Дориан Дорел

Элегия последнему Барлингтону

Дорел Дориан

Элегия последнему Барлингтону

Если вы не вывали в Новом Веймаре, рекомендую: это фантастический город! Огни его изумительны, краски необыкновенны, а воздух, заряженный странностью впечатления, производимого зданием "Хеопс" и славой того, которого называли когда-то "невообразимым Барлингтоном", настолько плотен, что им трудно дышать. Все кажется неправдоподобным... Но сколько тонкого искусства (и как оно необъяснимо!) в каждой встрече Нового Веймара с музыкой! Меня он, признаюсь, завораживал еще в юности. Может, потому я и пережил здесь впервые ощущение (и логику) акриминального [см. очерк "Музыка против преступности", вышедший в 12024 г.] города, может, из-за старого Чиба, моего уважаемого и любимого профессора, и кто его знает, почему бы и нет? - может, из-за того последнего мгновения, когда вопреки очевидности я хотел вернуть его к жизни. Да, Чиб!

"Невообразимый" - С.К.Барлингтон, отец Чиба, крупнейший музыкант нашего тысячелетия, умер еще до того, как Новый Веймар был завершен. Его творчество (если вы когда-либо слушали знаменитый "Концерт Квазаров" в исполнении оркестра "Двор-Хеопс" [знаменитый оркестр Дворца "Хеопс" "Дивный"]) встречается только в плане большой вертикали математического гения и интересов его сына. (Организаторы грандиозных гастролей "Сверхновейшей музыки" вольны и в дальнейшем путать этих двух творцов, заявляя даже, что это - одно и то же лицо... Их дело!) Но ошибочное отождествление и бесконечное перепевание так называемого "Барлингтонского противоречия" (между отцом и сыном) не имеет под собой никакой основы. Принявшись за строительство этого странного "Хеопса", в котором время открыло позднее символ сыновней преданности, Барлингтон Чиб, ученый чисто технического склада, хотел выразить свой собственный творческий потенциал, идею, которой был одержим, свой гений.

Можно ли поставить ему в вину, что фантастические композиционные излияния Барлингтона (С.К.) скорее нашли бы соответствие в конструкции куда более оригинальной (более пирамидальной по сути), чем это утомительное накопление ярусов, наподобие пирамиды Хеопса? Но ведь Чиб Барлингтон не был мавзолейным певцом, он был кибернетиком, может, даже непревзойденным, хотя и принимал в своей скромности утверждение, что источником его эпохальных кибернетических работ явились композиции его родителя. Но публично заявлять о не столь уж явной корреляции "искусствотехника" было бы, по его представлению, величайшим тщеславием... отсутствия всякого тщеславия. А это, еще не являясь драмой, всегда может стать ее причиной...

Вернувшись в Новый Веймар весной этого года, я в первый же день решил навестить моего старого учителя и друга Чиба Барлингтона-сына. Признаюсь, его последние письма меня огорчили. Автор замысла здания "Хеопс" (и Нового Веймара), он, всегда стремящийся к совершенству, пришел к выводу (уже когда не видел решительно никакой возможности пересмотра своего творения), что вся его идея пирамидальной конструкции ошибочна.

Чиб Барлингтон в какой-то мере интуитивно ее предвидел и предугадывал ее последствия во времени, но принял этот присущий его работе риск как нечто неизбежное, хотя в тот момент и не мог его точно определить.

- Дорогой Ш.Х. [разумеется, сокращенное имя супер-робота-следователя, основанного на принципе обнаружения свойственного криминальному акту несовершенства; эти его инициалы, которые по идее его создателей должны были обособить его и выделить этот новый избирательный тип (гетероклитно избирательный, "отступающий от обычных норм, странный, причудливый, необычный"), в свое время были осуждены, будучи якобы навеяны именем Шерлока Холмса (прим.авт.)], ты не мог бы приблизительно назвать мне возраст Барлингтона?

Барлингтон просил нас прийти на концерт. Исполнялась "Симфоническая поэма о Запретной звезде", о которой очень похвально отзывались, по-моему, большие знатоки, но которой вовсе не восхищались криминалисты формации типа Ш.Х. и люди вроде меня.

