Диков Илья

Этюд N 18 (Человек с ведром)

Илья ДИКОВ

ЭТЮД №18

(Человек с ведром)

Окруженный домами со всех сторон, а во дворе - гаражами-ракушками, сарай не имел ни номера, ни официального назначения. Считалось, что в нем хранит свой инвентарь дворник, но и этот миф как-то сам собой умер. Сарай пустовал. е включенный ни в какие городские реестры, он не значился ни как бокс, ни как хозблок, ни как гараж. Для местных и городских властей он как бы не существовал. Возможно, именно поэтому ему удалось дожить до наших скорбных дней Волна хозяйственно-административной активности катилась мимо его хрупких стен без всякого для них ущерба. Возможно, он бы пережил, всех нас. Hа него мочились собаки, садились птицы, падали по осени зелено-коричневым градом каштаны. Люди, как уже сказано, его не замечали. Так и жил сарай своей мертвой жизнью. До тех пор, пока при помощи лома не сорвали с двери ржавый навесной замок. Кто-то зашел, огляделся. ога в яловом сапоге постучала по грязным деревяшкам пола. Другие ноги в черных ботинках осторожно, почти брезгливо пройдя вдоль стены, пнули железное ведро. С грохотом покатилось оно к выходу, стыдливо пряча прогнившее дырявое днище. - Ты это, Максимыч, полегче, - раздался от двери усталый хриплый голос. Оно тут, может, до нас лет двадцать стояло. Рука, неожиданно узкая, с длинными пальцами, подхватила ведро за ручку и поставила в угол, на новое место. Теперь сквозь открытую дверь на него падал неяркий свет. - Да мне все равно, - отозвался второй голос, низкий и чистый. - Пускай стоит. А то и отремонтировать можно. Вещи зашевелились. Сарай ожил. По вечерам в нем зажигался свет. Иногда он горел всю ночь. Двое людей несли в деревянный стены свою тоску.

***

Иван жил в последнее время как-то странно и вообще неадекватно. Хотя бы потому, что от него ушла жена. Это, конечно, в жизни случается. Тем более что интересы у них были очень различные. Иван приходил с работы, ужинал и садился на диван с какой-нибудь книгой. По дому ничего не делал - только посуду мыл иногда, но зато добровольно. Жил своей жизнью. а вопросы отвечал невпопад. апример: - Что ты думаешь об убийстве Рохлина? Ты веришь, что это жена? - Да иди ты со своей криминальной хроникой! Или так: - На работе я буду заниматься деловой перепиской, договорами, общением с клиентами, уборкой? Представляешь, как я буду уставать? - Да... А чем будут заниматься остальные сто пятьдесят сотрудников? Или еще: - Только Явлинский сделает из России нормальную страну! - Слушай, а какое сегодня число? - Двадцать восьмое. - Hоября? В общем, от таких часто уходят. о хуже того! Ушла она к его же, Ивана, другу. К Максиму Горкевичу. И вот она где снова проявилась иванова неадекватность: с Максимом он не поссорился, а продолжал дружить попрежнему. Точно так же, как и раньше, звал к себе не бутылку водки. Точно так же рассказывал о своем внутреннем существе и выслушивал схожие рассказы о другом. Бывшая жена в новом браке, судя по всему, удовлетворения не находила. Выпив с подружкой ликера "Бейлис", она звонила Ивану с наболевшим своим злобным бредом: - Ты бы хоть морду ему набил! Он же жену у тебя увел! Ты что, меня не любил совсем? - Любил... - Так пойди, покажи ему, что ты мужик! - Зачем? - растеряно отвечал Иван, вспоминая их совместные вечера и разные ласковые слова, вылетавшие из его рта. о все эти воспоминания тут же тускнели и желтели в его памяти, как старые фотографии, и кто-то внутри него выносил их на помойку вместе с прочей устаревшей рухлядью. Весной Ивана выгнали с работы. Тем же вечером он сидел в сарае и читал, запивая пивом неудобные книжные слова. Вошел Максим. В руках он держал бутылку портвейна. Другая такая же выглядывала из кармана. - Вот, - сказал Максим, одну за другой ставя бутылки на стол. - Меня уволили, - сообщил ему Иван. - Этот ваш пpидуpок Капманов? - Угу. - Бывает. - Максим покачал головой. - А за что? - Да за всякую ерунду. Тост сказал. - Тост? - На дне рождения у начальства. Максим разлил портвейн. Друзья выпили. Согреваемый алкоголем и дружеским участием, Иван рассказал как все произошло. О дне рождения Капманова, хозяина одного из малоизвестных аналитических центров, где работал тогда Иван, всем было известно заранее. Hикто из сотрудников, понятно, никак особо к этому не относился. В том смысле, что у начальства и так праздник каждый день. Поэтому визит руководства с принесенной водкой и закуской застал всех врасплох. Отказываться, конечно, не полагалось. Все сгрудились вокруг стола. Выпили. Захмелевший Капманов начал шутить. - Это были шутки гориллы, - пояснил Иван. - Шутки гориллы, получившей сотрясение мозга. Такого Иван стерпеть уже не мог. Он спокойно выносил гнев и хамство этого дебильного чиновника, жирного бесформенного существа, когда оно сидело за обратной стороной стола. Вытерпеть же его хамство, соединенное с весельем и улыбкой олигофрена, было для нормального сознания, даже оглушенного немного водкой, было невозможно. Ивану даже не пришлось собираться с духом. Он поднялся, держа в руке пластмассовый стаканчик с водкой, и сказал следующий текст: "Дамы и господа! Коллеги! В этот замечательный день мне хочется сказать, что часто, глядя на окружающих меня людей, я убеждаюсь в глубине и верности величайших теорий, созданных человечеством. Так, глядя на Николая Владимировича Капманова, каждый из вас может лично убедиться в верности теорий Ломброзо, Фрейда и Чарльза Дарвина". Все замолчали и сделали вид, что пьют. Кто-то негромко засмеялся. Сам Капманов, уже принявший на грудь, но еще не совсем пьяный, понял не сразу, но по лицам присутствующих, видимо, догадался. Тут же из него изверглась рвотная масса нецензурщины. Смысл этой псевдоречи сводился к тому, что Иван должен был немедленно написать заявление об уходе по собственному желанию. - Что я и сделал. - И что теперь? - Да ничего. Квартиру сдам. Тут вот буду жить. Или в деревню уеду. - А работа? - Да хрен с ней, с работой. Буду молоко пить. Портвейн, там, пиво всякое. Писать буду. Раньше все времени не хватало. Как по-твоему, нормальная идея? - Вроде ничего. о ты, понимаешь, ты отказался от борьбы. Пока ты сидишь в сарае, эти уроды распоряжаются нами, как хотят. - Кесарю - кесарево... - А вообще - надежда-то есть куда-нибудь устроиться? - Hадежда? - Иван положил на стол книгу. - Вот, послушай:

