотелось упасть и лежать на этом живом ковре, вдыхая неповторимый, нерукотворный аромат. У Валентина от одного запаха перестал болеть живот.

А невдалеке, внизу клокотала речка-переплюйка, неширокая, но бурная и глубокая, чистая как слеза.

Трудно теперь вспомнить, что увлекло Иванкина в лес, но он пошел сквозь густой кустарник в глубину, будто его позвал чей-то голос, обещая открыть ещё более потрясающие тайны. И действительно, невдалеке под могучими ветвями елей он увидел бугорок с покатыми, поросшими мхом боками. Приблизившись, понял, что это землянка. Нашел дверь, вросшую в землю и покосившуюся от времени. Еле открыл её и вошел внутрь. Сквозь полусумрак, сочившийся из небольших, тоже ушедших в землю оконцев, рассмотрел бревенчатые стены, проложенные почти истлевшим мхом, такой же потолок.

Землянка была капитальная, добротная, но сюда не ступала нога человека не один десяток лет. Пахло сыростью и мышами. Когда-то, наверное, было чье-то убежище, подумал Валентин. И запомнил это местечко, почти уверенный, что оно ему пригодится. И когда две недели назад случайно подслушал разговор Чукчи с Кукушкой, что им поручено доставить в Тугур шестьдесят килограммов золота, а начальник охраны пункт назначения ему не сказал, сославшись на старшего охраны - он-де сообщит, и тянул с вылетом до обеда, когда через два часа должна была наступить темнота, он догадался, что ему готовится.

Погода к обеду начала резко ухудшаться. Валентин мог отказаться от полета, но, узнав, что с ним полетит и прокурор из Москвы Перекосов, бывший муж Антонины, согласился... Интересно посмотреть ему в глаза, как он будет вести себя, когда над ним будут вершить неправедный суд, подумал Валентин. Чукча тоже оживился, когда узнал, кто летит с ними: он уже предвкушал садистское наслаждение над тем, в чьих руках ещё недавно были судьбы оказавшихся в столь отдаленных местах за колючей проволокой людей. Валентин давно заметил, что к слугам фемиды неприязненно относятся не только заключенные, но и их охранники...

Едва вертолет оторвался от снежного поля, тяжелые облака стали давить на него, прижимать к земле; и чем дальше шли к югу, тем темнее становилось небо, все гуще сыпал снег.

- Держи курс на Тугур, а посадишь вертолет вот здесь, - ткнул пальцем в полетную карту Чукча.

Догадка Валентина о том, что охранники решили умыкнуть золото, подтверждалась. Место посадки - километрах в двух от Охотского моря и километрах в двадцати от Тугура. Значит, там Чукчу и Кукушку будут ждать сообщники, свидетели им ни к чему. Надо было взять курс на северо-восток, Иванкин же повернул на юг, ещё на земле рассчитав полетные данные до заветной землянки. А чтобы Чукча или его напарник не обнаружили плутовства, установил на гирокомпасе разницу с магнитным компасом в сто двадцать градусов: курс 60 на приборе соответствовал курсу полета 180; добро, что охранники о принципах работы гирокомпаса не имели представления, хотя Чукча частенько зыркал своими черными бусинками сквозь щелки глаз на приборы.

До Тугура по расчетному времени лететь час двадцать, до землянки полтора часа, а с учетом встречного ветра - час сорок пять, почти на весь топливный запас. Ориентир на Тугур - речка, вдоль которой и должен был проходить полет. Но Валентин сразу же вошел в облака, и Чукча, как ни крутил головой, сколько ни всматривался вниз, ничего, кроме снежной круговерти, увидеть не смог. Поначалу он молчал, но минут через двадцать, возможно заподозрив в летчике коварство, стал тыкать пальцем вниз, приказывая снизиться.

- Хочешь поцеловаться с землей? - грубо оборвал его Валентин. - Могу открыть люк.

И Чукча, зло сверкнув глазами, ушел на свое место.

Снежные заряды обрушивались на вертолет вал за валом, и машину трепало, как утлое суденышко в разбушевавшемся море. Кромка льда тонкой пленкой обозначилась на капоте у лобового стекла. Пришлось включать обогрев лопастей. Но двигатели тянули с надрывом, словно простуженные живые существа, измученные непогодой и крутым подъемом. Время шло мучительно медленно; казалось, стрелки часов остановились.

В салоне на жестких сиденьях уже ерзал задом не только Чукча: прокурор, который поначалу строил из себя невозмутимого человека, видавшего и не такое, вроде бы подремывающий, тоже стал поглядывать в иллюминатор и на часы. Спокойнее всех, пожалуй, выглядел Кукушка - читал какой-то детектив, - но вот и он отложил книгу, устало потянулся, расправляя могучие плечи. Все это Валентин видел лишь мельком - внимание было сосредоточено на приборах, но и поведение пассажиров его волновало не менее: в салоне не просто пассажиры, в салоне его враги, безжалостные, смертельно опасные. Чукча и Кукушка - убийцы, прокурор - не лучше. Если Тоня солгала Валентину и назвала Перекосову его фамилию, он знает, с кем летит, и уж постарается как-то отплатить своему сопернику - мстительные люди не менее жестоки и их изощренные методы непредсказуемы...

Наконец стрелка часов перевалила тройку - в полете они ровно час. Чукча подошел снова сзади и потыкал пальцем вниз - пора снижаться.

Летчик показал ему два пальца и изобразил ноль - ещё двадцать минут. Крикнул, перекрывая шум двигателей:

- Встречный ветер!

Чукча хмурый и неудовлетворенный вернулся на свое место А как он взбеленится и что предпримет, когда узнает, что сели не там, где надо? Схватка может произойти сразу, и Валентин предусмотрел и такой вариант. Смерти он не боялся. С того дня, как его уволили из военной авиации, душа будто опустела и многое стало ему безразличным. А после встречи в колонии с Антониной он и вовсе перестал всему и всем верить и считал жизнь никчемной. Но и погибать от рук таких ублюдков, как Чукча, он считал унизительным. Нет, они не имеют права поганить нашу землю, и он ещё поборется с ними.

До места посадки оставалось минут пятнадцать лету. А надо сесть пораньше, километров за десять от землянки, чтобы случайно кто-то из их шайки, оставшийся в живых, не наткнулся на неё и не укрылся там. Кроме, разумеется, самого Валентина.

Летчик незаметно выключил обогрев лопастей, и сразу они стали обрастать ледком, тяжелеть; мелкие кусочки отскакивали, били по обшивке, как осколки снарядов.

- Что случилось? - тут же позади возник Чукча.

- Отказала антиобледенительная система! - крикнул Валентин. - Надо садиться, иначе свалимся.

Он подвернул ещё вправо, снижаясь буквально по сантиметру, чтобы не зацепить за верхушки деревьев и увидеть речушку-переплюйку, которая должна послужить ориентиром.

Высотомер показывал уже сто метров, а облака все не кончались, и снег все сыпал и сыпал. Иванкин стал делать круг за кругом, ещё осторожнее проглядывая и прощупывая землю.

Нет, не зря в эскадрилье его называли летчиком-локатором: и без системы слепой посадки он разглядел сквозь космы облаков, сыпавших тучами снега, вначале темный лес, а затем и речку-переплюйку, которая, к счастью, ещё не замерзла и тоже темнела извилистой лентой.

Валентин подвернул к самой опушке и приземлил вертолет у могучих разлапистых елей.

Троица оживилась и, едва лопасти винта остановились, высыпала наружу. Здесь было относительное затишье, но слышно было, как ветер гудит в вершинах деревьев, видно, как, перебрасывая поверху снег, швыряет его на луг и несет, тянет по скату к речушке.

- И куда ты нас завез? - с настороженной и недоверчивой усмешкой спросил у спустившегося на землю Валентина Чукча.

- Не дотянули километров двадцать. Может, чуть более, - твердо ответил Валентин.

- Откуда такая уверенность? - усомнился Чукча.

- От верблюда, - оборвал Иванкин, давая понять, кто здесь хозяин положения и что он не потерпит вмешательства в его летные дела.

Чукча, не привыкший к такому с ним обращению и уполномоченный на борт старшим самим начальником охраны, будто поперхнулся грубостью пилота и не мог какое-то время вымолвить ни слова. Лицо его наливалось гневом.

- Ну ты, летун, поосторожней на виражах, а то в штопор сорвешься, - не сказал, а прошипел наконец. - Ты забыл, кем я послан?

- Да хоть самим Богом или чертом. Но пока находишься на борту вертолета, я здесь командир, и ты будешь выполнять все мои команды.

- А мы уже на земле, а не на борту, - усмехнулся Чукча. - Так что полномочия твои кончились.

- Тогда можешь продолжать путь пешком. Не возражаю, - стоял на своем Иванкин.

- Он прав, - пришел вдруг на помощь пилоту прокурор. - Пока он не доставит нас к месту назначения, он капитан судна и наш командир. Не надо спорить. Лучше объясните, что будем делать дальше?

- Уже темнеет. Придется ждать утра.

- Ты что? Нас ждут сегодня! - повысил голос Чукча.

- Сегодня не получится. Видишь лед на лопастях? Мы не поднимемся.

- Давайте обколем его.

- Попробуй. Думаешь, это так просто? И бессмысленно: через пять минут лопасти снова обледенеют и мы грохнемся в тайге. Кроме того, надо определиться, где мы сели.

- Тоже мне хваленый летчик, ас, а завез куда, сам не знает, продолжал возмущаться Чукча. - Определяйся, а мы обследуем вокруг, может, где какая деревушка рядом. - Он позвал Кукушку и, взяв его под руку, повел вдоль речки, что-то говоря ему чуть ли не на ухо, в чем-то убеждая. Кукушка, похоже, возражал. Валентин догадывался, что предлагает напарнику Чукча, и, если бы он был уверен в месте своего нахождения, что действительно осталось двадцать километров, он сегодня бы разделался с летчиком и прокурором.

Валентин не случайно умолчал, что и завтра они не смогут продолжить полет - топлива в баках осталось на донышке. Надо продержаться до утра .

- Значит, нам придется заночевать в вертолете? - подошел к Валентину прокурор.

- Придется, - согласился Валентин.

- А почему вы не воспользуетесь рацией? Вы связывались с Комсомольском-на-Амуре? ^

- Связывался. Но слишком большие помехи, ничего не разобрать. И высота полета у нас была малая... Да и что в такую погоду можно сделать? Только ждать.

- Может, действительно где-то поблизости есть селение? - Вряд ли. Во всяком случае, на карте не отмечено. Чукча и Кукушка вернулись через полчаса, когда уже начало темнеть.

- Ну, определил, куда нас завез? - вернулся к своим начальническим манерам Чукча.

- Определил, - холодно ответил Валентин.

- Покажи на карте.

Летчик полез в кабину и расстегнул на всякий случай кобуру пистолета от этого уголовника всего можно ожидать, хотя рискнуть идти в ночь неизвестно куда может только недоумок. Да и груз надо тащить: шестьдесят килограммов золота, продовольствие. Посмотрел вначале карту сам и подобрал похожую по конфигурации местность. Вышел, ткнул пальцем. - Примерно вот здесь.

- Примерно, - передразнил Чукча - А речка где?!

- Такие речушки на карту не наносят. И это не речка, протока.

Чукча долго рассматривал карту, сломанной веточкой измерил расстояние до Тугура.

- Да тут по прямой более тридцати километров, а если петлять?

- На Дальнем Востоке сто километров - не расстояние, как и сто рублей - не деньги, - пошутил Валентин.

- Ну, для таких летунов, - съехидничал Чукча. - Посмотрим завтра, - и замолчал, поняв, что сказал лишнее.

Значит, назавтра они с Кукушкой предусмотрели и такой вариант добираться до побережья пешком: погода не обещает улучшения - циклоны тут бушуют по неделе. Об остатке топлива они, конечно, не догадываются. Валентин тоже продумал кое-какие варианты. Но одному с двумя справиться будет непросто. Посвящать же прокурора в намерение охранников опасно - все может испортить: жестокие люди, как правило, ограничены, недоверчивы и слишком эмоциональны. А в их положении нужна выдержка, хладнокровие и точный расчет. Да у прокурора и оружия нет, а доставать из тайника ружье там хранились и лыжи, - было рискованно. Поэтому придется надеяться на собственную смекалку и собственные силы.

Чукча подержал карту в руках, видимо обдумывая, возвращать её или оставить себе - завтра она очень пригодится, - глянул в глаза Валентину и понял, что летчик не из тех, кто спасует перед ним. Вернул, сказал примиренчески:

- Что ж, доживем до завтра. Идемте ужинать, пока не стемнело.

Все снова забрались в вертолет, расселись по двое на жестких, холодных сиденьях друг против друга. В рюкзаках у Чукчи и Кукушки оказались и водка и "бортпаек", как назвал Кукушка, - солидный запас колбасы, консервов и хлеба, которых хватит на целую педелю. Значит, в дорогу охранники готовились основательно: и термосы с горячим чаем взяли, и складные рюмки.

Валентин приобщил к общей закуске и свой бортовой паек - два бутерброда с колбасой и сыром, специально приготовленных к этому полету, от выпивки отказался:

- За штурвалом и за рулем не пью.

Прокурор поддержал компанию, но то ли из-за своего высокого положения, то ли из-за неопределенной ситуации, в которую попал впервые, пил понемногу и старался ничем не выдать волнения, таившегося в глубине души и временами прорывавшегося наружу осторожными вопросами: "А вы не пытались связаться с другими аэродромами, с городами?.. И никакие станции не отвечают?.."

Если бы он узнал о настоящей обстановке, о грозившей ему и летчику опасности, трудно предсказать, как бы повел себя...

Чукча, захмелев, стал говорливее и вроде бы подобрел, но временами привычка старшего охранника брала свое и он обрывал собеседников на полуслове, заставляя слушать только его и не противоречить.

Иванкин не принимал участия в разговоре, с трудом участвовал в застолье в надежде услышать ещё что-нибудь, относящееся к завтрашнему дню что у трезвого на уме, у пьяного на языке. И не ошибся. Спустя некоторое время, когда охранники наговорились между собой и опустошили вторую бутылку, Чукча обратился к Валентину:

- А ты, летун, чего молчишь, компания наша не нравится?

- Тон мне твой не нравится, - снова осадил его Валентин. - На прииске своим подчиненным будешь рот затыкать. А здесь есть люди постарше тебя и подостойнее, изволь уважительно относиться к ним.

- Это чем же ты достойнее меня? - голос Чукчи осип от злости, и он прошипел будто змея, готовившаяся напасть.

- Хотя бы тем, что веду себя по-человечески. А ты строишь тут из себя большого начальника. Повторяю лично для тебя: здесь я командир и соизволь подчиняться. Кончай пьянку. Иначе выброшу за борт и будешь ночевать на снегу.

- Попробуй. Хочу посмотреть, как это у тебя получится.

- Перестаньте, ребята, - стал урезонивать их прокурор. - Завтра предстоит тяжелый день, а вы... Действительно, хватит пить.

- Хватит, - согласился Кукушка и стал убирать в рюкзак остатки провизии. Бутылки, приоткрыв дверь, выбросил.

- Ну, ну, командир. Больно ты грозен, как я погляжу. А ты, Кукуй, чего замандражил перед ним? - взъярился Чукча на коллегу. - Мы под ним никогда не ходили и не будем ходить. И пить будем столько, сколько захотим. Доставай ещё бутылку.

- Я дважды повторять не буду, - предупредил Валентин, готовый сейчас схватиться с Чукчей, действовавшим ему на измотанные трудным полетом и преступным заданием нервы. Он чувствовал усталость, надо было отдохнуть, а какой отдых, когда рядом убийцы и неизвестно, что замышляют. Ссора могла привести к какому-то логическому концу: либо к развязке, либо к прояснению каких-либо намерений охранников.

- Хватит, Чукча, не дури, - заупрямился и Кукушка. - Завтра действительно трудный день. Как, летун, на погоду мало надежды? - обратился он к Валентину.

- Доживем, увидим.

- Во, правильный ответ трезвого человека, - похвалил летчика Кукушка, решив снять напряжение. - Доживем, увидим. И прости, Чук, пить больше не будем. Никуда она от нас, родимая, не денется. Наверстаем, когда доберемся до места.

Чукча от бессильной злобы куснул губу и полез за сигаретами.

- В вертолете не курить, - предупредил Валентин. - Здесь от одного вашего спиртного выхлопа пожар может произойти.

Чукча хрустнул пальцами, разминая сигарету и, бросив остатки на пол, полез наружу.

Сопротивление его было сломлено, чего летчик и добивался. Надолго ли? Во всяком случае, до утра вряд ли кто рискнет изменить ситуацию. А утро вечера, как говорится, мудренее.

Валентин перебрался в свое пилотское кресло и, откинув ворот меховой куртки, попытался расслабиться, ещё раз мысленно прокрутить в голове завтрашний сценарий, предусмотреть и продумать малейшие нюансы, которые могут возникнуть, и реакцию на них.

Несмотря на то что все были одеты в меховые костюмы, обуты в унты, а на улице всего около пяти градусов мороза, холод пробирался под теплую одежду и приходилось выходить наружу и делать разминку. Первым не выдержал прокурор, потом вышел Валентин. По-прежнему сыпал снег и дул восточный ветер, и это было на руку Иванкину: избежать лишних подозрений в умышленной симуляции.

Подремать Валентину все же удалось, с вечера, когда Чукча и Кукушка ещё долго бубнили, переключившись на политику; потом, когда все уснули, Валентин, словно напившись кофе, до утра не сомкнул глаз. Но чувствовал себя отдохнувшим, бодрым и готовым к схватке.

Чукча храпел всю ночь, и мороз ему был нипочем. Вначале Валентин думал, что он притворяется, но потом убедился - спит, водка ему пошла на пользу, успокаивала и освобождала голову от лишних дум. Хотя такие люди никогда не утруждают себя размышлениями и совесть их не мучит...

Едва забрезжил рассвет. Чукча перестал храпеть, заворочался, зевнул во весь рот с волчьим подвыванием и пошел наружу. Поднялся и Кукушка. Прокурор тоже, похоже, давно не спал. Как только охранники вышли наружу, позвал летчика:

- Валентин Васильевич, вы не спите?

- Проснулся. Замерзли?

- Есть малость. - Помолчал. - Что будем делать? Метель не утихает.

- Что-нибудь придумаем.

- Вы с этим... старшим охранником поосторожнее. Что-то он очень уж агрессивно настроен... И рожа у него бандитская.

- А он и есть бандит. Вам, как прокурору, следовало бы это заметить.

- Что вы хотите сказать?

Ответить Иванкин не успел: приоткрылась дверь и Чукча властно прокричал:

- Кончай ночевать! Выходи строиться!

Ветер швырнул пригоршни снега в салон и закружился, обдавая холодом и свежим, чистым дыханием. Прокурор то ли от испуга, то ли глядя на Валентина не пошевелился, и Чукча более требовательно, уже со злостью, повторил команду.

- Выходи, кому сказано. Будем принимать решение.

Прокурор приподнялся и в полусогнутом положении, будто в поклоне, пошел к двери, хотя по-другому он и не мог идти - мешал низкий потолок салона, но именно такое создавалось впечатление. Это взвинтило Валентина и настроило решительно; он передернул затвор пистолета, загоняя патрон в патронник, и сунул его в наружный карман куртки. Неторопливо направился к двери.

- Опять ты за старое, - стараясь быть спокойнее, упрекнул Чукчу. Если тебе приспичило по нужде, зачем на других орать?

- А ты собираешься неделю здесь дрыхнуть, ожидая хорошей погоды? Когда мы вылетали с прииска, была не лучше. Так что не хитри, запускай двигатели.

- Все сказал? Теперь послушай меня. Связаться по рации ни с прииском, ни с Златоустовском я не смог и вряд ли смогу. В баках вертолета керосина осталось на то, чтобы прогреть двигатели и подняться вот над этим леском. Если есть желание погибнуть героем в авиакатастрофе - пожалуйста. Потому слушай мой приказ: вы с Кукушкиным отправляетесь строго на восток. Доходите до первого населенного пункта, где есть телефон или радиосвязь, и вызываете подмогу. Когда привезут керосин, мы продолжим полет, подберем вас там, где вы будете находиться.

- Вона как! - усмехнулся Чукча. - Хитро. Но по-твоему не будет. Будет по-моему. Я тебе с первого раза, когда ты меня повез, не доверял. Предупреждал начальника, а он... Ты выжидал момента... Но я тоже кое-что предусмотрел. Теперь слушай мой приказ: вы с прокурором несете золото. По тридцать килограммов. Тяжеловато. Но мужики вы здоровые, выдержите. Мы понесем продукты. Тоже нелегко, и неизвестно, куда ты нас завез и сколько придется топать вот так, - он победоносно окинул взглядом с ног до головы Валентина, затем прокурора и предупреждающе положил руку на кобуру с пистолетом. Руки Иванкина с самого начала разговора были засунуты в карманы и правая нетерпеливо сжимала рукоятку "Макарова", держа палец на спусковом крючке. Еще перед отправкой в Афганистан летчиков обучали умению стрелять из положения "карман", а до Чукчи было не далее двух метров, и промахнуться мог только слепой или до смерти перепуганный. А Валентин был готов к такому развитию событий и не собирался упустить инициативу.

- Да вы что, - обратился умоляющим голосом прокурор к Чукче, поняв наконец, из-за чего назревал конфликт между летчиком и старшим охранником. - Это же преступление. Зачем вам...

- А ты помолчи, мент, - оборвал его Чукча. И кивнул напарнику на вертолет. - Полезай в салон и тащи золото, рюкзаки. Их вещички переложи в наши. А я пока покараулю их, - и Чукча с ехидной улыбочкой достал из кобуры пистолет.

Кукушкин услужливо бросился выполнять приказание, но властный голос летчика остановил его:

- Стой! А ты брось оружие! - Повернулся он к Чукче.

- Чего?! - Чукча стал поднимать пистолет. Валентин выстрелил. Чукча удивленно глянул на него, хватаясь за живот. Покачнулся, но устоял и отвел руку с пистолетом от живота. Валентин ещё дважды нажал на спусковой крючок, целясь теперь уже не из кармана.

Кукушкин от неожиданности стоял бледный, шевеля губами, видно, желая что-то сказать, и не в силах выговорить ни слова.

- Заберите у него оружие, - приказал пилот прокурору, и тот, подойдя к охраннику, с опаской, но с профессиональной ловкостью стал обыскивать его. Из-под куртки достал пистолет, потом охотничий нож, передал их Иванкину. Другого ничего у него не было. - А теперь вынесите ему его рюкзак и пусть убирается.

- Вы... отпускаете его?

- Могу сдать под вашу охрану. Доведете его до первого населенного пункта и передадите властям. Согласны?

- Нет уж, пусть лучше уходит.

Через пять минут Кукушкин, взвалив на спину рюкзак, удалялся в глубь леса на восток, утопая в глубоком снегу.

"Бог тебе судья, - мысленно проговорил Валентин. - Если выберешься к людям, значит, так тебе на роду написано. Хотя шансов - один процент..."

- Что будем дальше делать? - спросил прокурор, когда Кукушкин скрылся за вековыми стволами деревьев.

- А что вы предлагаете? - на вопрос вопросом ответил Валентин. Раньше ему хотелось объясниться с этим жестоким и мстительным человеком, к которому испытывал отвращение, высказать ему все, что удалось узнать от Антонины и что думал сам, но после того, как увидел его утром перепуганного, растерянного, жалкого, вся злость и ненависть к нему пропали, он лишь по-прежнему был неприятен, и уподобляться ему, мстить за любимую женщину, было мелочно и теперь унизительно.

- Вертолет действительно не может лететь дальше? - усомнился прокурор в правдивости летчика.

- К сожалению. Нужен керосин. Вот я и хочу попросить вас отправиться на поиски селения. Буду ждать помощи ровно две недели. После чего отправлюсь по вашим следам.

- А Кукушкин, он, думаете, не сообщит?

- Он будет держаться подальше от властей и от своих сообщников. Они ему не простят шестьдесят килограммов золота.

- Н-да... Я и предположить не мог, что они могут пойти на это.

- Человек, как сказал один писатель, зачат в грехе и рожден в мерзости, и во всей его жизни - от зловонной пеленки до смердящего савана всегда что-то есть.

Прокурор не понял намека - слишком был обеспокоен дальнейшим: уходить от вертолета в неизвестность, один на один против хищников, против холода он просто боялся, но и оставаться здесь обоим, понимал, бессмысленно и невозможно.

- Вы мне дадите оружие?

Валентин подумал. Пистолет Кукушкина или Чукчи он мог отдать, но ещё вчера он не собирался этого делать: Перекосов заставил страдать Антонину больше, пусть и сам испытает злой рок. Хотя пистолет ему мало чем поможет, разве только от зверя...

- Бери любой, - он протянул ему пистолеты Кукушкина и Чукчи.

Прокурор взял, повертел в руке и сунул за пазуху.

- В рюкзаке - продовольствие. Экономно будете расходовать, дней на десять хватит.

- А вам?

- У меня тоже кое-что есть.

Перекосов обрадовался такому раскладу и, не став даже завтракать, заторопился с уходом.

- Подскажите только мне, куда держать направление.

- Думаю, лучше на юг. С Кукушкиным лучше не встречаться. Хотя он и без оружия, но хитрее вас, предусмотрительнее .

И вот он остался один. До заветной землянки по его расчету (характерный изгиб речушки, выбранный им ещё в тот день, когда он нашел это убежище) было не более десяти километров. Сегодня он перевезет туда продукты, завтра - золото.

7

После тщательного анализа случившегося, изучения документов прииска, бесед с золотоискателями и авиаторами отряда, со всеми, с кем общались и просто встречались подозреваемые, проработки различных версий Анатолий вылетел в Уссурийск, где по его предположению мог оказаться Иванкин - под Уссурийском, в Воздвиженке, они служили после окончания училища.

Уссурийск - маленький, спокойный городишко, там у Валентина друзья и знакомые; больше ему просто некуда податься, если он действительно причастен к похищению золота, в чем Анатолий продолжал сомневаться, несмотря на неопровержимые улики - дружба с начальником снабжения промысловых партий, незапланированные посадки вертолета в различных точках побережья, закупленное заранее и хранимое в вертолете снаряжение: двустволка, лыжи, рюкзак, пилки, топорик, туристический примус и многое другое. Конечно, можно предположить и такое: Валентин был предусмотрительным человеком и, летая над тайгой, знал, чем когда-то может завершиться полет - сколько было случаев вынужденных посадок из-за неисправности техники, из-за плохой погоды. А в тайге, особенно в осенне-зимнее время, на скорую помощь надеяться не приходится. Но исчезновение начальника охраны, кем спланирована эта операция, опрокидывало все доводы....

И все-таки верить в то, что Валентин встал на преступный путь, не хотелось. Лучше пусть он погибнет в авиакатастрофе или в схватке с бандитами, но только не станет преступником, не опозорит имя летчика...

В Уссурийске Анатолию дали трех оперативников, и он вместе с ними приступил к поискам.

8

Кукушкин лез по снегу, продираясь сквозь кусты и бурелом, сверяясь по компасу и проклиная и Чукчу, который думал, что летчик такой лопух, как некоторые его охранники, и с ним можно разговаривать на высоких тонах, заставить подчиняться - поговорил, пока пулю не схлопотал, - и начальника охраны, затеявшего такую авантюру, не разобравшись в летчике, и себя, погнавшегося за длинным рублем. Подзаработал, называется...

А летун, гад, каким ловким и хитрым оказался... Прокуроришку он скорее всего прихлопнет, а может, и отпустит - далеко этот белоручка не уйдет, тут ему не московский бродвей... Куда летуну одному столько золота?.. Может, не одному?.. Такой уверенный, смелый... Насчет керосина он, конечно, соврал, чтобы от них отделаться. Ничего, далеко и он не уйдет, начальник охраны Кувалдин из-под земли его достанет. Не таких шустриков находил. Не зря Шатуном его прозвали. Тайгу знает как свои пять пальцев, месяцами пропадает то в поисках женьшеня, то с золотоискателями, то ещё по каким-то делам. Правая рука председателя артели, тот доверяет ему, как самому себе. Не зря говорят: доверяя, проверяй. Председатель и не догадывался, что задумал его верноподданный: Шатун обещал разделить золото на троих, и хоть за границу, хоть по матушке-России кати, умному человеку всегда найдется место где укрыться, только надо голову на плечах иметь... Выходит, у них с Чукчей не голова, а капуста - так опростоволосились! Кто мог подумать, что этот летун станет стрелять. Такой обходительный, уравновешенный... Председатель и Шатун уважали его... Вот и доуважались, теперь Кукушкин с Чукчей окажутся виноватыми. Скрыться бы ото всех с глаз долой. А на что жить? Да и Шатун подумает, что сговорились и без него разделили золото... От него не скроешься...

Вспомнилось, как год назад сбежал с соседнего прииска старый золотодобытчик Кандыба. Своего золотишка накопил и чужое прихватил, всего-то килограммов семь. Упросили Шатуна разыскать беглеца за половину украденного золота. Три месяца пропадал начальник охраны и привез-таки воришку. Часть золотишка Кандыба успел прокутить, но остальное Шатун доставил в целости и сохранности.

Наказание воришке вынесли по неписаному китайскому закону: отрубили пальцы обеих рук и пустили на все четыре стороны.

Кандыба в ногах валялся, умолял пристрелить - не согласились... До конца дней своих будет теперь маяться, бедолага...

Нет, такого исхода Кукушка не хотел и во что бы то ни стало доберется до жилья и свяжется с Шатуном. Теперь он уже в Мангохто, где обещал ждать их. Друзей у него везде полно и есть где укрыться...

Два часа продирался по лесу Кукушка, не только согрелся, но и взмок. Таежник он был опытный, знал, как надо вести себя в таких ситуациях, и вначале сбавил шаг, чтобы остыть немного, потом и вовсе сел, выбрав удобную валежину. На небольшой полянке. Судя по карте, ширина лесной полосы, если держать курс строго на восток, небольшая, километра четыре, но не каждой карте можно верить. Да и летуну: коль задумал он такое хитрое дело, то и завезти мог совсем в другое место. Но как бы там ни было, другого пути у Кукушкина нет - только на восток. Рано или поздно он выйдет к какой-нибудь речушке, а та выведет к населенному пункту. Продуктов должно хватить, а если не хватит, в рюкзаке предусмотрительно прихвачен топорик, леска, бечевка, которые можно использовать для подледного лова, вместо капкана. Жаль, что летун пистолет отобрал. Хотя в тайге страшнее человека нет зверя - все его боятся; даже медведи и волки нападают в исключительных случаях, либо раненые, либо очень голодные. Но медведи должны уже на зимнюю спячку залечь, а волки в стаи в январе начнут собираться.

Кукушкин достал из рюкзака топорик, нарубил сушняка и разжег костер. Набрал в котелок снегу, поставил на огонь. Подогрел колбасу, хлеб и стал завтракать. Ел экономно, не давая упасть ни крошки, только чтобы приглушить голод - на сытый желудок далеко не уйдешь.

После завтрака покурил, тоже экономно - до полсигареты; затушил её и спрятал в карман - на следующий раз. Посидел ещё немного, давая отдохнуть ногам, и снова двинулся в путь.

Лес здесь был не густой и снег ещё не очень глубокий, а ветер, бушующий наверху и треплющий верхушки деревьев, сюда скатывался лишь волнами, освежая лицо и помогая держать направление.

Летун, похоже, обманул его: шесть часов пути и никакого просвета, а уже начинало темнеть, и Кукушкой овладевала усталость. Чтобы окончательно не выбиться из сил и быть готовым к любым неожиданностям, Кукушкин, пока не стемнело, решил позаботиться о ночлеге. А для этого мало-немало надо было соорудить хоть какой-нибудь шалашик из жердочек и лапника, разгрести снег, прогреть землю костром и, устелив её лапником, спать.

Этим он и занялся, не став обедать. Как ни сноровисто работал, управиться пришлось лишь при свете костра. Ноги и руки гудели от усталости, и живот урчал от голода, но, несмотря на это, он съел лишь кусочек хлеба со шматком сала и улегся спать.

Сколько ему придется ещё проблуждать по тайге, провести на холоде вот таких тревожных ночей?! И как затянула его эта преступная трясина?! Ведь нанимался он охранять прииск, золото, но не воровать его, не убивать людей. А пришлось...

Шатун объяснил им, что в тайге появилась группа рэкетиров, охотников за золотом: нападают на небольшие прииски, на любителей-промысловиков, грабят их и скрываются. Что недавно-де, невдалеке от их прииска, напали на соседей, перебили охрану, все забрали и теперь движутся по направлению к железной дороге, на юго-восток. Пять человек замечены в районе Тунгуски и что их можно перехватить.

В группу перехвата Шатун отбирал добровольцев, и дернул тогда черт Кукушкина вызваться... Установка была твердая: выйти группе наперерез, устроить засаду и, чтобы не рисковать - группа вооружена автоматами и там-де не какие-то лопухи, а лихие парни, - без всяких предупреждений уничтожить её.

Так и сделали. А после выяснилось, что это не рэкетиры, а промысловики-любители. Потом Шатун использовал каждого, кто участвовал в перехвате, как подневольного. И попробуй не подчиниться, взроптать.. А Чукча стал прямо-таки его цепным кобелем, и Кукушкину теперь не было его жаль. Старший ещё вчера завелся и хотел разделаться с лишними попутчиками, но у Кукушкина рука не поднималась брать грех на душу, и он уговорил напарника не торопиться, использовать летуна и прокурора как "тягловую силу".

Долго воспоминания и думы тревожили Кукушкина, и он, несмотря на усталость, ворочался с боку на бок, вздыхая и мысленно ругая себя за необдуманные, прямо-таки глупые поступки. И сон его был зыбким, коротким, неспокойным, с продолжавшимся невеселым раздумьем о своей жизни. Но, к удивлению, он не мерз, как в прошлую ночь в вертолете, будто лапник и прогретая костром земля до самого утра источали тепло.

К утру ветерок начал стихать, но небо все ещё было затянуто тучами; из них уже не сыпал как прежде снег, а кружили редкие снежинки, предвещая скорые морозы, которые, помнил Кукушкин, иногда заворачивали до двадцати градусов. Тогда такой шалашик не спасет.

Кукушкин вскипятил воды, заварил покрепче чая и, позавтракав поплотнее - чтобы идти весь день, - тронулся в путь.

На этот раз ему повезло: после часовой ходьбы он выбрался наконец из леса и ровное снежное поле ослепило его своей девственной белизной. Будто здесь не было никакой жизни.

Кукушкин осмотрелся. Впереди, на востоке, километрах в десяти, проглядывала темная полоса; похоже, там снова начинался лес, а к юго-востоку, куда вела опушка пройденного леса, поле шло под уклон. Значит, в низине либо речка, либо озеро. Только бы не болото: земля только чуть сверху схвачена ледяной коркой, и болото в это время особенно опасно.

На всякий случай Кукушкин срезал двухметровую ореховую палку и пошел по склону на юго-запад. Рано или поздно он должен выйти к реке или озеру. А где вода, там и люди, даже в этом диком, забытом Богом крае.

На встречу с людьми у него давно была заготовленная легенда: шишковал, заблудился; к счастью, три дня назад встретил геологов, они снабдили провиантом, указали дорогу. А чтобы подтвердить легенду, следовало набрать кедровых шишек. Но он не торопился делать этого - кедра-стланика здесь немало, даже кое-где виднеется на опушке, густо переплетаясь ветвями с березами и пихтами, маня небольшими, в куриное яйцо, шишками. Вот когда он устанет, тогда можно будет сделать остановку со сбором орехов.

Чем ниже спускался Кукушкин по склону, тем гуще справа становился лес и идти становилось труднее: под снегом появились кочки с примятыми, скрученными ветрами пучками травы, цепляющиеся за унты крепкими путами. Пришлось раньше запланированного времени делать привал.

Кукушкин выбрал кедрач погуще с обилием шишек, до которых рукой дотянуться, и свернул к опушке. Едва подошел, как из ветвей выпорхнула пара небольших черных птиц с белыми крапинками, похожих на скворцов. Кедровки резко вскрикнули, недовольные появлением человека, и скрылись в лесу.

Кукушкин сбросил рюкзак, сорвал шишку. Разломив её, он вытащил орех и бросил в рот. Кожура оказалась не очень твердой, и, раскусив её, он ощутил во рту приятную маслянистую мягкость. Она будто освежила его и живительным бальзамом разлилась внутри. Не зря говорят, что нанайцы, эвенки - аборигены этих мест, уходя на охоту, запасаются кедровыми орехами, являющимися лучшей пищей, быстро восстанавливающей силы. Съев несколько зернышек, Кукушкин действительно почувствовал себя лучше, словно употребил эликсир бодрости. Он расстегнул рюкзак и стал бросать туда шишки. Потом спохватился - хоть и легкие они, объем занимают большой. Стал очищать орехи.

Вдруг до его слуха донесся стрекот. Вертолет! - догадался он и машинально метнулся под кедрач. Не иначе, их ищут! Нет, попасть в руки властей ему не хотелось - тюрьмы не избежать...

Вертолет пролетел вдоль опушки и скрылся в восточном направлении. Значит, летуна ещё не шли. Найдут ли?.. Лучше б нашли - и дело с концом. Иначе Шатун покоя не даст... Куда ж потом ему податься?.. В свой родной Хабаровск дорога заказана. И кто его там ждет? Жена-сучка... Из-за неё он и попал в лапы Шатуна. Связалась, скурвилась... Восторгался, гордился своей красавицей, Ганной-милочкой величал... А она на первом году замужества рога ему наставила. И с кем?! С толстозадым шибздиком Сидоркиным... Что она в нем нашла? Рожа - детей только пугать: квадратная, угрястая, нос картошкой и губы толстые, с вывертом, как у негритоса. Майорские погоны? Начальническая должность?.. Когда она с ним снюхалась? Не на свадьбе ли?.. Нет, попозже, на День милиции, когда они гуляли на банкете. Тогда Сидоркин очень уж финтил перед ней, на каждый танец приглашал... Потом... потом посылал Кукушкина на дежурства, а сам к ней отправлялся. За дурачка его принимал...

Ловко выследил их Кукушкин. От души отыгрался на своем начальнике две недели тот не показывался потом на люди. И Ганночке-милочке перепало. Если б соседи не отбили, наверное, прикончил бы обоих... И не жалеет о том... Очень уж было горько, обидно. Завалился он тогда в ресторан и напился до чертиков. Сосед по столу, интеллигентный, симпатичный мужчина, все уговаривал его: "Хватит, Василий Андреевич, вы же в форме, могут быть неприятности".

Когда они успели познакомиться?.. "Семен Семенович, влиятельный и почитаемый в городе человек". Раскис тогда Кукушкин, расслабился, как баба, и плакался в жилетку о своих неурядицах новому знакомому... С его помощью и оказался на прииске. Семе Семенович, конечно, ни при чем, откуда он знал, что там такие подонки, как Шатун, как Чукча... Лучше тогда прибил бы эту сучку. За неё столько не дали бы, сколько теперь могут дать за золотишко да за тех старателей, которых они порешили, если следователи докопаются до всего. А они докопаются, коль с этим золотишком засветились. Жадность Шатуна обуяла, решил одним махом красивую жизнь на дальнейшее обеспечить... Нет, лучше б по крупице, по зернышку... Еще бы пару таких сезонов, и не надо было бы на такую открытую авантюру идти. Кукушкину сразу не понравилась эта затея. Да разве с ним кто считается... Чем теперь все закончится?..

Повздыхал, посожалев о прошлом, Кукушкин набрал ещё с килограмм орех и продолжил путь.

О том, что впереди речка, он догадался, увидев некрутой подъем с темными пятнами деревьев, росших островками, как бывает на болотистой местности. Он ускорил шаг: до наступления темноты оставалось немного, и ему хотелось добраться до берега. Возможно, слева или справа появятся хоть какие-то признаки селения...

Как он ни торопился, как ни надеялся, не только селения, следов людей не существовало, словно здесь была необитаемая земля. Пришлось снова в лесу строить шалаш...

На третий день пути, теперь уже вдоль речки, к обеду он уткнулся в слияние двух рек. Та, что впадала слева, была пошире и поспокойнее, но переплыть её без лодки нечего было и думать. Строить плот, имея только топор, дело было трудное и рискованное. Он прикинул так и этак и пришел к выводу, что лучше построить более капитальный шалаш из бревен, укрыть лапником, засыпать снегом и ждать морозов, пока не замерзнет речка.

9

Три бессонных ночи из-за холода и страха вконец измотали силы прокурора. Он еле переставлял ноги, держа направление вдоль речки, до слез всматриваясь в даль. И никакого признака жилья человека. Все чаще на снегу попадались следы различных животных, он плохо разбирался чьих, но отличить копытных от хищных смог бы и ребенок. К речке на водопой из леса выходили стаи диких кабанов, изюбры, волки, медведи, а возможно, и тигры, что ещё больше пугало его и гнало дальше в поисках людей.

Но больше всего он страдал от холода и бессонницы. Соорудить что-то наподобие шалаша ему и в голову не приходило, да и не мог он: за свою сорокалетнюю жизнь он в руках не держал топор или другой строительный инструмент. У деда и бабки, которые воспитывали его, была дача, но все работы выполнял там либо дядя Петя, либо дядя Ваня, которых нанимал дед. В деньгах они нужды не испытывали - помогал отец Эдика, военный атташе в Англии, и мать, актриса Москонцерта, которая тоже почти не бывала дома, разъезжая по стране с труппой. А Эдик все летние каникулы гонял по дачным тропинкам на "велике", играл с ребятами в футбол, купался и загорал на речке.

Какое это было прекрасное, беспечное время! Разве думал он, что судьба готовит ему такое испытание. В первый день пути он еле разжег костер, истратив почти полкоробка спичек. Пробовал спать, зарывшись в снег, как, по утверждению учебников, делают звери. Не получилось - и холодно было, и сыро, и страшно. А сидя всю ночь у костра, грея то одну сторону, то другую, лишь ненадолго забывался в зыбкой, тревожной дреме.

Три дня тяжелого, изнурительного пути. И никакого селения, никакого даже признака жилья человека. И он стал терять надежду. Все чаще стала беспокоить мысль о смерти: долго он так не протянет - либо, уснув, замерзнет, либо на сонного нападут звери. А как ему хотелось жить! Дела на службе складываются отменно - в сорок лет он в команде Генерального прокурора и есть шансы подняться на высшую служебную ступеньку, у него шикарная квартира, служебная машина и личный "мерседес". А сколько милых, прекрасных женщин! Он не жалел, что расправился с женой самым безжалостным образом, допустив даже злоупотребление властью - она того заслуживала. Но какой черт дернул его полететь за тридевять земель, ещё раз насладиться её унижением, заставить просить прощение? И если бы она сломила свою гордыню, он, возможно, сжалился бы, включил её в список амнистированных. А она в лицо плюнула, сука. Пусть подохнет там, за колючей проволокой. Не сладко ей, коль так озлобилась, хоть и нашелся придурок, взявший её в жены. Будто так не мог пользоваться. А ведь была тихая, скромная, безропотная .

Они познакомились, когда Эдуард Петрович Перекосов уже занимал должность районного прокурора, и ему однажды поступило заявление о крупной взятке за продажу земельного участка в Подмосковье на строительство дачи высокопоставленному чиновнику, и что посредником в этой сделке был директор строительного кооператива некто Миряшов Георгий Николаевич.

Перекосов, научившийся ещё за время следовательской работы здраво оценивать ситуацию и учитывать заинтересованность начальников, не торопился дать ход делу, решил вначале выяснить кое-какие подробности сам, нелегальным способом. Через друзей познакомился с директором строительного кооператива Миряшовым, оказавшимся простым, бесхитростным и покладистым человеком, привез его на дачу деда, теперь принадлежавшую Эдуарду Петровичу - дед и бабка умерли несколько лет назад, - якобы для ремонта дачи, и за бутылкой коньяка стал "прощупывать" строителя. Кое-что выудил в первый же день.

Перекосов умел расположить к себе людей, и с Миряшовым они, можно сказать, подружились. Как-то на очередное приглашение Миряшов заскочил на дачу с дочкой, Антониной, и Эдуард Петрович, повидавший немало девиц и избалованный их вниманием, был буквально поражен миловидностью и нежностью девицы, её застенчивым характером, словно она росла не в Москве, а в глухой, не испорченной ещё цивилизацией деревне.

А ему перевалило уже на четвертый десяток, и мать с отцом давно советовали остепениться, найти себе достойную пару. Антонина недавно закончила торговый институт и работала товароведом в универмаге. Профессия, конечно, не ахти какая престижная, и Эдуарда Петровича удивило, как это нежное существо с чистыми голубыми глазами, выражавшими саму доброту и непорочность, могло выбрать такую рискованную специальность, требующую изворотливости, изобретательности, сделки с совестью. Хотя товаровед - не велика шишка, да и дело не в профессии, а в характере человека. А характер у Антонины, убедился Эдуард Петрович, был ангельский, и чего ещё лучше желать в супружестве.

Он видел - произвел на Антонину неплохое впечатление, понравился ей, и ухаживание она приняла хотя и сдержанно, но не отвергала его, однако, когда он сделал предложение, она вдруг погрустнела и после долгого молчания помотала головой.

- Не обижайся, Эдик, как мужчина ты мне нравишься, но я люблю другого. Он летчик, воюет в Афганистане, и я жду его.

Ее честное признание, отказ ещё больше разожгли в нем желание, и он стал убеждать ее:

- Ты очень наивна и неопытна, Тоня. Летчик - звучит гордо. Но подумала ли ты, где и как придется жить? В отдаленных гарнизонах, где зачастую и квартир ещё нет, приходится скитаться по чужим углам А с работой? Официанткой в какой-нибудь зачуханной столовой не всегда удается устроиться. Целыми днями будешь сидеть дома и ждать мужа? Или с подружками знакомым косточки перемывать? Я тебя не пугаю, я знаю их жизнь - не раз приходилось бывать в гарнизонах и разбирать всякие преступления, связанные с бытовыми неполадками... Да и что это за профессия - летчик? Это раньше их называли сталинскими соколами. А нынче шофер такси в большем почете - и получает больше, и живет лучше.

- Я знаю, какие трудности меня ждут, - возразила Антонина, - но я их не боюсь. Ко всему, я слово дала.

И пришлось тогда Эдуарду Петровичу выложить последний козырь: рассказать Антонине, какие неприятности ожидают её отца, если не остановить против него процесс.

И на этот раз прокурорская интуиция подвела Эдуарда Петровича: козырь, разумеется, заставил Антонину задуматься, но с того дня симпатия девушки к нему заметно стала таять. Перекосов, правда, был не из тех, кто легко отступал от своих целей, он продолжал ухаживать за девушкой, познакомился с её подругой Тамарой, которая была замужем за авиатехником и жила в Чкаловском. С её помощью Тоня и изменила решение...

Был ли он счастлив после женитьбы? Первый год - да. Тоня словно забыла о существовании летчика, и тот ничем не напоминал о себе; Эдуард Петрович подумывал, не погиб ли он; оказалось, не погиб .

Жизнь столичного прокурора, вращающегося среди больших и малых начальников, имеющих тоже определенное влияние и вес, требовала немалого времени, частых застолий и новых знакомств, в том числе с женщинами, ищущими любовных приключений. А хорошеньких Эдуард Петрович не забывал. Иногда просто душа требовала встреч с ними. Антонину он любил, и она была отзывчивой, ласковой, доброй. Но что-то в ней было такое, чего он никак не мог понять: то ли она по-прежнему стеснялась его, то ли по натуре была фригидной, - ни разу он не ощутил жара в её груди, любовного экстаза в момент физической близости. А однажды...

Он вернулся домой после бурной попойки, устроенной одним банкиром, которому помог избежать крупного скандала с вкладчиками, чуть не закончившегося объявлением банка несостоятельным. Одна из служащих банка, пышнотелая брюнетка, с которой он удалился потом в отведенные апартаменты, мало того, что испачкала его помадой и облила духами, сунула ему в карман собственную сережку.

Антонина сразу почувствовала запах чужих духов, спросила, в какой это парикмахерской стали мужчин душить не одеколоном, а "мажинуаром", на что он невнятно пробормотал, что это у друга случайно опрокинул флакон; а утром, меняя носовой платок, выронил из кармана и сережку.

Антонина ничего не сказала, ушла в другую комнату и закрылась на ключ. С тех пор и пошло-поехало... Никаких объяснений не хотела слушать. А потом то ли с прежним летчиком спуталась, то ли нового любовника с помощью Тамары нашла... Вот же подлые женщины. Вместе гуляли, делились самым сокровенным, а в душе завидовали друг другу, ненавидели. И коварные. Мужчины никогда бы до такого не додумались - подсунуть в карман сережку, рассказать жене друга о его похождениях. А та пышнотелая толстушка и Тамара додумались. Конечно, они хотели досадить не столько Антонине, сколько и ему... Ну, ничего, он тоже неплохо отомстил за себя.

Четвертая изнурительная ночь. Длинная, холодная и темная как в подземелье. Сегодня он заготовил дров побольше - в те ночи их не хватало, заварил покруче чая, даже сто граммов выпил, чтобы хоть немного снять напряжение, и, положив за пазуху пистолет, попытался задремать. Но то ли крепкий чай, то ли водка, настоянная Чукчей на каких-то возбуждающих травах, разогнали сон и усталость, в пору продолжить путь, если бы не чернильная темнота.

Интересно, что делает сейчас летчик? Ему-то легче - закрылся изнутри и спит спокойно, а тут? А может, улетел? Перекосову после некоторого анализа и сопоставлений не верилось, что топлива на вертолете всего на полтора-два часа полета. И вел он себя как-то странно. С Чукчей и Кукушкой - понятно, бандиты, а с ним... В глазах его Перекосов читал то непонятную неприязнь, то безразличие, то насмешливое удовлетворение. А ещё он обращался с ним, как с прежним знакомым. Может, и вправду знакомый? - вдруг озарило его. Уж не возлюбленный ли Антонины? Тамара в последнюю их встречу незадолго до полета на Дальний Восток рассказывала, что его уволили из военной авиации и он уехал искать Антонину. Жаль, что тогда и мысли в голову не пришло спросить его фамилию. Постой, постой, начальник лагеря рассказывал, что около года назад Антонину навестил летчик Иванкин, а он пропустил этот факт мимо ушей - плевок бывшей жены будто оглушил его, затуманил рассудок... Потом на прииске летчика называли Иванкиным... Конечно, это он, потому так и смотрел с ненавистью и на борт взял с радостью, зная, какая готовится им участь. Но он оказался умнее бандитов, разработал свой план. Чукчу ухлопал, не дав тому поднять пистолет. Но если он знал, кто такой Перекосов, почему отпустил его, даже пистолет дал в дорогу? Пожалел? Возможно. Но скорее всего рассчитывает, что прокурор отсюда не выберется. И действительно, куда он его завез? Три дня пути - и ни живой души. А мороз крепчает, пистолетом от него не защитишься. Но Перекосов выберется, выживет всем врагам назло. И этот незадачливый любовник получит свое сполна - Перекосов умеет мстить и под землей его разыщет. Все ему припомнит: и отнятую жену, и похищение золота, и убийство Чукчи...

Он так размечтался, что забыл на время об опасностях, о морозе; нервы его успокоились, и он уснул крепким, коротким сном.

Разбудил его холод. Ноги так окоченели, что он не чувствовал пальцев, и спину свело судорогой - не разогнуться. Костер еле тлел. И тишина стояла такая, аж в ушах звенело.

Прокурору стоило большого труда подняться с валежины, возле которой он разжег костер; сушняк, приготовленный с вечера, ещё был, и он, разминая ноги и хлопая себя по бокам, стал подбрасывать в костер ветви. Разгорелись они не сразу - жар от тлеющих головешек был слаб, а спички надо было экономить - сколько ещё придется ему брести, - и Перекосов, опустившись на колени, стал раздувать угли. Наконец, пламя занялось, приятное тепло охватило лицо, руки. Он, приподняв рукав куртки, взглянул на часы. Еще не было и трех. Какие длинные мучительные ночи! И ни луны, ни звезд. В такую темень в двух соснах заблудишься... Все против него - и люди, и природа, и Бог... Почему он вспомнил о нем? Он никогда не верил в Бога, смеялся над бабушкой, когда та грозила ему за проказы: "Вот накажет тебя Боженька". Милая, добрая бабушка. Как она любила его, все прощала И мать с отцом, конечно, любили. Мать во что бы то ни стало хотела сделать его музыкантом, помогла поступить в институт имени Гнесиных. Какие то были прекрасные денечки! Уже на первом курсе он считался одним из подающих надежды скрипачей. А сколько у него было друзей, девушек! Какие устраивали они вечера! Вот с деньжатами частенько возникали проблемы. После смерти дедушки у бабушки их тоже было не густо: отец строго наказывал, чтобы она не баловала внука, не портила его деньгами, и выделил определенную сумму лишь на еду и одежду. Вот и пришлось самому искать заработок: Эдуард устроился музыкантом в ресторан. Играл только вечером. А вечера частенько заканчивались попойками, после которых о занятиях в институте нечего было и думать. Пропуски, соответственно, сказывались и на успеваемости. В конце концов развлечения закончились отчислением его из института. О службе в армии ему вспоминать не хотелось - самое трудное, бесцельно потраченное время. И музыку он возненавидел. После службы отец, вернувшийся из Англии, устроил его в юридический институт. И вот он - прокурор Генеральной прокуратуры... Судьба будто играет с ним: "то вознесет его высоко, то бросит в бездну без следа"... Поистине мудрые стихи. Удастся ли ему выбраться из этой бездны. Что прежние трудности - мелкие неприятности по сравнению с сегодняшним его положением. Неужто действительно наказание за прежние грехи? Немало людей проклинало его за строгий приговор. Возможно, среди них попадали и невиновные или не в той степени, в какой их обвиняли. И с Антониной он обошелся жестоко...

"Вот накажет тебя Боженька", - словно проговорила рядом бабушка. Он даже вздрогнул и обернулся. Чернильная темнота вокруг, не считая отблеска от костра близстоящих деревьев. И страх сдавил его грудь, в воображении возникли картины недавнего прошлого: суд над молодым парнем, студентом, обвиняемым в убийстве известного коммерсанта. Улик было недостаточно, но оставить дело нераскрытым значило показать свою несостоятельность, а приказ сверху был строгий: найти убийцу во что бы то ни стало. И Перекосов пошел на сделку с совестью. Суд над Антониной, встреча с ней... Он мысленно стал молить Бога о прощении. Бабушка словно стояла сзади и отрицательно мотала головой - не простит...

Едва забрезжил рассвет, он, перекусив наспех и попив горячего, обжигающего чая, тронулся в путь В прошлые дни ему встречались разные препятствия: и заболоченные, ещё не замерзшие болота, в которых нога утопала и их приходилось обходить, делая большой крюк, и завалы подточенных рекой деревьев, и густой тальник, тянущийся вдоль речки на целые километры. Но он и предположить не мог, что ему может преградить путь широкий, многоводный и быстрый, как все дальневосточные реки, поток. Он вывернулся неожиданно из-за мыска леса и ошеломил Перекосова своей устрашающей неприступностью, леденящей душу быстриной и холодом - у берегов уже появились прозрачные припаи, ещё непрочные и ломкие, набегавшие волны крушили их, отрывали и уносили на середину.

Перекосов стоял на берегу, пригвожденный к земле этим страшным видением, не в силах поверить глазам своим, словно ему приснился кошмарный сон, и он, проснувшись, ждал, когда наваждение уплывет, рассеется. Но наваждение не уплывало, не рассеивалось, резало ему глаза, колючим ознобом пробегало по телу. Он не мог понять реальности положения, сосредоточиться и решить, что делать дальше. Мысль, что придется замерзать здесь, на берегу, усугубила панику, и он не видел другого выхода, кроме пистолетного дула, которое избавит его от долгих мучений. Вспомнилось красивое, посуровевшее лицо летчика Иванкина, когда Перекосов попросил пистолет, недолгое его раздумье и озарение... Он знал, что и с пистолетом ненавистному сопернику, разлучившему его с возлюбленной, далеко не уйти..

Что же делать? Что делать? Летом можно было бы с помощью бревна переправиться на ту сторону - пловец он никудышный. А теперь... Пяти минут будет достаточно, чтобы окоченеть в такой воде... Рядом лес и топорик есть, но даже Робинзон Крузо не смог построить лодку.. А если плот? - слабым проблеском мелькнула спасительная мысль и тут же погасла: чем ты будешь сбивать бревна, когда у тебя ни гвоздей, ни веревки.

И все-таки он не отпускал её, как утопающий соломинку. Вспомнилась церквушка в Торжке, построенная ещё в XVIII веке русским умельцем без единого гвоздя и не развалившаяся, сохранившаяся до наших дней. Конечно, то был мастер. А Перекосов никогда раньше топор в руках не держал. Но другого выхода - хочешь не хочешь - нет.

Постояв ещё минут десять в горестном раздумье, он пошел к лесу, снял рюкзак, достал топорик и отправился на поиски сухих деревец, чтобы было полегче тащить их и на воде они выше держались. Внезапная опасность и надежда вырваться из этого плена будто вдохнули в него силы, и он, сняв для удобства перчатки, стал торопливо рубить первую попавшуюся сосенку с опавшими иглами. Срубил, вытащил из леса и пошел за новой. Топорик был хотя и острый, но легкий, а неуменье им пользоваться привело к тому, что вскоре на руках появились мозольные волдыри. Он натянул перчатки, но было уже поздно, руки горели, как от ожога. Начинало темнеть, и надо было позаботиться о запасе дров для костра. Он собрал обрубленные ветки под елкой, где решил скоротать ещё одну ночь, рассчитывая на следующий день закончить с плотом и переправиться на правый берег узкой речушки, вдоль которой протопал четверо суток, и разжег костер.

Ночь, как и предыдущие, прошла в тревоге, коротких беспокойных снах и раздумьях. Снова вспоминались детство, женитьба, измена, месть. И снова он подумал о Боге - может, в самом деле он есть, все видит и карает за грехи? Он готов был мысленно просить прощение, но, вспомнив о плевке Антонины, почувствовал, как гневом наполняется его сердце, и понял, что никогда не простит её..

На строительство плота, как он ни торопился, ушло три дня. Мороз все крепчал, и по реке и её притоке поплыла шуга. Перекосов понимал, какой опасности подвергает себя, но другого выхода не видел; построить шалаш и ждать, пока реки скует льдом, у него и мысли не возникало. Его больше пугал мороз, голод; хлеб уже кончился, консервы он ел с галетами, выделяя по одной в сутки; пшено и рис тоже были на исходе, а заняться охотой на зверя значило упустить время.

Утром холодный, колючий ветер разогнал остатки облаков на небе и потащил снежную поземку, обещая более сильные морозы. Перекосов хотя и предусмотрел трудности спуска плота на воду, заранее строил его на кругляшах, на покатом к реке берегу, чтобы столкнуть было легче, долго возился, используя рычаги из срубленных заранее березовых шестов. Наконец, удалось сдвинуть с места один угол, потом другой. Так сантиметр за сантиметром он столкнул плот в воду. Шуга ударила в опущенный нос, заливая водой бревна сверху. Чтобы унты окончательно не промокли, Перекосов набросал на плот кучу ельника, леской, которую нашел в рюкзаке, привязал его к перекладине, завернул спички и документы в целлофановый пакет и, уложив рюкзак посередине, оттолкнулся от берега. Бурный поток подхватил скрепленные тремя перекладинами бревна, заскрипевшими в местах зарубок, грозясь рассыпаться, и у Перекосова мороз пробежал по коже. Но плотик выдержал, стал удаляться от берега. Прокурор стал шестом управлять им, хотя это почти не удавалось - вода оказалась сильнее и тащила плот на середину основной, широкой реки.

Он пожалел, что не учел быстрого течения - надо было строить плот выше от устья притока, тогда бы легче преодолеть узкую речушку, теперь же плот вынесло на самую середину и бороться с вязкой, как патока, водой, замешанной на шуге, было очень трудно.

Бревна продолжали поскрипывать на волнах от ударов льдисто-снежных куч, появляющихся то слева, то справа, но плотик держался, плыл и плыл. Перекосов даже порадовался - так быстрее доберется он до какого-либо селения, - однако пронизывающий насквозь ветер, достающая и сквозь ветки ельника вода, промочившая унты и сковывающая судорогой ноги, заставили его снова взяться за шест и грести к берегу. Он наловчился использовать даже шугу, отталкиваясь от неё шестом, и сантиметр за сантиметром стал приближаться к правому берегу.

Торчащие из воды коряги залома он увидел, когда до берега оставалось метров десять. Плот несло прямо на него. Перекосов, собрав все силы, стал усиленно грести к берегу. Шуга у берега была плотнее, и ледовые припаи будто гнали буруны от себя. Он понял, что избежать столкновения не удастся, бросил шест, уцепился за рюкзак - без еды ему долго не продержаться, - и услышал треск разламываемых бревен.

10

Сообщение по радио о пропавшем вертолете с золотом, молчание подручных, не явившихся до сих пор ни к месту встречи, ни на запасные явочные квартиры, бесили начальника охраны Кувалдина, покинувшего прииск заранее, сославшись на семейные обстоятельства, уверенного, что операции с золотом пройдет как по маслу - два года он продумывал и разрабатывал это похищение, все, казалось, предусмотрел - и на тебе.

"Что могло случиться? Чукча и Кукушка решили вдвоем завладеть золотом?" - мелькала мысль, но, зная того и другого, их трусоватость и раболепное преклонение перед ним, паханом из паханов, как величали его в воровском мире, известного на всех дальневосточных приисках своей жестокостью, умением находить злоумышленников в любой точке страны и служащего верой и правдой золотодобытчикам, охраняя их труд и спокойствие, вряд ли они рискнули бы на такой опрометчивый шаг. И вертолет нашли бы - не мог же он улететь с двухчасовым запасом топлива за океан.

Видимо, случилось что-то непредвиденное. Фриднин велел не дергаться и ждать. А у того интуиция поистине инсайдовская - далеко и намного вперед видит.

И Кувалдин ждал, зная, что всех их, начиная с него и кончая летчиком, ищут. А потому нашел такое место, куда и самому опытному сыщику не придет в голову заглянуть - в военный городок морских летчиков близ Совгавани...

Год назад, отдыхая в шкотовском санатории, он познакомился с женой морского летчика Наташей, симпатичной тридцатилетней женщиной, умной, скрытной и не любящей выставлять напоказ подругам свои достоинства и успехи, как делали это другие. Даже в санатории, где людей мало интересуют поступки других, она настояла снять комнату для любовных свиданий.

В любви она была бесподобна - изобретательна и неуемна, доводила его и себя до исступления, потому встречались через день, устраивая отдых.

Перед отъездом из санатория Кувалдин сказал Наталье, что бывает по делам службы в их гарнизоне, и спросил, как её найти. Она ответила, что лучше этого не делать: "Семья есть семья и муж у меня ревнивый", но потом нашла выход: "Зайдешь к моей подруге, Анюте, представишься моим школьным соклассником, попросишь сообщить мне. Она передаст".

И вот он у Анюты. Не такой роскошной женщины, как Наташа, но тоже ничего, "съедобной", как говорил Семен Семенович Фриднин, а он большой дока по женской части.

Анюта проигрывает внешними данными - небольшого росточка, и личико ординарное, курносая; зато одинокая - муж погиб в авиакатастрофе.

В день приезда Наташа не смогла прийти к подруге, и Кувалдин сумел быстро найти общий язык с Анютой.

Наташа это сразу поняла и пожалела, что дала ему адрес и разрешила приехать сюда, но делать было нечего, смирила гордыню, изредка, но все же навещала его. А Анюта вдруг закапризничала: "Или я, или она". Вот собственницы! Он посмеялся: "Я же не муж, чтобы ревновать. Или после встречи с Натальей меньше тебя ласкаю?"

Она ничего не ответила, а с Натальей, видимо, переговорила, и та прекратила любовные свидания. Жаль, конечно. В гарнизоне особенно не погуляешь - негде, да и лишний раз светиться ему не хотелось, - а Наташа здорово скрашивала одиночество. И ещё одно беспокоило: женщины обидчивы, злопамятны и мстительны, как бы Наталья (хотя она и не болтлива) или Анюта не проговорились о нем, где не надо. Правда, и та и другая мало что о нем знают, только то, что он говорил о себе: он-де геолог, ведет изыскательские работы, кочует с места на место, потому ни семьи, ни постоянного места жительства не имеет. Правда, обе могли обратить внимание на то, что он никогда не стеснял себя в денежном отношении, любил рестораны, дорогие вина, изысканные закуски, но, живя у Анюты, не мог же он скопидомничать, заставлять одинокую женщину тратиться на него. А теперь, когда цена денег резко упала и их приходится возить с собой чемоданами, какой смысл беречь? Вкладывать в какое-то дело или в Сбербанк вовсе рискованно.

В гарнизоне он собирался пробыть недолго, от силы неделю, а прожил уже две, и никаких известий от сообщников.

Он оставил адрес доверенному человеку из Совгавани, далекому от его дел, врачу, лечившему Кувалдина два года назад от ревматизма, полученного ещё в юные годы на промывке золотого песочка. Кувалдин щедро заплатил доктору, и они подружились. Изредка начальник охраны навещал его и каждый раз оставлял крупную сумму денег, объясняя, что зарабатывает хорошо, а тратить не на что и не на кого. Семьи действительно у него не было, да и в его положении не стоило ею и обзаводиться - по восемь-девять месяцев на прииске - с апреля по ноябрь, - и задуманное заставляло быть более осмотрительным, осторожным, ограничивать себя в желаниях. Вот выгорит дело, обеспечит он свое дальнейшее существование, тогда можно будет забыть о прииске, поселиться где-нибудь на берегу Черного моря и развлекаться с женой, растить и воспитывать детишек. Правда, в сорок лет не просто будет отвыкнуть от прежних замашек, но он умеет держать себя в руках...

До Нового года оставалась неделя, все в гарнизоне готовились к празднику, а он чувствовал себя как на углях: Анюта посматривает на него с подозрением - приехал повидаться с Натальей, а живет уже около месяца, обещая чуть ли не каждый день скоро уехать. Вчера она спросила прямо: "У тебя неприятности?" - "С чего ты взяла?" - сделал он удивленное лицо. "Да вижу, заскучал ты здесь и что-то тебя держит. Может, Наталью позвать?" "Не надо, - ответил он. - Просто торопиться мне некуда - зимой мы, геологи, бездельничаем. А у тебя мне нравится. Вот съезжу в город, позвоню в управление и, если там никаких вводных не дадут, вернусь к тебе праздновать Новый год. Не возражаешь?" - "Конечно, нет. У нас уже сейчас собирают деньги, в столовой устраиваем банкет. Познакомишься с моими подругами, начальниками". - "А не лучше ли дома? Новый год - семейный праздник, и я предпочел бы остаться с тобой вдвоем".

Она с недоверием посмотрела на него: что-то темнишь ты, мой милый. И чтобы развеять её подозрение он достал деньги, дал ей двести тысяч. "Если хочешь - пожалуйста, давай погуляем в компании. А для дома я тоже кое-что в городе раздобуду".

Сердце словно предчувствовало беду: друг-доктор занедужил сам, и Кувалдина уже три дня ждала телеграмма: "Мама тяжело заболела. Приезжай". Он знал, что это значит и куда надо отправиться.

11

Мороз прочно сковал речку-переплюйку, да и времени с момента вынужденной посадки прошло больше месяца, по радио давно уже не передают о пропаже вертолета с золотом, бдительность поисковых групп притупилась (что они рыщут по стране, Валентин не сомневался), пора отправляться в путь. Все ли он сделал?.. Вертолет в первый же день после ухода Кукушкина и прокурора он с большим трудом затащил под кроны разлапистых елей. Хорошо, что предусмотрел взять из вертолета трос. С его помощью, действуя рычагами из жердей, он надежно спрятал своего спасителя. Зря, правда, снял аккумулятор и радиоприемник - сразу станет ясно, что посадка не аварийная, но теперь вряд ли вертолет найдут скоро. А без радиоприемника тут с ума сойти можно. Правда, Иванкин находил себе занятия: рыбачил, охотился, рубил дрова, топил печку. Иногда день пролетал незаметно. А вот когда хандрил, погружался в воспоминания, на душе становилось муторно и день тянулся месяцем.

Особенно ему нравилась здесь рыбалка. В предчувствии скорого ледостоя начали скатываться с верховья таймени, ленки, сиг, щуки, хариус. Используя для наживки белые личинки жука-дровосека, которых нетрудно было добыть из прелой еловой древесины, Валентин насаживал их на крючок и только успевал подсекать. Уха и жареная рыба ему надоели, хлеб давно кончился, а две пачки галет и консервы он берег на дорогу.

Охота была похуже: глухари и рябчики попадались редко, а на сохатого рука не поднималась - такие красавцы, что глаз не отвести. Да и куда ему столько мяса? А за дикими кабанами надо побегать, изучить их повадки, долго ждать, когда они на тебя выйдут, или гнаться за ними во все лопатки. А в дорогу запастись салом просто необходимо: оно не замерзает, питательно, вкусно.

Позавтракав и попив чая, Валентин взял ружье, набил карманы патронами и вышел из землянки. Яркий солнечный свет и белизна снега ослепили его, и он стоял некоторое время, прикрыв глаза ладонью, ожидая адаптации. Когда резь в глазах прекратилась, надел лыжи и, как бывало в юности, с задором помчался по рыхлому скользкому снегу, не чувствуя ни малейшей тяжести, словно лыжи сами мчали его.

Он хорошо изучил окрестные места и направился вдоль опушки к видневшейся невдалеке невысокой сопочке, заросшей у подножья дубняком, куда приходили кабаньи стаи полакомиться желудями. Правда, в этом году урожай у дуба скудный, но кабаны все равно появляются там, роют снег, ищут.

Свернув на неширокую прогалину, Валентин увидел кабаньи следы и здоровенные, похожие на следы от лаптей. Не иначе, за стаей увязался медведь. Неурожайный год не дал некоторым из них возможности нагулять жир и залечь на зимнюю спячку, вот и шатаются они по тайге в поисках пищи.

Преследовать голодного хищника небезопасно, понимал Иванкин, но любопытство взяло верх, и он, перезарядив ружье патронами с картечью, ускорил бег.

Боровой лес вскоре кончился, и к подножью сопки пришлось подниматься по редкому, невысокому кустарнику, который хорошо его маскировал.

Валентин повесил ружье на шею, сбавил шаг и стал внимательно прислушиваться. Следы были свежие, и, когда медведь настигнет стаю, раздастся визг и шум борьбы... А если медведь уже настиг жертву? Он не волк, охотничьим азартом не страдает - удовлетворится одним кабанчиком... Надо быть настороже, в случае чего, не замешкаться. И оказался прав: не прошел и с километр, как услышал медвежий рев, а ветерок, дувший ему в лицо, донес запах пота и крови.

Валентин снял ружье и, бесшумно скользя лыжами, пошел на запах, прикрываясь кустами.

Медведя он увидел метрах в пятидесяти, за трапезой: растерзанный кабан лежал у его ног, а вокруг виднелся истоптанный, изрытый снег - место схватки. Зверь стоял к нему боком, левой стороной, как раз под выстрел в сердце, но летчик раздумывал, бить или не бить? Голодный, одинокий зверь столько гнался за добычей - и самому оказаться жертвой... Почему-то было жаль его.

Валентин хотел уже повернуть назад и, видимо, скрипнул лыжей; медведь услышал, повернулся, угрожающе зарычав и оскалив пасть, двинулся на него. Валентин выстрелил. Раздирающий уши рев прокатился окрест. Раненый зверь поднялся на задние лапы, приготовился к нападению. Иванкин нажал на второй спуск. Медведя отбросило назад, и он, хрипя и перебирая лапами, повалился на бок. Добивал его Валентин из пистолета выстрелом в ухо. И зверь затих...

Вечером он варил шурпу из медвежатины. А большой кусок свинины, который отрезал от добычи медведя, густо засолил. Теперь можно уходить. Оставалось только понадежнее запрятать золото. С собой он решил взять килограммов пять. В Уссурийске, куда он намеревался податься, остались друзья по службе на Воздвиженском аэродроме; у них непременно найдутся знакомые стоматологи, которые охотно купят золотишко.

12

Анатолий и двое оперативников, приданных ему в помощь, тщательно обследовали улицу за улицей тихого и уютного Уссурийска, частные дома, сдаваемые квартирантам, бывших знакомых Валентина, одиноких женщин, у которых мог приютиться беглец. Но летчик пока нигде не появлялся. А должен появиться, уверенно твердил себе Анатолий, другого пути у него нет. И прежний его коллега, друг, подождет. Терпения у него хватит. А то, что летчик не погиб и операция с похищением золота была хорошо заранее спланирована, следователь не сомневался. Оставалось установить, в какой мере причастен к похищению Валентин, что его заставило заключить преступную сделку с уголовниками? Если, конечно, он не стал их жертвой.

Почти каждый день он связывался по телефону с Щербаковым, но и тот пока ничего утешительного сказать не мог, советовал ждать.

Вдруг в самый канун Нового года Щербаков сам разыскал его.

- Ждите гостей, - сказал коротко. - Кувалдина и Кукушкина. Билеты взяли до Владивостока. Но могут сойти раньше и скорее всего у вас. В поисках прокурора и Иванкина. Похоже, те надули своих подельников...

Наконец-то! Группу Русанова усилили, и через три дня Анатолий со своим напарником капитаном милиции Постниковым увидели, как из поезда Хабаровск Владивосток вышли двое прилично одетых мужчин с небольшими чемоданчиками, какие обычно берут командированные; высокий, с черными гусарскими усами Кувалдин и рыжебородый крепыш Кукушкин - бороду отпустил в последние дни, явно, чтобы не узнали. Их встретила молодая, лет двадцати пяти женщина на черной "Волге", принадлежащей мебельному комбинату, и отвезла в гостиницу "Уссури". Там их поселили в разных номерах под другими фамилиями: Кувалдин превратился в Сиволапова, Кукушкин - в Королькова.

Анатолия удивила неосторожность преступников, граничащая с наглостью: разве они не понимают, что их ищут по всей стране и портреты разосланы во все отделения милиции? Правда, сейчас столько совершается преступлений и столько развелось преступников, что за всеми не уследишь. А Уссурийск тихий городок, делать тут гангстерам, ворам нечего - под боком Владивосток, где есть чем и с кем разгуляться.

Первые же наблюдения за прибывшими подтвердили догадку Щербакова: Кувалдин и Кукушкин ищут Иванкина - навестили его знакомых летчиков и девиц, рыщут по городу, встречают идущие мимо поезда. Перекосова, видимо, искали другие люди и в других городах.

Как бы там ни было, дело прояснит лишь встреча с Валентином.

13

Иванкин погрузил на санки, построенные собственными руками в длинные зимние вечера, рюкзак с продовольствием и золотом - взял он вместо предполагаемых ранее пяти килограммов семь - уж очень далеко возвращаться за ним, - накинул постромки из веревки на плечи и, встав на лыжи, тронулся в дорогу. По его расчетам до самой ближайшей железнодорожной станции придется идти не менее недели. Правда, можно было срезать путь, но ему хотелось пройти той дорогой, которой он направил прокурора. Кукушкин сразу пошел на восток, тайгой. Без оружия и при таком холоде вряд ли он достигнет какого-либо стойбища или поселка. Даже если достигнет, к властям или начальству прииска не побежит - и те и другие его не пожалуют. У прокурора спастись ещё меньше шансов, хотя Валентин и дал ему пистолет: к трудностям он не приспособлен, труслив и эгоистичен, а это в тайге тоже имеет значение. Если спасется, претензий к летчику у него быть не может: любой в их ситуации поступил бы так.

Когда он ушел, река ещё не замерзла и дорога у Перекосова была одна вдоль речки-переплюйки. А когда он уткнется в Амгунь, тут-то и возникнут проблемы...

Вот и шел этой дорогой Валентин, кое-где обнаруживая следы пребывания своего соперника-недруга; консервные банки, головешки от костра, а иногда и не занесенные ещё снегом отпечатки его унтов. И то расстояние, которое Перекосов преодолел за трое суток, Валентин прошел за двое.

Последняя стоянка прокурора изменила о нем мнение - не такой уж он белоручка и трус, коль взялся за строительство плота: повсюду виднелись щепки, обрубленные ветки, кругляши для спуска плота на воду. И похоже, ему удалось продолжить путешествие на плоту. Далеко ли он уплыл, вот вопрос. Если спасся, значит, не все ещё грехи искупил.

Валентин пересек речку-переплюйку и пошел по льду вдоль правого берега. До первого залома, потом повернет на юг, к железной дороге.

Долго идти не пришлось, когда из-подо льда показались бревна. В одном из них Валентин увидел свежий трапециевидный сруб со сколотой окраиной плот не выдержал удара, скрепляющие поперечины вылетели. Не трудно представить, что произошло дальше. Однако он решил убедиться, выбрался Перекосов из воды или нет, хотя был почти уверен - не выбрался. И каково было его удивление, когда невдалеке за кустом тальника увидел сидящего на бревне человека. Судя по меховому костюму, это был не кто иной, как прокурор.

Валентин поднялся на берег и с неприятным осадком в груди и отяжелевшими вдруг ногами подошел к окоченевшему трупу. Да, это был Перекосов, прокурор Генпрокуратуры. Жестокий, мстительный человек. И все-таки его было жаль. С ним Иванкин поступил не менее жестоко. А что от этого изменилось? Лучше мир стал? Черта с два. На место Перекосова придет другой, в охрану прииска наймутся новые нечестные на руку люди. А он, Валентин Иванкин, честный? Завладел шестьюдесятью килограммами золота и решил их присвоить. Зачем? Разве не может прокормить себя собственными руками?.. Теперь не может. А хлебать тюремную баланду ни за что ни про что... лучше умереть. Да и кому попадет это золото, если он вернет его? Другим жуликам. Разворовывают страну кто как может, и чем выше чин, тем хапает больше. И пусть не мучает его совесть и за золото, и за этого подонка Перекосова, и за Чукчу с Кукушкиным, если последнего постигла та же участь.

Прокурор сидел заледенелый, словно живой - уснул да и только, - если бы не восковое с нетающими снежинками лицо; ни звери, ни даже мыши пока не тронули его. У ног лежали давно остывшие угли - значит, ему удалось развести костер. Видимо, настолько выбился из сил, что идти дальше не мог. А у костра уснул и замерз.

Валентин сунул руку прокурору за пазуху и извлек оттуда пистолет. Из кармана пиджака достал документы - удостоверение работника прокуратуры, деньги, записную книжку. Все было в целлофановом пакете и хорошо сохранилось...

Как же до сих пор не добрались до трупа звери, хищные птицы и мелкие грызуны? Видно, отпугивал их ещё не выветрившийся окончательно запах костра, сидячее положение человека, а возможно, что-то другое.

Оставлять так труп было не по-христиански, да и властям лучше не знать всей правды, тем более что на первое время удостоверение Перекосова может пригодиться Иванкину.

Земля уже достаточно промерзла, и Валентину потребовался не один час, чтобы саперной лопаткой вырыть могилу. Так, в сидячем положении и похоронил труп. Разровнял могилку, присыпал снегом. Здесь же невдалеке и заночевал.

Несмотря на усталость, спальный мешок в эту ночь казался ему тесным, он ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть; в голову лезли всякие неприятные воспоминания.

Нет, золото этой банде он не вернет, пусть лучше сгинет оно навеки под тем деревом, где он спрятал его, чем достанется жуликам, убийцам, клятвопреступникам. И пусть душа не болит по окоченевшему Перекосову, бывшему верному слуге кучке негодяев и предателей и неверному правозащитнику, упрятавшему свою жену за колючую проволоку только за то, что она не смогла жить с ним, решила уйти к любимому человеку. Валентин мог сам покарать Перекосова, но не стал этого делать, перепоручив его судьбу воле Божьей. И хотя чувство вины тревожило сознание, он противопоставлял ему прочитанное ещё в детстве и застрявшее в памяти навсегда: "Жалость к палачам становится жестокостью по отношению к жертвам".

14

Анатолий установил надежную слежку за Кувалдиным и Кукушкиным, за их явочными квартирами, местами посещения. Сообщников у них оказалось не менее, чем у Русанова помощников из уголовного розыска. Правда, среди них было немало мелкой шушеры, которой Куваддин пользовался временно, но в данной ситуации и она представляла интерес, выводя на новых пособников.

Чтобы не засветиться на вокзале при встрече Иванкина, Кувалдин и Кукушкин стали посылать туда своих подручных. Но время шло, а тот не появлялся.

Неожиданно установившийся ритм работы нарушился срочным вызовом Щербакова. Прилетев в Златоустовск и добравшись оттуда до золотого прииска, Анатолий застал своего непосредственного начальника обескураженным и расстроенным: сумел уйти из-под наблюдения Семен Семенович Фриднин и как в воду канул, а вчера, можно сказать на глазах у следователя по особо важным делам, застрелили председателя приисковой артели. Щербаков беседовал с ним в его рабочем кабинете, если считать деревянную перегородку в бревенчатом доме кабинетом, вышел по малой нужде, а вернулся - председатель лежал с простреленной головой, залитый кровью. И на прииске-то оставалось всего двадцать человек - остальные сорок разъехались по домам ввиду окончания рабочего сезона. Правда, кто-то мог и вернуться. Но Щербаков при тщательном анализе похищения золота склонялся к версии, что председатель артели в деле не замешан. И вдруг - убийство! Значит, либо Щербаков чего-то не учел председатель знает больше, чем рассказал, - либо похитители хотят туже завязать узел преступления.

Выслушав подробный доклад Анатолия о проделанной работе его группы и планах на дальнейшее, Щербаков попросил его заехать ещё раз на аэродром в Комсомольск-на-Амуре и более тщательно расследовать маршруты поиска вертолета.

- Вертолет не мог исчезнуть бесследно, - сказал в раздумье Щербаков. Либо его преднамеренно плохо искали, либо кто-то рассчитывает им воспользоваться. И главное, постарайся узнать: не встречался ли последнее время командир авиаотряда с Фридниным. Установи наблюдение за Звягинцевым, связь его с Фридниным несомненна.

В авиаотряде Анатолию обнаружить что-нибудь стоящее не удалось: маршруты полетов, будь он командиром отряда, выбирал бы именно эти и летчики, судя по их донесениям, действовали старательно и добросовестно, искали не просто человека, а их коллегу, друга. Что же касается взаимоотношений Звягинцева и Фриднина, да, они были ближе чем деловые, но усмотреть в этом какие-то преступления не представлялось возможным: Фриднину нужны были вертолеты для доставки грузов в разные места, а летчикам нужны были деньги - государство не выплачивало им денежное довольство по нескольку месяцев. А Фриднин находил не только деньги, но и продукты.

В общем, Русанов улетал из Комсомольска-на-Амуре ещё более озадаченным: да, летчики частенько нарушали не только наставление по производству полетов, но и закон; точнее, были поставлены в такие условия, что вынуждены были нарушать. А Иванкин? Анатолий был уверен, что по собственной инициативе или даже при возможности избежать правонарушение он никогда бы не стал на преступный путь. Где он, что с ним? Почему Кувалдин и Кукушкин ждут его в Уссурийске? Только ли по интуиции или к тому есть более весомые основания?

За время отсутствия Анатолия в Уссурийске оперативным работникам удалось установить ещё одну очень важную деталь: Кувалдин и Кукушкин интересуются ювелирными изделиями из золота местного производства. Не покупают, просто интересуются. Ищут золото с их прииска. Что ж, метод верный. Но преждевременный. Хотя всякое может быть.

15

Иванкин добрался до станции Семеновка в шестом часу вечера. Поезд на Комсомольск-на-Амуре проходил здесь в семь двадцать, словно по заказу. Проблем с билетом не было, и, взяв в купейный вагон до Владивостока, Валентин зашел в парикмахерскую - волосы так отрасли, что он стал похож на бродягу или хиппи, хотя в землянке он не раз подстригал ножницами черную щетину усов и густую, чуть курчавую бородку.

Парикмахерская, маленькая, плохо освещенная каморка на одно рабочее кресло, с пожилым седым евреем, неизвестно каким ветром занесенным сюда, после землянки показалась Валентину раем, кусочком чего-то родного, долгожданного.

- Ви, похоже, прямо из тайги, - приветливой улыбкой встретил парикмахер посетителя, кивнув на его рюкзак.

- Угадали, - согласился Валентин. - Осень - самая чудная пора в тайге. Жаль, заблудился малость, подзадержался.

- А-яй-яй, - сочувственно замотал головой мастер. - Тайга - не город. Столько зверья. У меня от одного страха ушли б ноги в пятки.

- Страшнее человека зверя нет. В тайге все его боятся. Да и не только в тайге, ныне и в городе его боятся.

- Верно подметили, верно подметили. Что творится в мире! Я уже радио боюсь включать - там убивают, тут берут в заложники. Слава Богу, у нас пока спокойно. Хотите голову помыть? Хотя у меня и не салон, горячую воду я всегда держу: клиент должен уйти не только красивым, но и посвежевшим, с хорошим настроением. Пятый десяток я стригу и брею, и поверьте: на этого еврея, - ткнул он большим пальцем себя в грудь, - никогда никто не обижался.

Получив согласие, он засуетился, принес кувшин с горячей водой и, наклонив голову Валентина, стал мыть шампунем; и говорил, говорил: рассказал все новости Семеновки за последний месяц, международные, услышанные по радио, потом как бы в продолжение своего рассказа начал выспрашивать, много ли ещё в тайге соболя и куницы, каким зверьком промышлял посетитель.

"Не иначе, по совместительству работает на местную милицию осведомителем", - мелькнула догадка у Валентина.

- Я охотник за женьшенем, - ответил он. - Но в этом году поход мой оказался неудачным, а вот подледная рыбалка - ловил сколько душе угодно. На всю зиму заготовил. Теперь проблема - увезти.

- Сиг, таймень? - поинтересовался парикмахер.

- И сиг, и таймень, и ленок.

- Может, и для продажи найдется? - несмело спросил мастер. - Очень люблю с морозца - не то что в магазине. К Новому году.

- Найдется.

Еврей не перехвалил себя - мастером оказался отменным, - и волосы привел в порядок, и бородку подстриг так аккуратно, что летчик даже сам себе понравился.

- А ви знаете, на кого похожи? - удовлетворенно осматривал его со всех сторон парикмахер. - На нашего последнего батюшку-императора. И лицом, и выправкой. Только погон не хватает.

"Уж не намек ли это на прежнюю службу?" - мелькнула новая мысль, и Валентин пожалел, что зашел в парикмахерскую. Хотя в его положении разве догадаешься, где подстерегает опасность. Войди в вагон не чесанным, не мытым неделю, он тоже обратил бы на себя внимание. А возможно, все это игра напряженного воображения: у страха, говорят, глаза велики.

Расплатившись, Валентин достал из рюкзака двух сигов килограмма по полтора и протянул мастеру.

- Вот спасибо, вот спасибо, - отвесил еврей благодарные поклоны. Сколько я вам должен?

- Это вам презент за хорошую работу.

До прихода поезда оставалось ещё более получаса. Валентин в здание вокзала решил не заходить, прошелся по первой, ведущей в поселок улочке и увидел .слева светящийся окнами продовольственный магазин. В этот день ему явно везло. От одного вида хлеба у него потекли слюнки и требовательно заурчало в животе. Он купил буханку черного и батон белого и еле сдерживал желание не отломить кусочек и не сунуть в рот.

Здесь были даже яблоки. Валентин попросил взвесить ему килограмма два и поинтересовался, не найдется ли у девушки - за прилавком торговала девушка лет восемнадцати, - бутылочки хорошего вина.

- Еду в гости, а какой Новый год без выпивки.

Девушка подумала, мило улыбнулась и сказала снисходительно:

- Коли в гости, так и быть, найду вам бутылочку шампанского...

На перрон Валентин пришел за пять минут до прихода поезда. Перрон был пуст - в канун Нового года в дорогу отправлялись только по срочной необходимости да вот такие бродяги, как он. И это обнадеживало - похоже, никто за ним не следит. Он прошелся взад-вперед, внимательно всматриваясь в темноту, но никого не увидел и окончательно успокоился.

И когда садился в поезд, никто поблизости не появился.

- Проходите в первое купе, - сказала проводница, проверив его билет. Сегодня у нас просторно.

В купе сидела девушка лет двадцати, одетая в спортивный шерстяной костюм темно-синего цвета, плотно облегавший её стройную фигуру, хотя лицом она была далеко не красавица: курносый нос, невыразительные серые глаза, таившие то ли усталость, то ли печаль, короткая прическа прямых темно-русых волос.

Валентин поздоровался. Девушка ответила вяло, нехотя, видно разочарованная, что к ней подселили попутчика: кроме них, в вагоне никого не было.

- Простите, проводница сказала: "В первое купе", - пояснил летчик. Если хотите, я попрошусь в другое.

- Да нет, пожалуйста, располагайтесь, - указала девушка на место напротив. - Вы мне не помешаете.

- Спасибо. Мне, наоборот, будет приятно ваше общество. Не люблю одиночества: я геолог и много времени приходится проводить вдали от людей, потому скучаю по ним.

- Вы и теперь из тайги? - поддержала разговор девушка.

- И теперь.

- Что же вы ищете? Золото, серебро?

- Не только. Дальневосточная земля-матушка богата и другими минералами. Слыхали о касситерите?

- Оловянная руда? - девушка чему-то грустно усмехнулась. - Слыхала. И видела, как её добывают. Адский труд.

- А разве есть легкий труд? - с улыбкой спросил Валентин.

- Наверное, есть. Только не каждому выпадает удача заниматься им.

- Ясно. - Валентин решил изменить грустный тон девушки на веселый. Значит, вам не повезло с профессией. Если не секрет, скажите, чем вы занимаетесь?

Девушка молчала. Она, видимо, так не любила свою профессию, что стыдилась о ней говорить.

- Какая разница. Допустим, обыкновенная крестьянка. В земле вожусь.

Валентин глянул на её руки. Действительно, трудовые - обветренные, с потрескавшейся кожей. А вот одежда, висевшая на вешалке, вызывала сомнение: мутоновая шубка, такая же шапка, меховые сапожки, хотя в деревне нынче одеваются не хуже, чем в городе. И все же что-то отличало её от сельской жительницы. Но он не стал выяснять, кто она. Сказал обрадовано:

- Значит, коллеги. Мы, геологи, тоже в земле возимся. Давайте знакомиться. Меня зовут Эдуардом. Если учитывать отпущенную для солидности бороду, можете величать Эдуардом Петровичем.

После находки Перекосова он решил воспользоваться его именем: вряд ли прокурора будут так искать, как их преступную троицу.

- А меня - просто Лена, - протянула ему девушка руку. И Валентин ощутил в руке силу, жесткость кожи.

- Вот и отлично. Теперь можно приступать к трапезе. У меня с утра маковой росинки во рту не было. - Он достал из рюкзака хлеб, бутылку шампанского, жаренную ещё в землянке медвежатину, сало, яблоки.

У девушки, кроме колбасы и консервов, ничего не было.

- Извините, я приезжала в Березовое по делам, и там у меня ни родных, ни знакомых.

- Да что вы. Хватит нам еды до самого Владивостока. Кстати, вам далеко ехать?

- До Хабаровска. Я оттуда. Бывали там?

- Приходилось. Пожалуй, один из лучших городов Дальнего Востока...

Иванкин нарезал закуски, открыл бутылку шампанского. Лена принесла от проводницы стаканы.

Выпили за знакомство, за приближающийся Новый год, и Валентин, не бравший спиртного в рот более месяца, почувствовал, как закружилась голова. Захмелела и Лена, лицо её раскраснелось и стало симпатичнее; настроение поднялось, и она разоткровенничалась:

- Вы простите меня: о своей профессии я сказала неправду. Как-то сорвалось. Я торговый работник, а их сегодня не особенно обожают...

Валентин невольно усмехнулся - везет же ему на торговых работников: Антонина была директором магазина, и эта пигалица...

- Вот видите, у вас даже вызвало улыбку.

- Да нет, я по другому поводу. Просто вспомнился один человек, кстати, тоже торговый работник. - Мелькнувший в воображении образ Антонины, эта интимная обстановка взволновали его, грустью отозвались в сердце, и он тоже разоткровенничался: - Мое отношение к торговым работникам, наоборот, совсем другое: женщина, которую я любил, была директором магазина.

- Где же она теперь?

Он помолчал: стоит ли рассказывать. Хотя какая это тайна.

- К сожалению, недалеко отсюда, и, к сожалению, в недоступном для меня месте.

- Вот даже как. - Лицо девушки вдруг погрустнело. - В исправительно-трудовой колонии?

- Как вы догадались? - поразился Валентин.

- Удел многих моих коллег. Я тоже еду из заключения. Почти два года отсидела. Вернее, отработала. Освободили досрочно за хорошее поведение и отличную работу.

- За что же вас?