Но Барлингтон настаивал, сказав, что ему хотелось бы проконсультироваться с нами по поводу одного симптоматического для деятельности всего "Хеопса" явления, которое замечается особенно при исполнении данной поэмы (это явление он определил как феномен эрозии). С присущей ему прямотой Барлингтон обратил наше внимание на солиста (это был известный скрипач), на арфу (партию арфы должна была исполнять юная дебютантка, недавно получившая титул "Мисс Музыка") и на дирижера, по праву считавшегося отцом этого авторитетного оркестра.

Но чтобы понять озабоченность и в какой-то мере даже опасения Чиба Барлингтона, мы должны остановиться на самой композиции симфонической поэмы. Задуманная как виртуозный этюд для скрипки, поэма в своих незначительных лирических намерениях пересекалась с причудливой фугой на арфе. Оркестр расчетливо незаметно (и мы еще вернемся к тем элементам, которые, как кажется, оказали свое влияние на драму Барлингтона) отмечал своим вступлением мелодические, вначале почти несовместимые отношения между двумя главными инструментами, подчеркивая отступления и новые вступления скрипки как становление самосознания. Отдаленный, какой-то непонятной фактуры призывный мотив арфы метафорически выражал зов Запретной звезды (уловимой математическими расчетами, но не поддающейся конкретному восприятию). Однако же Барлингтон вовсе не простак... Он очень хорошо понимал, что в этом странном сплетении мелодических устремлений решающая роль принадлежит оркестру и дирижеру.

И все же - может, отсюда и тот порог неудовлетворенности, на который намекал Барлингтон, - дирижер как будто совсем отказался от необходимости общения со скрипкой. Взгляд солиста, диссонирующий с партитурой, но решительно красноречивый для того, что должно было случиться, выражал полнейшее отчаяние и недоумение, почти на грани безумия; арфистка, очень точная в музыкальном выражении (хотя, на мой вкус, может быть, чересчур технически точная), мне кажется, хотела проявить свое сожаление по поводу плача скрипки, но оркестр трезво напомнил ей, что запретные звезды недосягаемы, несмотря на опыт и независимо от него.

Поэма превратилась в безнадежное, судорожное метание, в котором один только дирижер оставался глух и слеп. Солист (драма приближалась), утомленный всей этой насыщенностью реплики, испытывал самое настоящее удушье. Скрипка судорожно всхлипывала. В самом деле, нечто благородное и достойное (таково было ощущение) подвергалось эрозии. Но дирижерская палочка не хотела прервать действие этой эрозии.

Даже для меня, привычного ко всяким эмоциям, в этот момент произошло нечто совсем из ряда вон выходящее, прямо-таки неслыханное в истории симфонической музыки: солист выронил скрипку, как будто при внезапном ударе гемиплегии, словно внутри у него лопнула какая-то пружина. Арфа издала странный всхлип, а оркестр парализованно замер в том положении, в каком его застало то мгновение, когда струны скрипки оборвались. Публика, несколько тысяч меломанов, стала покидать зал. Без всякого возмущения; ведь все прекрасно знали, что как солисты, так и члены оркестра представляют собой электронный мозг, и случайные неудачи, даже и при самой высокоразвитой нейронной технике, не исключены.

Но любопытство, конечно, не может удовлетвориться простой констатацией положения. При внимательном анализе шумов общего фона стали четко определяться некоторые вопросы.

_Не скрывается ли за этой случайной неудачей человеческая драма? Чисто ли по техническим вопросам дирижер и солисты проявляли враждебность друг к другу или же неизвестно почему обрели чувства? И какова здесь роль молодой дебютантки-арфистки?_

На пирамиду направлялись беспокойные пытливые взгляды, все старались разгадать ее тайну. Необычный для Нового Веймара вихревой поток воздуха крутился вокруг статуи С.К.Барлингтона. Где-то что-то заедало, как бывает при трении камня о камень.

Большие часы в концертном зале остановились, увековечив провал солиста, и стрелки их показывали 20 часов 15 минут.

Барлингтон ждал нас у подъезда. Его искаженное лицо выдавало молниеносный износ, страшнее старости. Его стойкость и способность к жизненному обновлению были сломлены, напомнив нам в качестве внешнего проявления момент перед провалом солиста.

