Дымов Феликс

Сотворение мира

Феликс ДЫМОВ

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Геннадию Самойловичу Гору

Мамонт оттолкнулся задними ногами от земли и сделал стойку, балансируя, словно в цирке, на кончике хобота. Экки вцепился в шерстяные джунгли его загривка, уперся пятками, но шея мамонта оказалась неохватной. Не удержавшись, мальчик кувырнулся головой вперед, в талый снег...

Койка вывернула Экки в ванну, и тело мгновенно сбросило сон. Студеная вода ожгла кожу и отступила.

Жаркий циклон, то щиплясь, то нежно вылизывая, испарил влагу с тела, попутно завил конусом волосы и вывинтился в облачко под потолком. Дно ванны взбрыкнуло, поддало под ноги, и мальчик привычно, ласточкой, порхнул обратно в койку, успевшую убрать простыни и вздуть физкультурный мат. Тотчас над Экки захлопотали жесткие лапы с присосками, сжимая и растягивая мускулы по всей программе силового массажа.

Пока Экки одевался, каюта стала просторной и голой: со слепыми поверхностями инзора на две стены, с решеткой бытовки на третьей, с куском пейзажа от пола до потолка. Впрочем, и пол, и потолок были тоже задействованы: над головой по суточному графику разгорался и мерк искусственный небосвод, под ногами мерно дышал, нагнетая свежий воздух, полуискусственный газон. Удивляться не приходилось: в кубике с ребром в три метра не мог торчать без дела ни один гвоздь.

Даже картина - стартующая снежной вершиной в небо гора - служила календарем и отсчитывала времена года сменой лета, осени, зимы и весны.

- Привет, гора! - сказал Экки.

Гора молчала.

Экки включил инзор, но на экран не взглянул, а вместо этого, присев на корточки, следил, как из-под решетки с кряхтеньем выползает накрытый стол. Во дает автоматика! Так и не сигналит в Техцентр о задержках в цепи. Придется позвонить самому. Или еще подождать, не звонить? Ленивый механизм удивительно напоминает заспанного камердинера с салфеткой через локоть...

Едва он так подумал, крахмальная салфетка взмыла со столешницы, обвязалась вокруг шеи. Пришлось сесть нормально. Из кастрюльки выбулькнули два яйца, обсохли на воздухе, шлепнулись в двухместную подставку. Придвинулись запотевший стакан апельсинового сока и бездонная на взгляд чашечка черного кофе.

Экки отщипнул половинку гренка, нехотя пожевал.

Мама на экране укоризненно вздохнула. Он сделал вид, что не замечает ее,- маленькая утренняя игра с тех пор, как мальчика отселили в отдельную каюту. И хотя произошло это целых полгода назад, ему по-прежнему хочется утром очутиться по ту сторону миража-экрана, потереться о мамино плечо. Потом в течение дня ничего, свыкается, а за завтраком тянет к маме - сил нет... Позорные мысли для десятилетнего парня! Экки приподнял чашечку вместе с блюдцем и выплеснул кофе в рот. Сгоряча проглотил, обжегся, закашлялся, погонял воздух между щеками.

- Экки! - не выдержала мама.- А кто будет сок пить?

- Здравствуй, мамочка! - беспечно отозвался Экки.- Как спалось?

Промокнул губы салфеткой и лишь после того развернулся лицом к экрану.

Экран вмещал два изображения. В своей семейной каюте чинно восседали за столом родители, рядом на высоком стульчике давилась манной кашей четырехлетняя Руженка, в глубине над полом плавала люлька с Джоником. Жилище старшего брата Родия как в зеркале повторяло "кубик" Экки. Сам Родий даже не заметил появления Экки, не отпустил дежурной шутки, а сосредоточенно намазывал масло на хлеб двузубой вилкой для лимона. Выряжен он был в парадную штурманку - значит, сразу после завтрака предстоял телевизит к командиру.