- За то, за что нынче поощряют: приняла левый товар от частного лица, чтобы продать через магазин. Между прочим, отличное ювелирное изделие, и недорогое: старый еврей поставлял нам, и мы, можно сказать, жили за счет него. Директрисе дали пять лет, мне два.

- А еврею?

- Его мы не выдали, сказали, что привезли из Чечни.

- Лихие девочки. Что ж вы, откупиться не могли?

- Если б могли... Я всего второй год товароведом работала после техникума. Да и у директрисы ничего не было: нас грабили кому не лень - и высшее начальство, и рэкетиры, и милиция. Кому-то недодали, вот нас и заложили.

- Чем же вы в колонии занимались?

- О-о, - рассмеялась девушка. - Там у нас была отменная работа: на овощных полях из нас, городских дур, целомудренных крестьянок делали.

- И получилось?

- Не у всех. Но теперь я знаю, когда и как сажают картошку, когда полют, окучивают, когда убирают. Как солят огурцы и капусту. В общем, теперь и в тайге не пропаду.

- А куда же теперь?

- Туда же, в Хабаровск. Там новая директриса, знает меня и обещает взять на работу; может, и не товароведом, продавцом, но мне некуда больше податься. К тому же и прежняя хозяйка берет на постой. У неё не хоромы, но отдельная комнатенка для меня.

Валентина покорила искренность девушки, было жаль её и хотелось как-то помочь. Но как, чем, когда он сам в подвешенном состоянии? Он взял её за руку, привлек по-братски к себе. Она не отстранилась, доверчиво прижалась, и губы их слились.

Утром она несмело предложила:

- Если хочешь. Новый год можем встретить вместе.

Он согласился, и они сошли в Хабаровске.

16

Щербаков снова вызвал Анатолия в Комсомольск-на-Амуре. Он только что вернулся из Москвы и был в плохом настроении. Да и понятно: разговор там состоялся не из приятных - три месяца ведут они расследование, а достигли немногого. Точнее, слишком многого, как в той пословице: чем дальше в лес, тем больше дров. Вот и они в такие дебри забрались, что трудно из них выпутаться. Золотой песочек такое высветил, что глаза на лоб лезут. Фриднин оказался не только снабженцем изыскательских партий, - все коммерческие, малые и совместные предприятия были в его руках. Он заправлял рыболовецким и торговым флотом. Поставками в Японию и Корею леса. Даже целлюлозно-бумажный комбинат на Сахалине сплавлял через него свою продукцию в зарубежье. Страна испытывала голод на бумагу, расплачивалась за неё с Финляндией золотом, а господин Фриднин спускал её за гроши; зато снабжал новоявленных бизнесменов и руководителей края сверкающими эмалью "Тойотами". То же происходило и с другими товарами - все шло за полцены; на этом крепко наживались японские и корейские бизнесмены; наши тоже старались не отставать - драли со своих соотечественников за импортные погремушки по три шкуры. Дальневосточный и Приморский края оказались повязаны мафией и коррупцией, да такой спаянной и сплоченной, что сицилийской мафии и не снилось. Когда убили председателя золотопромышленного акционерного общества, на прииске из шестидесяти человек оставалось двадцать. Установить, кто и где был в момент убийства, казалось, не составляло большого труда, но следователей поразило единение золотодобытчиков, их молчаливое укрывательство того, что творилось у них на глазах, и добиться правдивых показаний, как Щербаков и его помощники ни старались, не удалось. Все твердили одно: "Не знаю, не видел, не слышал".

- ...Но это все мелочи, - с грустью откровенничал с Анатолием Щербаков, - без их показаний ясно, где собака зарыта. Главное в другом: в Москве то ли не поняли меня, то ли не захотели понять. Говорят, не лезьте в международные сферы, там есть кому отвечать, да и бизнесмены, мол, закон не нарушают, учатся ещё торговать. "Учатся жульничать, обманывать государство, - возражаю. - Они же на одних налогах объегоривают на миллиарды". - "Твое дело искать преступников, - твердят мне. - А вы там каких-то зачу-ханных воришек поймать не можете". Короче - занимайтесь мелкой шпаной. А ведь это - что обрезать с дерева надломленные ветки, чтоб крона гуще распускалась. Щербаков долго молчал, затягиваясь сигаретой. Потом продолжал размышлять вслух: - Фриднин, конечно, крупная фигура, но далеко не Крестный отец. Один он так здесь не развернулся бы. Кто-то крепко управляет им из нашей первопрестольной, к такому выводу я прихожу. И очень уж хочется выяснить, кто он. Но это... - он со злостью раздавил окурок в пепельнице. - Вот что, Анатолий Иванович, бери-ка помощника из угрозыска и завтра вылетай к месту вынужденной посадки вертолета Иванкина. Нашли его, на опушке тайги. Там уже побывали подручные Кувалдина, некто Сидоркин и Хадживат с собакой. Мы, разумеется, задержали их охранников и допросили. И вот что выяснилось. На вертолете золота, как и следовало ожидать, не оказалось. В семи километрах от места посадки вертолета Сидоркин и Хадживат наткнулись на землянку. В ней кто-то недавно жил, один человек или два, они установить не смогли. Предполагают, что двое - летчик Иванкин и прокурор Перекосов. Швендик, по кличке Чукча, якобы со слов Кукушкина убит твоим другом Иванкиным. Значит, в живых из этой компании осталось трое. Поскольку Кукушкин уже под наблюдением, надо искать Иванкина и Перекосова. Кстати, о Перекосове. Отзывы о нем не очень-то лестные: самолюбив, тщеславен, мелочен и жаден. Поэтому я не удивлюсь, если на его руках окажется золотая пыльца. О своем друге ты знаешь лучше меня... Осмотрите повнимательнее вертолет и убедитесь, действительно ли убит Чукча. Кукушкин или Сидоркин могли просто дезинформировать нас, чтобы направить по ложному следу. И землянку осмотрите повнимательнее. Важно установить, один человек жил там или двое. А возможно, по каким-то признакам определишь и кто...

Рано утром вертолет с двумя сыскниками, Сидоркиным с собакой и тремя авиаспециадистами вылетел к месту вынужденной посадки. Вел вертолет сам командир отряда капитан Звягинцев. Авиаспециалистов он взял, чтобы на месте определить возможные неисправности машины Иванкина. Он очень обрадовался, когда узнал, что она цела и летчик жив. А на вопрос, мог ли Иванкин скрыться, прихватив золото, замахал руками.

- Да вы что? Это только ненормальный мог покуситься на презренный металл. А Валентин был умный мужик. Да и зачем ему на свою голову искать лишних приключений? Он был настоящий летчик и ни на что не променял бы свою профессию. Он даже не спросил, когда я брал его на работу, сколько ему будут платить...

Анатолий тоже так думал, а факты, улики говорили другое: зачем он заранее готовил охотничье снаряжение и держал его в вертолете, почему согласился лететь в непогоду, почему произвел посадку вдалеке от назначенного места, почему пошел на крайнюю меру с Чукчей, почему отпустил Кукушкина? И таких "почему" набиралось слишком много.

Сидоркин хорошо разбирался в топографии, и указанная им точка на карте соответствовала действительному месту вынужденной посадки вертолета Иванкина.

Анатолий, осмотрев кроны елей, под которыми укрылся Ми-2, мысленно записал ещё один вопрос: кто приказал затащить сюда вертолет? Если Чукча, все становится ясным. А если Валентин?.. Ответ можно получить лишь от Кукушкина. Тогда, возможно, объяснится, почему Иванкин пошел на крайнюю меру...

Собака Сидоркина быстро нашла свежевзрытый холмик под осиной: Сидоркин и Хадживат искали здесь золото...

Труп был закоченевший и ещё не начал разлагаться, так что установить личность Швендика-Чукчи не составляло никакого труда. В теле было три раны: пули - попали в живот и в грудь; одна - несомненно, в сердце. Убийца и убитый стояли лицом друг к другу...

Кто же из них первый поднял пистолет? И почему?..

То, что в вертолете не оказалось аккумулятора и радиоприемника, подтверждало версию о том, что в землянке жил Валентин. Один ли?..

Погожие морозные и ветреные дни довольно плотно спрессовали снежный покров, но кое-где Анатолию удалось отыскать следы унтов и следы лыж. У землянки следы унтов были только одного размера. И аккумулятор с радиоприемником являлись прямым доказательством того, что в землянке жил Валентин. И жил не один день, даже не одну неделю.

Куда же девалось золото? Ни около вертолета, ни в землянке, ни вблизи найти его не удалось. И куда исчез Валентин? Следы его - от лыж и санок пропадали на льду речки... И куда подевался Перекосов?..

В Комсомольске-на-Амуре Анатолия ждало радостное сообщение: золото с прииска "Рыжевье" обнаружено в Хабаровске, точнее, изделие из него медальон с изображением Нефертити.

- ...Изделие тончайшей работы, трудно отличить от фабричной, рассказывал Щербаков. - Мастер - хабаровчанин, известный старый ювелир, Семен Яковлевич Глузберг. Установлено, что он с ноября из Хабаровска никуда не выезжал. Есть предположение, что золото ему продал либо Иванкин, либо Перекосов. Так что давай, Анатолий Иванович, мчись туда. Боюсь, как бы тебя Куваддин с Кукушкиным не опередили - разведка у них поставлена на государственном уровне...

И как в воду глядел. Когда Анатолий садился в поезд, его нашел один из помощников, с которым летал на место вынужденной посадки вертолета, и сообщил, что Кувалдин и Кукушкин ускользнули из-под наблюдения.

17

Валентин не ожидал, что ему так здорово повезет.

Лена, как и обещала, поселилась у одинокой старушки, культурной и опрятной, бывшей учительницы, заботливо, можно даже сказать с любовью, относившейся, к квартирантке, понятливо встретившая появление у девушки мужчины; не докучала вопросами, и Новый год они втроем встретили весело, по-домашнему, с шампанским и хорошей закуской, на которую Валентин не поскупился. В его карманах вместе с прокурорскими оказалось более пяти миллионов, и он рассчитывал, что их хватит месяца на три, пока он не найдет покупателя золота.

Но деньги потекли как вода сквозь пальцы: надо было приобрести костюм, пальто, обувь, платье Лене - подарок к Новому году. В общем, через месяц он оказался на мели и вынужден был ускорить поиски частного ювелира.

Помогла Лена. Тот самый ювелир, из-за которого она попала в лагерь, оказался на свободе и теперь открыто занимался изготовлением всяческих ювелирных изделий. Дело, по словам Лены, было поставлено у него на широкую ногу - работал с помощником, молодым талантливым художником, и магазин заказывал ему серьги, медальоны, кулоны целыми партиями, - теперь за это не только не судили, даже не осуждали...

Семен Яковлевич Глузберг, внимательно осмотрев самородки, испытующе глянул в глаза Валентину.

- Давненько не попадалось мне такое рыжевье, - пересыпал с ладони на ладонь, взял лупу. - Не скажу, что очень ходовое, но и не буду скрывать о другом его достоинстве - более легкое в обработке. И сколько вы хотите предложить, молодой человек?

Он назвал золото рыжевьем, воровским жаргоном. Значит, принял Иванкина за вора. Да, по его не изъеденным холодной водой и острыми породами рукам нетрудно догадаться, что он не золотодобытчик. А потому, что ювелир не спросил, откуда оно, а заинтересовался, сколько может предложить "молодой человек", значит, дает понять, что это его меньше всего волнует и он не станет распространяться, где купил и у кого.

- Все зависит от того, сколько вы заплатите. Я не хозяин золота, только посредник, - пояснил Валентин.

Глузберг пропустил объяснение мимо ушей.

- Такса у меня одна: шесть долларов, или двести сорок тысяч рублей.

Валентин с усмешкой покрутил головой.

- Грабеж среди белого дня, уважаемый Семен Яковлевич. Менее чем в два раза номинальной стоимости.

- А что поделаешь, - пожал плечами ювелир. - За риск приходится платить. Я не спрашиваю, кто вы, откуда золото, а у меня могут спросить. Потому приходится отстегивать немалые суммы моим охранителям.

О том, какой опасности подвергаются нынешние миллионеры, Валентин хорошо знал - об этом чуть ли не ежедневно передавали по радио, по телевидению, писали в газетах: их убивали, брали в заложники, терроризировали ближайших родственников, - и ему было непонятно, зачем этому старому, доживающему свой век еврею, судя по лоснящимся щекам и еле вмещающемуся заду в кресле, доживающему безбедно, острые ощущения. Хотя, по утверждению друга, бывшего летчика, а ныне юриста Анатолия, жадность - одна из разновидностей азарта: у человека развивается волчий инстинкт - еще, еще, еще. Как бы волки голодны ни были, они будут резать стадо, пока не останется ни одной живой овцы или им кто-то не помешает. Так и люди. Один из них сидел перед Валентином - дряблый, седой, с выцветшими от времени и кропотливой, требующей именно ювелирной тонкости работы глазами, в которых лазерными точечками горели вожделенные огоньки. Старый азартный игрок.

В приемной, рядом с секретаршей, сидит мужчина лет двадцати пяти, этакий амбал килограммов под сто с крутой боксерской шеей и пудовыми кулаками. А в соседней комнате наверняка дежурят ещё два, три охранника.

Иванкин держался подчеркнуто развязно, стараясь ничем не показать, что он профан в деле "золотого бизнеса", и потому не торопился пойти на соглашение, хотя другого выхода у него не было.

- Жаль, я думал мы сговоримся, - сказал он как можно равнодушнее и делая вид, что собирается уходить.

- А сколько вы хотите? - на лбу и морщинках под глазами ювелира заблестели капельки пота. Нет, он не собирался так запросто отпустить нового, скорее всего выгодного поставщика.

- Я - посредник, - ещё раз повторил Валентин. - И не люблю торговаться, потому предложу вам минимум, на который меня уполномочили десять долларов; при одном условии: один процент мне лично за посредничество.

Валентин наблюдал за лицом ювелира, с тревогой ожидая увидеть на нем утрату заинтересованности, но Семен Яковлевич вдруг усмехнулся и спросил, переходя на "ты":

- И давно ты занимаешься посредничеством?

- Не очень. Но профессия тоже рискованная. А я люблю риск.

- Тогда мы найдем общий язык, - рассмеялся ювелир. - Хотите чая, кофе?

- С удовольствием выпью чашечку кофе. На улице чертовски холодно

Семен Яковлевич нажал на кнопку звонка. Вошла секретарша.

- Света, организуй нам по чашечке бразильского. С коньячком.

За кофе Семен Яковлевич и вовсе заговорил с Валентином как со старым знакомым, показал изделия, пожаловался на свои годы: вот если бы вернуть десяток лет назад, тогда Глузберг не прокисал бы в этом Богом забытом Хабаровске.

- А мне город нравится, - возразил Валентин. - Чистый, по-своему красивый.

- А мороз, ветры? - воскликнул ювелир. - Да и где ты ещё успел побывать, молодой человек, чтобы восторгаться этой ординарностью? Ты видел Одессу в конце пятидесятых, весной, когда цветут каштаны, сирень, абрикосы? - И махнул отрицательно рукой. - Ты еще, наверное, под стол пешком ходил. Вот это был город, вот это была красота. Бедный еврей Семен, зачем ты родился ювелиром. Нет, зачем ты родился евреем? Скажи, почему нас так не любят? Разве мы кому-то делаем худо? А то, что мы умеем жить... Вот ты, наверное, подумал, зачем старому еврею золото, не пора ли ему о своей душе подумать? Пора. Я не раз думал. И вот к какому выводу пришел: не будь мы, евреи, талантливы, так трудолюбивы, наша нация давно бы исчезла с земли. Мы нужны вам, русским, мы нужны американцам, - благодаря нам Америка стала процветающей и самой великой державой, - мы нужны были даже немецким фашистам.

Ему было лет семьдесят, но коньяк и кофе он пил наравне с Валентином и не пьянел, и голова его не туманилась, мысли он излагал четко и ясно. И расстались они по-приятельски. Семен Яковлевич похлопал Валентина по плечу, пожелал ему успехов и чтобы почаще навещал своего нового знакомого ювелира.

Валентин уходил довольный собой и результатом визита: в его кармане вместо ста граммов золота лежало четыре миллиона четыреста тысяч рублей. Теперь можно было спокойно обдумать сложившуюся ситуацию и дальнейшее свое поведение. Хотя Лена ни на секунду не усомнилась в его профессии, что зима у геологов отпускная пора (а Лена всерьез заинтересовала его), надо было искать выход из тупиковой ситуации, в которую он попал по собственной глупости и с помощью Фриднина и его сообщников. С главным документом паспортом - он кое-что придумал, не гениально, конечно, но лучше, чем хотел поначалу - воспользоваться удостоверением Перекосова. Исправил в своем паспорте фамилию Иванкин на Шванков. Сделать это оказалось не столь трудно: добавил к "И" ещё одну палочку с крючком, а "и" и "н" на конце подправил на "о" и "в". Получилось - Шванков. Оставалось переклеить фотографию: борода и усы здорово изменили его внешность - состарили лет на десять и сделали солиднее, представительнее и впрямь чем-то похожим на царя Николая II. Но идти в фотоателье - понимал он, сердцем чувствовал - опасно: не один сыщик не обходит эти заведения при розыске того или иного человека. Теперь он купит фотоаппарат, сфотографирует Лену, а Лена его... Выдавить буквы на фотокарточке - дело техники. В дальнейшем о новом паспорте можно будет поговорить с Семеном Яковлевичем - ювелир все умеет, все может.

Удостоверение Перекосова он уничтожил - прокурора будут разыскивать в первую очередь, так же, как Швендика и Кукушкина. На причастность летчика к похищению золота вряд ли у кого возникнет подозрение. Не наткнулся бы Кукушкин на каких-либо промысловиков. Вряд ли. В это время года хороший хозяин не выпускает со двора скотину, и выжить у него один шанс из ста...

И ещё одна проблема: держать почти семь килограммов золота в "дипломате", хотя и с кодовым замком, с уверенностью, что ни Лена, ни тем более хозяйка не станут рыться в его вещах, все равно неразумно. Надо оставить два килограмма, а остальное надежно запрятать вне квартиры.

Чердак пятиэтажки, где проживала учительница с Леной, был закрыт на большущий замок. Валентин подобрал к нему ключ, но, побывав там, убедился, что место ненадежное: с другого подъезда на чердак частенько наведываются пацаны - курят там, играют в карты, а школьники постарше распивают вино и занимаются с девочками любовью.

Дом располагался на берегу Амура, и в погожие дни, чтобы как-то скоротать время, пока Лена находилась на работе, Валентин отправлялся на левый берег реки, на островки, заросшие ивняком, а на возвышенностях, куда не доставал весенний разлив, тополями, вязами, березами. Бродил часами, вспоминая прошлое, думая о будущем. Как жить дальше, что делать? Лена, заинтересовавшая его поначалу как соучастница - внешностью она не блистала и желание вызывала только потому, что он давно не имел женщин, - вдруг стала нравиться ему добрым, отзывчивым характером, заботливостью; да и когда он внимательнее присмотрелся, личико оказалось довольно миловидным, с "изюминкой": красиво очерченные губы, чуть вздернутый носик, умные серые глаза. И фигура изящная, стройная, гибкая, ещё не испорченная ни беременностью, ни тяжелым физическим трудом.

Ему не хотелось расставаться с ней, но кончался февраль, последний месяц зимы, врать дальше, что он геолог, несерьезно, да и не сможет он; раскрыть же себя и вовсе нельзя.

Куда податься? На Черноморское побережье, где он в пору военной юности любил отдыхать? Теперь там неспокойно, на Кавказе война, Крым стал украинским. И слежка там - усиленная.

В один из воскресных дней он пригласил Лену на левый берег. Просто покататься на лыжах. Углубившись за дачные поселки, они вошли в лес, и Валентин обратил внимание на вековой вяз с довольно широким дуплом, расположенным метрах в двух с половиной от земли. Лучшего тайника, прикинул он, не найти.

18

Кувалдин заметил слежку из соседнего дома уже перед вечером, когда закатное солнце, отражаясь от оконного стекла, высветило две линзы, нацеленные прямо к ним в комнату, как два дула автоматов. Холодок пробежал у него по спине. Значит, выследили.. Как давно? Почему из местного угрозыска не предупредили - там свой человек? Или ими занимается краевой или даже московский сыск?.. Какая разница, надо уносить ноги. Кукушка, как назло, где-то задерживается. Хотя днем все равно не уйти. Неужто все их труды, мытарства, лишения полетят прахом?! А столько было надежд, таким сладким казалось близкое будущее в довольстве и спокойствии... Конечно, можно плюнуть на это золотишко - кое-что он сумел припасти ещё раньше, - но вертолет с золотом не его идея. А за реализацию плана он имел бы десять процентов... Если бы не эти десять процентов, он, пожалуй, рискнул бы выскользнуть из щупалец Осьминога-Фриднина. Но это будет уже не та жизнь, о которой он мечтал... Нет, золото упускать нельзя, и слежка - не новинка для него, бывали сети и попрочнее, а он уходил. Уж такую выбрал себе судьбу воровать, убивать, скрываться...

Началось это лет пятнадцать назад, когда Кувалдин после окончания института физической культуры приехал в Комсомольск-на-Амуре по распределению спортивным организатором Дома молодежи. За год он создал крепкие команды боксеров, самбистов, каратистов. Приблизил к себе самых способных, самых сильных, самых ловких - всего пять таких же дюжих, как и сам, отчаянных парней. Он ещё не осознавал, для какой цели, - в нем, видимо, рождался другой человек, которому уже были тесны рамки учебных программ, надоели однообразные поединки, ничего не дающие, кроме минутного удовлетворения тщеславия; ему хотелось более острых ощущений, настоящих опасностей, риска, смертельных схваток.

Летом он уговорил своих учеников-приятелей отправиться на лодке вниз по Амуру до Николаевска - полюбоваться природой, порыбачить, позагорать. Он словно чувствовал, какое впереди их ждет искушение, проверка на выдержку, на смелость, на умение держать язык за зубами.

На третий день пути они свернули в одну из проток, чтобы порыбачить, переночевать на берегу у костра. Выбрали красивое место на березовой опушке, тихое, первозданное, с морем огненно-ярких цветов - сиреневых астр, оранжевых саранок, бордовых кровохлебок, белых и желтых ромашек. А над цветами кружились стаи разноцветных бабочек, крупных чуть ли не с воробьев.

Подыскивая удобное место для причаливания, они увидели на противоположном берегу троих бородатых мужчин, а внизу, на заломе, разбитую лодку.

Бородачи замахали руками, призывая на помощь. Кувалдин повернул к ним.

Потерпевшими аварию оказались любители-рыбаки, уже возвращавшиеся с уловом домой. На радостях выпили как следует, и рулевой не справился с управлением, угодил на залом. Никто серьезно не пострадал, кроме "Федьки", как назвали мужчины самого молодого, которому было не менее сорока, вылетевшего из лодки и ударившегося ногой о корягу. Он сильно прихрамывал, но старался держаться бодро и шутить, хотя временами стискивал от боли зубы. Удалось им и спасти свою добычу - рыбу, которую они коптили и вялили на месте лова.

Доставить всех троих в Нижнетамбовское, откуда были рыбаки, Кувалдин не мог и не хотел: надо оставлять троих своих ребят на берегу не менее чем на сутки, потом искать бензин - тоже лишние хлопоты, - и он предложил рыбакам подождать на противоположном берегу оказии - лодок и катеров в это время по рекам бороздило немало. На том и порешили.

Помогая потерпевшим погрузить рюкзаки в лодку, Кувалдин обратил внимание на их тяжесть - даже сырая рыба столько бы не весила. И у него мелькнула догадка - золото. Да и неопрятный вид мужчин, их пропахшая потом и болотом, а не рыбой, одежда говорили о том, что они не одну неделю провели вне дома.

Ночью, ещё подпоив "рыбаков" и дождавшись, когда они уснут, Кувалдин тщательно прощупал один рюкзак и убедился - рыбы в нем только для видимости, остальное - камешки, песочек. Для верности вспорол ножом рюкзак. У костра рассмотрел - золотые самородки, разбудил своих напарников, объяснил суть дела. Спросил:

- Что будем делать?

Напарники спросонья и похмелья никак не могли взять в толк, чего хочет инструктор.

- Ну и хрен с ними, пусть остаются со своим золотом, мы им не помощники, - категорически заявил каратист. - Утром смываемся отсюда.

- Плохо соображаешь, Колюня, - пожурил воспитанника Кувалдин. - Это ж такое богатство. А они все равно пропьют.

- Правильно! - пришел наконец в себя второй ученик, Павел. - Давайте умыкнем это золото и смоемся.

- Не пойдет, - не одобрил такое решение Кувалдин. - Это старатели. Они нас запомнили, и милиция найдет в два счета.

Ученики со страхом уставились на него, догадавшись, к чему он клонит.

- Чтобы красиво жить, надо много иметь. А чтобы много иметь, надо уметь рисковать, - пояснил свою мысль Кувалдин. - Решайте.

Колюня затрепетал.

- Я не могу, духу не хватит.

- А зачем же тогда тебе самбо? Перед девочками красоваться? Тогда надо было идти в секцию культуристов. А ты, Павел? - повернулся Кувалдин ко второму ученику.

- Боязно первый раз, конечно, - признался Павел. - Но игра, по-моему, стоит свеч.

Поколебавшись ещё немного, согласился и Колюня.

Это было первое "мокрое" дело. Кувалдин видел, как переживают ученики, и у него на душе было муторно, мерзко, потому останавливались чаще, чем намечали, и пили больше, чем раньше позволял инструктор.

Время, говорят, лечит любые раны. Месячное плавание притупило сознание, выветрило первые жгучие эмоции, а через полгода молодые убийцы уже с улыбкой вспоминали "жмуриков"...

Потом были новые походы в тайгу, новые приключения со старателями, искателями женьшеня.

На четвертом году работы во Дворце молодежи Колюня, тот самый, который говорил, что у него духу не хватит убить человека, решил в одиночку заняться рэкетом. И попался. Вскрылись кое-какие более ранние дела, числящиеся за ним и за группой. Состоялся шумный процесс. Вся группа "спортсменов" загремела за решетку. Кувалдин получил "пятерку" и, выйдя из заключения, вынужден был скитаться с охотниками за женьшенем и золотодобытчиками по тайге, пока Фриднин не пристроил его охранником на прииск. В свободное от службы время Кувалдин стал обучать своих коллег приемам самбо и каратэ, чем завоевал симпатию президента ассоциации, и через год его назначили старшим охранником, а через два - начальником охраны.

Похищение крупной партии золота было задумано Осьминогом ещё в прошлом году, но удобный момент настал только в этом, и на тщательную подготовку ушел не один месяц...

Не везет ему в последнее время. Видно, переоценил свои способности, прежние успехи притупили бдительность. Так обмишуриться с летчиком! И Осьминог: "Наш парень. Уволен из военной авиации, то ли жена, то ли любовница - в лагере". Вот тебе и наш. Объегорил всех, один шестьдесят килограммов захапал... Нет, его надо достать. И не будь он, Кувалдин, паханом, если не достанет...

Кукушкин явился, уже когда стемнело, веселый, улыбающийся, возбужденный - видно, крепко поддал. Достал из "дипломата" бутылку водки, колбасу, хлеб.

- Танцуй, начальник, хорошую новость принес: объявилось наше золотишко. И знаешь где? - Не дожидаясь ответа, продолжал балагурить: Никогда не догадаешься. - Повернулся, увидел злые глаза Кувалдина и ответил погасшим тоном: - В Хабаровске.

- В Хабаровске? - удивился Кувалдин. - Вот не думал, что черт его дернет туда укатить. Осьминог уверял - нет у него там никого.

- Может, и нет, - кивнул Кукушкин. - Может, и не донес летун золотишко: ныне по тайге и кроме нас много разного люда шастает. Нам какая разница. Главное - рыжевье вернуть.

- Разница большая. Мог тот завладеть, к кому и не подступишься.

- Подступимся, - уверенно хихикнул Кукушкин. - Крупнее Осьминога в наших краях хищников не водится. Так что пить будем, гулять будем, а завтра рванем в Хабаровск.

- Теперь я порадую тебя новостью, - не принял и на этот раз шутку Кувалдин. - Нас выследили. И пить мы не будем. В Хабаровск рванем не завтра, а сегодня...

Выпить они все же рискнули, неплотно задернув занавески: пусть подглядывают и решат, что в эту ночь они никуда уходить не собираются, коль сели кутить. Разыгрывали сцену, как в театре. Пили, спорили, обнимались Потом разделись до трусов, выключили свет. Даже полежали с полчаса.

Оделись по-солдатски, быстро и бесшумно. Дом, в котором их приютил старый знакомый, давно отошедший от дел из-за возраста да и болезни радикулитом маялся, - располагался на краю города. Окна были двойные, утеплены поролоновыми прокладками и обклеены бумажными лентами. Одни выходили к соседу, откуда и велось наблюдение, вторые - во двор с сараюшкой, где хранились дрова и уголь.

Кувалдин тихонько, чтоб не разбудить хозяина, отодрал бумажные ленты, выставил окно. Открыл второе и бесшумно выбрался наружу. За ним перелез и Кукушкин. Закрыли окно и, минуя сараюшку, по огороду пробрались во двор другого соседа, а оттуда - на улицу.

Ночь была тихая, звездная, с небольшим морозцем. Снега в этом году, как, впрочем, и в другие, здесь выпало очень мало, и он уже растаял, так что под ногами не хрустело - лишь слышались торопливые шаги двух запоздалых путников.

- Теперь надо ловить машину, - сказал Кувалдин.

- Поздновато, - осторожно высказал мнение Кукушкин, боясь рассердить начальника.

- Значит, придется угонять. На вокзал нам ходу нет, сразу засекут.

"Как пить дать", - мысленно согласился Кукушкин.

Они шли к центру города, вглядываясь во дворы, где могла стоять чья-то машина. Но те, кто имели машины, прятали их в гаражах, а открыть современные запоры непросто.

На улице Пушкина, недалеко от штаба авиадивизии, их догнал газик. Кувалдин поднял руку, и водитель, молоденький солдат, резко затормозил.

- Подбрось, сынок, на Северную, мы хорошо заплатим, - попросил начальник охраны. Солдат в нерешительности раздумывал.

- А где это? Я осеннего призыва и ещё плохо знаю город.

- Мы покажем, здесь недалеко - И Кувалдин, открыв дверцу, полез на заднее сиденье. Кукушкин побежал на обратную сторону. - Садись с ним рядом, покажешь дорогу.

- Держи прямо и на первой улице сворачивай направо, - усаживаясь на переднее сиденье, скомандовал Кукушкин, не веря ещё в подвернувшееся счастье. Сразу же встал вопрос, а что дальше, когда выедут на северную окраину города? За город солдатик не рискнет ехать. Убить? В душе Кукушкина впервые шевельнулась жалость - совсем ещё пацан и с добрым, доверчивым сердцем.

- Ты откуда родом? - поинтересовался Кукушкин.

- Тутошний я, из Находки, - весело ответил солдат.

- Это хорошо: и родственники навещают, и сам, наверное, иногда заскакиваешь домой.

- Бывает. Командир у меня классный попался. А ко мне - только маманя один раз наведывалась. Работает. А отец в море...

Паренек забеспокоился раньше, чем предполагал Кукушкин.

- Командир велел позвонить мне, как поставлю машину в гараж. Вы же говорили: "недалеко".

- Сейчас приедем, ещё немного, - ответил Кувалдин, но в голосе его уже звучали грозные нотки. Немного помолчал и продолжил требовательно: - И командир твой перебьется, небось невелика шишка.

- Полковник. Начальник штаба. Завтра надо рано утром за ним ехать.

Впереди показалась окраина. Дома здесь были одноэтажные, частные, и ни одного огонька. Солдат затормозил, остановил машину.

- Вы что, заблудились? - он ещё не понял трагичности своего положения.

- Не заблудились. Ты отвезешь нас в Сибирцево.

- Да вы что! - возмутился солдат. - Не могу я. Да и бензина туда не хватит.

- Хватит. Вон у тебя ещё полбака, - указал на бензиномер Кувалдин. - А туда не больше сотни. И не ерепенься, парень, лучше будет. - Он приставил к его горлу нож. - Поехали.

- Дяденьки, отпустите, - затрепетал паренек. - Мне ж нельзя..

- Цыц! - прикрикнул Кувалдин, нажимая острием на горло. - Включай скорость, а то быстро в царство небесное отправлю.

Солдатик трясущимися руками дернул рычаг переключения передач, и газик, словно подхлестнутая кнутом лошадь, рывками стал набирать скорость.

К узловой станции Сибирцево они подъехали в третьем часу. Вечерний поезд из Владивостока уже прошел, а утренний придет только в одиннадцать сорок. Долгонько придется ждать на морозе - знакомых здесь ни у Кувалдина, ни у Кукушкина не было, а в вокзал лучше не соваться - сразу засветятся.

- Поворачивай назад, - приказал солдатику Кувалдин.

Тот безропотно повиновался.

- И теперь не гони, езжай потише...

Кукушкин понял замысел начальника - свернуть на проселочную дорогу, чтобы машину как можно дольше не могли обнаружить.

Так и получилось: примерно в километре от городка Кувалдин, увидев поворот направо, велел солдату повернуть туда. Грунтовая дорога, разбитая грузовиками, по бокам которой росли тополя и вязы, вела неизвестно куда. Выбрав место поровнее, Кувалдин дал команду остановиться. Достал из "дипломата" недопитую бутылку водки, протянул парню:

- Пей.

- Да вы что, - заблажил солдат, - я не пьющий.

- Непьющих, как сказал великий актер, не бывает, - насмешливо оборвал его Кувалдин и снова приблизил к его горлу нож. - Ну!

И водка, стуча горлышком бутылки о зубы солдата, забулькала в горло. Он сделал перерыв, глотнул воздуха и, подгоняемый острием ножа, допил до конца.

Кувалдин убрал от его горла нож, взял бутылку, выбросил её, приоткрыв дверцу. Закурил. Затянулся несколько раз с наслаждением и вдруг, обхватив шею парня руками, стал давить. Тот задергался, захрипел и вскоре затих.

- Заканчивай, - сказал Кукушкину, вылезая из машины. - Вон в то дерево левым бортом. Да не бойся, посильнее. Даже если загорится, пожара тут не будет...

В Хабаровск они добрались поздно вечером. Здесь у них имелась явочная квартира, Кувалдин на ней уже бывал, и они отправились пешком.

Разыскать похитителя золота, зная ювелира, к которому оно попало, для таких опытных рэкетиров и охранников, какими являлись Кувалдин и Кукушкин, было делом несложным. Прежде всего надо поговорить "по душам" с Глузбергом. А вот подобраться к старому еврею оказалось непросто: и офис, и квартира охранялись лихими парнями, хорошо вооруженными и защищенными современной сигнализацией. Оставался один путь - перехватить, когда будет ехать домой или по делам.

Кувалдин разработал план, подключив к операции троих сообщников, переодетых в милицейскую форму, на машине с мигалкой и надписью "ГАИ".

Утром за завтраком они услышали сообщение по местному радио, что ночью при возвращении домой из ресторана убит известный в городе бизнесмен Сидоров, что городская прокуратура и милиция ведут поиск убийц, скрывшихся на двух иномарках черного цвета.

- Вот так пироги, - поставил на стол недопитую чашку кофе Кукушкин, придется отложить операцию.

Кувалдин не ответил. Молча закончил завтрак и повеселел, что редко с ним бывало.

- Надо смотреть в корень, Кукушка, - сказал назидательно. - Видно, родились мы с тобой под счастливой звездой, что такое случилось. Теперь подставные нам ни к чему, используем нашего друга-лейтенанта из муниципалки. Одевайся.

Из телефона-автомата он позвонил в муниципальную милицию. "Друг" как раз находился там, на утренней планерке, договорился встретиться с ним на Карла Маркса у центрального универмага.

- Хочешь заработать миллион? - с ходу предложил лейтенанту милиции Кувалдин.

- Смотря какая работа, - усмехнулся тот.

- Не пыльная, не грязная и, главное, без всяких правонарушений: надо задержать одного жиденка-ювелира, кое-что выяснить у неге. В свой офис на Серышева он ездит к одиннадцати. У него - телохранитель. Наверняка и шофер вооружен. Так что придется взять помощников. Им тоже по миллиону. Телохранители нам не нужны, а с ювелиром придется поговорить. Вы берете его у перекрестка на Калинина, передаете нам на Комсомольском.

- А помноголюдней улицу не нашел? Тоже мне стратег. Готовь пять лимонов - и жиденок твой. Заберешь его на стадионе, у бассейна. Только чтоб без шума и пыли, как говорил великий Папанов...

Глузберг, когда его вывели из милицейской машины, еле держался на ногах; лицо было бледное, руки тряслись, и глаза смотрели безумно, перебегали с одного человека на другого; губы шевелились, желая что-то сказать, и не могли. А вид штатских громил и вовсе привел его в шоковое состояние.

- Он, кажется, в штаны наложил, - сказал с усмешкой лейтенант. - Желаю успехов. - Сел в машину и укатил.

Кувалдин открыл дверцу "Жигулей", взятых за большую плату напрокат у знакомого, пригласил Глузберга:

- Садитесь. И перестаньте трястись. Вам ничто не угрожает, если ответите честно на наши вопросы. Мы из Федеральной службы безопасности.

Глузберг с большим трудом втиснул свое грузное, дряблое тело на заднее сиденье, безвольно подчиняясь приказу и вряд ли улавливая смысл сказанного - губы все ещё беззвучно шевелились и из горла вместо слов вырывался лишь хрип.

Кувалдин сел с ним рядом, достал из кармана золотой медальон, протянул на ладони ювелиру.

- Ваша работа, Семен Яковлевич?

Услышав свое имя, Глузберг будто очнулся, в глазах появилась осмысленность, и он, опережая прорезавшийся голос, закивал, потом хрипло промолвил:

- Да, моя.

- Вот и отлично. Хорошая работа, настоящего мастера. А теперь скажите, кто вам поставляет золото. В частности, вот это, из которого сделан медальон?

Глузберг нервно поерзал на сиденье - окончательно пришел в себя.

- Видите ли, я покупаю золото у разных людей. Зачастую мне приносят сами. Сейчас никому не запрещается ни покупать, ни торговать. Это золото мне принес мужчина лет тридцати пяти - сорока, симпатичный, с окладистой темной бородкой и усами. Сто граммов. По виду не промысловик, да он и сам признался - посредник. Я, разумеется, не стал допытываться, откуда золото, кто он, заплатил ему четыре миллиона четыреста тысяч, на том и расстались.

- И больше он к вам не заходил?

- Нет. Но придет, куда он денется. Если вы не спугнете.

- Когда он приходил?

- Около месяца назад, - пожевал по-старчески губами. - Ныне четыре миллиона - не деньги, долго не проживешь. Так что скоро должен заявиться.

- А не врешь, дед? Может, знаешь, кто он, где живет, а скрываешь? вмешался в разговор Кукушкин.

- Какой резон мне врать? Я ничего противозаконного не сделал, а если он в чем-то замешан, пусть отвечает.

- Проверим, - строго предупредил Кувалдин. - В чем он был одет?

- Не броско. Шапка из ондатры, серое полупальто с таким же воротником. Но выглядел вполне прилично: интеллигентный, по-военному подтянутый, немногословный.

- Он! - вырвалось радостное у Кукушкина. - И он точно обещал ещё прийти?

- Точно не обещал. Но я ему хорошо заплатил, и вряд ли он станет искать другого покупателя. Да и не найдет: Моисей даст ему не более тридцатника.

- Хорошо. - Кувалдин поверил ювелиру. - Вас подбросить к офису или сами дойдете?

- Тут недалеко, - обрадовался Глузберг. - Лучше мне пройтись.

- Но запомни: о нашем разговоре никому ни слова, - строго предупредил Кувалдин.

- Разве я не понимаю, - закивал старик. - Хотите, я позвоню, когда он появится.

- Не надо... Скажите, вы поверили, что он посредник, а не хозяин золота?

- Конечно! Я ж забыл сказать вам существенную деталь: мы заключили с ним негласный договор - я накидываю ему ещё один процент от сделки.

- Ну, это он мог предложить для убедительности, что является посредником, или просто, чтоб выжать лишний процент.

- Возможно, - снова закивал Глузберг. - Но мне показалось...

- Посмотрим, - оборвал его Кувалдин. - Бывайте здоровы.

Грузное тело ювелира будто вытолкнули из тесной кабины, и он, переваливаясь на толстых коротких ножках, заспешил от машины в противоположную сторону от офиса.

- Поехали, - удовлетворенно скомандовал Кукушкину Кувалдин.

19

На другой день после того, как Русанов побывал в Комсомольске-на-Амуре, нежданно-негаданно старший следователь по особо важным делам вдруг объявился в Хабаровске. Нашел Анатолия в гостинице, где тот после встречи с оперативниками, сообщившими ему о странном похищении ювелира якобы работниками Федеральной службы безопасности, обдумывал ситуацию и как поделикатнее выяснить в ФСБ подоплеку такого похищения. Полковник выглядел более удрученным, чем после поездки в Москву, и хотя он слушал доклад подчиненного с вниманием, задал несколько вопросов, в глазах его не было прежнего интереса и азарта, каким он загорался при распутывании трудных дел.

- По описанию ювелира и его телохранителей на Кувалдина и Кукушкина работает кто-то из милиции, - горячо закончил доклад Анатолий, желая расшевелить старшего следователя по особо важным делам. - Я пока решил воздержаться от ареста этих преступников, выявить все их здесь связи. Да и на Иванкина они, возможно, выведут быстрее.

- На Фриднина-Осьминога работают не только в здешней милиции, - сказал Щербаков. - А вот Иванкина надо брать, пока тебя не опередили Кувалдин с Кукушкиным. У Фриднина служба расследования поставлена не хуже, чем у нас. Они тоже установили, где и когда он сел на поезд, с кем ехал. Проводница вагона сообщила и подробные приметы девушки, с которой он сошел в Хабаровске. Так что найти его особого труда не составит. Вот куда подевался прокурор Перекосов, ума не приложу. Создается такое впечатление, что он и Иванкин заранее знали о плане похищения золота, возможно, попытались арестовать Швендика и Кукушкина, но они оказали сопротивление, вследствие чего один был убит, а второму удалось скрыться. Но почему в таком случае скрывается Иванкин и где Перекосов - загадка. Не мог твой бывший сослуживец позариться на золото и прихлопнуть прокурора?

Сколько раз Анатолий думал над этим, и всегда приходил один и тот же ответ: не мог.

- Не мог, - вслух повторил он.

- А у меня складывается другое мнение. Если Иванкин понял, что разворовывают не только золото, растаскивают всю нашу страну, - видели, что творится в крае? - почему и ему не воспользоваться случаем? - Щербаков достал сигарету, нервно закурил и с грустью продолжил: - Нет, не простые люди устроили в стране бардак. Постулат: берите суверенитета столько, сколько можете, некоторые руководители поняли в буквальном смысле: можно творить все, что им захочется. Законы не только обходят стороной, их игнорируют, а нас, законников, ни в грош не ставят. Мы с тобой гоняемся за похитителями золота, а те, кто приказал им украсть, грозят нам сверху пальчиком: дальше запретной черты не лезьте, занимайтесь своим делом, Щербаков сокрушенно опустил голову, помотал ею, словно желая освободиться от наваждения. - Нет, я больше не могу и не хочу бить по хвостам. Вчера, когда я доложил главному, что творится в крае, он стал орать на меня, что я занимаюсь здесь черте чем, а заурядных воров поймать не могу. Я сказал, что отказываюсь от дела и возвращаюсь в Москву. Сегодня мне должны прислать замену.

Анатолий с недоумением смотрел на него и не верил своим ушам: как этот умный, волевой человек может отказаться от почти раскрытого дела? Да, край захлестнула преступность, и не Иванкин, не Швендик с Кукушкиным виноваты, но они - это тот самый кончик ниточки, за который можно раскрутить весь клубок: вначале схватить мелкую шушеру, потом взяться за крупную.

- Зря вы погорячились, Павел Федорович. Понимаю, главный наш - человек сложный, горячий, но на то он и начальник, чтобы подстегивать нас, требовать.

Щербаков грустно усмехнулся.

- Прости меня, Анатолий, - перешел он совсем на доверительный тон. Взрослый ты мужчина, а ещё зеленый. Ответь мне на такой вопрос: почему наша страна самая богатая, а народ - самый, можно сказать, бедный?

Анатолий смутился: ничего себе вопросик.

- Причин тут много, - сказал он первое, что пришло на ум.

- Назови главную.

- Наверное, войны.

- А какие страны миновали войны? Япония вон два атомных удара выдержала, а бедной её ныне не назовешь. - Щербаков глубоко затянулся несколько раз. - Мы, не считая войну в Афганистане, не воюем уже пятьдесят лет, собирались догнать и перегнать Америку, построить коммунизм... И могли бы, дело не в войне. А в том, дорогой Анатолий, что народ наш самый добрый и самый доверчивый. И самый терпеливый. - Снова пыхнул дымком, сосредоточенно о чем-то думая. - Вот скажи, ты стал бы баллотироваться хотя бы в депутаты, чтоб хоть как-то влиять на управление государством?

- Зачем мне? - пожал плечами Анатолий. - Политика - дело грязное и не интересует меня.

- Вот! - победно поднял палец Щербаков. - Политика - дело грязное. И я, несмотря на то что всей душой болею за свой народ, хотел бы ему помочь, не стал бы бороться ни за депутатский мандат, ни даже за президентский, если бы представилась такая возможность. Потому что, чтобы победить, надо использовать все дозволенные и недозволенные приемы. Честный человек не идет на сделку с совестью, потому проигрывает. А те, кто пробирается наверх, забывают о народе, который вознес их на своих руках. И наплевать им на то, что он голодает, теряет веру во все и во всех, теряет свое достоинство и волю. Его обворовывают, обирают как липку. Построенные им рыболовецкие суда, рыбоконсервные заводы работают сейчас на Японию. Мы сплавляем туда рыбу, лес, бумагу, а сами покупаем у них залежалые вонючие консервы, заплесневелые "сникерсы", жевательные резинки. И ты хочешь, чтобы я гонялся за Иванкиным, которого выгнали из армии только за то, что он призывал прийти на помощь расстреливаемым, остался без средств существования и вынужден пойти на услужение к ворам? Нет...

- Мы - солдаты, Павел Федорович, - не внял его доводам Анатолий. - Мы приняли присягу.

- Ничего ты не понял, - безнадежно махнул рукой Щербаков. - А я хотел забрать тебя с собой. - И пошел из номера, низко склонив голову и не оглядываясь. У двери остановился. - Кувалдина и Кукушкина надо брать немедленно - они ищут Иванкина и, если ты запоздаешь, разделаются с ним.

20

Он чувствовал - опасность витает рядом, и хотя приучил себя ещё в Афганистане относиться к смерти как к неизбежному и обыденному явлению, неприятный холодок пробегал по спине при малейшем подозрительном звонке в дверь квартиры, осторожных шагах на лестничной площадке. Когда Лена предложила ему сойти в Хабаровске, он воспринял это как дар судьбы: вряд ли у кого возникнет мысль искать его в краевом центре; теперь же, когда снова появилась необходимость в деньгах и надо было идти к Семену Яковлевичу, он вдруг понял, что вот тут-то и может случиться непредвиденное. Если изделия из "рыжевьевского" золота пошли в продажу, - а ювелиру тоже деньги нужны, вычислить похитителя будет нетрудно. Проще простого будет и найти его.

А деньги нужны как воздух. Март месяц, всюду идет подготовка к изыскательским работам, и пора ему уезжать. Да и задерживаться подолгу в его положении на одном месте нельзя. Жаль расставаться с Леной - умная и добрая женщина, хорошая хозяйка и заботливая была бы жена. Но разговор на эту тему ни Валентин, ни Лена не заводили.

Надо ей оставить хотя бы миллион - она за ним ухаживает, как за мужем: и обстирывает, и готовит еду, и все свободное время посвящает ему...

С полкилограмма золота он оставил у себя и держал его в запертом на кодовый замок кейсе, остальное запрятал на левом берегу Амура в дупле вяза. Когда будет уезжать, возьмет ещё с килограмм. А пока надо бы продать это. Интуиция подсказывала - к Семену Яковлевичу не ходить. Но если уголовный розыск нашел золото с "рыжевьевского" прииска в Хабаровске, слежку установят не только за ювелиром Глузбергом.

Где же выход? Искать какого-нибудь частного стоматолога? Тоже риск, но другого выхода нет.

Он ещё никогда не испытывал такого угнетающего, обезволивающего состояния: никуда не хотелось идти, ничего не делать и ничего не предпринимать - лежать, любить Лену и принимать её ласки и не думать ни о чем - пусть все свершится само собой. Но он знал - это бредовые мысли, так жить он никогда не согласится, не та натура, ему надо действовать, думать, искать. А чтобы избавиться от тревоги, следует перевернуть в памяти страницы лучших дней своей жизни. Их было не так много, но были!

... День авиации командование училища решило отпраздновать на берегу Волги. Курсантов, офицеров с семьями, разряженных студенток из медицинского института, артистов эстрады привезли в уютный уголок с песчаным пляжем на живописной опушке с березами и кленами. Женщины прихватили полные сумки провизии, мужчины позаботились о буфетах, чтобы в них тоже было что выпить и закусить.

Валентин и Анатолий, как и другие их сокурсники, окружили студенток, устроивших импровизированный концерт, выбирая себе самую лучшую. Было много прехорошеньких, а какая ответит взаимностью?.. Друзья водили глазами по поющим девушкам и не заметили, как около них остановились две симпатичные, в расцвете лет женщины, пошептались о чем-то и обратились к курсантам:

- Мальчики, можно вас на минутку? Валентин обернулся. Ну как было отказать таким красавицам: одна черноглазая, чернобровая, с густой копной темно-каштановых волос, вторая - светло-русая, сероглазая, милая и застенчивая.

- Слушаем вас, - поклонился Валентин в знак готовности выполнить их любую просьбу.

- Извините нас, - продолжила черноглазая, когда они отошли от "эстрадной площадки", чтобы не мешать другим, - тут один товарищ, между прочим ваш командир, немного перегрелся на солнце. Помогите нам отвести его в тень под деревья. Вон он лежит.

Валентин и Анатолий без раздумий поспешили к офицеру.

"Командиром" оказался техник звена Шутов, невысокий коренастый старший лейтенант, чемпион училища по боксу, не раз выступавший за сборную Военно-Воздушных Сил в чемпионате Вооруженных Сил. Валентин и Анатолий тренировались у него в секции.

Он лежал на легком одеяле в одних плавках и храпел. Рядом в песке стояли опорожненные бутылки из-под пива и водки. От боксера сильно несло спиртным.

- Подъем! - хлопнула по заднице Шутова блондинка. - Тревога. Пора на полеты.

Но старший лейтенант и ухом не повел. Не послушался он и брюнетку, которая довольно основательно похлопала его по щекам.

- Пошли все в жопу, - беззлобно отмахнулся Шутов. - Дайте поспать.

- Сгоришь, дядя, - пошутил Валентин и кивнул Анатолию. - Берем.

Они взяли офицера под руки и повели его, упирающегося, матерящегося, к лесу. Женщины забрали сумки, одеяло и пошли за ними.

Уложили "перегревшегося" в тени под березой, и женщины в знак благодарности пригласили курсантов выпить с ними в честь праздника.

Брюнетка, как выяснилось, тоже жена офицера, младшего лейтенанта Нечаева, подчиненного Шутова, находившегося в настоящее время в командировке.

За первой рюмкой последовали вторая, третья, а после четвертой жене Шутова вдруг захотелось пива, и она сказала подруге и Валентину:

- Вы тут присмотрите за муженьком, чтоб не украли, а мы пивка вам принесем. - И удалились.

Жена Нечаева, похоже, ждала от Валентина более решительных действий, но от одной мысли, что о нем подумают товарищи, ему становилось не по себе, и он с нетерпением ждал возвращения Анатолия, намереваясь сразу же уйти.

Внезапно Шутов проснулся, окинул их недоуменным взглядом и стал крутить головой.

- А где Натали?

- Проспал ты свою Натали, - пошутила Евгения. - Увели её.

- Ну и х.. с ней, - выругался Шутов. Достал из песка бутылку из-под пива, вылил в рот последние капли. - Что, у нас больше нету?

- Сейчас принесут. Наталья знает твои капризы. Шутов ничего не ответил, нашел бутылку с водкой и выпил прямо из горлышка, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы.

- Фу, дрянь какая. Хочу пива. Разыщи Наталью, - приказным тоном сказал Евгении.

Женщина насмешливо похлопала его по щеке.

- Ты командуешь, как своей собственной женой. Но я - не Наталья...

- Вон они идут, - обрадовано воскликнул Валентин, увидев приближающихся Анатолия с Натальей.

Шутов, разозленный её отсутствием, начал заводиться и дело шло к скандалу. Возвращение жены с полной сумкой пива должно было бы ублажить взвинченного то ли ревностью, то ли перепоем тренера, но он, осушив подряд две бутылки, вдруг обратился к ней с поразившим всех бестактным вопросом:

- Натали, скажи честно, тебе нравится Толя? Наталья недоуменно посмотрела на мужа, на курсантов; лицо её от стыда стало пунцовым, но, оправившись от смущения, она попыталась придать вопросу невинный оборот.

- И Толя, и Валя - хорошие, воспитанные мальчики. Твои ученики. Ты сам не раз их хвалил.

- А ты дала бы им?

Из глаз Натальи потекли слезы.

У Валентина от негодования все заклокотало внутри. Он схватил старшего лейтенанта за руку и властно потребовал:

- Сейчас же извинитесь перед женой!

- Чего? - Шутов попытался вырвать руку, но это ему не удалось. - Ты кто такой, чтобы меня учить?

- Я - человек, и хотя и возрастом и званием младше вас, но поучить кое-чему могу.

- Чему же? - усмехнулся Шутов.

- К примеру, вести себя прилично в компании, уважать женщин. И я ещё раз прошу, извинитесь перед женой.

- Катись ты... Тоже нашелся мне джентльмен. - Он рванул руку, и Валентин на этот раз не стал удерживать её - Шутов мог полезть в драку. Убирайтесь отсюда. Кто вас приглашал сюда?

- Коля, - попыталась урезонить мужа Наталья. - Они же помогли тебе.

- А ты, сука, - Шутов замахнулся на нее, но Иванкин снова поймал его руку и так сжал, что на шее сенсея вздулись жилы. - Отпусти.

- Извинитесь! Иначе...

- Что, морду набьешь? Бей! - Шутов, вытянув шею, приблизил к Валентину лицо.

- Не здесь. И не сейчас. Когда будете трезвым. - Курсант оттолкнул его руку, встал и, забрав Анатолия, зашагал прочь.

На очередной тренировке по боксу Валентин напомнил Шутову.

- Вы обещали показать нам настоящий бой. С кем-то из нас. Я хотел бы, чтобы вы показали со мной.

Он прекрасно понимал, что Шутов опытнее, физически сильнее, тяжелее в весе, а это в бою тоже имеет значение. Но Валентин был моложе, подвижнее, и молниеносная реакция в сочетании с интуицией зачастую приводили его к победе. В данном же случае даже не желание победы руководило им - ему хотелось проучить своего учителя за хамское отношение к жене, за бестактность к младшим по положению и званию.

Накануне Анатолий отговаривал:

- Не надо, он измолотит тебя. Муж и жена одна сатана, разберутся.

Валентин похлопал друга по плечу:

- Знаешь, чему учит одна из заповедей христианства: не прощать предательства и подлости.

Шутов принял вызов и в первом же раунде пошел в атаку. Он гонял по рингу Валентина от одного каната к другому, стремясь нанести сокрушающие удары. Но курсант уклонялся, отбивал удары и, пританцовывая, спутывал все замыслы нападающего. Шутов злился, чаще мазал, и это утомляло его ещё больше. К концу первого раунда пот лился по всему его телу ручьями сказывалось и пристрастие его за последнее время к спиртному.

Второй раунд хотя прошел не в прежнем стремительном темпе, но преимущества Шутов не упустил. Лишь в третьем, когда силы его были на исходе, Валентин перешел в наступление, и удары его сыпались слева и справа, снизу в лицо и голову, и Шутов не успевал уходить в защиту. На последних секундах Иванкину удалось загнать его в угол и апперкотом послать в - нокаут.

В раздевалке перед уходом Валентин сказал Шутову.

- Это, дорогой сенсей, урок на джентльменство.

На улице Анатолий спросил:

- Ты видел, как он на тебя посмотрел? Он тебе этого никогда не простит. И все из-за меня.

- Знаешь, друг, ещё в детстве я прочитал, кажется, у Лермонтова: "Не трудно умереть за друга, трудно найти такого друга, за которого можно было бы умереть.."

Да, крепкая у них была дружба. Сколько раз выручали друг друга и в училище, и на Дальнем Востоке, и в Афганистане. Таких друзей, как Анатолий, у Валентина больше не было. Может, махнуть к нему в Москву? Он теперь служит в Генеральной прокуратуре. Отдать все оставшееся золото, покаяться...

Нет, раскаянием тут не отделаться, столько за ним грехов пособничество в краже золота, убийство Чукчи, смерть прокурора Перекосова... Тюрьмы не избежать. Нет, лучше смерть... Но умереть никогда не поздно, надо думать, как выжить. Завтра же забрать из дупла золото, продать здесь граммов сто и уезжать. Куда? Конечно же, на запад, а потом на юг. Обстановка там боевая, может, снова его летная профессия пригодится.

21

В Хабаровске Кувалдина и Кукушкина разыскал связник Сейлаш, по прозвищу Австрияк - отпрыск австрийского вояки, попавшего в России в плен и не пожелавшего возвращаться после войны на родину; ныне он работал на прииске "Рыжевье" охранником и попутно выполнял функции осведомителя. Он был хитер, ловок, умел втираться в доверие, и Кувалдин знал от него многое, что творилось на прииске. Информация, которую он принес теперь, давала исчерпывающий ответ о пропавшем золоте: летун в канун Нового года побывал на станции Семеновка, посетил парикмахерскую Соломона; представившись рыболовом, подарил парикмахеру двух большущих сигов. Потом сел на поезд Березово - Комсомольск-на-Аму-ре, купив билет до Владивостока. В этом же вагоне ехала освобожденная из колонии Рожкова Елена, бывшая работница ювелирного магазина в Хабаровске, осужденная на два года. Проводница вагона подтвердила, что они ехали в одном купе и сошли в Хабаровске. Значит, летуна надо искать у Рожковой, заключил Австрияк.

В тот же день Кувалдин обзвонил ювелирные магазины и выяснил, что Рожкова работает на прежнем месте, на улице Карла Маркса.

Он послал Кукушкина проследить за ней, выяснить, где живет, и организовать за квартирой наблюдение. А вечером, когда они за телевизором попивали коньяк и строили планы, как вернуть золото и обойтись без потерь: летун - парень с головой, ухо с ним надо держать остро, - раздался телефонный звонок. Филер сообщил, что летун со своей кралей взял билеты в кино на двадцатичасовой сеанс в кинотеатр "Гигант".

В одну минуту по-боевому собрались недавние охранники, а теперь охотники за золотом: зарядили пистолеты, сунули ножи с пружинным механизмом в карманы и, выскочив на улицу, перехватили первую же машину, направлявшуюся в центр.

- Гони, браток, на сеанс опаздываем, а нас там девицы ждут, - сунул шоферу пятидесятитысячную купюру Кувалдин. - Не по-мужски получается.

На сеанс они не опоздали - как раз прозвучал только первый звонок, и летуна отыскать среди жидкой толпы зрителей оказалось делом нескольких секунд. Он стоял со своей девушкой у буфета, попивая сок из пластмассового стаканчика.

Кувалдин и Кукушкин, прячась за посетителями у буфетной стойки, подошли к Иванкину с двух сторон.

- Ба, какая встреча! - насмешливо-удивленно воскликнул Кукушкин. - Вот не ожидал. - Он держал руку в кармане, сжимая рукоятку пистолета, готовый при первой попытке оказать сопротивление, пустить его в ход. И подивился, у летуна ни один мускул не дрогнул на лице, лишь в глазах блеснули недобрые искорки, тут же сменившиеся горькой усмешкой.

- И я не ожидал, - сказал он и, поставив недопитый стакан, протянул руку. - Ну, здорово, Кукушка.

Кукушкин помедлил: не обманный ли это жест? Но, видя, что Кувалдин наготове и летун зыркнул в его сторону, выпустил пистолет и пожал протянутую руку.

- Значит, все в порядке? - первый задал вопрос Иванкин.

- Как видишь, - заулыбался Кукушкин. - Может, и не так, как у тебя, но выкарабкался. Давно с приятелем, - кивнул он на Кувалдина, - хотели тебя повидать, вот, наконец, встретились. Надо бы поговорить.

Иванкин понимающе кивнул.

- Иди, Лена, в зал, - сказал он девушке, - я скоро приду.

Фойе быстро опустело, лишь за стойкой буфета осталась продавщица да уборщица убирала посуду.

- Пройдем в туалет, - властно приказал Кувалдин.

Иванкин молча согласился.

Едва вышли в безлюдный коридор, как охранники стиснули летчика с обеих сторон, и Кувалдин стал обыскивать его, приставив пистолет к затылку. Нащупал "Макарова", вытащил из кармана.

- А мой где? - потребовал Кукушкин.

- Твой я отдал прокурору, - ответил Иванкин.

- А где он? - вмешался Кувалдин на правах начальника.

- Не знаю. Он ушел на следующий день, как я отпустил Кукушку.

- Где золото? - Голос Кувалдина зазвучал жестче, требовательнее.

- Мы поделили его с прокурором.

- Где твоя половина?

- У меня. Немного, правда, пришлось израсходовать.

- Остальное?

- В тайнике. В лесу за Амуром.

- Завтра вернешь нам. И не вздумай на этот раз обмануть.

- Думаю, я имею право на долю...

- Не имеешь, - обрезал Кувалдин. - Ты нарушил контракт. И скажешь спасибо, если шеф оставит тебя в живых.

- Если со мной что случится, все ваши явки, посредники и подручные будут известны милиции.

- Напугал, - усмехнулся Кувалдин. - Там у нас тоже есть свои люди.

- И у меня, - заверил Валентин. - Передай это Семену Семеновичу.

Кувалдин недоверчиво глянул на Иванкина.

- Передам. И сколько же ты хочешь?

- Всего десять процентов. Разумеется, из того, что у меня. С прокурором договаривайтесь сами.

- Я передам шефу. Когда вернешь что у тебя?

- Хоть завтра.

- Отлично. Встречаемся в десять утра у Дома офицеров. И без всяких шуток. От нас никуда не уйдешь.

- Это я понял, - улыбнулся и Иванкин. - А теперь, прошу прощения, дама заждалась меня. До завтра. - И не оборачиваясь, зашагал обратно в фойе ...

В двенадцать часов ночи Кувалдин докладывал по телефону о ситуации связнику Фриднина. Тот все внимательно выслушал, а через полчаса перезвонил и передал приказ шефа: летуна пока не трогать - "он на крючке у ментов".

- Нет уж, - Кувалдин бросил трубку. - Не такой он, Кувалдин, дурак, чтобы столько гоняться и ничего не получить. - И вдруг его осенила догадка: - А ведь они сразу договорились, поэтому летун действовал так смело и уверенно...

- Ты чего там бурчишь? - отрываясь от подушки, спросил задремавший было Кукушкин.

- Завтра объясню, когда возьмем золото, - сердито ответил начальник. Всю обойму не пожалею на твоего летуна.

22

- Кто это? - спросила Елена, когда Валентин сел рядом с ней.

- Дома объясню, - ответил он как можно спокойнее, хотя нервы и мускулы продолжали оставаться в напряжении - так ошарашило его появление Кувалдина и Кукушки. Значит, выжил охранник, выбрался из тайги. Но как им удалось разыскать его? И надо же, где подстерегли... Как это у него хватило выдержки не вступить с ними в схватку... Конечно, преимущество было на их стороне, а главное, место людное, не они, так милиция взяла бы его... Теперь от них не оторваться...

Из кинотеатра они возвращались молча: Валентин, погруженный в свои думы, как вести себя дальше, стоит ли рассказать правду Лене - единственный человек, которому хотелось открыться, - но надо ли впутывать её в свои дела, заставлять волноваться? Женщина она эмоциональная, и он ей не безразличен. Лена ни о чем не спрашивала: то ли все ещё находилась под впечатлением кино, то ли устала за день.

Дома она, подавая на стол чай, пытливо глянула ему в глаза и спросила обеспокоено:

- Тебя эта встреча очень огорчила, тебе надо уезжать?

- Уезжать надо, ты права, но не из-за встречи, - возразил Валентин. Весна на дворе, пора за работу. И с тобой жаль расставаться: ты подарила мне самые счастливые дни в жизни, - он обнял её и крепко поцеловал. Она прильнула к нему, и её слезы покатились и по его щекам.

- А вот это зря, - с улыбкой пожурил он её. - Ты умная, сильная женщина, должна понимать, что счастливой жизни не бывает, бывают лишь счастливые мгновения. И они ещё у нас впереди. Надо только уметь надеяться и ждать.

- Я буду ждать! - горячо заверила Лена. Они попили чай, и Валентин, взяв свой "дипломат", достал оттуда мешочек с золотом - приготовленные очередные сто граммов для продажи Семену Яковлевичу.

- У меня тут залежался небольшой запасец, подарок друга-золотоискателя. Возьми, спрячь подальше. В трудную минуту пригодится.

- Нет, нет, - запротестовала она, - мне ничего не нужно, я хорошо получаю . Ты просто обижаешь меня.

- Ну зачем ты так. В тайге оно все равно мне без надобности, а тебе. тебе надо квартиру купить. Хотя бы однокомнатную. Теперь за деньги все можно. Только будь поосторожнее, не доверяйся случайным людям... Не упрямься, - он с силой вложил ей в руку мешочек.

Она прижалась к Валентину лицом, всхлипнула:

- Я так боюсь за тебя... Эти двое с бандитскими рожами...

- Ну, не такие они уж страшные. Ложись и спи спокойно, а я займусь кое-какими бумажными делами: надо план работы составить, письмо другу в Москву написать...

Еще в фойе кинотеатра, когда Кувалдин пригрозил ему, он подумал об Анатолии - ему можно довериться.

Он бегло и коротко описал свою жизнь после отъезда из Москвы, причины, побудившие его принять предложение преступников, назвал фамилии всех, причастных в той или иной мере к похищению золота и контрабанде другими товарами. Заклеил конверт, вложил его в другой, в котором просил вскрыть, если Анатолий в течение месяца не получит ещё письма.

Лена, лежа в постели, ждала его и, когда он лег, осыпала поцелуями. Она догадывалась, что он не все рассказал ей о своей жизни, не может раскрыть, и не требовала этого - в жизни каждого человека есть потайные уголки, в которые чужому глазу лучше не заглядывать, - она верила, была убеждена, что Валентин - добрый, честный человек и никаких преступлений совершить не мог, остальное для неё было неважно. Она впервые встретила человека бескорыстного, доверчивого и если не любящего, то, безусловно, уважающего её, и полюбила его, как никого ещё не любила. За свою двадцатипятилетнюю жизнь она мало от людей видела добра, а вот лиха хватила сполна: мать умерла, когда ей не было и шести; отец женился на другой, у которой тоже была дочь, и мачеха и сводная сестричка помыкали девочкой, как прислугой. Отец же, работая в тайге изыскателем, дома почти не бывал, да и на жалобы дочери отвечал сердито:

- Не хнычь, мать уму-разуму учит. В школе, наверное, говорили, что труд из обезьяны человека сделал. Вот и не ленись.

Она не ленилась: и училась хорошо, и по дому все работы выполняла. А едва закончила восьмой класс, упросила отца отпустить её в Хабаровск, в торговый техникум. Потом нелегкая учеба, жизнь почти на одну стипендию, работа в ювелирном магазине. Только было начала становиться на собственные ноги, приобрела кое-какие наряды - тюрьма... И вот наконец-то встретился настоящий человек. Но, видно, на роду такое предписано ей короткое счастье...

- Может, останешься? - несмело предложила Лена. - Разве здесь не найдется для тебя подходящей работы?

- Не найдется, - весело сказал он, гладя её волосы. - Я - таежник, шатун и без тайги зачахну.

- Я боюсь за тебя, - призналась она. - Хотя понимаю, здесь тоже стало не безопасно.

- Все будет хорошо. Осенью я вернусь к тебе или напишу и ты приедешь ко мне. А теперь - спать...

Лена поверила, успокоилась и уснула. А он лежал, думал, переворачивая в памяти страницы своей короткой и не очень-то радостной жизни. Тридцать пять лет - самый расцвет сил, а он лишен любимого дела, и нет никакой надежды вернуться к нему. Разве только уехать на юг, на Кавказ, где бушует пламя гражданской войны, и стать наемным убийцей... Нет, убивать он больше никого не будет, кроме только тех, кто посягнет на его жизнь...

Заснул он только под утро коротким, тревожным сном, и ему приснился Анатолий, совсем ещё юный, в курсантской форме, озабоченный и расстроенный.

- ...Ты знаешь, - говорил он с обидой Валентину, - Тамара отказала мне. Сказала, вот если бы я был техником, она с радостью пошла бы за меня замуж. А за летчика - не хочет. Кто, говорит, будет кормить, воспитывать детей, если с тобой что случится.

- Дура твоя Тамара и сволочь, - категорично заявил Валентин, - если ищет мужа не по любви, а по расчету. И ты сам должен отказаться от нее.

- А зачем ты похитил золото? - вдруг спросил Анатолий.

- А ты откуда знаешь? - удивился Валентин.

- Знаю, - усмехнулся Анатолий. - Зря ты это сделал. Верни. За тобой охотятся Кувалдин и Кукушкин...

Он привиделся так явственно, что Валентин проснулся. В комнате было темно, но на кухне горел свет.

Лена собиралась на работу.

"Приснится же такое, - подумал Валентин. - Интересно, где теперь Анатолий и чем занят? Знает ли о случае с вертолетом в тайге и что летчиком на нем был я? О вертолете, наверное, знает - об этом по радио передавали, а вот что пилотировал я - вряд ли. Тем более не может знать, что золото похитил его друг; не поверил бы, если бы я сам сказал ему..."

Проводив Лену на работу, он стал собираться. Положил в "дипломат" бритву, мыло, нательное белье и спортивный костюм. Повертел в руках перочинный нож и отложил: все равно Кувалдин и Кукушкин отберут. Нож был с вилкой и ложкой - походный, в тайге необходимая вещь, да и в дороге. Передумал, сунул в карман - может показаться подозрительным, что у него никакого оружия.

К десяти часам, как было и условлено, он вышел к Дому офицеров, опустив по пути письмо в почтовый ящик. Остановился у входа. Кувалдин и Кукушкин появились тут же, как из-под земли, и пристроились по бокам, держа руки в карманах - с пистолетами на взводе. Валентин молча повел их по торосистому льду на левый берег Амура.

Утро было морозное, ветреное, но мартовское солнце уже кое-где в затишье начало плавить остроконечные глыбы, превращая их в ноздреватые, причудливых форм надолбы. У берега местами выглядывала из-под снега черная земля. Серые пичужки, похожие на воробьев, грелись там и искали пропитание, временами набрасываясь друг на друга. Тоже борьба за существование, грустно подумал Валентин. Только не такая жестокая и коварная, как у людей.

Обычно в это время у берегов сидели рыбаки, но в это утро лишь вдали виднелась троица отважных, упорных подледников, у которых ни ветер, ни плохой клев не поколебали надежды на улов.

На середине Амура Кувалдин придержал Валентина за плечо.

- Ну-ка покажи, что там у тебя в твоем кейсе, а ты проверь карманы, приказал он Кукушкину.

Убедившись, что в "дипломате" ничего опасного нет, Кувалдин вернул его. Кукушкин протянул начальнику перочинный нож.

- Больше ничего.

- Оставь ему, - насмешливо бросил Кувалдин. - Может, ещё доведется этой ложкой похлебать таежного варева.

Дальше до самого леса шли молча, все тем же порядком - Кувалдин слева. Кукушкин справа.

Лес здесь был редкий, смешанный - рядом с сосной росли березы, тополя, пихты. Местами в низинах прошлыми весенними паводками деревья подмыло и они попадали, обнажив могучие корни, преграждая дорогу путникам. Кукушкин чертыхался, неуклюже перелезая через стволы.

- Далеко ж ты запрятал наше сокровище, - первым не выдержал Кувалдин. - И с вертолетом хитро придумал. А вот с ювелиром явную ошибочку допустил: тебя по тем цацкам, какие еврей мастерит, и менты не сегодня-завтра вычислили бы, и с бабой-зеком спутался. Как же это ты, летчик, не побоялся? Кстати, ты у неё не оставил рыжевья? Учти, в случае чего, мы и её вывернем наизнанку.

- Валяй, - согласился Валентин, зная бандитскую психологию: скажи, что у неё ничего нет, наоборот, будут искать, если, конечно, удастся им из этой схватки выйти победителями. - Она, видели, и снаружи, и изнутри вся золотом светится.

- Это на твой вкус, - осклабился Кувалдин. - Хоть и говорят, что сухое дерево лучше горит, а я люблю, чтоб было за что подержаться - и спереди, и сзади...

Перешли неширокую протоку, берег которой и вовсе был завален буреломом, и пришлось продираться как сквозь джунгли. Кукушкин матерился, перелезая через толстенные стволы, смахивая тыльной стороной перчатки пот со лба.

- Ты, случаем, не заблудился, как на вертолете? - зло спросил он, доставая из кармана пистолет. - На этот раз твой фокус не удастся, первый всажу тебе пулю, если снова вздумаешь нас объегорить.

- Мы его на костре по кусочку будем жарить, пока он не отдаст нам до последней крупинки, - пообещал и Кувалдин.

Валентин молчал, берег силы и нервы. Их двое, они сильнее и оба вооружены, надо ни в чем не просчитаться, действовать быстро и точно. Малейшая оплошность - гибель, а ему, ещё вчера безразличному к своей судьбе, вдруг очень захотелось жить, может, потому, что по-весеннему светило солнце, может, из-за ненависти к этим двум бандитам, по ком давно если не пуля, то тюрьма плачет, а может, просто потому, что человек и рождается для того, чтобы жить, бороться за свое счастье...

Вот наконец и то дерево с дуплом. Его широкая горловина припорошена снегом, значит, и внутри снег. Дотянуться до него рукой даже высокому человеку не под силу. Валентин забирался туда, накинув на сук веревку. На этот раз он веревку не взял специально.

- Здесь, - сказал Валентин, останавливаясь около дерева и взглядом показывая на дупло. - Вот черт, забыл веревку прихватить.

- Ничего, подсадим, - повеселел Кувалдин. Но, догадавшись, что в дупле может быть оружие, приказал Кукушкину: - Полезай. А ты, - кивнул Валентину, - подставляй свой горб.

"Отлично, - отметил про себя Валентин, - этого мне и надо". Он услужливо согнулся, упираясь руками в ствол дерева. Кукушкин, кряхтя, забрался ему на спину. Стал выгребать из дупла снег.

- Есть! - воскликнул радостно через минуту, доставая мешочек с золотом. В нем было килограммов шесть, все оставшееся у Валентина в наличии, не считая захоронки в месте приземления вертолета.

- Это и все? - спросил Кувалдин.

- Там есть ещё мешочек, - ответил Валентин. - Конечно, не все же тридцать килограммов можно было туда засунуть.

- Больше тут ничего нет, - возразил Кукушкин.

- Поищи получше, может, трухой забило.

Кукушкин ещё возился минут пять.

- Нету. У меня рука уже закоченела.

- Значит, в другом дупле, - словно бы вспомнил Валентин, давая возможность Кукушкину спуститься на землю. А когда он слез, усомнился: Все-таки, кажется, здесь. Ты, наверное, плохо искал.

- Полезай сам! - прикрикнул Кукушкин, наслаждаясь своим превосходством: наконец-то и ему выдалась возможность покомандовать.

Валентин подтолкнул его к дереву и, не давая опомниться, заставил упереться руками в ствол, подставить ему спину. Одним движением взмахнул на неё и, ухватившись за сук, второй рукой полез в дупло. Но не вниз, а вверх, где, прикрытый заглушкой, лежал пистолет. Взял его и сунул в рукав. Потом стал ковыряться внизу.

- Да, это во втором дупле, - сказал неуверенно, слезая со спины бандита.

- И далеко оно? - Кувалдин начал накаляться.

- Да вон, рядом, - указал Валентин почти на такой же старый, разлапистый вяз, растреснутый метрах в двух с половиной от земли и тоже с выпревшим дуплом.

Пока шли к дереву, Кувалдин развязал мешочек и, зачерпнув золотую россыпь, любовался сверкающими, как само солнце, крупинками, перекатывая их на ладони.

Как и у первого дерева Валентин покорно подставил спину. Кукушкин полез. Кувалдин стал рядом, задрав голову, с нетерпением ожидая, сколько золота достанет напарник из этого дупла. Когда Кукушкин запустил руку в дупло, Валентин снял с предохранителя пистолет и, рванувшись в сторону, сбил с ног Кувалдина. Не успел начальник охраны понять, что произошло, как две пули прошили его насквозь. Кукушкин висел, уцепившись одной рукой за сук, второй за край дупла, надеясь видимо, что смерть и на этот раз обойдет его мимо. Валентин же думал по-другому: не дай он спастись Кукушкину тогда, не получилось бы так глупо теперь.

Он выстрелил дважды, и тело Кукушкина упало под дерево, обагряя снег дымящейся кровью.

Валентин нагнулся, взял из рук Кувалдина пистолет. Вытащил обойму, разрядил. Пистолет бросил в дупло. То же проделал с оружием Кукушкина. Обыскал карманы бандитов. Достал документы, деньги. Их оказалось более двух миллионов - пригодятся. В карман Кукушкина сунул свой паспорт, а его забрал себе.

Окинул презрительным взглядом недавних охранников, с которыми не раз встречался и распивал чаи. Вид крови, все ещё сочившейся из пробитых курток и расплывающейся под убитыми на снегу багряными сгустками, побледневшие лица, ставшие другими, незнакомыми, произвели на него гнетущее впечатление. Еще два трупа на его счету. За что?.. За холодный, презренный металл.

Валентин с трудом вытащил из коченеющей руки Кувалдина мешочек. Не зря зеки называют его рыжевьем. Разве может оно сделать человека счастливым? Зачем оно ему? Чтобы всю жизнь мучить угрызением совести?.. Нет, лучше он развеет его по ветру, чем допустит, чтобы из-за него снова убивали.

Он сунул руку в мешочек и зачерпнул целую пригоршню холодной тяжелой россыпи. Достал и, будто ослепленный, зачарованный, не мог отвести взгляда от сверкающих, как само солнце, крупинок. Вспомнились слова одного золотоискателя: "Золото - это капли пота Солнца, упавшие на землю. Потому, чтобы их найти, надо пролить море пота".

За эти шестьдесят килограммов пролит не только пот, но и кровь. Справедливо ли будет Божий дар снова бросать в землю? И разве он, Иванкин, не прошел муки ада - Афганистан, лишение любимого дела, любимой женщины, чтобы получить этот Божий дар? "Ты похитил его, - вдруг вспомнился сон накануне. - Верни его", - будто повторил Анатолий. "Нет уж, - возразил Валентин. - Похитили бандиты, а я воспрепятствовал им. И верну его тем, кто своим трудом и муками заслуживает. Эти шесть килограммов - Лене, а те, что у землянки, возьмешь ты и отдашь тому, кому сочтешь нужным - в письме я написал, где найти".

Он ещё раз окинул взглядом трупы и помотал головой, словно желая отогнать тяжелые мысли. Надо скорее вернуться к Лене, оставить золото и предупредить, чтобы тоже уехала: дружки Кувалдина и Кукушкина не оставят её в покое.

23

Вечером Анатолий проводил Щербакова в Комсомольск-на-Амуре, а сам с оперативниками занялся поисками Кувалдина с Кукушкиным и Иванкина с его новой знакомой Рожковой. На ноги была поднята вся милиция, но лишь в десятом часу Русанову поступил первый доклад: Рожкова Елена работает в ювелирном магазине на Карла Маркса, в настоящее время находится там.

Анатолий помчался в ювелирный магазин. На вопрос, где и когда девушка в последний раз виделась с Валентином Иванкиным, Рожкова удивленно распахнула ресницы.

- Никакого Валентина Иванкина я не знаю.

У неё не дрогнула ни одна черточка простодушного и открытого лица, и голос был так спокоен, что Анатолий почти поверил в её искренность.

- Но как же, - возразил все-таки он, - вы ехали с ним в одном купе до Комсомольска-на-Амуре, потом до Хабаровска.

- Нет, - помотала головой девушка. - Я ехала с Эдиком, Эдуардом Перекосовым, - поправилась она.

"С Перекосовым? - Теперь у Анатолия брови полезли на лоб от удивления. - Вот, значит, где застрял прокурор. Не зря начальники и сослуживцы характеризовали его без симпатии: дело знает неплохо, но в применении законов допускает вольность, на критику реагирует болезненно, дважды женат... А где же тогда Валентин?"

- Вы не ошибаетесь? - переспросил Анатолий и достал из кармана фотокарточку Перекосова. - Он? Девушка снова помотала головой.

- Нет. Этого человека я никогда не видела. У Эдика темная борода, усы и лицо попроще, помужественнее.

Анатолий достал фотокарточку Иванкина. Девушка внимательно всмотрелась и кивнула.

- Да, это он. Только без бороды и усов.

У Анатолия вспыхнуло лицо и все тело будто обдало жаром: Иванкин убил Перекосова, живет по его документам!

- Где он сейчас? - голос Русанова зазвучал требовательно и жестко, что ещё больше смутило девушку, вдруг начавшую понимать, по какому поводу явился к ней этот незнакомый мужчина, не иначе работник следственных органов.

- Видите ли, - она нервно стала мять край блузки, - он вчера встретился с товарищами по работе, и те передали ему, что начальство ждет его в управлении, сегодня он должен был пойти туда и узнать о сроке отъезда.

- Где он живет?

Лицо девушки залило краской.

- У меня... вернее, мы вместе снимаем квартиру...

- Адрес?! - властно перебил её Анатолий. И едва она произнесла название улицы, номера дома и квартиры, вскочил со стула и кинулся к выходу.

24

Валентин, прежде чем войти в подъезд, неторопливо обошел дом, внимательно всматриваясь во все уголки, где ненароком мог задержаться поджидающий его человек, постоял у подъезда, закурив второй раз в жизни сигарету, но ничего и никого подозрительного не обнаружил. Поднялся по лестнице на четвертый этаж - никого, - спустился на третий к своей квартире. Открыл дверь запасным ключом, оставленным ему Леной.

Старушки дома не было, видно, ушла в магазин или к подружкам, посудачить о житье-бытье - она не любит одиночества, - и Валентин обрадовался - никто не будет ему мешать обдумывать план дальнейших действий, собираться в дорогу. Хотя, собственно, он собрался ещё утром все его состояние уместилось в обычный дорожный кейс, с которым начальники ездят в непродолжительные командировки.

Поставил на плиту чайник и, пока вода кипятилась, достал из кейса мешочек с золотом и сунул его в валенок Лены. Написал на листке коротко: "Лена, если хочешь, чтобы ноги у тебя всегда были здоровыми и стройными, носи валенки. Даже в комнате их полезно обувать время от времени". Под подушку сунул миллион из "конфискованных" у Кувалдина и Кукушкина.

"Вот и все", - повторил он ставшую символичной в последнее время фразу, подводившую черту под безвозвратно ушедшим прошлым. Теперь, пока не нашли тела Кувалдина и Кукушкина, надо быстрее выбираться из города. Куда?.. Куда отправится первый поезд. Каждая прожитая здесь минута грозит опасностью. Правда, и в дороге придется держать ушки на макушке, но отсюда надо бежать немедленно.

Но он дождался, пока закипит чайник, и только собрался заваривать кофе, как в двери раздался звонок.

Кто бы это мог быть? У старушки свой ключ, у Лены тоже, да и она никогда не уходила преждевременно с работы. Он замер.

Звонок требовательно повторился.

Валентин достал пистолет, загнал патрон в патронник. Прислушался. За дверью было тихо. "Либо кто-то к старушке, либо почтальон", - мелькнула успокоительная мысль. Ее тут же прервал знакомый голос:

- Валентин, открой, это я, Анатолий.

"Анатолий? - Валентин глянул на свои руки, на пистолет. - Не сон ли это? Откуда он? Зачем?"

- Валя, прошу тебя, - повторил Анатолий ласково.

И он понял все.

- Ты один?

Анатолии помолчал.

- Один. Открой.

Валентин, держа пистолет на изготовку, открыл дверь.

Да, это был его лучший друг Анатолий, с которым они делили радости и печали, успехи и неудачи. Валентин хотел было обнять друга, но тот жестом остановил его.

- Извини, Валентин. Ты догадываешься, зачем я здесь. Хотя у меня и не было вернее и роднее друга, но я вынужден тебя арестовать.

Валентина будто окатило ледяной волной, он отступил назад, глянул с грустной усмешкой в глаза Анатолию.

- Ты верой и правдой служишь новой власти?

- А чем она хуже или лучше прежней?

- Прежняя не расстреливала своих людей, не попирала власть властью.

- Но убивала другим способом. Вспомни Афганистан. Сколько там полегло наших.

- Там мы отстаивали интересы государства.

- Не будем говорить о большой политике, - возразил Анатолий. - Мы с тобой солдаты и служим тому, кому давали присягу.

- Моя присяга кончилась три года назад, ты это знаешь.

- Знаю. Скажи, зачем тебе понадобилось золото? - перешел Анатолий к прямому допросу.

- Золото мне не понадобилось, - ответил Валентин, озлобляясь на друга, в глазах которого уже был преступником. - Так сложились обстоятельства, что я вынужден был защищаться.

- Прокурора Перекосова ты убил?

- Его никто не убивал. Он замерз, когда пытался добраться до ближайшего населенного пункта.

- Ты можешь это доказать?

- Да. Я похоронил его.

- А Швендик?

- Его я убил, когда он пытался убить меня.

- Где Кувалдин и Кукушкин? Ты знаешь, что они тебя ищут?

- Знаю. Нашли. И я вынужден был отправить их вслед за Швендиком.

- Понятно. Сдай оружие.

- А вот об оружии не надо. В тюрьму я не ПОЙДУ.

- Не глупи, у тебя нет другого выхода, - Анатолий протянул руку за пистолетом.

- Выход есть, - возразил Иванкин. - Я мог убить тебя, когда ты входил в комнату. Я оставил этот вариант тебе.

- Ты знаешь, я его не приму.

Валентин подумал.

- Тогда поступим по-военному, как решали спор в былые времена русские офицеры. - Он прошагал в противоположную сторону комнаты и повернулся лицом к Анатолию. - Согласен?

- Послушай, Валентин, ты всегда умел найти достойный выход из любых положений, но, поверь, этот - не лучший.

- Ну, да, когда мы воевали в Афганистане, жизнь наша и копейки не стоила, а теперь, когда ты вырвался к власти, стал дрожать за свою шкуру?

- Ну, если ты так ставишь вопрос... - Анатолий отступил к двери, достал пистолет. - Ты командуешь?

- Могу и я. До счета три. Только без всяких уловок. - Валентин опустил пистолет к бедру. То же самое сделал Анатолий. - Раз. Два. Три.

Одновременно грохнули два выстрела. Но дуэлянты не упали, даже не покачнулись.

Валентин грустно усмехнулся.

- Видишь, даже этот холодный, бесчувственный металл не желает нашей смерти. - Помолчал. - Ты прилетел сюда искать вертолет с золотом...

- И тебя.

- Отлично. План, где находится вертолет и захоронено золото, я тебе уже послал. В Москву. Отдам последнюю копию. Что же касается меня... На левом берегу Амура недалеко отсюда лежат два трупа. В кармане одного из них документы на имя Иванкина. Постарайся убедить начальство, что это он и есть.

Валентин достал из "дипломата" листок со схемой и передал Анатолию. Повторил с улыбкой давно забытое:

- Не трудно умереть за друга, трудно найти такого друга, за которого можно было бы умереть.

Они крепко, по-мужски обнялись.

- И куда ты теперь? - невольно вырвался вопрос у Анатолия.

- Ищи меня в "горячих точках", может быть, там моя жизнь будет чего-нибудь стоить.

Часть вторая

СЕРЫЕ ВОЛКИ

1.

Скорый поезд Хабаровск - Москва все дальше увозил Валентина Иванкина из того края, где прошли его лучшие годы, может, последние. Увозил в неизвестность, в никуда, и колеса вагона, словно в назидание, непрестанно отстукивали приговор: "Вот и все. Вот и все. Вот и все". Временами тоска так сдавливала ему сердце, что хотелось волком выть. И тогда он шел в ресторан, благо деньги ещё были, а официант вагона-ресторана Федя, низкорослый мужичок, курносый с веснушчатым лицом, приносил ему вместо чая стакан коньяка. Валентин выпивал его небольшими глотками, чувствуя, как туманится голова и вместе с болью в сердце уплывают тяжелые мысли.

А дорога была длинная, похмелье коротким, и безрадостные вопросы куда он едет? зачем? - вставали снова и снова. На всем белом свете у него не осталось ни одного близкого человека, к которому он мог бы заявиться и пережить хотя бы то время, пока закончится следствие по делу об угоне вертолета с золотом.

Впрочем, есть один друг - Анатолий Русанов. Но он теперь в Комсомольске-на-Амуре как раз и расследует это дело и даже когда вернется в Москву, соваться к нему в любых ситуациях нельзя. Спасибо и за то, что не арестовал...

Дела... Как тут не вспомнить слова песенки из популярного когда-то кинофильма: "Никто нигде не ждет меня. Бродяга я".

Да, он, Валентин Иванкин, в недавнем прошлом военный летчик, капитан, теперь бездомный бродяга, хуже того - преступник. И если Анатолий не побоится за свою карьеру, убедит-таки экспертов-криминалистов в том, что найденный на берегу Амура труп - это и есть Валентин Васильевич Иванкин, то, возможно, Валентину и удастся ещё помотаться по своей родной стране, вольно пожить, пока есть деньги в кармане. Хотя он отлично знает по Хабаровску, как быстро они тают...

А колеса все назойливее повторяют свое обвинительное заключение: "Вот и все. Вот и все". За окном вагона проносится однообразная, унылая тайга серые, скованные морозом деревья с таким же серым небом над ними, из которого временами, как из прорванного мешка, сыплют пушистые хлопья. Жалобно скрипят переборки, бьется в окно ветер, словно просится с холода в теплое купе.

И попутчики Валентину попались какие-то недоделанные: мужчина лет пятидесяти с женой и дебильной дочерью. Все трое только жрут да спят, между собой не разговаривают, а лишь перебрасываются изредка короткими сухими словечками, будто между ними кошка пробежала и только суровая необходимость заставляет терпеть друг друга. Едут на "ридну Украйну" из Воздвиженки, что под Уссурийском, куда "уихалы тому десять рокив" в поисках счастья. Теперь в Приморье хаос и беспредел. Вот и решили вернуться.

Глава семейки, Остап Никитич Дырдыра, поначалу, когда Валентин назвался земляком и сообщил, что тоже служил в Приморье, улыбнулся. Они, казалось, даже нашли общий язык, говоря о богатствах Дальневосточного края и о бесхозяйственном его разграблении. Но когда Дырдыра стал поносить Россию и москалей, обвиняя их во всех грехах, связанных с голодом на Украине, Валентин не сдержался:

- А разве русские в тридцатых жили богаче, чем украинцы, не тянули одну лямку?

- А хто був у власти? - возразил Остап и, не ожидая ответа, бабахнул, как отрубил: - Москали! Украйна триста рокив, даже бильше, кормит их хлибом...

Иванкина он, видимо, москалем не считал, потому так откровенно высказывал свое отношение к русским.

Пытаться разубедить его в чем-то было пустым занятием, и Валентин предпочитал больше не заводить разговор с соседом по купе, а проводить время в вагоне-ресторане.

На третий день пути к нему за столик подсела высокая кареглазая шатенка лет двадцати пяти в ярко-изумрудном спортивном костюме, туго облегавшем её стройную фигуру с крупными, выпирающими, как две блистерные* установки, грудями.

- Извините, я не помешаю вам? - спросила она приятным голоском.

- Нет, нет. Пожалуйста.

Валентин уже сделал заказ, и когда Федя принес ему яичницу с колбасой и зеленым горошком с неизменным стаканом сорокаградусного "чая", он, перехватив любопытный взгляд девушки, рискнул предложить ей:

- Не желаете для аппетита?

- А что это?

- Коньяк. Правда, не лучшего качества, но для дороги вполне сойдет.

- Разве здесь продают спиртное? - удивилась она.

- Нет. Это из личных запасов Федора и только для особо доверенных лиц.

- Вот как, - улыбнулась незнакомка. - Интересно. Вы, наверное, частый гость здесь, коль вам оказывается такое доверие?

- Трудно сказать, - уклонился от прямого ответа Валентин. - Так вам наливать?