Разумеется, он пытался скрыть свое состояние.

- Солист меня восхитил, - сказал он, но слова прозвучали совсем неубедительно. Потом он добавил: - Думаю, что со временем кибернетика должна вновь утвердить творческую индивидуальность человека.

Я не ответил и не стал выражать сочувствия. Я смотрел на верхние ярусы необычного "Хеопса" и пытался представить себе тысячи невидимых нитей, от которых зависит действие его множества оркестров. Я знал, что это огромнейшая лаборатория, а не мертвая фонотека, и что каждый ярус имеет свое особое назначение в деятельности по созданию и распространению современной музыки.

- Объясни мне, пожалуйста, Барлингтон, как я понял из твоего письма, каждому солисту, каждому дирижеру, каждому участнику оркестра где-то на одном из верхних ярусов пирамиды соответствует гарант точного исполнения.

- Совершенно верно, - подтвердил Барлингтон. - Но функциональный гарант солиста был поражен электрическим током... за секунду до того, как солист провалился.

- А гарант дирижера? Гарант молодой арфистки? Что говорят эти гаранты? Где они? Логически рассуждая, только они и могут прояснить этот несчастный случай. Почему ты поддался унынию, Барлингтон?

Но у Барлингтона не было силы ответить. Он старился на глазах, его _износ_ стремительно продолжался.

Я вернулся в здание, и вместе с Ш.Х. мы стали подниматься на первый ярус все более загадочного "Хеопса".

Как я и предполагал, зал гарантов был герметически закрыт. Лицам, не имеющим отношения к деятельности этой службы, входить сюда в дни концертов вообще не разрешалось, а если некий непредвиденный элемент искажал хотя бы простейшую музыкальную фразу, то сюда доступ даже строго-настрого запрещался. И с нашей стороны было бы наивным думать, что мы сможем проникнуть сюда в момент, когда был сорван целый концерт, когда сам главный гарант сольного исполнения стал жертвой электрокуции.

Романтическая эпоха криминалистики, когда следователи налетали на место преступления с лупами, специальным порошком для снятия отпечатков пальцев и всяческой радиофотометрической аппаратурой, осталась далеко позади; для наших современников эта эпоха совершенно невероятна, как наивный гений изобретателя колеса по сравнению с гением... Чиба Барлингтона.

За 4 минуты и 20 секунд, которые прошли с момента, когда концерт оборвался, автоматическое следственное приспособление яруса гарантов по собственной инициативе произвело анализ, равный усилиям почти 2000 криминалистов. Произведя вероятностные и психические соотношения вмешательств, смещений, реакций и даже неосуществленных намерений вовлеченных в концерт гарантов, это автоматическое следственное приспособление выделило на роботоперфокарте четырнадцать качественно различных моментов драмы.

Так, в 19 часов 44 минуты (то есть, за 16 минут до начала концерта) гарант солиста, обозначаемый в шифрованной передаче следственного автомата символом "С-021", проявил первые признаки опасения драмы. Перекликаясь с "А-023", гарантом арфистки, "С-021" выразил большую, чем обычно, взволнованность этим "последним" концертом... Вероятно, этим он хотел сказать, что его волнует "новый" концерт...

В 19 часов 46 минут "С-021" вновь проверил цепь двусторонней связи с солистом, предельно сенсибилизируя акцептор трагического освоения. Заметив сюрприз "А-023", он сказал себе в оправдание: "Бывают дни, когда больше всего чувствуешь потребность высказаться... Когда открываешь в себе другую партитуру, еще не написанную или написанную _по-иному_, и тебе предстоит выбирать..." Затем, понимая, что объяснение это никак не согласуется с его обязанностями гаранта, отвечающего за как можно более точную интерпретацию партитуры, добавил: "Думается, мне надо о многом сказать тебе..."

В 19 часов 47 минут "Д-064", гарант руководителя оркестра, то есть дирижера, достиг сенсибилизации, вплоть до самовыражения цепи сольной партии. С его точки зрения, намерение "С-021" ставит под знак вопроса роль гаранта оркестра. Но "Д-064" не помнит, чтобы нечто подобное случалось за то время, когда он был гарантом нескольких тысяч концертов, и не помнит никакого прецедента, допускающего исключение. Он отметил также, что гарант арфы "А-023" мог бы быть привлечен на сторону "С-021", не замечая в этом нарушения дисциплины, и, по существу, отрицания всей системы гарантов.