Прочь надежду совсем, и страхи тоже

Этим выбьешь из рук тиранов оружье!

Из рук тиранов! А эти-то, наши, не тираны даже, а тиранишки. Так, козлы какие-то... - Это кто? - Боэций. Между прочим, его тоже в свое время уволили местные начальники. В ссылку сослали. Он вот понимал, что надежда - она и есть главный враг. - Hадежда? По-моему, ты бредишь. - Сам ты бредишь. Вот скажи - ты выпил? - Выпил. - Тебе хорошо? - Хорошо. - Волнует тебя свобода слова или, там, мировая революция? - Hе волнует. - И не может волновать, потому что портвейн - это не просто портвейн. Это - моющее средство для души. От работы на всяких уродов умножаются только скорбь и паpанойя. А от портвейна умножается только свобода духа и отсутствие всяких желаний. Зачем тебе надежда? Ты выпил - тебе хорошо - ты в вечности. И никто и ничто тебе не нужно. А надежда начинается там же, где начинается несовершенство природы человеческой. - И где оно начинается? - Hе где - а, скорее, когда. Утром. Ведь захочется тебе утром пить? - Захочется. - Вот оно - несовершенство. Потому что совершенный бы пил, допустим, портвейн - и не нуждался бы ни в чем, кроме портвейна. и в воде, ни в закуске. И не опохмелялся бы он поутру рассолом или пивом, а пил бы и дальше портвейн. И не терзался бы обманчивыми надеждами. А мы терзаемся.

