Демин Валерий

Ущелье печального дракона (в сокращении)

Валерий Демин

УЩЕЛЬЕ ПЕЧАЛЬНОГО ДРАКОНА

(в сокращении)

РЕБУС СО ДНА КОЛОДЦА

Незнакомец появился спустя три недели после моего возвращения с Памира. Открыв на звонок, я с удивлением уставился на пожилого мужчину с газетой в руках, согнутой так, что заметка о памирском происшествии оказалась на видном месте.

- Это про вас написано? - спросил поздний визитер без тени смущения, как будто в порядке вещей - приходить без приглашения в гости чуть ли не под полночь. - Прошу извинить великодушно, но я только приехал. Моя фамилия Керн. Хорошо, что у дежурного по институту есть ваш адрес.

Написано было и впрямь про меня. Командировка на Памир сама по себе была пустяковой: надо было взглянуть на одну пещеру. Льстило, однако - не каждому аспиранту доверят возглавить пусть небольшую, но все-таки самостоятельную экспедицию Пещеру в труднодоступном ущелье Памира обнаружили геологи. Закопченные стены, каменные ножи и скребла, костяные наконечники сулили, казалось бы, немало интересного. О находках сообщили куда полагается, но их черед наступил не скоро. Как будто специально время, этот безмолвный старик с косой на плече, как его любили изображать в старину, дожидался не первого попавшегося, а именно меня.

Поначалу все складывалось прекрасно. Трое рабочих ждали меня в Оше, а проводники с вьючными лошадьми - в исходной точке на памирском тракте, откуда через перевал путь лежал в дикие горы. Два дня пробирался караван на запад. Бездорожье и обвалы, нестаявшие снега перевала и бурные полноводные переправы, которые едва не стоили поклажи и лошадей, - таким предстал хмурый Памир, еще не до конца расшевеленный поздней высокогорной весной. Сгрузив у пещеры снаряжение и запасы продовольствия, проводники покинули экспедицию. Решено было через месяц вернуться налегке.

Но возвращаться пришлось намного раньше, бросив на произвол судьбы и лопаты, и продукты, и горючее. Копать оказалось нечего. Утрамбованный грунт только внешне выглядел пышным многослойным пирогом, а на самом деле лишь припорашивал непробиваемый монолит горбатого пола. Правда, у задней стены под прессованными комками песка удалось расчистить выдолбленное углубление, почернелое от копоти и. сажи. Все прояснилось окончательно: пещера когда-то служила убежищем огнепоклонников. Ситуация - глупей не придумаешь. Конечно, открыть зороастрийское святилище среди ледников, чуть ли не в центре Памира, факт не из второстепенных, но разве для этого снаряжалась экспедиция?

Оставалось лишь до конца выполнить научный долг: излазить и обмерить пещеру вдоль и поперек, наскребая материал на статейку; и через неделю в ущелье делать уже было нечего. Но прежде чем навсегда расстаться с пристанищем огнепоклонников, я задумал подняться выше по ущелью. Геологи не ходили дальше пещеры. Я выглядел в собственных глазах первооткрывателем, когда рано утром - едва над рекой, засерело - отправился вверх по течению, предполагая идти, пока не устану, и возвратиться к вечеру. Часа через три нетрудного, но однообразного подъема я начал было уже сомневаться, стоит ли вообще затягивать прогулку, как вдруг, обогнув утес, увидел впереди водопад. Вода низвергалась с огромной высоты, но издали походила на тонкий блестящий шнур, свешенный с пропиленного гребня.

Там, у подножия черной отвесной стены, пробираясь к обрыву, где в вихре ледяных брызг дрожала призрачная полоска радуги, я наткнулся на ровную, точно срезанную, площадку, испещренную причудливыми треугольными знаками. Высеченные добротно и не наспех, изъеденные временем и ветрами, треугольники змеей свернулись под ногами в трех витках спирали. В центре выделялся правильный равносторонний треугольник; от него расползались в различных положениях и скалились, как зубы в пасти, треугольники поменьше: прямоугольные, равносторонние, равнобедренные.

Сердце Памира, сотни километров безлюдья, полная изолированность в течение долгой зимы - кому и когда потребовалось вырубать на дне глубокой пропасти непонятную надпись? Словно дэвы, сказочные чудища гор, в насмешку рассыпали по камню диковинные треугольники.

От истертых знаков веяло седой стариной, точно от египетских иероглифов, и загадочная спираль невольно наталкивала на мысль о судьбе Памира, обледенелой горной твердыни, стоявшей на перекрестке великих цивилизаций древности: сзади, за Гиндукушем - Индия, справа - Китай, на западе и южнее Персия, Шумер, Вавилон, Финикия, Египет, Греция, Крит, а в центре - Памир, великая снежная страна, неприступной крепостью вставшая на рубеже согдийской и бактрийской держав...

Обо всем этом я и поведал после возвращения домой соседустуденту, который, как оказалось, проходил практику в молодежной газете. "Знаешь, сказал он тогда, - у нас четвертая полоса - скучища неописуемая. Ты не против, если я попробую что-нибудь состряпать и покажу завтра главному? Вдруг пойдет?" Возражать особых причин не было, и спустя несколько дней в газете появилась заметка под броским заголовком "Тайна Памира". Ее-то и держал в руках человек, который неожиданно пожаловал ко мне поздним июльским вечером.

Я провел гостя к себе. Незнакомец задержался на пороге комнаты, с цепким любопытством оценивая холостяцкий беспорядок: стол, заваленный рукописями, недопитую бутылку молока на полу возле кресла, забитые книгами шкафы и пожелтевший офорт Гойи над кушеткой. Наконец гость устало опустился на стул, достал из кармана непонятный металлический предмет и протянул его мне. Я машинально взял бронзовую плошку - не то светильник, не то пепельницу - и чуть не уронил от неожиданности: на дне сквозь стертую чеканку узоров четко проступала спираль из треугольников. Надпись повторяла памирскую, но была вдвое короче.

Светильник - ибо назвать пепельницей древнюю позеленевшую реликвию было невозможно - напоминал скорее кусок, отколотый от пузатого бронзового кувшина. На дне, точно выдавленные ногтем по мягкому воску, извивались треугольные вмятины. Пальцы у меня задрожали. Чтобы унять волнение, я щелкнул по краю чаши. Металл звякнул глухо, без звона.

- Откуда это? - с трудом выдавил я два слова. В глазах Керна заиграли веселые блестки, и он хитро прищурился:

- А если скажу: из могильника - не слишком будет зловеще?

О возрасте гостя судить было трудно: лет пятьдесят или чуть больше. Волосы поседевшие, редкие. Пушистые волосинки упрямо торчали над высоким лбом и блестящими залысинами, казалось, они вросли, а не выросли. Лицо худощавое и точно обветренное. Крепкое приземистое тело и большие руки, обтянутые клетчатой фланелевой рубашкой, свидетельствовали о незаурядной силе.

- Представьте раннюю весну сорок пятого года, - продолжал Керн. - Тяжелые кровопролитные бои за Восточную Пруссию. После внезапной атаки по вздутому льду лесной речушки советская часть прорвала оборону немцев. Противник беспорядочно отступал в направлении Кенигсберга. Однако наступление приостановилось: мост немцы успели взорвать, а пухлый, истолченный снарядами лед не выдерживал тяжести человека. Чтобы переправить технику и артиллерию, приходилось спешно восстанавливать поврежденный мост. Пока саперы устанавливали в бурых полыньях опоры, остальные солдаты валили в лесу сосны и стаскивали на берег по обе стороны реки бревна для починки моста. Там-то, в лесу, за лысым пригорком, и натолкнулся кто-то на полуразрушенную часовню.

Мост чинили до утра. Спали где придется. У костров грязь от растаявшего снега, а по лесу носился студеный порывистый ветер. Посреди ночи сменялись посты. Под бугром, где притаилась часовня, притопывали обледенелыми валенками солдаты-дозорные. Начальник караула поднялся к часовне посмотреть, не видно ли сверху костров. Сплошная тьма - руины и то едва различались во мгле. Вдруг между камнями мелькнул желтый огонек и сейчас же исчез. Советский офицер выхватил пистолет и замер возле узкой расщелины, прислонясь к шершавой стене. Черный пролом дышал ледяным сквозняком. Начальник караула подождал несколько минут, напряженно вглядываясь во мрак, - наверное, почудилось. Но не успел он решить, стоит или нет спускаться к часовому за фонарем, как внезапно прямо перед ним вспыхнул огонек. Внутри часовни, у самого входа, к земле склонилась фигура человека в немецкой форме. Одной рукой немец держал зажигалку, Другой что-то искал в куче щебня. Советский офицер вскинул пистолет и внятно произнес: "Руки вверх!" Немец вздрогнул, медленно встал и так же медленно, точно нехотя поднял руки над головой...

На этой фразе Керн прервал рассказ. Он встал с дивана, походил взад-вперед вдоль стеллажей, просматривая названия книг, иногда бережно прикасаясь кончиками пальцев к переплетам. Наконец, освоясь вроде бы с библиотекой, он вернулся ко мне и, глядя прямо в глаза, сказал:

- Дело в том, что этим немцем был я. Мой родной город - Кенигсберг, нынешний Калининград. Там я родился и прожил до конца войны. Да, время моей юности совпало не с лучшими временами германской истории. К счастью, в нашей семье никогда не изменяли великому наследию немецкой и мировой культуры. Мой отец, известный ориенталист, с детства привил мне любовь к истории и восточным языкам. Когда Советская Армия вступила на территорию Восточной Пруссии, всех поголовно отправили на фронт. Я попал в отряд особого назначения - один из тех, в чью задачу входило уничтожать военные и промышленные объекты по мере отступления немецких войск.

В ту памятную мартовскую ночь, когда русские перешли в наступление, я оказался вблизи подземного склада, который не успели взорвать. Неподалеку от излучины реки, где еще утром проходила линия фронта, на пригорке в глубине леса сиротливо выделялась полуразрушенная часовня. Она-то и служила ориентиром секретного бункера. За часовней давно не присматривали. Крыша прохудилась. Сквозь выбитые двери виднелось надгробие, на нем еле проступала латинская надпись. Никто толком не знал, кто и когда здесь похоронен.

Спасаясь от обстрела, я пробрался к разрушенной постройке. Один угол был полностью снесен снарядом, в двух уцелевших Стенах зияла пробоина. Потолок провис и держался каким-то чудом. На месте развороченного осколком надгробия возвышалась бесформенная куча камней, щебня и прелых щепок, где я нечаянно заметил книгу - старую-престарую книгу в истлевшем кожаном переплете, тронутом плесенью и сыростью,

Времени на размышление не оставалось. В лесу уже показались советские солдаты. Почти машинально я схватил книгу под мышку, скакнул через пролом в стене и, утопая в рыхлом снегу, побежал вниз, к зарослям мелкого сосняка. Не без труда удалось проникнуть в законсервированный подземный бункер, где под многометровым слоем земли и бетона хранились оружие, боеприпасы и продовольствие, которых на многие недели хватило бы не одному десятку людей. Я намеревался пробыть в убежище до тех пор, пока наступающие советские войска не продвинутся дальше вперед. Возвращаться в Кенигсберг не имело смысла. Нетрудно было предугадать, что война кончится через несколько месяцев, а падение Восточной Пруссии - дело ближайших недель. Поэтому я решил пробираться на побережье и оттуда, быть может, бежать в Швецию. Однако судьба распорядилась иначе.

Сквозь толстые бетонированные стены убежища до меня доносился приглушенный шум боя: сухо трещали пулеметы, сердито ухали пушки, потолок поминутно сотрясало дальними и ближними разрывами. Я обошел комнаты и кладовые убежища, разыскал аккумуляторы и включил свет. Предчувствуя долгие томительные часы ожидания и безделья, я принялся рассматривать старинную книгу, подобранную среди развалин часовни. На ветхих, изъеденных временем листах пергамента, прошитых толстой провощенной ниткой и вставленных в самодельный кожаный футляр, была описана жизнь некоего Альбрехта Роха, монаха францисканского ордена, дипломата и крестоносца, собственноручно составившего сей удивительный труд, когда на склоне лет, разочарованный и надломленный, он удалился в тевтонские земли замаливать грехи прошлого.

По-видимому, он умер, как и подобает отшельнику: почувствовав приближение смерти, лег в заранее приготовленный гроб, положил рядом манускрипт подробный реестр действительных и мнимых грехов, который намеревался вручить пред райскими вратами не иначе как самому апостолу Петру, - накрыл гроб крышкой и тихо скончался. Много позже над могилой затворника, ставшей к тому времени местом поклонения, возвели часовню, которая и простояла до наших дней. Латинская рукопись захватывала с первой же страницы. Из дали средневековья нелюдимый монахаскет поведал не ведомую никому и почти невероятную историю...

ЗАВЕЩАНИЕ КРЕСТОНОСЦА

Немало пережил Альбрехт Рох за годы долгой и трудной Жизни. Сын богатого немецкого купца, осевшего в Лангедоке, он осиротел в тринадцать лет после альбигойской резни в Провансе. На глазах мальчика каратели растерзали мать, отца я старших сестер. Чудом уцелев при разграблении дома и лавки, он стал бродягой. В тот год прошел по Европе слух, что немыслимо добиться освобождения Святой земли с помощью огня и меча. Лишь безгрешные дети, чьи сердца не исполнены корысти и жажды наживы, могут отвоевать у нечестивых сарацин священную реликвию - господен гроб. По всем городам и селам скликались на Небывалый крестовый поход толпы голодных детей. Вскоре тридцатитысячная армия оборвышей во главе с ловкими авантюристами устремилась на юг Франции. Альбрехт Рох одним из первых оказался в Марселе и вместе с тысячами других стал жертвой гнусного обмана. Ничего не подозревавших подростков без воды и пищи погрузили на корабли, но вместо Святой земли отправили в Египет, где полумертвых детей прямо из трюмов доставили на невольничий рынок и за бесценок продали в рабство.