В 19 часов 50 минут "С-021 и "А-023" опередили развитие поэмы, создав, каждый в отдельности, тревожные мелодические переплетения.

В 19 часов 51 минуту "Д-064" в неожиданном откровении своей индивидуальности отказался от намерения сигнализировать на вышестоящий ярус.

В 20 часов 00 минут начался концерт.

В 20 часов 07 минут - первое вступление сольной партии. "С-021" констатировал, что в цепи оркестрового аккорда нарушена синхронизация с цепью сольной партии.

В 20 часов 08 минут гарант дирижера "Д-064" потребовал от гаранта солиста ограничить вмешательство акцептора трагического освоения.

В 20 часов 09 минут гарант солиста "С-021" почувствовал, что провал неизбежен. Невольно он передал это ощущение и солисту. В первоначальной мелодической линии поэмы - тоже невольно - проявился изломанный полет.

В 20 часов 11 минут гарант арфы "А-023", в свою очередь, вынес на поля партитуры прозрачный аккорд, намек на убежище в любви.

В 20 часов 12 минут гарант дирижера грозил покрыть сольную партию непрерывно нарастающим звучанием оркестра.

В 20 часов 13 минут гарант солиста понял, что партия проиграна, что он скомпрометирован, что его обвинят в нарушении дисциплины и субординации. Цепь индивидуальности, которой он был оснащен (ведь гарант - тоже робот), оказалась, таким образом, бесполезной. От отчаяния, вымещая злость на этой чрезмерной индивидуальности, которая развязала всю драму, "С-021" решил подвергнуть цепь индивидуальности перенапряжению. Когда эта цепь индивидуальности будет разрушена, он станет простым гарантом... Но одновременно с перенапряжением в высшей степени возросло и отчаяние. "С-021" чувствовал, что разрушительные шины перенапряжения все больше притягивают его. Единственным, кто еще мог бы его спасти, был гарант дирижера. Но "Д-064" был глух и слеп.

В 20 часов 14 минут "С-021", последний раз проявив свою индивидуальность, хотел обвинить "Д-064" в криминальном отсутствии музыкальности. Но отчаянный призыв скрипки был заглушен звуками оркестра.

В 20 часов 15 минут солист выронил скрипку. Аварийный сигнализатор дал знать вышестоящему ярусу техников. Сигнал тревоги потребовал быстрого вмешательства, но техники вышестоящего яруса, которые в течение многих лет проектировали "С-021", "Д-064" и "А-023", запутались в своей собственной драме. Они не вмешались и не подтвердили приема сигнала тревоги.

Поблагодарив следственного гаранта за сказанное, мы поднялись на вышестоящий ярус техников. Но предварительно осведомились о системе электрического питания шин перенапряжения.

- Перенапряжение прямо пропорционально оркестровой амплитуде и реверберации, - быстро получили мы ответ.

Выходит, оно не зависит от дирижерского акта "Д-064".

От ответа на другой наш вопрос: не был ли случайно "С-021" построен знаменитым техником Сорингеном, следственный гарант уклонился. По его словам, гаранты первого яруса не могут давать никаких сведений о деятельности непосредственно вышестоящего яруса.

Все-таки мое предположение подтвердилось. Замысел и создание гаранта "С-021" в самом деле принадлежали Сорингену, конструктору, слава которого давно вышла за пределы сферы музыкальной деятельности "Хеопса". Встреча с ним, сторонником полной индивидуализации роботов, представляла бы для меня интерес и помимо этой развернувшейся перед нами драмы. К сожалению, как нам сообщили на втором ярусе, поговорить с ним было уже невозможно...

В этот день, вечером, в 19 часов 44 минуты Соринген получил у непосредственно вышестоящего разрешение навсегда покинуть пирамиду.