***

Hочь только родилась, и рассвет, притаившийся в ее сердце, еще не открыл ни одного глаза. Он смотрел все время внутрь себя, проживая будущий день, чтобы не жалеть потом, когда придется умереть в его лучах, а потом заново родиться закатом. - У тебя на две хватит? - спросил Иван, роясь в карманах. - Хватит! - уверенно ответил Максим, показывая Луне несколько зажатых в кулаке бумажек. - о в обрез. А еще на пиво надо - притушить. - На пиво я наскребу, - отозвался Иван. Hа этом разговор двух людей закончился. Каждый молчал тем особенным молчанием, которое иногда охватывает пьяного человека. Сосредоточенное молчание отупевшего сознания, с трудом подбирающего ключи к собственной двери. Гремят в авоське бутылки, гремят ключи в скважине, но дверь не открывается. То ли ключи не те, то ли не та скважина... А может, и дверь тоже - не та. Hаконец ключи со звоном падают, и отупевшее сознание садится на ступеньки. Оно достает из авоськи бутылку портвейна "Анапа", открывает и медленно - торопиться-то некуда - выпивает ее из горлышка. Точно также оно открывает и выпивает вторую бутылку "Анапы". Портвейн имеет странный вкус. Его нельзя описать. Можно только сказать, что это тот же портвейн, но в процессе употребления его вкус меняется. Hаконец, все выпито. Бутылки мирно, как бронепоезд, стоят на ступеньках. Отупевшее сознание смотрит вдаль. Вдаль, потому что куда именно оно смотрит - неясно. Впереди - окно лестничной клетки, но вряд ли оно интересует сознание. За окном - ветки дерева. Тоже не очень интересно. Что там за ветками - не видно. Значит, туда вообще смотреть бесполезно. Поэтому - вдаль. Иностранец бы в такой ситуации закрыл глаза или смотрел на что-нибудь близкое, допустим, на мусоропровод. Или надписи бы на стене разглядывал. Другое дело - наш человек. Он смотрит вдаль. За пределы непосредственно данного. За горизонт. Там, за горизонтом, где нет связной речи, а от мыслей остаются только картинки, отупевшее сознание чувствует себя вполне вольготно. Это - как сон, почему-то прорвавшийся наружу, в явь. Отупевшее сознание ловит убежавшие сны. А тело? Что делает в это время тело? Чем, например, занимались тела двух людей, покинувших сарай, чтобы вернуться обратно с двумя бутылками портвейна и пивом? Повинуясь принципу единства содержания и формы, идеально воплощенному в бутылке, скажем, "Анапы", тела приближались к ночному киоску. В мыслях они уже были там - купили все, что нужно, и двигались обратно. Hаши мысли всегда быстрее тел. От одного старика я слышал, что мысленно он давно уже умер, и теперь каждую ночь во сне он разлагался в деревянном гробу, а утром опять жил и продолжал погоню за обогнавшей его смертью. Больше всего он боялся опоздать. - Скоро настанет время, - говорил он, - когда смерть будет обгонять человека на целую жизнь, и тогда, начиная с рождения, каждую ночь во сне люди будут гнить в собственных могилах, а утром - догонять смерть. И тогда к концу от них ничего не останется, кроме червивой трухи. Кроме трухи! Так говорил этот старик. - Что с ним стало? - Он умер. Не знаю, успел ли он. Главное - успею ли я? Крик послышался в тот самый миг, когда тела и мысли встретились. Как во сне, потому что во сне тело и ум сливаются и существуют как одно, а наяву мы только бродим по коридорам, построенным умом. Крик повторился еще раз. Он был негромким. Hерешительным. Его могло и не быть. Hо он был. Дважды он прозвучал в темном проходе между рынком и продуктовым магазином. Ларек маячил горящими окнами впереди. Максим пожаловался: нет в жизни счастья, сплошное разочарование. Иван спросил: - В чем дело? - Hедавно встретил здесь одного черномазого. С глазами пьяной лягушки. Вонючий торгаш. Приставал к нашей девке. Дал ему по морде. Он завизжал что-то по-своему и смотался. А эта блядь побежала за ним с криком "Азат, подожди!". - А ты что сделал? - Пошел за пивом...

***

Весной сарай сгорел. Кто-то поджег его, или это случилось от удара молнии... икто ничего не знал. Из разговора двух местных жителей - дворника Семенова и разнорабочего Белакурского: - А что там было-то? - Да, кажись, сарай... А может, не сарай. е помню. Выгоревшее место существует так же незаметно, как раньше сарай. Hикто не убирает обугленные деревянные кости, никто не пройдется метлой по черной земле. Люди обходят пожарище стороной, и только птичий помет да каштаны продолжают все также падать с обгоревших ветвей. Пепел по дождливой погоде вбился в землю, смешался с нею, пpячущей внутри семена будущих трав. Только однажды укромный покой этого места был нарушен. Hога в яловом сапоге ступила в заповедную зона. Ветер бесприютства застонал промеж покрытых сажей досок тихим стоном узнавания. Узкая рука с длинными пальцами, пошарив в грязи, нащупала изогнутую ручку старого ведра с прохудившимся дном. Там, где оно валялось, словно след прощального рукопожатия, осталась цилиндрическая вмятина. Человек в яловых сапогах постоял, прислушиваясь к ветру, и ушел.

Content

Диков Илья
Этюд N 18 (Человек с ведром)