Сыну немецкого купца повезло больше остальных. Смышленый, умеющий читать и писать мальчик привлек внимание знатного вельможи. Семилетнее рабство оказалось не слишком тягостным. Альбрехт Рох овладел арабским языком, постиг тайны ислама, познал сокровенную премудрость суфиев и проникся интересом к еретическому учению отступника Аверроэса. Но ярмо раба не давало ему покоя. Когда папский легат Пелагий осадил Дамиетту, Альбрехт Рох дождался темной безлунной ночи, спустился по веревке с крепостной стены и бежал в лагерь крестоносцев. Наутро беглец предстал перед кардиналом. Главнокомандующий в сутане по достоинству оценил отважный поступок юноши, не отступившегося от родины и веры. С первым же кораблем Альбрехт Рох отбыл во Францию, где вступил в нищенствующий монашеский орден францисканцев. Вскоре имя Альбрехта Роха прославилось по всей стране, Боголюбивый король Людовик IX, покровитель францисканцев, не раз встречался с ученым монахом, знал историю его жизни и полностью доверял ему. Когда же встал вопрос о тайной миссии на Восток, король не колеблясь остановил выбор на Альбрехте Рохе.

Что же искал Людовик, прозванный Святым, на Востоке? Куда повез неторопливый мул посланца французского короля?

Давно уже ждала Европа, когда из далеких и неведомых глубин Азии двинется на запад несметное войско пресвитера Иоанна, самого богатого из всех земных царей, чья могущественная империя раскинулась где-то на окраине мира.

В существование этого мифического царя-священника в Европе верили непоколебимо на протяжении нескольким веков.

Бесчисленные армии великого азийского государя должны были выйти к границам мусульманского мира, смести с лица земли державу ненавистного халифа и помочь славному крестоносному рыцарству навсегда освободить от неверных святой Иерусалим и гроб господен.

Наконец наступил долгожданный год, когда в смертельном страхе поскакали с восточных границ халифата испуганные гонцы, возвещая сынам Аллаха о неотвратимой беде: неумолимым смерчем двигаются с востока полчища неведомого врага. Крестоносцы, чьи завоевания в Палестине и Малой Азии давно свел на нет неустрашимый султан Саладдин, воспрянули духом. Но радость оказалась преждевременной. Не светлое воинство царя Иоанна спешило на выручку несчастливым рыцарям, а дикие орды Чингисхана грозовой тучей надвигались на Европу, как щепки сметая на пути великие империи и карликовые княжества. Удар казался неминуемым. Подобно обреченной лягушке, ждала Европа последнего броска монгольского змея. Но произошло чудо: дойдя до Средиземного моря, монголы неожиданно остановились, обратив жадные взоры к городам и селам Руси.

Постепенно христианский Запад свыкся со страшным соседством, научился подстраиваться под самодурство монгольских сатрапов и даже начал подумывать, не вовлечь ли в союз против египетского султана тугодумных наследников Чингисхана. Король Франции - Людовик, взлелеяв мечту навеки обессмертить свое имя в новом крестовом походе, первым решил обратиться за помощью к монголам и направил в улус великого хана посольство во главе с доминиканцем Андре Лонжюмо. Почти три года потребовалось посланцу короля, чтобы добраться до ставки великого хана и, получив оскорбительный ответ, полуживому вернуться назад.

А весной 1250 года свершилось неслыханное: Людовик Святой попал в плен к султану и только спустя год был за немыслимый выкуп отпущен на свободу. Опозоренный, но не сломленный король вернулся к войскам. Над крестоносцами нависла угроза поражения. Из орды прибыли худые вести. На помощь монголов рассчитывать не приходилось. Тогда-то у французского короля и созрела мысль о союзе с могучим пресвитером Иоанном, владения которого, по полученным сведениям, находились в стране Кашгар - в центре монгольской империи. На сей раз посольство готовилось втайне. Требовалось, усыпив бдительность монголов, проехать по их обширным владениям якобы в резиденцию великого хана, на полпути свернуть с дороги и в обход монгольским заставам проникнуть в неведомый Кашгар. Для выполнения тайного и опасного поручения вполне хватало одного верного человека. Выбор пал на францисканского монаха Альбрехта Роха.

Серебряная дощечка, выданная монгольским наместником, открывала беспрепятственный проезд на восток. Путь лежал по землям истерзанной и поруганной Персии. Сожженная, но непокоренная страна продолжала сражаться. Молниеносные всадники вихрем налетали из засады на монгольские отряду и после смертной сечи исчезали в неприступных горах. Альбрехту Роху оставалось несколько дней до Каспия, когда на узкой горной тропе его остановили персидские повстанцы. Охранная грамота, выданная монголами, была равносильна смертному приговору. Монаха не выручал ни статус посла, ни европейское происхождение. Но он прочитал несколько строк из Корана и тем спас свою жизнь. Пленника, связанного по рукам и ногам, доставили в горную крепость и бросили в гнилое, вонючее подземелье.

Узник оказался не один. В темном углу на прелой соломе, прикованный цепью к стене, сидел седовласый старик в истлевших лохмотьях. У ног его горел светильник, и чуть живой язычок пламени слабо освещал пустые глазницы на изуродованном восковом лице. Альбрехт Рох пробовал заговорить со слепым, но тот упорно молчал, то ли был глух, то ли не понимал по-арабски. Тусклое пламя светильника горело день и ночь. Ежедневно однорукий тюремщик, приносивший в подвал воду и заплесневелые лепешки, почтительно наполнял светильник маслом из медного кувшина. От сторожа Рох узнал, что слепой старец - язычник, поклоняющийся огню. Житель далекой горной страны и глава какой-то тайной секты, он был обманом захвачен и доставлен сюда, в замок. Пять лет шейх, хозяин замка, подвергал старика ужасным пыткам, стараясь выведать у него какую-то языческую тайну. Пять лет молчал старик. Ему выкололи глаза, хотели сжечь живьем на медленном огне, но в конце концов бросили заживо гнить в подземелье замка, Если у старца отбирали светильник или не подливали туда масла, слепой отказывался от еды и питья.

Однажды снаружи раздался необычный шум. Целый день пленникам не приносили еды. А ночью стены и своды начали сотрясаться от мерных глухих ударов, словно кто-то бил с размаху по земле гигантским тяжелым молотом. Той ночью монголы, уже неделю осаждавшие замок - последний оплот разгромленных повстанцев, - начали забрасывать крепость камнями из метательных орудий и долбить ворота стенобитными машинами. Под утро после отчаянного штурма замок пал. Когда трое забрызганных кровью монголов ворвались в подвал, где томились изнуренные узники, имелась только одна сила, способная предотвратить расправу. Спасение в виде серебряного пропуска хранилось завернутым в тряпицу на груди у Альбрехта Роха. Послов к великому хану запрещалось трогать под страхом смерти.

"А этот?" - спросил через толмача приглашенный тысяцкий, указывая плетью на слепого огнепоклонника. Что-то екнуло в сердце королевского посла. "Это великий прорицатель и маг, о мудрый и добросердечный господин, - отвечал монах. - Его необходимо целым и невредимым доставить в ставку великого хана". Тысяцкий поверил и повелел выдать Альбрехту Роху новую охранную грамоту и двух шелудивых мулов.

Когда крепостные стены остались далеко позади, а ветер, дувший в спину, больше не доносил запаха гари, старик, который, умело сидя в седле, послушно следовал за Рохом, неожиданно спросил по-арабски: "Где ты собираешься бросить меня? И что тебе нужно у монгольского хана?" Монах признался, что ищет дорогу в Кашгар, где, по сведениям французского короля, находится могучее христианское государство. "Кашгарское царство расположено дальше тех мест, где живу я, - сказал старец. - Помоги мне добраться до дому, и ты получишь проводника". Монах согласился.

Много пролетело недель, прежде чем путники добрались до далекого кишлака, затерянного среди гор, недосягаемых для монгольской конницы. Здесь жили приверженцы слепого огнепоклонника. Пересев на маленьких длинношерстных быков, недавние узники в сопровождении вооруженной свиты двинулись по ветреным ущельям и перевалам Памира. Долго двигался караван, пока невидимая тропа не привела к водопаду, преграждавшему путь по ущелью. Один из погонщиков отвязал от седла фыркавшего быка длинную причудливую трубу, возней ее прямо над головой. Медный протяжный звук разнесся по ущелью, звонким призывом прорвался сквозь шум воды. Монах не понимал смысла странного обряда. Слепой слушал с непроницаемым лицом, в пустых глазницах, как слезы, блестели брызги воды.

Вдруг над гребнем стены появились две человеческие головы, и вниз легко заскользила громадная корзина. В мгновение ока она мягко опустилась рядом с путниками. Двое провожатых подхватили старца и посадили в корзину, тот жестом дал понять, чтобы подвели Роха. Монах приблизился. Старик указал на место возле себя: в корзине, сплетенной из широких сыромятных ремней, могло уместиться двое или трое. Как только Альбрехт Рох ступил на зыбкое дно, ременный короб, плавно покачиваясь на двух толстенных канатах, пополз вверх. От высоты и близости клокочущей воды кружилась голова. Королевский посол беспомощно вцепился в тонкий борт плетенки, не решаясь взглянуть ни вниз, ни вверх.

У края пропасти корзина остановилась. Канаты, привязанные к металлическим кольцам, тянулись по желобам, густо смазанным жиром, к массивному деревянному барабану, наглухо насаженному на бревно. Нехитрый, но громоздкий механизм приводили в движение четыре яка, понуро стоявшие здесь же. Несколько косматых чернобородых людей в одежде из вывернутых наизнанку шкур вытянули старца за руки и пали перед ним ниц. Альбрехт Рох выкарабкался сам. Впереди, в котловине, пепельно-тусклым блеском запыленного зеркала играла вода. В воздухе кружили птицы. Слева, далеко отступив от воды, поднимались скалы, в вышине они незаметно переходили в обледенелый кряж, который уползал по границе озера и на той, невидимой, стороне смыкался с белым оскалом дальних хребтов.

На берегу озера, поросшего пышной травой, копошились человеческие фигуры, бродили яки, козы, овцы, с лаем носились собаки. Нигде никаких построек. Но над всем мирным пейзажем разверзлась чудовищная пасть громадной пещеры. Она словно готовилась проглотить загадочно-угрюмые воды. Исполинским глазом циклопа у входа в пещеру странным синеватым пламенем светился огонь большого костра.

Здесь, в недосягаемой высокогорной долине, на берегах Теплого озера жили последние огнепоклонники, немногие из уцелевших приверженцев учения Зороастра, легендарного пророка, основателя древней религии персов и всех среднеазиатских народов. Ее господствующая роль была давно утрачена, не выдержав противоборства с исламом, когда во времена мусульманского нашествия под копытами арабских лошадей пали растоптанными и былая гордая слава Персии, и святилища зороастрийцев. Слепой старец был верховным жрецом огнепоклонников, один из немногих, кто имел доступ к сокровенным памирским тайникам. "Вы, франки, - сказал он оробевшему монаху перед входом в пещеру, где жутким синим пламенем без дров и угля гудело пламя костра, - вы больше других кичитесь мудростью, которой у вас нет. Вы как дети, зная немногое, полагаете, что знаете все, и как базарные нищие довольствуетесь жалкими крохами, доставшимися от знаний неведомых народов. Нам же известно такое, о чем тебе не пригрезится я во сне".

Седобородый волхв уверенно вступил в непроглядную черноту пещеры, а монах, положив руку на его высохшее плечо, сам, словно слепец, послушно побрел за поводырем. Их охватила мгла. Шли долго, и Альбрехт Рох потерял счет минутам. Коридор вел чуть под уклон, плавно сворачивал то в одну, то в другую сторону. Покатый пол, казалось, сам толкал вперед. Почти физически ощущалась гнетущая теснота каменного мешка. Но вот за поворотом засерело, и в леденящей мгле подземелья вдруг дохнуло теплой влагой. Стало просторно. Потолок ушел в вышину и исчез. Сверху слабо струился рассеянный дневной свет, с трудом пробивавшийся сюда сквозь щели, затерянные где-нибудь на склоне горы. Королевский посол и его вожатый очутились на берегу подземного озера, охваченного куполом громадной пещеры. Само озеро было невелико. От воды поднимался легкий пар, и над неподвижной гладью точно причал в торговом порту, возвышалась ровная каменная терраса. Она шла по-над берегом, местами нависая над водой, местами распадаясь на широкие ступени, которые уходили прямо в глубь озера. Повсюду на террасе ровными рядами были разложены сотни и сотни огромных плотных свитков, издали напоминавших небольшие бочонки с вином или китайским порохом. Впервые с начала сошествия в прибежище князя тьмы слепой жрец нарушил молчание: "Ты видишь перед собой, франк, рукопись священной Авесты - самой великой и древней книги на земле. Ни беспощадное время, ни жестокосердные деспоты, ни ненасытные завоеватели не властны над истиной, поведанной великими богами. То были прекрасные и жизнедарящие боги - не чета той нелепой, безликой силе, которой ты молишься денно и нощно. Что значит вера в сравнении со знанием? Черная безлунная ночь, затмившая ослепительный свет ясного солнца; вонючая грязь болота, пожирающая хрустальные струи горного ручья. Но вы предпочитаете тьму свету, придумываете несуществующих небесных владык и молитесь пустым, никому не принадлежащим именам. А я призван хранить знание, которое жившие в прошлом передают тем, кому еще предстоит жить в будущем. Вот ты, франк, знаешь ли, в чем смысл твоей жизни?" - "Знаю! - убежденно заявил монах. - В том, чтобы праведной и богоугодной жизнью заслужить потустороннее блаженство и бессмертие!"