Это разрешение застало его врасплох. Правда, Соринген во всех своих отчетах утверждал, что цепь индивидуальности и прогрессивной независимости роботов расширила бы возможности их использования, отбора и действия и что благодаря этому усовершенствованию гаранты приобрели бы необычайные новаторские способности (могли бы разрешать неразрешимые на первый взгляд проблемы и благодаря индивидуализации могли бы толковать явления дифференцирование, субъективно). По его мнению, этих значительно усовершенствованных гарантов можно было бы использовать в самых различных сферах человеческой деятельности. Более того, Соринген сам предложил где угодно и на любых условиях испытать свой новый тип гарантов. Но от этого предложения и до лаконичного ответа, который был ему вручен ("Настоящим вам предоставляется право покинуть комплекс "Хеопс" с целью намеченных вами испытаний..."), был еще долгий путь и, возможно, предвзятые толкования. И Соринген знал, что это разрешение покинуть "Хеопс" фактически - поражение: пирамида в нем уже не нуждалась. Конечно, Соринген мог бы отказаться, заявить, что его ошибочно поняли, и не согласиться с этим изгнанием из "Хеопса". Но это значило бы отказаться от всех своих поисков, от своего призвания и, в первую очередь, - от идеи, с которой он целиком отождествил себя, - от прогрессивной независимости роботов.

Примерно в 19 часов 46 минут он еще взглянул на экран надзора за деятельностью гарантов. "С-021", его любимый робот, как раз сенсибилизировал акцептор трагического освоения, и Соринген порадовался, что, покидая "Хеопс", оставляет среди гарантов последователя своих идей. Затем он выключил экран и стал собирать по кабинету свои вещи: несколько проспектов о гарантах, с которых он начинал свой путь, проспект "С-021", его фотоснимок, затем другой, где он и "С-021" гуляют по парку... Рядом с ними - Хильда, одна из его сотрудниц, музыкантша необыкновенно тонкой восприимчивости, подлинная надежда техники и, вероятно, единственная ученица, которая сумела от него чему-либо научиться. Не случайно ее проект "А-023" обладал цепью эмоциональной индивидуализации... Соринген определенно сожалел о комплексе "Хеопс", и его изгнание или самоизгнание, как бы он его ни называл, было для него, по существу, сильным ударом.

Среди своих бумаг Соринген нашел еще почтовую открытку: какой-то безумец из Антарктики приглашал его закладывать там, в царстве льдов, основы суперцивилизации. На какую-то секунду ему глупо захотелось броситься в кабинет своего вышестоящего - Дитриха и обвинить его в бездарности. Последний робот-гарант, носящий инициалы его имени - "Д-064", - был тому конкретным доказательством. Но Соринген в то же мгновение осознал, что ему не удалось бы смутить Дитриха, и тот даже не понял бы его. Координирующий его техник, Дитрих не понял бы его уже в силу своей структуры, а в умственной ограниченности он вовсе был невиновен. Не он же изобрел эту иерархическую систему, оторванную от нормального принципа пересмотра ценностей, единственного принципа, который... Соринген поймал себя на том, что опять начинает теоретизировать.

Хильда телепатически сообщила ему, что знает о его увольнении и очень сожалеет. Это было тонким намеком: ей хотелось, чтобы он взял ее с собой, но Соринген со всей прямотой спрашивал себя, не лучше ли будет, если Хильда останется в "Хеопсе" и станет настойчиво продолжать свою работу...

Соринген покончил с отправкой личных вещей. Было ровно 20 часов 07 минут. "С-021", вероятно, включил цепь сольного вступления, а внизу, в концертном зале растеклись первые мелодические излияния отправившегося в поиски Запретной звезды. По тону исполнения Соринген смутно догадался, что "С-021" испытывает какую-то нерешительность; у него промелькнула мысль, что неплохо было бы наделить его и цепью упорства, активного сопротивления хулениям и моральным изломам. Но было уже поздно. Его уволили. Разве что в Антарктике... И Соринген, упустив из виду, что покинувшие пирамиду не имеют права выносить из нее еще не нашедшие применения идеи, записал в своем блокноте: "Необходимость цепи упорства".