За завтраком семья собиралась полностью. И каждый раз Экки болезненно осознавал, что фрагменты их жизни, вытащенные на экран, обретают непозволительную театральность, будто кто-то, не спрашивая на то разрешения своих случайных героев, беспощадным объективом высвечивает сценки их семейных дел. Чемто нереальным и грустным будоражат эти примыкающие друг к дружке декорации. То есть примыкающие на экране - где на самом деле размещаются в пространстве корабля соседствующие в инзоре жилища, могут разобраться разве что инженеры Техцентра.

- Доброе утро, папа. Салют, сестренка! И ты, брат! - поздоровался Экки.

- Здравствуй, мальчик,- откликнулся папа.- Ты сегодня чуточку опоздал. Минут на пять, а?

- Какая беда, папа? Куда спешить? Подлетаем к Аламаку, не сегодня-завтра высадимся. Конец пути, правда, Родик?

Родий вздрогнул, вколол вилку стоймя в тарелку с "геркулесом" и неожиданно подмигнул:

- Скажи честно, мамонта досматривал...

- А ты откуда знаешь? - Экки с подозрением покосился на брата.

- Электрончики нашептали, которые у тебя ночью под подушкой шастали.

- Ах ты вредина! -Экки хлопнул себя по лбу.А я думаю, с чего мне вдруг такой замечательный сон привиделся?

Он приоткрыл переборку, извлек из кармашка в изголовье прозрачную капсулу экзосна, шутливо погрозил брату кулаком:

- Погоди, я тебе такое нарисую - почешешься!

Мама внимательно всмотрелась в изображение Родия у себя на экране:

- Глаза у тебя провалились, сыночек. Мало спишь?

- Пустяки, мамочка.

- Я же вижу. Ты бы все-таки помирился с Леночкой. Хорошая, по-моему, невестка будет...

- Ну вот, все разговоры у тебя об одном. Да не хочу я жениться, понимаешь?

- На ней?

- Ни на ком!

- Ну ладно, ладно, молчу. Дожила уж - и сказать сыну ничего нельзя. Хоть бы ты, отец, приструнил его!

Отец безнадежно махнул рукой.

Настала Руженкина очередь вставить словечко. Руженка напыжила толстые щеки с ямочками и, всюду заменяя "л" на раскатистое "р-р", пропела:

Эк, Эк, чер-ровек, Р-ротом р-ровит бел-рый снег!

- Ртом,-машинально поправила мама.

- А тогда нескр-радно пор-ручится,- не согласилась Руженка.

В этот момент захныкал Джоник. Отец сразу сделался суетливым и беспомощным, а мама, оттеснив всполошившуюся электронную няню, выхватила малыша из люльки. Возня с младенцами не интересовала Экки. Торопливо прожевав яичный желток, он окликнул вставшего из-за стола Родия:

- Надолго к командиру?

- Как начальство прикажет. Сам понимаешь, служба.

- Я хотел потолковать об Аламаке. Выйдет из него доброе солнышко, как думаешь?

- Спроси что-нибудь полегче. А еще лучшезабудь о нем. Не время. Ну, хорошего тебе дня...

Родий помахал рукой, кивнул в сторону родительской каюты - мама, пеленавшая Джоника, лишь издали виновато ему улыбнулась - и отключился. Руженка, сделав последний чудовищный глоток, крикнула в погасшую половину экрана:

- Роди, не забудь, ты обещал мне медвежонка! - и тоже потопала отключаться.

Экки помедлил, глядя в ослепшие экраны. Шумно потер кулаком нос. И неспешно смел яичную скорлупу в открывшийся посреди стола зев мусоропровода, в соседнюю горловину запихнул кучей грязную посуду.

Стол сложился гармошкой и исчез в стене. Псевдоживая трава газона зашевелилась, поглощая незримые крошки.

До работы оставалось минуты четыре, не больше.

Поболтать с Лолой он, к сожалению, не успеет, а просто сказать ей доброе утро как раз времени хватит.

- Лола, к тебе можно? - спросил он, соединяясь, но не зажигая изображения.

- Конечно, Экки. Я тут.