"Ты глуп, франк, - беззлобно засмеялся огнепоклонник, - но еще глупее то, о чем помышляешь ты и миллионы других неведающих, какие неисчислимые беды может принести то, о чем вы мечтаете. Люди, как заклятием, обременены незнанием, что бессмертие хуже всякой смерти, что оно есть величайшее зло для живого. И как хорошо, что безумцы, подобные тебе, могут лишь грезить о бессмертии, не владея его тайной". - "Я заслужу бессмертие там!" - Альбрехт Рох указал перстом на туманные лучи, струившиеся из-под свода пещеры. "Ты мог бы получить его здесь, но навеки проклял бы день и час, когда согласился бы стать бессмертным. Сойди вниз до последней ступени", - вдруг повелительным тоном приказал маг.

Королевский посол послушно спустился к самой воде. В лицо пахнуло теплотой парного молока и ароматом первых весенних листьев. На последней ступени, широкой, как палуба боевой галеры, возвышался огромный золотой сосуд, по форме напоминающий церковную купель и разукрашенный узором из треугольников. На дне драгоценного сосуда прозрачно-зеленым изумрудным отливом блестела густая жидкость. "Спустился? - раздался сверху властный голос жреца. - А теперь взгляни, что будет с тем, кто задумает стать бессмертным", - торжествующе и зловеще проговорил слепой маг, почти невидимый в темноте, и неожиданно крикнул что-то на неизвестном гортанном языке. И тут же вода в озере забурлила, заклокотала, всплеснулась дрожащей волной, и из облака пены, пузырей и брызг возник ужасающий лик.

Омерзительная змеиная морда, покрытая чешуей, которая местами отставала от кожи и топорщилась, как у дохлой рыбы, Чудовищная безгубая пасть с мертвенным оскалом. Меж редких истертых зубов проглядывал черный слюнявый язык. Немигающие, налитые кровью глаза смотрели жадно и недобро. Глубокие, близко посаженные ноздри на конце тупой морды хлюпали и шипели, расширяясь при вдохе и сужаясь при выдохе. От низко надвинутого лба шел, исчезая в воде, гребень из наростов, острых шипов и бородавок. Морда тяжко вздохнула, потом жалобно всхлипнула и вдруг, открыв во всю ширину бездонную зубастую пасть, нечленораздельно и сдавленно рявкнула, распространяя смрадное холодное дыхание.

Это было последнее, что увидел и запомнил Альбрехт Рох. Голова пошла кругом, ноги подкосились, и он, потеряв сознание, рухнул на каменные плиты. Неизвестно, сколько времени провел он в беспамятстве. Когда очнулся, вокруг не было ни подземной пещеры, ни слепого мага, ни устрашающей морды. Альбрехт Рох лежал у подножия черной стены вблизи ревущего водопада. Над ним склонились угрюмые бородатые лица погонщиков яков, а вверх, к далекому краю пропасти, уплывала пустая плетеная корзина...

ТАЙНА ОГНЕПОКЛОННИКОВ

По мере приближения к кульминационному моменту своего рассказа Керн все более воодушевлялся. Он с такими подробностями описывал события более чем семивековой давности, словно сам был их участником. Прошлое и настоящее сплелись в одно целое. Даже видение францисканского монаха воспринималось как наяву. Но что же это было за видение? Я спросил об этом Керна. Тот загадочно улыбнулся:

- Вот давайте и разберемся, где правда, а где вымысел.

- Значит, рукопись с вами? - не понял я.

- Нет, конечно. Она там, где я оставил ее весной сорок пятого, - в подземном бункере. В рукописи Альбрехта Роха сообщался один факт, который заставил меня пренебречь опасностью и пробраться в разрушенную часовню. Монах писал, что, отбывая в райские кущи, берет с собой не только подробное жизнеописание, но и таинственный светильник, испещренный дьявольскими письменами, подаренный ему слепым огнепоклонником. Я нашел его в куче мерзлой трухи. Но был обнаружен и взят в плен советским офицером. Вот почему бронзовый светильник оказался у меня, а рукопись осталась там, в бункере. Дважды за эти годы я приезжал в Советский Союз с делегацией ученых ГДР, но побывать в местах, где прошли детство и юность, так и не удалось. И вот теперь, - заключил Керн, - газетная публикация о памирской находке заставила меня бросить все и приехать в Москву.

Да, стоило над чем призадуматься. Я верил и не верил, хотел и не мог. Чтобы поверить в сказку, нужно или быть ребенком, либо же родиться лет на триста раньше. И все же волей-неволей я целиком и полностью оказался во власти этой бредовой, колдовской, ошеломляюще страшной, сверхчеловеческой идеи БЕССМЕРТИЯ. Она проникла в мозг, как зазубренная стрела с медленно действующим ядом, которая вонзается в тело и постепенно парализует организм.

Несомненно одно: сведения монаха-францисканца требовали внимательного изучения, уточнения, сопоставления, чтобы убедиться в их правильности. Поэтому предложение Керна поехать в Прибалтику представлялось вполне естественным, хотя никто и не был уверен, сохранилась ли в лесном подземелье исповедь Альбрехта Роха. Да и уцелел ли сам подземный бункер - старая язва войны?

Впрочем, тем, кому случалось бывать в районе Калининграда, на территории бывшей Восточной Пруссии, хорошо известно, сколько тайн военного прошлого хранит эта земля. На разветвленную сеть секретных подземных баз, заводов, складов, аэродромов неподалеку от границ Советского Союза во времена второй мировой войны делалась особая ставка. Многое было уничтожено в ходе боев, взорвано отступавшими войсками, обнаружено и ликвидировано после войны. Однако немало еще неизвестных тайных убежищ и хранилищ скрыто в тенистых лесах и посреди топких болот. Так или иначе, приходилось ехать. Весьма кстати подвернулись и два выходных дня, и автомобиль Керна, на котором он прибыл из Иены.

Мы выехали, когда на небе таяли последние звезды. С Керном было легко как с давним знакомым. За время пути к Калининграду я успел проникнуться доверием и уважением к пожилому невозмутимому немцу, о чьем существовании еще накануне не подозревал. Мне нравилась его манера вести беседу размеренно, неторопливо, но образно и убежденно. Ни тени позерства, ни нотки пренебрежения, никакого желания подавить собеседника мнимым превосходством и потоком книжной информации - нестерпимая черта эрудированных болтунов. Наши отношения быстро приобрели тот особый оттенок, который подчас наблюдается при сближении людей, совершенно различных по характеру, взглядам или возрасту, но испытывающих симпатию и стремящихся к развитию товарищеских уз:

Керн шутливо покровительствовал мне, я же, не тяготясь подобной опекой, не оставался в долгу и не упускал случая или подковырнуть его, или беззлобно уязвить. Не сговариваясь, мы взяли за основу наших отношений простую житейскую заповедь: посеешь непринужденность - пожнешь дружелюбие.

Вечерний Калининград встретил нас оживленными улицами и просторными бульварами. Керн медленно вел машину, не узнавая изменившегося города. Переночевав неподалеку от порта, мы тронулись в путь с первыми лучами солнца. Отъехав от города с полсотни километров, автомобиль свернул на просеку и остановился в редком орешнике.

- Здесь недалеко, - объяснил Керн. Он достал из багажника подвесной фонарь и зашагал легкой походкой в низину, поросшую ольхой, а я, захватив на всякий случай лопату, бросился вслед за ним.

Миновав тенистый ольшаник, мы пошли оврагом, по топкому дну которого бежал грязный ручей, похожий на сточную канаву. Быстрый бросок, и вот в окружении могучих сосен возник пригорок, по форме похожий на курган, а на его вершине - бесформенные очертания руин. Часовня совсем развалилась. Остатки каменных стен замшели и заросли. Почтив молчанием остатки седой старины, мы спустились с вершины холма и побрели дальше. Бор чуть слышно шелестел пушистыми макушками сосен. Ноги легко, как на лыжах, скользили по мягкой хвойной подстилке, изредка задевая за кустики черники или папоротника. Казалось, можно без конца блуждать между прямыми, как мачты, стволами, не встречая ни людей, ни тропинок.

Керн шел впереди. На одной из прогалин он остановился и начал внимательно осматривать землю. Сквозь прорехи ковра из прелых сосновых игл проглядывал грязно-желтый песок, местами изрезанный высохшими желобками - следы мелких дождевых ручейков. Не ясно только, куда они стекали: маленькие канальцы сходились радиально и пропадали под землей в двух-трех точках. Керн ковырнул лопатой. Тонкий слой поддался и съехал как кожура со спелого персика, обнажая ржавую клепку железных дверных створок.

- А ну, взяли, - скомандовал мой спутник и, вогнав лопату в щель, всем телом навалился на ручку, как на рычаг. Дверь скрипнула, дрогнула, приподнялась. Я ухватился обеими руками за черный скользкий угол и потянул что есть силы. Пыхтя и сопя, мы до тех пор толкали тяжелую крышку, пока она наконец не встала дыбом и не опрокинулась с храпом, открывая квадратную дыру затхлого погреба. Вниз вело несколько высоких ступеней. На дне черной ямы предательским блеском отсвечивала вода.

- Там еще одна дверь, - пояснил Керн и, наладив фонарь, осторожно начал спускаться. Вода внизу оказалась грязной, вонючей жижей, размазанной по полу. В свете фонаря я увидел железную дверь, в центре ее, как на банковских сейфах, торчала металлическая баранка. Без особых усилий Керн повернул три раза массивный руль. Раздался резкий щелчок, и тяжелая, в две ладони толщиной дверь с пронзительным визгом отошла на петлях.

Мы очутились в полутемном просторном помещении. Желтое световое пятно фонаря блуждало по высоким бетонным сводам в потеках и трещинах и отражалось на стенах, выкрашенных когда-то желтой масляной краской, теперь вздутой и облупившейся. Пол чистый, незамусоренный, но покрытый какими-то отвратительными пятнами и лишаями плесени. Тяжелый запах - смесь гнили и сырости - усиливал гнетущее впечатление от этого давно брошенного и закупоренного помещения. Посреди зала располагался массивный деревянный стол, на нем среди тряпья, ржавых банок и опрокинутых бутылок лежала толстая книга энциклопедического формата, обтянутая кожей, с грубыми самодельными завязками вместо застежек и большим латинским крестом, вырезанным поверх переплета. Мы с Керном - голова к голове - склонились над фолиантом. Книга была сработана ладно, со знанием дела. Пергаментные листы аккуратно подобраны и ловко подшиты к корешку, но от долгого времени страницы сморщились, покоробились, отчего вся рукопись распухла и раздалась. Текст тоже немного пострадал, особенно вначале: кое-где смыло и стерло чернила, кое-где строчки закрывали бурые разводы.

Керн взял рукопись под мышку и направился к выходу. На воле терпкий запах хвои ударил в нос, как шампанское. Выбрав негустую тень и распластавшись на траве, Керн открыл книгу с середины и принялся быстро, но бережно перелистывать страницы. Сидя рядом на корточках, я то и дело заглядывал через плечо, но ничего не успевал схватывать - перед глазами мелькали только обрывки бессвязных фраз. Побуревшие от времени страницы были сплошь исписаны малоразборчивым почерком. Буквы торопились, набегали друг на друга, точно не поспевали за мыслью автора. Неровные строчки заползали то вверх, то вниз. Наконец Керн нашел, что искал, и начал негромко читать, переводя прямо на русский. Над моей головой вновь нависли знакомые стены памирского ущелья...

* * *

Измученные, обессиленные без свежего корма яки еле переставляли ноги. Альбрехт Рох, подпрыгивая и покачиваясь в войлочном седле, ехал в хвосте каравана. Монах, казалось, не замечал ни гортанных криков погонщиков, ни крутых спусков, ни резких толчков, от которых его почти бросало на острые, как вилы, рога яка, грозно торчащие из темной шерсти.

Рога - зловещий аксессуар дьявола. Может быть, и жесткая волосатая спина под седлом принадлежит хозяину преисподней, а вовсе не диковинному горному животному? С того самого мгновения, когда из жутких глубин подземного озера возникла чудовищная оскаленная морда, Альбрехт Рох точно впал в забытье. Не хотелось ни есть, ни пить, ни думать. Только обветренные распухшие губы по привычке повторяли молитву.

И когда над ухом обжигающе звонко, как оборванная струна лютни, пропела стрела, он не без усилия открыл слезящиеся глаза, и то, что увидел, показалось ему картинами сна. Впереди все смешалось. Караван, перегородив ущелье, сбился в кучу, а сквозь мычащее стадо пробивался отряд вооруженных конников. Несколько косоглазых безбородых всадников в лисьих малахаях и полосатых халатах мчались прямо на монаха. Пронзительный разбойничий гик заглушил беспокойный рев яков, и, прежде чем Альбрехт Рох наконец осознал, что все это не сон, тугой монгольский аркан сдавил ему горло.