- Ну, если самую капельку. Для настроения. Я, в противоположность вам, езжу очень редко, и третий день бездействия просто угнетает меня. А тут ещё такая попутчица попалась, что хоть в другое купе просись: днем и ночью спит и такие рулады выводит, что за стенкой соседи вздрагивают.

Валентин невольно усмехнулся, вспомнив своих.

Брови незнакомки круто изогнулись, сойдясь у переносицы, улыбка исчезла, губы плотно сжались, сильнее обозначив ямочки на щеках. Она рассердилась, как внезапно обиженный ребенок, получивший вместо конфетки пустую обертку:

- По-моему, я не сказала ничего смешного.

- Простите, ещё больше развеселился Валентин. - Я не над вами, а над нашим общим положением. Представьте себе, у меня точно такие же соседи. Разница в том, что у вас одна храпунья, а у меня - трое. Настоящий оркестр.

- Сочувствую, - брови женщины распрямились, в уголках рта пролегли чуть заметные складки, выражая усмешку. - От таких соседей поневоле будешь спасаться снотворным, - кивнула она на коньяк.

______________

*Блистер - оптический выступ на фюзеляже самолета для обзора и ведения стрельбы.

Валентин отлил ей чуть ли не половину.

- Будем знакомы, - приподнял он стакан. - Кстати, как вас зовут? Меня - Валентином.

Имя в поддельном паспорте Иванкин оставил свое, а фамилию взял своего друга Ахтырцева, погибшего в Афганистане, уроженца Кубани. В день отъезда из Хабаровска Валентин твердо намерен был отправиться именно туда: очень уж расхваливал друг свой край, станицу Холмскую, утопавшую в садах, добрых, гостеприимных людей, готовых поделиться с соседом последним куском хлеба. Да и Галина - сестра Ахтырцева - была незамужняя, с ней его обещали не только познакомить - посватать. Галя наверняка бы встретила его как родного. Но, поразмыслив, что может доставить горе и ей, если его все-таки арестуют, Иванкин отказался от первоначального плана.

- А зовут меня Любавой, - ответила кареглазая шатенка, беря стакан. Она подождала, пока выпьет Валентин, и чуть-чуть пригубила: - Да, не тот коньячок, больше на чачу смахивает.

"А она неплохо разбирается в крепких напитках, - отметил про себя Валентин. - Интересно, куда эта краля едет и кто она. В Семеновке ему здорово повезло - всю зиму прожил у дорожной знакомой, вот бы и сейчас так подфартило".

- Лучшего здесь не держат. - Валентин посмотрел на просвет темноватую жидкость. - Да, по-моему, теперь и не производят: все спешат заработать деньги, а хороший коньяк требует выдержки.

- А вы, часом, не дегустатор?

- Нет. Я больше похож на алкоголика, - усмехнулся Валентин.

- Ну почему же?..

Коротышка Федя заметил нового клиента, подошел к их столику и, отвесив профессиональный поклон, спросил:

- Что желает юная леди?

Любава глянула на Валентина, в её насмешливом взгляде нетрудно было прочитать: "И этот лапоть заговорил на английский манер", повернулась к официанту:

- Вы можете предложить что-нибудь, кроме яичницы?

- Могу. Котлеты. Но... - Федя сделал виноватое лицо, - боюсь, они вам не понравятся. Немного позже будут цыплята табака и бифштексы.

- Сколько это "немного"?

- Часик... может, чуть побольше.

- Тогда несите яичницу. И если можно, вот такого же чайку, - взглядом указала она на стакан Валентина.

Официант понимающе кивнул и удалился на кухню.

- Не переношу одиночества и страшно не люблю дорогу. От тоски действительно хочется напиться, - пояснила она.

"А это повод для разговора", - подумал Валентин и спросил:

- По Москве, по дому соскучились?

Она отрицательно помотала головой.

- Я коренная хабаровчанка. В Москву еду в командировку.

На этот раз ему не повезло, и интерес к девушке заметно поубавился. К тому же хоть лицо у неё было достаточно миловидно, он заметил под тонким слоем крема и румян отсутствие яркости и свежести, присущей юным людям, не испытавшим ещё жизненных невзгод, полным жизнерадостности и оптимизма. На лице Любавы уже лежала печать усталости, отрешенности, и причиной тому, как показалось Валентину, была совсем не тоска по дому, по близким людям, а что-то более глубокое, тягостное.

Чтобы не выдать причины разочарования и не показаться неучтивым, Иванкин продолжил начатую беседу:

- У нас в армии командировку считали вторым отпуском. Вы бывали в Москве?

- Один раз. И страшно не понравилась мне наша столица - суета, толкотня, давка. И чинуши везде - пушкой не прошибешь.

- Зачем же пушкой? - усмехнулся Валентин. - Столичных чиновников легко берут баксами.

- И икрой, - поддержала его Любава. - Но это раньше было запросто, а попробуй теперь достать икры.

- А по-моему, теперь проще, - не согласился Валентин. - Раньше рыбнадзор, милиция, ОБХСС всюду нос совали, а ныне столько браконьеров развелось, что чуть ли не в каждом доме приторговывают рыбой и икрой.

- Это не та икра, не того качества, и мы предпочитаем у частников не брать - быстро портится. И вкус - наподобие этого коньяка, - кивнула она на стакан.

Подошел Федя с подносом, на котором дымилась яичница и стоял стакан с желтовато-коричневой жидкостью. Легким заученным движением он поставил все на столик. Подобострастно поклонился Любаве:

- Приятного аппетита.

Она ответила легким кивком и взяла стакан Валентина. - Разрешите теперь мне угостить вас.

- А вот это напрасно. Я привык сам заботиться о себе.

- Вы не любите, чтобы за вами ухаживали женщины?

- Я не избалован этим.

- Ах да, у вас же в армии самообслуживание, - подпустила шпильку Любава. - А может, вы ещё и не женаты?

- К счастью. А точнее - и армия, и жена мне изменили, и я бросил их.

- Вот даже как... Тоскуете?

- Наоборот, отдыхаю. В противоположность вам, люблю путешествовать, еду посмотреть на страну после горбачевской перестройки. На перемены.

- А вы не заметили их по Хабаровску?

- Все ветры дуют с запада. И главный тайфун до нас ещё не дошел.

- А над Москвой он уже прошел?

- В девяносто третьем. В октябре. Маленький. Но главный ещё впереди.

- Интересно, - Лицо Любавы на секунду озаботилось. - И как вы считаете, после тайфуна надолго распогодится?

- Я суеверный, боюсь делать прогнозы. Давайте лучше выпьем, а то от политики ещё тоскливее становится.

Они чокнулись. Любава, как и прежде, лишь пригубила. В это время в вагон-ресторан вошли двое бритоголовых парней, рослых, широкоплечих в кожаных куртках. Они вскользь глянули на Валентина, на его соседку и уселись за столик напротив.

Казалось бы, ничего не произошло - ну пришли новые посетители... Однако Валентин заметил перемену в лице Любавы. Ни испуга, ни замешательства оно не выражало, и все-таки что-то в нем появилось иное настораживающее.

"Похоже, парни знакомы Любаве", - подумал Валентин.

Девушка склонилась над яичницей. Парни о чем-то разговаривали между собой, тоже не обращая на неё внимания, но Валентин интуитивно улавливал какую-то связь между ними, и это его интриговало, удерживало за столом, хотя он собирался уже уходить, убедившись, что Любава в его проблемах не помощница, а как женщина... Он с грустью усмехнулся над собой - старею. Ранее, в бытность военным летчиком, он не упустил бы такой лакомый кусочек, а теперь даже лень мысленно раздеть ее...

Любава оторвалась от яичницы, хлебнула коньяку, поморщилась.

- Несусветная дрянь, - помахала ладошкой у рта. - Такого коньяка я давно не пивала. Но все равно я благодарна вам за компанию и за угощение. Кстати, у меня в купе есть бутылочка "Мартини", приглашаю вас на вечеринку. Вагон четыре, четвертое купе. Легко запомнить.

- Спасибо. Храпунья ваша не выразит неудовольствия?

- Ничего, я от неё терплю большее, - и Любава кивком позвала официанта. Валентин остановил ее:

- Я расплачусь.

- Нет! - Девушка решительно помотала головой. - Не люблю оставаться в долгу. - И она положила на стол пятидесятитысячную купюру.

Федя подошел, взял деньги и стал отсчитывать сдачу, но Любава уже встала.

- Спасибо, - бросила она на ходу.

Валентин глянул на бритоголовых, но они уплетали яичницу, не обращая внимания на окружающих. Им было лет по двадцать пять. И в таком-то возрасте остаться безучастным к покачивающему бедрами созданию?! Это было противоестественно и неправдоподобно!

Раньше в вагоне-ресторане Валентин их не встречал. Скорее всего, просто не замечал: настроение было такое, что ни до кого. И на этот раз, если бы не Любава, он и не обратил бы на них внимания. На их квадратных физиономиях будто было написано, что занимаются далеко не честным трудом: Валентин, летая по приискам и встречаясь с разными людьми, научился по внешности и манерам определять характер и род деятельности человека.

Парни поели и пошли в ту сторону, куда несколькими минутами раньше отправилась Любава. А Валентин просидел за столиком до трех часов дня, пока Федя не объявил, что заведение закрывается на уборку.

Вернувшись в купе, забрался на верхнюю полку, отвернулся к стене и предался воспоминаниям о лучших днях своей жизни. Это всегда успокаивало. Правда, таких дней было не так много, но были они, были! Каким счастливчиком, например, чувствовал себя Валентин, когда поступил в Сызранское военно-авиационное училище летчиков! А когда совершал первый самостоятельный полет! Казалось, вот она, его жар-птица, трепещет в руках... Даже летая в горах Афганистана, он испытывал настоящее упоение, не боялся смерти, направляя вертолет в гущу душманов, разгоняя их пулеметным огнем. И судьба была к нему благосклонна, щадила его, позволяла благополучно выходить из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций.

Вспомнилось, как однажды в пыльную бурю ему пришлось лететь на выручку экипажу, совершившему вынужденную посадку на крохотном горном пятачке. В вертолете находились раненые, их требовалось срочно доставить в госпиталь. Восемь человек не шутка. Непонятно, какими судьбами там оказался и генерал, представитель генштаба.

Высота была большая, раскаленный воздух еле держал вертолет, а тут ещё шквальный ветер. Валентин еле посадил машину. На борт он мог взять только пять человек - иначе не взлететь. Он приказал командиру экипажа грузить только "трехсотых". А генерал, здоровенный детина, невредимый, ткнул себя в грудь: "И меня". Командир экипажа подбитого вертолета виновато пожал плечами. И тогда Валентин сказал как отрезал:

- Нет, товарищ генерал, вас я захвачу в следующий раз.

Каким гневом сверкнули глаза генерала! Он испепеляющим взглядом долго смотрел на капитана, как бы говоря: "Ну ты у меня ещё пожалеешь об этом. Я тебе припомню!"

И припомнил: дважды писал представления командир полка на присвоение Иванкину звания Героя, и оба раза они пропадали в генштабе...

Валентин не особенно огорчался: на войне главная награда - остаться в живых да при этом не потерять уважение товарищей и подчиненных...

Сколько у него было друзей! И самый близкий, самый надежный - Анатолий Русанов. Где он теперь? Что с ним? И что там с делом о золоте пропавшего в тайге вертолета?..

2.

Поезд прибыл в Читу. По радио объявили стоянку пятнадцать минут. Валентин спрыгнул с полки, набросил на плечи куртку и поспешил в привокзальный буфет.

Спиртного нигде не продавали, но коробку конфет и батон колбасы удалось прикупить. Теперь не стыдно было явиться в четвертое купе четвертого вагона.

Репродуктор пропищал сигналы точного времени - пять часов. Передавали последние известия, в основном - о боях в Чечне, о штурме Грозного.

"Кабы, не уволили меня из армии, наверняка забросили бы туда", невольно подумал Валентин, с неизбывной тоской вспоминая Афганистан, Николая Громадина, Геру Мальцева, Сашу Мезенцева - ребят, погибших там. Трудно было в Афгане, но не было же так тягостно и беспросветно на душе, как теперь...

"Вчера в дальневосточной тайге найден вертолет, пропавший три месяца назад с шестьюдесятью килограммами золота на борту, - прервал раздумья Валентина голос диктора. - По предварительным результатам расследования он потерпел катастрофу из-за сложных метеоусловий. Экипаж и два пассажира погибли."

Не о его ли вертолете идет речь? Другой "золотой", насколько ему известно, не пропадал. Но почему тогда сообщается о членах экипажа и двух пассажирах? В его случае на борту находились трое и он - командир экипажа. Может, "деза" на время следствия? Вполне вероятно. А значит, Анатолию не поверили? Или он так обставил дело? Ах, как хотелось бы Валентину знать истину! Впрочем, какая теперь разница - кто? что? сколько? В любом случае Иванкина Валентина Васильевича больше нет. Теперь есть Ахтырцев Валентин Васильевич, кубанский казак, уроженец станицы Холмской...

Он полежал раздумывая, прихватить на свидание с Любавой свой кейс или нет. Ведь сколько же можно оставлять его без присмотра. Там среди бельишка, летного костюма и туалетных принадлежностей лежат все его деньги и пистолет.

Проходя через вагон-ресторан, Валентин увидел за столиком ужинающих бритоголовых, проводивших его взглядами, которые Иванкин почувствовал затылком. Это окончательно убедило его в том, что он чем-то заинтересовал молодцев. Впрочем, нетрудно было и догадаться чем...

К его удивлению, в купе Любава находилась одна. Она встретила Валентина как давнего друга:

- А я уж думала, что вы не придете. Я сама не одобряю мимолетные знакомства, и извините, если показалась вам назойливой.

- Не надо извинений, - остановил он её. - Все как и должно быть: наши родственные, тоскующие души потянулись друг к другу. Разве это плохо, и разве можно это осуждать? А где же ваша соседка?

- Видите, как все неожиданно и нескладно получилось: вы и в самом деле можете невесть что обо мне подумать - соседка, оказывается, сошла в Чите. А я, не зная об этом, пригласила вас.

- Что ж, прекрасная неожиданность. Вдвоем нам будет проще, свободнее. К сожалению, на станции мне ничего, кроме вот этого, достать не удалось, и он извлек из "дипломата" конфеты и колбасу. - Буфетный коньяк брать не стал, чтобы не портить впечатление от вашего божественного "Мартини".

- И правильно сделали. - Любава достала из-под полки бутылку, застелила столик, положил сверху колбасу. - У вас нож есть?

- Увы, - развел руками Валентин. - Не предусмотрел.

- Ничего, я попрошу у проводницы, заодно и стаканы возьму.

Она поднялась и вышла.

Несмотря на гостеприимство Любавы, на её доверительный тон, располагающую откровенность, что-то толкнуло Валентина поинтересоваться её гардеробом: такие женщины даже в командировку берут уйму вещей - платья, кофточки, юбочки, туфельки. У этой же, кроме маленькой дорожной сумки да легкой, не для дальневосточной зимы курточки, - ничего. Заглянул на верхнюю полку, приподнял крышку нижней - пусто. Что это? Нежелание обременять себя лишним или что-то другое?

Любава отсутствовала довольно долго. Правда, женщины любят поболтать по поводу и без повода, а проводница, заметил Валентин, примерно одних с Любавой лет.

Наконец девушка появилась, неся в руках два стакана, нож и полбатона хлеба.

- Извините, - сказала виновато. - Пришлось булку занять... Открывайте, - кивнула она на бутылку, - а я пока колбасы нарежу.

Вино, несмотря на то, что Валентин к сладким спиртным напиткам относился пренебрежительно, понравилось ему, и он смаковал его, как заправский дегустатор, приглашенный к лучшему виноделу. Они пили "Мартини" маленькими глотками, наслаждаясь ароматом чудодейственного нектара, бодрящего кровь и приятно туманящего голову, и говорили, казалось бы, о всяких пустяках, на самом же деле в каждом безобидном вопросе было желание поглубже узнать друг о друге. Они понимали игру своих слов, знали, чего хотят друг от друга, однако продолжали где шутками, где намеками приоткрывать некоторые стороны своей жизни.

Любава сказала, что работает учительницей, преподает математику, что сразу вызвало у Валентина недоверие: какие командировки в Москву могут быть у педагога в разгар учебы? Побывала-де замужем. Прожили год и разошлись: муж много пил и оказался совсем не таким, какого она полюбила в восемнадцать лет. Теперь вот живет одна, мужчин боится, но в Валентине рассмотрела нечто такое, что вызывает доверие и симпатию.

Слова словами, а глаза Любавы, её поведение говорили Валентину значительно больше. Он замечал, как смелее и ярче разгораются её большущие карие глаза, как в движениях, в манере говорить появляется все больше кокетства, бьющей через край чувственности. Она становилась веселее, бесшабашнее, дразняще выставляла перед ним красивые ноги, обтянутые тонким эластиком, наклонялась ближе, иногда будто нечаянно задевая его упругой грудью. После каждого глотка вина она делала вид, что хмелеет все сильнее, тянулась к нему с лукавой усмешкой, поощряя к более решительным действиям. Но Валентин не спешил.

Допив вино и не дождавшись от партнера активности, Любава сама пересела к нему, взяла за руку, зашептала хмельным голосом:

- Спасибо, что ты пришел (она незаметно перешла на "ты"), а то на меня такая тоска навалилась, хоть вой. А ты... Ты очень хороший. - Она обняла его одной рукой за шею и, прильнув чуть сладковатыми и пахнущими вином губами к его губам, второй рукой скользнула как бы невзначай по карману пиджака, остановилась на кармане брюк, где лежал пистолет. Застыла на мгновение ошарашенная, медленно отстранилась, не в силах вымолвить ни слова.

- Что с тобой? - удивленно спросил Валентин, словно не догадываясь о причине столь резкой перемены в поведении Любавы. - Что тебя испугало?

Она закусила губу, досадуя, что выдала себя, попыталась улыбнуться, но улыбка получилась неестественная, вымученная. И он, понимая, что теперь нечего скрывать, решил помочь ей выйти из затруднительного положения.

- Это тебя напугало? - вытащил он пистолет.

Она оправилась от секундного замешательства, пытливо глянула ему в глаза и кивнула. Затем спросила негромко, все ещё продолжая воображать испуг:

- Ты... бандит?

- Это для наших дорожных приключений имеет значение? - на вопрос вопросом ответил он.

- Конечно, - снова кивнула она и пояснила: - Я боюсь тебя.

- Ты так богата?

Она помолчала, не зная, в каком направлении продолжить игру, кивнула, криво усмехнувшись:

- Богата и очень. Только с собой ничего не взяла, знала, что по дорогам бандиты шастают.

- Тогда успокойся. Я подожду, когда ты вернешься в Хабаровск.

- Там у меня есть надежные защитники.

- А здесь? - теперь уже Валентин пытливо глянул ей в глаза.

- Здесь?.. - Она выдержала его взгляд. - Здесь я надеялась на тебя.

Она окончательно овладела собой, кокетливо улыбнулась.

- Выходит, плохой ты педагог, коль так ошибаешься в людях. А я вот сразу определил твоих спутников или сообщников, - пошел он ва-банк. - Решил поближе с ними познакомиться, потому и пришел к тебе.

Она изменилась в лице: исчезло оживление, погас блеск глаз, губы сомкнулись, превратив ямочки у рта в досадливые складки.

- О чем ты говоришь, о каких сообщниках? - спросила она, с трудом сдерживая раздражение.

- О тех, которые подослали тебя ко мне.

- Никого я не знаю... Я к тебе со всей душой, а ты... или, может, ты мент?

- Похож? И кого же ты больше боишься, бандита или мента?

- Никого я не боюсь. - Губы Любавы сделались ещё тоньше, складки у рта обозначились резче, и красивое лицо стало злым и неприятным. - Уходи. Сейчас же!

- Зачем же так грубо? Это тебе совсем не идет. И неужели я тебе стал так безразличен, что даже не хочешь до конца выяснить, кто же я?

- Теперь - да. Я глубоко ошиблась, и это мне будет хорошим уроком.

Неужели и вправду он заподозрил её напрасно и те двое бритоголовых не имеют к ней никакого отношения? А испуг после того, как она обнаружила у него пистолет? А это презрительное - "мент", словцо, которое учительница вряд ли произнесла бы?

Пока Валентин раздумывал, верны ли его подозрения и как уйти с достоинством от разгневанной хозяйки купе, Любава опять овладела собой и, иронично посмотрев на него, потом на свои руки, чему-то грустно улыбнулась.

- И все-таки я не хочу, чтобы вы (она снова перешла на "вы") думали обо мне плохо и ушли обиженным. Давайте в знак примирения выпьем чаю. Я сейчас принесу. - Она взяла стаканы.

Валентин посмотрел на часы. Без пяти двенадцать.

- Кто же так поздно даст вам чай? Проводница давно дрыхнет без задних ног.

- Ничего, мы с ней подруги, она сделает.

- Спасибо, не надо, - твердо сказал Валентин и поднялся. - Благодарю за вино, за проведенный вечер. А то, что мы не поняли друг друга, вполне закономерно: говорят, чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть. Спокойной ночи.

Он направился к двери. Любава с недоумением и сожалением проводила его взглядом, в котором, трудно сказать, чего было больше - досады на себя или желания удержать его.

И все-таки он ей не верил и объяснял резкую смену её настроения, приглашение к чаепитию не чем иным, как желанием предупредить сообщников о том, что у него есть пистолет. В таком случае они могут напасть на него без предупреждения.

Все уже спали: ни в коридоре, ни в тамбуре - ни души.

Валентину предстояло пройти четыре вагона. На всякий случай он дослал патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель.

Три вагона он преодолел благополучно и снова было засомневался в верности своих предположений, как в тамбуре четвертого столкнулся с бритоголовыми. Они явно поджидали его.

Валентин сунул руку за борт пиджака, куда переложил пистолет, и смело двинулся на качков. Те расступились, один шагнул к входной двери, второй к ведущей в вагон.

- Мужик, дай закурить, - прикинувшись пьяным, попросил тот, что перекрыл вход в вагон.

- Не курю, уступи-ка дорогу.

- Тогда дай взаймы с полмиллиона на пропитание сиротам, - осклабился детина, выставив вперед руку с выскочившим лезвием ножа.

- А целиком "лимон" не хочешь? - Валентин выхватил пистолет, снимая с предохранителя, отскочил вправо, беря обоих на мушку. - А ну, суки, лицом к двери! - властно приказал Иванкин перекрывшему вход в вагон, и тот оторопело повиновался. - А теперь открывай эту! - кивнул он на входную.

- Да ты что, мужик, мы ж пошутили! - заблажил детина, все ещё держа нож на изготовку.

- Открывай! Или пришью обоих! Ну, быстро!

Валентин был уверен, что выполнит угрозу: он столько натерпелся бед и так ненавидел всю эту шваль, живущую за чужой счет, что рука бы не дрогнула.

Бритоголовые переглянулись в нерешительности и застыли у двери, надеясь, видимо, на то, что мужик с "пушкой" в руке не станет поднимать шума - не в его это интересах. Валентин был уверен, что в грохоте колес его выстрел вряд ли кто услышит, а медлить нельзя: надо все провернуть, пока они ошеломлены и растеряны.

Пуля прошла поверх головы стоявшего у входной двери. Малый незамедлительно открыл её. Морозный ветер засвистел, заметался по тамбуру, обдавая бритоголовых снежной порошей, и они сунулись было назад. Один из них снова заблажил:

- Мы же там окочуримся!

- Ни хрена. Марш! - прикрикнул Валентин. - Разрешаю перебраться на приступки соседнего вагона. Но если сунетесь сюда, предупреждать не буду. И на первой же остановке чтобы духу вашего не было. Ясно? - Он навел на ближайшего пистолет. Оба качка юркнули на подножку, захлопнув за собой дверь. Валентин защелкнул запор.

К его удивлению, соседи по купе не спали и все трое с удивлением уставились на него.

- Что-то случилось? Почему вы не спите? - спросил Валентин.

- Мы... мы, - промычал мужчина и посмотрел на его полку, словно там кто-то затаился: - Тут двое лысых приходили. Говорили - из уголовного розыска. Вас спрашивали. Мы сказали, что на ужине. Они спросили про ваши вещи. Ничего не нашли, перетряхнули заодно и наши шмотки. Потом ушли. Мы думали...

- Это бандиты, а не уголовный розыск, - пояснил Валентин. - Спите спокойно, их уже забрали. - Такое заключение пришлось сделать, чтобы окончательно снять подозрение, что его ищут.

- Слава Богу, - перекрестилась женщина.

- А я сразу не поверила, - затараторила было их дочь-толстушка, но отец оборвал ее:

- Цыц! Тебя ещё тут не слухали... Она "сразу не поверила", - сбавил он тон и стал поправлять свою постель. - Тут сам черт не разберет, кто ныне кто... Прилично одеты, представительные...

Валентину не спалось. Хорош вечерок! Пропадешь ни за понюх табаку. Нет, смерти он не боялся: жизнь так опостылела ему, загнала в такой тупик, что мысленно любой исход он ждал как избавления. А тело, мышцы после встречи с бритоголовыми были как натянутая струна, и сердце частило словно после аварийной посадки. Только теперь он ясно осознал всю трагичность недавнего положения. Почему он пощадил их, и пощадили бы они его, окажись он невооруженным?

Вспомнился случай многолетней давности. Ему было четырнадцать. На поезде зайцем он возвращался в родной Воронеж из Ревды, куда поехал после смерти родителей к сестре отца, жившей вдвоем с мужем. Рассчитывал там окончить десятилетку, а не прожил и двух недель. Муж тетки оказался садистом, пьяницей и негодяем. Напиваясь, он избивал жену до потери сознания. Однажды Валентин не выдержал, бросился на защиту тетки и, получив затрещину, отлетел к шифоньеру, больно ударился головой об угол. Истязатель на этом не остановился, схватил за шиворот, как щенка, и выбросил за дверь. Стояла зима, январь месяц, от морозов трещали деревья, и в подъезде был собачий холод. У Валентина зуб на зуб не попадал. Спасибо на шум вышли соседи и пригрозили дебоширу вызвать милицию. Тот впустил Валю обратно в квартиру, сунул ему в руки пальтишко и шапку и сказал категорично:

- Убирайся куда хочешь. Чтоб я тебя здесь больше не видел!

Валентин пришел на вокзал и прыгнул на подножки вагона уходящего поезда. Как тогда не замерз, только Богу известно. Его не раз ссаживали, приводили в милицию, а в Казани здоровенный капитан, прежде чем учинить допрос, залепил ему оплеуху. Обыскали, проверили, нет ли на руках татуировок, и, убедившись, что парень не из блатных, отпустили.

У него двое суток во рту не было маковой росинки, но просить он стыдился, а воровать - такой мысли даже не приходило. За Пензой он уже околевал самым настоящим образом: не чувствовал ног, руки плохо держались за поручни, и, наверное, свалился бы под колеса, если бы проводница не сжалилась над ним и не пустила в вагон, накормила, обогрела.

Домой он добрался с обмороженными руками и ногами. Выдюжил, закончил десять классов. А теперь? Теперь он мужчина, сильный, здоровый. Он бывший военный летчик, прошел, как говорится, огонь, воду и медные трубы и не должен опускать рук перед невзгодами. Если он пацаном выкарабкался, встал на ноги, выкарабкается и теперь...

Успокоенный этой мыслью, Валентин уснул. Ему приснилось, что он снова летчик, а штурманом у него - Русанов Толька. Они летят над горами, внизу в солнечных лучах сверкает серебром на перекатах речка, небо синее-синее, не хочется глаз отвести. И двигатель не шумит, а поет его любимую песню: "Светит незнакомая звезда..." И в салоне в красивой авиационной форме с пилоткой на голове - Антонина, разносит на подносе кофе. Вот она подходит к Валентину, протягивает ему чашечку и говорит своим милым, нежным голосом:

- Выпей, родной. Ты очень устал за последнее время. Теперь все позади. Мы отдохнем с тобой на берегу Черного моря. Наконец-то будем вдвоем: ты и я. И никого нам больше не надо...

Проснулся он с легким сердцем, будто и в самом деле все невзгоды остались позади. Утром в вагоне-ресторане Валентин не увидел ни Любавы, ни бритоголовых. Позавтракав, постучал в её купе, но никто не отозвался.

- Не стучите, она сошла в Улан-Удэ с двумя симпатичными молодыми людьми, - не без ехидцы сказала проводница.

- Спасибо, - поблагодарил Валентин, чувствуя облегчение на душе. Значит, интуиция пока ещё не подводит...

3.

Целый день он бродил по Москве, сам не зная зачем, видимо, надеясь встретить знакомых и остановиться хотя бы на день, чтобы обдумать свои дальнейшие шаги. А может, прошлое неотступно преследовало его и тянуло по знакомым адресам, воскрешая воспоминания. Ему некуда было спешить и нечем было заняться.

День выдался серый, слякотный, и столица показалась ему неухоженной, намного хуже той, которую видел в позапрошлом году: улицы не убраны от серого, грязного снега, у домов - кучи мусора, и люди какие-то хмурые, согбенные, торопящиеся куда-то. В метро и переходах нищие с протянутой рукой или с плакатиками на шее: "Хочу есть. Подайте Христа ради". Старики, дети и бомжи, музыканты, играющие на скрипках или аккордеонах. От наигрываемых ими даже веселых мелодий у Валентина сердце щемило и на глаза наворачивались слезы. До чего перестройщики-реформаторы довели страну! Вот и он, Валентин Иванкин, тоже безработный, вынужден скитаться, скрываться, добывать кусок хлеба неизвестно каким путем. За что?

От этих мыслей на душе становилось ещё тягостнее. Но думы думами, а инстинкт самосохранения, оказывается, не покидал его ни на минуту: в универмаге, примеряя понравившуюся куртку - легкую, удобную и теплую, он заметил внимательно наблюдавшего за ним неброско одетого мужичонку лет пятидесяти, выглядывавшего из-за спин покупателей. А когда их взгляды встретились, мужичонка с равнодушным видом отвернулся и скрылся в толпе. Выходя из универмага, Валентин снова увидел у витрины его, будто заинтересовавшегося рекламой, но боковым зрением не пропускавшего ни одного выходящего.

О том, что Москва кишит всевозможными тайными агентами, топтунами, подсадными утками, слухачами, Валентин догадывался по сообщениям радио: война в Чечне привела к небывалому всплеску терроризма не только в так называемой Ичкерии, а и по всей России. Непримиримые, мстительные абреки постараются нанести удары и в самой столице, о чем не раз в своих выступлениях предупреждал Дудаев; потому бдительность необходима. А черная бородка Валентина, усы под носом с горбинкой делают его похожим на кавказца. Хорошо, если пасут только из-за этого, хуже, если разыскивают конкретно Иванкина. Как бы там ни было, а освобождаться от "хвоста" надо было как можно быстрее и незаметнее.

Валентин неторопливо вышел из универмага, ещё несколько минут помозолил глаза топтуну и походкой не обремененного срочными делами человека направился в метро - самое людное место, где легче всего отделаться от преследователя.

Так оно и получилось: сразу же с эскалатора он юркнул в вагон подошедшей электрички, и ищите ветра в поле.

Выйдя на Курском вокзале, направился к билетным кассам, чтобы взять купе в первом же отходившем в южном направлении поезде.

У касс народу было немного. Окинув стоявших около окошек мужчин и женщин беглым, но внимательным взглядом, стараясь определить среди них тех, кто мог крутиться здесь совсем не по дорожным делам, Валентин обратил внимание на мужчину с тонкими усиками и сочными толстыми губами и чуть не вскрикнул от радости: "Абдулла!"

Да, перед ним стоял Абдулла Нагиев, полковой врач, с которым они делили радость побед и горечь утрат в Афганистане. Весельчак и балагур, капитан Нагиев был любимцем летчиков. Ни одна вечеринка не обходилась без него, незаменимого тамады, к тому же Абдулла был не только превосходный врач, он и прекрасный повар, умеющий готовить чанахи и шашлыки, секреты которых знал не всякий профессионал. И по женской части, несмотря на прямо-таки невзрачную внешность, Абдулле не было равных. Бабы липли к нему, как осы к сладкому.

Из армии Нагиев уволился сразу, как только полк вывели из Афганистана. Уроженец Баку, он рвался домой, обещая открыть там такую частную клинику, о которой заговорит весь мир, как говорит об известном окулисте Святославе Федорове.

- Он только окулист, а я - терапевт, гинеколог, хирург, невропатолог, дерматолог, - смеясь, говорил о себе Абдулла, - теперь вот здесь, в Афганистане, постиг тайны восточной медицины. Так что ко мне со всех концов будут ехать.

И вот он, Абдулла, стоит перед ним с двумя здоровенными детинами лет по двадцать. Вот так встреча! О ней Валентин и не мечтал, а тут буквально уверовал, что Абдулла послан ему судьбой, он поможет решить главную проблему - куда податься.

Иванкин шагнул навстречу с распростертыми объятиями:

- Привет, Абдулла! - глянул он в удивленные широко открытые глаза доктора, ещё не узнавшего его, точнее, смущенного черной бородкой, усами, сильно изменившими внешность одного из лучших летчиков полка, заставившими усомниться - а вообще Иванкин ли это.

Узнал, тоже расставил руки для объятий, и они обхватили друг друга крест на крест, стали тискать, целовать, будто родные братья, не видевшиеся целую вечность.

- Откуда ты? Уж не с чеченского ли неба свалился? - чуть заикаясь от волнения, спрашивал Абдулла, с восхищением рассматривая Валентина. - Бороду отпустил, усы - настоящий боевик. Неужто и там успел повоевать?

Валентин помотал головой:

- Слава Богу, там не был. А вот на Дальнем Востоке полетать снова довелось. Правда, по гражданке: теперь я, как и ты, сугубо штатский человек.

- И на чем теперь летаешь?

Валентин грустно усмехнулся.

- На своих двоих.

- Как это?

- А вот так: век самолетов и вертолетов намного короче, чем летчиков. Последних наклепали больше, чем первых. Короче - безработица.

- Но не для таких же асов, как ты?! - возмутился Абдулла. - Тебе ведь нет сорока!

- Ну и что?

- Велик Аллах! - воздел вверх руки Абдулла. - Такой летчик! - Пытливо глянул он в глаза Валентина. - И чем ты теперь занимаешься?

- Пока ничем. Вот собираюсь прокатиться куда-нибудь в теплые края, развеяться немного.

- Отлично! Хочешь с нами в Баку? - Он указал на стоявших рядом парней. - Познакомься, это мои... - он замялся, - компаньоны.

Валентин протянул руку и назвал свое имя.

- Артем, - представился выглядевший несколько постарше широкоплечий сероглазый с толстой, как у быка, шеей.

- Рамин. - Этот был пониже, гибкий, с черными, как нефть, зрачками глаз, в которых отсвечивали блестками огни вокзальных плафонов.

Руки у обоих - твердые, сильные; в пожатии чувствовались воля и уверенность.

"Не иначе, телохранители", - подумал Валентин. И спросил напрямую:

- Выходит, удалось тебе осуществить заветную мечту - создать собственную клинику?

- Бери выше! - осклабился Абдулла. - Мы такие дела завернули - столица ваша перед нами шапку ломает. Что главное для человека? Здоровье. Вот в чем корень. На этом и основан мой бизнес. Азербайджан - кладезь лекарственных трав. Да зачем я тебе это говорю?! - вдруг спохватился Абдулла. - Приедешь, сам увидишь. Так едем? С ходу предлагаю тебе должность шеф-пилота.

- У тебя что, и вертолет свой? А может, и самолет есть?

- А как же! Или мы хуже других?! - покровительственно похлопал по плечу бывшего однополчанина новоиспеченный бизнесмен. - С Абдуллой не пропадешь. Так едешь?

- Само собой. Кто ж откажется от такой заманчивой перспективы?! А почему в таком случае ты здесь, а не в аэропорту?

- Э-э, - скривил лицо Абдулла. - Кто зимой летает? Снег, дождь, метель... Да и тебе ли не знать, какая это канитель с диспетчерской службой. Тем более мы теперь - заграница. И, - Абдулла поднял палец вверх, - пока я ещё не обзавелся таким классным летчиком, как ты. Теперь буду летать! - Он повернулся к черноглазому: - Рамин, дуй в кассу. Четыре в эсвэ! Постарайся, чтоб в соседних купе.

4.

Дело об убийстве депутата Госдумы Белозерова, взятое на контроль Анатолием Русановым, зашло в тупик: ни мотивов преступления, ни вещдоков, ни тем более убийц. Русанов в который раз просматривал материалы расследования, стараясь найти хоть какую-то зацепку. Тщетно.

Белозеров возвращался с именин друга около одиннадцати ночи и был убит, вероятнее всего, с целью ограбления.

Телефонный звонок оторвал Русанова от бумаг. Дежурный по управлению передал приказание генерала Водовозова срочно зайти к нему.

Русанов закрыл папку: являться пред грозные очи начальства ни с чем было не только тягостно, но и унизительно: значит, не справился с заданием. Ты плохой работник... А что он мог сделать за неделю, когда опытные следователи за месяц не добились никаких результатов. Генерал на каждом совещании склоняет их группу по всем падежам, и его понять можно: Дума есть Дума, с ней не шутят. А мнение о том, что следственные органы погрязли в коррупции и за последние годы не раскрыли ни одного громкого заказного убийства, развеять не так-то просто... Генерал что-то писал. Не отрываясь от бумаг, кивком указал Русанову на стул и, положив ручку, спросил как бы между прочим:

- Как дело Белозерова?

- Пока ничего нового, - ответил Анатолий.

Генерал не придал значения его виноватому тону. Побарабанил в задумчивости пальцами по столу. Внезапно спросил:

- Читали сегодняшнюю сводку по Чечне?

- Так точно, читал.

- Обратили внимание на убийство командира эскадрильи майора Федулаева?

- Обратил. Поскольку убийство произошло ночью, в селении Ханкала, в частном домике, где временно проживала гражданка Хаджиева, это обыкновенное бытовое преступление.

Генерал несогласно помотал головой.

- Не так все просто, Анатолий Иванович. Эскадрилья майора Федулаева активно работала по позициям боевиков Басаева, а этот абрек мстительный, хитрый, коварный. Насколько мне известно, он проявлял особый интерес к эскадрилье Федулаева. Получал от кого-то информацию, предупреждающую о налетах. В общем, надо вам лететь туда и возглавить группу по расследованию этого преступления...

Чечня. Вот и снова судьба забросила Русанова в горячую точку. Если бы точку! Огнем охвачены сотни городов и сел, смерть уносит ежедневно десятки людей - военных и гражданских, с оружием и без, мужчин и женщин, стариков и детей. В Афганистане было проще - там чужой город, другие нравы, да и задача была иная: выполнять интернациональный долг, помогать соседнему народу покончить с эксплуататорами и зажить свободной жизнью. А здесь? Свои же люди, россияне, ещё недавно жившие мирно бок о бок, делившиеся не только куском хлеба, но и печалями и радостями, а теперь вставшие с оружием в руках друг против друга, ставшие непримиримыми, беспощадными врагами. Из-за чего? Из-за каких кровных обид? Во имя чего? За какую идею? За какие блага? Странная, непонятная война...

Многие сослуживцы Русанова уже побывали в Чечне, а его, Анатолия, как-то начальство обходило - в авиации, кроме боевых потерь, не требующих особого расследования, других не было. И вот первое убийство, то ли на бытовой почве, то ли на политической.

Русанову раньше доводилось бывать на Кавказе - отдыхал на Кавминводах. Ему нравились воспетые Лермонтовым места, синее небо, горы со снеговыми шапками, море цветов и изобилие фруктов...

Но то было мирное время, когда Кавказ благоухал ароматом роз и лаванды, магнолии и белой сирени, когда рыночные лотки ломились от овощей и фруктов, а местные мастера кожаных изделий на каждом шагу предлагали лакированные туфли и босоножки, куртки и дубленки. Теперь там бушует огонь войны и благоухание цветов сменилось гарью и смрадом.

В самолете люди подобрались в основном в военной форме, и настроение у них было далеко не такое, какое бывает у летящих в теплые края: одни читают газеты, пытаясь чужими мыслями вытеснить свои невеселые думы, другие делают вид, что дремлют, третьи о чем-то негромко спорят, но лица у всех сосредоточенные, напряженные - что-то ждет впереди?

Рядом с Анатолием сидел полковник, уже не молодой - лет под пятьдесят, из управления МВД. Они не раз встречались на совещаниях, но полковник то ли не признал Русанова, то ли сделал вид, что не узнает его, на приветствие лишь кивнул головой и, едва усевшись в кресло, уронил на грудь голову, будто век не спал. По его хмурому лицу видно было, что командировка пришлась ему не по душе. А Русанов даже обрадовался, когда генерал поставил перед ним эту новую вводную - лететь в Чечню. Он знал войну в Афганистане, следил за событиями в Нагорном Карабахе, не пропускал телепередач о боевых действиях в Югославии. Там все шло более-менее по законам войны, а вот что творится в Чечне, Анатолию было непонятно. И прежде всего - как такая могучая армия, оснащенная первоклассной техникой, не может справиться с отрядами бандитов, пусть тоже хорошо вооруженных, имеющих боевой опыт? Почему она несет такие потери, раз за разом бездарно попадает в ловушки? Это просто в уме не укладывалось. Афганские душманы вон какой опыт войны имели, им в открытую помогали многие зарубежные страны, да и условия ведения боевых действий были намного сложнее, но таких просчетов наше командование не допускало. А тут...

Самолет приземлился в Моздоке поздно вечером. Прибывших встречали военные в камуфлированной форме. В сумерках трудно было определить, кто в каком звании. Один из тамошних, высокий, с густым командирским баском, объявил, что все будут ночевать при аэродроме.

- Извините, что наша гостиница без удобств, - с улыбкой объяснил офицер, - утром всех развезут по намеченным точкам.

Анатолий всегда в командировки брал с собой сухой паек: печенье, чай, кофе, сало. Возил непременно кипятильник. Он занял одну из солдатских кроватей и, пока попутчики мылись, утрясали какие-то вопросы, вскипятил воду, заварил чай, предложил оказавшемуся рядом все тому же полковнику из МВД вместе поужинать. Но тот мотнул головой:

- Спасибо. Чай на ночь не пью.

Когда же Анатолий заканчивал трапезу, полковник достал из баула бутылку коньяка, бутерброд с колбасой и, налив в складной стакан изрядную порцию, выпил залпом, зажевал и лег спать. Рано утром он уехал в Грозный.

Автобус на Ханкалу, где размещался военный аэродром, шел лишь в десять утра, и Анатолий успел побеседовать с местными летчиками, которые отсюда уходили на боевые задания. Нового узнал он немного: о плохом снабжении авиаторов керосином, продовольствием не раз писалось в газетах, сообщалось по телевидению и радио; на это сетовали и сами летчики: "Надо нанести удар, а вылет срывается: нет топлива или боеприпасов". Немалую неразбериху в боевую обстановку вносит и плохая связь, особенно с наземными войсками. В эфире бывает столько абонентов, звучит столько команд, что порой трудно различить своего непосредственного начальника. К тому же нередко к переговорам подключаются и дудаевцы. А главная причина больших потерь и неудач, как считают летчики, - скованность командиров низшего и среднего звена: самостоятельное решение может обернуться трибуналом - за нарушение, так сказать, переговорного процесса.

Анатолий только посочувствовал авиаторам: да, при таком раскладе трудно добиться превосходства над противником...

В гарнизон Ханкалы он добрался уже в двенадцатом часу. Из-за плохой погоды - сыпал мокрый снег, над аэродромом висела плотная дымка - самолеты и вертолеты на боевые задания не вылетали, но летчики находились в боевой готовности, и Русанов без особого труда нашел командира вертолетного полка Касаткина, в котором служил погибший, на командно-диспетчерском пункте. Здесь же были прокурор и военный дознаватель. О прибытии в полк Русанова им уже доложили, и, проверив его документы, они уединились с ним в комнате диспетчера по перелетам. Прокурор разрешил проинформировать прибывшего о результатах предварительного расследования.

Молоденький белокурый капитан с едва заметными крапинками веснушек у курносого носа бодрым голосом начал докладывать:

- Майор Федулаев женат. Он имел двоих детей. И раньше был замечен в супружеской неверности. В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта, воспользовавшись нелетной погодой, ушел в село Ханкала. Утром его труп случайно обнаружен соседями в доме, где проживала семья Карачаевых, уехавшая ещё осенью к родственникам в горы. - Капитан выпалил все это на одном дыхании. Сделал паузу, вытер тыльной стороной ладони лоб, окинул взглядом слушателей, мол, все ли понятно, и продолжил в том же темпе: Тело майора Федулаева обнаружено в постели обнаженным с ножом в спине. На простынях следы полового акта. Но вот что, на мой взгляд, любопытно: удар в спину профессиональный, точно в сердце, и с такой силой, на которую вряд ли способна женщина. По моему мнению, постельная сцена скорее инсценирована...

- О вашем мнении мы ещё поговорим, - оборвал капитана прокурор, оставьте его пока при себе. Продолжайте.

- Собственно, я закончил. Ведется расследование. Ищем женщину, с которой был Федулаев, и всех, кто заходил той ночью в дом Карачаевых.

- Насколько я понял, вы склоняетесь к версии, что летчика убила не женщина? - спросил Русанов.

- Именно так, - кивнул капитан.

- И никто из соседей никого не видел?

- Это ж чеченцы. Здесь, как в Сицилии: донесешь - смерть.

- Понятно. - Русанов глянул на прокурора, но тот не собирался дополнять дознавателя. - Что ж, дело непростое, будем разбираться совместными усилиями...

Поиск убийцы и выяснение мотивов преступления надо было начинать с опроса соседей Карачаевых. Не могло того быть, чтобы кто-то из них ничего не знал и не видел.

На второй день следствия Русанову удалось-таки выяснить, что Федулаев был знаком с чеченкой Беллой Хаджиевой, приезжавшей недавно из Грозного к Карачаевым, но не заставшей их. Якобы кроме них у неё родственников не осталось и ей некуда было податься. Девушка очень видная собой, настоящая красавица. Но жить ей не на что. Где и как она познакомилась с майором Федулаевым, никто не знал. Видели его у неё всего три раза. Он приносил хлеб, консервы, крупу.

Вечером двадцать восьмого марта один из соседей заметил входившего в дом Карачаевых летчика, а вот выходил ли он обратно, не знает - не следил, не его это дело...

Русанов, обсудив с прокурором ситуацию, решил на следующий день выехать в Грозный, на поиск Хаджиевой, словесный портрет которой запомнил хорошо: брюнетка с голубыми глазами, двадцати лет, рост - 160-165 сантиметров, стройная, энергичная, разговаривающая на русском без акцента.

Утром, придя в штаб полка и увидев представителя службы безопасности полковника Колодкина, Русанов узнал от него, что дело об убийстве майора Федулаева тот берет в свои руки, а ему поручено заняться расследованием несанкционированного ракетно-бомбового удара по селу Чирчик. В результате этого налета есть убитые и раненые среди мирного населения.

Анатолий чуть не выругался вслух: столько потрачено сил на поиски свидетелей, на то, чтобы заставить их заговорить, и - на тебе, дело забирают, а ему суют новое.

Полковник, заметив, как испортилось настроение Русанова, весело подмигнул ему:

- Да вы не расстраивайтесь, сочтемся славой. А Беллу Хаджиеву нам разыскать легче, у нас уже фото её есть. - Полковник достал из папки фотокарточку и протянул Русанову.

На Анатолия глянули выразительные ясные глаза, сильно контрастирующие со смоляными волосами и тонкими круто изломанными бровями - признаком волевой натуры. Лицо овальное, чистое, с ямочкой на подбородке.

- Хороша? - улыбнулся полковник. - У Федулаева губа не дура, в такую не грех влюбиться, тем более когда жены под боком нет. А вот как ему удалось соблазнить эту горянку, одному Богу известно - Коран строго запрещает им вступать в связь с иноверцами. Надо полагать, действовала она не по своему желанию...

Анатолий и сам был уверен, что убийство командира эскадрильи - дело не уголовное, а политическое и, значит, не в его компетенции, и все же...

- И впрямь хороша, - Русанов вернул полковнику фото. - Когда поймаете, разрешите взглянуть на нее. Хочу убедиться, прав ли Чехов, утверждавший, что иное поэтическое создание только с виду кисея, эфир, полубогиня, а если в душу заглянуть - обыкновенный крокодил.

5.

- Как приятно ехать в чистом вагоне с такой обаятельной девушкой! весело воскликнул Абдулла, когда в купе зашла проводница, чтобы забрать билеты.

Она и в самом деле была хорошо сложена: тонкая талия, высокий бюст, плотно обтянутый форменной курткой, стройные ноги с круглыми чашечками коленок, выглядывающими из-под короткой юбочки. Лицо, правда, нельзя было назвать красивым - продолговатое, как и у всех южанок, чуть великоватый нос; а вот рот с сочными, ярко очерченными губами великолепен, к тому же большие темно-карие глаза, обрамленные длинными ресницами. Ей было не более двадцати, а если учесть, что южанки созревают раньше и выглядят старше, возможно, лет восемнадцать. С пассажирами она держалась довольно уверенно, как заправская проводница.

- Спасибо за комплимент, - улыбнулась она. - Надеюсь, в купе будет чисто. - И собралась уходить, но Абдулла остановил ее:

- Минутку, красавица. Мы сделаем все, что прикажешь, но и нас просим обслуживать по высшему разряду. Вагон международный, значит, и сервис должен быть соответствующий: с коньяком, шампанским, девочками. Оплату гарантирую, как в лучших домах Лондона. - Он сделал ударение на последнем слоге.

- А я в Лондоне не была, - с насмешкой и вызовом ответила проводница. - Так что спиртного не ждите, не говоря уже о девочках.

- Зря ты так, - перешел на "ты" Абдулла. - Заплатим долларами. Ты в Баку живешь?

- Ну и что?

- Не доводилось бывать на Гаджиева, в моей клинике?

- Слава Богу, нет.

- Не зарекайся, детка, ещё побываешь, - заверил Абдулла. - Рожать надумаешь, или консультация какая понадобится. В Баку не так просто найти хороших специалистов. А у дядюшки Нагиева на Гаджиева они есть. Он и сам хороший врач, можешь мне поверить, и во многом может помочь.

- Это ваш родственник? Или, может, сосед? - кивнула она на Валентина и задержала на нем пытливый и более приветливый взгляд.

- Немножко не угадала. - Абдулла встал, непонятно откуда у него в руках появился небольшой красочный буклет, на котором Валентин успел рассмотреть лишь чашу со змеиной головкой и фамилию "Нагиев". - В Баку многие знают доктора Абдуллу Нагиева. К нему едут лечиться и из других городов Азербайджана. Дарю тебе этот буклет как пропуск. Для такой красавицы я готов сделать все возможное и невозможное.

Проводница взяла буклет, полистала. Усмешка исчезла с её лица, оно стало серьезным, сосредоточенным.

- Кажется, я слышала о вас, - сказала в задумчивости. - Вы по телевизору выступали?

- Выступал, дорогая. И не раз. Вот видишь, значит, мы найдем общий язык?

Девушка молчала, покусывая губу:

- Уже поздно, даже не знаю...

- А кто сказал, что ночь - плохое время? - более активно перешел в наступление Абдулла. - Ночью звезды горят, ночью ласки дарят, ночью все о любви говорят, - пританцовывая, продекламировал он слова известной в свое время песенки. Затем, как фокусник извлек одним движением из кармана стодолларовую купюру и протянул проводнице. - Это аванс. Приведешь красивую подружку, получишь еще. Мы ждем вас.

Девушка чуть помедлила и, отвернув глаза от Валентина, взяла деньги.

- Хорошо, я позову Таню из соседнего вагона.

- А тебя как зовут?

- Зара.

- Ты армянка?

- Наполовину. Отец у меня абхазец.

- А Таня?

- Таня русская.

- Отлично, - хлопнул в ладоши Абдулла. - Зови Таню! Ждем вас...

- Ну ты даешь! - усмехнулся Валентин, едва за проводницей захлопнулась дверь. - Я думал, вот сейчас она тебя отбреет. Ан нет, даже подружку согласилась привести.

- Э-э, Валя! - обнял за плечи Абдулла бывшего однополчанина. - Ты плохо знаешь женщин. А мне достаточно раз взглянуть, чтобы понять, кто чего хочет и чего стоит... Только чур уговор - русская моя.

- А если она страшненькая?

- Все равно. Ты бери Зару. Она на тебя глаз положила. Я видел.

- Ну психолог! - покачал головой Валентин. - А чего это тебя на славянок потянуло?

- Э-э! - Абдулла погрозил пальцем. Секрет, друг мой, секрет. Но если ты не станешь соперничать, так и быть открою тайну. Знаешь, у нас есть такая пословица: джигит не собака, на ворон и на кости не бросается, ему подавай белую кобылицу. Вот так. А своих... у меня и в гареме хватает.

- В гареме?! - широко раскрыл глаза Валентин.

- А что тут такого? Не забывай, Абдулла - потомок знатного хана Нагиева. Его, кстати, тоже Абдуллой звали. Вот у того Абдуллы был гарем так гарем - сто красавиц, разных мастей из всех волостей! А у меня пока десяток. Правда, тоже ничего кобылицы, молодые, резвые. Приедем, сам увидишь.

- Ты же, помнится, собирался жениться? - Валентин никак не мог взять в толк, разыгрывает его друг или говорит правду. То, что он всегда был похотлив, Валентин знал. На Дальнем Востоке редкая из женщин, приходившая к Абдулле на прием, не побывала потом у него на квартире. В гарнизоне он был единственный врач, к которому обращались и офицерские жены, и местные молодицы. Нагиев не только лечил от всяческих недугов, но и освобождал не желавших рожать от плода.

- Собирался и женился! - с улыбкой кивнул Абдулла. - Но жена есть жена, её надо беречь. Она для семьи, для потомства, а для души - кобылицы. Покатался на одной, на другой - хорошо!

- Да ты совсем стал циником, - хмыкнул Валентин. - А как относится к этому жена?

- При чем тут она? - посерьезнел Абдулла. - Я её кормлю, пою, одеваю, забочусь обо всем. А как деньги зарабатываю, чем занимаюсь, не её дело. Она знает это и никогда не спрашивает, где я был, с кем, если я сам не расскажу ей.

- Хорошая жена. И ты никогда не интересовался, волнуют ли её твои отлучки?

- Зачем? Наши кавказские женщины тем и отличаются от ваших, что не пытаются сесть на шею мужу и помыкать им, как мулом. Их дело - рожать детей и воспитывать их...

Разговор прервал стук в дверь. Вошла Зара, ведя за собой крупную русоволосую женщину лет тридцати.

- А вот и мы, - сказала она и отступила к полке, чтобы представить во всей красе свою подружку. - Знакомьтесь, Татьяна.

Абдулла браво подскочил и протянул женщине руку. Та тряхнула её по-мужски. Нагиев расплылся в улыбке:

- Вот это женщина! "Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет!"

Да, рука Татьяны была жесткая и сильная - это Валетин ощутил по тому, как она стиснула его ладонь.

- Присаживайтесь, - пригласил Абдулла Татьяну на свою полку. - Сейчас мы все организуем. Как насчет коньяка? - обратился он к Заре.

- Если вас устраивает, - усмехнулась девушка, видимо, представив невысокого Абдуллу рядом с этакой секс-бомбой.

- Не только устраивает, - расцвел Нагиев. - У меня просто нет слов.

...Через полчаса в купе пир шел горой. Татьяна, как оказалось, обладала не только мужской комплекцией, но и пила по-мужски - одним глотком осушая рюмку за рюмкой и не пьянея, а лишь становясь бесцеремоннее и развязнее.

Абдулла заводился, обещая устроить Татьяне такую ночь, какую она не испытала и в медовый месяц, предлагал пари, кто запросит пощады первым. В конце концов они ударили по рукам. - Только, чур, свет не выключать, предупредила Татьяна. - А то я видела, ты уже двух дублеров подготовил, что отираются за дверью.

Валентин и Зара от души расхохотались: за дверью действительно маячили телохранители Абдуллы, располагавшиеся в соседнем купе.

- Пойдем ко мне, - предложила Зара Валентину. - Не будем им мешать.

Действительно, пора было расходиться - четвертый час ночи, - и у Валентина слипались глаза: сказывалось дорожное напряжение, да и в столице он целый день слонялся без толку, почти не присев передохнуть. Он, пожалуй, отказался бы и от любовных утех соблазнительной горянки, но не хотелось терять свое мужское достоинство в глазах в общем-то нравящейся ему женщины...

В свое купе Иванкин вернулся в шестом часу утра. Татьяны там и след простыл. Абдулла храпел на весь вагон, как после утомительного, тяжкого труда. Его сон по-прежнему охраняли двое крепких, знающих свое дело молодцов.

6.

6.

Установить летчиков, нанесших ракетно-бомбовый удар по Чирчику, Русанову труда не составило. Взглянув на плановую таблицу боевых вылетов и время нанесения удара, он безошибочно вычислил капитанов Мельничкова и Кудашова. Летчики и не отпирались: да, врезали по "духам", накрыли их в кирпичном полуразрушенном домишке, откуда постоянно обстреливались наши вертолеты, возвращавшиеся с задания. Мельничков и Кудашов специально оставили по паре ракет на обратный путь, чтобы наказать тамошних дудаевцев. А то, что убиты при этом двое мирных жителей и ребенок, - вранье чистой воды: не могла хорониться семья там, откуда постоянно велся огонь. А если все же она там оказалась, значит, стрелял по "вертушкам" сам глава этой семьи.

Русанов понимал, что летчики правы, но когда он доложил о сути конфликта генералу Водовозову, тот после недолгого раздумья сказал:

- Зарубежные наблюдатели и пресса подняли большой шум вокруг этого дела. Летчики не имели права стрелять по аулу. В общем, проведи расследование по всем правилам, без скидки на смягчающие обстоятельства. И возбуждай уголовное дело.

- Но, Иван Петрович, они не нападали, а оборонялись. Я сам видел пробоины в их машинах, - горячо запротестовал Русанов.

- А ты не заметил, откуда стреляли? - саркастически хмыкнул генерал.

- Но зачем бы им...

- Ты много стал задавать ненужных вопросов, Анатолий Иванович. Дело принимает политический оборот, а ты о пробоинах. Выполняй распоряжение! О результатах расследования доложишь по полной форме...

Политический оборот... А люди, выходит, не в счет. Мельничков и Кудашов, по отзывам командиров и товарищей, отличные боевые летчики, а засудят их не за понюх табаку. Уволили же Иванкина именно так. Ну нет, этих ребят Русанов властям не отдаст. Он сам поедет в Чирчик и докажет, что летчики разбомбили отнюдь не беззащитный мирный дом, докопается, стала ли семья жертвой ракетно-бомбового удара или погибла совсем не здесь и не в результате налета.

7.

Не думал Валентин, не гадал, что снова когда-нибудь доведется сесть за рычаги вертолета, такого же, как те, на которых летал на Дальнем Востоке, в Афганистане. Нагиев не хвастал - у него такое хозяйство, что Валентин удивился, как он вообще справляется с ним: поликлиника, три больницы, ликеро-водочный и винно-коньячный заводы, фармацевтические лаборатории, три аптеки и три магазина, четыре вертолета Ми-8. Абдулла ещё мечтает прибрать к рукам местную нефтедобывающую компанию. Судя по тому, как он умело всем руководит, по его доходам, он осуществит задуманное. Не соврал, кажись, и о гареме: Валентин собственными глазами посмотрел танец полуобнаженных наложниц, послушал их пение. Настоящий ансамбль, не всякий профессиональный сравнится мастерством. И девицы как на подбор - стройные, красивые, пластичные.

Побывал Валентин и дома у Абдуллы, познакомился с женой. Если в гареме у него жрицы красоты, то Рая - так звали супругу - сама богиня.

Абдулла с усмешкой наблюдал за другом, довольный произведенным впечатлением. Сказал весело:

- Разрешаю ухаживать. Но не больше. А хочешь, найду и тебе такую красавицу.

- Спасибо, - поблагодарил Валентин. - Но я к тебе приехал не свататься, а летать.

- Что ж, летай!..

Год Иванкин не сидел в пилотском кресле, не держал в руках рычаги управления. Кое-что уже подзабылось. При таком перерыве в летной практике в полку замучали бы тренировками на тренажере, а тут сел инструктор, пожилой азербайджанец, лет под шестьдесят, махнул рукой: вперед, взлетай!

Валентин увеличил обороты двигателей и плавно подал вверх рычаг "шаг-газа", заставил машину тронуться с места и тут же оторваться от земли.

Грудь переполнилась радостью: Ми-8 повиновался ему как и прежде, послушно набирал высоту, реагировал на малейшие его команды, как хорошо дрессированный и понимающий своего хозяина зверь, чуткий и послушный и в то же время требующий максимума внимания и спартанской выдержки. Ошибок этот железный зверь не прощает. Тем радостнее было сознавать Валентину себя снова летчиком, дышать воздухом неба.

Он дважды слетал с инструктором, и тот остался доволен, по-отечески похлопал Валентина по плечу:

- Можешь принимать экипаж.

Второму пилоту было около тридцати. Хмурый на вид и немногословный, он производил впечатление недовольного своим положением человека. Вероятно, так оно и было: летает пятый год, а все на правом сиденье. А тут какой-то русский свалился неизвестно откуда и сразу - командир экипажа. Плохо, конечно, когда в одной кабине нет единодушия, когда кто-то чем-то недоволен, но Валентин не волен здесь ставить какие-то условия, да и для начала не стоит обращать внимания на чьи-то непонравившиеся черты характера. Чтобы по-настоящему узнать человека, с ним, говорят, надо пуд соли съесть. Возможно, и Махмуд окажется не такой букой.

Бортмеханик Сайфутдин, немолодой мужчина и тоже служивший, как и Махмуд, в ВВС Советского Союза, был совсем другим человеком - общительным, веселым, компанейским. Он сразу предложил спрыснуть знакомство. Они посидели с час в чайхане, распили бутылку коньяка, поболтали о политике (говорил в основном Сайфутдин), поругали Эльчибея, чуть не погубившего страну, и разошлись по домам. Дом, правда, у Валентина был своеобразный комната в двухкомнатной квартире у энергичной поджарой старушки-азербайджанки, обязавшейся кормить квартиранта завтраками и ужинами, убирать за ним и обстирывать за небольшую плату, о которой с ней договорился Абдулла. Это на время. Позже работодатель обещал разместить друга более комфортабельно.

И жилье, и старушка вполне устраивали Валентина: она была внимательной, заботливой и относилась к квартиранту скорее как к сыну. Свой-то родной сын - тоже военный, танкист, старший лейтенант, погиб в Афганистане перед самым выводом оттуда войск...

Вхождение Валентина в должность закрепилось на второй же день: Абдулла вызвал его и сказал, что надо лететь в Чечню, доставить туда медикаменты и продовольствие, за которые Джохар Дудаев уже заплатил.

- Посадка южнее Ведено, - Абдулла ткнул в точку на крупномасштабной карте. - Махмуд уже летал по этому маршруту и расскажет особенности подробно. Там вас заправят. Если будет какой-то груз, заберете. Вылет завтра на рассвете. Потом, возможно, придется летать ночью. Так что получше изучи местность.

До чеченской границы двигались, можно сказать, напрямую, обходя лишь горы. Летели на малой высоте с крейсерской скоростью, экономя топливо. День был по-весеннему теплый и тихий, яркое солнце, отражаясь от приборной доски, слепило глаза.

Валентин испытывал настоящее блаженство: полет - это его стихия, его призвание, состояние его души. Без неба он чувствовал себя оторванным от жизни. Все-таки есть, наверное, Бог, увидел его страдания и послал - в который раз! - ему удачу: свел в многомиллионном городе со старым другом Абдуллой, повернувшим на сто восемьдесят градусов курс его жизни.

Да, встреча с Нагиевым - это настоящая удача. Здесь, в чужом городе, в котором он никогда не бывал, в чужой стране с чужой речью, он нашел приют, уважение, кусок хлеба. Да какой ещё кусок! Не сухой и даже не черствый, а с маслом и с черной и красной икрой. Правда, вот этот полет в Чечню вселял в душу беспокойство. Нет, он не боялся, что его могут сбить, захватить в плен. Он просто не хотел видеть войну, где убивают своих же людей, недавно живших бок о бок под одной крышей. Там же обыкновенным простым людям, русским и чеченцам, нечего делить, не из-за чего воевать: земля полита потом и тех и других, вместе сеяли и пахали, вместе строили нефтеперегонный завод, вместе пользовались плодами труда... И вот теперь стреляли друг в друга.

Миссия с гуманитарной помощью, конечно, доброе дело, но кто дает гарантию, что вместе с медикаментами и продовольствием вертолет не везет в Чечню и оружие?..

Внизу проплывали долины, уже покрытые зеленью, цвели сады. Весна прекрасное время года, только бы радоваться, наслаждаться пробуждением природы, её красками. А тут люди уходят в горы, где безопаснее, а оттуда совершают набеги, мстят своим противникам, вспоминают старые обиды, прежние потери. Как будто молодое поколение должно отвечать за ошибки и преступления своих предков...

Бортмеханик, он же радист, не снимает с головы наушники, прослушивая эфир, но сам пока на связь не выходит, чтобы не запеленговали. Второй пилот сосредоточен, временами отрывает взгляд от приборной доски, сверяет местность с картой и молчит. Будто в кабине, кроме него, никого нет.

Валентин тоже наблюдает за землей. Пейзажи довольно однообразные: горы слева, горы справа, а у их подножия селения, похожие одно на другое. Чтобы запомнить такой маршрут, надо слетать по нему не один раз. Впрочем, на Дальнем Востоке было сложнее - там тайга и вовсе без характерных ориентиров, но он научился определять место по, казалось бы, неуловимым признакам.

Дудаев, говорят, очень благосклонно относится к русским, перешедшим на его сторону. Но Иванкину эти люди непонятны: какими бы благими намерениями они ни руководствовались, все равно выходило, что это предатели. Ведь присягали одному, а в услужение идут к другому. Валентин предателем быть не хотел. Тем более не хотел, чтобы выяснилось, что он, Иванкин Валентин Васильевич, жив и скрывается в Чечне под фамилией Ахтырцева.

Не зря говорят, что сердце зачастую предчувствует беду. Правда, это была ещё не сама беда, но неприятность для Валентина большая. Чего он опасался, то и случилось: их вертолет встречал сам Дудаев со свитой полевых командиров и в окружении иностранных журналистов, которые сразу защелкали камерами, фотоаппаратами. Как Валентин ни старался остаться в тени, куда ты денешься от настырной журналистской братии?!

Дудаев благодарно пожимал руки всем членам экипажа, улыбался, говорил на турецком и русском теплые слова. Как Валентин и предполагал, генерал узнал в нем русского (а, возможно, его проинформировали заранее). И пока боевики занимались разгрузкой вертолета, Дудаев пригласил Иванкина в землянку, точнее подземный бункер, где был накрыт стол с дорогими винами и закусками. Стены и пол бункера застилали ковры, потолок был обшит фигурной вагонкой - все, как в просторной, обставленной необходимой мебелью квартире: стол, диван, сервант, книжный шкаф. За исключением окон да электрического освещения, которое заменяли керосиновые лампы.

- Присаживайтесь, - жестом гостеприимного хозяина пригласил генерал летчика к столу. - Надеюсь, с вылетом вы торопиться не будете, отдохнете до утра, потому можно расслабиться, выпить бодрящего напитка. Что предпочитаете - наш чеченский коньяк или русскую водку?

Валентин мельком взглянул на свои наручные часы - шестой час. Да, вылет придется перенести на утро: пока разгрузят, пока заправят топливом, а ночью лететь в горах удовольствие ниже среднего.

- Подождем второго пилота и бортмеханика, - сказал Валентин, усаживаясь на предложенный стул.

- О них позаботятся, - махнул рукой Дудаев, давая понять, что ему хочется с глазу на глаз побеседовать с командиром экипажа. Налил в рюмки водку, в другие коньяк. - Берите без церемоний. Мы же оба - летчики. - Он взял рюмку с коньяком и выпил. Валентин, зная щепетильность кавказцев, тоже выпил коньяк.

Дудаев закусил долькой лимона и спросил:

- Как долетели? Как работала техника?

Он знал, что больше всего беспокоит в полете.

- Все хорошо, - ответил Валентин. - И погода благоприятствовала, и техника работала как часы.

- Никто не пытался вас перехватить? С земли не обстреливали?

- Нет. Мы шли на малой высоте, радары нас не засекли, а ваши люди, наверное, были предупреждены.

- Да, мои солдаты знают, в какие самолеты и вертолеты стрелять. Но в отдаленных аулах могут ошибиться. Вы давно у Нагиева служите?

Валентину не хотелось о себе распространяться, и он ответил уклончиво:

- Не очень. Но мы знаем друг друга давно.

- Это хорошо. Абдулла - замечательный человек, помогает нам много. Я кое-что ему передам и захватите на обратном пути троих тяжело раненных. Абдулла их подлечит, поставит на ноги. Закусывайте, поговорить мы ещё успеем. Кстати, журналисты хотели бы взять у вас интервью, вы не против?

- Против, - категорически ответил Валентин. И пояснил: - Я сделал первый полет к вам, и он ни в коем случае не связан с моими политическими убеждениями.

- Вы хотите сказать, что не сочувствуете чеченскому народу, борющемуся с оккупантами?

- Я сочувствую чеченскому народу, как и русскому. Они оба несут бессмысленные потери в этой войне. Вы правы - я бывший военный летчик, воевал в Афганистане. Нам говорили, что мы выполняем интернациональный долг. Но разве можно отдавать долг человеческими жизнями?

- Можно! - вдруг воскликнул Дудаев, воздев палец кверху. - Наша жизнь ничего не будет стоить, если мы не обеспечим своим детям свободу. У вас есть дети?

- Пока нет.

- Вот когда будут, вы меня поймете. Да, война - страшное испытание. Но разве Дудаев ввел свои войска в Россию? Разве Дудаев бомбит мирные села, расстреливает мирное население? Все честные люди подняли голоса в защиту Чечни, и многие русские сочувствуют нам и помогают, отдают жизнь за свободу чеченского народа. Значит, есть на земле ценности дороже самой жизни.

Валентин хотя и немало слышал о Дудаеве, да и боевые действия в Чечне подтверждали его незаурядные командирские способности, во многом был с ним не согласен, но спорить в гостях считал бестактным и продолжал молча слушать монолог генерала, который распалялся все сильнее:

- Вы сверху видели, сколько разрушено, сожжено домов? Люди живут в холоде, голодают, у них не осталось ничего, кроме земли, на которой они родились, и за эту землю они будут биться до последнего. Нам ничего не надо, кроме свободы, и пока российские войска не будут выведены, мы будем сражаться!

Наконец запас его красноречия подиссяк, он глянул на стоящих у двери телохранителей, как бы спрашивая: "Ну, как я прочистил мозги этому русскому?", и удовлетворенный их немым одобрением, снова наполнил рюмки.

- А этот тост я поднимаю за вас, за всех, кто сочувствует нам и помогает. За нашу дружбу. - Он чокнулся с Валентином и стал пить маленькими глотками, смакуя напиток. Глянул на часы:

- Извините, дела. Вечером, надеюсь, мы ещё поговорим. А интервью журналистам - дело ваше, не желаете... - Он развел руками и пошел к выходу.

Не успела закрыться дверь, как откуда-то появился бородатый боевик в камуфляжной форме с зеленой повязкой на лбу, чем-то похожий на Шамиля Басаева.

- Аслан Магарамов, - представился он. - Может, у вас есть какие-то просьбы, пожелания? Не стесняйтесь.

- Просьба одна: заправить вертолет и обеспечить его охрану. На рассвете мы улетим.

- Все будет сделано. Мне приятно видеть русского летчика, доставившего нам медикаменты и продовольствие, и я с удовольствием выпью с вами. - Он взял рюмку с водкой и кивком пригласил Валентина сделать то же.

Иванкину пить не хотелось - трехчасовой полет по ущельям, да ещё после длительного перерыва, вымотал его. Он захмелел от двух рюмок коньяка и почувствовал усталость. Но ему хотелось поговорить с одним из подручных генерала, из первых уст услышать об истинном положении дел у мятежников, узнать их настроения.

Магарамову было под пятьдесят (Валентин рассмотрел седину в бороде), глаза умные, взгляд пытливый, пронзительный: такие люди, не раз убеждался Валентин, умеют читать чужие мысли. С Магарамовым надо держать ухо востро. Судя по тому, что во время встречи с Дудаевым он находился рядом, Магарамов либо один из приближенных, либо контрразведчик.

Валентин выпил и подналег на бутерброды с икрой, чтобы окончательно не захмелеть.

Магарамов тоже закусил и, усевшись по-хозяйски на стул, как бы подчеркивая, что торопиться некуда, спросил:

- Давно из России?

- Порядком, - ответил Валентин, предвидя вопросы о положении в стране, о настроении людей, об отношении к Ельцину и о многом другом, о чем ему говорить не хотелось.

- Как поживает Абдулла? - перешел Магарамов на другую тему, догадавшись о настроении летчика. - Я давно с ним не виделся. Добрейшей души человек и превосходный коммерсант. За два года так развернулся: свои заводы, свои самолеты... Кстати, спроси, не приобретет ли он для нас хотя бы парочку вертолетов. Ми-8, Ми-24.

- У вас есть летчики?

- Были бы машины, а пилоты найдутся. Двое уже есть. Между прочим, тоже русские. Правда, сначала воевали против нас. Мы их подбили, взяли в плен. Теперь они готовы служить нам.

- Предатели всегда считались вояками ненадежными, - возразил Валентин.

- Верно, - согласился Магарамов. - Но можно посмотреть на этот факт по-иному: многие россияне считают чеченцев своими братьями, и воевать их посылают против своей воли, потому они и готовы защищать вместе с нами свободу Ичкерии.

"А он неплохой пропагандист", - отметил про себя Валентин, и, словно в подтверждение этому, Магарамов продолжил:

- Мы проверили обоих в бою, в Первомайском. Они били оккупантов не хуже чеченцев. Но вы правы, и я больше склонен доверять тем, кто добровольно пришел защищать суверенную Ичкерию. - Он наполнил рюмки водкой. - Еще по одной, за нашу свободу.

- Я пас, уже и так превысил норму, - отказался Валентин.

- Да бросьте, такому здоровяку две-три рюмки не повредят. - Аслан выпил и по-дружески обнял Валентина за плечо. - Я многое знаю о вас. Вы превосходный летчик, воевали в Афганистане, летали на Дальнем Востоке. - Он весело посмотрел в глаза Валентину и дурашливо погрозил пальцем. - И история с золотом мне хорошо известна...

"Быстро же дудаевская контрразведка собрала обо мне сведения, отметил Валентин. - Знает то, что я и Абдулле не рассказывал".

- ...Так что, у вас есть серьезные счеты к российским властям и, думаю, законные основания предъявить им свои претензии. Мы, люди Аллаха, свято чтим его волю: не прощаем обид. И вам представилась возможность отомстить своим врагам - тем, кто выгнал вас из армии, лишил крова и куска хлеба, заставил искать убежища в чужой стране. Только ишак может стерпеть такую несправедливость! - Аслан перевел дух, выпил, закусил и, жуя, продолжил: - Хорошо, что вы привезли нам лекарства, продукты. Но это, так сказать, первый шаг. Я предлагаю вам остаться у нас, чтобы расквитаться за свои унижения и обиды. С Абдуллой мы договоримся. И платить вам станем в три раза больше, чем он.

"Они знают и такую мелочь - сколько платит мне Абдулла, - отметил про себя Валентин. - Не зря контрразведка ест свой хлеб", а вслух произнес: "Спасибо за доверие" и спросил: - Вы сколько лет воюете?

- Уже второй год, - с достоинством ответил Аслан.

- "Уже", - усмехнулся Валентин. - А я воевал пять лет в Афгане. Да прибавьте работу на Дальнем Востоке, где полеты мало чем отличаются от боевых заданий. Так что мне война во как надоела. - Он провел ладонью по горлу. - Так что извините, война для меня - прошедший этап, и возвращаться в былое нет никакого желания. Да и вам она скоро надоест. Вы хоть и старше меня, но, наверное, до конца не уяснили, что кроме жертв и потерь от неё нечего ждать.

- А свобода?! Ичкерия для чеченцев!

- Я и в Москве видел немало чеченцев. И на Дальнем Востоке. Земля для всех одна, и где бы мы ни жили, нами всегда кто-то будет править. Для меня неважно кто - грузин, русский или чеченец. Главное, чтобы он был мудрым, справедливым правителем...

Разговор прервал вошедший боевик. Приложив руку к груди и склонив почтительно голову, он что-то сказал Магарамову, тот кивнул в ответ, а когда боевик удалился, заметил Валентину:

- Извините, мне надо идти. Вечером, надеюсь, мы закончим наш спор...

Вечером, разместившись с экипажем в землянке на отдых, Иванкин ждал, что либо Дудаев, либо Магарамов вызовут его, но никто за ним не пришел, и он догадался - обстановка усложнилась, стало не до него.

Второй пилот и бортмеханик уснули сразу после сытного ужина, а Валентину не спалось. Встретившись с Абдуллой, он надеялся наконец-то обрести покой, а вышло... Сегодня он привез сюда гуманитарную помощь, а завтра Абдулла пошлет с контрабандным оружием, и он не сможет отказаться один противозаконный шаг сделан, обратного хода нет. Вот уже и Магарамов без обиняков предлагает перейти в их стан, заверив, что с Абдуллой договорится. Похоже, он не врет. Абдулла, возможно, поставляет сюда и наемников, за что имеет немалый куш... Выходит, и он, Валентин, наемник? А говорят еще, что человек рожден для свободы... Какая к черту свобода?! Где и когда он её видел и чувствовал? Только в детской кроватке, когда мог, ни у кого не спрашиваясь, справить нужду. И то до годика, а после получал уже по попе...

Валентин так растравил душу, что не мог больше лежать, встал и вышел на улицу. Было ещё светло. Солнце, спрятавшись за гору, золотистым бликом отражалось от единственного облачка, зависшего над подземным гарнизоном мятежников, который трудно было заметить не только с высоты птичьего полета, но и с ближнего уступа, если бы не часовые.

- Туда нельзя, - предупредил Валентина появившийся словно из-под земли молоденький низкорослый чеченец с автоматом на груди и с зеленой повязкой на лбу.

- Я машину свою посмотреть. Вертолет, - пояснил Валентин.

- Мы его хорошо спрятали, - с улыбкой кивнул боевик в сторону разлапистого вяза, где, опустив устало лопасти, покоился Ми-8.

Солдату было лет шестнадцать, камуфлированная форма болталась на нем, как на шесте, сильный акцент и услужливость выдавали жителя глухого, отдаленного аула. - Его наши джигиты охраняют.

Валентин отошел от землянки и встал под густую ветвистую шелковицу с ярко-зеленой только что распустившейся листвой. Тихий вечер, воздух, насыщенный медвяными запахами, могучая шелковица, от которой веяло умиротворяющим спокойствием, разогнали его невеселые думы. Все складывалось не так уж плохо, пришел он к заключению. Оставаться у Дудаева никто его не неволит, и он вправе отказаться везти сюда оружие, если Абдулла вздумает ему предложить это. Не такой Нагиев человек, чтобы подставить под удар друга. А война здесь, в Чечне, долго не продлится. Блиндажи и доты дудаевцев, несомненно, мощные, но против современной техники они не устоят, в этом убеждал опыт Афгана. Там действовала многочисленная армия, а здесь лишь разрозненные банды. На этот, к слову, гарнизон, хватило бы десантного батальона. Почему Тихомиров так пассивно и бездарно ведет войну? И Тихомиров ли виноват? А Грачев? Как-то Валентин слушал его выступление по радио. Даже по невнятным намекам можно было понять, что ему кто-то мешает, связывает руки. А кто может мешать министру обороны?! Что-то слишком много в этой войне непонятного...

А места здесь красивые, отметил Валентин. На лоне природы только бы отдыхать или заниматься садоводством, выращивать виноград, а тут...

Как бы в подтверждение его невеселых мыслей из-за кустов боярышника показались двое военнопленных в сопровождении конвоира с автоматом. Пленными были молодые русские парни - белобровые, коротко стриженные со связанными сзади руками. Конвоир провел их к землянке, в которой с Валентином разговаривали Дудаев и Магарамов. А спустя ещё минуту из-за того же куста появилась ещё пара, на этот раз конвоир вел молодую женщину. Правда, у неё руки были не связаны и шла она довольно смело, без малейшего страха на лице; черноволосая, смуглолицая, и если бы не голубые (или серые - в сумерках трудно различить) глаза, Валентин не усомнился бы, что это чеченка. Одета она была не по-чеченски: в светлую блузку, расшитую на груди и рукавах, черную юбочку с разрезами по бокам, высоко обнажавшими её красивые стройные ноги.

Проходя мимо, пленница глянула на Валентина, и ему показалось, что она чуть заметно подмигнула ему.

Бодрится, или в самом деле её положение не столь отчаянное, несмотря на то, что ведут под автоматом?.. Молодая, красивая... Провинилась или ради выкупа?.. Судя по одежде, вытащили её не из окопа и к войне она причастна не больше самого Валентина.

Его почему-то очень заинтересовала эта смуглянка, словно он предчувствовал, что их дороги ещё пересекутся. А боевик, наблюдавший за летчиком, насмешливо поцокал языком:

- Карош девушка. Сичас её трахать будут.

- Коран запрещает мусульманам насильничать, - заметил Иванкин.

- Не-е, - замотал головой боевик. - Нельзя мусульманок, а неверных можно.

- Разве она не мусульманка?

- Не-е, не наша. Вчера мы двух таких уже пробовали.

- И ты пробовал?

- И я. Карош баба! Вот такой жопа, - он широко расставил руки.

Валентина передернуло. Мозгляк, соплей перешибешь, а туда же. Валентин спросил, сдерживая негодование:

- И что же потом, куда дели их?

- Отпустили. Потом ещё трахать будем.

На душе Иванкина стало гадко и тоскливо. Тяжелой походкой он направился в свою такую же затхлую, пропахшую чужим потом землянку.

8.

Начальник контрразведки отряда "Серые волки" Аслан Магарамов вернулся от Дудаева злой и взвинченный. Генерал снова выразил неудовольствие его работой: в отряде орудуют российские разведчики, постоянно информирующие свое командование о передислокации боевиков и о некоторых их планах. Три дня назад под Ханкалой нарвался на засаду отряд, направленный для диверсии на аэродром. Джохар считает, что русских кто-то предупредил. Будто они настолько тупые, что сами не догадываются, откуда может быть нападение на аэродром. Так нет же! Это твои, мол, разведчики работают плохо.

А кто убрал генерала Романова, эту умную и хитрую голову, который доставил немало хлопот и самому Дудаеву, и ему, Магарамову? А дерзкие налеты на Буденновск, Первомайск?! Кто обеспечил туда беспрепятственный проход, кто нашел верных людей среди гаишников, ментов? Это его, Магарамова, рук дело! А чего стоит захват в заложники специалистов-нефтяников, прибывших для ремонта завода? За каждого по миллиону запросили. И россияне выложат как миленькие - политический имидж их президента, собравшегося остаться на второй срок, дороже баксов. А чего стоит информация Беллы Хаджиевой, умеющей входить в контакт с высокопоставленными российскими командирами?!

Вовремя он подсуетился, услышав, что в Ханкале чеченской девушкой убит командир эскадрильи. По всем селам и аулам уже рыскали фээсбэшники, а первыми нашли её люди Магарамова. Смелая, отчаянная оказалась эта патриотка, гордая горянка, любящая свободу и ненавидящая русских. Под видом беженки ей удавалось пробираться в самые насыщенные российскими войсками места и добывать огромной важности сведения. В Гудермесе, Назрани, Аргуне сумела поработать. Теперь вот вернулась из Шали. Интересно, какой у неё улов на этот раз?

Белла вошла в землянку, как в собственную квартиру, небрежно бросила: "Аллах акбар" - и села напротив Аслана, весело поблескивая своими голубыми пленительными глазками. Аслан знал, что девица темпераментная и легкого нрава, многое удается ей благодаря красоте и женскому обаянию, на что падки не только русские мужики, но и верные сыны Аллаха. Он и сам не против был побаловаться с ней. Но от Джохара влетело за вчерашнюю проделку его молодцов, порезвившихся с двумя русскими медсестрами, захваченными накануне в плен. Будто не понимает, что на войне люди становятся другими, и ни Коран, ни приказы командиров не в силах иной раз сдержать их.

- Аллах акбар, - ответил на приветствие Аслан и справился первым делом, не голодна ли Белла и не обидел ли её кто по дороге в лагерь. Получив заверение, что добралась она без приключений и подчиненные Аслана накормили её и напоили чаем, он перешел к делу:

- Какие новости привезла?

Хаджиева согнала с лица кокетливую улыбку, заговорила деловым, серьезным тоном:

- В Шали и его окрестностях располагаются два армейских батальона и отряд внутренних войск. У них шесть танков Т-72, четыре БМП и три БРДМ. Там же отряд ОМОНа, но после того, как жители Шали сдали оружие, один из батальонов собрались убрать.

- Местные мусульмане верят в нашу победу?

Белла в задумчивости куснула губу:

- Не все. Многие якшаются с русскими, говорят, что не пустят сами больше в село боевиков.

- Это они и раньше говорили, - махнул рукой Аслан. - Мы у них спрашивать будем, когда захотим войти, да? Интересно, каким путем русские станут уходить из села?

- Через Ярыш-Марды, по ущелью. Я видела карту у комбата. Лучшего места для засады, чем там, и не придумаешь. Потому я поспешила сюда.

- Спасибо, девочка. Ты принесла хорошую новость. Если ту карту они специально не подсунули.

- Нет, что вы?! - твердо заверила разведчица. - Майор Вороницкий, командир мотострелкового батальона, пятьдесят девятого года рождения... Я видела у него не только карту.

- Хорошо. Когда намечается вывод?

- Судя по разговорам, дней через пять.

- Да, времени у нас немного, но успеть можно. - Аслан озабоченно почесал затылок. Засаду мы предусмотрим. А тебе вот какое новое задание. Он пытливо взглянул на разведчицу. - Вот о чем я подумал, моя красавица. У тебя замечательные голубые глаза. Они, конечно, выразительно смотрятся на фоне черных волос. Но будет лучше, если ты станешь блондинкой: в славянском облике тебе станет легче получать нужную информацию. Поедешь в Грозный. К нам ведь собирается пожаловать сам Ельцин.

- Когда мне ехать?

- Завтра же. Постарайся войти в контакт с кем-нибудь из летчиков аэродрома Северный. О себе дашь знать вот по этому адресу. - Аслан протянул ей клочок, на котором корявым почерком было написано название улицы и номер дома. - Больше одного раза там не появляйся, связник сам тебя найдет.

- Все сделаю так, как вы советуете, мой командир. - Белла снова оживилась.

- Вот и отлично. - Аслан открыл ящик стола и достал оттуда пачку долларов. - Это за труд и на предстоящие расходы. Только не забывай, что ты беженка.

- Не забуду, мой командир. Как говорят русские: "Не первый день замужем".

- В таком случае помни: мужчины любят брать неприступные крепости. А в нашем деле чувства - плохой советчик.

Белла послушно кивнула и убрала деньги. Аслан поднялся из-за стола и проводил её до выхода, где разведчицу уже ждал сопровождающий.

9.

Русанов вторую неделю продолжал расследовать "дело политической важности". Он лично побывал в Чирчике и окончательно убедился, что Кудашов и Мельничков долбанули ракетами по огневой точке. По словам одного из жителей аула, просившего сохранить его имя в тайне, в том полуразрушенном доме давно никто не жил. Под обломками Русанов нашел кучу гильз от крупнокалиберного пулемета.

Где захоронены трупы погибшей семьи, узнать не удалось. Старейшина аула, восьмидесятилетний аксакал, выслушав доводы Русанова о том, что эксгумация необходима для установления истины и наказания виновных, только сердито замотал седой бородой:

- Аллах запрещает беспокоить усопших, - и прочитав то ли молитву, то ли заклинание, злобно заключил: - Уходите с нашей земли. Вы, русские, несете нам только горе и страдания, убиваете наших людей, разрушаете их жилища, оставляете без куска хлеба. Аллах накажет вас!

- Послушайте, отец, - попытался возразить Русанов. - А разве русские заварили эту кашу? Разве они грабят и изгоняют чеченцев из России?

- Мы сами знаем, как нам жить, - оборвал его старик. - Лучше будем сухую корку грызть, но только без вас. Убирайтесь!

Спорить с ним было бесполезно, и Русанов покинул дом аксакала ни с чем.

Вечером он доложил генералу Водовозову о ходе расследования. На этот раз генерал был более сдержан, однако не обошлось и без упреков:

- Тебе, Анатолий Иванович, следовало бы в адвокаты пойти, а ты почему-то подался в сыщики. В душе ты можешь сочувствовать вертолетчикам, но закон есть закон. Им никто не отдавал приказ наносить ракетно-бомбовый удар по мирному аулу. Все! Так что давай помогай там командирам налаживать дисциплину. А то вон жалуются в Самашках: солдаты застрелили и съели двух коров...

Русанов уже знал об этом случае, разбирался. Действительно солдаты убили двух коров - неделю им не доставляли продовольствие. А голодный человек и не на такое способен. Но объяснять сейчас что-либо генералу, как и тому аксакалу из Чирчика, было бесполезно. И Русанов примирительно пообещал:

- Разберемся, Иван Петрович, накажем виновных.

- Тут обойдутся без тебя, - осадил его генерал. - Тебе есть и посложнее задание. Слыхал о вчерашнем ограблении инкассатора?

- Так точно.

- Тогда бери и перенацеливай свою группу на это дело. Шуруйте по горячим следам. Пять миллиардов - не иголка в стоге сена, и не тебе объяснять, что они значат сегодня не только в экономической, но и политической жизни. Действуйте!

До войны в Чечне такое ограбление назвали бы ограблением века. Но теперь и этим не удивишь: не оно первое. Правда, такое крупное до того было лишь однажды.

Деньги из Инкомбанка доставили на аэродром Северный самолетом. Перегрузили в "уазик", казалось бы, без лишних свидетелей и в сопровождение послали БТР. Причем двигался он в отдалении, чтобы не привлекать внимания. А на проспекте Кирова БТР вдруг взлетел на воздух, а по "уазику" полоснула автоматная очередь. Охрану и инкассатора - насмерть. Содержимое "уазика" перегрузили в синие "Жигули" и в сопровождении бежевой "Нивы" скрылись в неизвестном направлении... Вот тебе и "не иголка в стоге сена". Да тут каждый дом - своеобразный стог!..

Как бы там ни было, а искать надо. В тот же вечер Русанов выехал в Грозный и как раз попал на совещание высшего командного состава, проводимое генералом Тихомировым. На доклад командующего объединенными силами не успел, а вот выступление заместителя начальника службы безопасности прослушал от начала до конца. Генерал, коротко охарактеризовав боевую обстановку, остановился на нападении на инкассатора.

- ...Можно, конечно, обвинить в преступной безответственности начальников, отвечающих за перевозку денег, тут, как говорится, ни дать ни взять - факты налицо. Но это только одна сторона дела. Главное, из-за чего мы несем большие потери и часто попадаем впросак, - это неудовлетворительная работа. Впрочем, это слишком мягко сказано, поправился генерал, - плохая работа нашей разведки и контрразведки! Проанализируйте ситуацию нападения на инкассатора. Средь бела дня, почти в центре города взлетает на воздух бронетранспортер, и тут же на машину с деньгами происходит нападение. Случайно это? Телеграфному столбу ясно, что нет. Значит, о том, что самолет везет деньги, бандиты узнали от Москвы. В аэропорту назначения кто-то неотрывно следил за всеми манипуляциями с перегрузкой денег, за продвижением "уазика" и бронетранспортера. Знали бандиты и маршрут, заранее установили в нужном месте радиоуправляемую мину, и вот вам результат. А вспомните покушение на генерала Романова, недавнее нападение на контрольно-пропускные пункты четырнадцать и один. Сосредоточение боевиков происходило не в один час и не в один день, все готовилось заранее. А где же были наши разведчики? У нас что, нет ни одного агента в стане дудаевцев? Так как же мы тогда воюем? Чеченцы, знаем мы из истории, народ не только воинственный, коварный, жестокий, но и алчный. Еще генерал Ермолов пользовался их жадностью до денег, подкупая самых приближенных мюридов Шамиля. А у нас что, денег нету или не обладаем мы воинской смекалкой, хитростью, мастерством? Вижу, полковник Колодкин ерзает на стуле и хочет возразить: мы-де, тоже сделали немало. Знаю, сделали. Но мало. Очень мало! Только сегодня мне стал известен вот какой факт: произошла утечка информации о предстоящей передислокации мотострелкового батальона из района Шали, маршруте его движения. И не по вине какого-то скрытого агента, окопавшегося в штабе, а по разгильдяйству самого командира батальона. Пьянствовал, не брезговал вступать в контакт с девицами легкого поведения. С ним все ясно, и он ответит по закону военного времени как офицер, нарушивший присягу. Сейчас речь не о нем. Надо использовать факт утечки информации в своих целях и переиграть противника. Как? Мозгуйте, на то вы и командиры. А вам, полковник Колодкин, пора развернуть агентурную сеть так, чтобы в каждом отряде боевиков работал наш человек. Подкупайте, ищите сочувствующих, недовольных, вербуйте, засылайте. Чтобы побеждать, надо владеть обстановкой, это старая истина. Хватит нам тыкаться как слепым котятам.