Ох, Лолка! "Я тут!" Как будто можно куда-нибудь выйти. Да ведь если верить Игорюхе Дроздовскому, каюты же по индивидуальной мерке строятся. За пределы жилища только инзор и заглядывает, остальная часть корабля известна каждому скорее вприглядку, чем на ощупь. А она - "Я тут!". Живучи в языке эти привычки. Уж четыреста лет в звездолете ни неба, ни снега, а Руженкина дразнилка "ротом ровит" передается себе из поколения в поколение и никому не кажется бессмысленной...

Лола у рабочей ниши орудовала сразу двумя пинцетами. Перед ней скользила конвейерная лента с широкими кюветами в четыре ряда, а в кюветах - дальняя родственница хлореллы из регенерационнопищевых камер корабля. Руки Лоты двигались споро, слаженно - прищипывали, прореживали, отсаживали пустоплод, отбирали стебли на анализ. Посмотришь на летающие Лолкины пальцы - пустяковая работенка, однако же ни один автомат не справляется.

- Привет, Экки. Как от тебя кофе пахнет! А я сегодня какао заказывала.

- А я зато ночью на мамонте катался. Родий такой чудной сон подсунул...

Он опомнился и прикусил язык. У Лолы не было ни братьев, ни сестер отец ее смертельно облучился, когда ей было полтора года. Конечно, у нее есть мать, и он, Экки, но родной брат тоже бы не помешал, хотя бы младший. В роли старшего Лолкиного брата Экки не мог допустить, чтобы ей было плохо.

- Не огорчайся, Ло. Считай, эта капсула уже твоя.

А еще... Хочешь, я для тебя свой сон придумаю?

Лола кивнула и нечаянно задела локтем край кюветы. Кювета опрокинулась, по конвейеру поплыли пласты неохлореллы.

- Ну вот. Все из-за тебя! - Досадливо прикусив губу, Лола принялась за уборку.- Разве с тобой почеловечески поработаешь?

- Прости,- тихо сказал Экки, закладывая капсулу в приемник пневмопочты и набирая Лолин адрес.

Радость дарить немного поубавилась.

- Ладно, я не сержусь.- Девочка великодушно улыбнулась.- А правда, когда мы поженимся, сны у нас будут общие?

- Правда. Только это еще не скоро будет...

- Скорей бы уж, а то скучно одной.

- Родик говорит, на Новой Земле каждый получит по целых две комнаты, представляешь? Правда, мы уже старенькими будем, лет по тридцать стукнет.

- Знаешь, Экки, только ты никому не говори. Мне надоели стены. Днем стены, ночью стены, я их прямо видеть не могу, давят.

- Что ты, Ло. Они же разные.

- Уж и разные. Инзор, бытовка да картина - вот и все разнообразие.

Экки не любил такую Лолу - ворчливую, взрослую.

Лучше, когда она хохочет. Ух, как это у нее получается!

Вообще-то Лолка веселая. И умеет, не отрываясь от конвейера, болтать в рабочие часы. Он так не может, ему нужно видеть того, с кем разговариваешь. Когда руки заняты и глаза, то и языку свободы нет...

В каюте Экки звякнул звонок. Пора и ему браться за дело.

- Я пошел. После работы загляну, хорошо?

- Конечно, чего спрашиваешь?

Из стены выдавился монтажный столик. Экки взял в руки заготовку блока, нацелил точечный паяльник.

Дядя Анвар говорит, что математиком и музыкантом Экки точно не бывать: у тех и у других если до шести лет талант не прорежется, то не прорежется никогда.

Зато руки у него - первый класс. Блоки, которые он монтирует, поют. Он и мыслей не тратит, каким боком модуль повернуть, поэтому вон сколько передумать успевает. О своих. О Лоле. Об Аламаке. О Старой Земле, до которой отсюда четыреста лет, и о немыслимых просторах будущего дома. Экки, Лола, Игорюха - это уже пятнадцатое поколение в звездолете. Они Земли (Старой Земли!) не знают. Да уже, пожалуй, и не любят по-настоящему - как можно любить то, что знаешь только по слайдам да голографическим фильмам?

Зато они любят свои картины, хоть и срисованные по памяти с родной планеты, но больше все-таки изображающие их будущий мир с Аламаком вместо солнца.