Откуда взялся в безлюдном памирском ущелье монгольский отряд, ведал, должно быть, один только бог. Альбрехт Рох нащупал на груди серебряную пластинку - охранную посольскую грамотку, сорвал ее и молча протянул ближайшему всаднику. Тот опасливо взял пайцзу, недоверчиво повертел посольский пропуск и что-то скомандовал, указывая в сторону тучного монгола с толстой короткой шеей и глубоким давнишним шрамом через все лицо - след тангутской секиры или хорезмского клинка. Судя по богатой одежде, отягченной дорогими мехами, судя по властному неподвижному взгляду и по презрительно оттопыренной нижней губе, судя по тому, как угодливо притихли жавшиеся в стороне монголы, старый военачальник был важной персоной. Однако кем бы ни был самодовольный вельможа, Альбрехт Рох решил действовать дерзко и наступательно.

"Я посланец французского короля, еду в ставку великого хана", - выпалил он две хорошо заученные монгольские фразы. Вельможа метнул на монаха колючий взгляд и прорычал в сторону несколько неразборчивых слов. И тотчас же за его плечами появился маленький щуплый человек в синем атласном халате. У него было желтое скуластое лицо и раскосые глаза, которые поминутно сужались в тонкие, едва заметные щелки. Жидкая, но тщательно расчесанная борода. Жесткие и черные как смоль волосы аккуратно сплетены на затылке в тугую косичку.

Альбрехт Рох сообразил, что человек с косичкой, повидимому, китаец, один из многочисленных грамотных чиновников, которых, как пыль в поры, впитало разжиревшее тело монгольской империи. Китаец внимательно оглядел монаха, причмокнул губами так, что дрогнули кончики отвислых усов, похожих на вялые стрелки лука, и вкрадчиво спросил на ломаном арабском языке: "Не скажет ли королевский посол, что делает он так далеко от проезжих дорог?"

Альбрехт Рох не стал скрывать, что почти два года провел в плену у персидских повстанцев и что после освобождения помог одному слепому старику добраться до дому, для чего ему и пришлось свернуть в сторону и заехать в эти безлюдные юры.

После допроса китайский чиновник велел монаху оставаться в седле и следовать за монгольским отрядом. У водопада конники спешились. Предоставленный самому себе, Альбрехт Рох с недоумением наблюдал за монголами, совершенно не догадываясь, что же они замышляют. Сотня выстроилась вдоль глухой стены и замерла точно на смотре. Только несколько человек во главе с китайцем суетились возле большого ящика, прикрытого грубым холстом. Когда мешковину сняли, Альбрехт Рох с удивлением увидел большую деревянную клетку, в которой, прикованный короткой цепочкой, сидел орел.

Огромная птица, напуганная шумом, беспокойно вертела головой и поминутно открывала хищный клюв. Подручные китайца бережно, словно стеклянный сосуд, поставили клетку на землю и откинули переднюю стенку. Один из воинов уверенно потянулся к орлу, и дрессированная птица скакнула на руку ловчего. Монгол подбросил орла, и тот, взмахнув крыльями, плавно взлетел над головами, а вслед за птицей потянулась тонкая веревка, по всей длине усыпанная частыми бородавчатыми узлами. Ритмично взмахивая крыльями, красавец беркут все выше и выше взмывал над ущельем. Ему было трудно: веревка, привязанная к ноге, мешала лететь и не давала отклониться в сторону. Вдруг птица дернулась - веревка, нижний конец которой был привязан к седлу лошади, натянулась как тетива. Орел отчаянно замахал крыльями, но потом распластал их, плавно спарировал за гребень стены неподалеку от водопада и пропал из виду.

Теперь все взгляды обратились к китайцу. Он подошел к веревке, которая уползала вверх по стене, попробовал ее руками. Стоящий рядом монгол передал ему небольшой сверток. В свертке что-то шевелилось и попискивало. Альбрехт Рох подумал, что это ребенок. Китайский чиновник склонился над свертком довольная улыбка пробежала по его лицу. Осторожно, словно ласковая мать, он распеленал меховое покрывало, и Альбрехт Рох с ужасом перекрестился, увидев уродливое нечеловеческое лицо: на монаха глядело не грудное дитя, а маленькая хвостатая обезьяна с подвижной смышленой мордочкой.

Обезьянка, дрожа от холода и страха, испуганно вцепилась всеми четырьмя лапками в одежду китайца, а тот гладил ее серую короткую шерстку, почесывал горлышко и совал в рот какие-то лакомства. Накормив маленькое существо, чье присутствие так не вязалось со снежными зубцами пиков и промозглым сквозняком ущелья, китаец поднес обезьянку к веревке. Быстро перебирая лапками по бугорчатым узлам, она полезла вверх, а за ней, как и за орлом, потянулся тонкий, едва приметный шнур, привязанный к ошейнику.

Альбрехт Рох как завороженный следил за каждым движением животного. Обезьянка благополучно добралась до края пропасти и, усевшись там, как на карнизе, принялась ловкими заученными движениями тянуть тонкий шелковый шнур, за конец которого была прицеплена легкая веревочная лестница. Это казалось почти невероятным, но лесенка, точно змея, ползла и ползла к вершине пропасти. Как только первая ступенька очутилась в лапах обезьяны, та сразу исчезла из виду.

Все замерли в ожидании. Наконец по прошествии нескольких минут китаец осторожно тронул лестницу - ступеньки не поддались. Он потянул сильнее результат тот же. Путь наверх был открыт. Никто не помешал вероломному трюку, и трое воинов по одному вскарабкались к вершине черной стены. Как только они добрались до цели, в ход был пущен подъемный механизм, и плетеная корзина безостановочно засновала то вверх, то вниз.

Китаец поднялся одним из первых. Когда к корзине под руки подвели грузного вельможу, старый монгол плетью указал на Альбрехта Роха. Не дожидаясь пинка, монах молча повиновался и перелез через борт корзины. Ременный короб напрягся, качнулся и медленно оторвался от земли. Монголы наверху, как стадо, сбились в кучу и ждали дальнейших распоряжений. Бородатых огнепоклонников нигде не было видно. У подъемного колеса под ногами у равнодушных яков корчилась и верещала замерзшая обезьяна, которая ухитрилась зацепить лестницу за металлический крюк на подъемном механизме...

Последний рывок - и монгольский отряд очутился на берегу озера. Воины приготовили стрелы, на ходу выстраиваясь полумесяцем. Предстояла привычная работа: несколько залпов из луков, а оставшихся в живых добить топорами и кривыми татарскими саблями. Но возле циклопической пещеры не было ни души только сноп голубого огня да на склонах гор овцы и яки. Монголы остановились. Мрачный военачальник, подозвав десятников, отдал распоряжение, а сам, вместе с маленьким китайцем остался на склоне, с возвышения наблюдая за действиями солдат. Альбрехт Рох тоже не стал приближаться к пещере.

Чем ближе трепетный столб синеватого пламени, тем неуверенней становились движения монгольских воинов. Но ослушаться никто не смел, даже если бы им приказали прыгать в огонь. Железный закон Чингисхана: за одного труса казнят весь десяток, за дрогнувший десяток в ответе целая сотня. Прижимаясь к стене, держа наготове оружие и факелы, монголы по одному проскальзывали в пещеру, словно тая в пламени гигантского костра.

Внезапно горы содрогнулись от грозного рокота, как будто неведомая сила пробудилась в глубоких недрах земли, стремясь вырваться на поверхность. Раздалось хриплое угрожающее шипение, и Альбрехт Рох с ужасом увидел, как из пещеры, заливая огонь, хлынул мутный поток воды, окутанный густым облаком пара. Он пенился, клокотал, разливался, на глазах превращаясь в могучую неудержимую реку, которая, лавой сметая на пути людей, камни, растительность и все, что можно смыть, ворвалась в спокойные воды озера...

Не чуя ног, Альбрехт Рох бросился прочь от страшной пещеры. Земля дрожала. Грозный рокот, точно шум морского прибоя, разносился далеко по горам. И казалось, вот-вот настигнет задыхающегося беглеца неукротимый поток воды, который хлестал из разверзнутого зева мстящей земли. Подгоняемый животным страхом, монах с ужасом оглянулся. Но его настигала не разгневанная вода. В ста шагах сзади, обрывая о камни длинные полы халатов, бежали монгольский вельможа и маленький китайский чиновник.

Колченогая фигура грузного монгола выглядела, пожалуй, нелепее всего в этой трагикомической гонке, однако старик достиг водопада одновременно со всеми. Здесь, возле подъемного механизма, все трое долго не могли отдышаться, глотая бескровными губами разреженный воздух. Первым опомнился воевода. Он вдруг выхватил из ножен саблю и, визгливо выкрикивая монгольские слова, принялся угрожать Альбрехту Роху и маленькому китайцу. Монах попятился от острого кривого клинка, не понимая, чем вызвана беспричинная ярость. "Он хочет, чтобы мы спустили его в корзине", - объяснил китаец и жестом дал понять разъяренному монголу, что согласен. Тот немедленно бросился к плетеной корзине, а маленький китаец ухватил ближайшего яка за кольцо, продетое сквозь ноздри, и пустил громоздкий подъемник.

Голова монгола с надвинутой по самые брови лисьей треухой шапкой медленно исчезла за краем пропасти. Но не успело подъемное колесо сделать пол-оборота, как китаец остановил быков. Поначалу Альбрехт Рох не понял, что замыслил этот юркий человечек, чьи щуплые плечи и худое костлявое тело не мог скрыть даже утепленный халат. А китаец спокойно присел на корточки, достал из-за пояса узкий длинный кинжал и принялся с невозмутимым видом перерезать толстый - чуть ли не с руку шириной - канат, связывающий барабан подъемника и ременную корзину, в которой теперь, как в ловушке, болтался над пропастью монгол.

Кинжал с трудом брал скрученный и просаленный ворс, но китаец делал свое страшное дело не торопясь. Ритмичными движениями и без особых усилий он точно пилой перепиливал тугой канат и, когда наконец перерезанный конец верёвки, словно оборванная тетива лука, молниеносно мелькнул над краем пропасти, даже не посмотрел в ту сторону.

Оставался единственный путь отступления - веревочная лестница, столь хитроумным и изобретательным способом доставленная наверх. Беглецы по очереди спустились вниз. Оседланные кони и навьюченные яки разбрелись без присмотра по всему ущелью. Маленький китаец неподвижно сидел на камне близ странной площадки, исписанной непонятными треугольными знаками. Монах подошел, и на него глянуло простое человеческое лицо. Спокойное выражение, проницательный взгляд, и только в глубине узких прищуренных глаз светилась затаенная скорбь...

Лу-гун - так звали китайца - был не чиновником, как предполагал Альбрехт Рох, а в сущности, таким же монгольским пленником. Долгое время ему, манихейскому прорицателю и врачевателю, удавалось избегать внимания всесильных монгольских владык, как мухи, мерших друг за другом от необузданного обжорства, пьянства и разгула. И первые головы, которые летели после смерти каждого, в ком текла хоть капля крови великого Чингисхана, были головы заклинателей, шаманов, знахарей и знаменитых заморских лекарей, не сумевших сберечь драгоценную жизнь очередного владыки. Но слава знатока древней китайской медицины все же сгубила Лу-гуна. Его схватили под вечер, и десять всадников всю ночь гнали коней через степь, унося на север привязанного к седлу китайца Точно пузыри на болотной топи, проступили из низкого утреннего тумана очертания юрт монгольского стана. Возле островерхого цветастого шатра с тяжелым ковровым пологом гонцы спешились. Лу-гуна протащили между двумя очистительными кострами и втолкнули в шатер.

В слабом свете чадивших светильников среди смятых пуховиков, меховых одеял и расшитых золотом подушек Лу-гун увидел царицу Эргэнэ - грозную властительницу Чагатайского улуса. Властная и непреклонная монголка, мать многочисленных детей и вдохновительница бессчетного числа дворцовых заговоров, Эргэнэ встала во главе улуса после долгих лет кровавых междоусобиц. Тучная, широкобедрая, с плоским скуластым лицом и приплюснутым носом, одинаково хорошо чувствовавшая себя и в трудном походе, и в стремительной травле зверя, и в тиши домашнего очага, рано овдовевшая правительница быстро сумела взять в узду строптивых монгольских вельмож.

Пышногрудая заспанная ханша, только что поднятая ото сна, не удосужилась даже одеться. Толстое, мясистое тело и большой округлый, как у буддийского божка, живот бесстыдно выпирали из распахнутого золототканого халата. Грубое лицо и оголенные руки лоснились, точно смазанные рыбьим жиром. Жидкие распущенные волосы покрывала тюбетейка, сплошь усеянная крупными отборными жемчужинами. Нахмуренные подбритые брови и властный тяжелый взгляд, устремленный поверх головы коленопреклоненного пленника. Кивком головы царица отпустила стражу и обратилась к Лу-гуну: "Верно ли говорят, что можно вернуть утраченную молодость и предотвратить наступление смерти? И правда ли, что манихейская секта, к которой ты принадлежишь, владеет тайной бессмертия?"

Маленький китаец готов был услышать что угодно, но только не это. Царица говорила вкрадчивым, чуть ли не заискивающим голосом, хитрые лисьи глаза смотрели выжидающе и настороженно, а толстые похотливые губы скривились в жалком подобии улыбки.

"Это не совсем так, моя госпожа", - ответил Лу-гун, с ужасом понимая, что объяснить смысл одного из самых сокровенных манихейских таинств ему все равно не удастся, ибо никто из помышлявших о бессмертии не был в состоянии уразуметь, почему бессмертие - худшее из всех зол. Лу-гун и сам не вполне понимал эту истину, которая из поколения в поколение изустно передавалась от учителей к ученикам. Тем более бесполезно взывать к дремучему рассудку царицы. О эта неутомимая жажда бессмертия! Сколько земных владык стремилось приобщиться к сонму небожителей и разделить с ними вечную молодость и власть над смертью! Сам Чингисхан пробовал задобрить китайских отшельников, лаской и золотом купить у них тайну бессмертия. А ведь те несчастные, в конце концов терявшие свои головы, не знали даже того, что было известно Лу-гуну.