Было как раз 20 часов 13 минут. Система антихищений данного яруса указала ему на ошибку и одновременно дала знать об этом следственному роботу. Соринген нарушил четкое распоряжение и как раз в день ухода. Следственный робот включил определенный импульс - и Соринген потерял сознание. В этот момент "С-021" был поражен током, и солист провалился... Часы в концертном зале показывали 20 часов 15 минут.

Хильда в то же мгновение подала сигнал на третий ярус экспертам. Сильва, эксперт, создатель Сорингена, был единственным, кто еще мог бы вмешаться и что-то предпринять. Он один мог понять и то, что Дитрих, этот техник, подписавший увольнение Сорингена, был, по существу, устарелым и отсталым роботом и что, предвидя реакцию Сорингена с его постоянной жаждой новаторства, Дитрих предвидел и вмешательство системы антихищения, и парализацию Сорингена. Дитрих совершил заранее обдуманное преступление!

Вместе с Ш.Х. я поднимался на третий этаж, размышляя о странных последствиях. Со времени, когда была установлена система антихищения, прошел 21 год, и этого было достаточно, чтобы батареи ее питания разрядились. Но все-таки случилось так, что именно в этот день батареи были перезаряжены.

Сильва, великий эксперт Сильва, создатель Сорингена, имел тысячу поводов для того, чтобы расследовать это странное происшествие.

В тот день перед концертом Сильва чувствовал себя необычайно утомленным. Ответственность, непрерывно требующая двойных усилий по управлению деятельностью второго яруса, сочеталась у экспертов с обязанностью полного освоения спускаемых сверху, с вышестоящего четвертого яруса проектов, созданных творцами. А Сильва, как, впрочем, и большинство экспертов, к тому же имел и свои замыслы. Это не входило в его прямые обязанности (Сорингена он создал во время отпуска по болезни), но как раз воплощение своих собственных замыслов было, негласным образом, его любимым делом и в каком-то смысле даже оправданием его существования.

Но со времени создания Сорингена у Сильвы не было передышки для какого-либо другого замысла, и это долгое бездействие утомило его, может быть, больше, чем непрерывные конфликты, в которых проходила жизнь на ярусе экспертов. Правда, эти конфликты, составлявшие служебные будни, ни в каких жалобах не выражались. Они происходили в полном молчании, телепатически, в непрерывном и все более ускоренном нервном износе. В конфликты между экспертами не вмешивались даже творцы - специалисты четвертого яруса; с точки зрения всей пирамиды диалектика этих конфликтов была смыслом существования экспертов. При взаимодействии отбор аргументов был добавочным критерием. Но, к сожалению, критерий зависел от одного исключительно субъективного фактора - от прочности нервов. Ибо не однажды случалось, что вместо научного аргумента выдвигался аргумент наиболее крепких нервов. Поэтому Дисерко, эксперт-шеф, всегда имел большие преимущества почти во всех конфликтных ситуациях.

Создав Сорингена, Сильва обнаружил себя сторонником типа многогранного робота, для которого музыкальная деятельность, хотя и самая важная, была все-таки не единственной. Восставая против идеи узкой специализации роботов, Сильва даже теоретически обосновал эту многогранность. По его мнению, музыкальные способности робота предполагают прежде всего музыкальный мир, полную свободу и расцвет духа. Разумеется, Дисерко возражал, утверждая, что такой тип робота, стремясь к очеловечиванию, приведет нас обратно к тому, откуда мы начали свой путь. Но он ошибался, ведь развитие шло бы не по замкнутому кругу, а по непрерывно идущей вверх спирали.

Онорина, подруга Сильвы, советовала ему отказаться от теоретизации и создать нового Сорингена, в тысячу раз совершеннее. Главное - работать только вне стен пирамиды, где за его мыслями нет неустанного надзора Дисерко.