Художником всех картин в каютах был прапрадед Экки - Рамон Раменьи. С помощью света и красок предок заключил в четырехугольную раму между инзором, бытовкой, полом и потолком целый похищенный у природы мир, уменьшенный до размеров стены.

Экки вогнал последний модуль, отодвинул блок, полюбовался ловкой работой и вызвал следующий.

Секунды на две он обгонял график. Пользуясь паузой, помахал горе рукой. Гора нахмурилась, чуть-чуть откачнулась вглубь...

Картина и впрямь была впечатляющей. Из правого ее верхнего угла, из-под рамки, как бы вводя зрителя и в то же время отсекая от нее, бесконечно падала подвешенная в воздухе ветка. Живым движением искривленного коричневого стебля, мелкопушистыми трепещущими листьями она слегка мешала взгляду, так и хотелось отвести ее рукой. За веткой на заднем плане жила гора, странно вмещенная от подошвы до неприступного снежного пика в тесные рамки пейзажа. На склонах горы хорошо просматривались, несмотря на свою малость, альпийский луг и стадо коров, уютная мраморная ротонда, галечниковая осыпь, водопад.

Ощутимо присутствовала даже тирольская деревушка, хоть и невидимая на картине, но, безусловно, построенная вон за тем поворотом дороги. Чтобы не подрезать вершину краем полотна, художнику пришлось слегка наклонить гору от зрителя, сделав ее тем самым еще более монументальной и замкнутой. У подошвы горы, в самом низу, торчали два округлых холма, один частично заступал другой, а между ними проглядывал кусочек озера. Вода и обводы холмов были неправдоподобно синими.

Экки не знал, каким образом картина пробуждает в нем воспоминания, тем не менее хорошо помнил, что в деревушке, в крытом черепицей островерхом домике с флюгером он когда-то пил молоко. А позади домика на выструганном ветрами языке снежника учился покорять падение: надо было гигантскими затяжными прыжками разогнаться и нестись на пятках вниз по склону, потом, взвихривая снежные смерчи, упасть навзничь и скользить на спине все быстрее, быстрее, пока не захватит дух и скорость не сделается опасной, лишь тогда перевернуться на живот, растопырить ноги и двумя руками всадить в склон ледоруб... Однажды, неудачно ткнув ледорубом в камень, Экки задел лезвием кожу на затылке... Он провел рукой по волосам и нащупал пальцами еле заметный шрамик.

Знобкий снежный пик горы и ослепительно синее лето озера тревожили Экки соединенным на одном полотне разновременьем. А уж круговорот зим и весен вообще придавал нарисованному миру странную независимость. Ведь картины служили календарями. И вопреки законам причинности, когда гора завершала год, то год добавлялся и к возрасту мальчика. Кто мог поручиться, что, творя ежесекундную связь прошлого с будущим, картины не подчинили само Время новым законам две тысячи раз выдуманного мира? Две с лишним тысячи кают вмещали связанные между собой ландшафты невсамделишной Земли, скопированные с утраченной планеты и усиленные резонансом двух тысяч бездн памяти и мечты!

Экки докончил монтаж еще одного блока и удлинил паузу перед подачей нового. Заказал бытовке ломоть черного хлеба с маслом и сахарным песком. Встал.

Потянулся. Включил инзор. Возник зал командирского Совета, искусно смонтированный из отдельных изображений,- иллюзия совместного заседания за круглым столом. В действительности командиры с комфортом попивают чаек в своих персональных каютах да изредка подкидывают коллегам едкую реплику.

Регламентный сбор, техническое совещание,- решил Экки. И протянул было руку переключиться на какую-нибудь неназойливую музыку, как вдруг одна фраза привлекла его внимание:

- Нет-нет, только не возвращение!

Рука мальчика застыла в воздухе. Он машинально зафиксировал канал передачи. Что за фокус? Прямой экстренный. Но ведь не было никаких позывных. Или он прозевал?

По запасному каналу Экки вызвал Лолу - на ее экране под ритмичную музыку плясали лубочные фигурки из "Доктора Айболита". Ни словом не ответив на изумленный Лолкин взгляд, он отсоединился и вломился к Игорюхе Дроздовскому. Но и у того шла тихая автовикторина.