Манихейская секта, нашедшая свое последнее прибежище в горах Синьцзяна, была глубокими корнями связана с учением Зороастра и приобщена ко многим тайнам огнепоклонников. Лу-гун был еще совсем молод, когда довелось ему на правах послушника сопровождать трех манихейских старшин в далекое памирское ущелье. Его не пустили в пещеру, и лишь спустя много лет он узнал, что за тайну хранят в ней последние огнепоклонники. Но смысл этой тайны так и остался ему неясен. Почему бессмертие - зло? Да не все ли равно! Уж если охота это изведать царице, так пусть и испытывает все на собственной шкуре.

Потому-то и согласился Лу-гун провести монгольский отряд по тайным тропам Памира. Он сам придумал и разработал до мельчайших деталей дьявольский план проникновения в зороастрийское убежище, и Эргэнэ по достоинству оценила замысел хитрого китайца. Ему было дано все необходимое, предоставлены самые опытные сокольничие, а с юга, из улуса великого хана, доставлена якобы для потехи царского двора клетка с обезьянами, которых Лу-гун выдрессировал сам. Но разъяренный поток, обрушившийся из недр памирской пещеры на незваных гостей, навсегда похоронил в клокочущих водоворотах и монгольский отряд, и все тщательно разработанные планы, и страстные надежды властительницы Центральной Азии обрести вечную молодость и бессмертие. Огнепоклонники предпочли погибнуть, нежели выдать тщательно оберегаемую тайну в чужие руки...

Солнце ушло за гору, и на ущелье наползла тяжелая зябкая тень. Сытые, накормленные до отвала яки резво семенили размеренной трусцой, с глухим призвуком цокая по камням неподкованными копытами. Лу-гун ехал первым, за ним чуть сзади следовал Альбрехт Рох. Два человека, разделенные языком, культурой, мировоззрением и связанные на какое-то время общей судьбой. А впереди в сумерках уходящего дня прорисовывались два мощных обледенелых кряжа, которые, почти вплотную подползая друг к другу, образовывали узкий, точно приоткрытые створки крепостных ворот, выход из загадочного ущелья...

СУМЕРКИ БОГОВ

Керн умолк.

- Но почему же зло? - сорвался наконец вопрос, не дававший мне покоя на протяжении всего чтения.

- А что такое бессмертие? - последовал встречный вопрос,

- Ну это невозможность умереть, непрерывное долголетие, - не слишком вразумительно ответил я.

- Вот именно - невозможность умереть, но только естественной смертью. А как по-вашему: убережет бессмертие от убийства или несчастного случая? Нет, конечно. Искусство управлять процессами старения или умение омолаживать организм не застраховывает от насильственной смерти. Можно утонуть в море, быть убитым камнем, застреленным или зарубленным - тут уж омоложение бесполезно. Кроме того, чтобы долголетие продолжалось непрерывно, его нужно постоянно продлевать. Но вот человек, завладев эликсиром бессмертия, становится богом...

- Богом?

- Конечно, богом. А как же еще именоваться тем, кто обретал бессмертие? Только хорошенько продумайте, что это за боги. Вспомните богов Древней Греции. Разве напоминают хоть чем эти боги абстрактных, космически-бестелесных существ позднейших религий? Античные боги наделены всеми человеческими недостатками и слабостями. Как и люди, они пили и ели, любили и страдали, завидовали и ненавидели, враждовали друг с другом. К тому же они и умирали. Еще при жизни Цицерона на Крите показывали могилу Зевса.

- Но при чем тут Зевс? У Альбрехта Роха о нем ни слова.

- Смотря как читать, - невозмутимо продолжал Керн. - Латинское слово "деус" ("бог") в рукописи Альбрехта Роха (как и греческое "теос", от которого, кстати, ведет начало русское слово "отец") происходит от общего древнеарийского корня "дэв". Дэвы, или дивы, это знает любой ребенок, излюбленные образы восточных сказок, легенд и мифов, где они предстают кровожадными чудищами, кошмарными чертями-оборотнями. Такими же они выступают и в древнеиранской мифологии. Но что поразительно и на первый взгляд парадоксально: а соседней с Ираном Индии кровожадные дивы почитались в древности как духи добра и света - дэвы. Кстати, о Зевсе. Вам не известно, сколько имен насчитывалось в древности у Зевса? Три, пять, даже восемь - вот сколько! И Зевс, и Дзевс, и Дзас, и Дзен, и Дей; и Ден, и Див. Обратите внимание на это последнее, очень прелюбопытное и далеко не случайное имя Див. И в Древней Персии дивы: поначалу почитались как добрые боги, заступники и покровители людей. (Между прочим, в русском языке словосочетание "диво дивное" также обозначает нечто прекрасное и необыкновенное") Но вот явился пророк Зороастр и проклял прежних богов дэвов, обвинив их в обмане человеческого рода. "Проклинаю дэвов, - вот кредо огнепоклонников. - Исповедую себя зороастрийцем, врагом дэвов. Отрекаюсь от сообщества с мерзкими, вредоносными, злокозненными дэвами, самыми лживыми, самыми вредными из всех существ. Отрекаюсь в мыслях, словах и знамениях". Почему же люди возвеличивали одних богов и проклинали других? Потому что сами боги не стоили почитания и поклонения. К чему может привести неограниченное продление такого существования, когда непрерывное долголетие направлено не на развитие интеллектуальных потенций, не на постоянное обогащение знаний, а на продление чувственных удовольствий и накопление предметов роскоши, как это было у древних богов и легендарных царей?

А вот к чему: вместо вечной блаженной жизни несколько веков относительного покоя, а затем психическая Депрессия и умственная деградация, постепенная утрата человеческих качеств, безумие и возврат к животным инстинктам. В тех, в ком древние люди знали могучих самоуверенных богов, последующие поколения видели только диких оборотней-дэвов, с которыми приходилось непрерывно бороться. И находились смельчаки: они смело вступали в единоборство и побеждали в жестоких битвах с кровожадными чудищами. Возьмите "Шахнаме" - старик Фирдоуси сохранил для нас имена многих древних воителей.

Но вот герой, победивший дэва, проникал в логово чудовища в обнаруживал там напиток, дарующий силу и бессмертие. Мог ли кто равнодушно пройти мимо такого трофея? Мог ли кто устоять перед искушением отведать эликсира бессмертия? И герой осушал чашу с коварным зельем, останавливая смерть и становясь царем или богом. Проходило несколько столетий, и все повторялось сначала: разум постепенно угасал, мудрец превращался в безумца, пророк - в людоеда, бог - в демона. Пролетали тысячелетия. Как день и ночь, сменялись поколения людей. Лишь бессмертные не ведали течения времени. Между ними разгоралась ужасная борьба за власть, за единоличное обладание чудодейственным эликсиром. Великая битва олимпийцев и титанов в "Теогонии", орлинооких Асов и великанов Гримтурсенов в "Эдде", старших и младших богов у шумерийцев и вавилонян, астрой и дэвов в индоиранской мифологии - все это лишь слабый отголосок далекого прошлого, запечатлевшегося в памяти людей.

Бессмертие - аномалия, нарушение законов природы, законов жизни и законов эволюции. В природе все смертно. Все, кроме самой природы. Суть развития в постоянном и непрерывном обновлении: старое умирает, новое нарождается. Жизнь невозможна без развития, а бессмертие ставит на нем точку. Бессмертие - зло. Вот почему последние огнепоклонники так ревностно оберегали под ледниковым панцирем Памира тайну эликсира бессмертия, как горькую память о прошлом а как предостережение настоящему и будущему.

- А если огнепоклонники, - не выдержал я, - берегли тайну бессмертия для тех, кто сумеет правильно с ней распорядиться?

- Были уже такие, - незамедлительно отпарировал Керн. - Были не только боги, но и богоборцы, братья бессмертных по крови и по участи. Это были лучшие из лучшие. Сильные, отважные, многоумные, они на сотни и тысячи лет опередили свое время, хотя во многом и оставалась его детьми. Греки называли их титанами. Эпоха, когда титаны управляли миром, получила название "золотого века". Воспоминания о нем запечатлелись в памяти всех древних народов Земли. В то время не было ни войн, ни вражды, ни ненависти. Отступили болезни. Всего было вдоволь. Люди жили безмятежно и счастливо. Титаны правили миром мудро и по справедливости. Они обучали людей искусству и ремеслу, технике обработки металлов и агрономическим приемам.

Имя одного из них - богоборца Прометея вполне может служить олицетворением самоотверженности и мужественности всего титанова племени. Они все были прометеями и когда открывали людям тайны огня, и когда по-братски делились знаниями и навыками, накопленными на протяжении долголетней жизни. Они же на себе испытали, что бессмертием нельзя злоупотреблять, и пытались предотвратить распространение среди людей этой заразы, дабы не выродился и не погиб в конце концов человеческий род. Предостерегали они и новоявленных богов, но те лишь смеялись в ответ и мстили за слова правды. Зевс приковал Прометея к скале за то, что тот предсказал неизбежную гибель владыки Олимпа. Между богами и титанами разгорелась жестокая борьба. То, что древние автору описывали как одну страшную битву, в действительности продолжалось долгие годы. Бессмертные боги не смогли одолеть правдолюбивых титанов. Тогда они решили воспользоваться другим оружием - ложью и клеветой, объявив покровителей человеческого рола злейшими врагами богов, а, следовательно, и людей.

Между прочим, знаете, откуда появились в Древней Греции олимпиады? Отцом Зевса был грозный титан Крон, а матерью - титанида Рея. Обычно легенда связывает рождение Зевса с островом Крит, где Рея спрятала новорожденного в пещере и тайно воспитала будущего владыку богов, ниспровергнувшего впоследствии собственного отца. Но есть иная версия. У Реи было еще одно, более древнее имя - Кибела, великая мать всех богов. Ее культ распространялся далеко за пределы Древней Греции - по всей Малой Азии. Считалось, что Кибела явилась откуда-то с Востока, где она долгое время жила среди высоких заснеженных гор, Древние авторы прямо указывают на место, откуда пришла великая богиня-мать. Это Бактрия, старинное название южных областей Средней Азии, куда относился и Памир.

- Значит, вы полагаете, что греческие титаны и боги первоначально жили в Средней Азии? - прошептал я как громом пораженный.

- Они жили повсюду, - спокойно продолжал Керн, - в том числе и в Азии. Вспомните, что матерью Прометея и его брата Атланта была титанида Азия. А впоследствии, мстя непокорному титану, Зевс приковал Прометея там, где тот родился и провел детство.

- То есть на Кавказе, - машинально констатировал я.

- Во-первых, Кавказ - преддверие Азии, а во-вторых, Кавказом древние греки вплоть до походов Александра Македонского называли все горы Азии между Арменией и Индией. Только позднее, когда полчища Александра прошли по миру, обширная горная цепь, протянувшаяся от Каспия до Китая, получила название Тавра, а неприступную твердь Гиндукуша стали именовать Паропамисом (так окрестили его коренные жители - паропамисады). К Паропамису относили в те времена и Памир. Памир и Паропамис - не правда ли, поразительно созвучные названия?

Но вот что зафиксировано в анналах истории. Однажды, когда войска Александра застряли при переходе через Гиндукуш, в греческий лагерь явились несколько местных жителей, одетых в звериные шкуры. Они настойчиво требовали провести их к царю. Когда странных гостей впустили, они поведали великому полководцу удивительную историю. Далеко на севере, рассказали они, среди снежных гор, в ущелье, доступном лишь немногим смельчакам, находится священная пещера паропамисадов. В пещере этой жил когда-то титан Прометей, где он был прикован к скале по велению мстительных богов, и драконоподобный коршун ежедневно прилетал, чтобы терзать его печень. Паропамис, сказали гости Александра Македонского, и есть тот Кавказ, который греки считают темницей Прометея. Именно сюда приходил Геракл чтобы освободить великого титана. Об этом сообщает Страбон в пятнадцатой книге "Географии".

- И вы серьезно думаете, что все это действительно происходило на Памире? - хрипло спросил я.

- А вот мы и проверим, - весело отозвался Керн и неожиданно заключил: Так что, выходит, без еще одной встречи с вашим таинственным ущельем никак не обойтись.

- Долго же придется ждать, - вздохнул я.

- А зачем ждать? Поедем вдвоем. Каких-нибудь шестьвосемь часов самолетом - долго ли?

- Вы что, серьезно? - вытаращил я глаза.

- Вполне, - невозмутимо отреагировал Керн. - Вы-то ведь были у водопада.

- Но я ездил с экспедицией - с помощниками, запасами, лошадьми! Продукты, впрочем, все остались на месте. Но это ведь Памир! Вы знаете, что такое Памир? А черная стена? Да вы представляете, что это такое?! Каким, позвольте узнать, способом вы намереваетесь подняться наверх? Штурмовать в лоб? Но в таком случае придется тащить к водопаду трехпудовые рюкзаки со стальными клиньями. А где взять лошадей? И сколько, прикиньте, займет времени вбивать стальные гвозди в гранитный монолит. Или вы решили отыскать обходной путь к пещере? Но это значит до конца лета вслепую рыскать по ледникам и перевалам на такой высоте, где человек долго не выдержит. Так что же вы предлагаете? Дрессированного орла и обезьяны, насколько можно судить, у вас нет?