После совещания Русанов подошел к Колодкину, посочувствовал:

- Досталось на орехи?

- Переживем. Как у тебя?

- Не лучше. Не успел одно дело довести до ума, шеф подбросил новую вводную. Какие-то зацепки по нападению на инкассатора есть у вас?

- Кое-что есть. Нам тоже поручено заняться этим. Ниточки тянутся из Москвы к местным воротилам. Будем раскручивать дельце совместными усилиями. Тебе надо пошуровать у авиаторов, там, по-моему, тоже крепкий узелок завязался. Кстати, помнишь девицу из Ханкалы, что разыскивали по делу об убийстве Федулаева?

- Еще бы. Нашли?

- А она и не думала прятаться. Толька перекрасилась в блондинку и осваивает теперь Северный. Встретишь, не спугни, у нас на неё свои виды.

10.

Абдулла встретил Валентина как брата: обнял, трижды поцеловал. Иванкин даже смутился.

- Ты будто с того света меня дожидался.

- Разве я не знаю, что такое война? Помнишь, как в Афгане мы ждали друзей из каждого вылета?

- Так ты ж меня не на боевое задание посылал, - подколол Валентин.

- Э-э, брат! Коммерция ныне - тоже боевое задание, - то ли не уловил подначки Абдулла, то ли сделал вид, что не понял её. - А Чечня - такой вулкан... Можешь поверить, покоя не знал.

К вертолету подъехали автобус с красными крестами по бокам и грузовик. Абдулла взял Валентина под руку и увлек к машинам.

- Раненых в третью палату, ящик ко мне в офис, - отдал он распоряжение четырем молодцам, разгружавшим вертолет.

Ящик был здоровенный, закрыт на замки и опечатан со всех сторон круглой печатью с замысловатыми вензелями. Еще в Чечне при погрузке Валентина заинтересовало, что в нем, но спрашивать даже у грузившего его второго пилота было бесполезно: этот и знает - не скажет, в лучшем случае соврет. Теперь же мелькнула мысль, что там либо деньги, либо наркотики: очень уж радостно заблестели глаза Абдуллы, показалось даже, что встречал он не Валентина и его экипаж, а вот этот здоровенный ящик.

К раненым Абдулла даже не подошел. Их понесли в автобус, который тут же умчался. Ящик погрузили на грузовик. Один молодец уселся в кабину рядом с шофером, второй - в кузов. Валентин заметил у него под курткой автомат.

Абдулла что-то бросил по-азербайджански второму пилоту и бортмеханику, а Валентина пригласил в свой "мерседес". Водителю приказал двигаться строго за грузовиком.

- Устал? - сочувственно спросил Абдулла у Валентина, когда "мерседес" остановился у офиса. И не ожидая ответа, сам заключил: - Вижу, что устал. Три часа тебе на отдых. Хасан отвезет домой и потом заберет обратно. Вечером гуляем, отметим твой первый коммерческо-боевой вылет. Готовься. Женщины будут - пальчики оближешь!

Трудно было определить, где Абдулла талантливее - как коммерсант или как ловелас. Повсюду, где бы их ни сталкивала судьба, Валентина поражало его мастерство покорять женщин. Редкая отвергала домогательства Ногиева. В бытность свою холостяком он, как Жерар Филипп, коллекционировал бюстгальтеры своих любовниц, хвастаясь победами близким товарищам. И однажды это закончилось трагично.

В гарнизон штурман Таримов привез жену - длинноногую с крутыми бедрами и огненно-рыжими волосами. Звали её Златой. Обладательница редкого имени выделялась среди офицерских жен и сверхмодной одеждой, и высокомерием, и свободным поведением. Она курила, гоняла на машине мужа, когда хотела и куда хотела, нередко её видели за рулем и подшофе.

Таримов познакомился с ней на курорте, и слава курортной шлюшки быстро прилипла к Злате. При виде её женщины замолкали, а мужчины заглядывались на стройные загорелые ноги и великолепный бюст.

Абдулла положил на неё глаз сразу же. Он просто балдел при виде Златы и долго потом цокал языком.

Злата поначалу не обращала на него внимания, а когда замечала его откровенные вожделенные взгляды, лишь надменно усмехалась, давая понять, что, мол, не по Сеньке шапка. Но Абдулла был не их тех, кто отступал. Чем он взял Злату, Валентин точно не знал, но через месяц он показал ему её бюстгальтер. И видимо, тайной своей он не очень-то дорожил. Вскоре о ней знало пол-аэродрома, не исключая и Таримова. Штурман выследил неверную жену и прямо на глазах у Абдуллы полоснул ножом по горлу изменницы. Таримова судили, дали пять лет. Абдулла отделался легким испугом - лишний год проходил в капитанах. Визит Златы он объяснял тем, что лечил её от бесплодия, а в поликлинику она, дескать, не желала ходить, опасаясь сплетен. Ему поверили.

После того случая Абдулла дал слово командиру жениться и на какое-то время остепенился. Но, как оказалось, ненадолго. Уже в Афганистане он не оставлял в покое ни одну медсестру, официантку или связистку. Женитьба его не изменила. Он стал, кажется, даже ещё более страстным. И вот теперь завел гарем...

Зал был сделан в стиле султанских дворцов - круглый, с фонтаном и статуями обнаженных богинь посредине, с большими окнами и витражами, с изумительно красочными коврами, в которых утопала нога, с вьющимися цветами по стенам. По восточному обычаю был накрыт и стол, точнее не стол, а раскинута скатерть-самобранка прямо на ковре, с винами, фруктами, разными деликатесами.

Не успел Абдулла провести Валентина в зал, как из двери напротив, будто феи, поплыли танцовщицы в узких набедренных повязках из пурпурного шелка, с такими же алыми полосками на груди и голове. Трудно было не залюбоваться их грациозной поступью, безупречными, будто выточенными из бронзы фигурами.

Абдулла налил в рюмки коньяк.

- За твое боевое крещение в Чечне! - провозгласил он.

За "самобранкой" сидело ещё двое мужчин, не считая охрану у двери и двух молодых парней-официантов, которые стояли у витража, не спуская глаз с хозяина.

Гости, как понял Валентин, тоже коммерсанты, один из Украины, второй из Турции, но знающий русский язык. От разговоров о деле Нагиев уклонялся, переводя их сразу на любовно-эротические темы.

- Разве можно при виде таких красавиц говорить ещё о чем-то? - осадил он украинца. - Ты встречал когда-нибудь таких амазонок?

- И бачить не хочу - ничь питом сныться будуть.

- Если сбавишь цену на горилку, так и быть уступлю одну на ночку.

- Яку захочу?

- Нет, какую я порекомендую.

- Ни, тоди не поладим. Цего добра и дома хвата. Да и дюже лядащи твои мамзели, мабуть ты их раз в день кормишь. А я люблю, шоб полна жменя цыцок и за тавотницу можно было подержаться.

- Я ж забыл, что ты хохол, - рассмеялся Абдулла. - Могу подобрать и погрудастей. Такие в моем хозяйстве тоже водятся.

Они стали подначивать друг друга, а Валентин снова переключил внимание на танцовщиц. Абдулла перехватил его взгляд, спросил с усмешкой:

- А тебе тоже нравятся сисястые?

- Один мой друг на этот вопрос отвечал так: "Плохих женщин не бывает, бывает мало водки". А вот тебя не пойму: сам невысок, а подбираешь таких длинноногих. Поди, пока до маковки доберешься, силы иссякнут?

- Ничего ты в женщинах не понимаешь! - заключил Абдулла. - В этих длинных ногах как раз и кроется настоящий кайф. Я как тот гном: чем выше поднимаюсь, тем больше дух захватывает... Вижу, тебе вон та блондинка понравилась. Хочешь, отдам насовсем! Никому бы не отдал, а тебе... как брату.

- Зачем мне наложница? - отказался Валентин. - Да и содержать её негде.

- Это, я тебе говорил, не проблема! Хочешь, люкс сними в любой гостинице, хочешь, дом тебе купим.

- Спасибо, Абдулла. Даже если бы мне и понравилась одна из твоих наложниц, я бы отказался от такого подарка: ты забываешь заповедь Корана: ни жен, ни наложниц дарить нельзя. Их можно взять только силой. Но ты мой друг, и я искренне желаю тебе добра. Давай лучше выпьем за дружбу. Помнишь наш постулат: "Не трудно умереть за друга, трудно найти такого друга, за которого можно умереть". Вот за такого друга я и поднимаю тост.

Абдулла был польщен. Он обнял Валентина:

- Сам Аллах послал мне тебя в Москве. Ты отличный летчик, настоящий друг. Больше чем друг. Все что здесь мое - и твое, потому я сделал тебе такое предложение. А насчет Корана не беспокойся: Аллах не наказывает за добро.

Они выпили еще. В это время в зал вошел пожилой мужчина и, подойдя к хозяину, шепнул ему что-то на ухо.

- Пригласи, - кивнул Абдулла.

Мужчина привел к столу смуглолицего с тонкой щеточкой усов парня в кожаной куртке, джинсах и в беретке, какие обычно носят здешние шоферы. От парня пахнуло бензином. Он заговорил горячо по-азербайджански.

- Подожди, - остановил его Абдулла. - Говори по-русски, здесь мои друзья, и у меня нет от них тайн.

- Меня предупреждали, - с сильным акцентом начал парень, - мне нельзя там появляться - заберут.

- А что я тебе говорил? - строго спросил Абдулла.

- Что если заберут, выпустят. Но они грозили...

- Понятно, - кивнул Абдулла. - Завтра придешь к кассиру.

- Но я не о прибавке...

- А кто о прибавке? - поднял порыжевшие на солнце брови Абдулла. Придешь за расчетом. Кто не верит мне, трусит, тот мне не нужен! - Он махнул рукой в сторону двери, давая понять, чтобы тот убирался.

Лицо парня запылало огнем, он хотел ещё что-то сказать, но слова застряли у него в горле. А Абдулла поторопил его - махнул ещё дважды. Мужчина, приведший парня, взял того под локоть и повел к двери.

Конфликт на фоне прекрасных фей, при ласкающей слух музыке словно спустил Валентина на грешную землю. "Придешь за расчетом". "Кто не верит мне, трусит, тот мне не нужен"... Что ж, как и многим кавказцам, Абдулле присущи и лицемерие, коварство, жесткость... Он и с тобой поступит так же, если вздумаешь артачиться или перечить.

11.

Выйти на след дудаевского информатора Русанову оказалось намного проще, чем он предполагал. Поиски он начал с экипажа, доставлявшего в Грозный деньги. Взял под подозрение и всех тех, кто был причастен к этому делу и мог по радио или телеграфом сообщить о времени вылета самолета. Проверка телеграмм ничего не дала, утечка информации из банка, по заключению людей Колодкина, тоже маловероятна, под подозрением оставались члены экипажа. После изучения дел каждого и сопоставления фактов, а также возможности входить в связь с дудаевцами Русанов остановился на радисте экипажа прапорщике Карасеве. Этот человек заинтересовал его по многим причинам: год назад он летал на международных линиях - Германия, Франция, Бельгия... А отчислен был из экипажа за контрабанду. В личном деле этого не указали: Карасев упросил начальство написать, что уходит по собственному желанию. Это помогло ему устроиться в воинскую часть. По мнению сослуживцев, человек он жадный, завистливый и уже здесь, в новом коллективе, засветился на скупке-продаже разного рода ценностей. Летая регулярно в Чечню, обзавелся там знакомыми, встречался с ними, обменивался товаром. Вроде бы безделушки, но...

За Карасевым установили наблюдение, и через неделю Русанову доложили о встрече на базаре радиста с блондинкой, якобы журналисткой "Независимой газеты" Кислицыной, пожелавшей взять у того интервью. У девушки действительно был диктофон, и они пробеседовали с полчаса. По описанию оперативника журналистка очень уж походила на Хаджиеву, только цвет волос был иным, но это ли проблема из брюнетки стать блондинкой?

Вечером Русанов напросился к Колодкину. Он рассчитывал ошарашить своим известием начальника контрразведки, но тот равнодушно выслушал и с улыбкой хлопнул Русанова по плечу:

- Молодцы твои помощники, хорошо работают. Надеюсь, они никакой самодеятельности себе не позволяли?

- Разумеется. Им велено было только наблюдать.

- Вот и хорошо! - Полковник достал из стола фотокарточку и положил перед Русановым. - Вот эта девица.

- Хаджиева?! - воскликнул Русанов. - Она же убийца! Ее надо немедленно арестовать!

- Не надо, - твердо возразил Колодкин. - Во-первых, Федулаева убил другой человек, и он уже арестован. Хаджиева действительно испугалась, что её обвинят в несовершенном преступлении, и сбежала в Шали к знакомым. Весть об убийстве российского летчика, командира эскадрильи, быстро дошла до Дудаева, и он приказал разыскать отважную патриотку, которая защитила не только свою честь, но и честь всего чеченского народа. Короче, ей предложили работать на дудаевскую разведку. Отказаться она не могла. Струсила сразу сказать правду, что не убивала, а теперь выпутываться стало ещё сложнее. В общем, её сделали осведомителем. Но теперь она будет работать и на нас.

- Но... я бы не доверил, - искренне признался Русанов.

- Ну почему же? - усмехнулся полковник. - Доверяя - проверяй! Помнишь девиз известного разведчика? Надо использовать все возможности, которых, к сожалению, у нас не так много. Дудаевцы из каждой щели за нами следят, о каждом нашем шаге информируют своих начальников, а мы иногда тут как слепые котята. И справедливо с нас шкуру снимает начальство - такие проколы: Первомайск, Буденновск, теракт на Романова... Дудаевцы на весь мир трубят о своих победах. Вот почитай, что их пресса о нас пишет. - Полковник протянул Русанову газету.

Анатолий развернул её и застыл от неожиданности, увидев внизу снимок, в центре которого чуть ли не рядом с мятежным генералом стоял Валентин Иванкин, его лучший друг и сослуживец. Даже борода и усы не помешали Анатолию узнать его.

Так вот где он! Значит, не шутя говорил, что подастся в горячие точки, где его жизнь будет чего-нибудь стоить... И он, Анатолий Русанов, виноват в том, что в стане противника появился ещё один опытный и смелый боец. Но как же так?! Как он посмел?! Разве не в одном училище они учились, не одни у них были педагоги, инструкторы, командиры? Разве не в России он вырос и не российским хлебом вскормлен? Как же можно забыть все, поддаться обиде и пойти на предательство?.. Нет, запротестовал в Русанове бывший курсант, друг Иванкина, Валя не мог пойти на это! Не мог и точка! Но тогда как попал он к Дудаеву? Почему стоит рядом?..

- Что, знакомого увидел? - поинтересовался Колодкин.

- Кажется, - неуверенно ответил Русанов.

Колодкин взглянул на снимок и ткнул пальцем в Иванкина.

- Этот?

- Похож, но я не уверен...

- Наш, русский. Летчик. Некто Иванкин Валентин Васильевич. Ныне Ахтырцев. Доставил банде Дудаева гуманитарную помощь из Азербайджана.

"Слава тебе Боже, - у Русанова будто гора с плеч свалилась. Гуманитарная помощь - это не ракетно-бомбовые удары по своим".

- Знал его? - Колодкин так посмотрел в глаза Русанову, что лгать было бессмысленно - не взгляд, а рентген.

- Немного, - все-таки слукавил Анатолий. - Учились вместе. Потом пути-дороги разошлись...

- Случайно мои люди на него наткнулись. Числился погибшим в авиакатастрофе при перевозке с одного дальневосточного рудника шестидесяти килограммов золота. Оказалось, жив курилка! Новым хозяевам служит.

- А если его перевербовать, как Хаджиеву? - внезапно предложил Русанов.

- Эк как тебе понравилась лезгинка! - засмеялся Колодкин. - Женщину прижать легче, она существо нежное. А судя по физиономии твоего однокурсника - мужик он с характером, такого не прижмешь, не уломаешь. Да и зачем? Не у Дудаева служит, а у крупного азербайджанского бизнесмена Нагиева, поставляющего медикаменты и в Москву.

- Тем более есть интерес! - Идея связаться с Валентином все более завладевала Русановым.

Полковник снова пытливо и с усмешкой глянул на него.

- И чего ты в сыщики пошел? - сказал не то с укоризной, не то всерьез. - Иди к нам в контрразведчики. Вот и первое тебе задание - завербовать своего знакомца.

- А что, попытка не пытка, - принял шутливый тон полковника Русанов. Правда, как говаривал некогда Василий Иванович, мне бы подучиться малость академий-то я не кончал... А вообще-то, Виктор Алексеевич, я на полном серьезе, не отказался бы повидаться с Иванкиным, и, думаю, не без пользы для общего дела.

Полковник вдруг посуровел:

- Я подумаю над твоим предложением, Анатолий Иванович.

12.

Три дня отдыхал Валентин после полета в Чечню: бродил по весенним улицам Баку, знакомясь с городом, где все было не так, как в российских городах - и названия магазинов, и товары, и одежда горожан, и оформление витрин, а главное, что его угнетало - кругом чужая, непонятная речь. Только Абдулла, будто чувствуя его тоску, разговаривал с ним на русском. Он по-прежнему относился к нему не как начальник к подчиненному, а как к другу. Но инцидент с водителем не выходил у Валентина из головы. Он понимал, что и сам попал в переплет, где рано или поздно если не схлопотать пулю, то сесть за решетку - проще простого. И ничего не поделаешь: на родину возвращаться рано, махнуть в дальнее зарубежье - мошна пуста. Правда, за первый же вылет к Дудаеву Абдулла отвалил ему пять тысяч баксов, обещал за очередные ещё больше, но все это не так уж много в нынешней житейской неразберихе.

На четвертый день Нагиев вызвал Иванкина в свой офис, где подчиненные уже не так вальяжно рассиживали в креслах или расхаживали по коридорам, а либо как прикованные не отрывали глаз от компьютеров, либо как угорелые носились из кабинета в кабинет с бумагами, папками, кейсами, вели горячие споры по телефонам. Все были словно наэлектризованные, то ли привыкшие к такому ритму работы, то ли делающие вид прилежания и послушания.

Валентину эта суетня не понравилась. Он и Москву-то не любил из-за многолюдной, вечно торопящейся куда-то толпы: появилось нестерпимое желание повернуть обратно и уединиться в своем номере. На него снова накатила тоска, безотчетная тоска бессилия, понимания своей беспомощности, неспособности к страстному обладанию жизнью. Он словно потерял интерес ко всему, даже летная работа стала превращаться из любимого дела в повседневную обязанность исполнения воли хозяина. А ведь принуждения он не терпел с детства.

Абдулла вызывает его, конечно же, для нового задания. И наверняка лететь предстоит в Чечню. А ему этого не хотелось. Нет, страха он не испытывал - жизнь тоже потеряла для него цену. Просто не хотелось видеть сожженные, разрушенные селения, жестоких, потерявших за годы войны человеческий облик людей. А больше всего он не желал встретиться там с соотечественниками. Какими глазами он будет смотреть на них? Что они о нем подумают и что будут говорить после? Неужто как о предателе, убивающем за деньги своих братьев?

Абдулла встретил Валентина веселым вопросом:

- Сколько?

На том вечере с демонстрацией своих наложниц он все-таки навязал Иванкину одну из своих дев из обслуги - пышнотелую армянку с роскошными каштановыми волосами и жгучим взглядом иссиня-черных глаз. Но Валентин отвез её домой, а сам поехал в свой "однокомнатный номер". Абдулле, разумеется, сообщили об этом, но он сделал вид, что ничего не знает. Валентин ответил ему тем же:

- Сбился со счета. Ты, если не хочешь потерять летчика, больше таких темпераментных мне не подсовывай.

- Учту ошибку. Найдем тебе другую красавицу. Или ты сам уже нашел? Вчера звонил тебе днем, не застал.

- Разве можно в такую погоду усидеть в комнате?

- И правильно! Отдохнул, теперь можно и за работу. Только тебе, Валентин, могу доверить это задание. Снова Чечня. На этот раз, скрывать не буду, не с гуманитарной помощью, а с более ценным грузом: с оружием. - И, отведя взгляд от Валентина, Абдулла сказал как бы с сожалением: - Коммерция есть коммерция. На гуманитарной помощи долго не протянешь. - Помолчал, видимо, ожидая возражение друга. Но Валентин уже был готов к такой ситуации.

Абдулла спросил:

- Когда считаешь лучше вылетать - рано утром или ближе к вечеру, когда российская авиация подутомится и сядет на свои аэродромы?

- Полетим утром. Вечером - сильная болтанка, а в горах она опаснее перехватчиков.

Нагиев только развел руками:

- В небе ты король, тебе и карты в руки.

Валентин приехал на аэродром ещё затемно: надо было осмотреть вертолет, принять груз, проверить работу всех агрегатов обеспечения накануне профилактические работы выполняли такие специалисты, что после них обнаруживалось и незавершенное, и забытое, или по халатности упущенное. У вертолета уже трудились второй пилот и бортмеханик: с помощью бородатых мужчин (не иначе чеченских боевиков) таскали из крытой машины тяжелые ящики в чрево Ми-8. Тут же рядом стоял топливозаправщик.

Махмуд вместо доклада командиру буркнул что-то вроде приветствия, и подхватил очередной ящик. Валентин сделал вид, что не обратил внимания на нарушение правил, неукоснительно соблюдаемых даже в сельскохозяйственной авиации. Махмуд, возможно, специально провоцировал его на скандал, чтобы затем попроситься в другой экипаж. Давать ему такой повод Валентину не хотелось: если от командира уходят подчиненные, значит, он плохой командир - аксиома.

Сайфутдин, наоборот, встретил командира весело, козырнул ему по-военному и указал на топливозаправщик:

- Разрешите мало-мало напоить нашу кобылку?

- Давай, - кивнул Валентин, подменяя его на разгрузке-погрузке.

Солнце ещё не взошло, и турбулентные потоки не трепали машину, хотя полет нельзя было назвать легким: горы слева и справа заставляли пилота постоянно маневрировать, следить за высотой и скоростью, вести ориентировку. С восходом началась болтанка. Вертолет швыряло вверх-вниз, словно пластмассовую игрушку, и приходилось постоянно ворочать рычагами управления, чтобы не попасть под сильный нисходящий поток, способный бросить машину на скалы. И подняться выше нельзя - могут засечь радары: тут же вылетят истребители и заставят произвести посадку.

Свою территорию преодолели благополучно, а вот когда вошли в зону полетов российских ВВС, на одном из выходов из ущелья увидели два истребителя, пронесшихся с запада на восток. Хорошо, что те не заметили вертолет.

- Где-то близко летают русские, кроют кого-то матом, - доложил Сайфутдин.

- Ты не мат слушай, а суть разговора: бомбят они или кого-то ищут.

- Понял, командир. Кажется, бомбят.

Но судя по тому, что в небе рыскали истребители, российская авиация не только наносит ракетно-бомбовые удары, но и ведет барражирование, подстерегая самолеты и вертолеты без опознавательных знаков, о которых сообщалось в эти дни по радио. А возможно, российская разведка работает и в Азербайджане: она-то и сообщила о Ми-8 с контрабандным оружием.

Как бы то ни было, случайно или преднамеренно, но при подлете к конечному пункту, недалеко от Итум-Кале, их все-таки обнаружила пара Су-27, от которой непросто было спрятаться: "сушки" имеют радиолокационные станции со способностью поиска и сопровождения целей на фоне земли. И пушечка у самолетов дай Бог - тридцатимиллиметровая, плюс десять ракет класса "воздух-воздух", плюс оптико-электронный локатор с нашлемной системой целеуказания. Тут не уйти, не уклониться...

Истребители спокойно сделали круг над вертолетом, помахали крыльями, приглашая следовать за собой, и один вышел вперед, второй оставался позади, в сопровождении.

"Спасибо, милые сородичи, - мысленно поблагодарил Валентин своих коллег, - но этого вы от меня не дождетесь. Загляну в гости в другой раз, в более подходящее время".

Он уменьшил скорость полета до минимальной: хотя Су-27 и обладает способностью летать методом "кобра" (задрав нос двигателями вперед), удержаться ему над Ми-8 не удастся.

Так и вышло: оба истребителя проскочили вперед, и пока они набирали скорость, чтобы развернуться, пока заходили для атаки, Валентин направил вертолет в самую горловину ущелья и снизился чуть ли не до земли. Атаковать в таком положении ракетами бессмысленно: почти стопроцентная вероятность, что они вспашут землю. И прицелиться из пушки в таком положении, когда надо следить за скоростью и препятствиями, чтобы не врезаться в них, не каждому асу под силу.

- Заходят для атаки! - крикнул радист.

- Понял, - ответил Валентин как можно спокойнее: паника на борту хуже пожара.

Но его спокойный тон не подействовал на второго пилота. Махмуд замотал из стороны в сторону головой, а когда выскочивший вперед истребитель дал предупредительную очередь из пушки и снаряды, как молнии, сверкнули у носа вертолета, истошно заблажил:

- Надо садиться, командир. Они стреляют.

"А боец из него никудышный, - подумал Валентин, - в боевой обстановке - профан полный".

- Если сядем, они нас разнесут первым же снарядом, - пояснил ситуацию второму пилоту Иванкин. - А так они нас не возьмут.

Но он ошибался. Судя по тому, как слаженно и энергично действовали пилоты Су-27, затратив на разворот всего минуты три, в их кабинах сидели мастера воздушных атак. Правда, и Валентин был не лыком шит, и хотя в Афганистане с истребителями дело не приходилось иметь, знал, как уходить от них. На этот раз прибавил скорости, метнулся в одну сторону, в другую, чтобы сбить прицел висевшего на хвосте летчика, и приготовился было укрыться за крутым поворотом нависшей впереди скалы, как сверху, справа рванул снаряд, чуть ли не опрокинувший Ми-8 навзничь. "Вертушку" швырнуло вниз, и Валентин с трудом вывел её из пике, выровнял почти у самой земли. В кабине запахло керосином.

- Горим, командир! - крикнул бортрадист.

Валентин и сам видел, как полыхнуло пламя позади в кабине: пробит либо топливный бак, либо топливопровод. Удушливый дым перехватил дыхание, глаза затуманило слезами. Иванкин надавил на кнопки противопожарной системы и скорее почувствовал, чем услышал, как взрываются пиропатроны и зашипел огнегасящий состав. Зажглось табло: "Сработали баллоны автоматической очереди", напомнившее Валентину, что надо подать команду бортмеханику и второму пилоту на применение ручных углекислотных огнетушителей.

Махмуд было заметался, не понимая, что от него требует командир, но после крепкого матюга метнулся с кресла к огнетушителю. Валентин тем временем приткнул вертолет к маленькому пятачку над пропастью и выключил двигатели. Едва он открыл сдвижную входную дверь, как в неё выскочили Махмуд, а за ним - Сайфутдин. Их костюмы дымились.

"Слава Богу, что не пылают", - подумал Валентин и, дернув рычаг сдвижного блистера, выпрыгнул в образовавшееся окно.

Истребители, сделав круг над дымящимся вертолетом, взяли курс на северо-восток.

Второй пилот и бортрадист подошли к Валентину.

- Аллах акбар, - с грустной улыбкой сказал Сайфутдин и показал командиру руки, на которых пузырились ожоги. - Мал-мала поджарил.

У Махмуда ожогов не было.

- Что будем делать, командир? - спросил бортрадист.

- Ждать. Ты успел передать на КП об истребителях?

- Мал-мала неслышно было. Потом сразу бах-тарарах...

- Надо уходить, командир, - перебил Сайфутдина Махмуд. - Истребители сообщат о нас, и сюда придут русские.

- Нельзя бросать оружие. Ты знаешь, сколько оно стоит? Абдулла шкуру с нас сдерет. Но спрятаться на всякий случай надо. Иди вскрой один ящик и возьми по автомату.

Через полчаса они сидели под кустом густого дикого терна и уплетали бутерброды с колбасой, предусмотрительно прихваченные Сайфутдином, запивая их кофе из термоса - неизменного спутника вертолетчиков. Потом лежали в тени, поочередно дежуря и добирая недоспанное. Лишь вечером, когда солнце ушло за гору и подножье окутал сумрак, с северной стороны ущелья показалась группа вооруженных людей. Шли они тихо, настороженно и разобрать, россияне это или дудаевцы, было невозможно.

13.

Сообщение о передислокации российского мотострелкового батальона из района Сум-Шале к административной границе республики поступило Аслану Магарамову 14 апреля. Вывод намечался на 9 утра пятнадцатого по маршруту, о котором накануне сообщала Белла Хаджиева. К этому времени Магарамов уже многое успел: выбрал место засады - у Ярыш-Марты, там не развернуться танкам и бронетранспортерам русских, не укрыться от снарядов и пуль их солдатам - справа почти отвесная скала, слева пропасть. Сверху на крутом склоне, поросшем кустарником, боевики две ночи подряд долбили каменистую породу, готовя укрытия. Днем на позициях не оставалось ни одного человека, и вертолеты, баражировавшие над дорогой, ничего не отмечали.

Когда Магарамов доложил Дудаеву о проведенной работе и о разведданных, полученных от агентов, генерал, взглянув на карту, одобрительно кивнул:

- Хорошая задумка. Если получится, это будет не хуже Буденновска и Первомайска.

- Получится, обязательно получится! Разрешите лично возглавить группу?

Дудаев подумал:

- Здесь ты тоже не менее нужен. Но коль все сам продумал, проработал, придется разрешить. Главное - не упустить ни одного оккупанта. Это батальон из двести первой бригады. Ты знаешь, как много неприятностей она нам доставила. Надо отомстить и за Самашки, и за Шали, и за Гудермес. Сколько тебе нужно людей?

- Думаю, хватит пятидесяти.

- Не мало? Можешь взять сто. Учти, батальон хорошо вооружен.

- Знаю. Но там много ягнят, ещё не побывавших в настоящем бою. Ко всему надо, чтобы ни воздушная разведка, ни боевое охранение ничего не заметили. Кое-что я уже предпринял: наш человек в батальоне убедил командира колонны отказаться от сопровождения авиации, дабы не демаскировать колонну, но высшее командование может и не утвердить это.

- Правильно, надо все предусмотреть. Свяжись с Басаевым. У него ребята надежные, проверенные.

- Хорошо, сделаю, как вы нас учили...

...Аслан пошел вдоль линии засады. До прохода колонны оставалось два часа, но боевики ещё в сумерки, чтобы их не засекла авиаразведка, сосредоточились в ущелье. Они приготовили себе отличные позиции: глубокие норы под кустами, которые ни с неба, ни с горы не рассмотреть. Зато у них обзор превосходный: дорога от самого поворота из-за горы чуть ли не до селения Ярыш-Марты просматривается как на ладони.

Пятьдесят боевиков против батальона. Соотношение сил не предусмотрено никаким боевым уставом, никаким опытом прошлых войн. Но здесь, в Чечне, отряды Дудаева не раз демонстрировали и военную хитрость и высокую выучку: горсткой налетали на позиции российских войск, на гарнизоны, на военные объекты, на колонны, били, жгли, взрывали и тут же исчезали в подготовленных заранее укрытиях в горах или аулах. Правда, не обходилось и без потерь: русские устремлялись по пятам, загоняли в аул или в ущелье и начинали лупить снизу и сверху - из пушек, минометов, "Градом", ракетами, бомбами... Война есть война. А российских сил здесь море - и мотострелки, и авиация, и МВД. Ушки надо держать востро...

До подхода колонны около часа, но все на боевом взводе: сосредоточены, тщательно замаскированы, с направленными стволами гранатометов, крупнокалиберных и обычных пулеметов в сторону дороги, в точки, уже пристрелянные, где должны появиться бэтээры, два танка, и другая боевая техника.

Время тянется мучительно медленно, и в голову Магарамову лезут всякие беспокойные мысли: а вдруг неверные приготовили им какой-нибудь сюрприз, и саму колонну используют как приманку? Не должно бы. Русских потому и легко бить, что они не в меру доверчивы. Вот и сейчас они надеются на мирные переговоры, о которых недавно объявили и долдонят по радио и телевидению целыми часами. Они якобы даже начали отвод войск. Вот и особо не скрывают, что из Сум-Шале выходит батальон...

Позицию Аслан выбрал - лучше не придумать: поднявшееся над горой солнце будет бить русским прямо в глаза, что, несомненно, затруднит обзор, особенно прицеливание, а его боевики смогут вести огонь без всяких помех и опасения, что демаскируют позиции.

Пропищал зуммер портативной радиостанции: наблюдатель, расположившийся в двух километрах от засады, сообщал о подходе колонны.

Магарамов недоверчиво глянул на часы. До подхода колонны было ещё не меньше часа. Она просто не могла так быстро дойти до засады. Да и сама вскоре показавшаяся колонна выглядела странной. Вместо боевых машин за БТРом охранения потянулись автобусы, грузовики, хоть и крытые, но набитые явно не военным имуществом, а домашним скарбом. Колонна приближалась, а Магарамов все был в растерянности: машины явно не боевого батальона, хотя и шли с охранением. Но если их пропустить, будет ли через час вторая колонна, та, которую они ждут? Не получится ли так, что выход её отменен? К тому же справиться с ней будет куда труднее. А тут лишь два БТРа...

Ближайший боевик полуобернулся к Магарамову, замер в ожидании команды на подрыв фугаса. Наконец, когда из-за поворота показалась утыканная антеннами КШМка, он решился: Та колонна, не та... Все равно там русские.

Как только "кашээмка" поравнялась с заложенным в склоне горы фугасом, Магарамов махнул рукой. Тут же долину потряс громовой раскат. И загудело под горой, загремело, заухало, затрещало. Там, где секунду назад была командно-штабная машина, к небу взметались громадные языки пламени с клубами черного, смрадного дыма. И впереди, и позади этого гигантского факела взметались разрывы гранат и мин, горели грузовики, бронетранспортеры; люди в панике метались у обочин, тщетно ища укрытие. В грузовиках и автобусах оказались женщины и дети - беженцы, которые не выдержали почти двухгодичного противостояния и наконец-то решили покинуть свои родные гнезда. Бросили все и отправились куда глаза глядят, чтобы спастись от смерти. А она, оказывается, поджидала их там, где они и не думали...

Всего пятнадцать минут потребовалось боевикам Магарамова, чтобы превратить колонну в груду покореженного металла, в смрадно дымящуюся ленту. Кое-где ещё рвались разбросанные взрывами снаряды, из-за валунов гремели редкие автоматные очереди: это отстреливались уцелевшие бойцы.

Но лупили они больше со страху, кто куда...

Дело было сделано, и Магарамов дал команду отходить.

14.

Полковнику Колодкину через спутниковую связь удалось подслушать радиоразговор генерала Дудаева с видным российским коммерсантом, которого в президентских кругах величали князем Волынским. Новоявленный бизнесмен высокой должности в президентских структурах не занимал, ничем особенно не выделялся - ни экономической образованностью, ни политическим кругозором, а сколько помнил его Колодкин, всегда вертелся в орбите высшего начальства, пользовался его покровительством. Он имел друзей не только в нашем правительстве, но и повсюду в СНГ, и даже за рубежом. Когда Дудаев был провозглашен президентом, Волынский побывал у него на "коронации", присутствовал на параде. Зная это, Ельцин в прошлом году включил Волынского в комиссию по переговорам, надеясь, что тому удастся найти общий язык с мятежным генералом. И хотя Дудаев в переговорах не участвовал, Волынский несколько раз встречался с ним. Однако склонить генерала к примирению не удалось. Более того, Дудаев обратил его в свою веру: и Волынский вместе с другими демократами стал ратовать за отделение Ичкерии от России, выступать в газетах и по радио с продудаевских позиций. Колодкин удивлялся: другому давно бы за это голову открутили, по крайней мере, под банкротство подвели, а с Волынского как с гуся вода - все ему прощалось. Он продолжал оставаться приближенным "двора его величества".

Перехваченный разговор Волынского с Дудаевым был не первым и криминала особого не носил, даже, на первый взгляд, интереса не представлял, но Колодкину, искушенному в политических интригах, показалось странным, что в самый канун президентских выборов в России, когда Ельцин на весь мир заявил, что войне в Чечне наступает конец, Волынский вдруг предложил Дудаеву принять журналистов от демократической прессы и дать им интервью. Кого конкретно, он пока не назвал, обещал ещё связаться и уточнить.

Колодкин знал эту "демократическую" братию, не раз писавшую о чеченских событиях, выступавшую на радио и по телевидению так однобоко, а порой и насквозь лживо, что у солдат и офицеров, находившихся в Чечне, чесались кулаки. На этот раз контрразведчика меньше всего интересовали журналисты. Хотя... а почему бы к Дудаеву, коль он так любит давать интервью, не попытаться подослать кого-то под видом корреспондента? Только нужна хорошая рекомендация такому человеку, чтобы ему не чинили препятствий. Кто может похлопотать за него? Хаджиева? Она ведь и сама под видом журналистки крутится у аэропорта Северный. А кого она порекомендует?.. Стоп, Русанов просился отпустить его в Шали, где, по данным нашей разведки, частенько бывает сам президент Ичкерии. Следователь надеется встретиться со знакомым летчиком и уверяет, что если не уговорит его вернуться к своим, то склонит поработать на Российскую армию.

Идея заманчивая. Судя по снимку в газете, летчик бывает в окружении Дудаева, а только вчера начальник Колодкина интересовался, когда же подберемся к мятежному генералу.

И раньше Колодкин горел желанием отомстить Дудаеву, сам готовил план покушения на него: засылал в аулы диверсантов и террористов, подкупал абреков из окружения генерала или тех, кто мог присутствовать на проводимых им митингах в аулах. Но таких, кто решился бы отдать свою жизнь ради мести или идеи, не нашлось. Тогда с помощью военных инженеров был разработан другой, более простой и безопасный для исполнителей план устранения предводителя боевиков. Дудаева стали караулить летчики: как только он выйдет на спутниковую связь с кем-либо из абонентов, летчик пускает по радиолучу ракету...

И этот план осуществить не удавалось: Дудаев не зря учился в военном училище, а затем в академии, он хорошо знал возможности современного оружия и выходил на связь буквально на считанные минуты: пока летчик поднимался в небо, готовился к атаке, генерал сворачивал связь.

Устранение Дудаева могло, конечно, внести в стан противника панику, дезорганизацию. Но теперь, когда Ельцин объявил о переговорах, о том, что до 16 июня война будет закончена, убийство Дудаева могло сыграть и обратную роль. Колодкин высказал свое мнение начальнику, что следовало бы приостановить план возмездия, на что тот отреагировал резко отрицательно, сказал, чтобы полковник поменьше занимался самодеятельностью, а выполнял распоряжения начальства, и вручил ему для осуществления акции специально сконструированный аппарат - радиотелефон с микроволновым усилителем, который дает возможность вести радиопереговоры из любой точки, даже из-под земли; вместе с тем он подает сигналы на недоступной для других приемников волне, кроме специальных, установленных и на самолетах.

Но как подсунуть этот радиотелефон Дудаеву? Внешне он ничем не отличается от того, которым пользуется генерал, но проникнуть в его подземный бункер или в машину - задачка не из простых...

И вот тут Русанову, может, и поможет Хаджиева. Почему бы ей, собрав данные для дудаевцев, на обратном пути не прихватить лояльного к боевикам корреспондента?

15.

Группа военных в камуфлированной форме с автоматами наизготовку осторожно приближалась к вертолету. Валентин насчитал восемнадцать человек. За первой группой могла идти и вторая. Да и с этими вступать в бой троим удовольствие ниже среднего. А если это российские спецназовцы? С предателем долго разговаривать они не станут...

Второй пилот и бортрадист лежат рядом, оба затаили дыхание. Махмуд облизывает языком пересохшие губы, автомат подрагивает в его руках. Сайфутдин тяжело дышит, ерзает по земле, словно хочет вдавиться в нее, как ящерка. Что ж, умирать никому не хочется...

- Чеченцы! - радостно шепчет второй пилот и хочет подняться, но Валентин сердито прижимает его к земле. - Бородатые и с зелеными полосками на лбу...

То, что бородатые, Иванкин тоже рассмотрел, а вот на зеленые повязки обратил внимание только теперь. Да, это боевики. Можно выходить из укрытия.

Он встал, за ним поднялись Махмуд и Сайфутдин, замахали руками. Дудаевцы опустили автоматы и прибавили шагу.

После коротких переговоров старший группы выделил одного боевика для сопровождения летчиков в ближайший аул, а сам с подчиненными остался охранять содержимое "вертушки" до прибытия грузовиков.

Валентин, шагая по узкой каменистой долине меж крутобоких гор, поросших у подножия густым кустарником, думал о том, как трудно будет дудаевцам перетаскивать оружие. До аула, по рассказу проводника, километров десять.

В аул они добрались к ночи, измученные бездорожьем и неизвестностью. Их разместили в сакле, такой, о которой Валентин знал только из книг Лермонтова да Толстого: глинобитная лачуга с маленькими оконцами, с печкой из камня, с трубой в потолке, с деревянными лавками, на которых спали хозяева - старик со старухой, почти не понимающие по-русски. Проводник устроился у двери. Он явно не доверял подопечным.

Еды ни у стариков, ни у проводника не оказалось, пришлось ложиться спать на пустой желудок.

Валентин уснул быстро и проснулся рано, едва в оконце заголубело. Пахло овчиной и мышами, от затхлости казалось, что жилище необитаемо, если бы не храп деда да стоны старухи.

"Несчастные люди, - с жалостью подумал Валентин, - доживают век, а ничего в своей жизни хорошего, похоже, и не видели. Только вкалывали от зари до зари, обрабатывая каменистую землю, чтобы прокормить себя и как-то выжить. А дети скорее всего ныне в отрядах боевиков, воюют за суверенную Ичкерию, за чью-то власть, за чью-то сытую жизнь. И не подозревают они, что и самим достанется вся та же "свобода" - поливать потом землю и молить Аллаха о благополучии".

Утром проводник повел летчиков в соседний аул, где, по его словам, находился ещё один отряд "Серых волков", и через час они стояли в окружении парней, одетых кто во что, но самоуверенных, нагловатых, вооруженных автоматами Калашникова и ещё какими-то короткоствольными, похожими на израильские УЗИ. Признав в одном из вертолетчиков русского, они залопотали по-своему, тыча в него пальцами и показывая знаками, что его надо хлопнуть.

Командир молодых боевиков, видно, новобранцев, тоже сравнительно молодой мужчина с усиками, как у Дудаева, переговорив с проводником, обратился на плохом русском к экипажу:

- Оружие есть?

- На войне солдат без оружия не солдат, - ответил за всех Иванкин.

- Сдать! - не терпящим возражения тоном приказал тот.

Валентин достал пистолет и положил на стол (автоматы они оставили у вертолета). Махмуд было заартачился.

- Молчать! - рявкнул усатый, стараясь придать голосу басовитость и показать себя единовластным здесь начальником.

Когда Махмуд и Сайфутдин выложили пистолеты, он приказал находившемуся при нем юнцу обыскать летчиков.

Валентин, до того с трудом сдерживавший возмущение выходками еле оперившегося боевика, на этот раз не стерпел, оттолкнул от себя юнца, ринувшегося было выполнять приказание, и прикрикнул на усатого:

- Не сметь! Нас начальник контрразведки Магарамов не обыскивал. Понял ты!.. Мы не пленники, чтобы ты позволял себе такое... И если не хочешь, чтобы Магарамов сбрил твои генеральские усы, свяжись немедленно с начальником контрразведки или с самим Дудаевым и доложи о нас.

Фамилии Магарамова и Дудаева подействовали на ретивца отрезвляюще: он с ненавистью глянул на Валентина и остановил юнца.

Часам к четырнадцати за вертолетчиками прислали "уазик" и повезли куда-то по каменистой пыльной дороге.

16.

Анатолий Русанов с журналистским удостоверением на имя Семиречина Игоря Васильевича, спецкора "Демократического слова", катил на перекладных в Шали, где, если верить Хаджиевой, частенько бывает начальник контрразведки отряда "Серые волки" Аслан Магарамов.

Знакомство Анатолия с Беллой произошло в Грозном, где они вместе провели двое суток. Предупрежденный Колодкиным, он не очень-то распространялся о делах, да и ей не особенно верил. Ибо не зря говорится: "Единожды предавший, кто тебе поверит?" Но, чего греха таить, Белла ему очень нравилась, и он чувствовал, что не безразличен ей.

И в Грозном, и по пути в Шали Анатолий читал "свою" газету, входя в роль спецкора. Белла, а по теперешним документам Тамара Васильевна Кислицына, получившая задание ввести Анатолия в окружение Дудаева, ещё раз, словно ученица урок, повторяла легенду: встретила толкового столичного репортера из "Демократического слова" и, чтобы окончательно привлечь того на сторону Дудаева, взяла с собой в лагерь. Но мысли её то и дело возвращались к расколовшей республику войне, воспоминаниям о довоенных годах. Неожиданно она поймала себя на том, что ненавидит чеченцев - народ грубый и мстительный, с детства приученный к воровству, к насилию. Трудиться не любят, учиться не хотят (Белла окончила в Грозном среднюю школу и уже тогда невзлюбила многих одноклассников за тупость и гипертрофированное самомнение. Те платили ей той же монетой и нередко задирали её, даже поколачивали). Родители Беллы - интеллигенты: отец был врачом, мать учительницей, жили в благоустроенной двухкомнатной квартире. С приходом к власти Дудаева отношение чеченцев к лезгинцам, как и ко всем "малым" народам, стало пренебрежительно-неприязненным. Их, как и русских, старались выселить с "исконно чеченской земли". В 1994 году после окончания десятилетки Белла уехала в Москву к дальним родственникам и поступила в педагогический университет. Правда, проучилась с полгода: в Чечне разразилась война. В январе 95-го знакомые сообщили о гибели её родителей: их убили прямо в собственной квартире, а имущество разграбили. Кто это сделал? Одному Аллаху ведомо.

Белла вернулась в Грозный, потом перебралась к родственникам в Ханкалу. Ехать в Москву было не на что и не с чем. Но и на новом месте преследовали удары судьбы: вначале изнасиловали боевики, затем на её глазах убили русского офицера-летчика, который симпатизировал Белле и делился с ней своим продпайком. Пришлось бежать, вначале в Аргун к знакомым, потом в Шали. Но и там её разыскали боевики из службы контрразведки Магарамова...

Многое из её рассказа было правдой - Колодкин проверял по своим каналам, иначе не рискнул бы доверить такое ответственное задание и послать с ней Русанова. И все-таки он предупредил Анатолия, что нет полной уверенности как поведет себя Хаджиева в случае провала или каких-либо осложнений ситуации.

Анатолий подготовил вопросы для Дудаева (если тот примет его) или Магарамова. В числе прочих был один не менее важный, чем подмена дудаевского радиотелефона, так во всяком случае расценивал Колодкин. Суть состояла в том, чтобы подбросить Дудаеву одну "дезу". Несколько дней назад на склад горюче-смазочных материалов аэродрома Северный, по словам часового, была попытка нападения. Он открыл огонь на поражение, и пуля, срикошетив, пробила одну из емкостей. Возник пожар, сгорело немало горючего, из-за чего самолеты и вертолеты два дня стояли на приколе. Вылетали лишь в исключительных случаях (в чем тоже одна из причин, по которой командир бригады согласился не сопровождать с воздуха передислоцировавшийся батальон из Сум-Шале). При расследовании никаких следов нападения на склад ГСМ обнаружено не было. Часового арестовали, хотели судить. Вмешался Колодкин. По его рекомендации слух о нападении боевиков раздули в газетах: появились корреспонденции о троих диверсантах, убивших часового и совершивших поджог склада ГСМ, нанесший большой урон российской авиации.

То, что дудаевцы клюнут на эту информацию, Колодкин не сомневался. Они начнут искать троих смельчаков, а такие, разумеется, найдутся.

Задача Русанова заключалась не только в том, чтобы укрепить мнение о диверсии, но и довести до общественности, осуждает генерал Дудаев такие способы ведения войны или нет. Ведь диверсанты уничтожают не столько военные объекты противника, сколько свои стратегические объекты нефтеперерабатывающий завод, нефтехранилища, что скажется непременно на благосостоянии всего чеченского народа.

Хаджиева не была, разумеется, посвящена во все тонкости задания. Ей предстояло уговорить Магарамова допустить российского журналиста к Дудаеву и пронести подарок президенту - космический радиотелефон.

Недалеко от Шали корреспондентский "уазик" задержала группа боевиков. Узнав, что это русские журналисты, старший группы приказал обыскать их. И тогда Хаджиева заговорила с ним по-чеченски, упомянув имя Магарамова и показав какой-то лоскуток. Сработало безотказно: боевики не только не стали их обыскивать, но и пообещали немедленно доложить Магарамову, чтобы тот организовал встречу.

Ночевали в небольшом кирпичном доме, где в оконных проемах возвышались мешки с песком, стены были иссечены осколками, а крыша во многих местах светилась. Хозяева дома - пожилая, изможденная женщина и молодица лет двадцати пяти. По-русски они разговаривали довольно сносно, но неохотно, жаловались на холод и безысходность. Сославшись на то, что ночью селение могут бомбить или обстреливать, ушли ночевать в подвал. Приглашали туда же спуститься и Анатолия с Беллой, но они отказались.

Ей постелили на кровати, ему - на так называемом диване, точнее, топчане, обитом материей.

Анатолий лежал и думал о предстоящем. Он понимал, что сразу к Дудаеву его не допустят: контрразведка займется проверкой его досье. Не зря же по всей России рыщут смуглолицые челноки, якобы занимаясь торговлей, а на самом деле выполняя шпионские задания Дудаева и его служб - разведки и контрразведки. Может, только авторитет Беллы сократит срок ожидания. А ей есть с чем появиться у Магарамова: успешно осуществленная операция по разгрому передислоцированной колонны; на аэродроме Северный трое героев совершили грандиозный фейерверк; российские войска ожидают прилета президента Ельцина в Чечню...

Информация, на взгляд Русанова, ценная и неопровержимая, но как относится Магарамов к Белле? Насколько доверяет ей? Мысль о перевербовке её русскими, несомненно, приходит и к нему, а если ко всему за ней было установлено наблюдение и в окружении Колодкина есть человек, работающий на Дудаева (такого тоже нельзя исключать), самозванным журналистам придется очень плохо.

Мучила Русанова и другая головоломка: где и как отыскать Иванкина? Снимок в газете почти месячной давности, за это время много воды утекло...

Белла заворочалась, спросила шепотом:

- Ты не спишь?

- Нет пока.

- О чем ты думаешь?

- О том, не перебраться ли к тебе? Но я боялся тебя разбудить.

- И я думала о тебе. Бока не болят на топчане?

- Солдату и камень в укромном месте кажется периной.

- Ты устал?

- Если не возражаешь, то уже отдохнул.

У Анатолия за его холостяцкую жизнь перебывало не так уж и много женщин. В близкие отношения он вступал лишь с теми, которые ему очень нравились, с кем, казалось поначалу, можно соединить судьбу. Легкомысленных дурочек он не терпел, к слишком красивым, много о себе мнящим, а потому высокомерным, относился с недоверием.

Белла была очень красива. Если бы совместное задание не свело их, он, наверное, постарался бы держаться от неё подальше. Хотя...

Сколько раз он корил себя, убеждал, мол, пора остепениться, завести семью. И ведь встречались на его пути достойные девицы. Но стоило ему узнать их поближе, переспать с ними, желание жениться пропадало: одна не устраивала его характером, другая - привычками, третья - запросами, четвертая была либо слишком холодна, либо слишком несдержанна...

С Беллой все произошло совсем не так, как бывало прежде. Их свело общее дело, и никакого желания крутить с ней шуры-муры не было. Но не зря говорят: человек предполагает, а судьба располагает. Судьба распорядилась им совсем по-иному...

Когда он впервые увидел у Колодкина Беллу, то с сожалением подумал: зачем такая красивая девушка пошла на рискованное, опасное дело? Что ею движет: деньги? А может, жажда мщения? По нежным чертам не похоже, чтобы она была жестокой. Она ему сразу понравилась. Что-то в ней было гипнотизирующе-притягательное: глянула на него своими серо-голубыми глазами и захватила душу. Взгляд этот был недолог, но настолько проницателен, что Русанову показалось: она прочла его мысли и знает о нем больше, чем он сам о себе.

Колодкин представил его:

- Ваш коллега, журналист, Семиречин Игорь Васильевич, прошу любить и жаловать. Времени на то, чтобы поближе узнать друг друга, у вас, к сожалению, очень немного, поэтому стремитесь не растрачивать впустую то, что есть. Лучше, если бы вы с самого начала симпатизировали друг другу, иначе Тамара Васильевна Кислицына, - он кивнул на Беллу, - вряд ли рискнула бы представлять первого попавшегося репортера самому Дудаеву. В общем, надо все хорошенько продумать и отрепетировать. Даю вам на это двое суток.

- Тамара Кислицина, - протянула девушка руку Анатолию, - корреспондент "Независимой газеты".

Она с улыбкой смотрела ему в глаза, не отводя выжидательного взгляда.

- Семиречин, бывший военный корреспондент, а ныне военный обозреватель "Демократического слова", - не задержался с ответом Анатолий.

- Вот и хорошо, - вмешался в разговор Колодкин. - Вижу, у вас дело сладится. Работайте. Встречаемся через два дня. Постарайтесь не упускать никаких мелочей...

Два дня они штудировали газеты, отрабатывали легенду своей встречи в Грозном, повод взять интервью у Дудаева. Жили в полуразрушенном доме, рядом с районным отделом чеченской милиции, что ограждало их от случайных бродяг и от ночных дудаевских охотников.

Поначалу Анатолий и Белла вели себя как и полагается деловым людям, вынужденным жить под одной крышей, но постепенно сблизились. На второй день знакомства Анатолий раздобыл к ужину бутылку коньяка (Колодкин удружил) и банку сайры. Вечер выдался сырой и холодный, Русанов вернулся в свое убежище замерзший, с промокшими ногами. Не лучше выглядела и Белла, одетая в легкую плащевую курточку.

Коньяк оказался очень кстати. Он согрел их и разрушил последние барьеры. Первой сделала шаг Белла. Уже лежа в своей кровати, она вдруг позвала:

- Игорь, я совсем замерзла. Иди ко мне...

Утром, стыдливо пряча глаза, она сказала виновато:

- Прости меня. Ты можешь не поверить, но впервые я оказалась такой смелой. - Помолчала, покусывая губы, добавила: - И впервые испытала настоящую радость от близости... Но не беспокойся, это тебя ни к чему не обязывает, мы остаемся просто товарищами по работе...

Она словно повторила те слова, которые и ему хотелось сказать ей. Он обнял её и стал целовать губы, шею, грудь. Она нежно гладила его волосы и глубоко вздыхала.

- Честно признаться, если бы ты согласился, бросила бы я все и уехала с тобой хоть на край света, где нет ни Магарамова, ни Колодкина...

- На краю света нас тоже не оставят одних, - с грустью сказал он.

- Как это? Там нет войны - грязи, крови, вранья... Мы будем работать и жить для себя, как пожелаем...

- Не получится. Человек хоть и самое разумное на земле существо, но и самое зависимое.

17.

Шали - одно из немногих чеченских селений, меньше всего задетых войной, селение, куда, по утверждению местных жителей, боятся сунуться дудаевцы. Хотя Анатолий знал - это не совсем так. Как и по всей Чечне, большинство жителей здесь - сторонники Дудаева, его единомышленники, бойцы, специально оставленные в тылу российских войск, чтобы вести разведку и быть готовыми нанести удар в спину противнику.

Анатолия и Беллу подбросили к селению российские милиционеры, приехавшие на автобусе менять своих коллег, помогавших местным органам власти поддерживать порядок, изымать незаконно хранившееся оружие.

Начинало темнеть. Улицы были пустынны, омоновцы укатили к блокпосту, а Белла повела Анатолия к центру, где жили знакомые. Предупредила, что хозяин, Рустам Шебзухов, осведомитель Магарамова и ухо с ним надо держать востро - хитрый и коварный человек...

Рустам, маленький, тщедушный мужичок лет пятидесяти, встретил их радушно. И жена у него была тоже маленькая, сухонькая, с крысиным личиком зубастенькая, остроносая, лупоглазая. Рядом бегала девочка лет пяти, такая же страшненькая. Но в доме, довольно просторном, было чисто, уютно. Посуда - фарфоровая, хрустальная - в полированном серванте. Посередине - круглый стол, застеленный цветной скатертью, мягкие стулья. У стены - большой диван. В другой комнате - спальне - две кровати, аккуратно заправленные цветными покрывалами. Все как в цивилизованных городских домах. И одеты были муж и жена чисто, скорее по-европейски, чем по-чеченски: муж - в спортивный костюм с замысловатыми наворотами и кроссовки, жена - в цветастый халат и расшитые чувяки.

Белла перемолвилась с хозяевами, и Рустам провел их в небольшую боковую комнату, где стояли журнальный столик и диван.

- Отдыхайте, - сказал он и вышел. Вернулся минут через двадцать и, распорядившись жене накормить гостя, увел куда-то Беллу.

- Не скучай, - с улыбкой подмигнула она Анатолию, - я постараюсь скоро вернуться.

Но её не было до утра.

Несмотря на усталость, заснуть Анатолий так и не смог. Лежал на диване, ворочался с боку на бок и все думал о ней. Поверит ли Белле дудаевская контрразведка? Не допустили ли они какой промашки в Грозном? Не пронюхал ли Магарамов о её перевербовке - ведь разведка у него на должной высоте?

На рассвете к дому подъехала машина. Тут же в соседней комнате затопали торопливые шаги: похоже, хозяин тоже не спал, поспешил на улицу. Вскоре он вернулся и постучал в дверь комнаты:

- За вами приехали.

У ворот стояли синие "Жигули". Рядом с ними - молодой парень в камуфляже. Если бы не зеленая повязка на голове, Анатолий принял бы его за российского бойца. В кабине, на заднем сиденье, находился ещё один боевик. Взгляды шофера и сопровождающего были явно недружелюбны. Анатолий молча прошел к машине, хотел было сесть на заднее сиденье, но расположившийся там стволом автомата указал на переднее.

Ехали с час. Вначале попадались мелкие аулы, потом машина углубилась в горы, натужно урча на каменистой, вьющейся серпантином дороге.

Похоже, его везли в лагерь боевиков. Но почему не завязали глаза? Где Белла и что с ней? Хотелось спросить, но был уверен - правды не скажут; хуже того, поймут, что обеспокоен, волнуется. А эдак выглядеть перед ними, даже если они решили расправиться с ним, не хотелось... Возможно, возьмут его в заложники и потребуют умопомрачительный выкуп. Так уже не раз бывало с мало-мальски известными в России людьми.

Наконец машина остановилась у подножия горы, облепленной саклями, будто птичьими гнездами. Народу было немного, в основном старики да дети: старики сидели, греясь на солнышке, дети резвились рядом.

На одной из улочек, если можно было так назвать узкий проход между саклями, Анатолий разглядел двух военных - в камуфляже.

- Выходи! - скомандовал сидевший сзади и первым вылез из машины. Он повел Анатолия по той самой улочке, где стояли боевики. Сказав им что-то, сопровождавший оставил Русанова у входа в саклю, а сам скрылся в дверном проеме. Минуты через три он выглянул и кивком головы приказал следовать за ним.

В комнате, куда он ввел Русанова, за столом сидели трое пожилых чеченцев - бородатых и бритоголовых. Один из них был в военной пятнистой форме, двое других - в поношенной штатской.

Небольшая комната, вопреки внешнему виду дома, походила скорее на ханские хоромы, чем на лачугу: на полу и стенах - дорогие ковры, вполне современные стол, стулья, диван, в углу - телевизор (хотя в комнате ни одной электрической лампочки). Видимо, питается от батарей или аккумулятора, отметил Анатолий.

Он поздоровался, и штатский, что постарше, с роскошной темной бородой, в которой поблескивали нити седины, пригласил его к столу.

- Вы хотите встретиться с нашим президентом? - задал первый вопрос бородатый.

- Я корреспондент "Демократического слова", - представился Анатолий, и меня командировали к вам, чтобы написать правду об этой войне.

- Мы знаем, что вы корреспондент, - закивал тот. - Вы давно работаете в "Демократическом слове"?

- Второй год. До этого я работал в "Красной звезде".

- Этой газете тоже нужны военные?

Анатолий вспомнил, что Семиречин был майором и мысленно позавидовал разведке Дудаева - так быстро получить сведения о Семиречине, наверное, и ЦРУ не сумело бы.

- Нет, я майор запаса. Меня уволили за несогласие с политикой войны в Чечне.

- Вы не согласны с Ельциным, Грачевым? В каких статьях можно прочитать об этом?..

И пошло-поехало. Не зря Анатолий перелистывал подшивки газет, изучал творчество Семиречина! Как собеседник ни старался поймать его хоть на какой-то оплошности, не вышло.

Потом, наговорившись о политике, чеченцы перешли на бытовые темы: стали расспрашивать о Москве, о сотрудниках "Демслова", о тех, с кем уже встречался в Чечне. Проговорили часа два, и, как понял Анатолий, им остались довольны - пригласили на завтрак. Накормив и напоив, оставили его в этой же сакле на попечение молодой чеченки с сыном - шустрым пареньком лет десяти.

Уходя, чеченцы пообещали:

- Мы доложим Джахару. Сейчас он далеко, но скоро приедет. Отдыхайте, гуляйте, посмотрите, как мы тут живем. Зачем мы нужны России? Горы, камень... Нефть ни есть, ни пить не будешь...

Они ушли. Анатолий лег на кровать и, несмотря на то, что предыдущей ночью почти не сомкнул глаз, уснуть не смог. Не покидало беспокойство за Беллу: где она, что с ней? К тому же у неё космические радиотелефоны. Два аппарата. Один должен бы оставаться у Анатолия, но он знал, что его вещи прощупают и перетрясут до лоскутка. Могут, конечно, проверить и вещи Беллы (на этот случай они даже отработали легенду: мол, добыла у русских трофеи в подарок Магарамову и Дудаеву), но оставался все же шанс, что ей доверяют и рыться в её вещах не станут.

А вдруг случилось нечто, разрушившее все их легенды, все планы?..

В полдень распахнулась дверь, на пороге появился сын хозяйки:

- Господин хочет кушать? - спросил на сносном русском.

- Кушать потом, - махнул рукой Анатолий. - А вот посмотреть ваше селение - с удовольствием. Хочешь стать моим гидом?

- Я не понимаю. Что такое "гидом"?

- Ну, это значит - проводником. Поводишь меня по селу, расскажешь где что. Тебя как зовут?

- Азат.

- А меня - Игорь. Просто - дядя Игорь. Понял?

Мальчик с улыбкой закивал.

День выдался погожим, солнечным. Темно-синие горы величественно возвышались на фоне чистого голубого неба. Вдоль улицы, спускающейся к их подножию, росли разлапистые кусты белой акации и густолистой шелковицы. От них веяло медвяным ароматом. Жужжали пчелы, носились стаи воробьев и ещё каких-то маленьких, незнакомых Анатолию птиц.

- Где же у вас огороды? - поинтересовался он, обратив внимание на то, что людей в ауле раз, два и обчелся.

- А вон, - махнул мальчик рукой за узенькую речушку, на противоположном берегу которой Анатолий теперь рассмотрел черные квадраты обработанной земли и людей в цветастой одежде. Женщины. Мужчины - на войне...

С Азатом они обошли аул. В нем было не более полусотни хибар однотипной постройки - из камня, с плоскими крышами, с небольшими окнами. У одной из них под шелковицей стоял деревянный стол с табуретками. На нем самовар. Из сакли вышла женщина и что-то сказала мальчику. Тот глянул на Анатолия, перевел:

- Она предлагает чай, лаваш, вино. Мало-мало кушать.

Анатолий кивнул. На десять тысяч рублей она принесла столько еды, что её уговорили половину унести.

Мальчик ел с аппетитом, рассказывая последние аульские новости: русские к ним не приходили, аул дважды обстреливали вертолеты. Боевики тоже бывают редко - они южнее, в горах. Мужчин всех забрал Дудаев. Его любят он настоящий джигит, воюет за чеченский народ.

Они заканчивали обед, когда к столу подошли трое мужчин в кожаных куртках, в форменных фуражках авиаторов. Все смуглолицые, кареглазые. Один - с усами и бородой и... очень знакомыми, удивленно уставившимися на Анатолия глазами.

"Валентин!" - чуть не вскочил с табуретки Русанов.

18.

Третий день загорал Иванкин со своим экипажем в этом забытом и проклятом Богом ауле с громким названием Хазбек (чуть ли не Казбек), ожидая, когда Дудаев или его помощники свяжутся с Абдуллой и договорятся выслать за ними вертолет. Накануне Валентин встречался с Магарамовым, объяснил ситуацию и просил переправить экипаж в Азербайджан. Но Магарамов, судя по всему, не торопился этого делать. Напротив, он без обиняков предложил Валентину остаться у них.

- В ближайшее время у нас будут свои вертолеты, - заверил он, - и платить будем раз в пять больше, чем твой босс.

Иванкин не сдержал возмущения:

- Я не давал вам повода плохо думать обо мне. И вы разве не имеете договорных отношений с Нагиевым? Он нанял меня, и переманивать, перекупать просто непорядочно.

Магарамов усмехнулся:

- Видно, что тебя в советской школе воспитывали. Но жизнью доказано идеи недорого стоят.

- Идеи не покупаются и не продаются, - возразил Валентин. Обстоятельства иногда заставляют человека поступиться принципами, но это не означает, что он отказывается от своих убеждений.

- Хорошо, я доложу Джахару, - пообещал Магарамов. - Только не знаю, когда он сможет принять вас, сейчас он в отъезде...

И вот экипаж три дня назад привезли в этот отдаленный аул, где ни российские войска, ни дудаевские не бывают. А зря, подумал Валентин, оценивая расположение аула. Именно через него ведет дорога в горы, к главным базам боевиков: где идет обучение новобранцев, формирование отрядов, откуда осуществляются набеги на российские блокпосты, опорные пункты. Там главное логово "Серых волков" или шакалов, как называют их российские солдаты...

...Валентин тоже узнал Анатолия. Узнал с первого взгляда. Вначале удивился, потом мысленно усмехнулся, вспомнив пословицу: "Гора с горой не сходится..."

Невольно задал себе вопрос: "Как Русанов попал сюда? Рассиживает в спортивном костюме, прямо как у себя дома!. А кто этот мальчик? Явно чеченец..." Чтобы уберечь Русанова от возможного разоблачения, Иванкин предложил своим спутникам вернуться назад:

- Придем позже, сейчас здесь занято.

- Подождем, командир, - возразил молодой авиатор в потертой кожанке, пропахшей керосином.

- Мы сейчас уходим, - поспешил вмешаться в разговор Анатолий, и чтобы как-то предупредить Валентина, представился:

- Я русский журналист, Семиречин Игорь Васильевич, прибыл в Чечню, чтобы написать об этой войне. Хочу взять интервью у самого президента. Извините, может, вы расскажете что-то интересное?

- Интересное? - усмехнулся бортмеханик. - Если б вы видали, как русские по ущелью нас гоняли, потом пиф-паф - и от нашего вертолета дымящиеся обломки...

Валентин схватил бортмеханика за руку и так стиснул, что тот сразу замолчал.

- У нас мало интересного, - продолжил Иванкин за Махмуда. - Мы из Азербайджана, привезли гуманитарную помощь. Нас по ошибке подбили. Сели на вынужденную. Вот и все, что мы знаем об этой войне и вообще о стране.

"Слава Богу, не предатель", - от радости Анатолий не знал, как продолжить с другом разговор. В бутылке на столе оставалось ещё немного вина, и он разлил его по стаканам:

- Как, земляк, не желаете ли выпить со мной?

Иванкин ответил не сразу:

- Что, Махмуд, пропустим по рюмочке с моим земляком? Не часто встретишь на чужой земле сородича.

Второй пилот неопределенно пожал плечами: ты, мол, командир, тебе и решать.

- Мурзия! - позвал Валентин хозяйку. - Принесите нам бутылочку хорошего вина! Я земляка встретил... И что-нибудь закусить.

Женщина поставила к столу ещё один табурет, и все уселись как старые знакомые. Даже Азат вел себя с чужестранцами по-свойски - раскованно и весело.

- Давно здесь загораете? Смотрю, с хозяйкой уже знакомы, - продолжил разговор Анатолий.

- Третий день, - вздохнул Валентин. - Тоже добиваемся аудиенции у Дудаева, чтобы со своим шефом связаться. Без него тут никто ничего не хочет предпринимать.

- А в Шали чего ж не смотаетесь? Тут не так далеко.

- На чем? Да и... хотя за нами не присматривают, можно нарваться на большую неприятность.

"Давно ли ты стал таким осторожным?" - хотелось спросить Русанову, но сказал он другое:

- Скоро сюда подъедет моя спутница, которая хорошо здесь ориентируется, и, думаю, мы сможем вам помочь.

- Заранее благодарю. - Валентин взял у хозяйки бутылку вина и, откупорив её, налил всем по сто пятьдесят:

- За встречу! Вас сам Бог нам послал.

Анатолий догадался, что он имел в виду.

Вечером в аул приехала Белла. Чмокнула Анатолия в щеку и весело сообщила:

- Все в порядке. Была у Магарамова. Завтра в Шали должен прибыть Дудаев, и Аслан доложит о тебе. Так что подарок будешь вручать сам.

- Думаю, мы поступим иначе. У меня появились кое-какие соображения. Надо помочь одному летчику из Азербайджана связаться со своим шефом. Тебя не обыскивали?

- Что ты. Одно упоминание о Магарамове наводит страх на всю округу... Летчик - твой знакомый?

- Познакомились сегодня за обедом у Мурзии - хозяйки местной забегаловки. Цивилизация и сюда проникла, - сказал с усмешкой Русанов. Они доставляют сюда гуманитарную помощь. Вертолет подбили российские истребители. Экипажу предлагают остаться у Дудаева, но летчики не согласны.

- Надо ли нам ввязываться в эту историю? Могут быть большие неприятности. Магарамов и без того идею о твоей встрече с Дудаевым воспринял настороженно. Долго и подробно расспрашивал о тебе.

- У летчиков есть хорошая пословица: "Риск - благородное дело". Рискнем! Сейчас я познакомлю тебя с этим русским пилотом. Он тебе понравится. А ты пока доставай телефон.

Хаджиева порылась в своей сумке, протянула мало чем отличающуюся от обычных радиотелефонов трубку.

- И все-таки я бы не советовала, - попыталась она снова отговорить Анатолия. - Летчики рискуют потому, что у них нет иного выхода. Но мы не летчики.

- Я тоже рисковать не разучился. И у нас тоже нет иного выхода: идея с подарком не очень-то убедительна, а Магарамов не так глуп, чтобы пропустить эту штуку к генералу без тщательной проверки...

Валентина привел Азат. Анатолий представил девушку другу:

- Тамара Кислицына, журналист.

- Ахтырцев Валентин Васильевич. Ваш земляк, вынужденный эмигрант. Только это не для печати.

Анатолий протянул ему радиотелефон.

- Вот то, что я вам обещал. Можете связываться со своим шефом. Это спутниковая связь. Сперва код, - Анатолий назвал цифру, - дальше номер телефона вашего шефа.

Загорелось голубое оконце. Через несколько секунд в трубке послышался слабый шорох, а вскоре раздался и мужской голос:

- Алло, слушаю.

- Привет, Абдулла, это Валентин. Как слышишь меня?

- Хорошо слышу, дорогой. Как долетел? Почему долго не возвращаешься?

- У нас тут неприятности. Нас малость пощипали. Вертолет надо ремонтировать. Пришли за нами экипаж. Но прежде позвони своему другу. Его подопечные не очень-то склонны нас отпускать.

- Понял, Валентин. Все сделаю. Будь спокоен...

- Вот это техника! - с восхищением сказал Иванкин, возвращая трубку. Откуда это у вас?

- Разве мы не из центральной прессы? Одна беда - как бы "игрушку" не отобрали дудаевцы.

- Если узнают, отберут, - уверенно сказал Валентин. - Большое вам спасибо - выручили. Теперь и с Дудаевым можно не встречаться.

- Вам легче. А нам эта встреча необходима, ради неё и ехали. Хотим узнать, долго ли он намерен ещё воевать. Кстати, а как вы относитесь к этой войне?

- Я не политик, летчик. Коммерческая фирма "Нагиев и Ко". Об интервью мы не договаривались. Еще раз спасибо за содействие. - Иванкин встал и направился к двери.

- Я вас провожу. - Анатолий вышел за ним. Едва оказались на улице, Русанов спросил: - Хочешь вернуться на родину?

- В тюрьму?

- Не в тюрьму! Жить по-человечески, среди своих.

- Не трави душу, она и так почернела. Возвращаться, чтобы жить под чужим именем и ждать, когда за тобой придут?..

- Теперь не сталинские времена. Я тебя выручил в Хабаровске, выручу и здесь. Запомни: ты с декабря позапрошлого года работаешь на меня. И в Чечню приехал по моему заданию. Поэтому надо принять предложение Магарамова. Связь мы с тобой будем держать, и, надеюсь, скоро ты вернешься в Россию.

- Ну ты даешь! - Валентин покрутил головой. - Из летчика решил переквалифицировать меня в шпионы?

- Надо, Валентин. Жалко ребят, которые гибнут здесь. А с нашими русскими, жившими здесь, знаешь, что они делали?

- Знаю, видел.

- И пока Дудаев жив, войне этой конца не будет.

- Думаешь, если его убрать, и всей этой каше конец? Ошибаешься. У них вон сколько убитых. А чеченцы - кровники, прощать они не умеют.

- Ерунда! При советской власти их заставили забыть о мести. И теперь это сделать можно...

Они проговорили, пока не начало темнеть. Ночью по приказу Дудаева никто, кроме боевиков, не имел права выходить на улицу. Да и без его приказа люди на ночь крепко запирали двери.

19.

Все-таки есть Бог на свете! Или есть счастливая звезда, под которой родился он, Валентин Иванкин. Сколько раз судьба преподносила ему сюрпризы, словно испытывая на прочность, ставя его на грань между жизнью и смертью, но Всевышний отводил беду, звезда указывала верный путь в жизни.

Встреча с Анатолием потрясла его, разбудила в душе такую тоску по родным местам, по друзьям, просто по русским людям, что он, сдерживавший слезы на войне в Афганистане при гибели товарищей, считая это слабостью, недостойной мужчины, теперь едва не рыдал. Прав мудрец, сказавший когда-то: "Солнце одинаково светит на земле для всех, но на Родине оно ярче и теплее".

...Едва забрезжил рассвет, когда в комнату, где спали вертолетчики, заскочили боевики. Здоровенный детина с нечесаной бородой схватил Иванкина за ворот рубахи и сдернул с кровати.

- Быстро одевайся!.. Где телефон? Кому звонил? Зачем?

Валентин, натягивая кожанку, соображал: его телефонный разговор, по утверждению Анатолия, перехватить не могли. Значит, в ауле есть осведомитель, возможно, тот же мальчишка. Значит, план Русанова начинает осуществляться, и Валентин, как они и договорились, тут же признался бородатому:

- Телефон у журналистов.

Когда летчиков вывели на улицу, там уже стояли Анатолий и его спутница. Боевики посадили всех в микроавтобус и под конвоем повезли в сторону Шали.

20.

Первым на допрос к Магарамову повели Русанова. На столе перед контрразведчиком лежали его вещи: спортивный костюм, кроссовки, бритвенный прибор, две авторучки и два радиотелефона.

- Что это такое? - рявкнул Магарамов, указывая на трубки.

- Космические радиотелефоны, - спокойно ответил Анатолий.

- Да ты же шпион! - голос Магарамова дрожал от возмущения.

- Почему шпион? - невинно усмехнулся Анатолий. - Я - журналист. И интервью у меня намечено не с кем-нибудь, а с президентом Ичкерии. Надо, чтобы оно в тот же день появилось в печати.

- А зачем два аппарата?

- Один я привез в подарок вашему президенту. Это последняя новинка японской фирмы "Омрон". По нему можно связываться через спутник с любой точкой из любого места.

- Зачем вы говорили с Нагиевым? - снова перешел на "вы" Магарамов и умерил тон: видимо, аргументы Русанова были весомы.

- Да просто чтобы помочь летунам, - пожал плечами Русанов. - У них же авария.

- Аппараты я у вас конфискую.

- Вы нарушаете международную конвенцию. Еще президент Черчилль предупреждал, что с журналистами лучше не связываться. А он был далеко не глупый человек, - перешел Анатолий на веселый тон.

- Я должен проверить, что за подарок вы приготовили президенту...

Потом были допрошены Белла, Валентин, Махмуд и Сайфутдин.

Магарамов, кажется, успокоился, приказал конвоиру отвести четверых мужчин в соседний дом под присмотр хозяина и ещё двух боевиков, пообещав Русанову передать его просьбу Дудаеву. Беллу он задержал у себя.

На другое утро, как и предполагал Анатолий, его посадили в машину, на глаза надели повязку и повезли. Через час он уже сидел перед президентом Ичкерии, пытливо разглядывающим своими проницательными черными глазами русского журналиста.

После приветствия и объяснения цели визита Русанов ждал ответного слова генерала. По блеску глаз и едва заметной улыбке в уголках тонких, присущих жестоким и коварным людям губ, было заметно, что тот доволен: популярность его растет - даже в стане врага немало людей, сочувствующих ему и его борьбе.

- Я знаю вашу газету, - заговорил наконец Дудаев. - Рад, что она оправдывает свое название демократической и не печатает статьи под диктовку ваших лживых высокопоставленных начальников. Большое спасибо и за редакционный презент. Я ещё не успел обзавестись таким аппаратом. При первой возможности постараюсь им воспользоваться. Теперь слушаю вас.

- Господин президент, войну, которая ведется второй год, никто не одобряет, я имею в виду народ. Устали и российские войска, и ваши. Наконец-то наш президент выразил желание вести переговоры лично с вами. Как вы восприняли это заявление?

- Я не верю Ельцину, - категорично и твердо ответил Дудаев. - Он опять пришлет на переговоры клерков, которые не правомочны подписывать договоры между суверенными странами. Чечню он не считает государством, а чеченский народ не желает больше быть колонией России.

- Но наш народ требует прекращения войны, и Ельцин заявил, что к 16 июня, дню президентских выборов в России, военные действия будут завершены. Этому можно верить, потому что и от этого будут зависеть результаты голосования.

Дудаев усмехнулся, большим пальцем чиркнул по тонкому усу, будто он мешал ему.

- Поживем, увидим. До шестнадцатого июня осталось совсем немного. Он не успеет вывести войска. А мы прежде всего требуем вывода войск, предоставления Ичкерии полной свободы. Россия грозится нас изолировать. Значит, надо установить прочные границы. А как? По каким рубежам? Ставропольские казаки хотят отобрать наши лучшие земли. Мы, разумеется, их не отдадим. Значит, снова война?

- Но надо вначале закончить боевые действия, а потом разбираться со спорными вопросами.

- Пожалуйста, мы согласны. Только пусть вначале Россия выведет свои войска. Без этого никакого решения спорных вопросов не может быть. И коль Ельцин заявил о прекращении войны к президентским выборам, пусть выполняет свое решение...

Логика Дудаева была железной: действительно, теперь нашему президенту хочешь не хочешь, а надо держать слово, и Дудаев будет диктовать свою волю. Человек он, несмотря на невзрачную внешность, с непреклонной волей, умеет здраво оценивать сложные ситуации...

- Господин президент, недавно ваши боевики взорвали склад ГСМ на аэродроме. Сгорело несколько складских помещений и близлежащих домов. Ведь это ваш, чеченский аэродром, ваши чеченские склады. Их вам же потом придется возводить заново. Как вы относитесь к подобным актам?

- Хорошо отношусь, - улыбнулся Дудаев. - Патриоты делают свое дело, уничтожают то, что захватили русские. Потом мы все восстановим...

Они проговорили с час. Затем Анатолия отвезли в Шали, где его встречали Валентин и Белла.

- Все в порядке. Интервью взял. Думаю, интересное. Подарок вручил. Генерал остался доволен. А что у вас?

- Тоже нормально. Магарамов вернул ваш телефон, - ответил Валентин. То ли она его уговорила, - кивнул он на девушку, - то ли... Но предупредил, что в следующий раз отберет, если и ему не привезете такой.

- Привезем, обязательно привезем, - пообещал Анатолий, думая о том, сработает ли их "подарок" и когда.

21.

Русанову снилось, что он летит на вертолете в узком горном ущелье, лавируя из стороны в сторону, чтобы не столкнуться с каменными глыбами. Валентин рядом, он тянет ручку "шаг-газа", чтобы увеличить скорость полета, а вертолет еле ползет, двигатели чихают от натуги и вот-вот заглохнут. А где-то вверху, за облаками рыщут истребители. Надо во что бы то ни стало уйти от них. Внизу - Чечня, он видит сквозь лобовое стекло боевиков, грозящих кулаками и стреляющих вверх. Если саданут из крупнокалиберного пулемета, экипажу хана.

Внезапно облака впереди исчезают, а вместо них отвесно поднимается вершина громадной горы. Вертолет кренится влево, чтобы обойти её, но рядом откуда-то появляется истребитель с турецкими опознавательными знаками. В его кабине - Магарамов. Он улыбается, показывает Анатолию большим пальцем вниз: дескать, с какой атаки вас сбить?

Валентин бросает вертолет вправо, но поздно. Глухо хлопают очереди, прошивая обшивку.

"Попал, сволочь!" - кричит Анатолий Иванкину и в страхе просыпается.

В комнате тихо, если не считать храпа Валентина да посапывания его второго пилота и бортрадиста.

"Надо же, какая хреновина приснилась", - думает Анатолий. Полеты на "вертушках" снятся довольно часто, но чтобы его атаковали истребители да ещё с Магарамовым в кабине - такого не привидится и с похмелья.

Русанов не верил в приметы. Но в вещие сны верил. С детства. Лет в четырнадцать ему приснился странный сон: будто бредет он ночью по улице. Светит большая яркая луна, и роса на траве отливает серебром. Красиво и интересно наблюдать: когда ударишь по траве, огненные отблески рассыпаются вокруг.

Вдруг из-за дома выскакивают бандиты. Он припускается от них. Но ноги слушаются плохо, подкашиваются, и его настигают. Один из преследователей вонзает ему в спину нож. От боли он проснулся. Утром рассказал бабушке обо всем, что видел.

- Плохой сон, - заключила она. - Луна - это к покойнику.

А часа через два им принесли телеграмму: отец погиб в автокатастрофе.

И позже Анатолию снились вещие сны. К чему приснился этот? Может, навеян рассказом Валентина?

Из тяжелого раздумья Русанова вывел стук в дверь. Он встал, открыл. На пороге стояла Белла с автоматом через плечо.

- Быстро собирайся, срочно уезжаем!

- Что случилось?

- Ты передал о встрече с Дудаевым?

- Еще вчера.

- И о радиотелефоне?

- Разумеется.

- Дудаева больше нет. Он выехал ночью к кому-то из своих командиров. По пути собирался связаться с помощью нового радиотелефона с президентом Азербайджана. Российский самолет подкарауливал его и выпустил ракету... Магарамов отдал приказ арестовать тебя.

"Сработало!" - обрадовался Анатолий.

- Сейчас. - Он быстро стал одеваться.

- Ты куда? - услышав шорох, поднялся Валентин.

- Мне надо срочно сматываться.

- Я с тобой!

- Тебе лучше остаться.

- Нет! - И Иванкин повторил свою любимую присказку: - Не трудно умереть за друга... Ты не раз меня выручал, теперь мой черед.

- Но ты ничем помочь не сможешь...

Валентин уже одевался. Они собрались за считанные секунды и так тихо, что ни второй пилот, ни бортмеханик не проснулись.

На улице урчали синие "Жигули" с тем же водителем, который привез Анатолия и Беллу несколько дней назад в Шали. Заря только занималась, обагрив небосвод на востоке и каемку дальних гор. День обещал быть погожим, жарким.

Белла села рядом с водителем, Анатолий и Валентин - на заднее сиденье, где лежали два автомата.

- Как тебе удалось опередить Магарамова? - спросил Анатолий Беллу.

- Там сейчас переполох: боятся, что российские войска начнут атаки на все базы боевиков. Так что твой арест - не самое главное.

Анатолий не стал расспрашивать, где она была этой ночью, откуда узнала о гибели Дудаева и о приказе Магарамова на его арест. Догадка неприятно царапнула по сердцу. А он, Анатолий, возможно, тоже один из объектов, представляющих для неё особый интерес. Так что не она виновата, что окрутила его, а он, что не устоял. Да и как знать, кто больше выиграл от этого? Во всяком случае, больше всех проиграл Магарамов...

Теперь надо во что бы то ни стало выбраться к своим. Торжествовать победу рано: у Дудаева на всех дорогах выставлены посты, и как их обойти-объехать, он и представления не имеет.

- Есть шансы проскочить тихо? - спросил Анатолий у Беллы.

- Небольшие. Будем надеяться на мандат Магарамова, но... - она помолчала. - Держите автоматы наготове.

На окраине селения у шлагбаума маячили двое боевиков. Сбоку из бункера на "жигуленка" глядело дуло крупнокалиберного пулемета.

Водитель притормозил, и к машине с обеих сторон подошли дудаевцы. Водитель и Белла, не выходя из салона, опустили стекла и протянули документы. Часовые о чем-то спросили. Из ответа Анатолий уловил только фамилию Магарамова, но догадался, что речь идет о выполнении приказа начальника контрразведки.

Боевик, проверявший документы Беллы, потыкал в мандат пальцем и указал на бункер метрах в тридцати отсюда, Белла горячо возразила, и боевик, перебросившись несколькими фразами с напарником, неохотно вернул девушке документ.

Их отпустили. Шофер нажал на акселератор, "Жигули" рванули с места.

Белла облегченно вздохнула:

- На этот раз пронесло...

А сколько ещё впереди таких блокпостов? Такими ли доверчивыми окажутся другие боевики?

Они отъехали от Шали километров десять, свернули на малоезженую грунтовку, ведущую через горный перевал к селению Казбек-Юрт, где стоял российский блокпост. Узкая дорога петляла у подножия отвесной горы с одной стороны и глубокого ущелья с другой, то отступающего вдаль, то вплотную приближающегося к зыбкому каменистому серпантину.

На одном из поворотов Валентин заметил мчащийся за ними "уазик".

- Поднажми, Керим, - словно прочитала его мысли Белла, обращаясь к шоферу.

Он понятливо кивнул, но машина лишь завыла натужнее, почти не увеличивая скорость на подъеме.

"Уазик" исчез за поворотом, и минут пять его не было видно. Когда он снова появился в поле зрения, не трудно было понять, что расстояние до него сократилось: военная техника помощнее.

Что в "уазике" дудаевцы и это не игра в догонялки, долго ломать голову не пришлось: на одном из поворотов, где машины разделяло менее километра, боевики открыли огонь из автоматов. К счастью, очередь ударила впереди машины, выбив из камня град осколков, лишь задевших фару.

- Требуют, чтобы остановились, - высказал предположение Анатолий.

- До российского блокпоста ещё далеко? - спросил Валентин водителя.

- К сожалению, - вздохнул тот. - Придется принять бой.

Анатолий достал радиотелефон и передал в эфир: "Нас преследуют, обстреливают. Просим поддержки. Дорога - Шали-Казбек-Юрт". Тут же получил ответ: "Держитесь. Высылаем вертолет".

Русанов опустил стекло кабины и приготовил автомат к стрельбе.

- Высадите меня здесь, я вас прикрою, - предложил Иванкин.

- Нет, - возразил Анатолий. - Будем держаться вместе.

Очередной серпантин снова сблизил машины, и едва "уазик" показался на повороте, Анатолий дал по нему очередь. Стрелок он оказался неважный. В ответ стегнула очередь боевиков, по кабине и колесам. Водитель, охнув, убрал с баранки левую руку. Чуть выше локтя на рубашке выступила кровь. Машина завиляла, словно кто-то схватил её сзади за бампер и стал мотать из стороны в сторону. Пробито заднее колесо.

- Тормози! - скомандовал Валентин.

Машина остановилась. "Уазик" как раз исчез за поворотом.

- Гранаты есть? - обратился Валентин к Белле.

- Две штуки. В кармане чехла. Там и запалы.

Иванкин достал "лимонки", рассовал их по карманам, автомат надел на шею.

- Уходите, я их задержу.

- Нет, вчетвером мы лучше с ними справимся, - возразил Русанов, доставая из "бардачка" машины медицинский пакет и перевязывая шоферу руку.

- А раньше ты был покладистее, - усмехнулся Валентин. - Власть портит людей.

Анатолий промолчал, вступать в полемику было не время и не место.

- Вперед пойдут Керим и Тамара, - наконец распорядился он.

- Ну мною-то ты не командуй, - встала в позу Белла. - Я не твоя подчиненная. Кериму действительно надо уходить, он ранен. А мы ещё повоюем.

- Я тоже останусь, буду отстреливаться из пистолета. Правая у меня цела, - сказал Керим.

- Нет, ты пойдешь вперед. Ты знаешь дорогу и быстрее любого из нас доберешься до блокпоста. Нам пришлют поддержку, - стоял на своем Анатолий.

Валентин без рассуждения достал гранату, вставил чеку и, найдя в "бардачке" кусок веревки, закрепил "эфку" под капотом мотора.

- А теперь за камни, в укрытие... Керим - вперед! Ждем подмоги.

Водитель не стал перечить, затрусил вверх по серпантину.

Ждать боевиков пришлось недолго. "Уазик" вынырнул из-за поворота и сбавил скорость: "волки" увидели синие "Жигули". Проехав немного, машина остановилась, из неё вылезли четверо дудаевцев, держа автоматы на изготовку. Медленно двинулись вперед, готовые при первой же опасности скатиться в обрыв, где можно укрыться и откуда удобно стрелять.

Анатолий, Валентин и Белла лежали за камнями недалеко друг от друга, наблюдая за боевиками. Вот они подошли к машине, заглянули в салон. Никого. Но открывать дверцы не стали. Посмотрели вверх, подошли к краю обрыва. Там тоже никого. Один бородач вскинул АКМ и дал на всякий случай короткую очередь. Потом все они принялись осматривать дорогу.

К счастью укрывшихся, "Жигули" перегородили дорогу: слева - овраг, справа - каменные глыбы.

Боевик, стрелявший в овраг, видимо, старший, вернулся к "жигуленку" и обошел его вокруг. Спущенное колесо подтверждало, что машина покинута в спешке, а кровь в кабине - что водитель ранен. И все-таки дверцу дудаевец не рискнул открывать руками: срезал длинную палку, зацепил сучком за ручку, сам спрятался за бордюрный камень и только тогда потянул. Дверца открылась. Боевик вылез из оврага, внимательно осмотрел кабину, заглянул под сиденье. Убедившись, что в машине взрывного устройства нет, сел за руль.

Анатолий с замирающим сердцем наблюдал за боевиками: а вдруг они не полезут под капот, столкнут "Жигули" в пропасть и начнут искать беглецов?..

Мотор не заводился. То ли жадность, то ли уверенность, что беглецы ничего не успели сделать за такое короткое время, толкнула-таки чеченца заглянуть под капот. В тот же миг громыхнул взрыв, и машину охватило пламя.

Анатолий, Валентин и Белла, державшие боевиков под прицелом, открыли огонь. Лишь одному, сидевшему в "уазике", удалось скатиться в овраг, откуда он открыл беспорядочную стрельбу.

- Надо уходить, - сказал Валентин. - Только Богу известно, кто раньше поспеет - вертолет за нами или подмога к дудаевцу.

Анатолий внимательно осмотрел склон горы. Примерно в полукилометре виднелось нечто наподобие ложбинки, по которой можно подняться вверх, прячась за выступами. Надо только преодолеть это расстояние короткими перебежками. От валуна к валуну, метр за метром. Он поделился планом с Валентином.

- Правильно решил, - одобрил тот. - Давайте по одному, я прикрою.

- Почему ты? Прикрывать буду я.

- Не спорь, - тоном, не терпящим возражения, сказал Иванкин. - Тоже мне вояка, кто в "уазик" промазал?

Анатолию и крыть было нечем.

- Хорошо, - согласился он. - Но и ты тут не задерживайся.

Первой вперед устремилась Белла. Боевик то ли не видел её, то ли боялся нападения с другой стороны, даже не выстрелил.

По Анатолию он дал очередь, но мимо: автомат Валентина, застучавший почти одновременно, заставил дудаевца снова залечь.