Экки с ожесточением потер виски:

- Ты ничего не слышишь?

- Много всякого за день.- Игорь невозмутимо пожал плечами.

- Попробуй командирский канал.

Игорь, не удивляясь, перевел диапазон. Там царили тишина и затемнение.

- А что случилось?

- Если б я сам понимал. Погоди...

Экки оборвал связь и уставился в свой инзор. Везет же ему! Случайный каприз электроники выбрал для своих чудачеств несовершеннолетнего, забросил на закрытое заседание командирского Совета! За суетой проверки каналов Экки упустил нить разговора и поспел только к сообщению Главного навигатора:

-...С учетом торможения для коррекции курса и последующего разгона составит от двухсот тридцати лет для созвездия Персея до бесконечности для прочих направлений. Я могу доложить ближайшие обсчитанные варианты.

- Утешительное, надеюсь, ты бы таить не стал.Капитан постучал раскрытой ладонью по столу.

- Да уж...- Главный навигатор смущенно почесал бровь.

- И все-таки мы не имеем права возвращаться! - повысил голос руководитель Биоцентра.- Не говоря о психологическом шоке неудачи, мы элементарно не выдержим демографической проблемы. Каютами сегодня заняты все коридоры, шахты, дезактивированные топливные танки. Имейте в виду, за время обратного перелета население корабля утроится!

- То есть потребуется дополнительно такой же поделенный на соты звездолет, а откуда его взять? - уточнил мысль биолога начальник Техцентра.

Только теперь среди членов Совета Экки заметил брата. По положению Родий не имел права присутствовать на Совете. Гостей на закрытые заседания не приглашали. Значит, Совет собрался ради него? Родий сидел, опустив голову и нервно теребя на коленях рулончик штурманской перфоленты.

- Четыреста лет сна!-ни к кому не обращаясь, сказал руководитель Биоцентра.- Разрушенная мечта.

- Но я же не виноват! Я шесть раз пересчитывал! - закричал Родий.

- Разумеется, разумеется, мой мальчик, я сам перепроверил расчеты! успокоил его Главный навигатор.- Кто мог предвидеть, что, подойдя к Аламаку, мы опровергнем безукоризненные доказательства земных астрономов? Из всех звезд, имеющих возмущения орбиты - косвенное свидетельство наличия планетной системы,- для нашей экспедиции за стабильность характеристик был выбран именно Аламак. Как теперь выяснилось, возмущения здесь вызваны мертвой гравитационной зыбью. Можно считать твердо установленным: вблизи Аламака планет нет.

Чтобы не видеть лица Родия - в красных пятнах, с капельками пота на носу,- Экки выключил инзор.

Вот так. Четыре века телепали, и все зря, планетами тут и не пахнет. Смысл экспедиции перечеркнут с той же легкостью, с какой он, несостоявшийся колонист, одним щелчком клавиши заставил умолкнуть целый командирский Совет. Значит, никакой Новой Земли.

И папа не оживит своих стад, которые он везет в эмбрионах. И подросшим Руженке с Джоником в индивидуальных коробочках тоже любить маму издалека. И попрежнему все будут притворяться перед экранами, что и так уютно, что не нужно им более тесных контактов.

.И так много обещавшая гора не дождется их с Лодкой, застряв в нарисованном мире. Потому что У ЗВЕЗДЫ, к которой они летели, НЕТ ПЛАНЕТ.

Экки подошел к картине, погладил гору рукой. Ладонь утонула в стереополотне, но не глубоко - до снежного пика и мраморной ротонды не достала. На склонах горы было знойное лето, озеро почти высохло и просвечивало из-за холмов непокорной синей запятой. Пальцы чувствовали жар сиреневого, оставшегося за кадром солнца. Трава в долине пожухла. Коровы поднялись на высокогорный луг и лежали, пережевывая жвачку равнодушными ртами. Им тоже было безразлично все на свете, потому что их когда-то влепили в картину красками и не объяснили, что к чему...

Экки пожалел траву, изнывающие от жажды холмы, и, не очень сознавая зачем, плеснул к подножию горы, прямо в озеро, кружку воды.