Спокойно выслушав сумбурный монолог, Керн взял меня за рукав и молча повел в подземный бункер. Миновав подсобное помещение, мы оказались в просторном зале. Свет от фонаря скользнул по нагромождению сундуков, ящиков, мешков, жестяных и деревянных бочек, баков и стеклянных бутылей. 3 тусклом свете не было видно конца хаотическому складу вещей. Он начинался прямо от двери и терялся далеко в глубине. Под ногами хрустел сухой песок, битое стекло и рассыпанная крупа. Кое-где виднелись раскрытые коробки. Отчетливо различались наклейки и немецкие надписи на фанере и картоне. У ближней стены лежали аккуратно уложенные тюки, похожие на свернутые парашюты, стояли в козлах густо смазанные автоматы, винтовки, карабины, а из-за высокого, обитого железными полосами сундука одноглазо уставился ствол крупнокалиберного пулемета.

Керн достал из настенного шкафа свечи, зажег с десяток, расставляя их вокруг на разной высоте, затем принялся вскрывать какие-то ящики, не роясь в них и быстро переходя от одного к другому. Что-то упало, что-то посыпалось, что-то зазвенело. Наконец Керн вынырнул из полутьмы со свертком в брезентовом чехле и тяжелым деревянным чемоданом, который поставил на стол и, щелкнув" открыв замки. Я ожидал увидеть что-нибудь; необычное, но в дощатом чемодане оказался небольшой металлический баллон, окрашенный голубой краской, с винтом и шлангом, похожий на те, какими пользуются аквалангисты.

Мой спутник соединил наконечник шланга с невидимым газом в брезентовом мешке, ловко скинул чехол и отвернул винт на баллоне. Раздалось шипение, и прямо над столом начал быстро раздуваться воздушный шар в легкой мелкоячеистой сетке:

Через минуту шар заполнял почти все пространство, между столом и потолком. Керн ухватился за лямки, свисавшие сбоку, подтянул шар к себе и вдруг проворно, с акробатической ловкостью продел ноги в одну из лямок и, крепко зажав руками другую, повис, вытянувшись в струнку над самым полом. Повисев с минуту, раскачиваясь, точно в гамаке, Керн вылез из лямок и отпихнул шар: тот, как калоша, шаркнул по потолку и отлетел в сторону.

- Во время войны, - сказал Керн, отряхивая руки, - по ночам, когда позволял ветер, на таких штучках через линию фронта перелетали диверсанты. Думаю, что с помощью такого шарика можно взлететь хоть на Джомолунгму. Или нам еще что-нибудь нужно?

- Разве два дня, чтобы оформить отпуск, - растерянно промямлил я.

* * *

Никогда не забыть мне подъема на черную стену; Езде издали водопад приветствовал нас ворчливым рокотанием. Площадка со спиральной надписью, с которой чуть больше месяца назад началась все приключения, искрилась на солнце причудливыми треугольниками. Керн сбросил теплую десантную куртку и, оставшись в одном шерстяном свитере, принялся надувать воздушный шар, зачалив его с помощью веревки за большой камень, а я занялся мотком шелкового троса, предназначенного для страховки. Уже готовый к взлету, Керн обнял меня за плечи и показал глазами на вершину гребня:

- Телеграмму домой оттуда уже не дашь. - И, оттолкнувшись, легко, как птица, устремился ввысь. Шар дернуло, рвануло к реке, и я еле устоял на ногах, из последних сил удерживая веревку, захлестнутую вокруг камня, затем, чуть передохнув, стал осторожно отпускать трос быстрыми перехватами"

С опасным приземлением горный воздухоплаватель справился мастерски. Поднявшись чуть выше края пропасти, Керн выждал, когда его занесет над гребнем, выдернул шланг из баллона и, понемногу выпуская газ, плавно полетел вниз, исчезая из виду. Для повторного подъема водорода не оставалось. Выло условлено, что я поднимусь по лестнице. Спустя минуту над ущельем грациозно всплыл воздушный шар и, быстро набирая высоту, полетел наискось вверх к насупленным ледникам. Не успел я подготовить к подъему рюкзаки, как ползущие тени от набегавших облаков уже полностью зализали светлое расплывчатое пятнышко.

А когда на дно пропасти опустилась капроновая лестница с привязанным на конце камнем и вслед за ней веревка для страховки, наступил мой черед. Я решительно подступил к лестнице, сплетенной из волосяных полупрозрачных лесок. Не верилось, что тонкие, почти невидимые нити способны выдержать тяжесть человека. Стоило сделать первый шаг и повиснуть над землей, как ажурная сетка вытянулась, ступеньки-нити слиплись, перекрутились и затопорщились над головой, как голые черенки на безлистом стебле.

Ползти было мучительно трудно. Собственная тяжесть вдавливала в стену. Шершавый камень раздирал руки. Растянутые лески как бритвы врезались в ладони и пальцы. Предательские петли путались в ногах. Мускулы дрожали. В висках покалывало. Каждый удар пульса гулом отдавался в ушах и, прорываясь сквозь онемелые пальцы, уносился вверх по струнам натянутой лестницы.

У гребня лестница вплотную прилипала к неровным выступам, и на краю пропасти, там, где на остром ребре перегибались легкие нити, надо было подтягиваться на руках и, опираясь на локти, в акробатическом рывке заносить ногу. Распластавшись на краю обрыва. Керн что есть мочи подтягивал страховочный трос, помогая мне выкарабкаться наверх.

Неподалеку от широкого каменистого ложа, откуда речка срывалась водопадом на дно пропасти, громоздилась бесформенная куча гнилых черных бревен остатки примитивного подъемника, возле которого разыгрывались драматические события, описанные Альбрехтом Рохом. А впереди открывалась панорама заснеженной долины. Глубокая плоская котловина, окруженная частыми зазубринами горных вершин, чем-то напоминала безжизненный лунный цирк, на дне которого мертвенным оловянным блеском играло озеро. Лишь в одном месте однообразие белых и серых тонов нарушала необычная чернота - точно темно-бурая ржа разъела девственную белизну заснеженной горы, ближе других подступившей к озеру. То было жерло огромной пещеры.

Чудовищный разлом мало походил на вход в пещеру: не отверстие, овальное или квадратное, а гигантская трещина - как будто кто-то снизу раздирал гору надвое, но не смог разорвать до конца. Вблизи циклопический, жуткий, как врата ада, разлом ошеломлял еще сильнее, напоминая вход в узкое ущелье, стены которого незаметно сходились над головами. Дикое, угрюмое место. Ничто вокруг не говорило, что когда-то здесь жили люди.

Не без труда мы подобрались вплотную, к входу и, здесь, в трех шагах от стены мрака, наткнулись на закопченную, полузасыпанную воронку с гладкими, точно оплавленными, краям и. - Костер зороастрийцев! - сказал Керн. - Теперь понимаете, почему Альбрехт Рох все время говорил об огнено-голубом столбе пламени? Здесь горел газ, который шел прямо из-под земли.

Мы сбросили рюкзаки, достали по фонарю и вступили в непроглядную темноту. Узкие лучики света беспомощно вязли в чернильной тьме. О действительных размерах пещеры можно было только догадываться по шаркающему эху шагов, которое изредка отдавалось высоко вверху под невидимыми сводами. Левая стена, вдоль которой мы двинулись, поначалу тянулась Прямо, затем стала наклоняться куда-то в глубину и наконец распалась на высокие уступы амфитеатра.

Чем дальше, тем беспокойнее метались по сторонам лучики фонарей. Уступы стены незаметно снижались и, сливаясь с горбатым полом, уводили в темноту, куда не доставал свет. В таком хаосе немудрено сбиться или потерять друг друга. Единственный ориентир - высокий треугольник неба в расщелине за спиной, похожий отсюда на гигантский зуб допотопного чудища. Я первый заметил отверстие в стене черную четырехугольную дыру, с виду похожую на распахнутую дверь. Стертые ступени разной высоты уходили вниз, а дальше каменный пол узкого коридора, низкий потолок, ровные стены, покрытые рубцами и глубокими царапинами, несомненно, следы кирки или зубила.

- Гляньте-ка: видение нашего монаха, - осветил вдруг Керн поблекшую фреску.

Со стены скалилась омерзительная змеиная морда с угрожающе раздутыми ноздрями и кривыми, как серпы, зубами.

- Дракон, - узнал я. - Вот что значит средневековое мироощущение: принять картину за действительность!

- Если только поблизости не было оригинала, - хмыкнул Керн.

- Оригинал? - чуть не поперхнулся я.

- А вы никогда не задавались вопросом: почему в Древнем пантеоне такое множество богов змеиного происхождения? Вспомните змееногих прародителей китайцев Фу-си и Нюй-ва, скифскую Богиню-змеедеву. Кецалькоатля - змеебога древние ацтеков или змеиные атрибуты Индры и Шивы. А древнегреческие боги: помните, откуда они ведут свое начало? Олимпийцы были детьми и внуками титана Крона. Титаны же, как и гиганты, по представлению древних греков, это змееобразные оборотни, полулюди-полудраконы со змеиными хвостами. Самая светлая богиня олимпийского пантеона - Афина Паллада, по твердому убеждению древних греков, происходила от змеи. В орфических гимнах она так и именовалась: змея, которая позднее превратилась в непременную спутницу и атрибут богини. Ни одно изображение совоокой не обходилось без змей, а в главном афинском храме всегда содержались две священные змеи. Змеиного прошлого не забывал и владыка Олимпа - Зевс. В любое время он легко мог превращаться в змея. Однажды, обернувшись драконом, он насильно овладел собственной дочерью Персефоной, и от этого преступного брака родился бог виноделия Дионис.

Культ солнечного бога Аполлона неотделим от легенды о гигантском драконе Пифоне. Убив чудовищного змея у подножия снежного Парнаса, Аполлон основал на месте сражения дельфийский храм. В глубокой мрачной расщелине, бывшем логове Пифона, в течение многих веков пророчествовали пифии - жрицы Аполлона. Восседая на высоком треножнике, со всех сторон окруженная ползающими змеями, пифия, вдыхая холодные одурманивающие пары, изрекала предсказания, которые жрецы святилища передавали просителям. В образе змея представлялся и сын Аполлона - бог врачевания Асклепий:

Нет ни одного изображения легендарного основателя медицины без змеи (отчего змея вообще стала символом медицинской науки). По преданию, Асклепий при лечении больных часто советовался со змеями.

Вообще в первобытной мифологии с образом дракона связано представление о некоем космическом первоначале, источнике всего живого, носителе разумности и сверхчеловеческих знаний. И разве не поразительна сама распространенность образа змея: нет, пожалуй, на Земле такого народа, в чьих мифах, легендах и сказках отсутствовал бы дракон, змей или какое-нибудь другое ползучее, летающее, плавающее змееподобное существо. Но одновременно великомудрые чудовища - индийский Вритра, иранский Ажи-Дахак, египетский Апопис, вавилонский Тиамат, иудейский Накхаш - выступают и как олицетворение темных разрушительных сил, несущих потоп.

- Как же, знаем, - пробурчал я. - Змей Горыныч - огнедышащая тварь и большой охотник до человеческого мяса.

- Так в русском фольклоре, - подхватил Керн, - а вот у болгар змей предстает в более привлекательном виде и Нередко помогает людям. Или другой факт: свидетельство вавилонского историка Бероса. Люди, говорит он, были как звери - дикие и злобные, пока однажды не вышел к ним из океана мудрый дракон Оаннес и не заговорил человеческим голосом. Он поведал людям о разных науках и ремеслах, научил строить каменные дома и храмы, придумал простые и справедливые законы, показал, как сберегать и сеять семена. Аналогичные рассказы можно отыскать в преданиях очень многих народов - индийцев и китайцев, шумерийцев и египтян, вавилонян и персов, японцев и индейцев обеих Америк. "Будьте мудры, как змии!" - Этот призыв долетел из глубины веков. Или вы считаете, что наши предки были столь наивны, чтобы завидовать безмозглости ядовитой гадюки?

...Мы осторожно двигались вперед по коридору. Покатый пол незаметно уводил все ниже и ниже. Неожиданно стены стали сближаться. Сначала я мог дотянуться до них лишь вытянутой рукой, затем они придвинулись настолько, что стали задевать локти и плечи, и наконец сузились так, что пришлось боком протискиваться между каменными наплывами. Я не на шутку встревожился (что за мышеловка!), но все же упрямо лез следом за Керном. Наконец фонарь впереди погас. И вместо - сплошной мглы я увидел темный силуэт Керна на фоне сереющего отверстия. Еще шаг, и мы выбрались на свободу. Перед нами было подземное озеро, охваченное, точно куполом, сводами гигантской пещеры. Сверху сквозь щели пробивался дневной свет. Узкие лучи, как прозрачные стрелы, пронзали пространство н утопали в черной, как деготь, воде, перекрещиваясь с отражениями огромных потеков, сосульками свисавших с высоких сводов.

Неподвижная мертвая гладь и небольшая, похожая на оторванную льдину площадка, где мы стояли, словно души умерших на берегу подземного Стикса. Метрах в пяти на стене виднелись какие-то неясные, размытые рисунки, похожие на разводы. Я посветил вдоль стены, и в дрожащем свете фонаря вдруг проступили сплетенные клубки змееподобных тел, человеческие и нечеловеческие лица, неподвижные, как ритуальные маски, и главное - ровные ряды письменных знаков. Частые строчки клинописного текста тянулись до самой воды и исчезали в глубине. Я напрягал глаза и тянул голову, но ничего не смог прочесть с такого расстояния. Я верил, я знал, что разгадка обязательно будет. И вот она здесь, перед нами. Но пока это было только начало разгадки...