В это время случилось то, чего опасался Анатолий: к "уазику" подкатил микроавтобус, из которого высыпало человек десять.

Иванкин дал длинную очередь. Несколько боевиков упали, остальные залегли, открыв ответную стрельбу.

- Давай к нам, мы прикрываем! - крикнул Анатолий.

- Уходите! - отмахнулся Валентин. - Уходите, пока есть шанс.

Он говорил дело. Когда дудаевцы опомнятся и оценят ситуацию, начнут их окружать, тогда уже никому не уйти.

Позади трещали автоматные очереди, и распознать, держится ли ещё Валентин, Русанов, как ни старался, не мог. Но, судя по тому, что они с Беллой благополучно достигли ложбинки, держится.

Подъем был не крут, громадные каменные выступы давали возможность прятаться за ними и подниматься выше.

Вдруг стрельба прекратилась.

Анатолий выглянул из-за валуна и увидел бегущих по склону боевиков. Шестеро. Значит... Эх, Валя, Валя! Дорогой друг... Будто для себя придумал или вычитал ты где-то свой бессмертный постулат: "Не трудно умереть за друга, трудно найти такого друга, за которого не трудно умереть".

Шестеро против двоих. Не такой уж большой перевес боевиков. Жаль только патронов маловато. Анатолий поудобнее улегся за камень, взял на мушку бегущего впереди. Рядом изготовилась для стрельбы Белла.

- Стреляй одиночными и целься получше, - крикнул ей Русанов.

- Постараюсь, - ответила Белла.

Они выстрелили почти одновременно. Боевик, которого выбрал Анатолий, словно споткнувшись, упал и покатился вниз. Второго подстрелила Белла.

Прыть дудаевцев заметно убавилась: они залегли, но не давали им высунуться из-за камней.

С момента передачи в эфир сигнала о помощи прошло с полчаса, а ни вертолета, ни бэтээра с блокпоста не появлялось.

- Давай ползком вверх вон за тот камень! - указал Русанов кивком на громадный валун, нависший над ними.

На этот раз Белла без пререканий выполнила приказ.

- Теперь давай ты!.. Прикрываю.

Ее слова наполовину заглушил стрекот вертолета.

Он вынырнул из-за горной гряды и пошел над долиной, строго держась дороги. Анатолий и Белла стали махать ему руками. Но летчики то ли их не заметили, то ли решили проверить подходы. Увидали обгорелые "Жигули", "уазик" и автобус, зависли над ними.

Боевики, укрывшись в овраге, в кустарнике, не подавали признаков жизни.

Вертолет повисел немного над микроавтобусом, двинулся вдоль оврага. Застучал крупнокалиберный пулемет: все-таки летчики заметили кого-то.

И вот Ми-8 уже у ложбинки, поднимается к машущим руками Анатолию и Белле. Вниз полетела веревочная лестница. Анатолий поймал её и поторопил девушку:

- Вперед и держись крепче!

Белла сделала один шаг, другой, третий. И вдруг неестественно дернулась, схватилась рукой у самого сердца.

Рука сразу же обагрилась кровью...

Анатолий взметнулся по лестнице, подхватил девушку, не давая ей сорваться. Выстрела он не слышал - все заглушил шум вращающихся винтов. Кто-то из боевиков, видимо снайпер, не упустил момента...

Из вертолета открыли ответный огонь, летчики торопливо втянули лестницу вместе с Анатолием и Беллой. Русанову протянули перевязочный пакет. Но он уже был не нужен...

- Кто она? - поинтересовался втащивший их бортмеханик.

Анатолия душили спазмы, но он тихо ответил:

- Она была смелой женщиной.

Часть третья

СОВЕТНИК ГУБЕРНАТОРА

1

Неожиданный вызов к прокурору насторожил Русанова: с полковником Полуектовым, занявшим должность Щербакова, вот уже второй год отношения наладить никак не удавалось. Сергей Петрович Полуектов, человек с большим самомнением, жесткий и властолюбивый, любил читать нравоучения подчиненным при всяком малейшем поводе и без повода, что выводила Анатолия из себя. И однажды он не выдержал, сказал, стараясь длинную проповедь начальника, обратить в шутку:

- Сергей Петрович, вас не утомляет чтение прописных истин? Я же не мальчик, без ваших постулатов помню свои обязанности.

Он не ожидал, что шутливый тон только подольет масла в огонь: черные глаза полковника сверкнули молниями, готовыми испепелить строптивого подчиненного.

- Ах, вон оно что! - после небольшой паузы обрел дар речи Полуектов. Ты, оказывается, давно перерос своего начальника, а он старается тебя учить уму-разуму. Ну конечно, ты же у нас орденоносец, орденом "Мужества" награжден за подвиги в Чечне. Но запомни, пока я твой начальник, хочешь ты или не хочешь будешь слушать мои прописные истины и, нравится тебе или не нравится, танцевать под мою дудку...

С тех пор пошло и поехало. А вчерашняя выходка полковника окончательно вывела Русанова из себя.

Дело было прошлогодней давности. Жила себе бабуля в коммунальной квартире, имела одну комнатенку 18 квадратных метров, с милыми соседями мужем и женой и тремя их детишками, занимавшими две комнаты по 20 метров. И вдруг старушку убили, как раз в день её семидесятилетия. Днем, когда она по словам соседки отмечала со своим знакомым юбилей. Когда знакомый уходил, соседка не видела. Но то, что кое-что из вещей старушки пропало, соседка подтвердила.

Следствие вести поручили молодой сотруднице прокуратуры Ларисе Казарцевой - дело казалось проще простого. И действительно Лариса быстро установила убийцу - соседку по коммунальной квартире Татьяну Харламову, тридцатипятилетнюю женщину, мать троих детей. Та недолго запиралась, потом призналась: выпивали, заскандалили и Татьяна в порыве гнева, когда старушка якобы обозвала её детей выблядками, ударила её утюгом по голове.

Полуектов, боясь ошибки молодого следователя, послал подтвердить версию Русанова. Анатолий, осмотрев рану на голове, пришел к выводу, что удар нанесен не утюгом, а гвоздодером. Татьяна потом подтвердила: "Да, гвоздодером".

- А почему вначале сказали, что утюгом?

Женщина поначалу не знала, что сказать. Потом нашлась:

- Просто гвоздодер под руку попался.

- Как он оказался в комнате у старухи? И где лежал?

И тут снова невнятность, растерянность.

Еще несколько наводящих вопросов и Русанову стало ясно, что старуху убила не Татьяна, а её муж. Причина могла быть только одна - чтобы завладеть третьей комнатой.

Но Татьяна твердила одно: "Я убила".

Поскольку дело продолжала Казаркина, по её ходатайству Татьяну направили на обследование в институт Сербского, где женщину признали в момент скандала в состоянии аффекта, продержали месяц на лечении и выпустили на свободу. Доводы Русанова Полуектов напрочь игнорировал, сказал, чтобы он не лез не в свое дело. А год спустя к Русанову обратилась та самая Татьяна Харламова и раскрыла всю подоплеку убийства. Да, старуху убил муж Евгений. Вначале он уговаривал Татьяну, мол, ей ничего не будет, у неё трое детей. Но она не согласилась. А ему, де, не хотелось ютиться в двух комнатах с тремя детьми и терпеть рядом эту старушенцию. Уговорил жену только взять на себя вину. и Она согласилась. А дело оказалось совсем не в комнате. Муж Татьяны нашел себе другую, а чтобы избавиться от жены, решил подставить её, отправить в тюрьму. Когда же это не получилось, все равно бросил семью.

Когда Русанов зашел с этой информацией к Полуектову, тот опять напомнил, что это не его дело, а если он хочет выставить своего начальника в неблаговидном свете, то ему лучше убраться из прокуратуры подобру-поздорову.

И Русанов наконец-то решился - с таким начальником больше работать он не сможет.

Еще раньше, когда он вернулся с Дальнего Востока, когда раскрыл дело о похищении 60 килограммов золота, его приглашал работать в Управление МВД генерал Сиволоб. Тогда Русанов отказался - следовательская работа ему пришлась по душе. А теперь... Теперь он направился на прием к начальнику отдела кадров Сиволобу.

2

Начальник управления внутренних дел края генерал Тюренков летел в Москву на коллегию с плохим предчувствием, даже не с предчувствием, а с полной уверенностью, что его снимут с высокой должности. Он сам подписывал накануне коллегии сведения о преступности в крае - удручающие цифры: только убийств за последние полгода увеличилось вдвое, криминальных взрывов более трехсот, похищение людей около двухсот... И что самое грустное - раскрыто преступлений менее сорока процентов. За такие результаты по головке не погладят.

Перед отлетом генерал крепко поддал, чтобы хоть на время забыться о своей участи и уснуть в самолете, но не тут-то было: не спалось и мысли о своей бесславной карьере не выходили из головы. Он попытался читать - ещё в своем офисе прихватил газету "Щит и меч" со статьей заместителя министра по кадрам о работе с молодыми офицерами, - буквы прыгали перед глазами, а смысл, как он ни напрягался, уловить не мог.

Предчувствие не обмануло его - министр внутренних дел в своем докладе так разложил его по косточкам за плохую работу, что о каком-то покаянии, новых планах об искоренении преступности в крае и речи не стоило заводить.

В перерыве между выступлениями к нему подошел заместитель министра по кадрам генерал Сиволоб и попросил после коллегии зайти к нему. Ясно было за чем.

Сиволоб, как и ожидал Тюренков, встретил его более чем холодно. Не предложив даже сесть, спросил строго, едва он переступил порог:

- Чем вы там занимаетесь, генерал Тюренков, и чем занимаются ваши подчиненные, если преступность в крае растет не по дням, а по часам?

Тюренков, давно отвыкший, чтобы с ним так разговаривали, вдруг почувствовал как всколыхнулось в нем самолюбие и как стало все ему безразличным: и высокая должность, и высокий оклад, и авторитет, и почести - и он, не дожидаясь приглашения, прошел к столу и сел напротив строгого кадровика. Но ответить не успел.

Сиволоб оторопело глянул на него, и лицо начальника запылало негодованием.

- Пьянствуешь, сукин сын? Глаза красные, как у кролика. И дорогой пил?

Спесь как пушинка слетела с Тюренкова. С Сиволобом, понял он, на высоких тонах не поговоришь. И вдруг его осенило.

- Никак нет, Никита Васильевич, - сказал он виновато и несколько заискивающе. - Разве мне было до пьянок. Вот летел сюда и даже вздремнуть не мог. Случайно взял в дорогу газету "Щит и меч", раскрыл, вижу ваша статья. Проштудировал от строки до строки и много почерпнул полезного. Правы вы, надо больше и лучше работать с молодежью, - льстил он бессовестно, чего давно себе не позволял. - К сожалению, и учителя у нас слабоватые. Вы бы подбросили нам.

Суровость на лице Сиволоба сменилась вниманием, а затем и благодушием. Генерал встал из-за стола, прошелся по кабинету, окончательно остывая. Остановился около Тюренкова и сказал потеплевшим голосом:

- Думаешь, у нас милицейские педагоги - семь пядей во лбу? В высших училищах, в академиях - вчерашние выпускники задают тон. А их самих ещё надо учить. Пора самим заботиться о кадрах. - Помолчал, о чем-то раздумывая, и спросил: - А что там у вас между губернатором Валунским и мэром Гусаровым творится? Из-за чего сыр-бор?

- Все из-за того же, - без прежнего заискивания, даже с усмешкой ответил Тюренков, - все власть никак не поделят, не разберутся, кто из них главнее.

- Ты-то как с ними, дружно живешь?

- Нормально, Никита Васильевич. Мне делить с ними нечего.

- А присматриваешь?

- Само собой. На то и поставлены.

- Не собираются отделяться или особым регионом объявить?

- Чего нет, того нет, Никита Васильевич. Конечно, положение в крае тяжелое: как и везде, не хватает денег. C шахт, заводов, предприятий люди уходят - никто не хочет работать задарма, - а жить-то на что-то надо. Вот и растет преступность. Вы бы подбросили нам хоть десяток хороших следователей.

- Я тебе уже сказал - сами нуждаемся в хороших кадрах. А ты - десяток. - Прошел за стол, сел, подумал. - Десяток не найду, а парочку постараюсь. Шерлок Холмсов не обещаю, но толковых подберу. - И снова посуровел. - А с тобой вот так поступим: ограничимся пока строгим предупреждением, и полгода тебе сроку, чтобы выправить положение. И смотри у меня, - погрозил отечески пальцем...

Тюренков выходил от начальника кадров легкой походкой и с улыбкой на губах: "Лев пьяных не терпел, сам в рот не брал хмельного..."

В приемной нежданно-негаданно увидел Анатолия Русанова, который два года назад расследовал на Дальнем Востоке пропажу вертолета и похищение 60 килограммов золота. Тогда Тюренков и познакомился с ним. Молодой следователь пришелся по душе генералу, да и результаты расследования здорово подняли престиж правоохранительных органов Хабаровска и Приморья как-никак, а они помогали московским работникам прокуратуры по особо важным делам.

Генерал с радостной улыбкой глянул на следователя и протянул ему руку.

- Здравствуйте, товарищ Русанов. Вот не ожидал встретить вас здесь. Что, тоже на ковер к генералу?

Анатолий смущенно пожал плечами. Лестно было, что генерал запомнил его фамилию и поприветствовал, как приятеля. Но говорить о своих проблемах считал неуместно.

- Да нет, по личному вопросу.

- Вы на прежнем же месте, у Щербакова?

- На прежнем. Только, к сожалению, он уже уволился.

- Почему, к сожалению? Надеюсь, вы теперь на его месте?

- Увы...

- Понятно. - И генерал чуть ли не обнял его, дружески положил руку на плечо. - Послушай, - перешел он на "ты", - сам Бог послал мне тебя. Поедем со мной в Приморье. Помню, ты восхищался Дальним Востоком. Там и на самом деле прекрасно. Должность тебе хорошую подберу. По твоему желанию. Не пожалеешь.

Анатолий растерянно улыбался. Такое к себе внимание, внезапное предложение ошеломили его. Он стоял и молчал, не находя слов благодарности.

- Ну что? - теребил за плечо генерал. - Соглашайся. У тебя семья есть?

- Пока не обзавелся.

- Там найдем. Видел, какие у нас в Приморье красавицы?.. Да что мы тут лясы точим. Тебе очень надо к генералу?

- Да нет, - неуверенно ответил Анатолий.

- Тогда идем в ресторан. Я ещё не завтракал, там и поговорим...

Анатолий не возражал. Он уже знал - предложение Тюренкова принял. А что, в какие ещё веки придется побывать на Дальнем Востоке, поистине в замечательном крае.

3

Ночью в Приморье было совершено два убийства: полковника в отставке Рыбочкина Бориса Ивановича и "ночной бабочки" Татьяны Бабинской, давно состоявшей на учете в милиции как валютная проститутка. Полковнику около двенадцати ночи перерезали горло. Ничего из вещей не взяли. Бабинскую застрелили в подъезде дома, когда она после полуночи возвращалась из гостиницы "Интурист", где ублажала японского бизнесмена. Золотое кольцо на пальце, кулон на золотой цепочке и сережки с бриллиантами не сняты; cто пятьдесят долларов, лежавшие в сумочке, тоже не тронуты.

Подполковник Севостьян, начальник уголовного розыска, был немало озадачен: в прошлом месяце убили двух предпринимателей, там все было ясно не поделили сферы влияния "новые русские", - здесь же... Кому мог помешать отставной полковник, нигде не работавший, вдовец - жену похоронил два года назад, - живший на пенсию и сдававший комнату студентке, которая вместо платы исполняла обязанности домработницы? Правда, квартирантка Виктория Голенчик месяц назад ушла от полковника, нашла работу у губернатора: он взял её секретаршей и предоставил однокомнатную квартиру. С полковником Виктория рассталась по-доброму, изредка навещала его, а вчера вечером забрала свои последние вещи.

У Бабинской, насколько было известно милиции, постоянного любовника, который мог бы убить её из-за ревности, не было, опасных соперниц - тоже. Она вела довольно умеренный образ жизни: работала дежурной в гостинице "Приморье", снимала квартиру у одинокой старушки и никого из гостей к себе не водила. Дружила с коллегами по легальной и нелегальной профессиям из 'Интуриста", помогая подружкам в подборе клиентов и предоставлении им номеров для любовных утех...

Из опроса соседей и знакомых убитых выходило, что врагов ни у полковника, ни у путаны не было. Но кому-то они все же помешали. Кому и в чем?

А утром, едва Севостьян вернулся в кабинет с места убийства, поступило ещё одно неприятное сообщение: в районе Хороля у военных произошел взрыв склада боеприпасов. Часовой погиб, причина выясняется.

ЧП у военных уголовного розыска не касалось, но любое происшествие вызывало у Севостьяна тяжелое чувство: значит, плохо ещё работают правоохранительные органы, коль совершаются преступления. А что на складе взрыв произошел по вине преступников, Севостьян не сомневался...

Надо искать убийц полковника Рыбочкина и проститутки Бабинской. Зацепки пока небольшие: соседка полковника сообщила, что видела у него вечером бывшую квартирантку. Когда та ушла от него, не заметила. Наверное, после того, как она легла спать. А это было после десяти. Еще соседка рассказала, что полковник очень сожалел о Виктории - добрая, старательная была девушка, все содержала у него в образцовом порядке; когда была свободна от занятий, готовила ему вкусные обеды и ужины. В общем, тосковал он по Виктории и искал ей замену, расклеил по городу объявления.

Не поддавалось пока логическому объяснению и убийство Бабинской. Хозяйка квартиры рассказала, что уже не спала, когда услышала скрип тормозов подъехавшей машины - форточка в спальне была открыта. Узнала голос Татьяны - она с кем-то разговаривала и весело смеялась. Потом хлопнула дверца машины. Старуха не удержалась, встала и выглянула в окошко. Машина была милицейская, с мигалкой. Она быстро уехала. Потом раздались шаги на лестничной площадке, какой-то хлопок и шум. Старуха открыла дверь и увидела Татьяну, лежавшую на площадке в крови и корчившуюся в предсмертных судорогах.

Найти милицейскую машину, подвозившую Бабинскую, труда не составит кто-то из патрульных, дежуривших возле "Интуриста", но что они могут сказать, когда не видели главного: кто входил и выходил из подъезда. И все-таки искать этих патрульных надо. А по делу полковника - допросить секретаршу губернатора Викторию Голенчик.

Надо ли ставить в известность губернатора? Валунский - мужик крутой, считает, что ему все подвластны и без его ведома шагу ступить не смеют... Но Севостьян не очень-то гнул спину перед начальством и делал свое дело так, как считал нужным, не посвящая в секреты даже своих непосредственных начальников.

Виктория Голенчик, похоже, является не только личной секретаршей губернатора. Девица она видная что лицом, что фигурой глаз не отвести, а Валунский, знал Севостьян, не из тех, кто занимается благотворительностью и за одни красивые глазки вряд ли стал бы брать в секретарши. А у полковника Рыбочкина в постели обнаружены в ночь убийства следы полового акта. Значит, не только квартиранткой была у него Голенчик...

Что заставило её переметнуться к Валунскому? По сравнению с полковником губернатор моложе на целых пятнадцать лет, но проигрывает ему и ростом, и статью, и внешностью. Начальник управления МВД края генерал Тюренков охарактеризовал его как-то одним словом - сморчок. Преувеличил, конечно. Валунский - не урод и не карлик, но ростом не вышел и лицом далеко не красавец - курносый, широколицый и глаза как у лягушки, зеленоватые, выпуклые. Но разве поймешь этих женщин, что в мужчинах их привлекает. А у Валунского - положение, деньги, квартиру сразу предоставил. Ради одной квартиры Виктория могла уйти от Рыбочкина.

Как бы там ни было, а дело отставного полковника надо начинать с допроса Виктории, а дело Бабинской - с поиска дежурных милиционеров.

4

Аркадий Борисович Валунский сидел в своем губернаторском кресле за длинным Т-образным столом, накрытым зеленым сукном, оставшимся ещё со времен секретарствования в крае популярного и всесильного первого коммуниста в городе Поливанова, которого все уважали и боялись - человека слова и дела и которому подражали многие современные начальники. И порядок в этом кабинете оставался тот же: еженедельные совещания по пятницам всех высокопоставленных лиц региона у губернатора. Бонзы докладывали о положении дел на своих участках, губернатор слушал их, задавал вопросы, кому-то устраивал трепку, кого-то хвалил, потом спускал ценные указания.

Анатолий Русанов, ставший по протекции генерала Тюренкова советником губернатора, ещё не привыкший к подобным совещаниям, c интересом наблюдал за присутствующими мало знакомыми ему людьми; некоторых он видел впервые, хотя уже дважды побывал на совещаниях.

Наибольший интерес для него представляли пока три человека: мэр города Приморска Гусаров Валерий Алексеевич, грузный сорока пятилетний мужчина под два метра ростом, бывший председатель исполкома горсовета, начальник службы безопасности края генерал-майор Пшенкин Олег Эдуардович и командующий армией, базирующейся под Приморском, генерал-лейтенант Белецкий Сергей Сергеевич.

Генералы интересовали Русанова не только потому, что в недавнем прошлом он был военным человеком, в настоящее время они здесь, на Дальнем Востоке, можно сказать, определяли погоду края. А погода здесь была наисложнейшая, прямо-таки шквальная, и в прямом и переносном смысле: на побережье бушевали циклоны, заливая землю потоками воды, унося в океан уже готовый к уборке урожай, лишая людей последней надежды - насытить свои животы с полей и огородов: надеяться на правительство в сложившейся ситуации бесполезно, до нитки обобрали регион, за электроэнергию и топливо три шкуры дерут. И от местного начальства зависело очень многое: от губернатора и мэра - решения денежного вопроса с правительством, от генералов - наведение порядка в крае: голод и безработица породили массу преступников, в городах да и поселках не проходило дня, чтобы кого-то не ограбили, не убили. Терроризм не на шутку обеспокоил и местных бизнесменов - и их стали потихоньку отстреливать, - потому это совещание было по сравнению с предыдущими многолюднее и напряженнее. Правда, лицо губернатора Валунского, как и прежде, оставалось непроницаемым, спокойным, словно происходящее в крае мало его волновало. Он молча наблюдал за входившими, кивком отвечал на их приветствия и ожидал, когда они рассядутся за столом и угомонятся. Наконец шум стульев и шепот стихли и Валунский, обведя присутствующих начальственным взглядом, призывавшим к вниманию, обратился к ним с полушутливым, полуироничным вопросом:

- Ну, господа-начальники, кто из вас сегодня порадует нас хорошими новостями? - Выждав немного и заметив нетерпеливо ерзающего на стуле генерала Пшонкина, усмехнулся. - Понятно. Ну, а то, что Сергей Сергеевич хочет нам доложить, многим уже известно: убийств за неделю восемь, грабежей тридцать пять, изнасилований тоже восемь, на два больше по сравнению с прошлой неделей, и так далее тому подобное. В таком случае разрешите мне порадовать вас: в следующем месяце повышаем заработную плату рабочим и служащим, ликвидируем все долги. Правда, сразу не получится, удалось немного раздобыть денег. К сожалению, не у Москвы. Там ныне положение не намного лучше, потому советуют изыскивать местные ресурсы. Что ж, другого выхода у нас нет. Пришлось снова шапку гнуть перед японцами. Не задаром, разумеется, за наше зеленое золото - пихту, кедрач, - за морские богатства, хотя сами ох как нуждаемся в лососевых, креветках, сайре. Некоторые, уверен, станут упрекать меня - разбазариваю народное богатство, но голод не тетка, его словами не утолишь, и может случиться худшее. Вам хорошо известно, что за последнее время в крае распространились разные болезни. К нашему величайшему стыду, у нас нет лекарств, там, где, как нигде в другом месте, обилие лекарственных растений. Один женьшень чего стоит. А элеутерококк, лимонник, не говоря уже о пантах. Прямо скажу, плохие мы хозяева, что до сих пор не использовали это богатство. Вот они денежки, вот она заработная плата. - Валунский замолчал, окидывая взглядом присутствующих, желая видимо убедиться в произведенном эффекте своей вступительной речи. Кажется, остался доволен. Продолжил: - Лекарства нужны и нашему народу, и Япония готова заключить с нами контракт на совместное производство и реализацию. Есть уже предварительная договоренность с представителями фирмы "Амрон" о строительстве в нашем городе фармакологического завода. Но на это, как вы понимаете, тоже нужны деньги. Где их взять? - Взгляд Валунского снова пополз по лицам присутствующих.

От Русанова не ускользнуло как помрачнело лицо мэра города Гусарова. Он часто задышал, на лбу и подбородке заблестели капельки пота, мэр смахнул их своей здоровенной ручищей и зарокотал густым басом:

- Разрешите задать вам один вопрос, Аркадий Борисович, где это вы намереваетесь строить фармакологический завод в нашем городе?

- Что, у нас не найдется для этой цели места? - на вопрос вопросом ответил Валунский.

- Во всяком случае, я его пока не вижу.

- В таком случае, я вам его подскажу, уважаемый Валерий Алексеевич. В конце Прибрежной. Место там отменное, подходы и с моря и с суши прекрасные.

- Интересно, с кем это вы согласовали Прибрежную? - Гусаров открыто выражал свое неудовольствие.

- Согласовываю пока это с вами, Валерий Алексеевич. Но прежде я, разумеется, посоветовался с архитектором города. Он и предложил это место.

- Архитектор не хозяин города, и он должен был предупредить вас, что на Прибрежной мы собираемся строить санаторий-профилакторий. Он и дешевле обойдется, и не менее необходим. Ко всему, построим его намного быстрее.

- А где деньги возьмете?

- Будем изыскивать там, где и вы.

- Это не разговор.

Валунский тоже нахмурился, веснушки на лице побагровели. Губернатор и мэр города смотрели друг на друга далеко не дружелюбно. На прежнем совещании они вели себя намного корректнее и сдержаннее, и тогда Русанов подумал, что ему показалась их неприязнь. Выходило, что нет. А если так, хорошего не ждать: Валунский и Гусаров - два медведя в одной берлоге, не уживутся. Какая кошка пробежала между ними? Не зря говорят: чтобы человека узнать, надо с ним пуд соли съесть. А Русанов решил, что с первого взгляда рассмотрел открытую душу замечательного человека и превосходного руководителя. Когда это было? Можно сказать, в пору офицерской юности. Это был когда он ещё лейтенантом служил на Дальнем Востоке. Валунский был тогда председателем крайисполкома.

В День Военно-воздушного флота он приехал к авиаторам и увез всех на пикник, устроил им настоящий праздник, с выпивкой, концертом.

А в день города организовал отменную рыбалку. Какую уху тогда отведал Анатолий! Такой ухи он отродясь не едал - с тайменем, хариусом и ещё какими-то неведомыми ему рыбинами. Под армянский коньяк высшего качества, под остроумные анекдоты и побасенки Хозяина города, под звездным небом с лесным запахом все это казалось тогда сказочным раем...

Валунский тоже запомнил с того раза Русанова, потому охотно взял его в советники.

И вот Анатолий в Приморске... Даже смешно сказать - советник губернатора! Что он может насоветовать этому намного опытнейшему в житейских и других вопросах человеку, острого ума, проницательности, умению разбираться в людях и ориентироваться в сложнейших ситуация?

Анатолий не долго колебался, ехать или не ехать к черту на кулички, не зная зачем, бросая в Москве шикарную квартиру. Слава Богу, что она приватизирована, не отберут. Дальний Восток ему несказанно нравился, Валунский тоже - ему вообще нравились люди сильные, волевые, целеустремленные, в Москве же его никто и ничто не держали: с прокуратурой все порвано, состав там сильно поменяли, а те, кто остался, стараются держаться от него подальше. Родители умерли, близких родственников в Москве нет. Он не рассчитывал на легкую жизнь в Приморье, здраво оценивал происходящие события в стране, и все-таки не был готов к такой конфликтной ситуации в губернаторской команде. И не только с мэром города. Когда Валунский объявил о своем решении строить фармакологический завод, Анатолий обратил внимание как опускали глаза или отводили взгляды в сторону его подопечные. И это для Русанова было неожиданным: он считал Валунского таким человеком, который с любым найдет общий язык, поймет его и поддержит. Правда, публика здесь была другая, так называемые новые русские, которых Анатолий знал ещё плохо, но которых это совещание высветило достаточно ярко...

- Это не разговор, - после небольшой паузы продолжил Валунский. Искать то, чего не терял, по меньшей мере, смешно. Да и о каких санаториях можно сегодня вести речь, когда те, которые имеем, пустуют? - Встал, молодецки расправил грудь, давая понять, что разговор о месте строительства завода с Гусаровым окончен. - С Валерием Алексеевичем все ясно. А как вы, господа бизнесмены, относитесь к моей идее? И снова взгляды многих опустились долу.

- Идея стоящая, - подал голос смуглолицый мужчина с кавказской внешностью. - Правильно вы говорите, Аркадий Борисович, надо думать о народе, заботиться. Тем более, что на носу выборы. Но с финансами, сами понимаете, туговато.

- Было бы легко, незачем и бодягу было бы здесь разводить, констатировал Валунский. - Говори конкретно, сколько можешь дать?

Смуглолицый почесал затылок, усмехнулся.

- Десяток миллионов подброшу. От души, как говорится, отрываю, самому позарез нужны на оборудование офиса.

- Ну, если в баксах, - раскатисто захохотал Валунский.

- Побойтесь Бога! - взмолился кавказец. - У меня со всеми пустыми бутылками не наберется такого капитала.

- Не прибедняйся, - продолжал смеяться Валунский. - Знаю твой капитал. Как и других. Хитрите, налоги не платите. Подождите, доберусь до вас.

И хотя угроза прозвучала серьезно, атмосфера в кабинете разрядилась, лица присутствующих повеселели.

Посветлело и на душе у Анатолия - нет, не ошибся он в Валунском, а конфликт с Гусаровым - обычные деловые разногласия...

Далее все пошло как по писанному, уже знакомому Русанову: доклады начальников о положении дел на их участках, короткие и незлобные перепалки, указания губернатора на дальнейшее.

Когда совещание было закончено, Валунский попросил генерала Белецкого остаться, кивнув при этом Русанову - и ты.

- Я не стал при всех спрашивать, Сергей Сергеевич, о твоих военных планах - все-таки военная тайна, но меня интересует вот какой вопрос: поскольку у вас идет сокращение армии и вооружения, когда ты намереваешься освободить склады вооружения? Сам понимаешь, земля ныне на вес золота. А у нас здесь особенно: низины затопляет, сопки выдувает, а склады твои в отличных местах.

- Понял тебя, - лукаво подмигнул ему генерал и с недоверием глянул на Русанова.

- Не бойся, это мой человек, - заверил генерала Валунский. - Кстати, тоже военный, правда, не с такими большими звездами, но в военных вопросах разбирается не хуже иных генералов, исключая тебя, Сергей Сергеевич, снова перешел на веселый лад Валунский.

- Ну что ж, - Белецкий потер руки, давая понять, что в таком разе он снимает с себя ответственность за откровенность и прояснение пикантной ситуации. - Тебя, как я понял, Аркадий Борисович, интересует больше оружие, чем земля под складами.

- Люблю умных людей, - захохотал Валунский, хлопнув по-дружески по плечу генерала. - Пусть будет по твоему - оружие. Но, поверь, земля тоже. Ведь сколько мы её ныне разбазариваем под дачи, под садовые участки для решения так называемой продовольственной проблемы. А отдача? На участках строят дворцы, коттеджи и другую хреновину. А земля предназначена для того, чтобы рожать. Вот тебе и продовольственная программа. Короче, коль оружие вам разрешено продать или уничтожить, а поскольку оно находится на нашей земле, значит и мы имеем на него право.

Валунский замолчал и прошелся по кабинету, давая генералу время на осмысление сказанного.

- Ты имеешь покупателя? - удивленно вскинул широкие брови генерал.

- Найдем, если потребуется, - уточнил Валунский.

- Надо связаться с Москвой, - после небольшого раздумья сказал Белецкий. - Самовластно решать такие вопросы, сам понимаешь..

- Вот это разговор деловых людей. Давай связывайся, обмозговывай. Только не тяни. Жду тебя завтра.

Они пожали друг другу руки и расстались.

- А теперь тебе задача, Анатолий Васильевич. Понял, что за гусь наш мэр города? Власть решил здесь проявить, показать кто здесь хозяин. Все хозяйство развалил, город засрал и ещё хорохорится, на второй срок намыливается остаться. - Потер в задумчивости свой квадратный подбородок. Давай-ка возьмись за него. Грешков на нем, как на собаке блох. Свежий случай с убийством вчера проститутки. Я уже имею сведения, что причастны к этому делу его любимые муниципалы, о которых он так пекся. Помощь тебе окажет начальник уголовного розыска майор Севостьян. Это наш человек...

Вот и нашлось тебе дело, советник губернатора, - мысленно усмехнулся Русанов.

5

Анатолий бесцельно брел по улицам Приморска, оглушенный неожиданным предложением, а точнее приказанием нового своего командира, Хозяина края Валунского. Именно приказанием - он даже не поинтересовался мнением Русанова о мэре города, о его возражениях против строительства фармацевтического завода, отдавал приказание как солдату-первогодку, не смеющему обсуждать, тем более осуждать мнение начальника. Это угнетало Анатолия, выводило из равновесия. Разве он давал повод Валунскому так безапелляционно распоряжаться собой, считать себя холуем? Или он полагает, что, коль Русанов приехал сюда из Москвы, значит, он загнан в угол и будет служить ему как верный пес?..

Нет, не мог Валунский так подумать о нем. Просто он привык со всеми так обходиться - коль подчиненные, соизвольте беспрекословно выполнять его волю. Таких людей за свою службу Анатолий повидал немало. И с Гусаровым потому не ладит - нашла коса на камень, каждый старается показать, кто главнее в городе. Но с Анатолием у него ничего не получится, в армии он не гнул спину перед командирами, в прокуратуре перед начальством, а здесь и подавно не станет. Конечно, Гусаров, судя по поведению, тоже фрукт особенный, но Анатолий будет объективен и не станет сгущать краски, топить напрасно человека. Если Валунскому не понравится, пусть ищет себе другого, денег на обратную дорогу у него хватит. А в Москве не пропадет, найдет себе работу...

И все-таки на душе было скверно. Cловно Валунский плеснул ему в лицо остатками своего холодного чая... И не с кем посоветоваться, поговорить по-человечески, облегчить душу. Не думал он, не гадал, что служба здесь начнется с такого задания. Наскрести компромат - дело не хитрое, за годы работы в прокуратуре он всякого насмотрелся, но презирал таких людей и сам никогда не допускал несправедливости, "разделывал" только тех, кто заслуживал того. А что он знает о Гусарове? Что бы о нем ни говорили, а в городе чистота, транспорт работает не хуже, чем в Москве - первый показатель порядка в городе; в магазинах на полках не пусто. А то, что не разрешает использовать городскую землю под строительство фармацевтического завода, на то он и хозяин города. И почему бы Валунскому не поискать другого места? За этим конфликтом кроется что-то более серьезное... Кавказец да и сам Валунский упоминали о выборах. Мешают друг другу? Похоже. До них осталось три месяца, срок небольшой, в газетах и по радио уже началась предвыборная компания... Только ли из-за этого взял Валунский себе советником по юридическим вопросам следователя по особо важным делам?

Домой идти не хотелось. Да и какой это дом? Однокомнатная квартира в двадцать метров. Правда, хорошо отделанная и обставленная: мягкий диван, двухтумбовый письменный стол, шикарная кровать - Валунский постарался. И все равно Анатолий испытывал неудовлетворенность, какую-то пустоту, что-то ему не нравилось, давило на психику.

И он пошел в ресторан, тем более что серьезно проголодался - на завтрак только попил кофе, а время обеденное.

Пока ожидал заказ, начал обдумывать, как и с чего ему приступить к делу. Конечно же, с изучения прошлого Гусарова. Как утверждал классик: "Человек зачат в грехе и рожден в мерзости, и вся его жизнь от зловонной пеленки до смердящего савана - всегда что-то есть".

В зал вошли две молодые красивые женщины, и сразу мысли о службе оборвались, улетучились, будто и не было беспокойства о предстоящем задании Валунского. Женщины были так хороши, что Анатолий не мог оторвать от них взгляда. Особенно высокая брюнетка в белоснежном свитере, черной юбочке чуть выше колен, плотно облегавшей её тонкую талию и красивые округлые бедра. А от девственно острых грудей, упруго выпиравших из-под свитера, трудно было отвести взгляд. Большие черные глаза с вишневым оттенком, чуть подведенные синим, будто излучали энергию. Брюнетка что-то весело рассказывала подруге, шатенка понимающе кивала, но Анатолию показалось, что лицо её, тоже красивое и холеное, оставалось холодным и безучастным. Возможно, он ошибался, уверовав из книг и из рассказов товарищей, что брюнетки темпераментны, а вот такие сероглазые полнеющие шатенки более флегматичны и менее сговорчивы. Во всяком случае, ему больше понравилась брюнетка.

Женщины прошли за соседний столик и уселись, не обратив на Анатолия никакого внимания. Словно его и не было рядом. Это его несколько задело не такой уж он серый неприметный мужчина, чтобы не задержать на нем взгляда. Но мало ли тому причин, тут же успокоил он себя, возможно следом за ними идут мужья или просто обожатели - такие женщины редко бывают свободны.

Сразу же к ним устремился долговязый официант с лакейской улыбкой на худосочном лице, холуйски поклонился и протянул женщинам меню. Негромко и доверительно сообщил: - Сегодня на кухню завезли свежего тайменя. Рекомендую заказать шашлык по-нанайски. Не пожалеете.

- Спасибо, - поблагодарила брюнетка и улыбнулась. - Доверимся вашему вкусу. Еще два мясных ассорти, трепанги и бутылку русской. Кофе и мороженое потом.

"Ничего себе, - удивился Анатолий. - Интеллигентные дамочки хлещут русскую водочку. Интересно".

Официант, услужливо кивнув, поспешил на кухню, не удостоив рядом сидящего клиента взглядом. Правда, вернулся он быстро и подошел к Русанову далеко не с тем подобострастием, которым он удостоил женщин, посчитав, видимо, что от этого случайно забредшего в ресторан мужика, которому выгоднее было бы идти в какую-нибудь столовку или забегаловку, хороших чаевых не получишь: Анатолий был одет в свою видавшую виды летную куртку, превосходную, как он считал, осеннюю одежку, джинсы, не требующие глаженья, которого он терпеть не мог. В общем, выглядел он далеко не франтом и никак не "новым русским", потому и такое внимание...

Анатолий решил последовать выбору соседок, заказал то же, что и они, за исключением трепангов, которых отведал ещё во время службы лейтенантом на Дальний Восток и остался от них не в восторге. Но когда он назвал шашлык из тайменя, официант сделал удивленное лицо и с недовольным видом кивнул на меню:

- Где вы видите шашлык из тайменя?

- Мне по секрету тетя Шура сказала, - с улыбкой ответил Анатолий.

Официант пожал плечами, но возражать не стал - то ли действительно на кухне работала тетя Шура, то ли принял его слова за пароль. Как бы там ни было, он записал заказ и отправился на кухню и в буфет выполнять его, правда, не так энергично, как предыдущий.

Анатолий, сделав вид, что все ещё всецело занят изучением меню, стал прислушиваться к разговору соседок. Он загорелся нестерпимым желанием познакомится с брюнеткой, чего с ним давно не случалось, и обрадовался этому: после увольнения из армии и из прокуратуры жизнь ему казалась постылой и интерес к ней пропал. И вот интерес пробудился. Значит, не все потеряно. Теперь он обдумывал, как подкатиться к этим прелестным незнакомкам, как говорят современные молодые люди, закадрить брюнетку.

Следовательская работа да и просто холостяцкая жизнь частенько заставляли его искать контакты с разными людьми, и легче это было делать, когда хоть что-то было о них известно, потому и вынужден он был прибегать к такому нетактичному способу - подслушиванию чужого разговора.

Женщины по прежнему не обращали на него внимания, вели довольно-таки прозаическую беседу - о ремонте квартир, и все-таки Анатолию вскоре удалось установить, что они жены моряков-офицеров, находящихся в плавании, что брюнетку зовут Тамарой, а шатенку Ларисой, и что зашли в ресторан они не случайно - Тамаре сегодня исполнилось двадцать шесть.

День рождения - дата серьезная, тем более для такой симпатичной, молодой женщины. Но почему они только вдвоем? Судя по их одежде, по холеным рукам и лицам материальных затруднений они не испытывают. Видно, старые подружки, давно не виделись и решили просто поболтать о своем житье-бытье, по-женски посплетничать.

Но почему выбрали "Золотой рог", где, по рассказу местного сыщика, ещё в прежний приезд, собираются только проститутки да истосковавшиеся по мужской ласке жены моряков, не выдержавшие долгой разлуки. Правда, народ стекался обычно к вечеру, днем же ресторан почти пустовал.

Когда женщины приступили к трапезе и пропустили по одной рюмке, по второй, тема их разговора переменилась, теперь все чаще слышались мужские имена, словечки из школьной лексики, и не трудно было догадаться, что незнакомки - педагоги.

Заметно поднялось настроение и у шатенки, теперь она не казалась непреступной старой наставницей, оберегающей целомудрие подружки. Анатолий заметил, что обе учительницы стали нет-нет да и бросать на него мимолетные взгляды. А когда они заканчивали бутылку водки, Анатолий подозвал официанта и попросил отнести им за свой счет бутылку шампанского. Эффект, правда, этот шаг произвел неожиданный.

- Ах, эти мужчины, - с досадой в голосе произнесла шатенка. - И здесь от них покоя нет. - И повелела официанту вернуть шампанское, присоединив к нему бутылку водки.

Анатолий взял обе бутылки и подошел к столу женщин.

- Спасибо, коллеги, за приглашение, - ставя на стол бутылки, поблагодарил он.

Женщины недоуменно уставились на него.

- По-моему, мы никого не приглашали, - сказала шатенка. - Наоборот, вернули вам шампанское в придачу с водкой, чтобы вы отстали.

- Извините, - настойчиво возразил Анатолий, - так уж положено по этикету: если презент возвращается с добавком, значит, соседи приглашают к своему столу. И я подумал, что вы, точнее вот Тамара, - кивнул Анатолий на брюнетку, - вспомнила наше мимолетное знакомство на учительской конференции.

Черные брови брюнетки взметнулись ещё выше, в широко распахнутых глазах застыло неподдельное удивление.

- Мы с вами знакомились на конференции? - только и промолвила она, пристально глядя на Русанова, стараясь вспомнить, когда же это было. - В прошлом году?

- Нет не в прошлом. В прошлом я уже не учительствовал, - продолжал врать Анатолий, понимая, что отступать нельзя, тем более, что брюнетка, кажется, поверила в возможность такого знакомства - разве запомнишь всех, с кем встречаешься на таких конференциях? И Анатолий похвалил себя за находчивость: хотя и избитый прием, но сработал.

- А когда же? - решила все-таки уточнить брюнетка. - И где?

- Года три назад. В Москве. Вас Тамара зовут? - поспешил Анатолий сменить тему.

- Тамара. Но в Москве... три года назад... - Брови её опустились, сошлись у переносицы - она напрягла память. - Нет, не помню.

- Да врет все он, - с насмешкой сказала шатенка и пытливо глянула в глаза Анатолию. - Ты случайно не мент? - спросила, прищурив глаза. Подслушал наш разговор и прилип...

- За вами большие грешки водятся, коль вы так боитесь милиции? - c улыбкой спросил Анатолий и тем же весело-ироничным тоном, чтобы не обидеть женщин, продолжил: - И разве я похож на милиционера? Кстати, какой предмет вы преподаете? Тамара, простите, отчество запамятовал, знаю - литературу, мы с ней полные коллеги; а вы, по-моему, физику или математику.

- Это почему же вы к такому выводу пришли? - обиделась шатенка.

- Лицо у вас больно строгое. Как и подобает всем физикам и математикам.

- А вы, значит, лирик, потому и лицо такое веселое, - продолжала язвить шатенка. - Тоже наш, приморский, или залетный командированный?

- Вроде и не цыганка, а прямо как моя бабушка, по лицу читать умеете. Да, я залетный командированный, вернее, был до сегодняшнего дня. А с сегодняшнего дня - ваш, приморский: собственный корреспондент "Независимой газеты" по Приморскому краю, вспомнил он свою легенду в Чечне. А вот что похож на мента, впервые слышу. И откуда у вас этот жаргон? Неужели вы привлекались к уголовной ответственности?

- А с чего вы взяли, что я учительница? - Глаза шатенки лукаво заблестели. - Обыкновенная домушница, только что выпущенная на свободу.

- Вот видите, у нас даже есть общий повод отметить знаменательное событие, - принял Анатолий шутливо-ироничный тон. - Вы вышли на свободу, а меня назначили собственным корреспондентом газеты по вашему краю. - И взялся за бутылку с шампанским.

- Нет, нет, - запротестовала шатенка, в тюрьме я отвыкла от изысканных напитков. Налейте-ка нам лучше русской водочки, она душу согревает, а от этой кислятины только изжога.

- Абсолютно с вами согласен. - Анатолий приготовился налить в рюмки водку, но шатенка снова остановила его.

- Минутку. - Взяла графин с томатным соком, который Анатолий не заметил ранее, налила себе и подруге по полрюмки. - Вам тоже? Хотите попробовать "Кровавую Мэри"? Это в тюрьме меня приучили к такому напитку, пояснила она с улыбкой.

- С удовольствием. Я, к счастью, пока в тюрьме не сидел, хотя в заложниках пришлось побывать, но "Кровавую Мэри" пробовал - впечатляющий напиток. - Он и себе налил томатного сока, затем наполнил рюмки водкой. Лил так осторожно, что томатный сок остался на дне, не растворившись с водкой.

- О, да вы настоящий мастер застолья. Учительская или журналистская практика?

- И летная, - с улыбкой ответил Анатолий. Тамара молча наблюдала за шутливой перепалкой подруги и новоявленного знакомого, а он с нетерпением ждал, когда брюнетку заинтересует что-то и когда она вступит с ним в диалог. Говорят, люди способны улавливать биотоки и чувствовать желания других. Так ли это или нет, но брюнетка вдруг подняла рюмку и прервала их затянувшуюся дискуссию.

- За вас, за вашу новую страницу в жизни. - Она сказала со смущением, и это было хорошим признаком - похоже, чем-то Анатолий пришелся ей по душе.

Они выпили и, будто прочитав мысли друг друга, склонились над тарелками.

Первой нарушила молчание брюнетка:

- Наверное, только у русских так бывает: сидим за одним столом, пьем горькую, мило беседуем, а ещё не знаем как звать друг друга. Вы хотя бы представились, бывший коллега, ныне корреспондент центральной газеты.

- Простите, искренне каюсь, - - извинился Анатолий и представился: Русанов Анатолий, по батюшке Васильевич.

- Лариса, - отозвалась шатенка, протягивая руку. - А её вы уже знаете, - кивнула она на Тамару.

После знакомства разговор пошел оживленнее, женщины развеселились и с юморком рассказывали о своей школьной работе, затворнической жизни жен моряков, по месяцам не видящихся с мужьями, с ханжеским пристрастием следящих друг за дружкой, как бы у какой не завелся любовник; потому-то Тамара и выбрала такое неурочное время, чтобы отметить свой день рождения с подругой.

Они засиделись до вечера. Лариса, изрядно подвыпившая и убедившаяся, что симпатия их нового знакомого всецело отдана Тамаре, заторопилась домой.

- Мы совсем забыли, что завтра у нас комиссия, - напомнила она Тамаре. - А я ещё журнал в порядок не привела, конспекты не посмотрела.

- Разве у вас гороно ещё функционирует или сам минпрос решил пожаловать? - спросил Анатолий.

- Ну что вы, слава Богу, ни того, ни другого, - возразила Лариса. Это наш любимый шеф, мэр города решил заглянуть, проверить как мы за лето подготовились к новому учебному году.

- Похвально - сам мэр города интересуется школами, - одобрительно отозвался Анатолий, чтобы продолжить случайно затронутую тему: любые сведения о Гусарове ему были очень кстати.

- Если бы, - иронично хмыкнула Лариса. - Это нашу он старается сделать показательно-образцовой, потому что дочь свою сюда пристроил. Да и до выборов осталось совсем немного, а учителя все-таки сила немая, за ними ученики со своими родителями.

- Зря ты о нем так, - не согласилась с подругой Тамара, - он и в самом деле толковый мэр: посмотри, какой порядок навел в городе - чистота, транспорт работает без всяких перебоев...

- И по ночам банда хозяйничает в городе, - вставила Лариса. - Слыхала, вчера женщину около своего дома ограбили и убили?

- Это проститутку? - спросила Тамара.

- Не знаю, проститутка она или кто другая, но человек, - в сердцах заключила Лариса, - И благодетеля нашего ты нахваливаешь потому, что с дочкой его дружишь, натаскиваешь эту куклу гуттаперчевую, не пойму, за какие коврижки.

- Ну что ты несешь, Лариса? - с сожалением воскликнула Тамара. Девушка она славная и толковая, второй год как учительствует. Вспомни себя, разве легко тебе было. И кто-то должен же ей помочь... Ты то ли ревнуешь, то ли у тебя прямо-таки аллергия на Светлану.

- Ты угадала, аллергия. Из-за её папаши... Школу он, видите ли, решил посетить. А то, что город нищими запружен, толпы безработных в бомжей превращаются, - не видит.

- Серьезные разногласия, - с улыбкой вмешался в спор женщин Анатолий. - Кстати, мне очень бы хотелось познакомиться с вашим покровителем. Вы не будете возражать, если завтра я посещу вашу школу и поприсутствую при работе представительной комиссии?

- Вы? - удивленно взметнулись к пышному завитку волос надо лбом тонкие брови Ларисы. - Но на каком основании? И мы же не директриса.

- Но я ведь журналист, - пояснил Анатолий. - У вас, наверное, учатся и дети военных. Вот я и напишу об образовании в системе новых рыночных отношений. Заодно и с мэром познакомлюсь. Кстати, мне уже довелось видеть его на представительном совещании, но там слишком высокие чины присутствовали и серьезные вопросы обсуждались, так что повода представиться не было. Если вы не желаете афишировать наше знакомство, пожалуйста, сделаем вид, что видимся впервые.

- Да уж, будьте любезны, - одобрила такое решение Лариса. - А то напишете что-нибудь негативное, а на нас потом все шишки посыплются.

- Договорились.

Тамара позвала официанта с намерением расплатиться и полезла в сумочку за деньгами. Анатолий остановил её.

- Сегодня причитается с меня - за прописку в вашем городе и за ваше гостеприимство. И не спорьте. - Он протянул пачку купюр официанту.

Уже вечерело, ясное небо быстро выхолаживало землю, обещая ночные заморозки. Было тихо, и пахло морем. Анатолию вспомнился двухгодичной давности приезд в Уссурийск. Тогда тоже была осень - правда, более позднее, но погода, в противоположность Комсомольску-на-Амуре, стояла погожая и сравнительно теплая. И тогда он вышел на след преступник - ов, что сразу подняло настроение и вселило уверенность в успех дела. И теперь на душе у Анатолия потеплело, перестало беспокоить задание Валунского, не волновал вопрос, правильно ли он поступил, променяв столицу на этот у черта на куличках город. Сердце согревало знакомство с очаровательной женщиной, Тамарой, которая нравилась ему все больше. Критически относящийся к своим увлечениям, он подумал, а не мимолетное ли это чувство - он давно не общался с женщинами, хмель закружил голову, а как утверждал один остряк: женщин плохих не бывает, бывает мало водки; но, вглядываясь в лицо брюнетки, вслушиваясь в её слова, он все больше убеждался, что это как раз та женщина, с которой не только приятно беседовать, но и не хотелось расставаться.

Он искал повод, чтобы остаться наедине с Тамарой, и с радостью узнал, что живут подруги не в одном доме. Поймав такси, он завез вначале Ларису, а у дома Тамары , сидя в машине, долго уговаривал свою новую пассию пригласить его на чашку чая. Судя по тому что Тамара не была категорична и не спешила покинуть машину, он понял, что и ей хочется продлить их нечаянное знакомство. Наконец договоренность была достигнута, и Анатолий отпустил такси.

- Только вначале в квартиру войду я одна, а вы минут через пять и если никого не будет в коридоре - сами понимаете, какие пойдут разговоры, предупредила Тамара.

Жила она на шестом этаже. К счастью, ни на лестничной площадке, ни в коридоре Анатолию никто не встретился, и он с замирающим от радости сердцем толкнул приоткрытую дверь.

У неё была небольшая квартирка из двух комнат и маленькой прихожей с вешалкой и полкой для обуви. Анатолий снял кожанку, сбросил туфли - в комнатах сквозь открытые двери видны были ковры и ступить на них в обуви не поднималась нога.

- Ну, зачем вы, - запоздало предупредила Тамара. - Тапочки внизу на полке. Проходите. Только ещё раз предупреждаю - без всяких задних мыслей.

- О чем ты, Тамара? - перешел на "ты" Анатолий. - Если ты имеешь в виду выпивку, можешь не предлагать: мы договаривались только о чае.

- Вот именно, - усмехнулась Тамара.

Обстановка в квартире была небогатая: в комнате побольше - книжный шкаф с сотней книг русских классиков, двухтумбовый стол, кресла, стулья; на стенах репродукции картин Репина и Саврасова. Под ними - два портрета в рамках. Тамарин и симпатичного мужчины с утонченным лицом и гусарскими усиками в форме морского офицера.

- Муж? - спросил Анатолий.

- Да, - кивнула Тамара.

- Красивый, - высказал свое мнение Анатолий.

- Если бы и душа у него была красивой, - глубоко вздохнула Тамара. Вот и я погналась за красотой. Не думала, что за благородной внешностью может прятаться жестокая натура. - Помолчала, видимо, осуждая свою откровенность. И все-таки желание поделиться наболевшим пересилило. - С мэром дружит. Вместе пьянствуют, проститутками не брезгуют...

- Изменяет тебе?! - невольно вырвалось у Анатолия.

Тамара грустно усмехнулась и заторопилась на кухню. А Анатолий продолжил осмотр квартиры. Не богато, скромно, всюду чистота, порядок. Мило, уютно. И в кухне, куда она его пригласила, где уже закипал чайник, кроме небольшого посудного шкафа, стола и мойки - ничего. Но и здесь порядок и чистота были идеальные, так всегда было дома у матери, к порядку Анатолий был приучен с детства. Неряшества, неопрятности он не терпел, из-за чего не раз расставался с симпатичными интеллигентными, на первый взгляд, девушками.

И Тамара в своем белоснежном свитере, с аккуратной короткой прической, с чуть подведенными неяркой помадой губами выглядела особенно привлекательно. Все в ней было идеально и гармонично, неброско и красиво. И двигалась она по кухне бесшумно, плавно, словно лебедушка. Анатолию так захотелось обнять её, прижать к груди и поцеловать. Но её "без всяких задних мыслей" сдерживало, заставляло терпеливо ожидать, пока она доставала из серванта чайник с чашками, печенье, сахар.

- Извини, особых деликатесов у меня нет, - сказала она, выключая закипевший чайник. - Если хочешь кофе, пожалуйста. Я на ночь предпочитаю чай с медом. Говорят, для сердца хорошо и на сон положительно влияет.

- В твоем ли возрасте беспокоиться о сердце и о сне, - шутливо пожурил Анатолий. - Хотя нынешние дети, прямо скажем, не цветы жизни.

- Потому и сбежал ты с преподавательской работы? - подколола Тамара. То-то. Особенно у нас, где воспитанием, можно сказать, занимаются одни женщины.

- Потому ты и не заводишь детей? - ответил на подколку Анатолий.

- Ну, мне ещё рано, я второй год замужем, а из них с мужем была чуть более месяца, - пояснила Тамара, не обидевшись. - Так что будем пить? мило улыбнулась, глядя ему в глаза. - У меня, разумеется, есть и выпить. Но завтра ответственный день...

- Вот за него мы и выпьем, - с улыбкой предложил Анатолий.

Пить ему не хотелось, но Тамара почти протрезвела, и добиться успеха будет непросто, а из опыта он знал: когда женщина пьяна, она легче вступает в интимные отношения.

- Коньяк или водку?

- Ты и коньяк употребляешь?

- Держу только для гостей. И муж иногда в кофе добавляет.

- В таком случае не будем нарушать вечернее меню, выпьем водочки.

Тамара достала из серванта бутылку "Женьшеневой" и протянула Анатолию.

- Открывай, попробуй нашу фирменную.

- С удовольствием. - Анатолий распечатал бутылку и наполнил рюмки. Итак, за завтрашний ответственный день. Пусть он будет таким же прекрасным, как сегодня. Кстати, спасибо за то, что вы приняли меня в свою компанию и доставили мне громадное удовольствие.

Они выпили, и Тамара встала.

- Извини, мне уже стало жарко. Я переоденусь. - И вышла из кухни.

Анатолий закусил лимоном и раздумывал, как вести себя дальше. Ему очень хотелось закрепить знакомство с Тамарой, а она, похоже, из тех женщин, которые так просто на измену мужу не пойдут. Чувствовалось, Анатолий ей нравится, но на чай она согласилась пригласить его не потому, что решилась лечь с ним в постель, а просто, чтобы продлить удовольствие, ей наскучило и осточертело одиночество, таких женщин Анатолий уже встречал. Можно, конечно, потерпеть, отложить сексуальные притязания до следующего раза, никуда Тамара не денется, природа возьмет свое, ко всему чувствовалось - женщина она темпераментная - вон как горят антрацитовые глазки, - но очень уж он давно не ласкал женское тело. А Тамара была так прекрасна, так соблазнительно под свитером выступали её небольшие упругие груди, что бессонница ему обеспечена.

Она вышла к нему в желто-розовом японском халате, обнажавшем её грациозную, загорелую шею без единой морщинки, ямочку между ключиц, такую милую, притягательную, что он еле сдержался, чтобы не встать и не прильнуть к ней губами. Но надо было и себя показать - не шестнадцатилетний он мальчишка, чтобы млеть при виде женского тела и сгорать от нетерпения, налил себе ещё чаю, сделал несколько глотков и посмотрел на часы - как среагирует Тамара на то, что он собирается уходить? Тогда будет видно, как действовать.

- Ты где остановился? - поинтересовалась она.

- Пока в гостинице, "Приморской", - предпочел он не открывать всей правды и в этом вопросе: если мэр города узнает, что Валунский без его ведома распоряжается и подведомственной ему жилплощадью, может конфликт усугубиться.

- Это сейчас так дорого, всей вашей зарплаты не хватит платить за номер.

- А у меня гонорары бешеные, - пошутил Анатолий. И успокоил ее: Надеюсь, начальство подыщет какой-нибудь уголок. Обещает. Заранее приглашаю вас на новоселье.

- Спасибо, - улыбнулась Тамара, присаживаясь к столу. Полы халата при этом распахнулись, и красивые стройные ноги, тоже загорелые до шоколадного цвета, будто дразняще поманили его. Но он выдержал и это испытание. Тамара, заметив его вожделенный взгляд, запоздало поправила халат, взяла чашку с чаем. - Голова кружится, - пожаловалась. - Все-таки много мы выпили, трудно завтра придется.

Это был намек, что пора гостю и откланяться.

Анатолий снова взглянул на часы. Было начало одиннадцатого.

- Когда мы встретимся?

- А надо ли, Толя? Ты человек свободный, а я замужняя. К чему такие встречи?

- Разве мы не можем быть просто друзьями?

- Можем, конечно. Но тебе лучше найти другую. Ты молодой мужчина, симпатичный. Зачем тебе замужняя женщина?

- Ну, не такой уж я молодой, это во-первых, во-вторых, дело не в возрасте и не в супружеских узах. Да, мне уже тридцать семь, не мальчик. Встречался и с девушками, и с женщинами. Правда, замужних не было. Но сама знаешь, настоящая дружба - это дар небесный и не всем она дается. Потому что судьба - коварная штука, не каждого она удостаивает близким по духу, по характеру, по симпатии, наконец, человеком. Не посчитай мои комплименты за лесть, за лицемерие, за корысть, нет, я просто решил пооткровенничать с тобой, потому что ты мне нравишься, мне приятно с тобой беседовать, просто сидеть рядом. Поверь, человек я привередливый, разборчивый и нелегко схожусь с людьми. А с тобой мне легко и хорошо. Да и у тебя, чувствую, не так много друзей. Разве не так?

- Так, Толя, так, - сказала она прочувственно и печально. - Иногда бывает очень тяжело. И поделиться не с кем. Муж у меня неплохой человек, но у нас с ним мало общего. Он - сугубо военный человек и дома хочет, чтобы было все как в армии: сказал, сделал, без лишних рассуждений, без эмоций. А я так не могу. Хуже всего, он не верит мне, хотя я не изменяла ему. Но он, как и другие мужчины, считает, что, коль женщина долго одна, она не выдержит, найдет себе утешителя. Доля правды в этом, конечно, есть, многие жены моряков изменяют. Но нельзя же всех стричь под одну гребенку. И если бы он сам был таким чистоплотным... Что-то не о том я заговорила, спохватилась Тамара. - Совсем запьянела. Что-то на меня нахлынуло, наехало - нюни распустила.

- Хочешь, я тебя развеселю? Твоя невольно сорвавшаяся с губ исповедь напомнила мне смешной анекдот. Не обидишься, я расскажу.

Она помотала головой.

- Едут в купе двое молодых людей, он и она. Сели ужинать. Выпили, соответственно, за знакомство. Женщина вдруг глубоко вздохнула. "Вы это о чем?" - спрашивает мужчина. "Вот уехала я, а муж мой, наверное, уже изменяет мне" - отвечает женщина. "И жена моя, наверное, мне изменяет", говорит мужчина. "А давайте им отомстим?" - предлагает женщина. "Давайте", - соглашается мужчина.

Тамара погрозила ему пальцем, но совсем не строго и сказала с улыбкой:

- Только без аналогий.

- Это анекдот, - сказал Анатолий. - Но я тоже предпочитаю, чтобы обвиняли меня не напрасно. - Он встал и подошел к Тамаре, обнял её за плечи.

- Не надо, - затрепетала Тамара, пытаясь отстраниться, но без настойчивости, скорее для приличия. Анатолий нагнулся и поцеловал её в губы. Она и вовсе вся задрожала, поднялась со стула и попыталась выскользнуть из его объятий. Анатолий сильнее стиснул её, обхватил за талию и медленно стал переносить поцелуи с губ на подбородок, потом на шею, на грудь. Тамара только шептала: "Не надо, не надо", - но не вырывалась, обняла его за шею. И он взял её на руки, понес в спальню...

Они ещё не отошли от блаженства, лежали рядом в постели, тяжело дыша, испытывая радость свершившегося, такого, которого раньше не было ни у него, ни у нее, а если и было то так давно, что ни он, ни она не помнили, как в прихожей раздался звонок.

- Муж! - вмиг похолодела и сжалась в комок Тамара.

Cладкая истома и хмель слетели и с Анатолия. Только этого ему не хватало на новой служебной стезе. Встреча с мужем может не обойтись без рукопашной. В памяти промелькнул случай, когда однажды, возвращаясь с несостоявшихся ночных полетов, один из летчиков застал у жены любовника и позвал товарищей:

- Ребята, ко мне вор затесался, надо проучить его...

Здорово тогда досталось незадачливому любовнику. Четверо против одного. Правда, он и не отбивался, только защищался. Возможно, и муж Тамары не один. Что ж, вначале придется просто поговорить с ним по-мужски, а если он безумный ревнивец - принять бой.

Одним рывком Анатолий соскочил с кровати, быстро оделся. Протянул халат Тамаре.

- Успокойся. Все будет нормально.

- Он убьет меня, - набрасывая халат, трясущимися губами произнесла Тамара.

- Не бойся, я в обиду тебя не дам.

Она с трудом оделась, спросила хриплым голосом:

- Кто там?

- Это я, Тамара, - раздался женский голос. - Открой, дай таблетку спазмалгина, у тебя, кажется был. Страшно голова разболелась, не могу уснуть.

Вздох облегчения вырвался из груди Тамары. Она махнула Анатолию рукой - спрячься в спальне, - и пошла открывать дверь.

Соседка, получив таблетку, не спешила уходить, затеяла разговор о дороговизне на рынке, и Тамара еле выпроводила её. Вернувшись, ещё раз тяжело вздохнула и опустилась на кровать. Произнесла с сожалением:

- Это первый и последний раз. Уходи.

И поцелуи Анатолия, ласки не прогнали раскаяния. Она ещё раз, более настойчиво попросила:

- Уходи.

- Когда мы встретимся?

- Думаю, никогда.

Но, уходя, Анатолий не терял надежды. Он ещё вернется сюда. Нет, не вернется, он приведет Тамару к себе.

6

Гусаров проснулся с тяжелой и больной головой: вчера после совещания у губернатора он крепко поддал и ночь почти не спал, на душе было горько и неспокойно - Валунский не случайно затеял эту тяжбу с фармацевтическим заводом, решил все-таки спихнуть его с кресла мэра. Стычки между ними начались давно, ещё на первом году работы. Тихий и деликатный с виду Валунский сразу решил взять все бразды правления краем и городом в свои руки, оставив Гусарову полномочия своего помощника, с чем Валерий Алексеевич не только не мог согласиться, но и мысли не допускал, чтобы ходить в подручных у этого коротышки. Он, хозяин большого промышленного и портового города, через который осуществляются связи с иностранными государствами, заключивший контракты с известными фирмами на поставку дефицитных товаров и продовольствия для своей страны, недавний подполковник, командир полка, в подчинении у которого находились тысячи людей, и танцевать под дудку этого недавнего партийного функционера, который научился только произносить красивые речи с трибун... никогда не бывать этому!

Но как бы ни бушевал в душе Гусаров, он прекрасно сознавал, что Валунский обошел его на всех поворотах, сумел поставить себя Хозяином края и тихой сапой, потихоньку, полегоньку отодвинуть мэра города на второй план. Как это ему удалось, Гусаров до сих пор не мог понять. Конечно, что он умен и хитер, тут у него этого не отнимешь. Какую бяку ему подсунул фармацевтический завод. Прямо-таки бомбу замедленного действия. Лекарства народу действительно теперь очень нужны, и попробуй выступи против, средства массовой информации такой шум поднимут, что к выборам из мэра города сделают врагом народа. И зря он ляпнул насчет санатория-профилактория, кому, действительно, он нужен, когда имеющиеся пустуют. Но не мог же он сказать, что планирует на том месте ликероводочный завод поставить. Женщины, интеллигенция гнилая хай поднимут. А того не понимают, что это огромные доходы. Вон Брынцалов миллиардером стал, выпустив свою "Брынцаловку", все экономические проблемы решил. А если выпустить водку, настоянную на женьшене, лимоннике, элеутерококке - разве это не лекарство?

Деньги, деньги... Разве думал Гусаров, что окажется в таком положении! Валунский, сволочь, сумел и все городские банки к рукам прибрать, а ему, мэру крупнейшего города, как нищему на паперти, крохи бросает. Правда, и сам за свою губернаторскую карьеру не очень-то разбогател, шахтеры, энергетики, лесорубы тоже каждый месяц зарплату получают, но он, сволочь, выкрутится, не зря оставил после совещания генерала Белецкого, у военных есть чем нынче поживиться... Что ж, если он так поступает, и ему, Гусарову, не грех этому козлу козу подпустить. Война так война.

Посмотрим еще, чья возьмет.

Гусаров поднялся с постели и пока брился, умывался, жена приготовила ему легкий завтрак - после пьянки он употреблял только крепкий чай и бутерброд с маслом или с колбасой.

Жена, обиженная за вчерашнее - она всегда обижается, когда он приходит домой поздно и в изрядном подпитии, не разговаривает с ним по несколько дней, - молча поставила ему в кухне на стол чайник с круто заваренным чаем, батон, колбасу, масло и удалилась.

Есть почти не хотелось. Гусаров налил полную чашку чая, выпил его без сахара и, надев свой лучший костюм - сегодня предстоит встреча с молодыми красивыми учителями (красивых женщин он обожал), отправился в офис.

Он хотел с часик поработать с документами поскольку в субботу посетителей не будет, а бумаг за эти дни скопилось до черта, но ошибся - в приемной его уже ожидал начальник муниципальной милиции города подполковник Потехин. Энергично поднялся навстречу мэру, высокий, стройный, подтянутый настоящий офицер, таких царь только в гвардию брал, - козырнул по-военному, крепко пожал протянутую руку. И поздоровался по-военному:

- Здравия желаю, Валерий Алексеевич. Извините, что в выходной вас беспокою, но такая уж наша служба. Срочное дело.

- Хорошо, что ты сам зашел, все равно я тебя вызвал бы - тоже срочное дело есть. - Он взял подполковника за руку и повел в кабинет. - Докладывай, что там у тебя.

- Ночь снова не обошлась без убийств: одно - по пьянке, другое - снова проститутка. Но это не самое главное. Как мне удалось выяснить, люди Валунского начали копать под муниципальную милицию, тайно ведут расследование убийства Бабинской и отставного полковника Рыбочкина.

- Ну и х.. c ними, пусть ведут, если им делать нечего, - зло выругался Гусаров. - Или за твоими молодыми тиграми грешки есть?

- А за кем их нет? - улыбнулся подполковник. - Без греха только Бог один, да и то на небе, а люди ныне, сами знаете, какие пошли.

- Знаю, дорогой, знаю, - усмехнулся Гусаров. - Твои тигры совсем от рук отбились, не бандитов ловят, а от сутенеров проституток оберегают. Да и тут-то хреновые защитнички оказались - убивают их подзащитных, а они ушами хлопают.

Потехин хотел что-то возразить, но Гусаров предупреждающе поднял руку.

- Знаю, что ты хочешь сказать. Мне все известно. Пока Бабинская трахалась в гостинице с япошкой, твои патрульные Александров и Симонян в машине устроили бардак, трахали другую проститутку. Или ходили со стоячими около машины, пока её трахал кто-то другой?

- Было дело, Валерий Алексеевич. И когда только успели вам донести? И кто?

- А вот это уже, Федор Андреевич, моя тайна, которую и тебе, начальнику муниципальной милиции, не обязательно знать. - Гусаров предупреждающе погрозил пальцем. - Приструнь своих молодцев. Если до Валунского дойдет, крупный скандал получится и вряд ли удастся твоих тигров спасти от клетки. Так что постарайся заранее погасить конфликт. - Гусаров устало опустился в кресло, указав взглядом подполковнику на стул напротив. И когда тот сел, продолжил: - А что удалось выяснить об убийстве Рыбочкина?

- Пока немного, Валерий Алексеевич. От соседей удалось выяснить, что вечером у Рыбочкина находилась Виктория Голенчик, нынешняя секретарша губернатора. Она не отрицает, что заходила к бывшему хозяину квартиры, которую снимала более года, чтобы забрать оставшиеся вещи. Ушла от него около девяти, точно не помнит.

Соседи утверждают, что больше никого не видели, но похоже, что кто-то приходил еще. Да и у Голенчик не было никакого повода убивать своего благодетеля, пустившего на квартиру бездомную девчушку без копейки в кармане. И в течение всего времени плату он с неё не брал.

- Натурой расплачивалась? - усмехнулся Гусаров.

- Вероятно. На этот вопрос Голенчик особенно не возражала, хотя сказала, что Рыбочкин не брал с неё плату потому, что она обстирывала его, убирала комнаты, готовила ужины.

- Это дела не меняет, - махнул рукой Гусаров, давая понять, что теперь он будет говорить. - Она убила или не она, но Голенчик нам очень нужна. Надо прижать её так, чтобы она стала на нас работать. Передай это Семенову. Валунский что-то затевает серьезное. Нас держит на голодном пайке, настраивает против нас людей, обвиняет черте в чем, а сам с военными шашни заводит. Видно, договаривается их технику к рукам прибрать.

- Не только, - вставил Потехин. - Его больше интересует оружие. - И вдохновленный произведенным эффектом - брови Гусарова удивленно взметнулись вверх - откуда такие сведения, - продолжил: - Нам удалось подслушать, о чем говорили Валунский с Белецким - об оружии. А несколько ранее губернатора посетил коммерческий директор фирмы "Касситерит". Интересовался автоматами "Калашникова", пистолетами "Макарова" и даже зенитными ракетами. Похоже, фирма не только оловянной рудой с японцами торгует, а и ещё кое-чем.

- Но зачем японцам наши автоматы, пистолеты, когда у них своего такого добра хватает?

- Коммерция, Валерий Алексеевич, дело темное, как говорит мой приятель. Конечно же, японские коммерсанты не для себя покупают оружие, перепродают его либо корейцам, либо каким-то бандам, а возможно, и в Чечню. Там ныне на него большой спрос.

- Молодец, Федор Андреевич, - похвалил Гусаров подполковника. - Хорошо службу знаешь, только смотри не попадись с подслушиванием. Головы тогда не сносить ни тебе, ни мне.

- Понимаю, Валерий Алексеевич. Стараемся. Техника вроде бы надежная, не то, что прежние жучки.

- Ну, ну, - удовлетворенно кивнул Гусаров и полез в ящик стола за папками. - У тебя все?

- На сегодня все, Валерий Алексеевич. Разрешите идти?

- Иди, а я ещё с бумагами повожусь с часик. Может, желаешь мне компанию составить в школу? Надо посмотреть, как начался учебный год.

- Нет, - помотал головой Потехин , - не желаю. Да и некогда, надо ещё с начальником уголовного розыска встретиться. - Подполковник козырнул и взялся за дверную ручку .

- Постой, - остановил его Гусаров, - чуть не забыл главное сказать. С фирмы "Касситерит" глаз не спускайте. Дай задание своим тиграм, как только коммерсанты возьмут оружие, накрыть их.

- Не получится, - возразил подполковник. - Вчера Белецкий получил добро на продажу оружия от министра обороны.

- Вот сволота! - ударил Гусаров кулаком в ладонь. - И тут нас обошли. Что ж, на всяких хитрецов найдем мудрецов. Все равно глаз не спускать. Оружие и впрямь нам ни к чему, дороже плата за него. Хорошо было бы внедрить своего человека в фирму и сделать его одним из челноков. А когда будут возвращаться из Японии...

- Понял, Валерий Алексеевич. Постараюсь. - Подполковник ещё раз козырнул и скрылся за дверью.

7

Анатолий пришел в школу до начала занятий, хотя прекрасно понимал, что мэр города так рано там не появится. Но надо было до его прихода познакомиться с преподавателями, немного освоиться, чтобы держаться увереннее, как и подобает недавнему педагогу.

В учительской находились только двое: пожилая, лет пятидесяти женщина с прядью седых волос, уже изрядно располневшая, но не потерявшая былую красоту и следившая за собой: на ней был прекрасно сшитый черный костюм, сглаживающий полноту, белая кофточка со строгим воротником, скрывающим морщины на мясистой шее, на лицо тонко и умело нанесена косметика - плавные дуги черных бровей, черные ресницы, приятно оттеняющие еле заметные подсиненные овалы под глазами, чуть подкрашенные бледно-красным губы.

- Галина Гавриловна, директор школы, - представилась она, когда Анатолий показал ей свое старое (еще чеченское) удостоверение корреспондента "Независимой газеты" и сказал о цели своего посещения. - А это наш молодой преподаватель русского языка и литературы Светлана Валерьевна Гусарова.

На фамилии молодой учительницы она, как показалось Анатолию, сделала ударение - тонкий намек, какие начальники стоят за их спинами, не посмейте, мол, критиковать их в прессе.

Светлана Валерьевна выглядела так молодо, что её нетрудно было бы принять и за десятиклассницу: худенькая, хрупкая девчушка, с нежным бледным личиком и большущими голубыми глазами, которые, казалось, оттеняют кожу лица, придавая ему особую утонченность: прямой нос с чувственными ноздрями, красивый рисунок губ, алых, но не крашеных, ямочка на подбородке, по утверждению психологов - признак цельной и волевой натуры.

Красавицей её нельзя было назвать - из-за худобы, тонкой, почти прозрачной кожи лица, - но она была так мила, так нежна, что сразу понравилась Анатолию. И он, беря её маленькую руку с изящными пальчиками, позволил себе шутку, замешанную на маленькой лжи:

- Вы случайно не дочка мэра города?

- Не случайно, - мило улыбнулась Светлана Валерьевна. - Родная дочь. И тоже пошутила: - Не бойтесь, он у меня не строгий и к журналистам относится благосклонно. Тем более если они не собираются писать о нас разгромную статью.

- У вас такая прекрасная школа, что я не решался заходить, подумав, что ошибся адресом. Настоящий дворец, а не школа.

- Это вы не видели ещё наш спортивный зал, мастерские, - умиленно закатила глаза Галина Гавриловна. - Светлана Валерьевна, покажите корреспонденту все наши достопримечательности до начала занятий. Вы желаете поприсутствовать на каком-нибудь уроке? - обратилась она к Анатолию.

- Если вы не возражаете, - подтвердил самозванец, чтобы его визит выглядел как можно достовернее.

- На каком? Или у вас есть определенный педагог?

Анатолию хотелось сказать, что он поприсутствует на уроке у Светланы Валерьевны, но по её лицу увидел, как она вся подобралась, затаилась, боясь как бы этого не произошло.

- На ваш выбор, Галина Гавриловна. Я уверен, что у вас не только образцовая школа, но и образцовые педагоги.

- Стараемся, - кивнула директриса.

Светлана Валерьевна провела Русанова вначале по классам, с новыми, выкрашенными белой краской партами, с добротными плакатами, схемами, рисунками по разным предметам. А спортивный зал произвел на Анатолия неизгладимое впечатление - такого он и в Москве ни в одной школе не видел: громадное помещение с бассейном в центре, а вдоль стен - различные снаряды, начиная от турников и брусьев, кончая всевозможными тренажерами.

То ли под впечатлением поистине образцово-показательной школы, то ли от нежного убаюкивающего голоса молодой учительницы, рассказывающей о спортивных секциях и опытных тренерах, подобранных из известных спортсменов, мнение Анатолия о мэре города, которое сложилось в ходе перепалки с губернатором, начало меняться, образ его приобретал все больше положительных качеств. Что бы о нем ни говорили, а факты - упрямая вещь, руководитель он стоящий. Пусть это пока одна такая школа в городе, но при нынешнем экономическом положении и это громадное достижение.

И все-таки предстоящая встреча с мэром волновала Анатолия, и он, слушая Светлану Валерьевну, обдумывал как вести себя с городской властью, какие вопросы может задать Гусаров, а он, вероятнее всего, задаст их, вспомнив встречу у губернатора, как на них отвечать. Несколько менее, но все-таки беспокоила и встреча с Тамарой и Ларисой - не выдадут ли они своим поведением, что знакомы с ним. Это может вызвать дополнительные осложнения.

К концу экскурсии по школе, длившейся минут пятнадцать, он так освоился со Светланой Валерьевной и так свободно разговаривал на любые темы, что рискнул предложить поприсутствовать у неё на уроке.

Румянец вдруг выступил на бледных щеках девушки. Она со смущение и вопросом посмотрела ему в глаза.

- У нас есть более опытные педагоги, - возразила настойчиво. - Хвалить меня или ругать, думаю, будет несправедливо.

- Но почему же? - не согласился Анатолий. - Похвалить молодую учительницу, работающую в образцовой школе, по-моему, более престижно для руководства школы и для городского начальства, чем уже известных учителей.

- Для начальства - престиж, а для их врагов - лишний козырь для обструкции.

- Неужели и у вас есть уже враги? - удивился Анатолий.

- А неужели есть такие люди, у которых их нет? - на вопрос вопросом ответила девушка. - Хотела бы я увидеть такого человека.

- Он перед вами, - пошутил Анатолий.

- Не верю, - помотала головой Светлана Валерьевна, и её пушистые светло-русые волосы колыхнулись у шеи и покатого плеча золотистой волной, будто спелая рожь на взгорке от легкого дуновения ветерка, вызвав у Анатолия шальное желание поцеловать эти волосы, и красивую нежную шею.

"А я начинаю развратничать, - упрекнул он себя. - Вчера спал с одной, а сегодня уже заглядываюсь на другую. Нехорошо, очень нехорошо, Анатолий Васильевич..."

- Или вы имеете в виду только наш город? - спросила Светлана Валерьевна. - Кстати, вы давно к нам прибыли?

- Завтра будет неделя. Конечно, я пошутил, - поправился Анатолий. - Вы правы, врагов нет только у тех, кто вызывает сострадание. Да и, как утверждал поэт, без врагов скучно было бы жить, и я с ним согласен. Так договорились насчет вашего урока?

- Нет, разумеется. Решайте этот вопрос с Галиной Гавриловной.

Они вернулись в учительскую, уже заполненную преподавателями. Здесь были и Тамара с Ларисой. Они спокойно встретились с ним взглядами.

Директриса представила Русанова и сразу же объявила:

- Он будет писать о нашей школе и желает поприсутствовать на уроках. Тамара Михайловна, возьмите гостя к себе и постарайтесь, чтобы он остался доволен, - весело заключила она.

Это был неожиданный и, пожалуй, наиболее удачный выбор для Анатолия: ему было интересно узнать, не изменила ли Тамара свое мнение о новых встречах за ночь. А встретиться с ней ещё очень хотелось. Светлана, разумеется, ему понравилась тоже, но она совсем ещё девочка, ей нужен муж, а он, как ни странно, до сих пор не испытывал желания жениться. Тамара другое дело. Со Светланой неплохо бы продолжить знакомство ради дела, получше узнать о её отце...

Тамара, пока они шли в класс и пока она представляла его ученикам, волновалась; кровь то приливала к её лицу, то отливала, сменяясь бледностью. Но когда она заговорила о Лермонтове, о его поэзии, она будто забыла о присутствии журналиста, который ловил каждое её слово; наоборот, в её речи появилась возвышенность, темперамент, и стихи она читала так, как будто перед ней сидели не ученики-пятиклассники, а громадная аудитория любителей поэзии. Кое-кто из учеников слушал её, приоткрыв рот. И Анатолий с восторгом внимал каждому слову своей возлюбленной, подмечая, как она тонко манипулирует голосом, то снижая его до шепота, где поэт касается душевных струн, то возвышая до лозунговой прокламации, где поэт негодует, взывает к совести.

Урок прошел быстро и легко, и Анатолий, сидевший на последней парте, ушедший в воспоминания своего детства, пожалел о скоротечности приятного времени. Когда ученики покинули класс, он подошел к Тамаре и с чувством пожал ей руку.

- Спасибо. Ты и сегодня подарила мне прекрасные мгновения... Когда мы встретимся?

- Я ответила тебе ещё вчера. Не надо, Толя, прошу тебя. Я ругаю себя и каюсь за вчерашнее. И разве тебе не понравилась Светлана?

В её вопросе Анатолий уловил любопытство и ревность. Он не стал кривить душой.

- Понравилась. Но... я полюбил тебя.

- Полюби её, она славная девушка. - И, забрав классный журнал с конспектами, Тамара вышла из класса...

Мэр города прибыл в школу к одиннадцати в сопровождении двух молодых мужчин, одетых так же элегантно, как и сам Хозяин. Видимо это были представители управления культуры или местные бизнесмены. Как раз был перерыв, и учителя находились в учительской. Директриса любезно предложила гостям раздеться - все трое были в плащах, - и пригласила в столовую на чашку кофе, на что Гусаров с радостью согласился.

- Заодно поговорим там и о ваших проблемах, - уточнил он. - А потом осмотрим классы и спортзал.

Из учителей с директрисой в столовую пошли только двое, и к удивлению Анатолия - Тамара и Лариса. Нетрудно было догадаться почему - Галина Гавриловна пригласила самых красивых женщин школы. Видно, Гусаров был уже знаком с ними - поздоровался он, не назвав себя. Правда, он и помощников не представил. А когда вошли в столовую и сели за столы, мэр увидел Анатолия и удивленно вскинул брови.

- У вас появился новый педагог?

- Простите, я не познакомила вас, - извинилась директриса. - Это корреспондент, вот решил написать о нас.

Гусаров пытливо глянул в глаза Анатолия.

- Мы с вами где-то уже встречались?

- Да, вчера на совещании у губернатора, - уточнил Русанов, усомнившись, впрочем, в плохой памяти мэра.

- Корреспондент какой газеты?

- "Независимой".

- Демократов волнуют проблемы нашего края и школ?

В голосе мэра звучало явное недоверие, что и предвидел Анатолий. Потому был готов к ответу.

- Я сотрудничаю и с другими газетами. Командировки ныне дорогая штука, потому приходится помогать друг другу. Кстати, и у меня к вам вопрос: много у вас таких школ в крае?

Мэр переглянулся со своими помощниками, усмехнулся.

- Вы из Москвы, как я понял?

- Да. И сразу отвечу на приготовленный вами вопрос. В Москве таких школ я не видел.

- Ну вот, - захохотал Гусаров. - В столице нашей матушки-России нет такой школы, а вы хотите, чтобы у нас сплошь да рядом строились такие. Знаете, в какую копеечку она нам обошлась?

- Не знаю. Но догадываюсь.

- И лучше не знать, - снова захохотал Гусаров, беря из рук Тамары чашку ароматного кофе. - Когда разбогатеем, а это, наверное, случится не так скоро, как хотелось бы, будем строить такие. Если вам понравилась, конечно, - съехидничал он под конец. - Или вашим острым журналистским взглядом подметили что-то не так? Подскажите нам, исправим.

- Да нет, школа прекрасная и педагоги. Правда, я только на одном уроке побывал, вот у Тамары Михайловны. Таких профессионалов и в Москве немного.

- Рады будем прочитать об этом в центральной прессе. А то нас привыкли только ругать, будто мы ничего хорошего не делаем, - мэр шумно глотнул кофе. - Прекрасный кофе, кто это так умеет у вас готовить?

- Секрет фирмы, - кокетливо опустила ресницы директриса. - Заезжайте к нам почаще, всегда рады угостить.

- Спасибо за приглашение. Будем заезжать. А какие у вас проблемы, просьбы?

- Проблема одна, Валерий Алексеевич, - компьютеры. Отстаем мы от Запада.

- Будут вам компьютеры, подождите немного. - Мэр допил кофе и энергично поднялся. - Ну, ведите нас, милая Галина Гавриловна, по своим апартаментам, показывайте свои достопримечательности...

В классах мэр громко здоровался с учениками и те дружно, не жалея голоса, отвечали ему. Потом мэр ненадолго заглянул в спортивный зал, в котором, как понял Анатолий, уже бывал, и заторопился, ссылаясь на дела.

"Зачем он приезжал?" - недоумевал Русанов, выходя из школы. И вспомнил реплику Валунского: "На второй срок намыливается остаться". Похоже, губернатор был прав.

8

Доложив Валунскому по телефону о посещении школы и знакомстве там с мэром, Анатолий получил одобрение губернатора и новую вводную - встретиться вечером с начальником уголовного розыска подполковником Севостьяном.

- Он к тебе сам заедет, - предупредил Валунский.

Евгений Павлович Севостьян, начальник городского уголовного розыска, сорокалетний мужчина с симпатичным лицом и умными проницательными глазами, ещё при знакомстве в апартаментах губернатора произвел на Анатолия приятное впечатление и вызвал симпатию. Правда, ни о каких делах тогда разговора не было, точнее с подполковником разговаривал Валунский, а он, Анатолий, присутствовал при сем и только слушал их, но короткие, лаконичные фразы подполковника, их глубокий смысл, знание обстановки говорили о том, что начальник уголовного розыска не зря ест свой хлеб - криминальная ситуация не только в городе, а и в крае хорошо ему известна, многие криминальные структуры под его контролем, и ведет он с ними трудную борьбу без компромисса.

Севостьян приехал к Анатолию не один: с ним был молодой мужчина лет тридцати, смуглолицый с типичным для восточных людей разрезом глаз, со смоляными густыми волосами. Представил:

- Старший лейтенант милиции Власов Виктор Иванович, оперативный работник Находкинского угро. Пригласили мы его на одно очень интересное и важное дело. Вы наверное уже слышали о нашей Приморской муниципальной милиции, о том, что она почти полностью перешла на выбивание денег из коммерческих и криминальных структур, занимается рэкетом, сутенерством. Надо этому положить конец. Ваша задача, правда, если вы согласитесь принять участие в этом деле, под видом иностранцев вступить в связь с приморскими проститутками и зафиксировать причастность муниципалов в их занятиях. Вы каким-либо иностранным языком владеете?

- К сожалению, нет. Как пишут в анкете - со словарем.

- Не беда, будете нашим русским гидом японского друга, капитан-лейтенанта Кутаямо. Похож он на японца? - с улыбкой спросил подполковник.

- Я вначале и принял его за японца.

- В нем и на самом деле течет кровь страны Восходящего Солнца. Японским языком он владеет в совершенстве. Но мать его - наша русская морячка, плавала на торговых судах. О вас я тоже ему кое-что рассказывал. Ближе познакомитесь сами. Так как, не против помочь нам?

- Не только не против, а с удовольствием, - согласился Анатолий. Давно не испытывал я острых ощущений, не считая мелких пассажей, - вспомнил он о вчерашнем звонке в квартиру Тамары. - Да и для моей работы это очень нужно.

- Тогда по рукам, - протянул ему руку Севостьян. - Детали обговорите сами. Слишком не зарывайтесь. Муниципалы не только не профессионалы, но и сутенеры незадачливые, чуть что, могут открыть пальбу.

- Учтем, - пообещал Русанов...

Вечером Анатолий и его новый "друг" Кутаямо сидели в ресторане "Золотой рог". Русанов - в элегантном светло-коричневом костюме, белой сорочке и при галстуке; Кутаямо - в черном костюме моряка торгового флота с капитанскими нашивками на рукавах. Тянули потихоньку русскую водку, закусывали красной икрой и маслинами и вели разговор на смешано русско-японском.

Ждать долго не пришлось. Едва они сделали заказ, как к соседнему столику подсели две ярко накрашенные блондинки - приморские путаны хорошо были осведомлены, что японцы очень обожают блондинок, - и, делая вид, что заняты обсуждением своих проблем, внимательно присматривались и прислушивались к разговору заморских гостей.

Они заказали дешевое вино и легкую закуску, но почти не притрагивались ни к тому, ни к другому.

Анатолий тоже наблюдал за проститутками, мысленно усмехаясь их примитивной тактике - даже непосвященному в приморские нравы командированному было видно, что соседки ведут на него, в данном случае на них, охоту. Но они не торопились. Пили, болтали о Японии, о России, потом перешли на женскую тему и стали почаще заглядываться на соседок. И когда те "созрели", сами готовы были начать атаку, Анатолий прибегнул к вчерашнему приему: попросил официанта от имени японского гостя передать им бутылку шампанского. Путаны, получив презент, расплылись в улыбке и, приложив руки к груди, жестом отблагодарили японца за внимание. А испив сладостно-искусительного напитка, одна из них, постарше и повыше ростом, когда японец стал закуривать, потянулась к нему с сигаретой, прося огоньку. Прикурила, затянулась пару раз и, не поворачиваясь к своему столу, спросила напрямик:

- Мальчики, вам одним не скучно?

Японец глянул на Анатолия, то ли не поняв предложения и просил перевести слова женщины, то ли ожидая его решения.

Анатолий произнес несколько заученных перед посещением ресторана слов, известных ещё ранее по школе, где отрабатывались приемы каратэ:

- Хачил дачи, зен кутусу.

Власов закивал с улыбкой и тоже сказал несколько слов. Анатолий перевел путане:

- Мой друг Кутаямо согласен с вами - скучновато, - и спрашивает, что вы можете предложить.

Длинная повернулась к подружке.

- Лера, мальчики спрашивают, что мы можем им предложить?

- Интересная комедия , - засмеялась Лера, обнажив красивые ровные зубы с золотой коронкой. - Мы - известное дело. А вот чем располагают они?

- Мы тоже тем же, - сострил Анатолий. - Оплата же зависит от того, каким комфортом вы располагаете. - Ему надо было сразу выяснить, те ли это путаны, связанные с милицией. Здесь были и такие, которые имели свои квартиры и своих сутенеров не из милиции. Они были им ни к чему.

Подружки переглянулись. И длинная, повернувшись к Анатолию, сделала серьезное лицо.

- Признаемся, квадратика у нас нет. Гостиница нас устроит.

- С гостиницей не получится, - возразил Анатолий. - Там проживают подчиненные Кутаямо, и он не хочет, чтобы они знали о его похождениях. Да и вас там наши фээсбешники могут прищучить. Мне тем более не хочется попадаться им на глаза.

- А машина вас устроит? - откровенно спросила длинная.

- Хо кутусу, мороте уке? - обратился Анатолий к японцу.

Власов одобрительно закивал.

- Друга устраивает. Но что за машина? Ваша личная? И как мы там разместимся вчетвером? На первом сиденье очень неудобно.

- Не беспокойтесь, - заверила длинная, - все будет о-кей, как говорят американцы. - Будет две машины с надежной охраной. По сто баксов у вас найдется?

- А иенами не хотите? - продолжил игру Анатолий.