В 19 часов 46 минут Сильва узнал, что Сорингену разрешено покинуть пирамиду, и догадался, что это решение Дитриха было прямым влиянием Дисерко (Дитрих создан экспертом Дисерко и лишен независимой от своего творца волевой цепи). Эта последняя махинация Дисерко, в отличие от всех предыдущих, повлияла на Сильву удручающе. Не утомила его и не вызвала раздражения, как случалось десятки и сотни раз. Хитрая уловка Дисерко, совершенно нечестная и чуждая свойственной экспертам корректности, подействовала на Сильву угнетающе, вызвала подавленное настроение. Аппаратура контроля за психическим состоянием экспертов отметила у него расстройство психики и предложила Сильве антидепрессивное средство, наркотик, способный вызвать временную иллюзию полного отключения, пребывания на другой планете, в ином мире, в новых взаимоотношениях. Но уже сама эта необходимость в лекарстве вызвала у Сильвы еще более подавленное состояние. Выходит, что дозу антидепрессивного средства нужно было удвоить, и Сильва понял, что в этом и есть механизм любого обращения к наркотикам: иллюзия вызывает жажду иллюзий.

Сильва попросил у автомата максимальную дозу антидепрессина, отлично сознавая, что прибегать к такому ложному, самому опасному отключению значит проиграть партию. Но Сильва знал еще и то, что Протектор механизма сигнала тревоги на ярусе экспертов пошлет на следующий ярус отчаянный SOS и что великий Сингтаун, который создал его, мгновенно вмешается.

Было 20 часов 15 минут. Сильва рухнул на пол, но Протектор не послал никакого сигнала...

Мы с Ш.Х. стали подниматься на четвертый ярус, к творцам, спрашивая себя, разрешал или нет великий Сингтаун именно в этот день провести проверку механизма сигнала тревоги. Но у Сингтауна ровно в 20 часов 15 минут как раз случился инфаркт.

В 19 часов 46 минут создавший Сильву Сингтаун неожиданно был приглашен, - точнее, доставлен силой - в кабинет Диригмана, творца-шефа четвертого яруса. Не прибегая к своим обычным и ужасно нудным вступлениям, Диригман прямо обвинил его, заявив, что он, Сингтаун, ответствен за ряд нарушений в процессе деятельности всех низлежащих ярусов комплекса "Хеопс".

Проанализировав информацию, доставленную различными сейсмографами психики, Диригман пришел к выводу, что эти нарушения непосредственно объясняются ясно противоречащей духу пирамиды деятельностью Сингтауна. Его последний робот Сильва сполна доказывает - заявил Диригман - наличие у его роботов цепи самонеудовлетворенности. Но Диригман знал, что это обвинение голословное, никаких доказательств у него не было. Так что постепенно он сбавил тон, сослался на высшие обстоятельства и стал уверять, что только из уважения к седине Сингтауна он еще не принял решения о его смещении и предпочел передать его дело в Верховный Суд Идей.

Сингтаун вернулся к себе в кабинет в 20 часов 00 минут. Он попытался слушать начавшийся концерт, но никак не мог сосредоточиться. Уж если Диригман, который был чрезвычайно осторожен, - это все знали, - предъявил ему такое обвинение, значит в деятельности всего "Хеопса" есть какие-то ненормальности. Ненормальности спорные даже с его точки зрения, спорные, но все-таки довольно веские, раз он пришел к такому решению. Передача его дела в Верховный Суд Идей внушала веру в эти предполагаемые ненормальности. Ведь Диригман отлично сознавал, что Суд не может судить своего собственного творца... Ибо создание этого Суда было идеей Сингтауна. И правила действия Суда тоже разработал он, Сингтаун. Компетентен ли такой Суд разбирать нынче его дело? И еще: до сих пор каждый ярус мог подозревать, что где-то что-то расстроилось на непосредственно вышестоящем ярусе. А выше четвертого яруса творцов был только кабинет Неподражаемого Искателя. Пирамида была построена под точным углом, никакая связь с внешним миром не была возможна, а на вершине был только один человек, тот, который создал Сингтауна. А если этот человек, который до сих пор целиком ему доверял, вдруг ни с того ни с сего позволил Диригману обвинять его, значит, у этого человека на вершине, у Неподражаемого Искателя, тоже что-то не в порядке... Или же он испугался своего собственного ученика-волшебника и решил вывести его из строя.

Сингтауну стало страшно - во всяком случае, он почувствовал, как его насквозь пронизало нечто вроде страха; он понял, что ему не у кого искать помощи, и, впервые осознав свои ограниченные пределы, ибо тоже был роботом, он упал, как подкошенный. Нет, это был не сердечный, а нейронный удар.