ДИЛЕММА ПЕЧАЛЬНОГО ДРАКОНА (ВМЕСТО ЭПИЛОГА)

Солнце едва приподнялось над горизонтом. Слепящий глаза огненно-оранжевый кругляшок то подпрыгивал над водой, то скрывался за гребнем набегавшей волны. Печальный дракон плыл, не поднимая высоко головы и лишь задерживал дыхание, когда его накрывал теплый зеленоватый вал. Чем ближе, к Большому барьеру, тем заметнее становилось волнение океана. Непреодолимая сила мощных гравитационных станций здесь, вдали от Центра, несколько ослабевала, но не настолько, чтобы холодные воды, со всех сторон окружавшие Оазис, могли преодолеть Большой барьер и поглотить живительную теплоту. Там, где пролегал невидимый рубеж между жизнью и смертью, холодные волны, наталкиваясь на теплую преграду, создавали естественный водный барьер.

Особенно впечатлял Большой барьер в пору осенних и зимних штормов, когда огромные океанские волны стена за стеной бились о невидимую преграду, в бессильной ярости вздымаясь над спокойной гладью Оазиса, а высоко 8 небе прямо над гигантской ступенью барьера безоблачная голубизна неба от горизонта до горизонта обрезала клубящуюся черноту остановленных туч. Сейчас океан по ту сторону Большого барьера был относительно спокоен. Редкие кучевые облака лениво дрейфовали вдоль недоступной им границы. У самой линии барьера над водой возвышался прозрачный купол станции наведения. Очутившись в просторном помещении, Печальный дракон подплыл к карте полушария и включил пеленгаторы. Его путь лежал в направлении Четвертого внутреннего моря.

Плотно облегающий чешую гравиталет в точности повторял форму длинного гибкого тела. Однако большие подвижные крылья, жестко прикрепленные как раз там, где находились чувствительные рудиментарные ласты, совершенно меняли облик змея, превращая его в невиданное крылатое чудовище, особенно устрашающее, когда на огромной скорости оно мчалось над поверхностью моря, оставляя за собой глубокий пенистый след. Как и другие его собратья, Печальный дракон предпочитал этот древний способ передвижения. Всем остальным, Мчащийся с огромной скоростью гравиталет разогревался при трении о воздух, создавая прекрасные условия для длительных путешествий на сколь угодно большие расстояния. Чтобы аппарат не перегревался, достаточно сбавить скорость, если тело начинало зудеть от предохранительной мази, можно окунуться в океане. Совершенно непригодный при исследовании материков и мало помогающий в неподвижном состоянии, гравитационный аппарат оставался идеальным приспособлением для полета над морскими просторами. Конечно, имелись и другие механизмы, облегчающие передвижение, скажем, медлительные, как черепахи, громоздкие танкеры с запасом воды, источниками энергии и установками для обогрева резервуаров - чудовищные машины, появившиеся в те незапамятные времена, когда началось планомерное изучение суши и движения ледников. Однако морской гравиталет по-прежнему оставался самым безотказным средством передвижения в далеких путешествиях за пределами Оазиса.

Печальный дракон летел низко над водой, распугивая чаек и разгоняя иногда встречавшиеся стада китов. Но когда вдали показался берег, он взмыл под самые облака и отыскал глазами пролив, отделявший Четвертое внутреннее море от Океана. Отсюда до залива Встреч полчаса полета. Там, в просторном бассейне, защищенном от шторма и акул, мощные термические установки в течение всех времен года поддерживали заданный режим температуры, создавая вдали от привычного тепла крохотный клочок родного Оазиса, где можно было отдохнуть, переждать непогоду, но главное - спокойно и неторопливо поговорить с людьми.

Да, нежданно переплелись судьбы двух земных цивилизаций. Тернисты и неисповедимы пути биологической эволюции, но конечная цель непрерывного прогресса единственна - разум. Какими же несхожими путями идет к этой цели природа! Когда великое оледенение и великое поднятие суши девонского периода заставили кистеперых рыб - далеких предков всех сухопутных животных и человека - покинуть пересыхающие водоемы и стать наземными обитателями, на просторах первозданных морей и океанов обитал своеобразный змееподобный, ящер. Среди нормально сложенных собратьев он выглядел просто уродцем, случайным мутантом, отклонением от общей линии развития какого-то вида. Для защиты и нападения природа наделила странное существо необычным свойством способностью аккумулировать электрическую энергию. Явление в общем-то заурядное, присущее и электрическим угрям, и электрическим скатам. Однако способность к аккумуляции энергии сыграла в судьбе электрического ящера ту же роль, что и наличие свободной пятипалой руки у обезьяны спустя двести пятьдесят миллионов лет.

Когда на Землю обрушилось очередное оледенение, необычайная способность аккумулировать энергию сделала электроящеров единственными существами, которые могли вступить в активное противоборство с ледниками. Поначалу бессознательно, зачастую просто случайно стали они оказывать сопротивление неумолимому наступлению холода подобно тому, как впоследствии начали инстинктивно обращаться к огню и камню первые зверолюди. Постепенно действия змееящеров становились все более осознанными. Проходили века, тысячелетия. Потребность борьбы рождала потребность действовать сообща. Несколько миллионов лет, и на планете Земля возникла цивилизация морских высокоразвитых разумных существ.

Странная это была цивилизация, диковинны и необычны существа, ее создавшие. Не рыбы, но плавающие и ныряющие;

не птицы, но свободно летающие по воздуху; не звери, но обладающие многими достоинствами млекопитающих; не люди, но далеко превосходящие человека знаниями.

Полученная от рождения способность аккумулировать и разряжать электрическую энергию в течение тысячелетий эволюции развилась до непостижимых масштабов. Любой из драконов мог почти мгновенно сконцентрировать колоссальный электрический заряд и целенаправленно разрядить его. Одного разряда молнийной энергии вполне хватало на то, чтобы издалека парализовать или уничтожить целое стадо самых крупных животных, превратить в груду песка гранитную скалу и растопить в пар огромную глыбу льда или айсберг. Владея глубинной энергией, змееящеры сделались властелинами электромагнитного поля, которое давало все - силу, энергию, свет, тепло, связь. Но это явилось лишь первой вехой на пути завоевания природы. Вслед за электричеством были обузданы ядерные и внутриядерные силы. Однако вершины могущества цивилизация драконов достигла, когда подчинила гравитационное поле. Научившись управлять тяготением, драконы сделались практически всесильными.

И все же при всей развитости и совершенстве интеллекта Змееящеры в биологическом отношении до самого конца оставались теми же, какими создала их природа: холоднокровными пресмыкающимися, безнадежно уступая в биологии и физиологии последней теплокровной зверюшке. Их жизнедеятельность зависела в первую очередь от температуры окружающей среды. Драконы не могли существовать в условиях холодного климата. Поэтому все достижения цивилизации разумных змиев подчинялись единственной цели - борьбе с суровым климатом Земли, менее всего подходящим для столь несовершенно устроенных существ.

То была великая, ни на минуту не затихающая битва за жизнь. Во всех местах обитания змееящеры создавали искусственный микроклимат для защиты от превратностей капризной природы. Драконы научились бороться с холодными временами года. Внутриземное тепло направлялось на согревание морей и океанов. Создавались мощные устройства для улавливания и накопления солнечной энергии, строились сложнейшие технические системы для регуляции температуры воды и воздуха, поддержания ее на постоянном уровне.

И все же наступали в истории Земли периоды, когда на карту становилось само существование змееящеров. То были эпохи великих оледенений. Не раз обрушивались на Землю Ледовые катастрофы, но ни одна из них не могла сравниться с четырьмя невиданными по мощности и суровости волнами оледенении, которые наступали на Землю в эпоху плейстоцена. Со столь ужасным похолоданием морские драконы столкнулись впервые. Завязалась жестокая битва. Потребовалось колоссальное напряжение и коллективное усилие всей цивилизации, чтобы одолеть оледенение, несущее смерть. Необходимо было растопить ледяной панцирь Земли. Для этого требовалось сместить ось вращения планеты и обрушить на континенты, скованные многокилометровой толщей льда, подогретые воды Мирового океана. И такая задача оказалась под силу могучим морским властелинам.

Между тем на Земле появились люди. Человек возник самостоятельно и развивался независимо от древней высокоразвитой цивилизации океана. Не скоро редкие костры пещерных перволюдей, пока еще слишком похожих на обыкновенных обезьян, привлекли внимание морских драконов. Исконные жители океанских пучин, змееящеры без нужды не выбирались на берег. Но, узнав, однажды о появлении на просторах степей и лесов горланных орд охотников за большими и малыми зверями, проницательные змии не могли не угадать в волосатых обезьянолюдях далеких собратьев по разуму. И вот наступил день, когда пересеклись пути драконов и людей. Огромные, неуклюжие змееящеры, обитатели водной среды, без дополнительных приспособлений оказывались беспомощными на суше. Правда, искусственные антигравитационные крылья позволяли им летать над поверхностью с легкостью мотылька и скоростью птицы. Но ведь был еще холод - смертельное дыхание ледников. Без сложных громоздких утеплителей кровь мгновенно стыла, и наступала мертвая спячка. Проворные, смышленые люди практически могли жить в любом климате. Шкура, костер, пещера да кусок вареного мяса, и человеку становился нипочем самый лютый мороз. Дай такому теплое жилье, запасов на зимовку, минимум знаний и навыков, и неунывающее теплокровное существо проживет среди льдов сколько угодно. И в многоумном мозгу драконов зародилась блестящая идея: приручить человека и использовать его в борьбе с ледниками.

Нет, это отнюдь не явилось союзом двух великих цивилизаций - молодой и старой. Все выглядело гораздо проще: высокоразвитые змееящеры были вынуждены использовать для собственных нужд более примитивных людей. Так впоследствии сам человек приручил собаку, кошку, корову. Однако просто забросить человека из теплых краев в очаг оледенения проку мало. Нужно было обучить его владеть механизмами, обращаться с техникой, производить трудные расчеты, уметь делать правильные выводы, превращать знания в дело и передавать информацию по сложным каналам связи. Разумные драконы оказались искусными врачевателями и учителями. Две-три дозы направленного облучения, и спустя месяц человек превращался в могучего исполина. Несколько глотков снадобья, которое воздействовало на память и активность мышления, и человеческий мозг становился способным впитывать любое количество информации и плодотворно решать задачу любой сложности. А безболезненно вживленные электроды обеспечивали улавливание сигналов, посланных с какого угодно расстояния.

Небольшие, хорошо подготовленные и обученные отряды людей со всем необходимым снаряжением забрасывались в центры наиболее крупных и опасных ледников. По всей планете развернулось планомерное изучение движения льдов и кропотливая подготовка к смертельной схватке с волной оледенения. На Земле исподволь подготавливалось настоящее светопреставление. Несколько взрывов должны были одновременно всколыхнуть планету и стряхнуть ее с оси, а испепеляющее пламя, смешанное с водами океанов, смести с лица Земли белые язвы оледенений. Змееящеры не желали гибели ни разумного, ни живого. Они известили человечество о грядущей беде. И люди, обезумев от страха и ужаса, бросились собирать скарб и пожитки. Плачем и стенаниями огласилась земля. Вереницы беженцев - семья за семьей, род за родом, племя за племенем потянулись в горы. Там, На склонах хребтов, пускали они стада, разбивали биваки, и вскоре засветились остроконечные вершины гор огнями костров. А тех, кого не успели предупредить о грозящей смерти, настиг в урочный час яростный вал потопа.

Вспыхнуло небо бледно-огненным заревом и занялось сполохами невиданного пожара. Как разбитое зеркало, разлетелся на мелкие куски огромный материк Антарктида. Земля на миг застыла, потом затряслась и вдруг стала уходить из-под ног. Континенты дрогнули, беспомощно зашатались, попятились от разверзнутой бездны океана, который вздыбился до небес тысячеметровыми стенами всплесков. Среди огненных протуберанцев заплясала луна. Все смешалось - вода и суша. Планета, готовая, казалось, вот-вот рассыпаться на части, заметалась с отчаянием смертельно раненного зверя. От полюса к полюсу заходили километровые волны, играючи перекатываясь через материки.

Море горело. Пылающие языки волн бились о подножия вершин - последних островков суши, ставших убежищем для людей. Вода была всюду. С неба хлестал непрерывный бушующий ливень, смывая обессиленных людей в ревущие водяные пропасти. Бездонные водовороты глотали и плавили тысячетонные айсберги. В первозданном хаосе океана метались обезумевшие стада китов, носились бездыханные трупы слонов и мамонтов. Изредка на поверхности мелькала голова израненного дракона, но вопль гибнущих людей гнал назад, в пучину творцов ужасной мировой катастрофы. Когда же стих гнев вод, над дрожащей рябью океанов проступили неузнаваемые контуры материков. Поуменьшились шапки полюсов, а на месте снеговых пустынь появилась спасительная чернота земли.

Но мудрости змиев было недостаточно, чтобы полностью воспрепятствовать оледенению, которое было связано с циклическими закономерностями, происходившими не на планете, а в глубинах Галактики. Могущество цивилизации мудрых драконов не распространялось столь далеко. Возвращение мертвенного дыхания холодов было неизбежным и неотвратимым. Змееящеры принуждены были покорно ждать очередной космической катастрофы и ожесточенно бороться уже с порожденными следствиями, а не с порождавшими причинами. И чем упорнее шла битва, тем невосполнимей становились потери...

* * *

Печальный дракон плавно спланировал на воду и с высоко поднятой головой поплыл к берегу. Там, у самой кромки воды, сидел человек, но вовсе не тот, который был нужен змееящеру. Совсем еще молодой человек, несомненно, видел приближающегося змея, но, погруженный в свое занятие, казалось, не обращал на него никакого внимания.