- Можно и иенами, но лучше баксами.

- Хорошо, найдем баксы. Пересаживайтесь к нашему столу и давайте познакомимся.

Длинную девицу звали Аллой. По тому, как она вела переговоры и держалась бесцеремонно за столом, не трудно было догадаться, что опыт её запретного занятия колоссальный, а злоупотребление алкоголем и любовью изрядно измочалили ее: под глазами - большие впадины, кожа некогда красивого лица дряблая, на шее - глубокие морщины.

Невольно Анатолию вспомнились стихи Есенина: "Истаскали тебя, измызгали..." Вдохновения на любовные подвиги Алла не вызывала, и Анатолий перевел взгляд на Леру. Эта была посвежее, невысокого роста, плотненькая, круглолицая с узким лбом, украшенным челочкой, и пустыми серыми глазами. Гуттаперчевая куколка и только. А задание надо выполнить. Вот когда Анатолий не позавидовал работникам службы безопасности...

В ресторане они просидели с полчаса. Для убедительности поторговались с официантом и расплатились с ним иенами. Путаны окончательно освоились с ними и командовали как своими мужьями.

Недалеко от ресторана их поджидала милицейская машина с мигалкой и двумя патрульными - лейтенантом и сержантом.

- Сейчас мы вторую вызовем, - сказала Алла.

- Не надо, - остановил её Анатолий. - Обойдемся одной. Мой друг ни бельмеса по-русски, и я отвечаю за него головой.

- Но мы не поместимся протестовала Алла.

- Поместимся. Попросим ваших телохранителей подышать свежим воздухом, а мы с Лерой и на передних креслах устроимся.

- Ну как хотите, - сдалась наконец Алла. Подошла к машине и шутливо обратилась к лейтенанту:

- Прокатите, товарищ лейтенант?

- Садитесь, - кивнул тот, пристально оглядывая "клиентов".

Он был широк в плечах, коренаст, c удивительно плоским квадратным лицом, массивным подбородком и узким лбом, присущим людям упрямым и жестоким - настоящая бандитская рожа, подумал Анатолий. И напарник его, сержант, мало чем отличался от лейтенанта - такой же "качок" с большой дороги. Видно мэр города подбирал в муниципалы не по уму, а по росту и по силе. Не просто будет сладить с такими, если ситуация обострится. А после Чечни, где Анатолию довелось пустить в дело все свои умственные и физические способности, ни в рукопашных, ни в боевых схватках ему участвовать не приходилось. Правда, спорт он не забывал и приемы самбо, каратэ продолжал систематически отрабатывать и совершенствовать.

За рулем сидел сержант, и едва любовная четверка забралась на заднее сиденье - Анатолий посадил Леру к себе на колени, - тронул машину.

- На Прибрежную, - попросил Анатолий.

- Зачем? - повернулся к нему лейтенант. - Мы доставим вас в более уютное местечко.

- Там тоже очень уютно и тихо, - возразил Анатолий и повторил более требовательно: - На Прибрежную.

Лейтенант кивнул сержанту, и тот развернул машину. Но когда выехали на довольно глухую и плохо освещенную улицу, лейтенант заподозрил видимо что-то неладное и переложил пистолет из кобуры в карман, причем, сделал это демонстративно - побаивается, сволочь.

Ни у Анатолия, ни у его напарника оружия не было, как и не должно было быть у моряка торгового флота и его российского дружка, решивших поразвлечься с Приморскими путанами. Вместо пистолетов у них в нагрудных карманах имелись портативные магнитофоны, которые были включены ещё в ресторане и вели запись всех их разговоров.

Невдалеке от набережной Анатолий попросил свернуть в глухой тупичок и остановиться. Время было около одиннадцати ночи и ни одной живой души ни на улице, ни в домах не виделось. Черная, зловещая тишина. Этим двум бандитам из муниципалки ничего не стоило ухлопать двух подгулявших прелюбодеев и забрать все их достояние. Но Анатолий был уверен - они не сделают этого трусоваты, да и зачем искать на свою голову приключений, когда с каждой такой пары они имеют по полсотни, а то и более долларов...

- Ну, мальчики, погуляйте с полчасика, пока мы тут с иностранцами уроком секса займемся, - скомандовала Алла патрульным, и те послушно покинули машину.

- Только сиденья не испачкайте, - предупредил лейтенант, уходя.

Анатолий с Лерой перебрались на переднее сиденье. Коротышка оказалась не такой застенчивой, какой представлялась в ресторане: сразу полезла целоваться, обняв Анатолия одной рукой за шею, а второй нащупывая ширинку.

- Ты будто век не трахалась, - сказал Анатолий преднамеренно грубо, чтобы охладить пыл проститутки: он брезговал ею и не хотел насиловать себя, придумывая повод, как уклониться от акта.

- Ты такой миленький, чистенький, - зашептала Лера, ловя его губы и присасываясь к ним, как пиявка.

Он еле вырвался из её объятий.

- А ты чистенькая?

- Можешь не беспокоиться, я сразу же ванну принимаю и делаю основательную профилактику... Со мной тебе будет очень хорошо. - Нащупала наконец то, что искала, и стала расстегивать ширинку.

На заднем сиденье Виктор что-то втолковывал Алле по-японски, она хохотала и валила его на себя. Наконец, ей это удалось, и они засопели, закряхтели, словно занялись тяжелым трудом.

- Ну чего ты тянешь? - совсем разгорячилась Лера. - Ты что, импотент? Он у тебя почти не стоит.

- Я не привык так вот сразу, - начал оправдываться Анатолий. - И если честно, то ты не в моем вкусе.

- А чего же ты тогда перся? Хочешь Аллу? Давай поменяемся.

- И Аллу я не хочу. Не мешай им. Это я для друга постарался, он очень любит русских девочек, - соврал Анатолий.

- Я тебя все равно растормошу. - Лера наклонила голову к ширинке и стала распахивать борта брюк.

- Только не это, - догадался Анатолий о её намерении. - Этого я и вовсе не люблю.

- Ты что, издеваешься надо мной? - разозлилась Лера. - Или платить не хочешь?

- Да заплачу я тебе, хоть сейчас, только дай мне прийти в себя. Объясняю тебе, что не привык к таким условиям - тут и повернуться негде.

- Сам отказался от второй машины. Гони баксы! - совсем рассвирепела она. - И катись ко всем чертям. Я лейтенанта позову.

Она отпустила Анатолия, и он достал ей сто долларовую купюру.

- Не фальшивая? - Лера включила лампочку освещения салона, посмотрела деньги на свет.

- Ты что там, целку ищешь? - захохотала из-под низа Алла.

- Ага, - отозвалась Лера, - ему бы ещё целку... Он и в шапку не попадет. Ему, видите ли, широкую постель подайте с накрахмаленными простынями, горячую воду для массажа и голенькую девочку лет шестнадцати. На нас, видите ли, у него не стоит...

Ее монолог прервал зычный голос из темноты:

- Стоять! Руки за голову!

В ту же секунду двери первой и второй кабины распахнулись и двое мужчин в кожанках и спортивных шапочках наставили на Анатолия и на Виктора пистолеты.

- Ширинки застегнуть, карманы распахнуть. Лопатники достать! - сострил тот, что стоял напротив Анатолия.

- Новые русские деньги сейчас в кошельках не носят, - поддержал веселый тон напавших Анатолий. - В них много не положишь. Но вы угадали, у нас кошельки. - И полез во внутренний карман.

Его руку перехватил налетчик, опасаясь видимо, что там оружие. Полез сам в карман. Он настолько увлекся, что отпустил правую руку Анатолия, и тот, вытаскивая её из-за пазухи, схватил пистолет и умелым приемом вырвал его. Левой рукой Анатолий железными тисками сжал шею налетчика.

Не оплошал на заднем сиденье и Виктор.

- Отпусти, сука! - матерился, хрипя его противник.

А к машине ещё двое в кожанках вели под конвоем милиционеров, держа у их голов пистолеты.

- Эй, лопатники, отпустите наших охранников, если хотите живыми забрать своих корешей! - крикнул им Анатолий и выстрелил в приоткрытую дверку над головами налетчиков. - Ну, быстро! И оружие верните, можете без магазинов. Крови вашей нам не надо, разойдемся по-хорошему.

Сопровождавшие милиционеров налетчики остолбенели, стояли, не зная что делать, молчали.

Анатолий ударил своего пленника рукояткой пистолета по голове.

- Скажи ты им.

И тот сдавленно прохрипел:

- Отпустите, они нас повязали.

Освобождение заложников длилось недолго: налетчики вернули разряженные пистолеты муниципалам и, держа под прицелом кабины, боясь подвоха, скорее попросили, чем потребовали:

- Отпустите наших.

Анатолий и Виктор вытолкнули своих пленников из машины.

- Пистолеты ваши останутся нам на память. Убирайтесь.

Налетчики не заставили повторять команду дважды, тут же растворились в темноте.

- Зря вы их отпустили, - посетовал лейтенант.

- Ты доставил бы их в отделение? - не скрывая сарказма, спросил Анатолий. - И как бы ты объяснил ситуацию?

- Что-нибудь придумали бы. Хоть содрали бы с них.

- Содрали. Скажи спасибо, что живы остались.

- Эт точно, - повеселел лейтенант. - Спасибо, ребята. Здорово вы их. Вы случайно не в омоне служите?

- Случайно не там. Хотя было дело, почти пять лет вашим коллегой оттрубил. Теперь вот коммерческие структуры охраняю, а это мой приятель из страны Восходящего Солнца. - Анатолий вышел из машины и протянул лейтенанту руку. - Будем знакомы: Иванкин, - назвал он фамилию своего друга, погибшего в Чечне.

- Лейтенант милиции Сидоров Андрей, - с чувством благодарности пожал руку Анатолия.

- Сержант милиции Дырдыра Микола.

Они тоже обменялись рукопожатиями.

- А теперь подбросьте нас туда, откуда взяли, - попросил Анатолий.

- С удовольствием. - Сержант полез на свое водительское место.

9

Валунский прибыл на причал с небольшим опозданием - задержала со своими сборами Виктория, - с вечера не могла собраться, - и он, не привыкший к таким вольностям, никак не мог унять свои нервы. Поистине бабы - дуры: думает, если она любовница, то может забывать, что его подчиненная.

Высказывать свое неудовольствие он не стал, она не глупая женщина и по настроению должна понять, в чем дело; и он сидел на заднем сиденье рядом с ней, молчаливый, сердитый.

Она, разумеется, все поняла и тоже молчала. Так молча и приехали к пирсу, где их уже поджидала компания в полном составе: начальник службы безопасности Пшенкин Олег Эдуардович, начальник уголовного розыска Севостьян Евгений Павлович, член директората коммерческой структуры закрытого типа "ПАКТ" - Приморской акционерной компании товаропроизводителей - Балакшин Сергей Васильевич, начальник управления внутренних дел края Тюренков Петр Викторович, командующий армией Белецкий Сергей Сергеевич - все высшее начальство края, которое пригласил губернатор города на морскую прогулку и рыбалку, а заодно и обсудить кое-какие насущные проблемы.

Для камбуза он попросил Балакшина подобрать лучшего повара города и лучших официанток, которые умеют вести себя должным образом с начальством и держать язык за зубами.

Балакшин постарался: девиц подобрал красивее не сыскать - все белокурые, голубоглазые с точеными ножками и осиными талиями. Одеты в роскошные японские куртки, двое в юбочках, на трех - спортивные брюки. Их пятеро, не считая Виктории, - на каждого мужчину, и, похоже, они уже познакомились, о чем-то весело болтали и забористо хохотали.

Валунский отпустил машину и взял Викторию под руку. Но теперь она сделала обиженный вид, упрямясь идти к компании, негромко попросила:

- Может, не надо, Аркадий Борисович? Там без меня девиц хватит.

- Только без каприз, - оборвал её Валунский. - Не забывайся.

Завидев губернатора со своей пассией, компания несколько затихла, поджидая их.

- Наконец-то! - забасил Тюренков. - Наверное, у стенки спал, никак перелезть не мог. Непременно накажем штрафными за каждую минуту опоздания.

- От вас, милиции, лучшего и не дождешься. Нет, чтоб посочувствовать, сразу наказывать. А чтобы вы делали без губернатора? Посмотрите, какие красавицы вас окружают!

- Так надо понимать, кто подбирал, - развел в стороны руки и захохотал начальник управления ВД края. - В твоем вкусе мы никогда не сомневались. Только вот беда - они все как сестрицы, я уже забыл, кто из них Тая, кто Вера, кто Мила. Без сто граммов не разберешься.

"А он уже хватил, - отметил Валунский, здороваясь с генералом за руку и чувствуя крепкий запах спиртного. - Если бы так ретиво помогал бы он мне и по своей службе."

Поздоровавшись со всеми за руку, он жестом хозяина пригласил всех на катер, лениво покачивающийся у пирса, наблюдая, какое впечатление произвела на гостей недавно приобретенная у японцев прогулочная яхта. Остроносая, белоснежная, с двухярусной надстройкой и широкой палубой, выступающей оригинальной каемкой, она чем-то походила на чайку, собирающуюся вот-вот взлететь. Гости зачарованно осматривали её с снаружи, а когда спустились внутрь и ступили на мягкие ковры, не могли отвести глаз от шелковых свитков, развешенных между иллюминаторами, на которых изображались характерные японские пейзажи: густо-синие и зеленые горы, обведенные золотым контуром, белые, как лебединый пух, облака, перерезающие копьевидные вершины скал, буро-красные строения, тонкоствольные гибкие бамбуки, вечнозеленые сосны, разные цветы и птицы. И все это поражало удивительно-тонкой, прямо-таки ювелирной работой, создающей осязаемо другой, сказочный мир, заслоняющий земные невзгоды и заботы. Свежий ещё не выветрившийся запах краски, не эмалевой, а специфический - соснового леса, смешанного с запахами цветов и неба, - усиливал впечатление.

Валунский был доволен произведенным эффектом.

- Ну, брат, ты превзошел самого графа Монте Кристо, - подколол начальник службы безопасности. - Сколько же стоит этот альбатрос?

- Сколько стоит, не знаю, - покривил душой Валунский. - И до Монте Кристо мне далеко. Да и непрестижно в наше время быть графом. Не имей сто рублей, а имей сто рублей, гласит русская пословица. Она точнее отображает суть человеческого бытия. Это подарок мэра города Ниигата, побратима нашего Приморска.

- Хороший подарок. А почему тебе, а не нашему мэру господину Гусарову?

- Наверное, Валерий Алексеевич плохо ведет дела со своим побратимом. А у меня с ним тесный контакт. Мы поставляем ему лес, рыбу, касситерит, а он нам - одежду, обувь, продовольственные товары.

- Ну да, как перед войной с Германией: туда - рожь, пшеница, рожь, пшеница, - произнес Пшонкин с напряжением и закончил скороговоркой: - А оттуда - нитки, иголки, нитки, иголки.

- Что поделаешь, - вздохнул Валунский, - приходится идти на такие сделки, чтобы избежать голода. К сожалению, из России дальше и дороже обходится. Да и что может предложить нам Москва, когда сама питается с Запада. И хватит о политике, - остановил он начальника службы безопасности, хотевшего ещё что-то сказать, подняв руку. - А то девочки наши заскучают. И отдал распоряжение шагнувшему им навстречу капитану - пожилому мужчине лет пятидесяти, загорелому, могучему, в каждой черточке лица которого чувствовалась сила, уверенность в себе: - Принимай гостей, капитан. Веди девиц в нижний салон, включи им телевизор или музыку, пусть пока, как говорил мой приятель, обнюхаюся, чтоб не таращились друг на друга и не стеснялись. А мы пока организационными вопросами займемся.

Верхний салон представлял собой небольшой зал человек на двадцать с экраном для просмотра фильмов, с площадкой для выступления артистов и двумя рядами мягких кресел. Здесь не было ни картин, ни роскошных убранств чистые белые стены, чистый белый экран. Даже портьеры были из однотонной шелковой ткани бледно - голубого цвета.

Не успели гости рассесться в кресла, как молоденький шустрый матрос, незримо появившийся в зале, подошел к начальнику службы безопасности и спросил что-то негромко, чего не услышал Валунский. Пшенкин кивнул, и матрос также бесшумно удалился в боковую дверь.

- Прошу внимания, - обратился к присутствующим Пшонкин. - Сейчас, чтобы поднять ваше настроение перед ответственным делом, я хочу продемонстрировать вам кадры уникального фильма, рассказывающего о том, как и чем занимаются городские органы правопорядка, в частности, начальник муниципальной милиции подполковник Потехин Федор Андреевич. - Он махнул рукой и свет в кают-компании погас, на экране вспыхнул желтый квадрат, на нем появились люди. Мужчина и женщина.

Валунский без труда узнал Потехина и Жанну Жемчужину, начальника краевой торговли, соракалетнюю симпатичную женщину, незамужнюю, имеющую двух детей - восемнадцатилетнего оболтуса, уже не раз побывавшего в нетрезвом виде в городской милиции, и шестнадцатилетнюю дочь, тоже не отличающуюся в школе образцовым поведением. Аркадий Борисович был хорошо знаком с Жанной ещё с времен своей партийной деятельности. Кто его познакомил с ней на одном из вечеров, устроенных торговыми работниками, он уже не помнил. Но тогда Жанна ему очень понравилась, и если бы не первый секретарь крайкома, опередивший его, их отношения, несомненно, зашли бы гораздо дальше... Теперь он с радостью подумал об этом.

- Опять сама решила расплачиваться за своих подопечных? - снимая красный плащ с Жанны, спросил Потехин. - Не могла помоложе прислать?

- Да зачем тебе молодые? - кокетливо повела плечом Жанна. - Разве тебе со мной плохо? - Она прильнула к Потехину, потянулась к его губам. Он поцеловал её и тут же отстранил.

- Мне хорошо. А тебе плохо, что все твои торговые точки, всех твоих хапуг и обирал охраняем от рэкетиров, от налоговых инспекторов, от тюрьмы в конечном счете?

- Спасибо тебе, Федя, - она чмокнула подполковника в губы. - И от этого тоже очень хорошо. Но разве мы тебе мало платим?

- Озолотила, - сиронизировал Потехин. - Разве я один? Государство о моих подчиненных не хочет заботиться, вот и приходится... Должен же я платить зарплату.

- Да твои псы, прости, подчиненные сами каждую мою палатку, каждый магазин и торговую точку обирают без стыда и совести...

- Не прибедняйся, - оборвал её Потехин. - Знаю, на сколько вы завышаете цены поступающих товаров. И если бы не мы, давно в тюряге парились бы... А нам тоже кое с кем приходится делиться.

- Но поверь, Федя, в этом месяце больше ну ни рубля не могу отстегнуть.

- Ладно, на этот раз прощаю. Но на будущее - любовь любовью, а деньги на бочку. Выпить принесла?

- А как же. Как учил. - Жанна достала из сумки пузатую бутылку, пластмассовые коробочки, фрукты, шоколадки. Постелила на краю стола салфетку, выложила все на нее.

Потехин открыл дверь комнаты отдыха - после обеда он не отказывал себе в удовольствии подремать с часик.

- Неси туда.

Объектив кинокамеры выхватил широкую кровать, заправленную строго по-солдатски белым пикейным покрывалом, небольшой однотумбовый столик около неё с настольной лампой и телефоном. На нем и разложила Жанна свои припасы.

- Закрой дверь, - попросила.

- Не боись, ко мне без доклада никто не зайдет. И секретарша знает...

- Чем ты тут занимаешься, когда приходят женщины? - удивилась Жанна.

- Что к начальству заходить нельзя, когда у него посетитель, секретарша усвоила с первых дней своего пребывания, - со злостью пояснил Потехин. Достал из стола рюмки, распечатал бутылку. Налил коньяк. Потом все-таки внял совету любовницы, снял телефонную трубку. - Тоня, я уехал в мэрию.

- Поняла, Федор Андреевич, - ответил немолодой женский голос.

- Вот теперь выпьем, - он чекнулся с Жанной и одним глотком осушил рюмку. Отломил кусок шоколада, аппетитно зажевал. Жанна лишь пригубила рюмку, тоже взяла кусочек шоколада.

- Ты чего это? - кивнул на нетронутый коньяк Потехин.

- У меня ещё много работы. Ты же передохнуть не даешь. Надо съездить в Находку, в Уссурийск...

- Спасибо, что напомнила, у меня тоже дел по горло. Раздевайся.

Жанна сбросила пуховую кофту, туфли, юбку. Пока она снимала остальное, начальник муниципальной милиции сдернул с кровати одеяло и тоже стал раздеваться.

Кто-то из зрителей не выдержал, заерзал в кресле, и тут же отозвался Тюренков:

- Слушай, Аркадий Борисович, а что ж ты наших девиц на это кино не пригласил?

- Эт не ко мне, к Олегу Борисовичу обращайтесь - он этим парадом командует.

- Что, невтерпеж, Петр Викторович? Это ещё цветочки, ягодки впереди, так что завяжи свой конец, прибереги на длинноногих. Ты уже приглядел себе пассию? - полюбопытствовал Пшонкин.

- Не посмел, Олег Борисович. Только после тебя, - не остался в долгу Тюренков.

- Тихо вы! - прикрикнул Валунский. - Ишь, распетушились. Смотрите лучше, набирайтесь опыта. Не с женами придется поработать.

А на экране уже мелькали голые задницы. Пока ещё около кровати. Потехин, ухватив Жанну за ягодицы, целовал её груди, живот, спускаясь ниже к лобку. Она от удовольствия откинула назад голову, закрыла глаза и кусала губы. Потом оттолкнула Потехина, стала повторять его манипуляции, целуя соски волосатой груди, одной рукой держа член, второй гладя живот, бедра. Когда она взяла фаллос в рот, Тюренков снова не выдержал, крякнул и произнес непонятный, нечленораздельный звук. От грохота смеха, казалось, заколыхались занавески на иллюминаторах кают-компании. Громче всех смеялся начальник уголовного розыска Севостьян. Но Пшенкин, обратил внимание Валунский, скосив в его сторону глаза, не смеялся, сидел суровый и насупленный. Что ему не нравилось больше в этой сцене - сексуальные моменты или само поведение начальника муниципальной милиции - понять было трудно.

"А если он и в моем кабинете установил такие скрытые камеры? мелькнуло в голове у Валунского. - И к чему это он спросил, сколько стоит прогулочный катер? Этим ментам, хотя они и в друзьях ходят, верить нельзя, в случае чего завтра же открестятся и продадут. Правда, он, Валунский, не такой дурак, чтобы у себя в кабинете бардак устраивать, тем более взятки принимать. Потехин явный кретин и подопечных себе таких же подобрал. Как это ещё он не назвал имя своего покровителя Гусарова, с которым делится поборами. Удивительно жадные кретины, куда и зачем столько гребут? Прав Пшонкин, надо кончать с ними..."

Когда Потехин и Жанна легли в кровать, Пшонкин дал знак выключить киноаппаратуру. В кают-компании вспыхнул свет.

Начальник службы безопасности вышел к сцене и окинул насмешливым взглядом собравшихся. Спросил с ехидцей:

- Сразу пойдем к нашим путанам или поговорим вначале о сексе?

- Конечно, поговорим! - рьяно откликнулся Балакшин. Маленький, рыженький с реденькими волосами на голове, еле прикрывающими плешь на темени, он весь взмок от увиденного на экране, глаза его возбужденно горели, губы подрагивали.

- Что ж, поговорим, - согласился Пшонкин. - Но вначале ещё прослушаем коротенький диалог. Евгений Павлович, дай-ка магнитофон, - обратился он к начальнику уголовного розыска. Подполковник протянул ему небольшую пластмассовую коробочку, похожую на зажигалку. Пшонкин нажал на кнопку, и коробочка заговорила женским голосом:

"Прокатите, товарищ лейтенант?" "Cадитесь", - ответил мужской голос. "На Прибрежную." Валунский узнал голос Русанова. "Зачем? Мы доставим вас в более удобное место, "- возразил первый мужской голос.

- Это голос лейтенанта той же муниципальной милиции Сидорова, пояснил Пшонкин. - Ниже он сам подтвердит это. Голос второго мужчины нашего сотрудника. Женские голоса - проституток. Запись сделана с сокращением, c самым существенным.

"Ну, мальчики, погуляйте с полчасика, пока мы тут с иностранцами уроком секса займемся," - попросил все тот же женский голос. "Только сиденье не испачкайте," - предупредил голос Сидорова.

Магнитофон прошипел несколько секунд - что-то было стерто, понял Валунский, - и снова женский голос, правда другой: "Ты что, издеваешься надо мной? Или платить не хочешь?" "Да заплачу я тебе, хоть сейчас, только дай мне прийти в себя. Объясняю тебе, что не привык к таким условиям - тут и повернуться негде. "- Голос Русанова. - "Сам отказался от второй машины. Гони баксы и катись ко всем чертям. Я лейтенанта позову. - Голос негодующей женщины. - Не фальшивая?" "Ты что там, целку ищешь? - Голос второй женщины. "Ага, ему бы ещё целку, - смеется вторая. - Он и в шапку не попадет. Ему, видите ли, широкую постель подайте с накрахмаленными простынями, горячую воду для массажа и голенькую девочку лет шестнадцати. На нас, видите ли, у него не стоит." Снова шелест и грозный мужской окрик: "Cтоять! Руки за голову!"

- Это тоже наши, - пояснил Пшонкин. - Но им этого знать не обязательно. Муниципалы приняли их за обычных рэкетиров. Разошлись мирно, даже познакомились. - Он снова нажал на кнопку магнитофона. "Лейтенант милиции Сидоров Андрей." "Сержант милиции Дырдыра Микола." - Фамилии настоящие, мы проверили. А вот какой разговор состоялся на другой день в кабинете их начальника. "Сопляки, засранцы, педарасты! - голос разгневанного Потехина. - Уличной шпане позволили себя обезоружить! Да какие же вы после этого патрульно-постовые? Весь город над вами смеется. А если дойдет до Валунского, до Пшонкина? Они нас с говном съедят. Не понимаете этого?" "Их было четверо и все вооружены." "Да хоть десятеро! Вы должны были перестрелять их, а не класть на голову руки. Ладно, за это вы у меня ещё получите. И попробуйте не найти своего спасителя. Как его, говорите, фамилия?" "Сказал, что Иванкин, работает в охране какой-то коммерческой структуры." "Вот и разыщите. И либо заставьте на нас работать, либо... Такие свидетели нам ни к чему."

Пшонкин выключил магнитофон.

- Интересные представления я вам показал?

- Потрясающие, - подтвердил Тюренков. - Потехина я завтра же в шею выгоню.

- И всех его муниципалов надо гнать! - подхватил Балакшин. - Они нашим товаропроизводителям житья не дают.

Зал гудел от возмущения. Пшонкин поднял руку, призывая к спокойствию.

- Мотайте на ус. Это касается не только Потехина с его бандой. Кое-кто и из вас стал зарываться, забывать о недремлющем оке правоохранительных органов. Понимаю, положение в стране трудное и при таком раскладе тяжело удержаться от соблазна, но жадность не одного фраера сгубила. Не во время этой прогулки следовало бы напоминать, но очень уж создается нетерпимая обстановка. - Начальник службы безопасности перевел дыхание и спросил, обводя присутствующих взглядом: - Кто таков Иванкин? Чей подчиненный?

- Мой, - отозвался Валунский. - Только он не Иванкин и в коммерческой структуре не работает.

- Молодец, - похвалил Пшонкин то ли его, то ли Валунского. - Хорошо, что он не назвал свою настоящую фамилию. Но коль назвался груздем, пусть и в кузов заглянет. Завтра же, нет, сегодня, пристройте его в коммерческую структуру. Пусть муниципалы найдут его и пусть он согласится поработать на них. С увольнением Потехина торопиться не будем, надо всю эту мафию на чистую воду вывести.

- Сидорова и Дырдыру надо гнать из органов немедленно, - стоял на своем Севостьян.

- Надо, - согласился Пшонкин. - Но мэр города что-то затевает серьезное. И придется с этими легальными рэкетирами несколько повременить. Какие у кого вопросы?

Вопросов не было.

- А теперь, Аркадий Борисович, можешь переходить ко второй программе нашего уик-энда.

Они спустились в нижний салон.

Девицы тоже здесь не скучали - перед ними стояли две бутылки шампанского, уже опустошенные, телевизор был включен на полную громкость, на экране которого мелькали люди в масках, с автоматами и пистолетами; грохот стоял такой, что в пору уши затыкать. Четыре путаны резались в карты, Виктория и молоденькая, лет восемнадцати, блондинка участия в игре не принимали, смотрели телевизор.

Валунский подошел к телевизору и убрал громкость. Девицы не обратили на него внимания, продолжали играть в очко. На банке лежала приличная куча долларов.

"Хорошо, что я взял Викторию, - подумал Валунский. - От этих сорви-голов запросто и заразу подхватить. Долларами швыряются как бумажками. Интересно, сколько отвалил им Балакшин? Надо спросить." И обратился к девицам:

- Минутку внимания, красавицы. Разминка кончилась, переходим к более интересной программе нашего уик-энда. Кто желает рыбачить, поднимайтесь на палубу, там уже приготовлены для вас снасти, точнее удочки. Только не все сразу. Трое из вас остаются здесь и накрывают стол, готовят закуску. Потом, когда наловим рыбы, приготовите уху. Все специи на камбузе.

- Уху из морской рыбы? - удивленно вскинула брови одна из девиц. Интересно, из какой?

- Какую наловим, - шутливо ответил губернатор. - Могу вас заверить, уха будет отменная. А теперь за дело. Первая тройка - в распоряжение шеф-повара. Вика, остаешься за старшую, - обратился Валунский к своей секретарше, все ещё сосредоточенной и надутой. Такой он видел её впервые и ломал голову, на что она обиделась - на его грубость или на то, что увидела столько девиц, ведущих себя развязно, нагловато, не стесняясь, видно, своей профессии. Ему и в голову не приходило, что вчера, когда он уехал из офиса, его секретаршу навестил следователь уголовного розыска капитан Семенов, предъявивший ей, по существу, обвинение в убийстве отставного полковника Рыбочкина, у которого она проживала ранее и которого навестила в ночь убийства. Как Виктория ни божилась, ни клялась, следователь стоял на своем - все улики против нее, других посетителей у него в ту ночь не было; ко всему, на постели остались следы их полового акта.

- Но в тот вечер я не ложилась с ним в постель! - в отчаянии крикнула Виктория. - Значит, у него была другая женщина. Найдите её.

- А вино вы с бывшим хозяином пили? - задал новый вопрос капитан.

- Вино пила, но в постель не ложилась.

- На фужере обнаружены отпечатки только ваших пальцев. И у нас есть свидетели, видевшие вас у Рыбочкина. Так что запирательство напрасно, стоял на своем капитан. И после очередных вопросов, на которые Виктория не могла дать вразумительные ответы, будто бы сжалился над ней, сказал сочувственно:

- Я понимаю вас. Простить этому старому сатиру глумление над вами, над такой симпатичной девушкой, заслуживающей более достойной партии, трудно было. И вы жестоко ему отомстили... Не спорьте со мной, выслушайте до конца. Суд, разумеется, учтет это. Но даже, если вам дадут пять лет, срок для вашего возраста, для дальнейшей перспективы, - он сочувственно покачал головой, - прямо скажу - губительный. - Помолчал. - Я могу пойти вам навстречу, прикрыть дело, если и вы поможете мне. Для вас это труда не составит...

- В чем я могу вам помочь? - с надеждой ухватилась за эту мысль Виктория.

- Ты будешь информировать нас обо всем, что делает, с кем встречается, о чем говорит с ними твой новый хозяин, сразу перешел на "ты" cледователь. Она то ли хотела что-то спросить, то ли возразить, капитан остановил её поднятой рукой. - Не спеши. Можешь отказаться. Тогда мы посадим тебя в тюрьму, а в секретарши подберем своего человека. Все равно будем знать то, что нам нужно. Согласна - подпиши вот это обязательство, - капитан положил перед ней отпечатанный бланк. Она пыталась прочитать, но буквы прыгали перед глазами, смысл написанного почти не доходил до её сознания. - И вот ещё что. Если вздумаешь рассказать о нашем разговоре своему хозяину, на другой же день будешь покойница.

Виктория подписала бумагу. Но разговор с капитаном не выходил у неё из головы и не раз мелькала мысль, а не рассказать ли обо всем Валунскому? Он - губернатор, хозяин города, перед ним генералы шапку ломят, а этот капитанишка... Но тут же здравый смысл брал верх: капитанишка не один, за ним могут стоять московские органы правосудия. А кто для них Виктория? Поважнее её людей ухлопали, и никаких следов. А кто её будет искать? Так уберут, что и следов не останется...

Валунский заглянул было в глаза Виктории, ласково, покаянно, желая вызвать её на откровенность, но она отвела взгляд.

"Ну и черт с ней, пусть побесится", - решил губернатор и пошел на палубу.

Катер уже далеко ушел от бухты и легко резал бегущие навстречу волны с серебристыми от солнца гребешками; они бились о борт катера и мириадами брызг рассыпались в стороны, образуя бегущую рядом радугу.

Погода стояла замечательная: тихая, теплая, ведренная - настоящее бабье лето; и воздух был такой свежий, насыщенный йодом и озоном, что Валунский сразу ощутил прилив сил, будто глотнул тонизирующего напитка, и настроение его улучшилось, предупредительные слова Пшонкина отошли на задний план, тревога развеялась. "За ним тоже грешков немало и не посмеет он строить против меня козни," - окончательно успокоил он себя таким выводом.

На палубе вдоль борта уже стояли удочки, небольшие ведерка с водой для будущего улова.

К губернатору подошел капитан судна, отставной командир торпедного катера Батурин Григорий Иванович.

- Через семь минут будем на месте, Аркадий Борисович, - доложил он. Погодка как по заказу, рыбалка обещает быть отменной. - Улыбнулся чему-то. - А девицы ваши не из робкого десятка, нашли меня и потребовали горячительного. Вынужден был выделить им пару бутылок шампанского.

- Правильно сделал, - одобрил Валунский. - У некоторых, похоже, ещё со вчерашнего жажда. Ты вот что... Рыбалка - это прогулочка. Готовься к более серьезному заданию. Пойдешь в Японию с дорогим грузом, о котором многим знать не положено. Таможня будет предупреждена, а в море придется рассчитывать на свою смекалку и свои силы. Подбери надежную команду, человек десять. Подробный инструктаж получишь перед отплытием. А сейчас дай команду матросу отнести гостям пару бутылок коньяка. Пусть разомнутся перед рыбалкой.

Батурин ушел. Валунский окинул горизонт взглядом и увидел вдали сторожевой катер. "А если затея сорвется? - мелькнула тревожная мысль. Ныне не очень-то верят всяким разрешениям. А перевозка оружия на прогулочном катере - само по себе нонсенс. Тогда не только лопнет надежда баллотироваться на второй срок, тюрьмы не избежать. И никого не будет интересовать вопрос, ради чего он все это делал. В таких случаях все хорошее и доброе забывается. А какие он строил планы, какие возлагал надежды!.. Не думал, не гадал, что столько препятствий встретится на пути. И чтобы теперь ни говорили о преимушестве капиталистического строя, при советской власти работать было намного легче: каждый отвечал за свой участок, боялся за свое место. А нынче никто ни за что не отвечает, ничего не боится. Предприниматели, акционерные общества работают только на себя, стараются побыстрее набить карманы, ищут, где можно сорвать посолиднее куш. Всякими правдами и неправдами уклоняются от налогов, краевая казна их меньше всего волнует. Своих рабочих держат на голодном пайке. И государство пример подает - ни одно обещание не выполнило: налоги дерет, а новое оборудование, необходимый материал не поставляет.

Правда, и московские правители не в лучшем положении, в своем хозяйстве не могут навести порядок, до окраинных ли им проблем... А в случае серьезных здесь волнений, здесь же и будут искать козла отпущения. Денег за оружие, конечно же, ненамного хватит - с милицией, с военными рассчитаться. А энергетикам, шахтерам, врачам, учителям?.. Не хотелось ему в конфликт с директоратом "ПАКТа" вступать, а придется - жирует привилегированная братия, все крупнейшие предприятия края под свою опеку заграбастала, обдирает их как липку, а в казну ни копейки. Надо с Балакшиным поговорить, выяснить, что у них там нового.

Он хотел было спуститься за ним в салон, но Балакшин сам появился на палубе.

- Может, на ходу попробуем порыбалить? - спросил с улыбкой, услужливо.

- Успеем еще, - не согласился губернатор. - Ты лучше доложи, как в вашем царстве-хозяйстве дела обстоят, какие сюрпризы мне готовите?

- Сюрпризов пока никаких не готовим, - посерьезнел Балакшин. - Все идет по-старому, если не считать мелких накладок: новые опекуны у некоторых коммерческих предприятий появились. Но с ними мы разберемся сами. А вот с братьями Фонариными придется вам заняться. Вроде бы согласились вступить в "ПАКТ", а потом обратный ход дали.

- И правильно сделали, - категорично заявил Валунский. - Какую выгоду они от вас имели бы? Только убыток. Зажрались вы там. Когда налоги платить думаете?

- Да разве от меня зависит? - виновато опустил голову Балакшин. Сколько раз я им говорил. Но всеми правит Тучинин. И если откровенно, не очень-то он вас боится, по-моему, с Пшонкиным они вась-вась...

- Если с Пшонкиным вась-вась, зачем же ему свои органы безопасности создавать? - не поверил Валунский.

- Ну, ныне органы безопасности только бомжам не нужны, - не согласился Балакшин. - А такой концерн как "ПАКТ" обойтись без охранных структур не сможет - у Пшонкина своих забот полон рот. Да и людишки ныне всякие пошли, каждого надо проверить, испытать. А для этого контрразведка понадобилась.

- И кто же ею заправляет?

- Бывший полковник КГБ Чертовских. Из Москвы привез. Зверь, а не мужик. Человек десять уже выгнал, без роду, без племени. Даже двух зеков выявил.

- До тебя ещё не добрался? - полушутя, полусерьезно спросил Валунский. - Если узнает об этой прогулке, поймет, откуда идет информация губернатору.

- Да уж, - глубоко вздохнул Балакшин. - По лезвию бритвы хожу.

- А хочешь стать мэром Приморска? - внезапно спросил Валунский.

- Да кто ж меня назначит?

- Не назначат, а выберут. Ты что, не слышал о выборах?

- Слышал. Гусаров уже такую команду глашатаев собрал, на каждом углу за него агитируют.

- Ныне народ словами и обещанками не купишь, - усмехнулся губернатор, - ему натуру подавай, а он не каждый месяц зарплату платит. Кто ж за него голосовать будет? А тебе мы поможем. Правда, и сам должен подсуетиться. Началась подготовка к отопительному сезону. Гусаров ищет хорошего специалиста по ремонту теплотрасс. Вот и помоги ему, у тебя же всюду свои люди.

- Эт поможем, - веселые лукавинки заиграли в глазах Балакшина. Людей, правда, жалковато, да и мы с вами в Приморске живем.

- А ты делай с умом. В конце концов и мы потерпим. Большие цели требуют больших жертв... А с Чертом, или как там его, Чертовских держи ушки на макушке, о наших шашнях знать ему ни к чему.

Катер сбавил ход и остановился. Загремел якорь. На палубу высыпало все мужское присутствие и только одна женщина, высокая, крашеная блондинка с красивым именем Алла, которую Валунский где-то уже видел, но где, никак вспомнить не мог.

- Прелесть-то какая! - воскликнула Алла. - Ну, мужички, кто из вас самый смелый, нырнет в этакую святую купель?

- Ты не за тех нас приняла, - засмеялся Пшонкин, - мы по другой части.

- А я то думала, - разочарованно сморщила крашенные губки Алла. - Не те мужики ныне пошли, не могут одного удовольствия доставить красивой женщине.

- Мы тебе три доставим, - пришел на помощь Пшонкину Тюренков. Потерпи немного.

Алла окинула его насмешливым взглядом с ног до головы.

- Не хвались, дядя, на три у тебя силенок не хватит.

Палуба задрожала от хохота.

- Уела, - с улыбкой согласился Тюренков. - В таком случае я - пас. - И взяв удочку, пошел к другому борту.

Мужчины, не желая больше попадать на острый язычок Алле, предпочли последовать примеру начальнику ВД края. Алла тоже взяла удочку, прошлась по палубе и остановилась около Белецкого Сергея Сергеевича - выбрала самого красивого, бравого и стройного.

А Пшонкин уже крутил катушку и приговаривал:

- Вот она, вот она на уду намотана.

На палубу плюхнулись сразу три рыбины, извиваясь на леске, разбрызгивая мелкие капли воды. Пшонкин отцепил их и бросил в стоявшее рядом ведерко. Валунский, воспользовавшись, тем что около начальника службы безопасности никого нет, подошел к нему и забросил удочку.

- Как ты, Олег Эдуардович, относишься к братьям Фонариным? - напрямую спросил Валунский.

- Я ко всем отношусь хорошо, кто не представляет ни нам, ни государству угрозу, - шутя ответил Пшонкин.

- Значит, считаешь, что Фонарины не представляют нам угрозу. А знаешь, сколько морепродуктов они вывозят за границу и какой ущерб наносят государству и нашему населению?

- Знаю. Знаю и то, что делают они все на законных основаниях. Не мы с тобой давали им разрешение торговать на льготных условиях с заграницей. И тут ничего не поделаешь. Как в той басне: око видит, а зуб неймет.

- Но это же открытый бандитизм! - воскликнул Валунский. - Они ни с кем не считаются, создали свои органы правопорядка, не платят налоги. Так скоро и всю власть захватят. Надо что-то предпринимать. Нельзя больше терпеть.

- Посоветуй что делать? Конкретно.

Валунский задумался.

- Не знаю, - сказал после небольшой паузы. - Но скоро и вам нечем будет зарплату платить... А "ПАКТ", прибравший к рукам все коммерческие структуры, жирует, миллиарды в заморские банки на свой счет кладет, братья Фонарины тоже концерн создали, никому не подотчетны. А кто мы с вами, любезный Олег Эдуардович, власть или не власть? Они смеются над нами, глумятся над нашей беспомощностью.

- Если б только они, - вздохнул Пшонкин. - Ты думаешь, у меня не болит от этого голова? Пухнет от дум и от беспомощности. Ведь что получается? Чем больше народ нищает, тем больше появляется преступников. А чтобы бороться с ними, надо увеличивать органы правопорядка. А из чьего кармана платить им? Из кармана рабочих. Значит, снова обирать их, двигать за грань нищеты. Замкнутый круг... Но кое что, разумеется, делаем. Кое-где по закону, а кое-где и в обход, как и ты, - с веселинкой глянул в глаза губернатору начальник службы безопасности. - Прижму я твоего заклятого "друга" Тучинина, раскошелится он перед выборами: не резон ему менять губернатора новая метла может и его вымести. - Пшонкин выкрутил спиннинг с очередным уловом, отцепил с крючков навагу и, не глядя на губернатора, спросил приглушенно: - Слышал, команду в Японию собираешься отправить?

Валунский чуть не свалился за борт от услышанного: неужели Пшонкин и на катере всюду установил подслушивающее устройство? Не успел поговорить с капитаном - уже известно начальнику службы безопасности... Хотя о продаже оружия ему могло быть известно ранее.

- Собираюсь, - признался он.

- Верный ход, - одобрил Пшонкин. - Подбрось мне оттуда "Тойоту", знакомый генерал из Москвы просил. Как откажешь?.. Все мы друг от друга зависим. А не будем держаться вместе - вшивые демократы вмиг нас раздавят...

Их беседу прервала появившаяся на палубе Виктория.

- Аркадий Борисович, все готово, можете спускаться в салон.

Голос её, как и прежде, был грустным. Но Валунскому сейчас было не до нее.

- Сделаем, Олег Эруардович, - сказал он Пшонкину и пошел приглашать всех за стол.

10

Длинный почти во весь салон стол был накрыт как в лучших ресторанах высшего класса: застлан белоснежной скатертью, сервирован дорогой посудой по две тарелки на каждого для рыбных и мясных блюд, ножи и вилки с мельхиоровыми ручками, хрустальные рюмки и фужеры. И закуска была поистине царская: севрюга и калуга горячего и холодного копчения, сервелаты и беконы, салаты из свежих овощей, красные, будто только с грядки, помидоры, яблоки и виноград. А посередине стола выстроились как солдаты на строевом смотре бутылки с коньячными, водочными и винными напитками. Балакшин постарался на славу. Где только он все это добывал.

Валунский глянул на его сияющее от довольства личико и кивнул в знак благодарности - не подкачал.

- Ну, Аркадий Борисович, быть тебе губернатором ещё два срока! восторженно воскликнул Тюренков, остановившись у стола и зачарованно окидывая взглядом выпивку и закуску. Потер в предвкушении предстоящего руки. - Люблю повеселиться, как говорил Остап Бендер, особенно пожрать. - И стал разворачивать кресло, чтобы сесть, не обращая внимания на появившуюся позади девицу.

- Разрешите рядом с вами, Петр Викторович? - не стала ждать приглашения девица, мило улыбаясь начальнику управления ВД.

Он удивленно вскинул на неё взгляд, оглядел с ног до головы.

- Садись, красавица, - начальственно разрешил он, даже не сделав попытку помочь развернуть ей кресло. И когда она села, спросил: - Как зовут тебя?

- Люся, - ответила девица и пожурила: - Мы же с вами знакомились.

- Разве вас запомнишь? Все беленькие, как из одного инкубатора, сострил генерал и громко рассмеялся.

"Да, культуры у наших генералов, как у бравого солдата Швейки, подумал с сожалением Валунский. - Не зря столько анекдотов про поручика Ржевского ходит. Хоть и официантка она, проститутка, тем более нам достоинство надо держать."

Ему, как хозяину катера и губернатору, предстояло возглавить застолье и сесть во главе стола, но то ли Виктория своей надутостью испортила ему настроение, то ли разговор с Пшонкиным и Балакшиным о Приморской акционерной компании товаропроизводителей и объединении "Дальморепродукт", вышедших у него из-под контроля и не ставящих губернатора ни в грош, то ли другие причины, но ему хотелось побыстрее закончить этот уик-энд, уединиться и, ни о чем не думая, поваляться на диване, забыть обо всех делах и тревогах.

Он подошел к своему креслу и произнес без всякого пафоса:

- Господа, у нас, как и всюду на флоте, запросто, без церемоний и громких тостов. Наливайте, кто что желает, пейте и ешьте, кому что нравится. Мужчины ухаживают за дамами, дамы - за мужчинами. У кого какие будут претензии, предложения, прошу в письменном виде после обеда. Бумагу и ручки каждый найдет в каютах, куда можете отправиться на отдых, когда все выпьете и съедите. Не забудьте оставьте местечко для ухи - нашего коронного блюда, которого, уверен, никто ещё из вас не едал.

Он сел рядом с Пшонкиным, который уже обхаживал Регину, официантку из ресторана "Приморье", наливая ей коньяк. По другую сторону посадил Викторию. Спросил как можно мягче и ласковее, желая поднять у неё настроение:

- Что будем пить, милая?

Виктория кивнула на пузатую бутылку с французским коньяком.

Валунский налили ей и себе по полрюмки - пить ему сегодня не хотелось. Не успел он пригубить, как Виктория осушила рюмку. Закусила маслинами и сама наполнила себе вторую.

- У тебя неприятности? - попытался вызвать её на откровенность губернатор.

- Ты что, пригласил меня сюда на душеспасительную беседу? огрызнулась Виктория, чего с ней раньше никогда не бывало.

"Птичка выпускает коготки, - ещё более раздражаясь, подумал Валунский. - Пора их подрезать."

- Какая тебя муха укусила? - Спросил сердито.

- Никакая не муха, - сбавила тон Виктория, уловив в голосе Хозяина грозные нотки. - Просто плохо себя чувствую.

- Сказала бы раньше, я не стал бы тебя беспокоить.

- Ничего, "Наполеон" вылечит, - она выпила до дна и эту рюмку. - А ты почему не пьешь? Генералов боишься?

- Что ты мелешь? Почему я должен их бояться?

Она пожала плечами.

- Ты тоже не в своей тарелке, я же вижу.

- Ерунду несешь. - Он налил коньяку и выпил. - Здесь мои друзья, ты это прекрасно знаешь.

Она ехидно усмехнулась.

- А правда, что два тигра в одном лесу не уживаются?

- Правда, - зло подтвердил Валунский. - Как и то, что болтливой сороке люди не позволяют строить гнездо у своего дома.

"Завтра же выгоню её, - решил он. - Слишком много позволять себе стала." Настроение окончательно испортилось, и он стал пить коньяк, демонстративно не обращая больше внимания на свою секретаршу-любовницу.

А за столом шел пир горой. Мужчины и девицы пили и ели, будто проголодавшиеся бомжи, и были уже в такой степени опьянения, что не стеснялись соседей. Тюренков гладил своей пассии колено, Белецкий обнимал девицу, а Регина, хохоча и дурачась, намеревалась забраться в ширинку к начальнику службы безопасности. Пшонкин не выдержал и первый поднялся из-за стола, махнув рукой на матроса, принесшего уху, потащил Регину в каюту.

Валунский с тоской в сердце наблюдал за происходящим, невольно вспоминая кадры снятого фильма скрытой камерой, запечатлевшей во всей красе прелюбодеяние начальника муниципальной милиции Потехина. "А чем мы лучше? спрашивал он себя. - Не берем со своих любовниц взяток? А пьем и едим за чей счет? Трудягам зарплату не каждый месяц платим, а сами жируем, как таймени вокруг кеты, когда она икру мечет... Разве о такой перспективе мечтал ты, господин Валунский, когда тебя назначили губернатором, разве такие давал обещания? Хотел весь мир перевернуть, сделать край показательно-процветающим, людей - богатыми и счастливыми, показать как надо руководить и работать. А что из этого вышло? И только ли по твоей вине?.. Никто никого не хочет признавать, никто никому не хочет подчиняться, будто нет законов, нет власти. И он, губернатор, чтобы выбить деньги, должен идти на нарушение правил, своих обязанностей, своих обещаний. Разве думал он когда-нибудь, что позволит себе такое. В юношеские годы он презирал тех, кто искал себе друзей, чтобы извлечь какую-нибудь пользу. А теперь сам дружит не с теми, кто близок по душе, по характеру, а по выгоде. И никуда от этого не уйдешь, ничего не поделаешь...

Виктория подала ему тарелку с ухой, сказала ласково:

- Поешь, Аркадий Борисович, ты совсем ни к чему не прикасался. Тебя, видно, тоже какая-то муха укусила?

Он хлебнул уху. Вкус её действительно был необыкновенный - ароматная, сладковато-острая она живительным бальзамом разлилась во рту и покатилась внутрь, возбуждая аппетит. Он с жадностью стал есть. Когда закончил и поднял от тарелки голову, в салоне, кроме него и Виктории, никого не было. Виктория держала в руке рюмку с коньяком и громко икала. Он встал, взял её под руку и повел в свою каюту.

Виктория плюхнулась на мягкий диван, спросила заплетающимся языком:

- Раздеваться?

- Может, ещё выпьешь? - пошутил он, кивнув на сервант, за стеклом которого виднелись пузатые бутылки с красивыми этикетками.

- Давай, - кивнула она.

- А плохо не будет?

- Хуже не бывает.

- Ты чем-то недовольна? - насторожился Валунский.

- Довольна. Только меня скоро посадят, - ляпнула она.

- Посадят? За что? - Валунский видел, что Виктория не шутит.

- За то, что убила бывшего своего хозяина Бориса Ивановича. Ты слыхал об этом?

- Слыхал, - опешил Валунский. - Ты его убила?

- Нет, не я, но обвиняют меня. В ту ночь я была у него.

- Ты трахаться к нему ездила?

- Дурак. Если б я хотела с ним трахаться, я б не уезжала от него.

- Зачем же ты ездила?

- За книгой, она из университетской библиотеки, и за конспектами, которые забыла в тумбочке.

- Тебя вызывали к следователю?

- Нет... Собственно, да.

- Когда?

- Вчера.

- Из-за этого ты и напилась?

Она кивнула.

- И что он тебе сказал?

- Что на фужерах, из которых мы пили шампанское, только его и мои отпечатки пальцев.

- Так ты все-таки пила с ним? - не сдержал Валунский ревности.

- Пила, но не трахалась. И не убивала его - на хрен он нужен мне старый пень.

Валунский ей поверил.

- И что дальше?

- Все. Дальше меня посадят, - сказала Виктория и уронила на грудь голову. Она уснула, что-то не договорив.

11

Утром в понедельник следователь уголовного розыска капитан Семенов докладывал подполковнику Севостьяну:

- ... Секретарша губернатора Виктория Голенчик конечно же не убивала своего бывшего хозяина отставного полковника Рыбочкина - и повода у неё не было, и улик против неё нет. Но вот что нам удалось выяснить. Голенчик за наем комнаты у Рыбочкина расплачивалась с ним натурой, она призналась в этом. Но в ночь убийства он даже не склонял свою бывшую квартирантку лечь в постель, кого-то поджидал. Хотя угостил Викторию шампанским, пожалел, что она покинула его. Поджидал он, судя по его объявлениям, развешанным около университета, новую квартирантку. Ему снова хотелось молодую девицу, надо понимать, образованную и не строптивую. Вот одно из объявлений. - Капитан положил перед подполковником узкую полоску бумаги, на которой было напечатано: "Cдаю комнату студентке за недорогую плату. Телефон 32-25-37, звонить с 20 до 23."

- Силен отставной полковник, - усмехнулся Севостьян. - А как же с отпечатками пальцев?

- Отпечатки пальцев Виктории Голенчик, как выяснилось, Евгений Павлович, остались на старой бутылке. А на новой, из которой пил Рыбочкин с другой посетительницей, или посетителем, отпечатки стерты - ныне каждый школьник знает, как избавиться от подобных улик. Судя по следам на постели, можно предположить, что Рыбочкин напоил будущую квартирантку и изнасиловал. А когда та очухалась, в порыве гнева перехватила ножом хозяину горло. Версия эта исходит вот из чего. Мы переговорили с десятью студентками университета, нуждавшимися в жилье, и двое из них признались, что были в квартире у полковника. Но когда поняли, что Рыбочкин вместо платы за комнату предпочитал бы сожительствовать с ними, плюс ко всему хотел, чтобы и уборка квартиры входила в обязанность квартиросъемщицы, не согласились.

- Но могла прийти к нему и не студентка, - высказал предположение Севостьян.

- Могла, - кивнул Семенов. - Поэтому мы расширили круг поисков. Опрашиваем и тех, кто жил у полковника до Виктории Голенчик. Могла и прежняя наложница приложить к нему руку - отомстить за надругательство. Этот вариант мы тоже не исключаем. Думаю, найдем. А вот с Бабинской дела обстоят похуже. Патрульные, которые опекали её и в ту ночь подвозили домой, - лейтенант Александров и сержант Симонян, - признались, что Бабинская была их постоянной клиенткой, она, де, сама обратилась к ним за помощью рэкетиры житья ей не давали. Вот они и опекали за половину её заработка. Клиентами Бабинской чаще были иностранцы, реже командированные, и любовью они занимались либо в гостинице, либо в машине, и тогда патрульные предоставляли им салон. В ту ночь Бабинская вышла из гостиницы в третьем часу. Патрульные отвезли её домой, получили сто долларов и поехали обратно. Кто поджидал её на лестничной площадке, не видели и не предполагают кто бы это мог быть. Скорее всего кто-то из бывших сутенеров, хотя подружки никого назвать не могут - Бабинская второй год работала под прикрытием муниципалов.

- Как Потехин отнесся к своим подчиненным, когда узнал, что ими заинтересовался уголовный розыск?

- Очень даже сурово и принципиально, - усмехнулся Семенов. - Доложил мэру и тот издал приказ более ранним числом об увольнении Александрова и Симоняна из милиции. Так что действовали они, выходит, уже не как муниципалы, а как личные охранники.

- Мудрецы, - улыбнулся и Севостьян. - Но как говорят, на всякого мудреца довольно простоты... - Уволили только Александрова и Симоняна?

- Пока только их. Но говорят, готовится более грозный приказ, ещё двое муниципалов подзалетели на промысле с проститутками, напали на таких любителей ночных бабочек, которые обезоружили их.

- И кто же эти смельчаки?

Семенов пожал плечами.

Севостьян грустно вздохнул - новость не из приятных, если Потехину стали известны фамилии Русанова и Власова.

- Насколько мне известно, патрульным вернули оружие. Кто же их, в таком случае, заложил?

- Несомненно, одна из проституток. Скорее всего, длинная Алла. Помните, проходила у нас по делу ограбления Кутаямы? После этого она стала работать и на Потехина.

- Понятно. О случае увольнения Александрова и Симоняна из милиции ранним числом подбрось информацию Русанову, он как раз заказал знакомому журналисту статью о мэре города.

- Сделаю, - кивнул Семенов и поднялся. - Я пойду?

- Ступай.

12

А в это время Русанов входил в приемную губернатора уже с готовой статьей, точнее с фельетоном о трогательной заботе мэра города Гусарова об образовательных учреждениях и их обитателях под названием "С фасада и с зада". Название, как считал Анатолий, грубоватое, но точно отражающее суть губернаторской заботы - втереть жителям Приморска очки перед выборами.

Фельетон писался почти под его диктовку, - не хотелось, чтобы неблаговидные деяния мэра бросили тень на дочь Гусарова Светлану Валерьевну, симпатичную, милую девушку. А без упоминания о ней образ "заботливого" мэра выглядел бы недостаточно ярко и полнокровно. Следовало бы в том случае сделать упор на его похотливость и опять-таки не миновать намека на красивую учительницу, выбранную себе в помощницы - накануне Тамара сообщила Анатолию, что мэр предложил ей должность инспектора по культуре и спрашивала его совета, он сразу догадался о причине визита Гусарова в школу и его внимании к офицерской жене.

В общем, фельетон получился злым и едким, и вряд ли после его публикации Светлана Валерьевна и Тамара Михайловна, считая автором Анатолия, пожелают продолжить с ним знакомство. А ему этого очень не хотелось. Но и Валунский каждый день интересовался как идут дела. Расписаться в своей беспомощности Анатолий тоже не желал. А главное, чем он успокаивал свою совесть, так это недопустимостью переизбрания Гусарова в мэры на второй срок.

В приемной, кроме секретарши Виктории Голенчик, печатавшей что-то на компьютере, никого не было. Она оторвала взгляд от клавишей и, приветливо улыбнувшись Анатолию, попросила подождать.

- Аркадий Борисович занят, - подчеркнуто-важно пояснила она. - А вам, кстати, вчера звонила женщина с приятным голоском. Оставила номер телефона и просила непременно позвонить, - Виктория многозначительно улыбалась, не спуская с него взгляда. - Некая Светлана Валерьевна. - И протянула ему бумажку с крупно написанными цифрами. - И ещё какой-то мужчина. Но Аркадий Борисович предупредил меня, чтобы я никому о вас никаких справок не давала, что вы у нас якобы не работаете. Вы и в самом деле никакого отношения к нам не имеете?

Cообщение поставило Анатолия в тупик: может, и в самом деле губернатор рассчитал его с непонятной нигде не числящейся должности? Почему же он тогда ему ничего не сказал? Только вчера звонил, торопил со статьей... И почему этот вопрос так интересует секретаршу? Только ли потому, что она всякий раз заглядывается на него и не скрывает своей симпатии?

- А вы не верите своему начальству? - ответил он на вопрос вопросом.

- Ну, почему же, - смутилась Виктория. - Просто я считала, что вы наш...

- Я ничейный, - перевел Анатолий серьезный разговор в шутку. - Даже ни одной женщине не принадлежу - не встретил такую, как вы.

Cекретарша от удовольствия расплылась в улыбке.

- Так и поверила я вам. Вы все тут в приемной холостые, а дома жена-ведьма и куча детей.

- А почему же ведьма? - рассмеялся Анатолий.

- От добра добра не ищут.

- Верная логика. Может, и мне ведьма звонила? Разрешите воспользоваться вашим телефоном?

- Пожалуйста.

Анатолий набрал записанный номер на бумажке. Ответила директриса - он узнал по голосу.

- Будьте любезны Светлану Валерьевну, - попросил Анатолий, не назвав своего имени - незачем директрисе знать о их связи.

- Она ещё на уроке, - холодно ответила Галина Гавриловна. - Хотя минутку, вот она подошла.

- Здравствуйте, очень рад, что вы нашли меня, - сказал Анатолий, снова не назвавшись. - Слушаю вас внимательно.

- Мне очень нужно вас увидеть, - взволнованно и без предисловий заговорила дочка мэра. - Срочно. Это очень важно, - снова повторила она.

- Хорошо, давайте встретимся часа через два. Вы сможете?

- Разумеется. Где и когда?

- Я заеду к вам в школу. Согласны?

- Конечно. Жду.

Он был рад этому звонку и предстоящей встрече и озабочен: дочка мэра чем-то взволнована. Узнала о фельетоне? Не могла, журналист не из болтливых.

Из кабинета вышел генерал Белецкий. Мило кивнул секретарше и проследовал к выходу, не обратив внимание на Русанова, словно его не было в приемной.

- Сейчас я доложу, - подхватилась Виктория и скрылась в апартаментах губернатора. Вернулась быстро, неся в обоих руках блюдца с чашками из под кофе - Аркадий Борисович непременно угощал посетителей. - Заходите, кивнула Анатолию.

Валунский поднялся навстречу, протянул руку. Указал на кресло рядом.

- Садись, показывай, что вы там сочинили.

Анатолий достал из дипломата отпечатанный на машинке фельетон, протянул шефу. Тот читал внимательно и нельзя было не заметить, как довольная улыбка то вспыхивала, то гасла на его губах. Дочитал, с силой хлопнул кулаком по столу.

- Молодцы. Врезал наотмашь. Болтунов - это псевдоним журналиста?

- Да.

- Вот и тебе временно придется временно походить под псевдонимом. Под какой фамилией ты познакомился с ночными бабочками и их покровителями?

- Назвался первым пришедшим на ум именем, Валентином Иванкиным, приятель у меня такой был. Погиб в Чечне.

- Хорошая фамилия, не редкая. Дело в том, что ты чем-то заинтересовал муниципалов. Может, ловкостью, которую проявил с рэкетирами, может, чем-то другим. Во всяком случае они тебя уже ищут.

- А если они разгадали нашу игру?

- Не думаю. Потехин играет на две руки - на Гусарова и на братьев Фонариных. Слыхал о таких?

- Акционеры "Дальморепродукта"?

Валунский кивнул.

- Потехин сколачивает им из своих муниципалов, выгнанных за всякие правонарушения, охранную команду, а точнее банду. Есть сведения, что готовится какая-то крупная афера. Ты смело и рискованно повел себя при нападении рэкетиров. Почему бы не привлечь тебя в свою компанию? Тем более, ты уже представился охранником. А мы задним числом оформили тебя в Приморскую акционерную компанию товаропроизводителей.

Анатолий от неожиданности покачал головой, не зная, что ответить. Разоблачение двух муниципалов, подрабатывающих на проститутках, семечки по сравнению с этой авантюрой. У Фонариных, как докладывал на одном из совещаний начальник управления ВД края генерал Тюренков, имеется своя разведка и контрразведка с опытными специалистами, набранными из отставных контрразведчиков. Каждого новичка, несомненно, просеивают через сито. Иванкин погиб и это не трудно выяснить через управление военных кадров. А отставные контрразведчики наверняка поддерживают связь со своими коллегами из Москвы. C другой стороны предложение очень заманчиво - проникнуть в стан банды не только интересно, но и поможет установить её связи с местными олигархами, вести более целенаправленную борьбу.

- Что задумался? Страшновато? - усмехнулся губернатор. - Риск, разумеется, большой. Но тебя будет прикрывать наш человек, он уже там. Вы сделали бы большое дело. - Он помолчал. - Но я не настаиваю, это такая мысль пришла, когда мне доложили о ваших приключениях с ночными бабочками и о том, что тобой заинтересовался Потехин. Возможно это всего лишь мои догадки.

- Что ж, попробовать можно, - принял решение Анатолий. - Двум смертям не бывать. Да и та история с путанами пока ещё не получила завершения.

- Вот и отлично, - обрадовался Валунский. - А с фельетоном поступим так: я покупаю его у вас. - Губернатор достал бумажник и отсчитал пять стодолларовых купюр. - Хватит столько?

- Он стоит меньше, - сказал Анатолий, игнорируя протянутую руку с деньгами.

- Бери, бери, - Валунский сунул ему доллары в карман. - Я лучше знаю, сколько стоит ваш труд. Продам его журналисту из "Тихоокеанской звезды". Он заплатит мне больше. А вы на всякий случай готовьте ещё материал. Война с мэром только начинается, он не заставит ждать с ответным ходом. Но это если не получится с братьями Фонариными.

13

Фельетон "С фасада и с зада" был опубликован на второй день как отправил его Валунский в Хабаровск самолетом, предварительно созвонившись со старейшим журналистом "Тихоокеанской звезды" Тюльпановым. В этот же день в "Приморском комсомольце" - газетчики не стали менять название газеты из солидарности с "Московским комсомольцем" и держали ту же независимую линию, критикуя все и всех, не взирая на лица и должности, - появилась статья за подписью А.Фонарина "Приморчане, покупайте шубы и валенки", в которой наносился удар по мэру Гусарову с другой стороны - за плохую подготовку города к зиме.

Валунский прочитал заметку, почесал затылок: не только он пускает в ход рычаги, чтобы сковырнуть Гусарова. Но кто тот другой, и кого он готовит на место мэра?

Ломать голову долго не пришлось: после обеда ему позвонил сам автор статьи президент акционерного общества "Дальморепродукт" Андрей Фонарин и предложил встретиться. Не попросился на прием, как требовала того субординация, а именно предложил встретиться:

- ... Давно мы не виделись с вами, Аркадий Борисович, а поговорить есть о чем.

- Так в чем дело, приезжай, - преднамеренно на "ты" заговорил Валунский, давая понять о своем положении.

- А может, не у тебя, а на нейтральной территории? - перешел на "ты" и Фонарин, не желая опускать свою планку. - У тебя всегда народу полно, не дадут поговорить.

- Не беспокойся, для тебя я устрою интим, - не уступил Валунский.

Видимо губернатор ему очень нужен был, приехал в его апартаменты без промедления.

Поздоровались как старые приятели за руку, губернатор жестом пригласил президента ассоциации в кресло напротив своего "трона".

- Давненько, давненько не виделись, - начал Валунский первым. Пополнел, посолиднел, настоящий президент.

- Не от котлет, а от лет толстеем, - поддержал шутливо-ироничный тон Фонарин. - Да и за столом, как и тебе, много приходится сидеть.

- Тоже мне старик. Сколько тебе?

- Сорок пятый в мае пошел.

- Мне столько же. Но я стариком себя не считаю.

- Да и я, слава Богу, на здоровье пока не жалуюсь. А животик - не помеха. Для солидности.

Помолчали оба. Валунский уже догадывался, зачем пожаловал Фонарин-старший и по какому поводу появилась статья в "Приморском комсомольце", ждал, когда сам президент ассоциации заговорит о своей проблеме. А Фонарин, несмотря на свой независимый солидный вид, чувствовалось, тушевался и не знал как начать разговор на щекотливую тему. И губернатор решил помочь ему.

- Возникли проблемы, Андрей Федорович? - спросил напрямую.

- Да не то, что проблемы, а кое-какие соображения появились. Вы не читали сегодняшнюю нашу "Комсомолку"?

- Нет, - соврал губернатор. - Как-то закрутился за делами, центральные посмотрел, а до молодежной руки не дошли.

- Зря. Я всегда с неё начинаю. Самая популярная в народе газета. Так вот, я там высказал некоторые соображения насчет нашего мэра города: все развалил, все запустил. И "Тихоокеанская звезда" меня поддержала - популист чистой воды, только о своей карьере заботится, а что город в зиму без топлива, без отлаженной системы отопления останется, ухом не шевелит.

- Мне докладывали, что он вовсю занимается подготовкой отопительной системы домов к зиме, - возразил Валунский. - Нанял хорошего специалиста по ремонту теплотрасс.

- Хорошего?! - возмущенно воскликнул Фонарин. - Режет газосваркой новые трубы, а потом сваривает их. Ведь это явное вредительство.

- А куда Гусаров смотрит?

- Что Гусаров может увидеть, когда он профан в этом деле? Да и не только в этом. Руководить таким хозяйством - это не солдатами командовать. Тут головой надо работать. Скоро выборы, неужели мы снова его в мэрах оставим?

- У тебя есть более достойная кандидатура? - Валунский убедился, что не ошибся в своем предположении. Догадывался он и кого метит Фонарин-старший в мэры.

- Разумеется. Бездарнее Гусарова трудно сыскать. А достойных, Фонарин замялся. - Достойных у нас немало. Не посчитайте за нескромность, но могу предложить кандидатуру моего брата Гавриила. Отличный организатор показал себя в объединении "Дальморепродукт", непьющий, серьезный, примерный семьянин.

- Ты прямо как в аттестации при прежней власти: "Делу партии Ленина предан", - не удержался от иронии Валунский, ещё раз похвалив себя за смекалку - не ошибся и на этот раз. Видно, тесно братцам стало в одном гнездышке, не ладят. Но решил не подавать вида, до логической развязки продолжить игру. - Да знаю я твоего Гавриила. Младший, Виталий, мне больше по душе - образованнее, дальновиднее, несмотря на молодость. Кстати, что-то давно не видно его.

- Младший - мой мозговой центр, всю коммерцию ведет, - с гордостью произнес Фонарин. - Но на такой пост ему ещё рановато. И характер у него мягковат. А Гавриил - в самый раз.

- Так выдвигай кандидатуру. От меня-то что требуется?

- Без вашего авторитета, без вашей поддержки я и рисковать не хочу, не постеснялся польстить Фонарин.

- Хорошо, - согласился вдруг губернатор, решив ещё кое-что выведать у богатого просителя. - А я-то что буду от этого иметь?

- Не обижу, Аркадий Борисович. Знаю, тебе тоже нужны деньги на предвыборную компанию. Скажи, сколько.

- Ну ты даешь, - покрутил головой Валунский. - А если я запрошу сотню миллионнов?

Фонарин тоже усмехнулся.

- Сотню миллионов, конечно, многовато, но десятка три, как кандидатам в президенты, подбросить могу.

- Спасибо, что ты ценишь меня наравне с кандидатами в президенты. Но друг мой, Андрей Федорович, наши личные сделки ничего не будут стоить, если мы только о себе будем печься. Ты вот правильно говоришь: Гусаров бездарь, заставляет население Приморья жить в холоде и голоде. А вот вы, братья Фонарины, что делаете для наших горожан? - глянул он прямо в глаза президента ассоциации. И тот заерзал в кресле, опустил глаза. Но лишь на секунду.

- А кто население Приморья да и всего края кормит рыбой, кальмарами, крабами, морской капустой? - колюче сверкнул он глазами. - Не братья Фонарины?

- Братья, - согласился Валунский. - Но за какую цену? Могут вашу рыбу, кальмары, не говоря о крабах, купить пенсионеры, простые работяги, получающие по пятьсот рублей?

- Цену устанавливаем не мы, а рынок, - парировал Фонарин.

- В том-то и дело, что вы. И вы специально завышаете цены, чтобы меньше в своей стране оставлять морепродуктов, а сплавлять их за бугор, за доллары; соответственно и налогов меньше платить. Сколько вы за первое полугодие положили баксов в японский банк "Кусикаки"?

Полное лицо президента ассоциации налилось кровью, большие серые глаза на выкате заблестели и, казалось, выскочат из орбит. Фонарин боднул головой, словно борец на ринге перед схваткой с опасным противником, и сказал со злостью:

- Негоже тебе, Аркадий Борисович, считать баксы в чужом кармане. У тебя тоже там не пусто. И не забывай - мы свое положение завоевали сами, своим умом и трудом, а твоя должность выборная и слово Фонариных кое-что значит. Но я пришел не ругаться с тобой и не исповедоваться. Мы нужны друг другу, если хотим управлять нашим неуправляемым народом. Что же касается баксов, ты не там ищешь. У тебя под носом Тучинин такую камарилью развел, такими делами ворочает, что японские бизнесмены удивляются: кто у вас краем управляет, губернатор или директорат Тучинина? Вот он-то и устанавливает цены на наши морепродукты. Мы в три раза дешевле ему сдаем. Все промышленные предприятия и коммерческие структуры под себя подмял. А ты: "Фонарины".

- Знаю. Доберемся и до директората. Но налог вы будете платить без утайки. Кстати, вот сколько с тебя причитается, - Валунский достал лист бумаги, на котором перед приходом президента ассоциации главный налоговый инспектор подсчитал по его заданию все доходы и расходы объединения "Дальморепродукт".

Фонарин пробежал глазами по цифрам, присвистнул.

- Это твои ищейки столько нащелкали? Переусердствовали они. У нас на все есть документы, мы действуем по закону.

- По тому, который что дышло? - усмехнулся Валунский. - Не просчитайся, мои ищейки, как ты выразился, не ошибаются. Советую не тянуть с выплатой. Что же касается мэра, выдвигай кандидатуру Виталия, поддержу обеими руками.

- Я же сказал - не дорос он еще, и я его вам не отдам, - зло сказал Фонарин.

- Вольному воля, - пожал плечами Валунский, довольный своим диалогом с президентом ассоциации - он на это и рассчитывал, что Фонарин-старший не отдаст свой "мозговой центр" под эгиду губернатора. - А зря.

- Ну, мне лучше знать, - поднялся Фонарин. - Ты тоже, между прочим, зря артачишься. Еще пожалеешь.

Валунский развел руками.

- Все мы когда-то о чем-то жалеем.

На том и расстались. Но Валунский знал - он обрел ещё одного сильного и опасного противника. Но и пойти на согласие с Фонариным, значило окончательно попасть в зависимость коммерческих воротил, которые и без того достаточно нахально вмешиваются в управление краем.

... Пока Фонарин-старший дискутировал с губернатором, начальник службы безопасности объединения "Дальморепродукт" отставной капитан первого ранга Устьянец, сопровождавший своего шефа к Валунскому и сидевший теперь в "Мицубиси" с шофером, слушал переговоры двух хозяев края по радиоприемнику, настроенному на частоту радиопередатчика, встроенного в наручные часы и подсунутого председателю объединения месяц назад. Двадцатипятилетняя служба на флоте в органах КГБ приучила Устьянца никому не доверять и при возможности всех проверять, даже своих начальников. А Фонарин был из тех, за кем глаз да глаз нужен: в свои тайны, служебные и личные, он никого не посвящал, в том числе и начальника службы безопасности. И за этот месяц Устьянец узнал многое: братья Фонарины ворочают такими средствами, что Валунскому и во сне не снились. И связи у них не только с влиятельными людьми Приморья, но и Москвы, Японии.

Поначалу, когда Фонарин-старший пригласил Устьянца к себе на работу, положив оклад в пятьдесят тысяч баксов и разрешив самому создать службу безопасности, включив в неё и экономическую разведку, Устьянец с одобрением отнесся к начинаниям энергичного предпринимателя. Но по мере того, как объединение "Дальморепродукт" разрасталось, беря в свои руки весь промысловый и торговый флот, характер председателя объединения круто начал меняться: с безмерной жадностью быстро стала расти самоуверенность, самомнение, хамское отношение не только к окружающим, но и к своим помощникам. Ему ничего не стоило ни за что ни про что обругать любого, выгнать из кабинета, лишить денежного содержания. Не считался он с самолюбием и начальника службы безопасности, человека не менее властного и привыкшего повелевать, а не преклоняться, тем более выслушивать обвинения в плохом осведомительстве о "ПАКТе", неумении помешать концерну захватывать ключевые позиции в экономике и финансах.

Устьянец скрепя зубы выслушивал нарекания шефа. Конечно, он мог угрозами и силой заставить некоторых руководителей предприятий перейти из "ПАКТа" в "Дальморепродукт", но по опыту службы и по жизненному опыту знал, что именно из таких людей, как Фонарин, вырастают хамы, неуправляемые и непредсказуемо жестокие начальники. Пока у Фонарина были серьезные конкуренты-противники и пока Устьенец владел ситуацией и во многом помогал председателю объединения, он нужен был ему. Но если Фонарин-старший станет полновластным хозяином края, к чему он стремится всеми силами и средствами, Устьянец в лучшем случае превратится в обычного холуя, иначе он выгонит его...

"... Все мы когда-то о чем-то жалеем", - заключил Валунский беседу, и в радиоприемнике заскрипело - Фонарин поднялся.

- Не договорились, - констатировал с улыбкой шофер и телохранитель председателя объединения, работающий больше на начальника службы безопасности, чем на Хозяина.

- И слава Богу, - Устьянец выключил радиоприемник. - Власть портила и более умных людей. Братья Фонарины умеют торговать, а чтобы управлять людьми, хитрости и разворотливости мало. Надо уважать людей, понимать.

14

Прошла неделя как Анатолий Русанов "работал" на фирму "ПАКТ", точнее на одного из членов её директората Балакшина, шофером и его личным телохранителем, хотя, по мнению Анатолия, никто на этого маленького и плюгавенького бизнесмена не собирался нападать. Чем он занимался, трудно было определить: разъезжал на "Тойете" от одного коммерсанта к другому, о чем-то договаривался, подписывал какие-то бумаги, и выходило, что он является обыкновенной шестеркой в большом и сложном механизме директората "ПАКТа".

Но это меньше всего интересовало Анатолия, он ждал более серьезных представителей непонятной организации, занимающейся рэкетом, выколачиванием денег не только из коммерческих структур, но и из государственных учреждений. Организация была довольно мощная и хорошо законсперированная, имела своих информаторов во многих структурах, откуда можно было почерпнуть нужные сведения. Что это за организация, кто возглавляет её и, главное, какие операции намечаются на ближайшее время - все это предстояло выяснить Русанову. Но для этого надо было попасть в её логово.

Севостьян уверял, что новоявленные русские гангстеры заинтересовались Анатолием и сами выйдут на него, но пока никаких признаков появления их не было, и Анатолий продолжил сбор компромата на мэра города. Правда, собирать особенно и не надо было, разоблачающий некомпетентность и нечистоплотность Гусарова материал сам тек в руки Русанова - не раз он был свидетелем как мэр города появлялся на строительных объектах пьяным и давал разгон инженерам, грозясь их уволить. Ремонт теплотрассы, куда Балакшин специально привозил Анатолия, вызвал у него удручающее настроение: улицы были изрыты и завалены старыми и новыми трубами, бетонными плитами; кое-где копошились по двое, по трое рабочих, немало среди них нетрезвых. А во многих местах и вообще никого не было...

Несмотря на то, что неприязнь к мэру города росла, разоблачать его перед выборами Анатолию все больше не хотелось. Хотя Светлана и сказала, что она с матерью будет рада, если отца забалатируют, участие в его ниспровержении он делал помимо своей воли. Ему было жаль Светлану. Как бы она ни осуждала отца за беспутство, ей будет тяжело перенести крушение его карьеры. Да и отношение к ней изменится. Правда, и теперь приходится краснеть из-за поведения папаши, но все-таки положение хозяина города заставляет многих попридержать язычок. А что будет, когда его переизберут?

Светлана... Хрупкая, милая девочка. Не думал Анатолий, не гадал, что эта скромная, неприметная учительница так тронет его душу и войдет в его безрадостную холостяцкую жизнь дорогим, желанным ему человеком - будто светлый лучик вспыхнул в темноте, разбудил его и указал путь к выходу из тупика, туда, где жизнь бьет ключом, где радость, любовь и счастье...

Он подъехал тогда после её звонка к школе, где она уже поджидала его на улице, села к нему в машину и, махнув рукой вперед, чтобы он уехал от школы, спросила взволнованно:

- Вы уже написали статью о моем отце?

- Нет еще, - соврал он, зная, что статья теперь появится под другой подписью.

- Вот и хорошо, - обрадовалась Светлана. - И не пишите. Отец не заслуживает того, чтобы хвалить его.

- Значит, заслуживает, чтобы ругать? - пошутил Анатолий.

- А это сколько угодно. Власть и подхалимы испортили его. Мне стыдно говорить вам это, но ещё стыднее будет, если вы припишите ему того, чего он не достоин.

- Вы чем-то очень расстроены и, по-моему, слишком строго судите отца...

- Нет, - перебила она его. - Я вас очень прошу.

Он не знал, что сказать ей. Светлана сидела рядом, напряженная, взволнованная, - видимо, дома или в школе произошло что-то серьезное, - но приступить сразу к расспросу было бы бестактно, да и вряд ли в таком состоянии она объяснила бы все толково.

Анатолий бесцельно вел машину, занятый мыслями, как успокоить девушку, она тоже молчала, сжавшись в комочек на сиденье, всецело положившись на него.

Только увидев свой дом, Анатолий спохватился - куда же он едет? - и затормозил.

- Вот здесь я живу, - сказал он первое, что пришло в голову. - Хотите зайти ко мне в гости?

- Вам дали квартиру? - удивленно и вопросительно глянула она на него.

- В какой-то степени, - уклонился он от прямого вопроса, вспомнив, что при знакомстве говорил о проживании в гостинице.

- Так быстро? - в вопросе звучало осуждение. - Папа помог?

- Не настолько я дружен с вашим папой, чтобы просить о чем-то. Пришлось на ходу сочинять правдоподобную историю, чтобы отвести от её отца новые обвинения. - Это квартира друга. Он уехал за границу и на время сдал её мне. Так желаете зайти?

Поколебавшись немного, она решительно открыла дверцу.

- Что ж, идемте. Посмотрю, как живут столичные холостяки.

Анатолий закрыл машину и повел девушку по уже исписанной и исцарапанной лестнице, ещё пахнущей краской и цементом, на третий этаж, где была его квартира.

- Прошу строго не судить, ни приятель, ни я ещё не успели привести квартиру в надлежащий порядок.

Он открыл дверь и пропустил девушку в просторный коридор, ведущий в уютный холл. Помог снять ей плащ. Она сразу с женским любопытством начала осматривать квартиру.

- Кем твой друг работает?

- О-о! - поднял вверх палец Анатолий, придавая значительность своему восклицанию. - Большой человек, по коммерческой части.

Светлана глянула на него недоверчиво, но промолчала. Он провел её в комнату, усадил на диван. И чтобы отвлечь девушку от грустных мыслей, спросил:

- Так что же случилось у вас, почему вы просите не писать о вашем отце?

- Я уже говорила вам. Если хотите более подробно, я могу рассказать, робко проговорила Светлана. - Только не для печати. - И помолчав, продолжила. - Вы слышали что-нибудь о нашем так называемом концерне "ПАКТ"?

- Название слышал. Но чем этот концерн занимается, понятия не имею.

- И не только вы. Отец, который является одним из его создателей - он подписывал все бумаги на разрешение концерна, - не знает. По идее концерн должен был объединить все акционерные компании товаропроизводителей, руководить ими, обеспечивать сырьем, заниматься реализацией товаров. На деле же получилось совсем иное. Концерн монополизировал почти все предприятия края и пропускает через себя всю их продукцию, загребая баснословные барыши. А такая продукция как металл, древесина, минеральные удобрения, морепродукты уплывает за рубеж. Вы видели, какая дороговизна в наших магазинах? Жизнь в нашем городе да и во всем крае становится все хуже и хуже. Отец полностью попал в зависимость от этого концерна, точнее от его президента Тучинина, человека хитрого и коварного, ворочающего миллиардами. А у кого деньги, у того и власть. Вот отец и вынужден танцевать под его дудку. Вам наверное не интересно это слушать? - виновато посмотрела она ему в глаза.

- Очень даже интересно, - ответил Анатолий. - Продолжайте.

- Тучинин прикидывается другом отца. Вместе пьянствуют, устраивают пикники с девицами, гулянки. Теперь вот задумали строить санаторий-профилакторий на Прибрежной. Но кому он нужен при нынешней экономической разрухе? Я пыталась разъяснить отцу, что Тучинину он нужен для своего нового офиса, для клуба, в котором он устроит круглосуточные бары-кафе, игорные комнаты, бардаки. И будет ещё больше обирать народ, развращать молодежь. А отец снова будет у него вымаливать рубли, чтобы как-то залатать дыры городского бюджета... Но он меня не слушает. Я бы очень хотела познакомить вас поближе, может, вы повлияли бы на него. Он говорил, что видел вас у губернатора и вы произвели на него хорошее впечатление. Если я приглашу вас к нам, вы не откажетесь?

- Спасибо. Ваше приглашение - для меня большая честь. И я рад буду помочь вам. Но сомневаюсь, что отец останется доволен. С губернатором он не очень-то ладит, а я, по-существу, человек губернатора.

- Это я беру на себя. Вы будете моим гостем. Устроит вас следующее воскресенье?

- Думаю, что да. Во всяком случае, планов на выходной я пока не строил. А пока разрешите мне вас угостить. Правда, на базаре я давно не был, деликатесов дальневосточных не покупал, живу по-холостяцки, но кое-что найдется. - Он открыл сервант и извлек из него бутылку шампанского. - Вам в школу больше не идти?

- Нет.

- Тогда, может, и покрепче позволим? - Анатолий достал бутылку "Наполеона".

Светлана виновато посмотрела ему в глаза.

- А вы не осудите? Не посчитайте за алкоголичку? Вообще-то я не люблю крепкие напитки, но сегодня мне хочется напиться до пьяна.

- Понимаю ваше состояние, со мной тоже такое бывает. Идемте на кухню и будьте хозяйкой. - Он поставил на стол бутылку, открыл холодильник. - Здесь кое-что найдете. А я займусь посудой, смолю кофе. Или вы любите растворимый?

- Все равно. - Она осмотрела холодильник, удивленно воскликнула: О-о, да холостяк не так-то бедно живет, даже икорка имеется.

- Для дорогих гостей держу. И вы мой первый и дорогой гость.

У Светланы зардели щеки. Комплимент ей пришелся по душе, и она смелее стала орудовать в холодильнике. Достала ветчину, масло, икру, баночку крабов.

- Не слишком ли я расхозяйничалась? - cпросила с улыбкой. - Сужу по своему голодному желудку - время обедать, а я, по существу, и не завтракала, чуть школу не проспала. Так не хотелось вставать. Как в детстве.

Она и в самом деле ещё ребенок, подумал Анатолий, глядя на её худенькое совсем девчоночье личико с нежной чуть тронутой загаром кожей; в больших голубых глазах играли веселые, озорные огоньки, как у девочки, впервые севшей с взрослыми за стол, и ей разрешили выпить глоток вина. Отец её, судя по суровому характеру, не баловал дочь. В её лице, голосе, манере поведения не было ни одной отцовой черточки, - наверное в мать, - она была так мила и нежна, что Анатолий почувствовал себя неуверенно и робко, как было с ним ещё в школе, когда он впервые остался ночевать у сверстницы и, лежа с ней рядом, боялся прикоснуться к её телу, горячему и тоже возбужденному, замершему в ожидании чего-то страшного и желанного; он понимал, что она хочет того же, злится на него за нерешительность, но ему было стыдно, и он лежал недвижимый, пока она сама не повернулась к нему и не стала целовать...

Сколько лет прошло с тех пор, сколько перебывало у него девушек и женщин, и он уже не церемонился с ними, не жеманничал, без малейшего угрызения совести укладывал их в свою постель или ложился в чужую.

Светлана нравилась ему. Ее тоненькая талия, небольшие девчоночьи грудки, остро выпиравшие из под белого свитера, облегавшего узкие плечи, гибкие руки, которыми она касалась небольших округлых бедер, ещё не оформившихся, не женских, волновали его, вызывая страстное желание. Он видел и чувствовал, что тоже нравится ей и она не просто так согласилась выпить с ним коньяк, или как она сказала, напиться допьяна, а хочет и ждет от него более решительных действий, не откажется лечь в постель. Но он робел, как мальчишка, стыдился своего желания, думая о будущем этой девочки. Он не сомневался, что она отдастся ему. А что дальше? Рано или поздно выяснится, какую роль играет он в борьбе против мэра, и как он будет смотреть Светлане в глаза? Да и не только это. Светлана не из тех девиц, которые удовлетворяются мимолетной связью, она считает его серьезным человеком, и если он берет её, берет не на один раз, решается на серьезный шаг. А желает ли он связать свою судьбу с нею?.. Светлана нравится ему. Но мало ли девиц нравилось и раньше. А стоило переспать с ними и любовь его улетучивалась, он расставался с ними без сожаления. Без зазрения совести. Но то были другого сорта девицы. Для Светланы его отчуждение будет ударом. А он не хотел причинять ей боли.

Светлана между тем нарезала хлеба, сыра и колбасы, попросила открыть банки с икрой и крабами.

- А у тебя неплохо получается, - похвалил он, не заметив как перешел на "ты". Светлана то ли не обратила на это внимания, то ли тоже не заметила.

- Дома приходится этим заниматься, - вздохнула она. - У отца частенько гости бывают, а мама болеет.

Анатолий достал из серванта рюмки, фужеры для воды, открыл бутылку.

- Садись, и извини меня, что без разрешения перешел на "ты". Прошу и тебя считать меня своим другом.

- С удовольствием. Вы... виновата, ты первый из мужчин, кто предложил мне дружбу.

Анатолий разлил коньяк.

- В университете-то ты наверное дружишь с кем-то из ребят?

- Представь себе, как-то не получается. Все больше с девчонками дружу. Были, конечно, ребята, которые нравились. Но как в той песне: "Кого любишь - того не достоин, а кто любит - тобой не любим".

- У тебя все ещё впереди - ты молодая, симпатичная девушка. - Он поднял рюмку. - За тебя. За твое счастье.

- А я за тебя, за твое счастье.

Они чокнулись и выпили. У Светланы из глаз покатились слезы, она открыла рот и стала махать рукой, остужая обожженное горло.

Анатолий налил в фужер воды, дал ей запить.

- И как мужчины его пьют и нахваливают, что вкусный, - отдышавшись, с улыбкой проговорила Светлана. - Злой и горький.

- Зато душу хорошо согревает, - сказал Анатолий. - Скоро ты забудешь о всех своих печалях.

- А я уже забыла. Мне действительно легко и хорошо, так давно ничего подобного не было. - Помолчала и несмело спросила: - Скажи, Анатолий, у тебя была семья?

- А как же. И отец, и мать, - ответил Анатолий шуткой. - Иначе как бы я появился на свет.

- Я не о том. А жена, дети?

- Вот чего нет, того нет. Я так старо выгляжу?

- Ну почему... Но не мальчик же.

- Не мальчик. А женой ещё не успел обзавестись. Все некогда. То по заграницам мотался, то вот по нашим городам и весям. Да и обстановка как-то не располагает к семейной жизни. Что будет завтра? Куда пошлет родина, как говорили при советской власти? А я, ко всему, непоседа, неуравновешенный человек. И порой бываю желчным.

- Что-то не верится.

- Поверь, я себя лучше знаю. Ты закусывай, не стесняйся. - Он налил еще, намазал хлеб маслом и икрой, протянул ей. - За нашу дружбу, за то, чтобы она была искренней и доверительной, чтобы никакие невзгоды не развеяли нашу симпатию друг к другу.

- Ты так хорошо и красиво сказал, с удовольствием выпью за это. Светлана отхлебнула воды и, закрыв глаза, залпом осушила рюмку. - Снова помахала рукой у рта и сказала, смеясь: - Вот я и готова, пьяна как сапожник. Голова идет кругом, ты, ты такой добрый, милый, красивый... - Она откинулась в кресле, и её острые грудки, как два спелых персика, - ему казалось, что он видит их сквозь свитер обнаженными, - соблазнительно нацелились в него, дразнили и манили: "ну что ты робеешь, иди же, я жду тебя". Она закрыла глаза и будто подставила губы для поцелуя.

И Анатолий не выдержал, встал, подошел к ней неслышно, тихо наклонился и чуть прикоснулся губами её пухленьких, возможно ещё не целованных губ. Он ожидал, что она отпрянет, удивленно, а возможно и возмущенно глянет на него, но Светлана не пошевелилась, затаила дыхание, ожидая наверное более крепкого, настоящего поцелуя. И тогда он обнял её за плечи и стал целовать в губы, щеки, шею. Свитер мешал ему опуститься ниже. Он перенес руку с плеча на груди. Светлана и на этот раз не отстранилась, не оттолкнула его.

А почему я считаю её невинной? - подумал он. - Ей уже двадцать три, а в наше время немало девочек в четырнадцать, пятнадцать лет становятся женщинами. И такую красивую девушку не могли оставить без внимания университетские парни.

Он опустил руку и скользнул ею под свитер. Светлана обняла его за шею, притянула к себе и вобрала его губы в свой маленький горячий рот. Ее поцелуй был затяжным и страстным, и Анатолию после этого ничего не оставалось, как взять её на руки и отнести в постель. Она была легкая, или он настолько был возбужден, что нес её, как пушинку, как нежное, хрупкое создание, которое можно повредить неосторожным прикосновением. И снова мелькнула мысль: "А что потом? Надолго ли на этот раз хватит моих чувств? И долг перед Валунским разоблачать её отца, не допустить переизбрания в мэры на второй срок. Разве сможет она равнодушно читать разгромные статьи об отце, догадываясь кто стоит за незнакомыми подписями, уважать меня после этого, не говоря уже о любви?".