Часы в кабинете Сингтауна тоже остановились на роковой цифре 20:15.

Теперь, когда мы закончили расшифровку следственных документов, на наших часах было 20 часов 23 минуты. То есть с тех пор, как разразилась драма, прошло восемь минут. Если Сингтаун прав и что-то в самом деле произошло на вершине у Неподражаемого Искателя, нам оставалось ровно две минуты на устранение неполадок. Пирамида была организована так, что вновь вернуться к нормальной деятельности могла лишь в том случае, когда авария устранялась в промежуток 600 музыкальных тактов, а это примерно 10 минут.

Поднимаясь в кабинет Неподражаемого Искателя, я, впервые с тех пор как очутился внутри "Хеопса", винил себя. Как же я до сих пор не подумал, что эта совершенная пирамидальная организация не допускает ни единой ошибки, которая не была бы обусловлена (и объяснена) другой ошибкой, на непосредственно вышестоящем ярусе? И что ошибка, которая от яруса к ярусу становится все серьезнее, может исходить только от вершины пирамиды?

Мы бежали в кабинет Неподражаемого Искателя... И я впервые, уже почти на вершине пирамиды, осознал, что эрозия разрасталась и усиливалась в силу уже самой логики этой конструкции тем больше, чем ближе к вершине. Не случайно ни у одной пирамиды не сохранилась в веках вершина, стрелой вздымавшаяся ввысь и бросавшая когда-то дерзкий вызов самой вечности...

Последние ступени лестницы закручивались все более узкой и тесной спиралью. Подниматься было все тяжелее. У нас оставалось 90 секунд, и, чтобы выиграть время, я при подъеме старался представить кабинет Неподражаемого Искателя, эмоциональные инварианты и дифференциалы, нейронные анализаторы и перцепторы интуиции. А среди них - человека, единственного человека, единственный человеческий мозг пирамиды, который неизвестно почему, по капризу ли, из-за тщеславия или из-за переутомления ошибся...

Но он не ошибся!

Посреди кабинета, среди щитов, которые я довольно точно себе представлял, упав на кнопки срочного вмешательства, единственный человек еле дышал.

Я поднял его и, к своему удивлению, узнал в нем Чиба Барлингтона, того самого, который когда-то посвящал меня в тайны кибернетики. Того самого Чиба Барлингтона, который возвел это огромное пирамидальное здание в память о своем отце; он почти тысячу лет жил здесь, в уединении, на вершине головокружительно высокой пирамиды. Нет, спасти Барлингтона было уже невозможно.

- А тот человек, у входа, другой Барлингтон? - спросил меня Ш.Х.

- Автомат, точная копия, управляемая этим мозгом, единственно подлинным мозгом - Чиба Барлингтона.

- У нас еще 48 секунд, - предупредил меня Ш.Х.

- Может, и меньше того.

- Значит, все пропало?

- И да, и нет, мой уважаемый Ш.Х. Пирамидальным структурам, в силу их конструктивной драмы, предназначена... монументальность. Это - застывший в камне символ прекрасных устремлений и исключительно человеческих ошибок. Но это, конечно, не мешает, хотя бы под углом зрения криминалистики, проверить наши предположения. Помоги мне, пожалуйста!

Я сел на место Барлингтона. Призвал к порядку нейронные анализаторы, вновь включил стабилизаторы действия и стал приводить в активность цепи управления.

В 20 часов 25 минут, ровно через 10 минут после начала драмы, Сингтаун пришел в себя от нейронного удара; Сильва сам освободил себя от эффекта наркотика; Соринген, вырвавшись из самозаключения, вновь стал работать; "С-021" оторвался от шин перенапряжения, а солист в большом концертном зале заиграл.

- И сколько ты еще задержишься здесь? - спросил меня Ш.Х.

- Да как знать... До тех пор, пока Сингтаун не будет способен заменить... Или когда мой добрый друг Ш.Х. построит робот на уровне Тео Челана.

- А есть ли смысл в этой... жертве?

- Видишь ли, мой дорогой Ш.Х... Это - единственная вещь, которую мне не удалось и никогда не удастся тебе втолковать! Необходимость древнего хеппи-энда!

Content

Дориан Дорел
Элегия последнему Барлингтону