Люди вообще не проявляли особенного интереса к змееящерам. Только дети, впервые увидев дракона, как правило, пугались непривычного вида и огромных размеров, да и то ненадолго, и, скоро осмелев, старались подобраться как можно ближе и с докучливым любопытством разглядывали странное существо. Большинство людей - Печальный дракон хорошо это знал - даже не считали змееящеров братьями по разуму. Парадокс: двуногие создания, находящиеся на более низкой ступени развития, считали себя отнюдь не хуже змееподобных властителей океана, настолько велико было биологическое различие между обоими видами, наделенными природой разумом, но разделенными средой обитания, и настолько несовершенно было еще человеческое общество, занятое вечными распрями, и постоянными заботами о хлебе насущном.

Похоже, что юноша наконец заметил приближающегося, змея. Он встал, вытянул вперед руку, и тут Печальный дракон увидел на человеческой ладони маленькую статуэтку, вылепленную из глины: то было изображение летящего змея. За время, пока змееящер приводнялся и добирался к берегу, юноша успел слепить его миниатюрную, но поразительно похожую копию.

- Ты знаешь меня? - спросил он человека.

- Да, - просто ответил юноша. - Ты Печальный дракон. Люди рассказывали, что ты бывал здесь прошлым летом,

О эти люди - таинственное, непостижимое племя! С первой же встречи они придумали ему такое странное прозвище: Печальный. Какое-то незначительное отклонение в разрезе глаз, о котором сам змееящер даже не подозревал, придавало ему опечаленный вид. По человеческим представлениям, конечно, ибо покрытое мелкой чешуей лицо морских драконов не знало мимики. Как трудно бывало поначалу постичь, что за гамма чувств и эмоций скрывается за ужимками, гримасами или едва заметными движениями человеческого лица! А смех! Когда Печальный дракон впервые услышал человеческий смех, он никак не мог поверить, что это отрывистое кваканье, напоминающее чем-то крики растревоженных чаек, означает, как правила, наивысшую степень радости и веселья.

Поистине необычаен людской род. Сколько удивительных способностей таит в себе невзрачное двуногое существо, именуемое человеком! Но самая поразительная из способностей связана с человеческими руками. Пять тоненьких пальцев на каждой, но чего только не могут они сделать! Да взять хотя бы это изображение дракона, быстрыми и неуловимыми движениями слепленное из глины. Разве способен хоть один владыка океана сделать что-либо подобное? Нет... Однако Печальный дракон примчался в такую даль вовсе не для того, чтобы предаваться праздным размышлениям. Он возобновил допрос юноши:

- А Пилота ты случайно не видел?'

- Это, что ли, тот, который управляет летающей колесницей?

- Он самый.

- Кто ж его не видел, если он вчера целый день катал по небу царских дочерей, а под конец потребовал, чтобы младшую отдали ему в жены. Он так и остался ночевать во дворце, вытолкал, говорят, взашей и отца и стражу, а сегодня задним числом решил сыграть свадьбу. Весь город, поди, сейчас собрался возле дворца.

Новость, услышанная Печальным драконом, не сулила ничего хорошего. Недаром волновались в Оазисе: вот уже несколько недель, как не поступало известий из Семнадцатого сектора от группы, заброшенной в самую отдаленную точку очагового оледенения Главного материка. То была старая, испытанная группа, снабженная мощными гравиталетами, новейшими приборами, хорошо знавшая дело и всегда безукоризненно справлявшаяся с любыми ответственными заданиями. Но теперь она вызывала особое беспокойство в Оазисе, потому что в течение длительного времени с ней проводился важный эксперимент: впервые двадцати Сокрушителям ледников - так называли их змееящеры - была не просто удлинена жизнь, но и доверена тайна эликсира бессмертия.

Правда, такой шаг был вызван отнюдь не чрезмерным доверием, а продиктован специфическими условиями работы в Семнадцатом секторе, группа направлялась на два года в ледниковый очаг, более остальных удаленный от любой из береговых баз. В продолжении года из ледника, расположенного, в горах чуть ли не в центре Главного материка, поступала регулярная информация, но с наступлением нынешнего лета связь неожиданно прекратилась. Попытка отправить в ледники беспилотный гравиталет с исправной аппаратурой потерпела неудачу: гравиталет благополучно приземлился в заданной точке, однако передатчик не заработал. Это уже настораживало, потому что кто-то отключил передающую систему, которая срабатывала автоматически, а после выполнения программы вместе с носителем обычно возвращалась назад. Все более вероятной становилась взаимосвязь между двумя на первый взгляд различными фактами молчанием Семнадцатого сектора и тем, что в руках заброшенных туда людей находился эликсир бессмертия.

Вот почему в Оазисе так поспешно начали подготовку к экспедиции в ледники, какими бы трудностями и опасностями ни грозило рискованное путешествие. Но вдруг станции наведения зарегистрировали, что из района очагового оледенения Главного материка в направлении Четвертого внутреннего моря движется гравиталет, приписанный к группе Семнадцатого сектора. Как только приборы зафиксировали место приземления летательного аппарата, сюда, к Заливу встреч, отправился Печальный дракон.

Рассказ юноши о странном поведении Пилота из Семнадцатого лишний раз подтвердил самые худшие опасения змееящера.

- Ты не смог бы мне помочь? - спросил он человека. - Пойди в город и вызови сюда Пилота.

- Так он и послушается, - нахмурился юноша.

- Ничего, послушается. Скажешь: Печальный дракон требует подчинения, а не то я сам разыщу его. Погоди, - остановил змееящер юношу, - прежде чем идти во дворец, положи в кабину летающей колесницы вот эту небольшую вещицу.

К ногам человека шлепнулся округлый предмет величиной с яйцо. Юноша спрятал непонятный механизм в сумку, перекинутую через плечо, и скрылся в прибрежном кустарнике.

Печальному дракону не хотелось раньше времени показываться в городе. Внезапное появление змея всегда вносило излишнюю сумятицу и докучливое любопытство. Конечно, мало надежды, что Пилот послушается змееящера. Напротив, по логике, он вообще постарается избежать встречи. Поэтому Печальный дракон первым делом вознамерился вывести из строя летательный аппарат и отрезать путь к отступлению единственного пока свидетеля тревожных и неясных событий, разыгравшихся в Семнадцатом секторе.

Впрочем, разве неясных? Или не за тем, чтобы удостовериться в наихудших предположениях, прилетел сюда Печальный дракон? Или кто-нибудь теперь сомневался, каким безумным шагом было доверять людям эликсир долголетия? Конечно, сами по себе мизерные дозы абсолютно безвредны. Но недаром люди были такими способными учениками: что им стоило разгадать химический состав чудодейственного снадобья, которое одновременно являлось сильнейшим наркотическим средством. Вот что следовало предусмотреть, прежде чем отдавать в руки человека чудодейственный напиток.

Прошло много времени, а юноша все не возвращался. Ждать становилось бессмысленно. Змееящер, готовый к дальнейшим действиям, расправил крылья, грациозно, словно огромная птица, поднялся высоко над заливом и полетел в сторону города. Он пронесся над крепостными стенами, рыночной площадью, торговыми складами, кварталами ремесленников. Печальный дракон прекрасно различал, как люди внизу, бойко снующие по городским улицам и на площади перед дворцом, вдруг разом застывали на месте и, запрокинув головы, указывали пальцами на змея. На мгновение повиснув над дворцом, он выбрал место для приземления и медленно опустился в саду среди цветущих кустов.

На берегу искусственного водоема на низких топчанах, устланных коврами, полулежа расположилось несколько десятков гостей, ошеломленно взиравших на змееящера. Но Печального дракона нисколько не занимало это пестрое сборище пирующих людей. Его интересовал единственный человек, который возлежал в отдалении от остальных в обществе молодой девушки. Рядом с рослым широкоплечим женихом, облаченном в пурпурные одежды, невеста выглядела почти ребенком. Впервые увидев так близко огромного змея, она упала без чувств. Жених тоже вел себя непонятно. Пытаясь установить с пилотом прямой мысленный контакт, змееящер уловил хаос обрывочных мыслей, захлестнувших мозг человека. В этой большой красивой голове, обрамленной копной курчавых волос и буйной кудлатой бородой, творилось что-то невообразимое - ни одной ясной мысли, какой-то бред. Печальный дракон понимал, что так он не сумеет ничего выяснить до окончания максимально допустимого срока пребывания в охлажденной среде. Поневоле приходилось воспользоваться гипнозом.

Красавец Пилот как-то сразу обмяк и сник, и сквозь полусонный бред нерешительно пробилась первая связная мысль. Печальный дракон, почувствовав, как постепенно становится податливой воля человека, начал осторожно управлять диалогом:

- Где твои товарищи? - Они остались 6 пещере. - Почему от вас не поступает известий? - Не знаю, - нерешительно ответил загипнотизированный. Что произошло в группе? - Не знаю... - Остальные живы? - Да. - Все? - Да. Когда вы прекратили работу? - Не помню. - А когда ты принимал эликсир долголетия, помнишь? - Помню - вчера утром. - Вчера? - Да. И позавчера тоже. И еще днем раньше. - Откуда же у вас столько напитка? - Мы приготовляем его сами. - И пьете каждый день? - Да. - Разве тебе неизвестно, что это опасно? - Он согревает Тело, веселит кровь и успокаивает душу, помогая забыть о проклятых ледниках. - А разум? Ты не чувствуешь, как затуманен твой разум? Как изъеден твой мозг? - Молчание. - Что делали остальные, когда ты собирался сюда? - Они пировали в пещере. - И пили эликсир? - Конечно. - А ты что же? - Мне стало скучно. Захотелось увидеть море. Захотелось теплого солнца. О, если бы кто-нибудь знал, как мне надоела ледяная тюрьма, как мне все надоело! - Проспись-ка хорошенько, - скомандовал змееящер и взмыл ввысь над дворцом.

Неподалеку от оливковой рощи он заметил гравиталет, окруженный копьеносцами в бронзовых латах. Чуть поодаль на выжженной раскаленной земле с колодкой на шее сидел юноша, встреченный Печальным драконом сегодня на берегу. Юноша грустно поглядел на приземлившегося змея и прошептал, еле шевеля сухими от жажды губами:

- Не смог я ничего сделать. Царь приказал охранять божественную колесницу.

- Отпустите его, - приказал Печальный дракон одному из воинов; тот повиновался.

- Садись на меня, - сказал он освобожденному пленнику. - Садись между крыльями.

И когда юноша нерешительно вскарабкался по гладкой холодной чешуе и устроился в углублении на спине, обхватив обеими руками выступ гребня, Печальный дракон осторожно поднялся в воздух. И вдруг ослепительный молнийный разряд прорезал пространство и с оглушительным взрывом ударил в гравиталет, разбрызгивая вокруг искры расплавленного металла...

Наступила короткая летняя ночь. Печальный дракон отдыхал в заливе Встреч, ожидая восхода солнца. Подогретая вода залива медленно снимала напряжение минувшего длинного дня. Угнетенность и сонливость, которые всегда подстерегали змееящеров, долго пробывших в непривычной температурной обстановке, постепенно исчезали под живительным воздействием теплой бархатистой воды. Еще до захода солнца, несмотря на усталость, Печальный дракон успел передать в Оазис подробную информацию, сопроводив ее собственными рекомендациями.

Не так страшно, что людям стал известен рецепт приготовления эликсира молодости, это следовало предвидеть. Не страшно даже, что группа людей, которым сделался известен секрет долголетия, не сумела правильно использовать снадобье и перешла к неумеренному употреблению напитка. Этого также следовало ожидать, зная пристрастие людей к наркотикам и прочим возбуждающие средствам. В конце концов, никто, кроме самих любителей одурманивающего напитка, не будет повинен в собственной гибели. Страшно то, что зараза, подобно лавине, распространится дальше и повлечет массовую гибель других ни о чем не подозревающих людей. Необходимо в зародыше и как можно скорее ликвидировать опасность, угрожавшую человеческому роду.

И все же не это более всего тревожило Печального дракона. Впервые, может, по-настоящему задумался он над последствиями искусственного продления жизни. Встреча с полубезумным Пилотом заставила его вспомнить о спорах, которые шли в те далекие времена, когда открытие эликсира долголетия поставило змееящеров перед дилеммой; стать или не стать бессмертными. Уже в ту пору задавали вопрос о последствиях такого шага. Но кто же мог тогда, не испытав действия чудесного напитка, подтвердить его вредоносность. И вот сегодня при разговоре с Пилотом Печальный дракон почти физически ощутил и мечущиеся импульсы разорванной Психики, и мертвенное дыхание безумия.

Конечно, змееящеры, вот уже три столетия ежегодно на празднике Вечности вкушающие напиток бессмертия, строго соблюдают все меры предосторожности. Но что, если результаты дадут о себе знать лишь по прошествии значительного срока, а человек, который неумеренно употреблял эликсир долголетия, просто ускорил приближение неминуемого итога, ускоренно пройдя тот же путь, что предстоит пройти каждому змееящеру? В таком случае цивилизации Оазиса угрожает смертельная опасность.

Завтра к заливу Встреч будет доставлен мощный межконтинентальный гравиталет, на котором Печальный дракон отправится в глубь материка, туда, где под сводами ледниковой пещеры разыгрались драматические события, конец которых пока невозможно предсказать. Предстоит на месте оценить обстановку и принять необходимые меры. Ну а если и суждено когда-нибудь погибнуть змееящерам, что ж, на земле останутся люди. Разум не может умереть. Разум должен жить!

Content

Демин Валерий
Ущелье печального дракона (в сокращении)