Ему стало жаль её, а она уже шептала:

- Милый, я давно ждала тебя и была уверена, что встречу. И когда ты появился в школе, я подумала: "Вот это тот мужчина, которого я полюбила бы и пошла бы за ним хоть на край света".

- Вот мы и пришли на край света, - пошутил он. - Ты не боишься?

- Нет. - Поцеловала его и призналась: - Впервые не боюсь мужчину.

- У тебя ещё никого не было? - все ещё сомневался он.

Она отрицательно помотала головой.

- Нет. Я люблю только тебя. И буду любить только тебя.

- А если я разлюблю? - Ему не хотелось обманывать её, и он непроизвольно подстраховал себя.

- Все равно, - сказала она. - Но я не дам тебе разлюбить меня. Ты не захочешь, не посмеешь.

Ее настойчивость, уверенность умиляли его, и Светлана, милая Света, нравилась ему ещё больше, и он, забыв обо всех опасениях, о предвиденных осложнениях отношений, начал раздевать её. Она не сопротивлялась...

Потом они встречались ещё дважды. В гости к Светлане Анатолий отказался идти и предупредил её, что возможно в скором времени ему придется написать острую критическую статью о мэре города. Светлана долго молчала, а потом спросила:

- Обязательно это должен сделать ты?

- Нет, конечно. Хотя это моя работа.

- Делай как знаешь. Все равно я тебя люблю. И не разлюблю...

Прошла неделя, как Анатолий возил гномика Балакшина по городу, от одного бизнесмена к другому, слушал болтовню члена директората "ПАКТа" о неплатежах предприятий друг другу, о задолжностях заработанной платы и назревающих в связи с этим серьезных событиях. Об этом днем и ночью вещали телевидение и радио. Анатолию не надо было искать компрометирующего материала против Гусарова, он сам помимо его воли тек к нему в руки. Можно было написать ещё не одну критическую статью, не один фельетон, но Анатолий не только перестал общаться с журналистом, мысли отгонял о задании Валунского, оправдывая себя тем, что выполняет другое, более важное поручение. И действительно, разве можно было сравнить разоблачение банды с написанием обличительных статей, на которые ныне мало кто обращает внимание.

Но странное дело, "случайные" знакомые по путанам менты не только не искали с ним встреч, как предполагал начальник уголовного розыска Севостьян, даже на глаза ему не попадались. А ведь могли бы и позвонить - у секретарши Тучинина кто-то интересовался сотрудником из охраны Иванкиным.

Анатолий строил разные предположения: могли узнать, что он никакой не Иванкин, а Русанов, и не охранник в системе "ПАКТа", а личный советник губернатора. Могли догадаться и о подстроенной ловушке. Как бы там ни было, но опростоволосившиеся муниципалы на связь с ним не выходили.

В субботний день Балакшин отпустил Анатолия рано, не было ещё и одиннадцати.

- Гуляй, - сказал как добрый, заботливый начальник. - Дело молодое, холостяцкое. Отгони машину в гараж и на все четыре стороны, сегодня ты мне не понадобишься.

Анатолий так и сделал. Отогнал машину и задумался: позвонить Светлане? У неё до двух занятия. Да и не хотелось афишировать себя в школе. Пойти домой и завалиться спать? Мало удовольствия. А на душе отчего-то было тоскливо. Второй месяц он в Приморске, а друзьями не обзавелся. Одна Светлана да Тамара. С женой военного моряка он случайно встретился на улице недалеко от школы - поджидал Светлану, а первой увидел Тамару. Немного поговорили. Она рассказала, что мэр снова настойчиво приглашает работать к себе, но она отказывается. Анатолий хотел назначить с ней свидание, но Тамара категорически отказалась.

- Хватит того раза, что я пережила.

На том и расстались. А ему хотелось бы продолжить с ней знакомство. Нет, Светлану он не разлюбил, и как женщина она бесподобна - нежная, ласковая, застенчивая, - но в Тамаре есть своя, особая прелесть, и она тоже нравилась ему, волновала. Он согласен был встречаться с ней просто по-товарищески - она стала бы неплохим другом, - но она не пошла и на это.

То ли воспоминания о ней, то ли другая причина, но у Анатолия вдруг появилось желание посетить "Золотой рог", где познакомился с Тамарой. И он отправился туда.

Ресторан только открыли и зал был пуст. Но не успел Анатолий сесть за стол, как рядом с ним оказался Сидоров, тот самый охранник путан, с которым состоялось знакомство в ночь охоты на муниципалов. Похоже, он следил за Анатолием.

- Привет, - сказал небрежно, как старому приятелю. - Какими судьбами? Девочки наши так рано сюда не ходят.

- А мне девочки надоели, захотелось мальчика, и он тут как тут, - зло пошутил Анатолий.

Сидоров проглотил пилюлю, но сделал вид, что не обиделся, улыбнулся.

- Гора с горой, говорят, не сходится. Я рад тебя видеть. Как служится, можется?

- Слава Богу, хреново. Наша служба - беги туда, куда пошлют, делай то, что прикажут.

- У нас лучше, мы - вольные казаки, хотим служим, хотим гуляем, - с усмешкой сказал Сидоров. - С вашей легкой руки погнали нас из милиции.

- А мы-то при чем? - сделал удивленное лицо Анатолий. - Мы разошлись с вами по-хорошему, и рэкетиры вернули вам оружие.

- Верно, разошлись по-хорошему и все равно какая-то блядь заложила нас.

- Только не мы, - заверил Анатолий. - Нам это было ни к чему.

- Знаем. Это сучка Алка. Мы давно подозревали, что она и на ментов работает. Ничего, она свое получит. Да и все, что ни делается, все к лучшему. Теперь мы работаем в объединении "Дальморепродукт", слыхал о таком?

- Слыхал. Ну и как платят?

- Побольше, чем у этого подонка Потехина. А главное - свобода: сутки отдежурил, трое свободен. И помимо навар можно кое-какой иметь. Кстати, есть вакансия. Хочешь, составлю протекцию.

- От добра, говорят, добра не ищут, - отклонил предложение Анатолий. У меня тоже место не пыльное: день отвозил начальство, ночь свободен, хоть с путанами, хоть с мальчиками. Друзей имею в виду, - пояснил Анатолий. Любой друг дороже трех подруг.

- Эт точно, - согласился Сидоров. - И сколько платят?

- Пятьсот баксов.

- И ты считаешь это нормально? - удивился Сидоров. - Да у нас уборщицы вдвое больше получают.

Подошел официант, протянул им меню.

- Что будем пить, есть? - спросил Сидоров. - Разреши мне сегодня угостить тебя: у меня сегодня большой праздник - "Тойету" купил, обмыть полагается, чтобы не ржавела, не скрипела, бегала как лань молодая. - И не ожидая согласия, повернулся к официанту. - Бутылочку коньяка, армянского, два сациви, два салата, два шашлыка и водички минеральной пожалуйста.

За обедом он вернулся к начатой теме - о работе в фирме братьев Фонариных. Анатолий поломался для видимости, поколебался и в конце концов согласился: в случае каких-либо непредвиденных обстоятельств, если потребуется его помощь, подставить дружеское плечо.

15

Осеннее солнце, нежаркое и потускневшее, казалось, спешило уйти за горизонт, заметно укорачивая дни, нагоняя в душу тоску и тревогу. Валунский целыми днями мотался по городам, по предприятиям, пытаясь то там, то здесь выбить хоть сколько-нибудь денег, не давал покоя помощникам, рассылая их в разные концы по тому же делу, но раздобыть денег на погашение хотя бы месячной задолжности по зарплате не удавалось. А на заводах, шахтах, рудниках уже начались волнения, рабочие голодали, объявляли забастовки, грозились массовым неповиновением. Начала быстро расти преступность. Даже в селах, где совсем ещё недавно было спокойно, появились банды, грабящие дома, забирающие скот, насилующие девушек и молодых женщин. У Валунского голова шла кругом - что делать? Милиция и даже военнослужащие, подключенные для поимки преступников, не справлялись с задачей.

Cегодняшний доклад генерала Тюренкова на совещании представителей власти был ещё более удручающ: за неделю двенадцать убийств в крае, сорок семь крупных грабежей, восемь изнасилований. Это зафиксированных. А сколько ещё скрытых - люди боятся обращаться в милицию за помощью, - не выявленных из-за отдаленности, плохой связи.

На совещании Валунский не сдержался, строго отчитал и начальника управления внутренних дел Тюренкова, и начальника службы безопасности Пшонкина. Обиделись, оба огрызнулись: "Надо вовремя платить зарплату..." Надо, он не хуже их понимает. А где взять денег? В банках разводят руками деньги не поступают, они тоже сидят без работы. А директора "ПАКТа" сказочные дворцы себе строят, особняки за границей покупают. Братья Фонарины удельными князьками себя чувствуют, никому не хотят подчиняться. И наши правоохранительные органы ничего поделать не могут - закон на их стороне.

На двенадцать часов Валунский пригласил к себе главных коммерческих воротил из "ПАКТа" во главе с президентом Тучининым, и Фонарина-старшего. Тучинин пообещал прибыть, а Фонарин наотрез отказался: "Некогда мне трепать мочало, неделю назад беседовали". Придется прижать. А вот чем и как? Таможню он почти всю подкупил, и Пшонкин нередко у него в гостях бывает...

Валунский мелкими глотками отхлебывал горячий крепкий кофе, изредка поглядывал на часы и думал, что сказать вразумительного или устрашающего бандитам Тучинина, чтобы заставить их раскошелиться, заплатить налог за нелегальный оборот, который им удалось провернуть в обход закона, и о котором стало известно губернатору. Известно то известно, но доказать документально не так-то просто, это знают пактовцы и разговор с ними будет трудный.

Если бы ему удалось сломить их, заставить вернуть двести миллионов. Потом додавить бы Фонарина. Тогда переизбрание его в губернаторы было бы очевидным. И тогда он начал бы действовать по другому. В первую очередь сменил бы команду, главных своих силовиков. Не зря Сталин тасовал своих помощников, как колоду карт. Быстро обрастают они жирком у царской кормушки, много мнить о себе начинают, а некоторые и наглеют, пользуясь положением и властью, закулисные игры устраивают, продают чины и должности. Не зря говорят: где начинаются политика и служба, там кончаются доверие и дружба.

Тяжела, очень тяжела оказалась губернаторская шапка. Не думал Валунский, что столкнется с такими проблемами. Прежняя должность председателя исполкома, позволившая хорошо изучить жизнь края, сулила ему легкое вхождение в новую должность. И в экономике он разбирался неплохо. А вот отладить механизм управления в новых рыночных отношениях как было прежде, ему никак не удавалось. И не потому что он был плохим организатором или мало уделял внимания вопросам организации, нет, дело было в другом новые отношения разрушили рамки субординации, каждый почувствовал себя хозяином положения, независимым ни от кого, и стал действовать по своему разумению, по своему понятию о совести и чести. Западноевропейский и американский тезис жизни: если ты умный, почему не богатый, быстро был подхвачен новыми русскими и стал их путеводной звездой. И попробуй теперь убедить новоявленных бизнесменов, что счастье не в деньгах, что жировать за чужой счет аморально, бесчестно...

Дома жена и дети, а их у него двое, два сына, одному девятнадцать, учится в Москве, в университете, второму четырнадцать, поддерживают мать, советуют ему бросить эту должность, устроиться работать на завод или, на худой конец, преподавателем - у него педагогическое образование, но что они понимают в политике... Хорошо советовать, когда в доме есть что поесть, что обуть и одеть. А посидели бы голодные, по-другому бы запели.

С женой ему явно не повезло. Погнался за красотой, а что своенравная и недалекая не заметил. И вот теперь пожинает плоды пылкой юношеской любви. Ни взаимопонимания, ни сочувствия. Одни претензии и упреки: "У людей и собственные иномарки, японские телевизоры, холодильники, а у нас, как у бомжей. Боишься какую-нибудь японскую безделушку на свои собственные приобрести".

Он не боялся, но терпеть не мог этого умильного преклонения перед иностранщиной. Да, неплохо капиталисты делают и машины, и телевизоры, и холодильники. Но мало ли на свете красивых, хороших вещей. За всем не угонишься. Да и какая радость похваляться перед другими своей состоятельностью?.. Но попробуй докажи это жене...

Отношения не заладились с ней на первом же году совместной жизни. Тогда Аркадий был ещё комсомольским вожаком, секретарем районного комитета. Часто приходилось ездить в командировки, допоздна задерживаться с молодежью в клубах или на молодежных вечерах. Нонна каждый раз устраивала ему скандалы, обвиняя в неверности, в пристрастии к легкой жизни, требуя поменять работу. А это было его призванием, его страстью, и он не представлял себе другого дела, которое могло бы доставлять ему такое удовлетворение.

Да, ему приходилось постоянно общаться с различными девицами, красивыми и дурнушками, серьезными и легкомысленными, и хотя он был не из тех, на кого заглядываются, среди них немало встречалось таких, которые без особых уговоров легли бы с ним в постель. Но у него поначалу и мысли такой не возникало: как он мог, их вожак и наставник, нарушить моральные и этические нормы? Разве этому его учит партия, моральный кодекс строителя коммунизма?..

Но однажды после очередной сцены дома он улетел в Комсомольск-на-Амуре на празднование юбилея города. Вечером во Дворце молодежи городское начальство организовало банкет, и Аркадий впервые за свою жизнь крепко напился. Жил он, как и его товарищи, в гостинице. Коллега из Шкотова Валя Докучаева, тоже секретарь райкома комсомола, взялась его проводить. Ей было лет двадцать, симпатичная смуглянка с миндалевидным разрезом глаз, присущим восточным людям. Но овал лица, сочные губы, темно-русые волосы да и крепкое телосложение были чисто русскими. Они и раньше встречались в Приморске на комсомольских конференциях, но знакомство их было шапочное. Почему Валя вызвалась отвести его в гостиницу - сподручнее было сделать это парням, Аркадий еле на ногах держался, - он понял позже.

У него был одноместный номер с холодильником, а вылетая из Приморска, он на всякий случай прихватил бутылку коньяка и закуску. Но они не пригодились, делегатов встречали и потчевали, как дорогих гостей. Когда Валя предложила ему горячего чая или кофе, он вспомнил про коньяк и уговорил её выпить с ним немного.

Что было дальше, о чем они говорили и как очутились вместе в постели, он представления не имел. Проснулись разом абсолютно голые и громко рассмеялись.

- И чего не наделаешь по пьянке, - весело сказала Валя. - Как ты теперь будешь оправдываться перед своей Нонной? Не раскаиваешься?

- Наоборот, рад, что отомстил ей.

- Как в том анекдоте о двух пассажирах, - рассмеялась Валя. - Может, и мы будем мстить, мстить, мстить? - Обняла его и стала страстно целовать. Потом забралась на него...

Он не испытывал угрызений совести, хотя Нонна ожидала уже ребенка, ещё несколько раз встречался с Валей, пока та не вышла замуж за прапорщика.

Валя как бы открыла ему путь измены, и теперь он не пропускал ни одной возможности, если встречались нравящиеся девицы или женщины.

С Викторией он познакомился в университете, куда был приглашен на выпускной вечер как глава края. Ему шел уже сорок пятый, а ей - двадцать первый. Дочка. Но её молодость, красота, нежность так очаровали его, что он не отходил от нее, потом они оказались за одним столиком [позже выяснилось, что это ректор ему удружил]. Губернатор вдохновенно рассказывал девушке о перспективах края, расспрашивал о её жизни. Узнав, что она снимает частную комнату, предложил свои услуги: перейти на заочное отделение и работать у него секретаршей и пообещал предоставить ей однокомнатную квартиру.

Сделка состоялась. И вот теперь у него самая красивая [он в этом был уверен] любовница в городе...

В последнее время с Викторией творится что-то неладное - задумчивая, пасмурная и ласки нарочитые, вымученные. Нашла себе другого, влюбилась? Так влюбленные не киснут. Что-то иное. Но сейчас Валунскому было не до душещипательных бесед, располагающих к исповеди...

Что сказать Тучинину и его банде, как прижать их, заставить раскошелиться? Хватит ли у него твердости характера, ума? Должно хватить. И твердости, и ума. Правда, характер придется попридержать - Тучинин не менее тверд и упрям, и если коса на камень, добиться ничего не удастся. Значит, рассчитывать приходится только на ум, точнее на смекалку, на хитрость.

Еще на комсомольском поприще Валунский пришел к убеждению, что редко встречаются люди открытые, простодушные, доверчивые. Большинство же говорят одно, думают другое, а делают третье. Особенно это ярко проявилось, когда началась перестройка, когда к рулю управления государством пришел Горбачев. Вот он-то, первый коммунист, первый глашатай ума, совести и чести стал безбожно врать с трибун, по радио и по телевидению. Правда, врал тонко, умно, хитро, и не каждый мог уловить в обильном словоблудии нереальные перспективы, туманные прожекты. После косноязычного Брежнева, астматичного Черненко Горбачев многим нравился своей энергией, своими зажигательными речами. И Валунскому он поначалу показался деловым, целеустремленным человеком. Но чем больше слушал его, тем тверже убеждался, что слова пустые, за ними нет ничего конкретного, серьезного, что могло бы в корне перевернуть экономику страны. И Валунский понял - Горбачев так и не вылез из комсомольских штанишек, судит о государстве как о комсомольской ячейке, которую можно вдохновить на подвиг словами, обещаниями.

К сожалению, и его последователи не уяснили простой истины - чтобы управлять народом, надо быть мудрее него, смотреть дальше и видеть зорче, любить его и отдавать ему все свои знания и силы, заботиться и опираться на всех, а не на кучку избранных... Простая истина. Он, Валунский, усвоил её ещё на партийной работе. А когда сам постарался воплотить теорию в жизнь, ничего не получается; и приходится порой опираться на кучку избранных, ибо во многом зависим от них, отбрасывать в сторону свои моральные принципы, закрывать глаза на явную несправедливость. Успокаивал свою совесть тем, что так поступают и более высокие руководители...

Тучинин и компания явились с небольшим запозданием, давая понять, что они тоже занятые люди и не подчиненные губернатору, чтобы выполнить, как солдаты, его указания.

Судя по лицам, настроены все шестеро были воинственно и приготовились дать бой губернатору. Валунский окинул всех взглядом и подивился - прямо родные братья явились к нему по вызову: все хорошо упитанные, красномордые, с накачанными, как у борцов, шеями и плечами. Настоящие русские гангстеры, а не бизнесмены.

Валунский вышел к ним навстречу, поздоровался с каждым за руку. Предложил:

- Чаю, кофейку с дороги? Можно с коньяком.

- Нам некогда рассиживаться, - отрезал Тучинин, - мы люди торговые: как потопаешь, так и полопаешь.

- Потому и пригласил вас, что торговые. Хочу предложить заманчивое дельце, совета у вас попросить. А какой может быть деловой разговор на сухую. Так что приказать? - И видя, как директорат переглянулся, нажал кнопку. Тут же появилась заранее проинструктированная и готовая к встрече гостей Виктория.

- Организуй нам, Вика, кофе с коньяком.

Тучининцы снова переглянулись, задержали вопросительный взгляд на президенте, а тот вдруг расплылся в довольной улыбке.

- Из рук такой девицы не то, что кофе с коньяком принять приятно, простая вода слаще меда покажется.

Валунский жестом хозяина пригласил гостей садиться и сам с удовлетворением опустился в губернаторское кресло - инициатива была в его руках. И он сразу приступил к делу.

- Итак, пока понравившаяся вам девушка приготовит кофе, я введу вас в курс дела. Вы слышали, наверное, о моем решении построить у нас фармацевтический завод. Что дело нужное и выгодное объяснять вам не требуется. Построить завод я мог и без вашей помощи. Но есть ещё идея оснастить новым оборудованием лесоперерабатывающий завод, перекупить и реконструировать оловянный завод - он давно на ладан дышит. Один я уже не в силах потянуть. К зарубежным спонсорам обращаться не имеет смысла. Да и зачем, когда у нас свои крупные бизнесмены появились. Вижу на ваших лицах вопрос: в такое-то нестабильное время делать ставку на журавля в небе? Отвечаю: именно в это время. Вы люди дальнозоркие и если заглянете за горизонт, увидите грядущее - денежную реформу. Любая инфляция, любой экономический тупик, непременно, кончаются этим. Ваши вклады в зарубежные банки - это ещё более далекий журавль в небе: малейшее изменение ситуации в стране и Дядя Хочукака или Дедушка Сэм покажет вам большой кукиш. Вы это тоже отлично понимаете. А то, что мы построим у себя, купим - это наше, наша собственность.

- А если придут снова коммунисты? - выкрикнул вицепрезидент "ПАКТа" Халявин, возглавлявший до недавнего времени краевую торговлю и нажившийся на том, что многие поступавшие товары по госрасценкам направлял кооператорам по коммерческим ценам. И теперь в "ПАКТе" ведал банковскими структурами.

- Вот и надо сделать все, чтобы они не пришли, - ответил с улыбкой Валунский. - А для этого надо доказать, что мы управляем лучше, чем коммунисты, даем народу больше, чем коммунисты. Не согласны?

Пактовцы молчали.

- Наш банк выпускает акций на два миллиарда долларов, - продолжил Валунский. - Завод по переработке касситерита, думаю, обойдется нам ещё дешевле. Если дружно возьмемся - нам тогда и Москва будет не страшна.

- Уж не собираешься ли ты объявить Приморский край свободной зоной? полусерьезно, полунасмешливо спросил Тучинин.

- Без вас, без вашей помощи я ничего не собираюсь объявлять, - тоже с улыбкой ответил губернатор. - Но сейчас разговор не о том. Согласны ли вы поддержать мою идею?

- Мы любое доходное дело поддержим, - ответил за всех Халявин. - Но вначале надо все взвесить, просчитать.

- Вот и взвешивайте, просчитывайте, на то вы и коммерсанты. Только не тяните, время - деньги.

- Сколько ты даешь нам сроку? - снова взял бразды правления своими подопечными Тучинин.

- А сколько вам требуется? - вопросом на вопрос ответил Валунский.

Президент глянул на Халявина.

- Мы тянуть не станем, - ответил тот, - наше решение сообщим через два дня.

- В таком случае у меня все. - Губернатор нажал на кнопку селектора. Вика, неси кофе. - Теперь можно и кофейку с коньячком выпить.

- Не то, что можно, а необходимо, - весело подтвердил Тучинин. Несмоченное дело, как неполитый саженец, не приживется, - и громко захохотал, довольный своей остротой.

Валунский тоже был доволен - сделка, можно сказать, состоялась.

Застолье затянулось на час. Пактовцы уходили от губернатора в изрядном подпитии и с хорошим настроением, а голову Тучинина больше, чем коньяк, пьянила перспектива: губернатор не имеет права работать в коммерческих структурах, тем более руководить ими; значит, всем будет управлять он, Тучинин. А у кого деньги, у того и власть, и не губернатор будет хозяином края, а он, Тучинин. Возможно не только президентом акционерной компании, а и президентом... России. Дайте только срок...

Проводив гостей, Валунский потер от удовольствия руки. Он чувствовал себя по крайней мере полководцем, выигравшим труднейшее сражение. С улыбкой на лице выглянул в окно, наблюдая, как важно рассаживаются в "Мицубиси", "Тойоты" бизнесмены. Шесть новых русских, шесть иномарок. И в каждой сидело по два телохранителя. Очень дорожили своей жизнью тучининцы. А он, губернатор, не всегда брал с собой единственного защитника.

Когда машины разъехались, Валунский вернулся к столу и позвонил начальнику службы безопасности.

- Привет, Олег Эдуардович. Команда готова?

- В полном составе. Капитан ждет указаний.

- Завтра поступит груз. Проинструктируй командира и капитана. Вечером и я подъеду на катер. До встречи.

16

Подполковник Севостьян заехал к губернатору, чтобы проинформировать его о ходе расследования убийств Рыбочкина и Бабинской и предупредить, что службе безопасности "Дальморепродукт" стало известно об отплывшем катере с оружием в Японию, что братья Фонарины что-то замышляют; они вошли в контакт с мэром города и тот дал команду Потехину готовить боевую группу из уволенных из муниципальной милиции. Старшим назначен Сидоров. Похоже, в группу собираются взять и Иванкина - Сидоров встречался с ним и предлагал перейти на работу к Фонариным. Иванкин-Русанов пока отказался, но дал согласие в случае необходимости помогать Сидорову. По всей вероятности готовится нападение на катер, когда он будет возвращаться из Японии с деньгами.

Больше всего в этой истории начальника уголовного розыска волновал тот факт, что на Фонарина кто-то работает из близкого окружения Валунского. Надо было вычислить кто, и помочь должен был сам губернатор.

Что касается убийств Рыбочкина и Бабинской, тут тоже кое-что вскрылось новое - полковник в отставке занимался нелегальной отправкой русских девиц за рубеж, а Бабинская, совмещая проституцию с доносительством, работала и на Потехина...

К сожалению, губернатора на месте не оказалось, он, доложила секретарша, выехал со строителями на осмотр объекта под фармацевтический завод. Скоро должен вернуться.

Севостьян решил подождать.

Неурочный визит начальника уголовного розыска к губернатору сильно встревожил секретаршу: он видел, как она волнуется, пытается печатать на машинке и делает ошибки, меняет листы бумаги, нервно комкает их и бросает в корзину. Лицо её то покрывалось бурыми пятнами, то бледнело, и она искоса посматривала на подполковника, ожидая вопросов. Казалось бы, ничего в этом нет необычного: её уже допрашивал капитан Семенов по делу Рыбочкина, а любые допросы, виновен ты или нет, отрицательно действуют на психику. Тем более, когда есть основания подозревать в причастности к преступлению.

Правда, Севостьян с самого начала ведения дела об убийстве Рыбочкина был почти уверен, что бывшая молодая сожительница полковника вряд ли рискнула бы на такой отчаянный шаг - очень уж утонченная и чувствительная натура. Да и повода у неё не было - жила у полковника, как у Христа за пазухой. Переметнулась к Валунскому - квартира прельстила, свобода. Каким бы расчудесным любовником ни был Рыбочкин, молодость тянуло к молодости...

И все-таки Виктория могла знать кое-что из жизни Рыбочкина, на первый взгляд незаметное для окружающих. Девица она неглупая, сообразительная. Не зная, что Севостьян заскочил к губернатору по пути домой, правильно прикинула: без предварительного звонка начальник уголовного розыска не приезжал; значит, ему нужен не губернатор, а она.

Тем лучше для меня, решил Севостьян и начал издалека, чтобы успокоить девушку:

- Скажите, Вика, Аркадий Борисович никуда ещё не собирался заезжать?

- Не знаю, обещал после обеда вернуться.

- После обеда - понятие растяжимое, - пошутил Севостьян. - Можно до вечера прождать.

Виктория пожала плечами. Даже если знала, когда вернется Валунский, скрывала, желая, чтобы начальник уголовного розыска побыстрее убрался. Это Севостьян тоже понял.

- Как вам работается? Не обижает Аркадий Борисович?

- Что вы. Он добрый, хороший.

- А на учебу это не отражается? Ведь целый день здесь, устаете.

- Конечно, устаю. Но что поделаешь, надо и работать и учиться.

- Это правильно. Но у Рыбочкина вам было легче: и забот меньше, и личного времени больше.

- Конечно, там было легче. Но надо было думать о будущем.

- А полковник не обещал вам подписать квартиру?

Виктория помотала головой.

- Об этом он разговор не заводил. А просить самой... у меня язык не повернулся бы.

- Скажите, а чем полковник занимался в свободное время, чем-нибудь увлекался? - перешел Севостьян к главному.

- Иногда на рыбалку ездил, на охоту. Но редко.

- У него были друзья?

Виктория подумала.

- Постоянных друзей я не видела. Да он и не любил приглашать к себе. Встречались либо в ресторане, либо ещё где-то.

- Часто ему звонили?

- Вечерами редко. А днем я была в университете.

- А летом, во время ваших каникул, чем он занимался?

- Я уезжала к родителям в деревню. А он занимался благотворительностью, устраивал девушек, желавших подзаработать за каникулы, на рыбзаводы. Я уже рассказывала это вашему капитану.

- Здесь, в Приморске? - пропустил замечание Севостьян мимо ушей.

- Нет. На Курильские острова, на Кунашир, на Шикотан. Некоторым там нравилось, и они оставались на весь сезон.

Информация о нелегальной деятельности Рыбочкина подтверждалась. Только отправлял он девиц не на Курилы, а в Японию и Южную Корею - Севостьян сделал запрос на покинувших унивеситет девиц в кунаширскую и шикотанскую милицию, там ни одной из них не оказалось.

- А Потехин у вас дома не бывал?

- Начальник муниципальной милиции? - переспросила Виктория и отрицательно помотала головой. - Нет, дома он у нас не бывал. Но иногда звонил. По-моему, они чаще всего вместе на рыбалку ездили.

Их беседу прервал вернувшийся Валунский. Увидев в приемной начальника уголовного розыска, бегло поздоровался с ним и пригласил в кабинет.

- Что-нибудь срочное, коль без звонка явился? - спросил обеспокоенно.

- Возможно и не очень, но что важное - несомненно. - И Севостьян доложил о встрече Гусарова с Фонариным-старшим и о готовящейся из отставных милиционеров команде.

Валунский в раздумье потер залысины.

- Ты прав, - сказал твердо. - Несомненно, готовится перехват катера. А там деньги. - Глянул на часы. - В нашем распоряжении почти двое суток катер из Хакодате должен выйти послезавтра. Есть у тебя надежный человек, которого сегодня же можно отправить в Японию?

- Найдем, Аркадий Борисович. Самолетом?

- Разумеется. Пусть найдет Балакшина и вместе с ним организуют отправку катера с видеотехникой, а сами наймут японскую рыболовецкую шхуну и на ней с деньгами выйдут в море на сутки позже. Договорись с пограничниками встретить их в нейтральных водах. Квадрат и время пусть определят сами.

- Сделаю, Аркадий Борисович. А вы подумайте пока над тем, откуда и от кого могла уплыть информация о катере к Фонариным.

- Будем искать. Вот ещё что: надо советника моего, Русанова, возвращать. Здесь ему дело есть.

- А вот этого, по-моему, делать сейчас нельзя: есть основание полагать, что его собираются взять в команду пиратов.

- Это очень опасно?

- Как и все в нашей работе, Аркадий Борисович.

- Н-да, - Валунский встал и заходил по кабинету. - Но ты подстрахуешь его?

- Обязательно. Там уже есть наш человек.

- И как вернется, сразу ко мне.

17

Разговор Фонарина-старшего с Валунским о выдвижении среднего брата кандидатом в мэры города хотя и не увенчался успехом, не выходил у Устьянца из головы. Вчера они не договорились, но, как говорится, ворон ворону глаз не выклюнет, завтра эти властелины найдут общий язык. И чем больше Устьянец анализировал ситуацию, задумывался над будущим, тем сильнее убеждался, что допустить этого нельзя - Фонарины станут полновластными хозяевами города, а потом и края. Последствия тому непредсказуемы.

Не меньше беспокоило его и недоверие председателя объединения к своему начальнику службы безопасности: все больше Фонарин сделки с партнерами старался сохранить в тайне, не приглашал Устьянца на совещания, тем более на рандеву с генералами, чего раньше никогда не делал. Все это говорило о том, что Фонарин стал опасаться своего начальника службы безопасности, боится усиления его власти и влияния, а значит, и недалек тот час, когда пожелает избавиться от него.

Догадывался Устьянец и откуда такое веяние. С младшим братом Андрея Федоровича Виталием у них довольно быстро испортились отношения. Правда, виду они не подавали, вели себя по-джентльменски, но каждый старался настоять на своем, отстоять перед шефом свою точку зрения. И если поначалу Фонарин-старший больше прислушивался к мнению пожилого, сведущего в профессиональных и житейских вопросах человека, то теперь слово младшего брата, завоевавшего звание мозгового центра, стало для него непререкаемым. Видимо, от Виталия и исходит совет не допускать начальника службы безопасности в святая святых их деловых контактов. Можно догадаться, чего опасается "мозговой центр" - как бы этот отставной каперанг не додумался взять в свои руки "Дальморепродукт".

Действительно, а чем он хуже Фонариных всех вместе взятых? Не такой сообразительный, не такой волевой или менее настойчивый в достижении своей цели? И в коммерческих делах научился разбираться не хуже "мозгового центра". Не говоря уже о том, что разбирается в людях, как астролог в небесных светилах. И если бы не он, такие, как Тучинин, давно бы их с потрохами проглотили.

И чем больше раздумывал Устьянец о своем положении, тем больше приходил к убеждению, что власть в "Дальморепродукте" пора менять. Тем более, что многие из руководителей предприятий и организаций, попавшие под начало Фонариных и пользующиеся крохами от богатых прибылей, были очень недовольны братьями. Не один из них высказывал претензии и искал справедливости у начальника службы безопасности. Устьянец пользовался у членов объединения авторитетом и знал, что они поддержат его и пойдут за ним. Надо было только все основательно подготовить и, не спеша, спихнуть Фонариных с руководящего пьедестала.

В один из осенних вечеров, когда на душе Устьянца было особенно муторно - снова он схватился с председателем объединения, который узнал о сделке Валунского с Тучининым и обвинил в бездействии начальника службы безопасности, будто он мог помешать этому, - Устьянец решился, наконец, позвонить Гусарову.

- Привет, Валерий Алексеевич. Что-то давненько мы с тобой не встречались, не парились в твоей финской баньке. У меня и косточки ныть стали.

Мэр, чувствовалось, обрадовался звонку - он пользовался кое-какой ценной информацией бывшего каперанга.

- Так это ты где-то запропастился, гоняешься то за рэкетирами, то за конкурентами, а я тут, в городе, с местными диверсантами воюю. Соскучился по тебе, и давно банька нас поджидает с дубовыми веничками и молодыми массажистками. Когда прикажешь кнопку нажать?

- Говорят, не откладывай работу на завтра, а любовь на старость. Давай и мы не будем откладывать, встретимся через часок и потешим тело и душу.

- Заметано. Приезжай.

Банька у Гусарова действительно была отменная: с бассейном, заполняемом морской водой, с парилкой, стены которой были обшиты свежими сосновыми досками, излучавшими запах хвои, с просторным предбанником, где стоял длинный, тоже из сосновых досок, стол со скамьями по бокам, с холодильником, заполненными всевозможными напитками и закусками. Но самым примечательным здесь были молоденькие массажистки - не старше восемнадцати лет, - и все белокурые, голубоглазые, с точеными ножками и круглыми попками. Устьянец знал, что частыми гостями мэра города бывают японцы, а желтолицые очень любят блондинок.

По пути к бане обговорили главное. Устьянец начал издалека:

- Как готовимся к выборам? - поинтересовался дружески. - Серьезные конкуренты?

Гусаров глубоко вздохнул.

- Повоевать придется. Читал, наверное, статью своего шефа?

- Читал, - вздохнул и Устьянец.

- На Тучинина взял ориентировку? - бросил пробный камень мэр.

Устьянец не спешил с ответом - пусть знает, не просто в его положении откровенничать. Ограничился намеком:

- Думаю, у него посерьезнее задача.

- Да? - удивился Гусаров. - Интересно. И на кого же он делает ставку?

- На себя, - не стал томить душу приятеля Устьянец. - Точнее, на своего братца, Гавриила.

- Вот это финт! - присвистнул Гусаров. - Зачем это им? Уж сразу бы в губернаторы метили.

- Губернаторство тоже от них не уйдет - руки у них цепкие и мошна толстая. Но пока задача тебя столкнуть.

Гусаров на минуту умолк. Задумался.

- Да, конкурент серьезный. Можешь помочь?

Устьянец пожал плечами.

- У тебя своих сил мало?

- Не знаю, с чего и с кого начать.

- А начни с Фонарина младшего, "мозгового центра".

- Так он, говорят, в подполье, за семью замками прячется.

- Это не проблема. Я подскажу где.

Больше к этой теме они не возвращались. Да и некогда было - приехали к бане, уже манящей дымком и приятным хвойным духом. А в компании, тем более при посторонних, оба никогда разговор о деле не заводили.

18

Бархатный октябрьский сезон кончился внезапно: вечером было безоблачно, тихо, а утром небо затянули низкие свинцовые тучи, подул шквальный западный ветер, предвестник очередного тайфуна, которому ещё не успели дать имя. Стекла окон гремели от напора, и Анатолий с трудом заставил себя вылезти из под одеяла. Чертыхаясь и ругая себя всякими словами, стал собираться на службу. Именно на службу - разве можно было назвать работой поездки из одного конца города в другой с этим гномиком Балакшиным, который важно восседал на заднем сиденье, командуя, а иногда и поучая как вести машину, где её припарковать и чем заняться, пока он будет отсутствовать.

Анатолий удивлялся, как такой ограниченный и никчемный человек может быть одним из руководителей концерна "ПАКТ", в котором, судя по делам , собрались пройдохи высших мастей. Правда, держат его по всей видимости в роли шестерки, но Анатолий не доверил бы ему и этого. Один вид рыжеватого плешивого человечка раздражал его. А Валунский с ним якшается. Конечно, надо иметь своего осведомителя в стане противника, но не такого, как Балакшин. Возможно, Анатолий и ошибается, не зная всех хитросплетений тонкой игры губернатора с директоратом концерна; да и личная неприязнь к Балакшину не дает возможности судить о нем объективно. Но как бы там ни было, служить у Балакшина стоило большого труда. Только желание проникнуть в тайну проводимых концерном махинаций, выявления мафиозных структур заставляли его терпеть ранние подъемы, от которых он давно отвык, однообразные поездки по улицам города, бесцельное сиденье в машине по нескольку часов. Зато у него была уйма времени для наблюдения, анализ за ситуаций. Бездействовал пока и портативный магнитофон, находившийся в нагрудном кармане его бессменной кожаной куртки - памяти о прошлой летной службе.

В это ненастное утро Балакшин, заскочив в офис концерна, приказал везти его к губернатору. Когда остановились у здания, директор, вылезая из машины, махнул Анатолию рукой.

- Идем со мной. Зачем-то ты понадобился Аркадию Борисовичу.

В кабинет он пошел один, велев шоферу подождать в приемной.

Виктория как всегда сидела за машинкой, что-то печатала. Приветливо улыбнулась Анатолию, и когда Балакшин скрылся за дверью, спросила с укоризной:

- Что-то вы совсем забыли нас. Чем-то не угодили Аркадию Борисовичу?

- Ну почему же, - удивился Анатолий столь странному вопросу. - Мы с ним не в таких отношениях, чтобы угождать друг другу. Да и теперь у меня другая работа, нет времени для личных встреч.

- Жаль, - сказала Виктория и застучала клавишами.

Анатолий хотел уточнить, о чем она жалеет - что у него мало свободного времени или что редко видится с ней?. Но вышел Валунский и, поздоровавшись с ним за руку, позвал за собой. Они зашли в кабинет рядом, в котором никого не было, и губернатор сказал:

- Я сегодня еду к шахтерам. "ПАКТ" подбросил нам двадцать миллионов рублей. Погасим хоть какую-то задолжность. Набросай мне тезисы выступления. Прикинь, что надо сказать, чтоб за душу взяло, чтоб поняли, кто о них заботится. Кстати, скоро я тебя совсем заберу оттуда. Надоело, наверное?

- Есть малость. Но ради дела стоит потерпеть.

- Молодец, правильно понимаешь. - Он достал из стола пачку бумаги, сдернул с компьютера чехол. Еще раз пояснил: - Тезисно, странички три. - И ушел.

Анатолий сел за компьютерный стол, включил компьютер и ощутил вдруг щемящую тоску по Москве. И снова закралось сомнение, правильно ли он поступил, бросив все и укатив на край света непонятно зачем. Хотя, почему непонятно? Край света этот довольно примечательный и то, что он здесь увидел и узнал и то, что предстоит ещё узнать, стоит того, чтобы потерпеть кое-какие лишения.

Вроде бы больше времени в машине проводит, а поездки по предприятиям, встречи Балакшина с коммерсантами, дельцами, их короткие реплики, переговоры дают обильный материал, открывающий на многое глаза. И в тезисах для выступления губернатора он сделал упор на основные болевые точки, из-за которых происходит задержка с выплатой заработной платы, - коррупция в эшелонах власти, бесконтрольность и, главное, незаинтересованность руководителей предприятий в повышении производительности труда.

Собственно, ничего в этих тезисах нового Анатолий не открывал, да и что он мог открыть нового, когда все крутится вокруг одного и того же: прежняя мораль - человек человеку друг, брат, товарищ - заброшена коту под хвост; новые русские заботятся только о том, как и где больше загрести денег себе в карман. Трудовой народ для них - быдло. Пусть Валунский не забывает об этом и напомнит руководителям шахты.

Балакшин пробыл у губернатора минут двадцать. Анатолий успел за это время набросать тезисы и, оставив их Виктории - у губернатора уже был ещё кто-то, - направился за своим временным хозяином.

Целый день они мотались по городу от одного дельца к другому, а когда вечером Анатолий доставил Балакшина к дому, его у подъезда поджидал Сидоров.

- Вот и потребовалась твоя помощь, - здороваясь за руку, сказал недавний милиционер. - Надо перехватить одно судно с контрабандой. Сегодня ночью. Как ты на это смотришь? Оплата - на "Мицубиси" хватит.

- А пограничники? У них что, своих сил не хватает? - поинтересовался Русанов.

- Мы пойдем с пограничниками. У них действительно сил не хватает. Демобилизация идет, сам знаешь.

Действительно, на флоте и в армии отслужившие положенный срок матросы и солдаты осенью уходили в запас. Шло сокращение и офицерского состава. Но чтобы пограничники для борьбы с контрабандистами набирали первых попавшихся, поверить в это мог только простофиля. И нетрудно было догадаться, какую контрабанду собираются перехватывать Сидоров с пограничниками. Севостьян предупредил Анатолия о том, что ему возможно поступит такое предложение, и сказал, что его на катере будут подстраховывать. Как только сообщить начальнику уголовного розыска о выходе в море?

- Надо заехать переодеться, - сказал Анатолий.

- Там переоденемся, - кивнул в сторону пристани Семенов.

- Где, там? - Анатолий нажал на кнопку включения магнитофона.

- У моряков-пограничников, - с раздражением пояснил Сидоров. - И штормовки дадут, и штанишки кожаные. Погодка вон какая. Поехали. - Он сел рядом с Анатолием. - Гараж далеко?

- Рядом.

- Вот и отличненько.

Они отогнали машину в гараж и на такси добрались до пристани.

У причала их уже поджидал военный катер. По трапу взад-вперед расхаживал высокий, симпатичный офицер с гусарскими усиками в штормовке и в сапогах с длинными голенищами. Анатолию показалось, что он где-то видел его, и вспомнил: у Тамары на фотокарточке, висевшей на стене. Черты лица утонченные, ямочка на подбородке, присущая людям волевым, чопорным. Такие мужчины женщинам нравятся, и не случайно Тамара влюбилась в него и вышла замуж. Возможно, и теперь ещё любит, но боится его и радости с ним не испытывает.

Сидоров козырнул ему по-военному и представил Анатолия:

- Иванкин, из охраны Тучинина. Я докладывал вам.

- Хорошо, - ограничился капитан оценкой и кивнул на корабль. Устраивайтесь, переодевайтесь.

В кубрике мичман выдал им "канадки" - кожаные бушлаты на меху и с капюшонами.

- Если холодно ногам, могу предложить ботинки с унтятами.

- Обойдемся, - ответил за обоих Сидоров. - Температура плюсовая.

В салоне находились человек пятнадцать, все в одинаковых бушлатах, и трудно было отличить одного от другого. Но Анатолий отыскал взглядом бывшего напарника Сидорова - Дырдыру. Тот тоже узнал его и поприветствовал кивком.

- Пистолет имеешь? - спросил Сидоров.

- "Макаровский". А что, может потребоваться?

- Не на рыбалку отправляемся. Контрабандисты - народ отчаянный. Сидоров протиснулся к Дырдыре и о чем-то заговорил с ним.

Анатолий окинул внимательным взглядом присутствующих. Ни одной знакомой рожи. Именно рожи - все как на подбор, мордатые, рослые, с тупой решительностью на лицах. Такие за деньги и маму родную не пожалеют. Надо было как-то сообщить в уголовный розыск. Но как? На трапе стоит капитан. Видимо, поджидает кого-то из начальства. Кто же этой бандой заправляет? И неужели муж Тамары не знает и не догадывается, в какую авантюру его втравили? Наверняка знает. Ему обещано, наверное, не на одну "Мицубиси". Может, ушел он с трапа?

Анатолий вышел из салона, стал подниматься на верхнюю палубу. И чуть нос к носу не столкнулся с капитаном, следом за которым спускался мэр города Гусаров.

Мэр зыркнул на него и оторопело остановился. Анатолий с замершим сердцем прошмыгнул мимо. Когда он обернулся, ни капитана, ни мэра уже не было. Вот так встреча! Немедленно уходить? Не дадут. Догонят и прикончат. Гусаров уже спрашивает наверняка у Сидорова, как попал этот человек губернатора на корабль и что ему здесь нужно. А когда выяснится, что он никакой не Иванкин, а Русанов, станет ясно, какую миссию выполняет он на корабле.

А может, и не спросит? Или покажется убедительным, что он решил подзаработать на "Мицубиси"? Молодежь ныне пошла тщеславная, желает иметь все броское, престижное. А этот пижон ещё за дочкой мэра вздумал ухаживать - Светлана непременно рассказала о своем увлечении матери, а та - отцу.

Эта мысль несколько остудила разгоряченную голову, и Анатолий, постояв на верхней палубе ещё минуты три, спустился в салон. Стал искать взглядом Сидорова или Дырдыру. Ни того, ни другого в кубрике не было. Значит, у капитана.

И отступать было поздно - не выпустят с корабля. Оставалось положиться на милость Божью и ждать. Он пошел в гальюн и передернул затвор пистолета, загоняя патрон в патронник. Так просто они его не возьмут. Плохо и то, что он не знает, кто его прикрывает. Правда, вряд ли ему можно помочь.

Вернувшись в салон, Анатолий увидел Сидорова и Дырдыру. По их злым взглядам понял, что им крепко досталось. Скорее всего им и поручили ликвидировать его. Он протиснулся к ним и, словно ничего не случилось, спросил весело:

- Вы чего носы повесили? Тайфун напугал или контрабандисты? Как говорил батько Махно: "Прорвемся, братцы".

Недавние муниципалы переглянулись, и по их лицам нетрудно было прочитать - они злорадствуют его неосведомленностью, предвидя скорую расплату.

- А ты чего развеселился, успел хватить? - Сидоров щелкнул себя по горлу.

- Угадал, - соврал Анатолий. - Мэр города господин Гусаров угостил. Вам он не поднес?

Сидоров и Дырдыра снова переглянулись. Сидоров с усмешкой покачал головой.

- Трепло. Может, он специально приезжал пожать тебе на прощание руку?

- И тут ты угадал. У тебя случайно бабка не цыганка?

- Случайно не цыганка, армянка. По моему носу видно. А вот кто ты, на кого работаешь, надо ещё выяснить.

- Только и всего? Идем на палубу, я тебе все расскажу. Здесь тесно и шумно. - Анатолий ещё рассчитывал, пока не ушел катер и если трап свободен, пробиться на пирс. Cидорова и без пистолета он может уложить приемом каратэ.

Только он так подумал, как корабль вздрогнул,загудели моторы, и свет с пирса, падавший в иллюминаторы, поплыл по салону. Корабль уходил от причала.

- Мы ещё успеем поговорить, - многозначительно пообещал Сидоров.

Минут через пять в салон зашел капитан.

- Прошу внимания, господа, - обратился он к присутствующим. - Тем, кто не знает цели нашего сегодняшнего выхода в море, поясняю. Мы должны перехватить один катер с контрабандным товаром. Задействован не только наш корабль, но и другие пограничные сторожевые корабли. Ваша задача. Если мы первыми обнаружим катер, команда во главе с капитан-лейтенантом Буровым высаживается на катер и производит досмотр. Возможно, контрабандисты имеют оружие и могут оказать сопротивление, что маловероятно. Вы должны быть готовы опередить противника. Если сведения о контрабанде подтвердятся, команду арестовать, а капитан-лейтенант ведет катер к берегу. Вот и вся операция. Какие будут вопросы?

Вопросов не было.

- В таком случае сейчас вам по традиции лучших времен нашего доблестного флота дадут по сто граммов, - более весело продолжил капитан. Желаю успеха.

И вышел. А вместо него вошел мичман, выдававший бушлаты, везя за собой походный столик с закуской и уже налитыми стопками, стоявшими в специальных ячейках, чтобы не разлетелись от качки. Новоявленные моряки загудели и набросились на угощение. Анатолий решил не пить, хотя сообщение о задействовании других пограничных кораблей в поисках катера с контрабандистами сильно озадачило его. Ошибся? Никакого перехвата катера губернатора с деньгами не планируется? Обычное задержание контрабандистов? Но зачем на военном катере эта сборная команда из таких, как Сидоров и Дырдыра?.. Или капитан врал, или Анатолий чего-то не понимал.

- А ты чего не берешь? - рядом с ним оказался Сидоров. По другую сторону - Дырдыра. - Официантов здесь не положено. Могу поухаживать. - И Сидоров взял со столика стопку, протянул ему.

Анатолию ничего не оставалось, как взять стопку.

К ним подошли ещё двое, один кавказской национальности, бесцеремонно протянул Анатолию руку.

- Симонян Артем.

Анатолий назвал себя.

Представился и второй:

- Александров.

- По кавказскому обычаю: за друга, который в бою не подведет, телом своим от врага прикроет, - провозгласил тост Симонян и осушил рюмку. Анатолий, Александров и Дырдыра последовали его примеру. - Что для настоящего мужчины сто грамм? - закусив, начал философствовать Симонян. - Я предвидел эту хреновину и прихватил на всякий случай нашего армянского коньяку. - Он достал из внутреннего кармана плоскую бутылку. Откупорил и налил в стопку Дырдыре. Анатолий убрал свою за спину.

- Больше не могу. При такой качке меня вырвет.

Качка действительно была сильнейшая - корабль бросало вверх, вниз, с борта на борт, как самолет, попавший в грозу - Анатолий испытал это в первый год своей летной службы. Тогда ему еле удалось вырваться из объятий стихии. Удастся ли теперь? Люди страшнее стихии. Из грозового облака он вывел машину, воспользовавшись нисходящим потоком воздуха. А чем и как воспользоваться здесь? Противники не отходят от него ни на шаг, не оставляют ни на минуту. Когда и как они рассчитывают убрать его? Когда выйдет на палубу? Скрутят и выбросят за борт? Возможно. Но наиболее удобный момент представится очевидно, когда будут высаживаться на катер с контрабандистами...

Кто же прикрывает, как его найти? Анатолию вспомнилась схожая ситуация в Чечне. Тогда он тоже попал в очень сложное положение. Правда, не по своей вине, а по своей доверчивости влип в ловко расставленные сети: по радио он услышал призыв о помощи, якобы командир нашей разведгруппы попал в засаду душманов, тяжело ранен его помощник лейтенат Сероглазов, просил срочно его забрать. И обозначил место зеленой ракетой. Ничто не вызвало у Анатолия подозрения - он знал о разведгруппе, не раз слышал фамилию лейтенанта Сероглазова. А оказалось это душманы работали на нашей волне. Хорошо, что в группе моджахедов находился наш контрразведчик. Он-то и пришел в нужный момент на помощь. Теперешний же сообщник даже не догадывается, что Иванкин разоблачен и часы его, а возможно, и минуты сочтены. Потому надо надеяться только на себя, рассчитывать на свои силы.

- Тоже мне моряк, - съехидничал Дырдыра. - Зачем же соглашался в такую погоду лезть на корабль?

- Да вот твой друг уговорил, - с улыбкой кивнул Анатолий на Сидорова.

- Уговорил, - сверкнул черными глазами Сидоров. - Я же не знал, что ты с самим мэром города за панибрата, коньяки распиваешь.

- Я с дочкой его дружу, скоро зятем буду, - подтвердил Анатолий. - На свадьбу вас приглашу.

Cидоров снова переглянулся с Дырдырой, сказал с усмешкой:

- Ну, до свадьбы дожить ещё надо.

Их разговор прервал капитан-лейтенант, призвавший всех к тишине и начавший инструктаж поименно, кому и что надлежит делать, какое оружие получить у мичмана. Фамилию Анатолия не назвал, то ли пропустил, то ли в том списке, который он держал в руках, её уже не значилось. Уточнять Анатолий не стал.

Когда Сидоров и Дырдыра вышли из салона в кубрик, чтобы получить автоматы и спасательные жилеты, Анатолий проскользнул в матросскую каюту, в которой оказалось только двое спящих, - на что он и рассчитывал, - и открыл первый попавшийся рундучок. Нащупал рукой пробковый пояс и спасательный жилет. Затеплилась надежда на спасение. Надо будет только суметь взять жилет, когда поступит команда садиться в лодку. Сидоров и Дырдыра примут участие в досмотре катера. Кто же останется охранять его?

Он собрался было выходить из каюты, как услышал голос Сидорова:

- Его надо разоружить.

- Не надо, - возразил Дырдыра. - Он сразу догадается, что ему не доверяют.

- Он догадался, как только увидел на корабле мэра.

- Откуда он знает, что мэр заложил его?

- Так это ж дураку ясно: советник губернатора - и в команде налетчиков. И слыхал, какую фамилию назвал мэр? А нам он представился Иванкиным.

- Все равно я не стал бы разоружать, - стоял на своем недавний милицейский сержант. - Пусть думает, что мы ничего не знаем. А так может заварушка получиться.

- Спросим у капитана. Как он прикажет, так и сделаем.

- Так он уже приказал: "Разберемся, когда возьмем катер".

- Хрен с ним, пойдем на палубу, покурим.

"А если мне попытаться законным путем приобрести спасательный жилет? мелькнула идея у Анатолия. - Коль капитан сказал, что со мной разберутся, когда захватят катер, есть ещё время продумать пути спасения."

Он бесшумно открыл дверь каюты и направился в кубрик мичмана. Там ещё шла раздача оружия и спасательных средств. Впереди стояли двое боевиков.

- Симонян, - назвался первый.

Мичман нашел фамилию в журнале, отметил галочкой и выдал человеку с армянской фамилией жилет, брюки из непромокаемой ткани, сапоги с высокими голенищами на застежках, автомат.

У Анатолия засосало под ложечкой: его фамилии в списке наверняка нет не назвал же капитан-лейтенант. Но отступать было поздно. На ходу придумал почти правду: друг, Симонян, уговорил в последний момент принять участие в перехвате контрабандистов. Получив положенное, отошел от кубрика и второй боевик.

- Иванкин, - спокойно и как можно внушительнее сказал Анатолий.

Мичман протянул ему оранжевый жилет, брюки и сапоги.

- А насчет оружия, что-то у меня не указано.

- Не надо, у меня уже есть, - успокоил Анатолий баталера. Взял вещи под мышку и пошел на верхнюю палубу к Сидорову и Дырдыре. Встретился с ними на трапе.

- Ты куда это? - обеспокоенно спросил Сидоров.

- Да к вам покурить. Бросили одного.

- Ты, насколько мне помнится, не куришь, - уставился на него подозрительно Дырдыра.

- И не пью. А за компанию, как говорят, и жид удавился. А у вас, насколько мне помнится, - повторил он присказку Дырдыры, - коньячок ещё остался. Погодка такая, что только в кабаке сидеть.

- Эт точно, - согласился Дырдыра, - погода собачья. Но на коньячок опоздал. И бутылки уже нет. - Он стал теснить Анатолия по трапу обратно. Идем в салон, может, там у мичмана ещё подшибем. Тут ветер и сквозь штормовку до костей пробирает. Не дай Бог в море свалиться, в два счета окоченеешь.

Анатолий принял его слова за предупреждение.

Да, в такой воде долго не продержишься. Но лучше умереть от холода, чем от рук вот этих преступников.

А может, он зря паникует, все обойдется?

Не обойдется, подсказывал здравый смысл. Коль обезоружить хотели, в живых не оставят, какие бы оправдания он ни придумал. Свидетеля такого преступления, какое они задумали, конечно же оставлять нельзя...

Все трое спустились вниз.

В салоне стоял шум и гвалт. Видимо не только Сидоров припас бутылочку. Боевики рассказывали что-то друг другу, смеялись, спорили.

- Ты что, в самом деле с дочкой мэра того?.. - спросил вдруг Сидоров.

Анатолий пожалел, что фраза о Светлане слетела с губ. Даже сейчас, когда подтвердилось, что её отец негодяй и преступник, Анатолию было жаль девушку, не хотелось пачкать её имя.

- Мы с ней коллеги, - сказал Анатолий. - До недавнего времени и я учительствовал, пока не понял, что это не мужская профессия.

- Почему не мужская? - не согласился Сидоров. - У нас, в деревне, почти половина учителей - мужчины.

- Может, у вас мужчинам больше платят, - высказал предположение Анатолий. - А у нас на пятьсот тысяч семью не прокормишь.

- У тебя есть семья?

- А ты без мамы, без папы родился? - пошутил Анатолий.

- А жена, жена у тебя где?

- Я же сказал, что позову на свадьбу, - снова невольно вылетела фраза. - Вот вернемся и закачу пир на весь мир...

В салон зашел капитан-лейтенант. Прикрикнул строго:

- Прекратить гвалт! Подходим к району поиска. Одеть жилеты, приготовить оружие к бою и приготовиться к посадке в шлюпку. Без суеты и толкотни. Действовать строго по моим указаниям...

Шум стих. Боевики стали облачаться в спасательные жилеты, натягивать брюки, сапоги, вставлять рожки в гнезда автоматов.

Анатолий ожидал, что тот, кто его прикрывает, подойдет и что-то подскажет, но он и намеком не подавал признаков существования. Да и Сидоров с Дырдырой снова не отходили от Анатолия.

Экипаж катера, как понял Анатолий из разговоров боевиков, состоял всего из восьми человек. Их должны охранять восемь боевиков - по одному на каждого; четверо, двое с корабля и двое из бывших муниципалов во главе с капитан-лейтенантом, будут производить досмотр. Вот тогда может появиться возможность прыгнуть в воду. Или лучше сделать это, когда будут высаживаться со шлюпки на катер? Свалиться за борт. При такой волне никто не посчитает, что это преднамеренно. Никто, кроме Сидорова и Дырдыры. Расстреляют, сволочи, из автоматов. В темноте, правда, не так просто попасть, и если сразу нырнуть под шлюпку... Но в жилете это не так-то просто будет сделать.

Как бы там ни было, а смываться надо. Церемониться с ним они не станут.

И снова вспомнилась Москва. Зачем он сюда приехал? Чего ему не хватает, что он все ищет необычного на этом свете? Мало испытал приключений, когда был летчиком, когда стал сыщиком? Но там действительно все происходило помимо его воли, а тут... Сам согласился пойти в охрану "ПАКТа", сам вызвался "познакомиться" с муниципалами-сутенерами, сам дал согласие Сидорову принять участие в перехвате так называемых контрабандистов. Дурак он или авантюрист? Пожалуй, ни то и ни другое. Так уж его воспитали родители - быть непримиримым к несправедливости, не дрожать за свою шкуру, когда на весах жизни честь или бесчестье.

Чем дальше уходили от берега, тем сильнее швыряло корабль. Волны остервенело били в стальной борт, словно не желая пустить его в открытое море; скрипели, стонали переборки, свистело и звенело за иллюминатором. Временами казалось, что корабль не выдержит могучих волн и шквального ветра, развалится на куски. Его бросало ввысь на десятки метров, а когда он падал с гребня волны, Анатолию казалось, что все внутри у него отрывается и подкатыает к горлу. Его начало тошнить. Такого с ним не случалось в полете даже в самую сильную болтанку и когда он попал в грозовое облако.

Кого-то из милиционеров уже вырвало. Примолкли и Сидоров с Дырдырой. А последний хватался уже за горло, массажировал его, а по бледному лицу стекали ручейки пота.

Корабль швыряло как щепку. А каково человеку за бортом? Хорошо, что ветер дует к берегу, на это Анатолий обратил внимание ещё на пирсе, и если здесь нет обратного течения, рано или поздно волны прибьют его к берегу. Живым ли?

И впервые признался он сам себе, что сотворил глупость, приняв предложение Сидорова - попал в ловушку как желторотый воробей, польстившийся на заманчивое зернышко. И теперь эти два ублюдка будут торжествовать победу над "ментовским агентом", которого замочили в прямом и переносном смысле.

Вместе с раскаянием за свою глупость, в нем разрастался гнев, желание во что бы то ни стало выжить, открыто бросить вызов этим самодовольным и зарвавшимся типам, уверовавшим в свою безнаказанность, упечь их за решетку.

Мысли его прервала команда в репродукторе:

- Внимание! Вошли в зону поиска. Приготовиться к посадке в шлюпку.

В салон вошел капитан-лейтенант и приказал построиться. Боевики встали между кресел. Капитан-лейтенант осмотрел каждого внимательным взглядом. Остановился около Анатолия. У того екнуло сердце - вот сейчас и решится его судьба. Рука невольно потянулась к пистолету - так просто он не даст им расправиться с собой.

Капитан пристально смотрел на него, словно что-то вспоминая, и в этот момент произошло чудо - стоявший рядом с Анатолием Дырдыра, с трудом сдерживая рвоту, вдруг громко рыгнул, и зловонная струя вылетела из его рта прямо на бушлат капитан-лейтенанта. Офицер отпрянул и, матерясь отборной руганью и смахивая перчаткой блевотину, рванулся из салона.

Смех, шум, подначки разрушили строй, отодвинули на задний план команду капитан-лейтенанта. Все столпились вокруг Дырдыры, согнувшегося в три погибели и извергавшего из себя все недавно выпитое и съеденное.

Анатолий стоял какое-то время в растерянности, не зная смеяться или благодарить судьбу за непредвиденное событие, подарившее ему ещё несколько минут или часов, а возможно, и несколько лет жизни.

Сколько времени отсутствовал капитан-лейтенант, вряд ли кто заметил; известие о том, что катер уже перехвачен другим кораблем, непонятно как попавшее в салон, заслонило все остальное. Анатолий посчитал вначале слух за обычную в таких случаях сплетню, но когда корабль вскоре сбавил ход и капитан-лейтенант не появлялся в салоне, понял, что это реальность. Что она дает Анатолию - спасение или наоборот осложнение обстановки? Пожалуй, последнее: возможность выброситься в море сводится к нулю. Скорее его выбросят силой, без спасательного жилета.

Корабль шел малым ходом ещё с полчаса. Качка от этого, казалось, стала ещё больше. Не один уже муниципал полил пол салона своей рвотой. Многие из них лежали или сидели в креслах, постанывая и держась руками за животы. Анатолию, к его удивлению, стало легче; его беспокоило не внутреннее состояние, а осложняющаяся обстановка, оставлявшая ему все меньше шансов выбраться с корабля живым.

Наконец в салоне снова появился капитан-лейтенант в другой штормовке. Предупредил:

- Всем быть наготове. Будем вторично осматривать катер при подходе к бухте.

Корабль стал замедлять ход, загремела цепь якоря.

Один из боевиков, выглянув в иллюминатор, крикнул:

- Катер справа по борту!

Анатолий тоже подошел к иллюминатору. Действительно, справа, освещенный огнями, прыгал на волнах губернаторский катер. Анатолий однажды был на нем, - Валунский взял его с Викторией на прогулку. До катера было метров двести. И теперь ещё отчетливее стали видны волны: иногда катер швыряло так высоко, что, казалось, он исчезал в облаках.

- Всем наверх, спустить шлюпку! - приказал капитан-лейтенант.

Боевики, цепляясь за поручни и поддерживая друг друга, устремились на палубу. Брызги ледяной воды плеснули Анатолию в лицо, заставив зажмуриться и отпрянуть назад. Крепкая рука удержала его. Он открыл глаза и увидел Сидорова.

- Что, зятек мэра, не нравится? - спросил с усмешкой. - Это ещё цветочки, ягодки впереди.

Да уж, мысленно согласился Анатолий. Одна посадка в лодку чего будет стоить. А как при такой волне они собираются подойти к катеру и высадиться на него? Тут и без желания может смыть запросто.

Кто-то уже спускал шлюпку на воду. Гремела цепь, гудели от ударов борта шлюпки и корабля.

Но вот шлюпка шлепнулась о волну и запрыгала вверх, вниз, взметая мириады брызг. В неё спустили штормтрап, и капитан-лейтенант первым шагнул вниз. Его подстраховывал мичман, держа в руках капроновый шнур, опоясывавший офицера.

И вот он уже в лодке, сел на весла.

Таким же способом стали спускать и боевиков. Ожидая своей очереди, Анатолий напряженно ломал голову, как поступить. Конечно, можно отстегнуть шнур, перехватить его ножом, но при таком шквальном ветре вряд ли удастся оттолкнуться от борта, чтобы упасть в море. А упасть в лодку, значит, сразу подписать себе приговор - Сидоров не спускает с него глаз. Оклемался малость и Дырдыра, тоже находится поблизости. Придется ждат удобного момента, когда шлюпка подойдет к катеру и её ударит о его борт.

На весла сели матросы с корабля. Это сразу почувствовалось по тому, как лодку перестало мотать и швырять - она запрыгала в такт волн и осторожно стала приближаться к катеру.

С катера с подветренней стороны спустили штормтрап, и подъем пошел тем же порядком и способом, что и спуск.

Когда Анатолий поднялся на палубу, там шло нелицеприятное объяснение командира катера капитана Батурина с капитан-лейтенантом, фамилию которого Анатолию до сих пор не удалось услышать.

- Я протестую и ещё раз протестую! - запальчиво говорил Батурин. Досмотр был произведен по всей форме, о чем свидетельствует запись капитана Мельникова в бортовом журнале. Если вы не доверяете ему, это личное ваше дело. Но останавливать катер ещё раз на досмотр при такой погоде вам никто не давал права! Я буду жаловаться!

- Сколько угодно, - не глядя на Батурина, ответил капитан-лейтенант. И когда последний боевик выбрался из лодки на палубу, приказал: - Приступить к досмотру!

Боевики кинулись по каютам, и Анатолий с ними. Сидоров и здесь не отставал от него.

Воспользовавшись суматохой и горячкой, присущей при такой команде и такой ситуации, Анатолий махнул на каюту напротив.

- Давай туда!

И Сидоров метнулся в указанную каюту.

Надо было оторваться от него. Анатолий знал, что на корме есть ещё один выход на палубу и заспешил туда. Но Сидоров быстро осознал свою оплошность и кинулся за ним.

- Подожди, мент!

Игорь заскочил в очередную каюту, создавая видимость, что продолжает выполнять распоряжение капитан-лейтенанта. Вытащил пистолет и встал за дверью. Сидоров ворвался следом, разгоряченный, запыхавшийся, поводя головой из стороны в сторону - отыскивая взглядом подопечного. Проговорил со злостью:

- Ну, мент, ну сука...

- Здесь я, - отозвался Анатолий. И когда Сидоров повернулся, со всей силой нанес ему удар по голове.

Преследователь грохнулся на пол. Анатолий снял у него с шеи автомат и бросился к выходу.

А по проходук нему уже бежали Дырдыра и ещё кто-то. Анатолий обернулся и полоснул из автомата очередью. Боевики упали.

Что было дальше, он не видел. Выскочил на палубу и прыгнул в бушующее море. Холодная вода обожгла лицо, руки. Волна подхватила его, швырнула в сторону от катера. Анатолий выронил автомат и стал усиленно грести от световых бликов, пляшущих на воде, стараясь побыстрее и подальше уйти от железных чудищ, иллюминаторы которых светились глазницами страшных приведений. Громадные гороподобные волны то поднимали его ввысь, чтобы он ещё раз увидел ловушку, из которой ему все-таки удалось вырваться, то бросали вниз, в самую бездну, где от мрака и неизвестности сердце сжималось до боли.

К холодной воде он скоро притерпелся, да и пока он не устал, работая руками как веслами, холод не беспокоил его; корабль и катер удалялись, и это радовало его и вселяло уверенность, что он спасен.

Как он ни напрягал силы, железные чудища ещё долго мерцали вдали. А когда исчезли из виду, он почувствовал такую усталость, что руки сами опустились. Чтобы не дать им застыть окончательно, он втянул их в рукава, где было хотя и мокро, но все-таки теплее.

Захотелось спать. Невольно вспомнилась его уютная квартира в Приморске, мягкая, теплая постель. Он отдал бы сейчас половину оставшейся жизни, чтобы оказаться там. И грустно усмехнулся своим мыслям - половина жизни. А сколько ему осталось жить? В холодной воде, где-то вычитал он, человек может продержаться не более четырех часов. Правда, летчик Куницын в Северном море проплавал после катапультирования более десяти часов. Врачи утверждали, что это уникальный случай - видимо, летчику помогло сильное нервное возбуждение. А разве он, Анатолий Русанов, перенес меньший стресс?

Как бы там ни было, он постарается выдержать. И вода здесь не такая холодная, как в Северном море, - ещё не успела остыть после бабьего лета, на редкость теплого и солнечного в этом году.

Он даже задремал, но лишь на несколько секунд, вздрогнул не то от холода, не то от новой волны, подбросившей его на десятки метров. И чернота вокруг была такая, что будто он на самом дне самого глубокого океана - ни единой бледной черточки, ни единого светлого пятна. Преисподняя да и только.

Чтобы отогнать страх и невеселые мысли, он стал вспоминать свои детские годы - лучшие годы его жизни. Не надо было ни о чем беспокоиться, ни о чем заботиться. Отец улетал в заграничные командировки, привозил всегда ему сногсшибательные подарки, вызывавшие зависть у товарищей. Первые коньки-снегурки, первые адидасовские спортивные костюмы, первый воздушный пистолет точь в точь как настоящий.

Сколько тогда у него было друзей!

Они были беднее его, а он никогда не скупился, делился с ними не только игрушками, подкармливал тех, кто жил впроголодь. Вокруг него всегда концентрировались ребята, слушались его и не давали в обиду другим группировкам. Были, правда, среди них и те, кто не любил его - из зависти, из-за того, что он учился лучше, что учителя часто хвалили его. Но лебезили перед ним, заискивали. Анализируя прошлое, он только теперь вдруг понял, почему ребята шли за ним. Он был богаче их. И так было всегда: кто богаче, тот сильнее и умнее... Он понимал абсурдность своего умозаключения, однако мысли невольно перенеслись на мэра города Гусарова. Не будь сейчас он у власти, не плати большие деньги таким, как Сидоров, Дырдыра, муж Тамары, разве стали бы они выполнять преступный приказ. Напали на губернаторский катер под предлогом поиска контрабанды. Анатолий от Валунского знал, что катер послан в Японию за видеотехникой. И если бы на нем была контрабанда, команду арестовали бы пограничники с корабля, первыми обнаружившие катер...

Холод начал пробирать Анатолия быстрее, чем он рассчитывал. Вначале стали мерзнуть ноги. Тонкая непромокаемая ткань не пропускала воду, но была плохим теплоизолятором - колени сводило судорогой. И голени под длинными голенищами, несмотря на туго затянутые пряжки, одеревенели, словно туда просачивалась вода.

Анатолий болтал ногами, шевелил ступнями - помогало плохо. Холод быстро распространялся по всему телу. И вокруг по-прежнему царила непроглядная темнота. Даже если рядом проплывет корабль, никто не увидит одинокого человека, не услышит. А при таком шторме вряд ли кто рискнет выйти в море. И сколько ещё будет бушевать стихия? Неужели его ждет холодная, голодная смерть?

В голове затуманилось, мозг работал вяло, мысли разбегались . Он понимал, что надо что-то делать, но забыл что. Ног он уже не чувствовал, они были похожи на набухшие влагой деревяшки, тянувшие на дно и помогавшие волнам накрывать его с головой. Он отплевывал соленые сгустки, жадно хватал после этого воздух, прятал лицо от холодных, обжигающих накатов.

Потом боль притупилась, тяжело стало шевелить руками, головой. Но мозг ещё работал, и он понял, что погибает. В воображении мелькнул образ Светланы. Стало её жаль: такая милая, добрая дочь у такого жестокого отца. Доверила Анатолию самое сокровенное - взаимоотношения в своей семье. Значит, полюбила его. Могла бы быть хорошей женой. Не суждено...

Как быстро пролетела жизнь! Но он давно был готов к смерти, ещё там, в Чечне, когда не раз попал под шквальный огонь. Но там он не терял надежду. Здесь же надеяться не на кого и не на что. Жаль, что придется долго и мучительно медленно околевать. Лучше бы погибнуть от пули... А почему бы нет? У него есть пистолет. Правда, самоубийц считают малодушными людьми. Но вряд ли кто найдет его и узнает как он погиб.

Он достал из кармана штормовки пистолет. Попытался снять его с предохранителя и не смог - пальцы не повиновались.

19

Гусаров вернулся с корабля к машине расстроенным и возбужденным. Русанов, с которым он встретился на корабле, оказался вовсе не советником губернатора, а скорее всего ментом. И псевдоним-то выбрал - Иванкин... На кого он работает? На Валунского, на Пшонкина или на Тюренкова? Хотя какая разница, все они сволочи и подлецы, так и ждут момента, чтобы на чем-то поймать его, посадить за решетку... И к Светлане мнимый влюбленный прилип, чтобы за ним следить. А она, дура, развесила уши: "Такой интеллигентный, такой обходительный; умница". Втюрилась, как школьница. А пора бы уже разбираться в людях. Валерию Алексеевичу этот Русанов-Иванкин не понравился ещё у губернатора. Сидел, молчал, всех разглядывал и слушал. И в школу пришел... Зачем? Журналистом назвался. Статью написать? А где статья? Фельетон какой-то сволочонок накатал. А может, он? - мелькнула догадка. Но он тут же отогнал её, вспомнив, что уточнял фамилию автора - есть такой в "Тихоокеанской звезде". Пусть немного поутихнет, а если удастся переизбраться на второй срок, этот шелкопер узнает кто таков Гусаров. С Русановым-Иванкиным разберется Навроцкий, капитан - мужик крутой, с ментами у него свой счет.

И все-таки на душе было неспокойно. А если на корабле не один мент, и они знают, куда и зачем отправляется корабль? Дело может обернуться очень худо...

В машине его ожидала Светлана, он захватил её из школы по пути домой. Дочь сразу заметила, что отец чем-то расстроен.

- Что-нибудь случилось? - участливо спросила она.

- Как фамилия твоего поклонника, ну, того журналиста, с которым знакомила ваша директриса?

- Русанов. А в чем дело? - насторожилась Светлана.

- А вот и не Русанов, - не стал темнить Гусаров. - И не журналист он вовсе.

- А... а кто же? - опешила Светлана.

- Скорее всего мент. Иванкин - не слыхала такую фамилию?

Светлана помотала головой.

- С чего ты взял?

- Он сейчас на корабле. Под этой фамилией.

- И куда корабль отправляется?

- На обычное задание. Ловить браконьеров, контрабандистов.

- А почему ты решил, что он мент? Борьба с браконьерами, контрабандистами - интересный материал для журналиста.

- А зачем было фамилию менять? Ко всему, он накануне устроился работать в охрану концерна "ПАКТ".

Светлана задумалась. После небольшой паузы спросила с тревогой:

- Даже если он милиционер, что тебя напугало?

- Ничего, - зло ответил отец и включил зажигание. Мотор взревел, и машина рванулась с места. - Я хотел бы, чтобы моя дочь была более разборчива в выборе поклонников.

Дома Гусаров редко пил в одиночку, а в этот вечер опустошил почти всю бутылку коньяка. Пил один в своем кабинете, запретив жене и дочери заходить к нему. Но и коньяк не смог вытеснить из груди тревогу. Если ментов подослали на корабль, значит, давно и Навроцкий и он у них под подозрением. А может, один Навроцкий? Мужик он не промах, своего не упустит, у него на пути не меньше соблазнов, чем у мэра... Тогда зачем мнимый журналист подбирал ключики к мэру, даже дочку его заарканил? Нет, дело не только в пограничниках.

Несмотря на выпитое, спал он плохо. Всю ночь снились кошмары: то этот Русанов-Иванкин хватал его за горло, чтобы задушить, то барахтался в бушующем море и тянул руки, прося о помощи.

Проснулся Гусаров рано и, выпив кофе, заторопился в офис. Дел было невпроворот, но он не мог ни на чем сосредоточиться, даже понять смысл оставленных ему с вечера секретаршей документов. Он то курил, то расхаживал по кабинету, почти не спуская глаз с телефона. Но аппарат молчал. А пора бы Навроцкому уже подать о себе знать.

Включил радио. Может, в последних известиях что-нибудь сообщат о нападении на катер... Нет. Только о событиях в Чечне, о баталиях в думе, о забастовках шахтеров, учителей, врачей.

Лишь в десятом часу к нему явился сам Навроцкий. По его усталому и озабоченному лицу Гусаров понял, что операция прошла не так, как планировалось.

- Докладывай, - усаживая в кресло капитана, потребовал по старой военной привычке мэр.

Навроцкий тяжело вздохнул и выпалил на одном выдохе:

- Баксов на катере не оказалось.

- Как? - недоверчиво воскликнул мэр.

- Так, - спокойно развел руками Навроцкий. - Вместо баксов Батурин вез видиотехнику. Либо вас кто-то сильно подкузьмил, либо губернатор в последний момент передумал и вместо валюты решил взять видиотехнику, а выручку за неё пустить в оплату долгов и на предвыборную кампанию.

- Чушь! - рубанул рукой Гусаров. - На что люди будут покупать эту технику, когда им за хлеб нечем платить?.. Валун и тут нас обошел, скорее всего валюту отправил другим путем.

- Не мог он отправить, - возразил Навроцкий. - Там остались Балакшин и Манохин.

- А наш доверенный?

- Наш плыл на катере.

- Кстати, что с катером?

- Как и планировали. Отправил за Преображение. Там разгрузятся и где-нибудь бросят, пока погода хреновая и авиация не вылетела на поиски.

Гусаров снова нервно заходил по кабинету.

- Как на катере восприняли досмотр?

- Как и положено. Вначале повозмущались, а потом, когда поняли, в чем дело, стали грозить.

- Буров сделал все как надо?

- Мужик он крутой. - Навроцкий замолчал, прикусив губу.

- Крутой, но... - мэр понял, что капитан о чем-то умалчивает.

- Но одного при досмотре проморгал, - вынужден был сознаться Навроцкий. - Тот мент, о котором вы предупредили, сиганул в воду.

- Как?! - оторопело уставился на капитана мэр. - Мент ушел?

- Далеко он в такой воде не уйдет, - успокоил его Навроцкий. - А до берега было миль шестьдесят. Два часа хода кораблю. За два часа он три раза окочурится.

- Думаешь? - все ещё недоверчиво сверлил взглядом Гусаров Навроцкого.

- Знаю.

- Ну, ну. На всякий случай надо Потехина предупредить, пусть возьмет фото в охране "ПАКТа" и раздаст своим сыщикам. Мало ли что, - высказал свои соображения вслух мэр.

Капитан возражать не стал.

- И вот ещё что, - потер в задумчивости мэр подбородок. - Надо на всякий случай продумать версию, куда подевался с корабля Русанов-Иванкин, если кто-то знал, что он отправился к тебе на корабль. - Гусаров скрыл, что в горячности ляпнул о нем дочери.

- Давно продумано, - заверил Навроцкий. - В плавание он с нами не ходил, просто подвозил к кораблю друга Сидорова. Кстати, он в госпитале, мент крепко огрел его рукояткой пистолета по макушке, а Дырдыру из автомата наповал... Менты зря хлеб не едят, кое-чему их учат. И не плохо учат.

- А как же с Сидоровым? В госпитале спросят, откуда рана.

- Вы уж совсем считаете нас за дураков, Валерий Алексеевич, - обиделся Навроцкий. - Погода-то вон какая была. И без пистолета можно было так трахнуться об угол, что и не подняться.

- Я так, на всякий случай. В общем, держи меня в курсе.

- Само собой.

Навроцкий ушел, а Гусаров подошел к сейфу, достал из него бутылку коньяка, налил почти полный стакан и выпил залпом. Но и на этот раз коньяк не затушил тревогу.

20

В это ненастное утро Валунский тоже не находил себе места: утром должен был прибыть катер с видеоаппаратурой, шел уже одиннадцатый час, а от Батурина ни слуху, ни духу. Губернатор позвонил в штаб пограничников. Там подтвердили, что катер был встречен в нейтральных водах, досмотрен и в сопровождении корабля капитана Навроцкого направился в порт. Примерно в шестидесяти милях от берега Навроцкий оставил катер и вернулся в квадрат патрулирования.

Не давал о себе знать и Балакшин, тоже вышедший из порта Хакодате на рыболовецкой шхуне, нанятой у японских рыбаков, с коробками из под видеоаппаратуры, в которых находилась валюта. За этот груз Валунский беспокоился больше всего. Денег, полученных от концерна "ПАКТ", хватило лишь на выплату энергетикам и шахтерам за один месяц. А тут ещё черт попутал связаться с коммерческим директором совместного предприятия "Ширпортреб" Долгоруким, уговорившим выделить из "ПАКТовских" денег два миллиона долларов на покупку в Китае пуховиков - легких и теплых курток, пользующихся у населения большим спросом.

- Зима на носу, куртки вмиг разойдутся и дадут большую прибыль, заверил Долгорукий.

Прошло две недели, а ни курток, ни самого Долгорукого.

Валунский поручил Севостьяну заняться выяснением, куда запропастился коммерческий директор, и тот сообщил пренеприятнейшее известие: Долгорукий ни с кем не договаривался о покупке курток, сбежал с деньгами за границу.

Ищи ветра в поле!

Не зря говорят: беда не ходит в одиночку. Домой хоть не заявляйся, Нонна совсем озверела, по поводу и без повода устравивает скандалы; вместо отдыха - ад. Надо тоже принимать какое-то решение. Но это потерпит, а вот с катером и со шхуной...

Он позвонил начальнику службы безопасности, начальнику управления внутренних дел края, командующему армией, справился, не поступило ли о катере и шхуне каких-либо сообщений - он проинформировал их ещё утром - и, не услышав ничего утешительного, попросил приехать к концу рабочего дня, предчувствуя, что и к этому времени ни катер, ни шхуна не объявятся. Распорядился секретарше приготовить выпивку и закуску человек на шесть.

День прошел в томительном ожидании. Будто в наказание, ему почти никто не звонил, не просился на прием, оставив его одного со своими невеселыми мыслями. Лишь после обеда подполковник Севостьян пролил слабый свет на случившееся: от своего человека он узнал, что катер Батурина был дважды досмотрен в море, и якобы во второй раз на нем были обнаружены наркотики. Катер был арестован и направлен в одну из наших бухт. В какую, узнать ему не удалось. И, пожалуй, самым неприятным из этого сообщения было то, что на катере каким-то образом оказался Русанов.

Валунский снова позвонил в штаб пограничников. Но там информацию Севостьяна не подтвердили. Заверили, что никто катер два раза не досматривал и никто его не арестовывал.

- Да вы сами можете связаться с Навроцким, он на берегу, и он вам все объяснит, - посоветовал дежурный офицер.

Губернатор разыскал по телефону Навроцкого - тот находился дома, - но капитан и вовсе опроверг сообщение начальника уголовного розыска.

- Катер мы действительно сопровождали, - сказал Навроцкий. - Но не досматривали. Оставили его в нашей прибрежной зоне и вернулись в район патрулирования. Вот на этом наши функции и закончились.

О Русанове Валунский спрашивать не стал: если он был на корабле, возможно оказался и на катере. Надо ждать от него известий.

К 18 часам к офису губернатора подъехали генеральские лимузины. Военные любили точность - появились, будто сговорившись, одновременно. Пшонкин и Белецкий - в генеральской форме, Тюренков - в штатском. Здоровались с губернатором не так торжественно, как прежде, сочувствовали и выражали соболезнование.

Светлана накрыла на стол. Выпили молча, не приступая к главной теме. Валунский налил по второй и спросил, глядя своим сотоварищам в глаза:

- Что будем делать?

- Ждать улучшения погоды, - ответил Белецкий. - Как только шторм прекратится, подниму вертолеты на поиск.

Губернатор осушил рюмку одним глотком, обратился к начальнику управления внутренних дел края Тюренкову.

- Что могло случиться, Петр Викторович? Как ты думаешь?

Тюренков долго тянул коньяк, словно оттягивая ответ. Потом закусил долькой лимона.

- Что могу сказать... С утра ломаю над этим голову. Если б не погода, ясное дело... Но катер мог и на рифы наскочить.

- Какие рифы! - возмутился Валунский. - Батурин знает подходы к бухте как свои пять пальцев.

- Мало ли что на катере могло произойти, - стоял на своем начальник управления внутренних дел. - Ты хорошо знал команду?

- Откуда, - махнул рукой губернатор. - Те, что работают постоянно, конечно, ребята надежные. А те, что на рейс набрали, кто их разберет!

- То-то и оно, - Тюренков снова взялся за закуску. - Ныне преступные элементы, как тараканы, в каждую щель лезут. А катер, я думаю, найдем, не иголка. По своей линии я всех предупредил, ищут.

- И служба безопасности задействована, - отозвался Пшонкин, наливая себе сам очередную рюмку. Выпить он любил. От чрезмерного и ненормированного употребления спиртного в сорок пять он растолстел, лицо обрюзгло и стало красным, как у многих гипертоников. Но начальство его ценило - дело он знал и умело управлял подчиненными: все, что творилось в крае, незамедлительно докладывалось в Москву. Друзей на службе у него не существовало, хотя со всеми руководителями края он был на дружеской ноге. Однако стоило кому-то оступиться, он не покрывал его.

Валунский знал это, знал, что к губернатору у него особый интерес и каждый его шаг известен начальнику службы безопасности, потому старался сам держать его в курсе дела, чтобы не вызывать излишней подозрительности. Тюренков попроще, может, потому, что за самим грешков немало, но на него можно положиться и тогда, когда надо действовать в обход закона.

Добрее всех и душевнее - Белецкий. С ним Валунский откровенен как с братом, командующий армией не раз выручал его. И вот на этот раз, с оружием. Более пяти тысяч автоматов списали на счет взрыва склада и отправили на катере. Жаль, если все труды напрасны. Потому Белецкий угрюм и молчалив, переживает не менее губернатора.

В кабинет вошла Виктория, неся кофе. Расставила миниатюрные чашечки возле каждого, шепнула на ухо Хозяину.

- Мне в институт пора. Я договорилась с уборщицей, она утром все уберет.

Раньше губернатор отпускал свою секретаршу. Но с некоторых пор он заметил, что около неё вьется старший лейтенант, артиллерист. Несколько раз Валунский, вернувшись раньше намеченного в офис, заставал его в приемной. Видел как-то в выходной Викторию с ним в городе. Это ему начинало не нравиться - чего доброго, ещё влюбится. Офицер он видный - высокий, смазливый, бравый. При появлении губернатора лихо отдавал честь, извинялся и быстро исчезал.

- Твой поклонник? - спросил как-то Валунский.

- Они все тут поклонники, - уклончиво ответила Виктория. - Своего командира разыскивал.

- Кто его командир? - поинтересовался губернатор.

Виктория пожала плечами.

- Я не спрашивала.

Вечером у неё на квартире Валунский продолжил разговор о старшем лейтенанте.

- Ты с ним встречаешься?

- А что, нельзя? - с прищуром и вызовом спросила Виктория.

- Почему нельзя. - Валунский не знал, какой привести довод. - Ты женщина молодая, красивая. И если это серьезно, скажи.

- И ты будешь искать другую секретаршу, - дополнила его Виктория.

- Почему?

- Так говорил мой бывший хозяин полковник в отставке Рыбочкин.

- Ты догадываешься, кто его убил?

Виктория изменилась в лице.

- С чего ты взял? Если бы я знала, давно бы рассказала милиции.

- Тебя больше не допрашивали?

Виктория пытливо зыркнула ему в глаза и отвела взгляд. Помолчала, потом спросила:

- Разве убийцу ещё не нашли?

- Ищут. Надо сказать им о старшем лейтенанте, - пошутил Валунский. Такой из за ревности все может сделать.

Виктория побледнела.

- Это ты из-за ревности кого угодно можешь под вышку подвести, сказала со злостью...

Нет, старший лейтенант был для неё не просто случайным посетителем...

- Сегодня тебе придется пропустить занятия, - сказал он твердо. - Мы долго не задержимся, надо будет один документ отпечатать.

Виктория закусила губу и с сердитым лицом отправилась в приемную.

Застолье в этот вечер действительно не затянулось. Генералы ещё раз заверили губернатора, что все время, пока не найдут катер, будут держать палец на пульте, разъехались. А Валунский, велев Виктории прихватить домой пару бутылок коньяка и закуски, поехал к ней. На душе у него по-прежнему было муторно и ехать домой не хотелось, жена не посочувствует, не скажет доброго слова. И с Викторией надо что-то решать, пока старший лейтенант совсем не увел её.

Виктория все ещё дулась, но выполнила его распоряжение безропотно, а когда он в машине надел ей на палец золотой перстень с бриллиантом, кокетливо усмехнулась, спросила с ехидцей:

- Уж не думаешь ли ты сделать мне предложение?

- А почему бы нет? - ответил он шутливо, хотя мысль эта зрела уже недели две и он все больше склонялся к тому, что надо поговорить с Викторией. И вот наступил подходящий момент. - Согласишься?

- Не боишься, что тебя в многоженстве обвинят?

- Кто? Парторганизации у нас давно нет.

- А твои генералы?

- Они будут завидовать.

В квартире Виктории после того, как была распита бутылка коньяка и секретарша сменила гнев на милость, разрешив ему остаться у неё ночевать, лежа в постели он вернулся к начатой в машине теме.

- Что ты скажешь, если я перееду к тебе насовсем?

- Ты серьезно?

- Вполне. С женой у меня давно разлад. Мы не только не понимаем друг друга, ненавидим. Надо разводиться.

Виктория словно замерла. Лежала минуты три неподвижно, затаив дыхание. Он не мешал ей осмыслить предложение.

- И так будем жить - губернатор с женой-секретаршей?

- Ну зачем же? Разве я не в состоянии тебя прокормить? Работу ты бросишь, университет - дело твое.

- Учиться я не брошу.

- И правильно, - одобрил Валунский. - Заканчивай университет, а там видно будет.

Виктория снова помолчала.

- Но жить губернатору в однокомнатной малометражке...

- Этот вопрос я тоже продумал. Квартира будет. Хоромы не обещаю, но две комнаты с холлом и лоджией получишь.

Виктория ласково потеребила на его груди волосы и крепко поцеловала.

21

Гусаров вернулся домой уже за полночь - засиделся с Навроцким в ресторане, обсуждая произошедшее, затем заехали к своим любовницам, и с ними ещё пировали несколько часов.

Несмотря на позднее время Светлана не спала, вышла ему навстречу и ошарашила вопросом:

- Куда вы дели Русанова Анатолия? Что с ним?

- Ты что, белены объелась? - возмутился отец. - Я должен следить за твоим возлюбленным?

- Не надо следить. Но вы заманили его на корабль, и он из плавания не вернулся.

- А кто тебе сказал, что его брали в плавание?

- Ты же сам сказал, что видел его на корабле и что он не журналист, а мент.

- Правильно, говорил, - согласился отец. - Но только мы с тобой уехали, Русанов, или как там его, сошел с корабля.

- Неправда! - в отчаянии воскликнула Светлана. - Я целый день ему звонила, не отвечает. Значит, он не сошел с корабля.

- Значит, он уехал к другой женщине, - уже со злостью ответил отец. Ты исключаешь такую возможность?

- Исключаю. Он не такой прелюбодей, как некоторые...

- Ты забываешься, дочь! - резко прервал её Гусаров. - Я не обязан давать тебе никакие отчеты. Тем более о твоих сомнительных знакомых. Ты должна не о нем беспокоиться, а об отце, вокруг которого плетут интриги и расставляют всякие ловушки, чтобы посадить за решетку.

- Надо жить честно, тогда и бояться не придется.

- Много ты понимаешь. Это коммунисты для дураков придумали моральный кодекс, а сами врали без оглядки, брали взятки, пьянствовали, распутничали.

- Так ты от коммунистов унаследовал эти пороки? - съязвила дочь. - Но я знала и честных коммунистов. Тогда не было такого бардака, зарплату платили вовремя. А ты - мэр города, хозяин. А что делаешь для города, для своего народа?

- Ты стала агрессивная и злая, Светлана. Пора тебе замуж.

- Может, ты мне и мужа нашел?

- Родителям не безразлична судьба детей. Это ты идешь на поводу у моих врагов, а я хочу, чтобы ты была счастлива.

- И кем же ты решил меня осчастливить?

- Не иронизируй, я серьезно. Знаешь помощника Навроцкого Бурова?

- Не знаю, но видела. Самодовольная и бандитская рожа, как и у его командира. А как говорят, скажи мне, кто твой товарищ, я скажу, кто ты. Нет, милый папочка, подыщи этому доблестному офицеру другую партию. О Русанове ты, конечно, правду не скажешь. Но знай, если что с ним случилось, я молчать не стану.

Их громкий разговор разбудил мать. Она вышла из спальни заспанная, растрепанная, в длинном хлопчатобумажном халате, вылинявшим от стирки и протертым чуть ли не до дыр рукавами. У Светланы защемило сердце: отец довел мать до такого состояния, что она перестала следить за собой, опустилась и ко всему стала равнодушной.

- Иди спать, дочка, его не переубедишь, он - большой человек, мэр города. И разве у него такие советники, как мы? - сказала с грустью мать, беря Светлану за руку, чтобы увести в её комнату.

- Подожди, мама, - остановила её Светлана. - Я должна и тебе и ему сказать правду: мэром ему осталось быть недолго. И я боюсь за его судьбу.

- А ты не бойся, - усмехнулся Гусаров. - Твой отец не такой дурак, как ты думаешь. Он тоже умеет смотреть вперед и кое-что уже предусмотрел. А теперь и в самом деле пора спать, я чертовски устал. - Он был рад, что удалось уйти от трудного разговора о мнимом журналисте.

22

В образцово-показательную школу приехал элегантно одетый представительный мужчина лет сорока, назвался режиссером молодежной киностудии "Восходящая звезда" и попросил директрису показать ему всех девушек десятиклассниц для выбора на роль Анны Снегиной.

Галина Гавриловна была польщена, что выбрали именно её школу, и после занятий собрала десятиклассниц в спортивном зале.

Режиссер долго и внимательно осматривал каждую, просил пройтись, сделать книксен, сказать какую-нибудь фразу из классики или прочитать стихотворение и остановил свой выбор на Рите Сероглазовой, красивой и стройной девушке с густыми льняными волосами и большущими серыми глазами, соответствующими её фамилии. Она была не только хороша, грациозна, прошлась, будто проплыла лебедушкой из "Лебединого озера", она и поэму Есенина знала почти всю наизусть.

Подруги с завистью смотрели на нее, а Рита, когда режиссер сказал: "Замечательно. Это то, что нам надо", покраснела до ушей и не могла от радости и смущения вымолвить ни слова.

Семен Семенович, так звали режиссера, понимающе и по-дружески подмигнул ей с улыбкой и объявил, что теперь надо поехать в филиал киностудии, обговорить кое-какие формальности, взять сценарий, и он расскажет как надо "вживаться в образ".

Уже в машине Рита вдруг забеспокоилась.

- Боюсь, что родители меня не отпустят.

- А ты не говори им, куда едешь, - посоветовал режиссер. - Потом скажешь. А сейчас придумай что-либо насчет экскурсии или дискотеки с подружками.

Рита помотала головой.

- Я никогда не врала.

- В таком случае, не знаю как быть, - пожал плечами Семен Семенович. Надо было сказать в школе, я бы другую подобрал.

Лицо девушки снова запылало. Нет, она не хотела уступать другой.

- Скажите, а надолго придется там задержаться? - спросила несмело.

- Ты же понимаешь, это не школьный спектакль. Надо ввести тебя в курс дела, кое-что показать, подсказать. Завтра к вечеру вернешься. Ведь завтра выходной?

Рита закусила губу. Вот задача! Конечно, ей очень хотелось сняться в кино, да ещё в такой роли - Анны Снегиной. Такое раз в жизни бывает. Но родители, она была уверена, не пустят её. Хотя внешность Семена Семеновича не вызывала никаких подозрений - солидный, интеллигентный мужчина, в школе его все видели и знают, зачем он приезжал, мать все равно заподозрит неладное. Да и вообще она к артистам, спортсменам относится как к пустым, легкомысленным и развратным людям. И отчим мать поддержит, хотя не очень-то обожает падчерицу, впрочем, как и она его.

Что же делать? Рита продолжала кусать губы. Наконец решилась.

- Остановитесь у телефона автомата. Я позвоню родителям.

- Как ты решила объяснить?

- Как вы и советовали. Скажу, что едем на экскурсию на рудник "Касситерит". Нас действительно собирались туда свозить.

- Вот и отлично. Заодно и подружку близкую предупреди, чтобы не подвела.

Рита кивнула.

- Только я не переоделась, - озадаченно вздохнула Рита. - И с собой ничего не взяла.

- Там все есть, а чего нет, по пути купим, - пообещал Семен Семенович.

Действительно, свой роскошный просторный лимузин он остановил возле универмага, подождал, пока она звонила домой, потом повел в магазин. Остановился у отдела "Женская одежда".

- Выбери себе халатик. Там есть, но вдруг тебе не понравится или не по твоему размеру. Не стесняйся, считай это в счет аванса.

- Нет, нет, - замотала головой Рита. - Что я дома скажу?

Семен Семенович не стал её слушать, подозвал продавщицу и попросил подобрать девушке, - он кивнул на Риту, - самый лучший, самый красивый халат. Расплатился и повел в парфюмерный отдел. Теперь уже не спрашивая, купил французские духи с непонятным названием - о таких Рита и не слышала, - кремы, лосьоны и направился к выходу.

- А теперь заедем пообедаем, - объявил он категорично и пояснил: - Я сегодня ещё не завтракал. Да и ты, вижу, проголодалась.

В ресторане он сам ни грамма не выпил, и ей не предложил. Правда, пообедали вкусно и сытно, Семен Семенович оказался заправским гурманом, не скупился на дорогие блюда, заказал и красную икру, и салат из крабов, и отбивную из телятины.

В двухэтажный деревянный особняк в лесу они добрались уже затемно, и в падающем из окон свете деревья у дома, газоны вдоль дорожек, выложенные фигурными плитами, казались сказочно-красивыми. Поначалу, когда выехали за город и помчались по неширокой асфальтовой дороге в лесу, Рита забеспокоилась - не завезет ли её этот дядечка туда, куда Макар и телят не гонял. Но когда он попросил её почитать Анну Снегину, стал с увлечением рассказывать о будущем фильме, беспокойство её улеглось. Семен Семенович совсем не походил на насильников или бандитов: он был деликатен, предупредителен и даже нежен - настоящий режиссер, знаток человеческой души. И к концу рискованного, загадочного путешествия Рита прониклась к Семену Семеновичу полным доверием и симпатией.

Едва лимузин вкатил в ворота, их встретили двое молодых модно одетых мужчин, в темных костюмах, белых рубашках с галстуками. Оба чуть выше среднего роста, симпатичные, по-военному подтянутые. Один из них услужливо открыл дверцу и протянул руку девушке.

Когда Рита вышла из машины, Семен Семенович представил мужчин:

- Виталий Федорович, главный режиссер. Анвар Тимурович, оператор.

Рита назвала себя.

Она с удивлением и любопытством окинула взглядом главного: такой молодой и уже главный?

Виталий Федорович ей понравился: смуглолицый, худощавый - она страшно не любила толстых, какими видела режиссеров в передачах по телевидению, - с добрыми карими глазами.

- Зовите меня просто Виталий, - сказал он, беря Риту под руку и ведя в дом.

В большой прихожей, освещенной люстрой и канделябрами с одной стороны, где не было встроенных шкафов для одежды, на полу лежал толстый разноцветный ковер, такие Рита видела на стенах у зажиточных людей; и она в нерешительности остановилась у двери, боясь ступить на него грязными туфлями.

- Проходите, проходите, - подбодрил главный режиссер смутившуюся девушку. - Сейчас я дам вам комнатные тапочки. - Нагнулся и достал из обувного ящика красные, отороченные белым мехом так называемые тапочки, больше похожие на произведение искусства, чем на домашнюю обувку.

Смен Семенович помог Рите снять куртку, повесил её на вешалку, а когда она сунула ноги в мягкие, как пух, тапочки, Виталий Федорович снова взял её за руку и повел через большой зал с такими же цветастыми дорожками по широкой лестнице с деревянными перилами на второй этаж. Его сопровождал Семен Семенович. Оператор Анвар Тимурович где-то застрял внизу.

В комнате, куда привел Риту главный режиссер, был уже накрыт стол с разными винами и закусками. И Риту снова охватило беспокойство - к режиссерам ли она попала? Но, глянув на стены, увешанные портретами известных киноактеров, отогнала тревогу: если бы с ней собирались поступить плохо, Семен Семенович не стал бы афишировать себя.

Виталий Федорович заметил её настороженность и пояснил весело, повторив известный по фильму "Без вины виноватые" каламбур:

- Мы артисты, и наше место в буфете. Как иначе мы могли встретить будущую кинозвезду? Именно такой я и представлял себе Анну Снегину. Помните: "Мой мельник с ума, знать, спятил. Поехал, кого-то привез... Я видел лишь белое платье да чей-то привздернутый нос."

И Рита, поддавшись веселому настроению, дополнила: "Ну, сядем. Прошла лихорадка? Какой вы теперь не такой! Я даже вздохнула украдкой, коснувшись до вас рукой..."

- Браво! - зааплодировал Виталий Федорович. - Я же сказал, чем не Анна Снегина: белолицая, русоволосая, сероглазая и с чуть вздернутым носом истинная русская красавица. И правильно сказала: "Сядем." Прошу к столу. Вы, наверное, здорово проголодались.

- Не здорово, - ответил за неё Семен Семенович, - но от таких деликатесов не откажемся.

Виталий Федорович отодвинул стул и пригласил сесть Риту. Устроился рядом.

- Что мы пьем, что едим? - спросил с улыбкой.

Рита помотала головой и ответила смущенно:

- Я не голодна. И пить...

Виталий Федорович не дал ей закончить.

- Знаю, что любят молодые девушки. Шампанское - это банально и старо. А вот мартини - настоящий напиток юных красавиц. - И налил ей полный фужер. Себе тоже. Семен Семенович предпочел коньяк.

- Теперь и мне можно расслабиться, - заявил он.

Вино Рите очень понравилось - вкусное, ароматное и теплой, приятной волной растекающееся по всему телу. Ей стало легко и свободно, недоверие к этим интеллигентным, внимательным людям окончательно развеялось, и она, глядя на чисто выбритое, симпатичное лицо Виталия Федоровича, подумала, что такому и отдаться не зазорно. Подружки её давно хвастаются любовными приключениями, сексуальными познаниями, и Рита не раз просыпалась ночью от непонятного томления, от эротических снов, вызывающих желание; вольно или невольно стала заглядываться на красивых мужчин. Но она ещё боялась их, боялась этой желанной близости - мужчины были для неё чужими дядями. А среди сверстников ни один из мальчишек ей не нравился. Да и подружки о них отзывались с презрением: "Сопляки, только лизаться и умеют, а когда до дела доходит, расплескивают свою драгоценность на полпути к цели."

Виталию Федоровичу было лет тридцать, и по тому, как он ухаживал за ней, как бы невзначай касался то руки, то плеча, то даже груди, она поняла, что ловелас он порядочный, но это нисколько не смущало её, наоборот вызывало все больший интерес. И она, не стесняясь, пила вино, отвечала на его шутки, и когда Семен Семенович оставил их одних, а главный режиссер поцеловал её в губы, она не отстранилась, не попросила больше не делать этого.

Поцелуй его был нежным, долгим, и ей понравились прохладные чуть сладковатые губы, длинные, женственно-тонкие пальцы, коснувшиеся груди и вызвавшие трепет всего тела, и ей тоже захотелось погладить его обнаженную грудь, прижаться к нему и блаженствовать в объятиях этого красивого, сильного мужчины.

Он был настоящий режиссер, умный, чуткий, понятливый - сразу уловил её настроение и сказал полушутливо, загадочно, чем озадачил ее:

- Что ж, пора сделать первую пробу, посмотреть, насколько ты артистична и годишься ли вообще в актрисы. - И встал.

Холодок пробежал у неё по спине - а действительно, годится ли она в актрисы? Одно дело играть в школьном спектакле, и совсем другое - в кино. Тут каждый жест, каждый поворот головы и тела должны соответствовать образу героини. А она, несмотря на то, что почти наизусть знала поэму, представления не имела, какая была Анна Снегина и как её играть. Но ей очень хотелось сыграть эту роль - её сверстницы и сверстники от зависти бы лопнули, и никто не посмел бы подтрунивать над ней, отпускать колючие шпильки по поводу и без повода, которые она выслушивала не раз.

Она тоже встала и ждала, что ещё скажет Виталий Федорович и что заставит её делать. Голова кружилась, ноги держали плохо , и она с удовольствием легла бы спать.

- Помнишь сцену встречи Есенина с Анной, когда он вернулся в село? спросил Виталий Федорович.

В голове у Риты шумело, она с трудом стала вспоминать текст и прочитала невпопад:

"Когда-то у той вон калитки мне было шестнадцать лет, и девушка в белой накидке сказала мне ласково: "Нет!"

- Стоп, стоп, - остановил её режиссер. - Не то. - И прочитал сам: "Луна хохотала, как клоун. И в сердце хоть прежнего нет, постранному был я полон наплывом шестнадцати лет. Расстались мы с ней на рассвете с загадкой движений и глаз... Есть что-то прекрасное в лете, а с летом прекрасное в нас." А теперь представь себя на месте Анны. Ты приехала ко мне, школьному другу, который когда-то нравился тебе, но был, по тогдашнему твоему мнению, тебе неровней - и росточком Сережа не вышел, и ничем не был примечателен. Теперь он, то есть я, - известный поэт. Но и ты - знатная дама, побывавшая замужем. Вот мы посидели с тобой, выпили за встречу. Я по-прежнему тебе нравлюсь. Или это не так? - взял он её за плечи и пытливо заглянул в глаза.

- Так, - смущенно ответила Рита, опуская голову.

- А смущаться не надо. Ты получше меня разбираешься в любовных вопросах - я воевал, а ты, прости, занималась сексом, поэтому должна быть инициативнее, смелее. Обними меня за шею. Вот так, - он взял её руки и сомкнул их на своей шее. - Теперь поцелуй меня. Не так - страстнее, крепче. Теперь расстегни галастук, брось его куда-попало. Посмотри на кровать. Расстегни пуговицу на рубашке, просунь вот сюда руку. Чувствуешь, как бьется мое сердце? - Приложил руку к её груди. - И твое колотится. Значит, у нас все получится. Еще раз взгляни на кровать. Этим взглядом ты и меня подбодрила, теперь инициатива переходит в мои руки. Я веду тебя к кровати...

Она не сопротивлялась, не возражала. Он раздел её, потом сбросил свою одежду...

Сон её был зыбким и тревожным - слишком переволновалась, - да и Виталий (так он настоял называть его) часто просыпался, начинал ласкать и принимался за свое. У неё болела голова и внизу живота, потому она, наверное, не испытывала никакого удовольствия, но ей приятно было чувствовать, как шалеет от наслаждения режиссер, как нравится она ему, как с исступлением и неистовством он целует её груди, живот, лобок.

Крепко заснула она только под утро, но все равно услышала, как встал Виталий, надел спортивный костюм и, позвав Костю - наверное, ещё одного своего помощника, - открыл дверь.

- На улице дождь, - услышала она чей-то голос.

- Физзарядка не отменяется, - весело сказал Виталий, и две пары ног затопали по лестнице.

Рита задремала было снова. Вдруг что-то грохнуло, да так, что посыпались стекла.

Рита подскочила в страхе, гадая, что случилось, быстро стала одеваться. Кто-то ещё громко топал по лестнице, хлопнула дверь.

Рита выглянула в окно, но ничего не увидела - на улице было ещё темно и лил такой дождь, что даже деревья у дома расплывались в электрическом свете в однородную белесую сетку.

Она подождала немного и все же решилась спуститься вниз, узнать, что произошло. Только открыла дверь, как внизу раздались голоса:

- Осторожнее. Придерживай голову.

- Ему теперь все равно, - узнала Рита голос Семена Семеновича. - И Костю наповал. Надо звонить Андрею Федоровичу.

- Девку надо отправить, - посоветовал другой. - Не надо впутывать её в это дело.

- Ты прав, - согласился Семен Семенович.

Рита спустилась вниз и то, что увидела, ошеломило её, приковало к ступенькам: Семен Семенович и ещё какой-то мужчина несли окровавленное, безжизненное тело Виталия - от спортивного костюма остались ошметки и живот был распорот, из зияющей раны чуть ли не вываливались внутренности. Ноги у неё подкосились, и она опустилась на ступеньки.

Мужчины внесли тело Виталия в комнату на первом этаже и пошли за Костей. У того вместо головы осталось кровавое месиво. Его положили рядом с Виталием. Лишь после этого Семен Семенович поднялся к Рите.

- Вставай, девочка. Тебе надо уходить отсюда.

Ее удивил его спокойный, рассудительный голос, помогший ей прийти в себя.

- Что случилось? - спросила она, поднимаясь.

- Лучше тебе не знать, - глубоко вздохнул Семен Семенович. - И никому ничего не говори, иначе затаскают тебя по допросам, станет известно, чем ты тут занималась.

Он проводил её наверх, помог одеться и вывел на улицу.

- Дорогу помнишь?

- Я боюсь, - затрепетала Рита. - Темно.

- Уже девятый час, скоро рассветет, - возразил Семен Семенович. - И автобусы уже ходят. У тебя деньги есть?

Рита машинально кивнула.

- Проголосуешь, тебя подберут. Скажешь, в случае чего, была на даче у подруги в "Подлипках". А здесь оставаться тебе никак нельзя. Подожди, я принесу тебе что-нибудь от дождя.

Семен Семенович вернулся в дом и, спустя минуты три, принес ей зонтик. Проводил до дороги.

- Не бойся. Тебя никто не тронет. Это тут разборки между бизнесменами.

23

Был воскресный день, и Фонарин-старший, проснувшийся, как обычно, в восьмом часу, решил понежиться в постели, полежать ещё часок. Спать уже не хотелось, и он стал прикидывать, что надо сделать еще, чтобы протолкнуть Гавриила в мэры. С Валунским вопрос ясен, Гусарова он не жалует и предпочтет Фонарина-среднего, хотя и опасается усиления клана Фонариных... Надо кого-то ещё из авторитетных людей города купить, чтобы выступили по телевидению. Профессора медицины Шайдурова? Немало председатель объединения сделал для него, такое оборудование привез из Японии, что не каждая больница в Москве может похвастаться. Правда, мужик он своеобразный, как и все авторитеты, капризный, с большим самомнением, но подход надо искать. Его слово много значит...

Телефонный звонок прервал его размышления.

Он включил настольную лампу, взял трубку стоявшего рядом на тумбочке телефона. "Кому это приспичило беспокоить меня в такую рань," - подумал с неудовольствием, и ответил грубо.

- Слушаю.

- Беда, Андрей Федорович, - узнал он голос Семена Семеновича, телохранителя Виталия. - Приезжайте немедленно сюда.

- Да что случилось? - рявкнул Фонарин-старший, не любивший длинных и непонятных докладов. - Говори обстоятельно.

- Виталия убили... и Костю. На физзарядку они выбежали, а у дома к дереву мина радиоуправляемая была прикреплена. Обоих наповал.

Сообщение было настолько неожиданным, что Андрей Федорович с минуту не мог вымолвить ни слова. Наконец пришел в себя, ответил: "Еду" и быстро стал одеваться. Позвонил шоферу, брату Гавриилу, и пока они ехали, выпил рюмку коньяка, чтобы окончательно успокоиться, побрился. К машине вышел собранный, с четко заработавшими мыслями. Двое телохранителей уже поджидали его.

Гавриил выглядел сильно подавленным, но, глянув на старшего брата, тоже взял себя в руки и, когда машина тронулась, спросил:

- Думаешь, чьих это рук дело?

- Догадываюсь, - коротко ответил Андрей Федорович. - Разберемся. Никуда они, сволочи, от нас не уйдут.

Он действительно догадывался. О том, что Виталий живет на даче, у друга, находящегося за границей, знали немногие: сами братья, шофер, начальник службы безопасности объединения Устьянец да телохранители. Телохранителей Андрей Федорович сразу сбросил со счета - никто из них не пожелал бы себе смерти. Оставались двое: начальник службы безопасности да шофер, который, давно заметил Андрей Федорович, работал на Устьянца.

При последних словах лицо шофера, выражавшее сочувствие, будто окаменело, и глаза беспокойно забегали по дороге, стараясь не смотреть на шефа, сидевшего рядом. Это тоже не ускользнуло от внимания Фонарина-старшего. Шофер, конечно, роль киллера не исполнял, но знать кое-что должен...

Братьев встретил Семен Семенович, провел в комнату, где лежали Виталий и Константин. Осмотрели внимательно трупы, вышли на улицу к сломленному дереву, где произошел взрыв.

- Дождь смыл все следы, - пояснил Семен Семенович. - Но откуда велось за домом наблюдение, мы установили. Вон под тем деревом вдавленные в грязь листья. Там он прятался от дождя и выжидал.

- Надо вызвать Устьянца, - высказал предположение Гавриил.

- Успеем, вызовем, - сурово ответил Андрей Федорович. - А пока позови шофера.

- Поль, давай сюда! - крикнул Гавриил и махнул рукой.

Шофер с редким именем Поль, лысый, небольшого роста мужичок, нехотя и долго выбирался из кабины. Подошел к Хозяину с полной покорностью и обреченностью на лице. Но на всякий случай сунул руку в карман, где лежал пистолет.

Андрей Федорович сделал вид, что не обратил на это внимания, молча пошел в дом, и все потянулись за ним. Со второго этажа спустился третий телохранитель Виталия, отдыхавший после ночного дежурства. Вошли в комнату, где лежали трупы. Фонарин-старший взял стул и, недобро глянув на шофера, приказал:

- Дай сюда пистолет.

Шофер беспрекословно выполнил команду.

Хозяин повертел пистолет в руке.

- Садись!

- Да я,.. - замямлил было тот, но Хозяин прикрикнул:

- Садись, я сказал.

Ноги у Поля затряслись, и он поспешил выполнить приказание.

- А теперь рассказывай все как на духу. Иначе ты меня знаешь...

- Да я что?.. Я ничего...

- Анвар, сними с него штаны, - приказал Хозяин.

И тот, ловко заломив назад шоферу руки, защелкнул на них наручники и прикрепил к стулу. Одним движением сорвал брюки.

- Знаешь самое больное место у человека? - спросил Андрей Федорович и, не дожидаясь ответа, пояснил: - То, которое доставляет самое приятное наслаждение...

- Не надо, - залепетал Поль, покрываясь потом. - Я все скажу. Все, что знаю. Но я ни в чем не виноват. Устьянец заставлял меня передавать ему все ваши разговоры, рассказывать, с кем встречались. Сам подслушивал по радио...

- Как это? - удивился Фонарин-старший.

- Он часы с микрофоном подсунул вам.

- И чего он хотел?

- Не знаю. Наверное, занять ваше место. Он не раз высказывал недовольство, что сами вы гребете баксы лопатой, а кто служит вам верой-правдой, крохи даете.

- И тебе я мало платил? - взъярился Андрей Федорович.

- Пощадите, я и впредь буду служить...

- Почему же ты раньше молчал? - прервал его Хозяин.

- Боялся. Он пригрозил: в случае чего, ни меня, ни семью не пощадит.

- Вызывай Устьянца, - кивнул Гавриилу Андрей Федорович.

- Что ему сказать?

- То и скажи: что убит Виталий. Пусть немедленно приезжает сюда.

- Наверняка он заявится не один, - предостерег Гавриил.

- Ничего, и дружков его встретим.

Пока Гавриил звонил, Андрей Федорович приказал телохранителям установить мины в местах, где Устьянец обычно ставил машину, и к тому самому дереву, где погиб Виталий и его телохранитель. Провода к ним тщательно замаскировали.

- Устьянца пропустишь, - обратился он к Семену Семеновичу. И пояснил: - Если он из машины выйдет один. Если с дружками - нажмешь кнопку. Но скорее всего он выйдет один. Потом, когда долго его не будет или произойдет что-то иное, кто-то ещё выйдет из машины, проверить. Поравняется с деревом, нажмешь обе кнопки...

Ждали долго, более часа, хотя езды из Приморска к даче было около получаса. Значит, Устьянец созывал надежных дружков, тщательно готовился к встрече и предусмотрел многие варианты. Догадаться, что Хозяин заподозрил его, было немудрено: у председателя объединения, как и у начальника службы безопасности, были свои осведомители и шпионы.

Тщательно готовились и братья Фонарины. Двоих телохранителей, что прибыли с Андреем Федоровичем, спрятали на мансарде и в сарае, откуда был отличный обзор и можно было стрелять и по машине и по дорожке, если кому-то удастся выскочить и броситься к дому. Семен Семенович и Анвар остались рядом с братьями и должны были прийти на помощь, если выйдет затруднение с обезоруживанием Устьянца.

Не зря Андрей Федорович возглавлял фирму и во многих стычках с конкурентами выходил победителем, многое сумел он предусмотреть и на этот раз: машина Устьянца, несмотря на тонированные стекла, сквозь которые нельзя было рассмотреть, сколько человек внутри, по низкой осадке выдавала, что салон её загружен под завязку. И остановилась она почти на том самом месте, где предполагал Андрей Федорович. Правда, развернулась к городу. И вылез из неё Устьянец один. А шофер опустил стекло дверцы, чтобы в случае чего можно сразу открыть огонь.

Встречать начальника службы безопасности никто не вышел, и он не торопился в дом. Остановился у сломленного взрывом дерева, пристальным взглядом опытного сыщика осмотрел дорожку, где ещё виднелись следы несмытой дождем крови. Повертел вокруг головой и, наконец, направился к двери. Когда он вошел в комнату и увидел братьев Фонариных, сидящих с непокрытыми головами у трупа брата, на лице его отобразилось сочувствие. Он чуть заметным кивком поприветствовал их и остановился невдалеке, молча осматривая убитых, потом комнату. Остановил взгляд на лице Фонарина-старшего, выражавшего скорбь и отчаяние. И облегченно вздохнул он в не подозрений.

- Кто, думаешь? - спустя некоторое время спросил печально Андрей Федорович.

- Будем искать, - горячо заверил Устьянец. - Все вверх дном перевернем, но найдем.

- Садись, - кивнул Хозяин на стоявший рядом стул.

Не успел начальник службы безопасности коснуться задом сиденья, как мощным ударом в переносицу был опрокинут на пол. Когда он пришел в себя, почувствовал крепкие путы на руках и на ногах. Он понял все и попытался крикнуть. Но тут же рот его был закрыт тряпкой.

- Не ори, никто тебе не поможет, - предупредил Фонарин-старший. - Мы кое-что знаем. Лучше назови заказчика и исполнителя.

Устьянец замычал, и Андрей Федорович убрал с его рта тряпку.

- Клянусь, не знаю. Но я найду их, - проговорил Устьянец со злостью. Развяжи меня.

- Врешь. Если ты к этому делу не причастен, зачем привез с собой дружков?

- Мы... мы просто решили поехать поразвлечься.

- В тот момент, когда совершено убийство одного из руководителей объединения, за жизнь которых ты отвечаешь лично?

- Я не знал...

- И снова врешь. Гавриил сообщил тебе о случившемся...

Допрос прервали прозвучавшие один за другим взрывы. Братья метнулись к окнам. А с мансарды уже гремели выстрелы.

Из-за дыма, окутавшего машину, Андрей Федорович плохо видел. Но, видимо, кто-то в ней остался жив - с улицы по окнам полоснула автоматная очередь. Гавриил ойкнул и грохнулся на пол.

- Что с тобой? - бросился к нему Андрей Федорович.

- Плечо... В плечо, гад, попал... Из-за машины.

- Потерпи, я сейчас.

Андрей Федорович ползком добрался до наружной двери. Там уже находился Семен Семенович и вел огонь из карабина.

- В лесу, падла, скрылся. С автоматом.

С мансарды спустились телохранители и, крикнув: "Там один остался", выбежали на улицу и устремились в лес.

- Не дайте уйти, - крикнул Семену Семеновичу Фонарин-старший и вернулся к брату. Тот постанывал, зажав плечо рукой, сквозь пальцы которой текла кровь. Андрей Федорович подошел к аптечке, висевшей на стене, и, взяв бинт, стал перевязывать рану.

24

Севостьян собрался ехать на обед, когда из управления внутренних дел раздался звонок. Дежурный по управлению сообщил, что только что в третье отделение милиции позвонила девушка, не пожелавшая назвать себя, и сообщила об убийстве на непонятно чьей даче, на З7 километре находкинского шоссе, режиссера киностудии Виталия Федоровича. Фамилию, сказала она, к сожалению, не знает. Туда выехала оперативная группа.

Севостьян мало кого знал с телестудии, а с киностудии и вовсе ни о ком не слыхал. Но дело, видно, серьезное, надо ехать.

На месте происшествия уже стояло несколько машин, и опергруппа с кинологом, суд-медэкспертом, прокурором, следователем и тремя понятыми заканчивала работу. То, что увидел Евгений Павлович, походило не на убийство, а на поле сражения: обгорелая машина, один труп в салоне, другой около нее, выбитые окна двухэтажного особняка, труп около дерева и ещё два в комнате, раненый Фонарин-средний.

- А кто из них режиссер? - поинтересовался Севостьян.

- Режиссера среди убитых нет, - ответил следователь. - Виталий Федорович - младший брат Фонариных. Видимо его имела в виду звонившая девушка. Почему она приняла его за режиссера, приходится только догадываться. Возможно и арестованные подскажут, - кивнул он на стоявших под охраной в сторонке Фонарина-старшего, его телохранителей, начальника службы безопасности и шофера.

- Кто же это здесь разборку учинил?

- Они же первые напали! - выкрикнул Андрей Федорович, кивнув Устьянца. - Неужели непонятно?

- Разберемся, гражданин Фонарин, - с иронией ответил следователь. Одному с автоматом удалось убежать. Кто он, ни Устьянец, ни Фонарины не говорят.

- Не мой это! - выкрикнул снова Андрей Федорович. - Из его компании. Кивок на своего бывшего начальника службы безопасности.

- Да уж, та ещё компания подобралась, - сказал с грустью следователь. - Работенки месяца на два подбросили.

"Если не больше, - согласился мысленно Севостьян. - За этими "новыми русскими" шишки покрупнее стоят, и докопаться до них будут непросто. Но прежде всего надо закончить с делом о пропаже катера. Возможно оно каким-то образом связано и с Фонариными".

25

На четвертые сутки тайфун стал утихать. Ветер с южного сменился на восточный. Сразу похолодало и в облаках стали появляться разрывы.

Во второй половине дня на поиски катера вылетели вертолеты, и около пяти вечера Севостьяну сообщили, что катер найден недалеко от Преображения в десяти милях от берега, на рифах. В катере серьезные пробоины, он полузатоплен. Людей на нем, как и товара, не оказалось. Ни членов экипажа, ни наемных муниципалов.

Вместе с тем ещё три дня назад помощник начальника уголовного розыска Семенов доложил Севостьяну, что на корабле Навроцкого весь экипаж в сборе и матрос-осведомитель, утверждавший, что капитан-лейтенант Буров и мичман Забашта, проводившие вместе с муниципалами досмотр катера, вечером были уже на корабле. Но ни муниципалов, ни команды катера, ни Русанова обнаружить нигде не удалось. Верить в худшее не хотелось, но вывод напрашивался сам собой.

Можно было, конечно, допросить Навроцкого, его помощника и весь экипаж, что-нибудь прояснилось бы. Но что-нибудь Севостьяна не устраивало. Нужны были неопровержимые факты, чтобы схватить всю мафию. А судя по расследованию Дела отставного полковника Рыбочкина, замешаны там многие ответственные лица.

Еще в канун отплытия катера в Японию рыбаками был выловлен недалеко от берега труп девушки. Экспертиза установила - задушена. Долго пришлось повозиться, пока установили личность погибшей. Ею оказалась студентка второго курса университета Бирюкова Галина. Летом этого года она во время каникул записалась на рыбозавод на Курильские острова. Но как показали её подруги, там она не появилась.

Немало пришлось повозиться, чтобы выявить "большую тайну", как сказала одна из подружек.

Выяснилось, что в последний момент Рыбочкин уговорил Бирюкову отправиться не на Курилы, где придется по двенадцать часов вкалывать в резиновых сапогах и резиновых перчатках, а в Японию, где её ожидает прекрасное будущее: девушка она красивая, поработает немного гейшей, пока не найдет себе достойного мужа, богатого бизнесмена.

Галина согласилась. Но все вышло не так, как обещал Рыбочкин, и даже не так, как она предполагала. Вместо гейши из неё сделали нелегальную проститутку, и ей с большим трудом удалось вырваться обратно. Она грозилась отомстить Рыбочкину, содрать с него не менее двадцати миллионов.

По логике вещей выходило, что это она перехватила Рыбочкину горло, но кто тогда её убил и за что?

Севостьян стал копать глубже, выяснил, что девушек в Японию Рыбочкин отправлял на корабле... Навроцкого. Видимо в нейтральных водах его встречала японская шхуна и там шла сделка.

Нити от Навроцкого тянулись к мэру города господину Гусарову. Но все надо было уточнять, перепроверять...

Похоже, нити от трагедии с катером губернатора ведут в мэрию. Но кто все-таки на него работает из команды губернатора? О дне и часе отплытия катера знали немногие, даже в команде Батурова.

Надо искать. Пока этот негодяй там, неприятностей следует ожидать каждую минуту.

Подполковник вызвал капитана Семенова.

- Вот что, Николай Иванович. Как только Навроцкий и его помощник Буров ступят на землю, не спускай с них глаз. Возьми сколько надо оперативников и докладывай мне о каждом их шаге.

О том, что устанавливается слежка и за мэром, Севостьян умолчал. Он ещё и сам не знал, кого подключить к Хозяину города и как - если Гусаров узнает, скандал произойдет грандиозный - мэр обладает иммунитетом неприкосновенности.

26

До выборов оставалось чуть более месяца, а положение, как надеялся Валунский, не улучшилось, а ухудшилось: денег, полученных из "ПАКТовского" банка, хватило ненадолго; на шахтах, предприятиях, в учреждениях снова начались волнения, забастовки.

Нужны были деньги. Много денег. И на выплату зарплаты, и на обещанное строительство фармацевтического и лесоперерабатывающего заводов, и на предвыборную кампанию, и... на личные нужды - Виктория торопила с квартирой, сказала, что ждет ребенка. А тут ещё Тучинин дознался, что часть денег концерна губернатор выплатил в виде заработной платы, прямо-таки за горло взял - возвращай.

Вся надежда была на деньги за оружие. Катер нашли, а видеотехника телевизоры, компьютеры, ксероксы - будто в воду канули.

Не объявился до сих пор и Балакшин. Поиски ни в Японии, ни на Сахалине, куда он должен был взять курс, пока результатов не дали.

Пропал и экипаж катера. Не удалось выяснить, был ли на нем Русанов по одним сведениям он плыл на корабле с муниципалами, потом, когда была дана команда на досмотр катера, спустился с ними в шлюпку, по другим, Русанов сошел с корабля перед отплытием. Но в Приморске его нет. Валунский через приятелей в Москве попытался выяснить, не вернулся ли он в столицу и такая мысль вдруг запала в голову, - но оттуда сообщили, что Русанов в Москве не появлялся. А он очень нужен.

Из газеты попросили губернатора изложить свою предвыборную платформу, а журналист из него, как соловей из курицы. Речь произнести - тут проблем нет, а вот написать, будто мозги заклинивает. Еще на комсомольской работе его как-то попросили поделиться опытом на страницах газеты, он неделю просидел над заметкой, а когда показал другу, тот прочитал и рассмеялся: "Нет, Аркаша, писателя из тебя не получится. Говоришь ты как Цицерон, а пишешь как наша уборщица баба Настя."

На том его журналистско-писательская карьера кончилась.

Русанов - светлая голова, убедительно объяснил бы сложившуюся ситуацию и губернаторскую программу, люди поняли бы его и проголосовали бы за Валунского...

Мечты, мечты... А Русанова, возможно, на дне морском рыбы доедают. За Навроцким, конечно же, мэр города стоит. А еще? Наверное кто-то из таможни, а возможно, и из больших пограничных начальников...

Где же добыть денег?

Эти чертовы заводы... Вчера на приеме у него был генеральный директор акционерного общества "Касситерит", просил денег на реконструкцию завода и жаловался, что добыча олова становится убыточной - оборудование устарело и в породе все меньше и меньше добывается касситерита - видимо жила истощается.

Зачем же в таком случае реконструировать завод, тратить средства на новое оборудование?

Кажется, пришла спасительная идея. Валунский нажал на кнопку селектора.

- Вика, свяжись с директором "Касситерита" и попроси его приехать ко мне.

Не прошло и часа как господин Чубарин, худенький рыжеватый молодой человек, очень похожий не только фамилией, а и внешностью на Чубайса, заявился в приемную и, галантно поцеловав руку секретарши, вальяжно проследовал в губернаторский кабинет.

Валунский обменялся с ним крепким рукопожатием, тепло и дружески, будто соскучился; предложил кофе.

Пока Валерия кипятила воду, Валунский рассказал генеральному директору анекдот о предприимчивом грузине, сумевшем за одну ночь заработать целое состояние на проститутке.

Посмеялись вдвоем от души, а когда секретарша принесла кофе, губернатор, отпив глоток, вернулся к анекдоту:

- Уловил в нем суть?

- Суть-то уловил, - вздохнул Чубарин. - Да это в анекдотах и в сказках все хорошо кончается. А как вот нам раздобыть денег?

- На то и голова нам дана, чтобы думать, - с назидательной улыбкой сказал Валунский. - Ныне, дорогой Семен Викентьевич, на одной порядочности далеко не уедешь. Все хитрят, обманывают, а тот, кто не может этим заниматься, считается лохом, и его обходят со всех сторон. Не мне, губернатору, тебе это объяснять, но приходится, так как и губернатора уже, как воробья, не раз провели на мякине. Почему мы должны это терпеть, почему только мы должны нести убытки? Неужели и вправду мы лохи, тупицы, неумехи? А давай-ка докажем, что и мы кое-что могем.

- Но как? - уставился на губернатора генеральный директор.

- Ты говоришь, что олова в породе становится все меньше и меньше. Так не пора ли твоему руднику приделать ноги?

- Я думал уже над этим. Да где ныне найдешь дураков?

- А ты не очень распространялся о своих проблемах?

- Пока не очень.

- Вот и хорошо. Покупателя я тебе найду. Давай прикинем, сколько это будет стоить и как повыгоднее продать твои "сокровища".

Чубарин стал вслух называть стоимость объектов и оборудования, а Валунский записывал на бумаге и вел счет. Сумма получилась приличная, хватило бы рассчитаться с должниками ещё за два месяца. Но Чубарин усомнился.

- Вряд ли у наших предпринимателей найдутся такие деньги.

- А если я найду покупателя и запршу на десять процентов больше? Согласишься отдать эти проценты мне?

- Само собой, Аркадий Борисович. Но и ты не будешь открывать карты, за сколько мы сторговались - зачем нам лишние проценты дяде отстегивать?

- Правильно стал рассуждать, - рассмеялся губернатор. - И вот ещё одна к тебе просьба. Ты дом на Прибрежной достроил?

- Завершаем. Небольшой марафет осталось навести.

- Сумеешь мне одну квартиру выделить? Небольшую, всего из двух комнат, но лучшую.

Чубарин для видимости почесал затылок.

- Ты же знаешь, какой это трудный вопрос.

- Если бы легкий, я б к тебе не обращался.

- Кому, если не секрет?

- Мне. Только по секрету - ухожу от жены. Запилила стерва. Жалко сыновей, но больше не могу.

- Ну если для вас... Из резерва лучшую возьму.

- Вот это разговор. Коньячку желаешь?

- Нет. Дел еще! - Чубарин чиркнул ладонью по горлу. - Допил кофе и поднялся.

- Еще одна деталь - квартиру оформишь не на мое имя, - пояснил губернатор.

Чубарин понимающе кивнул.

Валунский проводил его до двери.

- Покупатель явится на этой неделе. Жди.

Валунский вернулся к столу и облегченно опустился в кресло. Кажется, выход найден. Тучинин с руками оторвет рудник - единственное предприятие, которое он не смог подломить под себя. Это будет расплата за все прежние его махинации. Зарвался, зарвался генеральный директор "ПАКТа", своего кандидата в губернаторы решил выставить. Что ж, посмотрим, чья возьмет.

27

Все получилось бы совсем не так, если бы Сергей Балакшин не встретил в Хокодате своего школьного дружка Димку Дивеева. Тот ещё полтора года назад отправился в Японию по коммерческим делам и остался там, прикарманив деньги концерна. На что он рассчитывал, трудно сказать, но его вскоре разыскали сотоварищи. Баксы пришлось вернуть, благо он истратил совсем мало. И его пощадили, запретив появляться в Приморье. Вот он и перебивался всякими мелкими заработками, таская на горбу неподъемные портовые грузы.

Балакшина, воскликнул он от радости, ему сам Бог послал.

В тот день Дивеев слонялся в порту в поисках зароботка. С утра он ничего не ел и в кармане не было ни иены. И вдруг на тебе - русский катер, а на нем не кто иной, как Сережка Балакшин, закадычный дружок, с которым вместе удирали с уроков на рыбалку, лазили по чужим садам и огородам.

Увидели друг друга и не поверили своим глазам, смотрели молча, гадая, а не ошиблись ли. И одновременно рванулись навстречу, крепко обнялись, расцеловались как братья.

Потом Дивеев помогал разгружать катер, а когда закончили, сидели в отдельной каюте, пили коньяк и говорили о делах. Два дня, пока Балакшин оформлял таможенные документы, Дивеев не отходил от него ни на шаг и вскоре был в курсе всех проблем друга-коммерсанта. Он-то и вызвался найти быстроходную рыбацкую шхуну, чтобы доставить груз и друга в Южно-Сахалинск, с условием и его забрать туда.

На третий день, когда море начало успокаиваться, два японских рыбака подогнали в порт ещё пахнущую эмалевой краской белоснежную шхуну, довольно вместительную и оборудованную новейшей навигационной аппаратурой, бросили трап на пирс.

Помощник Балакшина Манохин проверил у прибывших документы, справился о них в таможне. Рыбаки Ясудзуки и Кутамо нареканий не вызывали. А Манохину они не понравились. Профессиональное чутье подсказывало ему, что рыбацкое дело - не основное их занятие: уж очень импозантно они выглядели чистенькие, с гладкой кожей лица и рук, чего у настоящих рыбаков Манохину не довелось наблюдать, с накачанными мускулами. Им было лет по тридцать, ловкие, уверенные. Да и новенькая шхуна больше походила на прогулочный катер, чем на рыболовецкое судно.

Свои сомнения и опасения Манохин высказал Балакшину, но тот отмахнулся:

- Это у нас, в Приморье, всюду бандиты, а здесь законы строгие - либо руки лишишься за воровство, либо головы, если попадешься во второй раз. Да и Дивееву я верю. Ко всему, нас трое, тоже с оружием. Будем начеку.

В море вышли на рассвете следующего дня, о чем по телефону Балакшин сообщил губернатору.

Погода налаживалась окончательно: от облаков на небе остались лишь белые космы, быстро уносящиеся на северо-запад. А вскоре и они исчезли. Взошло солнце, большое, красное, отражаясь на гребнях все ещё крупных волн кровавыми бликами.

"Солнце красно поутру - моряку не по нутру", - вспомнилась Манохину пословица. Да и живя в Приморье, он давно привык к капризам здешней погоды и не верил безоблачному небу, что оно долго продержится таким.

Шхуна, между тем, стремительно резала волны и неслась легко, будто на воздушной подушке, чуть касаясь воды. Брызги фонтанами разлетались по обе стороны. Груза в трюме было совсем немного - тридцать ящиков с телевизорами и ксероксами, десять из них - только коробки из под ксероксов, вместо них там были упакованы пачки долларов.

В десятом часу Балакшин, Дивеев и Манохин плотно позавтракали. Поскольку встали рано, решили отдыхать по одному. Первым лег спать Балакшин, а Манохин и Дивеев вышли на палубу. Хозяева шхуны находились в капитанской рубке.

- Красота-то какая! - радостно воскликнул Дивеев, обводя горизонт взглядом. - Высоцкий утверждает в песне, что лучше гор могут быть только горы, а я лучше моря ничего не видал.

- А как вы оказались в Японии? - поинтересовался Манохин.

- Тоже по коммерческим делам, - неохотно ответил Дивеев. Понравилось, япошки предложили остаться. Я согласился. Но фирма скоро прогорела, и мне пришлось перейти на подножный корм. Теперь дома придется начинать все сначала.

- Ваш дом?..

- В Южно-Сахалинске, - поторопился ответить Дивеев, не дожидаясь конца вопроса.

- Постой! - вдруг обеспокоенно воскликнул Манохин. - Куда мы плывем? Солнце должно светить нам в спину, а оно впереди? Ты... вы видите?

- Может, мель обходим? - высказал предположение Дивеев.

- Какая к черту мель?! - Манохин рванулся в кубрик, чтобы разбудить Балакшина, но Дивеев схватил его за ворот штормовки и, притянув к себе, выстрелил ему в затылок. Обмякшее тело сбросил за борт.

Выстрел услышал Балакшин, поднялся на палубу.

- Что за шум? - спросил весело после приятного сноведения - такая красивая девушка снилась ему, так она его ласкала, лежа с ним в постели голая, жаркая.

- От лишнего пассажира избавились, - с усмешкой ответил Дивеев. Чужак, из ментовки затесался. Я ещё на берегу его раскусил.

Балакшин в страхе понял, в чем дело. Ошалело уставился на друга.

- И что теперь будет?

- Теперь все хорошо будет, - весело ответил Дивеев. - Приплывем на Тайвань, заведем свое дело и начнем новую жизнь. С такими баксами мы как сыр в масле будем кататься. Хватит тебе в шестерках бегать.

Балакшин ничего не возразил. Повернулся и пошел в кубрик. Он понимал изменить ничего нельзя. В конце-концов, успокаивал он свою совесть, я тут ни при чем. Возможно, все и к лучшему, если эти два мордоворота не захотят вдвоем захватить чужое богатство.

Он лежал, согнувшись, на мягком диване, отрешенно глядя в одну точку. Будь что будет. Дивеев не даст его в обиду. Если бы решил и от него избавиться, уже сделал бы это. А может, он с моряками-рыбаками так поступит? Здорово он изменился за полтора года, прямо-таки хладнокровным убийцей стал.

Вспомнил приснившуюся девицу. Бабушка здорово разгадывала сны, кое-что он запомнил: девица - диво... Вот тебе и диво. Да ещё какое...

Но на этот день ещё не были исчерпаны дивные события.

После полудня море вдруг разбушевалось ещё сильнее. На небе, у самого горизонта, куда шхуна держала курс, вдруг появилось белое облачко и стало быстро расти и приближаться. Шхуну так швыряло, что винт, вылетая из воды, взвизгивал недорезанным поросенком. У Балакшина закладывало уши, и внутри будто все отрывалось и болталось, готовое выплеснуться наружу с рвотой.

Он не выдержал и вышел на палубу, где продолжал бодрствовать Дивеев. Друг выглядел получше, но не так браво, как утром.

Японцы о чем-то горячо спорили в рубке, сменили курс с юго-западного на западный. Однако облако будто пошло им наперерез, быстро разрастаясь и из белого превращаясь в сизое.

Японцы снова изменили курс. Вдруг впереди совсем недалеко завихрилась вода, и от моря к облаку вскинулся дымчатый рукав, по которому вверх, кружась как по спирали, устремился водяной поток.

- Смерч! - в ужасе крикнул Балакшин, наблюдая как быстро разрастается и чернеет рукав, как расширяются его воронки снизу и сверху и быстро приближаются к ним.

Японцы круто изменили курс, пытаясь выйти из опасной зоны. Мотор ревел во всю мощь, шхуна неслась подобно метеориту, прыгая на волнах. Но как бы быстра она ни неслась, смерч оказался быстрее.

"Бог шельму метит", - совсем некстати вспомнилась Балакшину пословица, и он пожалел о своей слабохарактерности, о том, что безвольно подчинился своему прежнему дружку, когда мог без труда ухлопать его из пистолета, который зря болтался в кармане, протирал подкладку штормовки, и заставить повернуть шхуну к Южно-Сахалинску. И если смерч пронесется мимо, поклялся мысленно сам себе, - он попытается уговорить Дивеева изменить курс.

Но на небе все рассчитано было по-другому: смерч настиг шхуну, подхватил её, как пушинку, и стал мять и кромсать своею гигантсткой пастью. И будто дракон, утоливший голод, выплюнул остатки в море.

28

Сколько же он лежит здесь? Неделю, две или месяц? И реальность это или длинный кошмарный сон?

Он обвел комнатенку, где лежал один в теплой постели, взглядом. Белый потолок, белые стены. Пол земляной. Небольшой столик у стены, этажерка с книгами. Он прочитал на корешках: "География", "Русский язык", "Химия". Похоже, комната ученицы.

Он стал восстанавливать первые проблески памяти, того, что увидел. Точнее, что услышал.

Это были два голоса, мужской, с сильным акцентом, и детский, скорее всего девчоночий, с растяжкой гласных, присущий нанайцам. Потом все исчезло. Сквозь боль в голове и в груди он вдруг ощутил прикосновение чьего-то теплого и нежного тела. Попытался пощупать рукой, и чернота снова поглотила его.

Более явственно и отчетливо он стал воспринимать окружающее недавно, возможно вчера, возможно чуть ранее. Его поили теплым сладковато-горьким отваром, пахнущим хвоей. Немолодой нанаец с реденькой бородой и усами ощупывал его своими заскорузлыми на ветру руками. От него сильно пахло рыбой.

А сегодня ночью он проснулся от ощущения чего-то теплого и приятного. На этот раз сил хватило пошевелить рукой и дотронуться до лежащего предмета. Невольно отдернул руку - рядом лежал человек. По ровному дыханию и нежной коже он догадался, что это ребенок. Наверное, сынок хозяина, школьник. Каково же было его удивление, когда он утром увидел рядом девушку лет пятнадцати, совсем голую, обнимавшую его.

Он, кажется, вскрикнул и попытался подняться. Острая боль пронзила все тело, он потерял сознание.

И вот он лежит один. Как он попал сюда, что это за люди? Стал вспоминать прошлое.

У кого же это в Москве земляной пол? Стоп. Из Москвы он полетел в Приморск...

И ему вспомнились все последние события - как плыл на корабле, пересаживался на катер, как выпрыгнул в море.

Значит, спасен?! От сознания этого захотелось крикнуть во весь голос, сердце радостно стучало, ему тут же захотелось подняться. Но едва он чуть пошевелился, острая боль пронзила грудь, отдалась в голове и ногах. Он затих. Это ничего, что болит. Главное, он жив.

А на улице, похоже, зима. В окно бьет и завывает ветер, небо хмурое, ненастное. А ему захотелось выйти на улицу и подставить лицо ветру, ощущать холод снежинок, их приятное таяние.

Стукнула дверь, и в соседней комнате послышались легкие, торопливые шаги. Шлепнулось обо что-то нетяжелое, и девчоночий голос запел: "Клен ты мой опавший, клен заледенелый..."

Портфель бросила, догадался Анатолий. Из школы пришла. Та девочка, которую он видел сквозь зыбкое сознание и думал, что это ему снится.

Девушка перестала петь и тихонько вошла в комнату, где он лежал. Впервые они встретились взглядами. Ей было лет пятнадцать. Чернобровая, черноволосая, с чуть раскосыми черными глазами, типичными для восточных людей. Лицо смугловатое, широкоскулое нельзя было назвать красивым, но маленький чуть вздернутый нос, красивый рисунок губ придавали ему особую прелесть.

Анатолий так засмотрелся на девочку, что забыл о боли. И она, остановившись недалеко от кровати, глядела ему прямо в глаза, боясь, видимо, стронуться с места, посчитав, что он мертвый. И когда он пошевелился, она с радостной улыбкой бросилась к нему.

- Я так напугалась, - призналась девочка, по взрослому прикладывая к его лбу свою маленькую холодную ладошку. - И температурка у вас спала, значит, дело пошло на поправку. Сейчас я вас лекарством напою.

Она вышла в другую комнату и принесла оттуда в стакане желтоватую жидкость. Анатолий попытался подняться, но она с улыбкой погрозила ему пальцем.

- Нельзя, однако. Еще рано.

Сунула руку под голову, приподняла и поднесла стакан к губам. Анатолий с наслаждением стал пить сладковато-горькую, пахнущую непонятными травами жидкость. Выпил до дна и попросил еще.

- Совсем хорошо, однако, - радостно заключила девочка. - Кушать мало-мало хочется?

- Есть малость, - согласился Анатолий, ощущая появившееся внутри чувство голода. - Тебя как зовут?

- Лана, - сказала девочка. - А вас?

- Меня Анатолий. Анатолий Васильевич. Давно я у вас?

- Вторая неделя, однако. Совсем плохой был. Отец в море нашел. Замерзал мало-мало. Я отогревала. Воспаление легких был. Отец лечил. Теперь совсем хорошо. Сейчас кормить буду, потом ещё лечить.

- А где отец, мать?

Отец рыбу ловит, мать нет, умер.

Она путала иногда падежи, говорила с присущим нанайцам акцентом, но это украшало её речь, придавало ей особую нежность.

Лана ушла на кухню, и до Анатолия донесся запах зажженной горелки. Пока она готовила ему еду, он обдумывал сложившуюся ситуацию. Значит, его выловил в море нанаец, привез домой и вместе дочкой выходили. А где же его вещи? Он ощупал себя, на нем под одеялом был махровый халат. И все. Даже трусов не было.

"Я отогревала", - вспомнились слова Ланы. Значит, ему не снилось, что рядом лежал кто-то, отогревая его своим телом? Неужели Лана? - со стыдом и страхом подумал он.

Раньше он слышал от кого-то или читал где-то - полузамерзших отогревают живым человеческим телом. Неужели нанаец не пожалел дочку? Ведь она сама могла простыть и заболеть. А возможно он сам ложился ко мне?.. Вероятнее всего. Эта мысль несколько успокоила его.

Лана пришла минут через пятнадцать, неся в тарелке ароматный бульон, наполнивший комнату запахом укропа и рыбы.

- Уху будем кушать, - сказала девочка. - Много рыбий жир, витамины, лекарства. Скоро будешь поправляться, крепким, здоровым будешь. - И стала его, как младенца, кормить из ложки.

Он и в самом деле пошел на поправку, коль с аппетитом стал уплетать уху с мелкими кусочками рыбы.

- А хлеба, можно хлеба? - напомнил он.

- Хлеба, однако, нельзя. Надо лечить мало-мало. Завтра будет хлеба.

Что ж, и на этом спасибо, мысленно поблагодарил Анатолий, доедая уху.

Лана вытерла ему полотенцем губы и отнесла на кухню посуду.

- Теперь снова лечить будем, - сказала, с лукавой улыбкой поглядывая на него. Но, чувствовалось, чего-то побаивается, не решается приступить к процедуре. Скорее спросила, чем сказала утвердительно: - Мало-мало погреть надо. - Осторожно приподняла одеяло, просунула руку под халат, провела ладошкой по груди, по животу. - Хорошо, совсем хорошо. - Коснулась голеней. - А здесь не совсем хорошо. - Подержала руку чуть выше колена. По-нанайски лечить будем. Знаешь... знаете как?

Анатолий помотал головой.

- Не боись, это не страшно и не плохо. - И стала раздеваться до гола, складывая одежду рядом на спинку стула. Юркнула к нему под одеяло, распахнула на нем халат. Плотно прижалась своим маленьким, худеньким тельцем к его телу.

Он вначале оторопел от неожиданности, окаменел от ощущения женщины, хотя это была ещё не женщина, ребенок. но её уже налитые женским соком маленькие груди с острыми сосками, упершиеся ему в живот, словно обожгли его, воспламенили кровь во всем теле; загорелось лицо, кончики пальцев рук, и огонь побежал вниз, к животу, ещё ниже. И боль, которую он чувствовал час назад, исчезла, вместо неё телом завладело желание.

Ему было стыдно, и он потянулся рукой вниз, чтобы прижать рукой разбуженный член, бессовестно упершийся в живот девочки, но она остановила его.

- Видишь, я хорошо лечила. Совсем скоро будешь бегать. Вон какой шустрый сынок. - Взяла рукой член, приподнялась и погладила. - Хороший сынок, однако. Жена дома ждет, дети? - спросила вдруг как взрослая.

- Тебе сколько лет? - пропустив вопрос мимо ушей, поинтересовался Анатолий.

- Пятнадцать, однако. Восьмой класс учусь.

- А откуда ты все знаешь? - кивнул он вниз живота.

- Что знаешь? - то ли и в самом деле не поняла она, то ли лукавила.

- Ну, про сынка, - улыбнулся Анатолий. - Ты не боишься его?

- Зачем бояться? Я не маленькая. Замуж пора, однако.

- Замуж? - удивился Анатолий. - У тебя и жених есть?

- Есть, однако. Плохой жених. Учитель...ница, - она с трудом выговорила это длинное слово, - говорил: нанай - слабый мужик. Дети слабый, нация слабый. Надо русский рожать, крепкий мужик будет.

- Хорошенькому же учит вас учительница. Она русская?

- Зачем русская? Русский школа училась, русский сынок родила.

- У вас в селе есть русские?

- Нет русские. В городе остался. Приморске.

- А как ваше село называется?

- Амба.

- Далеко от города?

- Далеко, однако. Лодкой надо плыть, морем.

- И куда приплывем?

- Находка. Там кораблей много. Русских много.

- А у вас, значит, одни нанайцы?

- Одни, - грустно вздохнула девочка. - Лечить, однако, надо. - И стала прижиматься к нему, тереться животом, грудью о его тело, возбуждая его все сильнее, и он еле сдерживался от желания схватить её за ягодицы и посадить на разбушевавшегося "сынка". А она будто ничего не замечала, терлась о него маленькой попкой, прикасаясь иногда влажными горячими губами и лукаво искоса заглядывая ему в глаза, нежно нашептывая: - Хороший сынок, крепкий сынок, дочку, однако, надо.

- Ты меня так и до греха доведешь, - застонал Анатолий.

- У нас нет греха. Шаман давно прогнал его.

- А что скажет твой отец?

- Спасибо скажет отец. Ты - хороший русский. Рыбак плохой. Он сделает хороший рыбак.

"Только этого мне не хватало", - с улыбкой подумал Анатолий. Наивность, откровенность и доверчивость девочки, в то же время серьезные, прямо-таки женские рассуждения, поражали его, загоняли в тупик, и он не знал, как быть - не хотелось и обидеть девочку, но и удовлетворить её желание значило злоупотребить гостеприимством хозяина. Как он все это воспримет? Возможно, у нанайцев и принято вступать в брак в пятнадцать, шестнадцать лет, от кого-то он слышал, что они созревают раньше и раньше умирают - не достигнув и пятидесяти лет, - но так ли это, он уверен не был.

- Хватит, - взмолился он, снимая её с себя. - Отец скоро придет?

- Скоро, однако, - девочка явно была огорчена. Быстро встала, набросила халатик. - Печку надо топить, ужин готовить. - И ушла в другую комнату.

Он слышал, как она одевается, хлопает дверью, гремит принесенными поленьями, и думал о ней - симпатичная, милая девочка, доверчивая и простодушная. Она, наверное, не знает еще, что такое обман, коварство, ненависть. И дай Бог, чтобы не узнала. Но вряд ли эти людские пороки минуют её. Розовые перспективы светят нам только в детстве.

Вечером вернулся отец Ланы. Несмотря на прорезиновый плащ, натянутый поверх фуфайки, на резиновые сапоги, он был промокшим до основания, руки и лицо красные, заскорузлые и потрескавшиеся до крови. Лана помогла ему раздетьcя и разуться, дала сухую одежду. Они поговорили на своем языке, и старик с улыбкой на лице подошел к Анатолию.

- Совсем карош. Дочка сказал, бегать, однако, надо. - Он говорил с ещё большим акцентом и тоже со словечком "однако". - Огненную воду пить будем, однако, душу греть. - Вышел в другую комнату, принес оттуда бутылку водки. - Лана, готовь уху, строгонину. Лечить будем, кушать будем. Тебя как зовут?

- Анатолий. А вас?

- Кешка, однако. Пассар. Так писал русский начальник. Всех писал, Кешка, Андрей, Гришка, Мишка.

- Русские часто у вас бывают? - спросил Анатолий, прикидывая, как и когда можно выбраться отсюда.

- Раньше часто. Теперь нет. Рыбы мало, соболь мало, белка тоже. Нет белка, нет меха, нет русски. Раньше плохо - русски рыбу, мех забирал, деньга мало платил. Теперь совсем плохо. Рыба есть мало-мало, соболь есть, шкурка мало-мало. Русски нет, деньга нет. Плохо, однако.

- Я вам много хлопот доставил, - виновато проговорил Анатолий. Поправлюсь, за все заплачу.

Кешка с хитроватой усмешкой почесал свою реденькую бородку.

- Рыбу не поймал, деньга не купил. Один остался, кто утонул?

- Не знаю, я случайно свалился за борт, - не стал откровенничать Анатолий. - Был шторм, ночью меня не нашли. Спасибо вам.

- Cильно замерз. Корошо, что грудь не замер, сердце не замерз. Я лечил, Лана лечил. Теперь совсем корошо.

Пока они говорили, девочка принесла из соседней комнаты небольшой фанерный столик самодельной работы, поставила на нем котелок с дымящейся ухой, вмиг наполнившей пряным ароматом комнату, хлеб, соленые огурцы и помидоры. Нарезала тонкими ломтиками репчатого лука.

Анатолий почувствовал как засосало внутри, пробуждая зверский аппетит. Значит, и в самом деле он выздоравливает, коль захотел есть. Он приподнялся. Голова закружилась, немного затошнило, но он усидел, и туман в голове рассеялся, тошнота пропала.

- Совсем хорошо, - одобрительно закивал Кешка и налил полрюмки водки. Другую полную, поставил около себя.

- Пусть мало-мало ухи покушает, - распорядилась совсем по-взрослому Лана и налила в тарелку ухи. Протянула Анатолию и ломтик хлеба. - Теперь можно и клеб.

Анатолий с аппетитом стал хлебать наваристую, с блестками жира и кусочками рыбьей мякоти жидкость.

- Кватит, - остановил его вдруг старик. - Выпить надо, однако. - И протянул Анатолию полрюмки водки. Взял свою и, приподняв торжественно, как при важном ритуале, выпил.

У Анатолия обожгло все внутри, будто и в самом деле он хлебнул огненной воды. Даже слезы потекли - так отвык он от этого волшебного напитка, снимающего боль, облегчающего душу от переживаний, от всевозможных невеселых мыслей.

Старик налил себе еще. Глянул на больного своими раскосыми с хитринкой глазами, погрозил пальцем.

- Твоя, однако, кватит. - Выпил, закусил и пустился в рассуждения: Бензин нет, лодка мало-мало ходить надо, рыба далеко, однако. Находка надо большой корабль плыть, бензин возить. Твоя где живет?

- В Приморске, - Анатолий обрадовался затронутой теме - есть возможность добраться на том корабле, который пойдет за бензином, до Находки. А там на любой попутке до Приморска доедет. - Когда вы за бензином собираетесь?

- Корабль большой нет. Находка придет, будем говорить.

- А когда он должен прийти?

Старик развел руками... Хотя какой он старик, наверное, и сорока нет. А что лицо изборождено морщинами - все время на ветру, на солнце. Потому и глаза у них узкие - постоянно приходится щуриться.

Кешка развел руками. Налил и выпил еще.

- Сапсем плехо большой корабль ходить стал - мал бензина. Русский часто приходил, рыбу забирал, деньги забирал - плехо был. Нет русский тоже плехо.

- А почему они забирали у вас рыбу, деньги?

- Они браконьер ловили, - пояснила Лана. - Штафоваль русский начальник.

- Штрафоваль, штрафоваль, - закивал Кешка. - Теперь сапсем плехо. Хотел налить еще, Лана отобрала бутылку.

- Хватит. Спать надо. Голова не надо болеть.

Кешка согласно закивал. Стал прямо из котелка хлебать уху. Достал карася, взял его за голову и засунул в рот. Потянул, придерживая неровными зубами, вытащил обглоданный скелет и выбросил снова в котелок.

- Зачем, отец! - возмутилась Лана. - Вот же тарелка. Дай ещё налью.

Кешка сказал что-то по-своему, наверное, выругался, зачерпнул ложки три из тарелки, но потом снова полез в котелок. Достал ещё одну рыбину и так же ловко очистил её своими зубами. Замахнулся было на котелок, но, перехватив сердитый взгляд дочери, бросил кость прямо на пол.

- Ты совсем пьян. Спать надо. - Лана взяла его под руку. Он, ворча непонятное, повиновался и, нетвердо переплетая ногами, пошел за ней.

Смешной, добрый старик, думал о нем Анатолий. Тяжело живется, а вот приволок его домой, кормят, ухаживают. И Лана... Чем он может их отблагодарить? В кармане кожанки было около тысячи рублей . Для здешних мест это не деньги, да и они , наверное, пропали в морской воде.

Думая о деньгах, он вдруг вспомнил о главном, ради чего попал на корабль - о портативном магнитофоне во внутреннем кармане, с помощью которого записывал все разговоры на корабле. Что с ним, и уцелел ли пистолет? Кешка о нем почему-то не упоминал. А должен бы.

Когда Лана пришла убирать со стола посуду, Анатолий спросил:

- Как меня нашел отец? В чем я был?

- Желтый куртка, ещё одна, меховая. Брюки. Все сохло, можно носить.

- А коробочка, пистолет?

Лана покивала.

- Все есть. И деньга есть, я сушила, однако. - Она выпорхнула в другую комнату и принесла оттуда измятые, чуть полинявшие купюры.

- Возьмите их себе, если они, конечно, пригодны, - со смущением предложил Анатолий.

Лана помотала головой.

- Твоя деньга, тебе надо. Нам не надо. Рыба есть, риса есть.

- Ладно, с отцом договорюсь, - не стал уговаривать Анатолий, кладя деньги на стоявший рядом стул.

Лана убрала посуду, отнесла стол, подмела пол. Спросила с улыбкой:

- Лечица будем?

- Спасибо, - поблагодарил Анатолий. - Я уже почти здоров.

Он действительно чувствовал себя намного лучше. И голова прояснилась, и тело не болело. Вот только ноги ныли немного. Но завтра он попытается встать.

Лана закончила с уборкой, вошла к нему с ночным горшком.

- Надо мало-мало? - спросила с усмешкой, кивая под одеяло, где при одном слове "лечица" сынок его снова взбодрился, приподнял голову.

- Поставь, я потом сам.

Лана пожала плечами и ушла. А он стал думать, как ему быть дальше, ждать выздоровления или послать письмо Валунскому. Попадет ли оно ему в руки? Если мэр или его компания узнают, что он жив, до Приморска ему не добраться.

29

Валунский валился от усталости и последние дни почти не ночевал у Виктории - мотался по всему Приморью, выступая на предприятиях, на шахтах, в селах, у моряков на кораблях и на траулерах. До выборов оставалось меньше месяца, его соперник Халявин развил такую бурную деятельность, подключил столько сил и в печати и на радио, что приходилось волчком вертеться, чтобы привлечь избирателей на свою сторону. Деньги, полученные с "ПАКТа" за рудник "Касситерит", здорово ему помогли - выплатили задолжность по зарплате, сохранили рабочие места на дышащих на ладан шахтах.

Сдержал свое слово и Чубарин - выделил губернатору, точнее его пассии, шикарную двухкомнатную квартиру. Виктория носится целыми днями по магазинам, покупая мебель, гардины, тюлевые занавески. Он и не подозревал, что у неё отличный вкус и способности к дизайну - так обустроила квартиру, что любо-мило в ней находиться. Жаль пока времени нет.

Отношения с женой окончательно испортились, она не верила, что он не ночует дома из-за предвыборной компании, а кутит со своими дружками и подружками - какой-то подонок позвонил ей и намекнул на отношения с секретаршей. Нонна устроила скандал, перестала ему готовить еду и носить белье в стирку, даже запретила пользоваться посудой.

- Не хочу заразиться от тебя спидом или сифилисом, - заявила категорично. - Купи себе другую посуду и холодильник. А лучше всего убрался бы к своей шлюшке и жил у нее.

"Подожди, ты ещё пожалеешь о сказанном, - мысленно ответил он ей. Скоро я выполню твою просьбу, посмотрим, как ты без меня будешь жить и на что..."

Но до выборов он потерпит. Спать в кабинте на диване не так удобно, однако терпимо, и он даже был доволен, что жена запретила ему появляться в спальне: баба с возу - кобыле легче. А Валерия была из тех женщин, которые не оставляют сил для других.

В этот вечер, как и в другие, он вернулся поздно - не спешил, чтобы не видеться с женой, но она поджидала его. Презрительно и с усмешкой окинула с ног до головы, сказала как постороннему человеку:

- Эдик письмо прислал, просит денег.

- Я ежемесячно посылаю ему по пятьсот рублей, разве этого мало?

- На шлюшек ты больше тратишь. А он молодой парень, хочется и в театр с девушкой сходить, и мороженым её угостить. Пятьсот - только на питание хватит.

- Он и стипендию получает.

- Ты на стипендию много чего покупал?

Спорить с Нонной было бесполезно, она всегда находила контрдоводы и загоняла его в тупик.

- Хорошо, на днях пошлю. Но и ты напиши ему - у меня печатного станка нет, и каждый рубль зарабатывается потом.

- То-то ты явился такой вспотевший, - съехидничала Нонна. - Несет как из винной бочки.

Он сбросил куртку и, не ответив, пошел в свой кабинет, раздумывая врет она или правду говорит о просьбе Эдика. Сына он любил, толковый старательный парень, десятилетку закончил с золотой медалью, поступил в Московский Университет на физико-математический факультет, перешел на второй курс. Внешность, правда, и характер - материны. И это не особенно нравилось Валунскому: Эдик рано усвоил, что красив, что им любуются взрослые и ровесники, а девчонки стали влюбляться в него с пятого класса, хорошая память и смекалка возвышали его над сверстниками, и он считал себя вундеркиндом, которому все нипочем. Мать во многом ему потокала, и он рос капризным и эгоистичным.

Младший, Вовик, ничем не походил на старшего - ни внешностью, ни характером - был угловат, курнос в отца и с веснушками на щеках. Учился, правда, так же прилежно, хотя бывали и срывы - мог неделями не заглядывать в учебники, потом быстро наверстывал упущенное.

Отец баловал и его - подбрасывал иногда сотню тысченок на гостинцы, на развлечения. Но и младшего мать, кажется, испортит - об отце говорит всякие гадости, и Вова стал посматривать на него искоса. А когда отец уйдет из дома, он и совсем откачнется от него. Может, когда вырастет, поймет.

А Эдику надо написать, совсем потерял совесть - пятьсот рублей ему, видите ли, не хватает...

С этими невеселыми мыслями и заснул крепким сном губернатор.

Разбудил его настойчивый телефонный звонок. Валунский включил настольную лампу, глянул на часы. Бог ты мой - третий час. Кого это черт поднял в такую рань. Взял трубку.

- Слушаю.

- Аркадий Борисович? - спросил чей-то знакомый мужской голос. Но чей, он вспомнить не мог.

- Да.

- Это я, Русанов...

Теперь и он узнал.

- Анатолий?! - воскликнул радостно. - Ты откуда взялся... звонишь?

- Я только что прибыл в Приморск. Надо обязательно встретиться. Немедленно.

- Хорошо, приезжай ко мне домой...

Если бы он встретил его на улице, не узнал бы - с бородой и усами, исхудавший, постаревший лет на десять. В какой-то моряцкой штормовке, в японских брюках из водонепроницаемой ткани. На голове шапка из соболиного меха. А когда Анатолий снял шапку, Валунский не поверил своим глазам волосы его серебрились сединой.

- Раздевайся. - Валунский стал было помогать ему, но Анатолий отстранил его.

- Не считайте меня таким беспомощным. Теперь я почти в прежней силе. Ноги, правда, ещё ноют, но уже носят меня, бегают.

Он разделся и разулся, прошел за губернатором в его кабинет. Валунский достал из шкафа бутылку коньяка, рюмки. Налил, негромко поздравил:

- С прибытием.

Выпили. На закуску губернатор достал из стола плитку шоколада.

- Ты, наверное, сильно проголодался?

- Нет, я ужинал. И есть дела более срочные, чем еда. - Анатолий достал из кармана своей кожанки портативный магнитофон. - Здесь записаны разговоры преступников, захвативших ваш катер. Я случайно был разоблачен мэром города Гусаровым и вынужден был в момент нападения на катер выпрыгнуть в море. Дальнейшую судьбу катера и экипажа не знаю.

- Навроцкого работа?

- Его. Под руководством мэра.

- Мы догадывались, но прямых улик пока не было.

- Теперь есть. Надо арестовать их, пока они не узнали, что я жив и не сбежали.

- Теперь не сбегут. - Валунский снял трубку телефона и набрал номер начальника управления внутренних дел. Тюренков, как и он, вначале выругался за ночной звонок, потом внимательно выслушал и поблагодарил губернатора за важное сообщение.

- Спасибо. Подбросил ты мне работенки. Арестовать Навроцкого не проблема, а вот как быть с мэром? Иммунитет неприкосновенности - серьезная, брат, штука. Надо в Москву докладывать... Но ничего, что-нибудь придумаем, - пообещал генерал.

Досматривать тревожные сны Валунский оставил Анатолия в своем кабинете, постелив ему на диване рядом с собой.

30

Расследование убийства Рыбочкина и Галины Бирюковой подходило к концу. Три дня назад наконец-то удалось разыскать бывшего лейтенанта милиции Александрова и сержанта Симоняна. Оба преспокойно отдыхали на Черноморском побережье, в Алуште. Служба безопасности нашла их и доставила к месту жительства и преступления. Как Севостьян и предполагал, убийство Рыбочкина и Бирюковой было делом их рук. После долгих запирательств под неопровержимыми уликами они вынуждены были сознаться в содеянном, хотя причастность к нападению на катер категорично отрицали. Они ещё не знали, что объявился свидетель, советник губернатора Русанов.

Убийство Рыбочкина произошло при следующих обстоятельствах. Когда Бирюкова вернулась из Японии, решила сообщить о вербовщике в милицию, так отомстить отставному полковнику. Обратилась к знакомому лейтенанту милиции Александрову. Тот, выслушав её, посоветовал содрать с вербовщика миллион рублей, так сказать за моральный и материальный урон. Пообещал помочь ей за небольшую плату - двадцать процентов от полученной суммы. Бирюкова согласилась.

Рыбочкин пообещал выплатить требуемую сумму, даже предложил Галине жить у него.

- Если желаешь, могу и прописать в моей квартире как дальнюю родственницу. Но денег у меня сейчас нет, подожди недели две.

Бирюкова согласилась. И все осталось бы шыто-крыто, если бы после этого Рыбочкин не отказался от поставки "живого товара" в Японию. А среди студентов уже поползли слухи о "бизнесе" мэра. Надо было пока не поздно убрать свидетелей. Это было поручено Александрову и Симоняну.

Милиционеры решили убрать отставного полковника руками Бирюковой, тем более, что она грозилась отомстить ему. А потом её - запутать следы преступления.

Пока Бабинская услаждала в гостинице очередного клиента - Александров и Симонов договорились отвезти её домой в два ночи, - патрульные забрали Бирюкову и доставили на квартиру Рыбочкина за причитаемой суммой. Попросили двери на замок на всякий случай не закрывать. Подождали с час и поднялись на третий этаж к квартире Рыбочкина. Открыли бесшумно дверь и увидели изумившую их картину: на столе стояла опустошенная бутылка шампанского, шоколад, фрукты, а в другой комнате в постели занимались любовью Рыбочкин с Бирюковой.

Деньги Рыбочкин отдал без лишних слов. А пока Александров спускался по лестнице с Бирюковой, Симонян перехватил ножом горло отставному полковнику.

Бирюкову задушили в машине и, прихватив на свалке кусок железа, привязали к ногам путаны и выбросили её в море...

Итак, все нити преступлений тянулись в мэрию Гусарова. Наблюдение за ним скрытой камерой с подслушивающим устройством позволило выявить многие его связи, в том числе с братьями Фонариными, создавшими свою агентурную и контрразведывательную сеть. Но одну нить, пожалуй самую важную и запутанную, тянущуюся в столицу, распутать пока не удалось - не хватало и сил, и полномочий местных органов правопорядка...

Показания Русанова, записанная им магнитофонная пленка во многом облегчала задачу ареста преступного экипажа. Но надо было сделать так, чтобы не спугнуть всю мафию, дождаться снятия иммунитета неприкосновенности с мэра. Это должны были сделать генералы Тюренков и Пшонкин по своим каналам. А Севостьян, побывав в штабе морских пограничников, договорился с ними произвести арест Навроцкого и его команды в море. В отряде же его отсутствие объяснить срочной командировкой в Петропавсовск-Камчатский.

Из штаба пограничников Севостьян поехал в следственный изолятор, где находились Александров и Симонян. Других участников пиратского нападения на катер из муницмпалов пока найти не удалось, разъехались кто куда.

Первым на допрос вызвал Александрова. На курортных харчах он разъелся так, что лицо лоснилось от жира, второй подбородок стал расти, а ему не было ещё и тридцати. Серые, водянистые глаза смотрят зло, затравленно - что ещё удалось выяснить этому менту, какие обвинения он может предъявить?

Севостьян достал "Дело", развернул странички, остановился на последних показаниях. Спросил:

- Дать бумагу, сразу будешь писать признания или ещё покочевряжишься?

- Я же вчера все написал, гражданин подполковник.

- Все да не все. Я думал, за ночь вспомнишь и о том, как на катер нападали, куда груз с него дели.

- О каком катере разговор, гражданин начальник? Мы с Симняном уехали отдыхать сразу, как нас уволили из муниципальной милиции. Путевки купили на месте, с пятнадцатого ноября. Можете проверить.

Севостьян не сомневался, что алиби у обоих железное - ныне за деньги все можно купить и продать. Предусмотрительные: нападение на катер было осуществлено восемнадцатого ноября, а у них уже путевка с пятнадцатого. Лихо!

- А когда прибыли в Алушту?

- Пятнадцатого.

- Значит, на пограничном корабле вы не были и в море ни на кого не нападали?

- Совершенно верно, начальник.

- И не помните, кто с вами ещё был?

- Не понимаю, о чем вы. Мы с пятнадцатого ноября находились в Алуште.

- А какая разница, с какого числа вы находились в Алуште? Я же не говорил, когда совершено нападение на катер, а вы так упорно подчеркиваете свое пребывание в Крыму. Значит, знаете, когда было совершено нападение?

- Откуда, начальник? Я просто констатирую факт.

- А такой факт ты упускаешь из вида, что мы нашли ещё кого-то?

Александров заерзал на стуле, опустил глаза.

- Я все сказал.

- Ну что ж, не хочешь откровенным признанием облегчить меру своего наказания, тебе же хуже. - Снял трубку телефона. - Дежурный, Русанов у тебя?.. Пусть зайдет в комнату десять.

Александров приподнял голову, глаза его напряженно забегали, нервно заблестели. А когда в кабинет зашел тот, с которым он не раз встречался на корабле и считал погибшим, он сжался и сник.

- Ну что, теперь будем говорить? - спросил Севостьян. - Итак, куда делся экипаж катера и груз?

- Неужели непонятно, гражданин начальник? - со злостью проговорил Александров. - Экипаж - на дно, видеотехнику сдали представителю фирмы "Ты мне, я тебе", по лимону за штуку. Катер капитан посадил на рифы.

- Вот теперь почти все. Кто ещё с вами был? И где они теперь?

- Не знаю, клянусь детьми своими. Как деньги поделили, все разбежались в разные стороны.

- Фамилии соучастников?

- Не знаю. Мы только с Симоняном из одного отряда, те из других.

- Ну что ж, на сегодня и этого хватит. Постарайся все же вспомнить своих сообщников, их внешность, о чем говорили на корабле и в море. Вот тебе бумага, ручка, не скучай в свободное время, - с улыбкой заключил подполковник и приказал увести арестованного. - Видишь, с какими типами приходится иметь дело, - сказал, обращаясь к Анатолию. - Да что я тебе говорю, ты лучше меня знаешь их. - Посмотрел на часы. - Пора обедать. Приглашаю тебя в нашу столовую. Хочу от души поблагодарить тебя и угостить.

- Что ж, не возражаю, - согласился Анатолий.

31

С возвращением Русанова предвыборные дела Валунского заметно пошли в гору: он выступил с большой статьей в "Приморской правде" с обширной программой выхода края из кризиса, по радио и на телевидении. Успокоились энергетики и шахтеры, получив трехмесячную заработную плату. Виктория завершала интерьер квартиры. До выборов оставалось ровно десять дней. Через десять дней он начнет новую жизнь. То, что его переизберут на второй срок, он почти не сомневался - статьи убеждали избирателей "не менять коней на переправе", показывали губернатора знающим дело человеком, заботящимся о трудовом народе.

Он с таким нетерпением ждал дня выборов! И больше не потому, что его волновал губернаторский портфель, ему быстрее хотелось уйти из своей квартиры, чтобы не видеть больше опостылевшую жену, устраивающую всякий раз при встрече скандалы; пожить тихо и спокойно в новом гнездышке с милой и нежной Викой, волнующей и возбуждающей его как в молодые годы. Cтарший лейтенант после последнего разговора о нем с Викой перестал появляться в офисе и, похоже, они не встречаются.

В этот вечер губернатор решил пораньше закончить служебные дела и вместе с Викой отправиться на новую квартиру. Только так подумал телефонный звонок. Он снял трубку и чуть не положил сразу, услышав голос жены. Но когда она захлебнулась плачем, он насторожился и спросил, в чем дело. Нонна долго рыдала, наконец, сквозь всхлипывания проговорила:

- Эдика посадили. Позвонил твой знакомый, что-то он там натворил, убил кого-то...

Только этого ему не хватало. Валунский почувствовал, как похолодало в груди, а на лице выступила испарина.

- Надо срочно лететь туда, - продолжала скулить Нонна. - И я с тобой.

- Нет, тебе там делать нечего. Я один полечу, - категорично возразил он и положил трубку.

Да, надо срочно лететь. Выяснить, в чем там дело. Не мог Эдик убить человека так ни за что ни про что. Либо был поставлен в безысходное положение, либо сделал кто-то другой, а подставил его.

Валунский полез в сейф, где хранил лишние деньги. Там лежало всего три тысячи рублей - весь запас потратил на оборудование новой квартиры. С тремя тысячами в Москве делать нечего. У кого же занять? У заместителя, которому придется временно передать дела? Позвонил ему.

- Иван Дмитриевич, зайди на минутку.

Сыроежкин, флегматичный, медлительный зам, изрядно обросший жирком от сидячей работы и от лени, неторопливо протиснулся в кабинет.

- Слушаю, Аркадий Борисович.

- Мне придется срочно вылететь в Москву. Останешься за меня. У тебя найдется тысяч пять долларов взаймы?

- Откуда? - виновато пожал плечами Сыроежкин. - На базаре все так дорого...

Он явно врал. Валунский знал его прижимистый характер - он ни разу ни с кем не выпил за свой счет, собирался уехать "на ридну Украину" как только там стабилизируется обстановка и купить квартиру, либо дом. Но коль человек не дает, силой не возьмешь.

- Ладно, ступай. С завтрашнего дня остаешься за меня.

Зам ещё потоптался у двери и так же неторопливо вышел. Пришлось обращаться к Чубарину, хотя Валунскому очень не хотелось - и так попал к нему в зависимость, вступив в сделку по продаже "Касситерита".

- О чем речь, Аркадий Борисович. Хоть десять, хоть двадцать. Твои проблемы - мои проблемы.

Ночью Валунский вылетел в Москву. Что он только не передумал за дорогу, какие только ужасные мысли не лезли в голову.

Еще из Приморска он позвонил в Москву другу и тот сказал, в каком следственном изоляторе находится Эдик. Прямо из Домодедово Валунский помчался на Бутырку. Время было десятый час и он как раз застал в изоляторе следователя, ведущего дело сына.

Это был довольно молодой мужчина, лет двадцати семи, деликатный и интеллигентный, о губернаторе Валунском он был наслышан, потому не стал темнить о преступлении сына. Дело оказалось простое и банальное, какие сейчас заполонили судебные органы. Но для Валунского оно было настолько неожиданным и неукладывающимся в сознании, что он поначалу не поверил. Чтобы его сын, Эдик, стал наркоманом?.. Но, вспомнив последние письма сына, где он все время жаловался на дороговизну и нехватку денег на питание, сомнения рассеялись.

Эдик Валунский, способный мальчик и красавец, ещё на первом курсе сошелся с такими дружками и девочками, которые любили шикарную жизнь - а кто из молодых людей не мечтает о веселых застольях, о море шампанского, любовных приключениях? Там он познал и кайф от наркотиков. А за удовольствие надо было платить. Папиных денег и стипендии, конечно же, не хватало. И ребята нашли способ как их добывать: красивые девочки знакомились в ресторане с богатыми клиентами, приглашали их в свой "квадратик", заводили в какой-нибудь подъезд, где поджидали парни. Там и проходило ограбление и убийство.

- ... Понимаю ваше отчаяние, - сказал в заключение следователь. - Сын ваш действительно способный и сообразительный, вести допрос с ним нелегко. Ко всему, он упрям и то ли запуган, то ли верит в нерушимую дружбу, не хочет выдавать своих сообщников, хотя почти всех мы арестовали. И нам надо выяснить, у кого они покупали наркотики. Ведь таких юнцов, которые вместо них попадут на иглу, ждет такая же участь. Поговорите с ним, возможно, он вам что-то откроет.

Свидание состоялось в тот же день, и Валунский не узнал сына. Это был не тот послушный, милый мальчик, а настоящий затравленный волчонок, злой и необузданный, не пожелавший поговорить по-сыновнему с отцом.

- Зря ты прилетел сюда, - сказал он, едва отец появился в комнате свиданий. - Я не хочу тебя видеть.

- Подожди, Эдик, послушай меня, - попытался отец образумить сына.

- Я знаю, что ты скажешь. Теперь поздно. И я ни о чем не жалею. Да, я убивал буржуев. И если останусь жив, снова буду их убивать.

- Каких буржуев? Разве вы знали, на кого нападаете? На их месте мог бы и я оказаться.

- Уходи, - скрипнул зубами Эдик. - Больше я не хочу с тобой разговаривать. - И заорал надзирателю: - Заберите меня отсюда или я за себя не ручаюсь.

С тем и улетел обратно Валунский.

32

В аэропорту Валунского встретили Русанов и генерал Белецкий, с нетерпением ожидавший возвращения губернатора. По пути в город генерал доложил новости: Навроцкого и его экипаж будет судить военный трибунал. Московские военные следователи копают глубоко, узнали от кого-то и о продаже за океан оружия. Мэра города Гусарова вызвали в столицу.

Белецкий говорил больше намеками, и следовало бы остаться с ним наедине и порасспрашивать поподробнее, но Валунскому было сейчас не до тревог и переживаний генерала. Он не спал третьи сутки и так за это время испереживался, что ему стало вдруг все безразличным - и судьба сына, оказавшегося подлецом и убийцей, и губернаторская карьера, и, вообще, собственная судьба. Хотелось только одного - быстрее добраться до квартиры и уснуть. И он приказал шоферу везти его домой.

- Встретимся вечером, - сказал он генералу. - У меня голова разламывается, дай отдохнуть.

На том и расстались.

Нонна встретила его, как всегда враждебно, спросила не с сочувствием, а с упреком:

- Удалось освободить?

- Нет, - ответил он коротко и хотел пройти в кабинет, но жена преградила ему дорогу.

- Как это нет? - повысила голос. - Денег пожалел?

- Пожалел, - твердо ответил Валунский. - За убийцу я не только рубля, слова в защиту не скажу. А твой сын - это ты его сделала таким - стал наркоманом и убийцей. Он получит по заслугам.

- Мой сын! - завопила Нонна. - Я его сделала таким? А ты где был? С блядями наслаждался? Теперь в кусты?

Он знал, что её не убедишь, не переспоришь, и отдохнуть ему она здесь не даст. Отстранил её, не слушая вопли и проклинания, зашел в кабинет и позвонил в гараж, чтобы шофер вернулся за ним. Пока его не было, собрал кое-какие вещи, уложил в дорожный чемоданчик, с которым летал в Москву, достал из стола пистолет, подарок Тюренкова, сунул в карман и вышел на улицу в тот самый момент, когда к подъезду подкатила машина.

- На Прибрежную.

Он ехал на новую квартиру. Время было двенадцатый час, и пока Виктория на работе - она ещё не уволилась, - он отдохнет.

К его удивлению, Вика оказалась дома. И как ему показалось, встретила его настороженно и не совсем ласково, как должна бы встретить любимая женщина после разлуки.

- Почему ты дома? - спросил он, поцеловав Вику в щеку - он был не брит и не умыт, потому пожалел губы своей возлюбленной.

- Да там без тебя, собственно, и делать было нечего, - ответила Вика. - И знала, что ты сразу приедешь сюда. Надо было тебе сообщить, что утром был звонок из Москвы, тебя требует сам премьер. - Виктория чему-то недобро усмехнулась.

- Еще что?

Она пожала плечами.

- Пока ничего. Ты поедешь на службу?

- Нет. Хочу отдохнуть. Принеси коньяк и чего-нибудь закусить.

Она ушла на кухню и выкатила оттуда на походном столике-подносе бутылку "Наполеона" с рюмками и закуской.

Валунский откупорил бутылку, налил ей и себе. Выпил одним глотком, без тоста.

Выпила и Виктория. Спросила осторожно:

- Что в Москве, как дела с сыном?

Он, не отвечая, налил еще.

- Мне хватит, - отказалась от второй рюмки Вика. - Еще дел много.

Валунский не стал уговаривать, выпил один. Закусил и пошел в спальню. Не успел лечь, как раздался дверной звонок. Виктория открыла дверь, и Валунский услышал мужской голос, перешедший в шепот.

Он вышел из спальни и увидел в прихожей снимающего шинель старшего лейтенанта, того самого, который не раз появлялся у него в приемной. Виктория глянула на Валунского и недобро усмехнулась.

Когда старший лейтенант повесил шиннель на вешалку и прошел в комнату, Вика согнала с лица усмешку и вполне серьезно сказала:

- Знакомься, Аркадий Борисович, мой муж Анатолий Адамович Юзефович, старший лейтенант.

Валунский и слова не мог вымолвить в ответ, услышав такое сообщение, стоял, будто его пригвоздили к полу. Наконец, пришел в себя и спросил, еле сдерживая негодование:

- И что же вы теперь собираетесь делать?

- Жить, - с усмешкой ответил старший лейтенант. - Здесь. Так что попросим вас оставить нас в покое. Заявление об уходе с работы Виктория напишет сегодня же.

- Но это моя квартира, - сказал Валунский и осекся - не его, ведь он все оформил на Викторию.

- Нет, уважаемый губернатор, не ваша, - возразил Юзефович. - Наша. А если вы попытаетесь употребить свою власть - вы лишитесь и её - Виктория знает все ваши махинации. Одно её слово - и вы не только полетите со своего губернаторского кресла, но и окажетесь за решеткой.

Страшная догадка только теперь мелькнула в голове Валунского.

- Так это ты сообщила о дне и часе выхода катера в Япония? - глянул он в глаза Виктории.

- Да, я, - с вызовом ответила бывшая любовница. - Толя прав, я знаю и многое другое, за что тебе не поздоровится. Так что уматывай подобру-поздорову.

Кровь ударила в голову Валунского, ненависть, бешенство отчаяния вытеснили все. Он выхватил пистолет и, не раздумывая, выстрелил вначале в Викторию, затем в старшего лейтенанта. На миг задержал ещё горячее дуло пистолета у виска и нажал на курок.

ЭПИЛОГ

Русанов улетал в Москву. Проводить его в аэропорт поехали Тамара и Светлана. Обе были подавлены горем и молчаливы: Навроцкому грозила высшая мера наказания с конфискацией имущества, значит, Тамара останется без квартиры, которую уже опечатали, без необходимых личных вещей. Анатолий разрешил ей поселиться временно в своей квартире, пообещав, если удастся, переписать на нее.

Мэр Гусаров благополучно вернулся из Москвы и ждет перевыборов. Видимо, начальство решило не поднимать пока шума. Но судьба его, как считал Анатолий, предрешена. Это понимала и дочь.

Светлану Анатолий пригласил в Москву, но она пока отказалась - будет ждать решения судьбы отца.

Они посидели в ресторане, выпили на прощание шампанского и, когда объявили посадку, расцеловались с ним и со слезами на глазах пошли из зала ожидания.

Русанов с грустью покидал прекрасный и ставшим опасным Дальний Восток, раздумывая что будет докладывать в Министерстве Внутренних Дел. Задание, как ему казалось, он выполнил далеко не лучшим образом. Но обстановку в Приморье, в начальственных верхах, он изучил неплохо.

2002 г. 22.10

Content

Черных Иван
Шквальный ветер