Вода просочилась сквозь стереополотно, оставив следы росинок на листьях ближней ветки, до капельки всосалась в почву.

Экки плеснул еще кружку. Потом еще. И еще.

Над вершиной горы собрались тучи, громыхнул гром. Озеро приблизилось, почернело. Коровы вскочили и, задрав хвосты как от оводов, галопом помчались в деревню.

Экки плеснул еще кружку.

Поверхность картины вспучилась, обрела не кажущийся, а реальный объем. Гора тяжело качнулась и, раздвинув холмы, полезла в каюту. Мокрый глинистый язык съехал на газон, пол сразу прогнулся, откуда-то нанесло мелкой гальки, затрещали стягивающие каюту переборки. Пахнуло сырым ветром, удушливой предгрозовой тишиной.

Оскальзываясь на глине и. гальке, Экки пересек каюту, вызвал Лолу. Лола не отвечала. Он включил изображение - и отпрянул: в экран бился желтый от взбаламученного ила прибой. Обычно тихое, играющее бликами озеро в Лолиной каюте вздыбилось, разбушевалось, выгнулось из картины, грозя прорвать стереополотно и, гоня перед собой ил и камни, затопить все.

Того берега с холмами и горой не было видно. Лола с неподвижными глазами сидела в углу, пытаясь взглядом остановить стихию.

- Экки, хорошо, что ты появился, мне страшно! - сказала она бесцветным голосом.-Я читала, а тут вдруг как загремит, как оно начнет рваться сюда! Почему, Экки?

- Погоди, Ло, я сейчас что-нибудь придумаю.

- Нет-нет, не уходи, забери меня отсюда, я боюсь.

- Не так сразу, Ло, позже заберу. Или вот что: закажи моторку и пробковый жилет. Правь в сторону горы. Я тебя встречу.

- Я не понимаю, Экки. Как это? Что случилось?

- Ло, не трать слов. Правь к горе. Я встречу!

Инзор поперхнулся и смыл изображение Лолы, заместив его жестким командирским профилем по прямому экстренному каналу:

- Внимание, внимание. Чрезвычайное сообщение. В секторе восемь-эпсилон-восемь обнаружилась концентрация гравигенных сил. Всем обитателям сектора немедленно приготовиться к эвакуации. Просьба сохранять спокойствие. Экраны оставить включенными. Повторяю...

Гора доползла до инзора, смяла его, полезла в бытовку. Оглядываясь через плечо, Экки соединился с Техцентром и запросил спасательное снаряжение для альпинистов. Механизмы не удивились и, прежде чем гора сжевала их, выдали из камеры штормовку, две пары триконей, ледоруб и рюкзак с двухнедельным НЗ.

Когда галечниковая осыпь подкатилась под ноги, Экки, уже переодетый, вскарабкался по каменным неровностям вверх, протиснулся в зазор между рамой ожившей картины и склоном горы. Он поскользнулся, упал, больно ударился локтем. Но откуда-то сам собой пробуждался навык. Ноги устойчиво напружинились, часть веса принял на себя ледоруб.

Гора уходила отсюда в свое пространство, в свои небеса. Попирая законы перспективы, расстояние пока не убивало привычных комнатных соотношений между предметами. Экки, например, отчетливо видел, как на запасном экране, еще не слизанном осыпью, проявился Игорь, отступающий от чего-то, спиной вперед, с распахнутыми руками и втянутой в плечи головой. Вот он обернулся, заглянул в каюту Экки, изумленно округлил глаза, на секунду потерял бдительность, и тотчас же у него под мышками, поверх головы, через плечи выхлестнули зеленые плети - зеленая стена дикого, жадного до жизни леса, оттеснив Игоря, затопила экран. Все это почти в тишине, потому что грохот камней и шум ветра вокруг Экки не соответствовал свисту распрямляющихся веток и шелесту листьев, которые должен был порождать лес.

Верхом горы Экки обогнул холмы, спустился к озеру. Лолу он нашел на берегу - свесившуюся через борт надувной резиновой лодки, пропоротой корягой.

Мотор терпеливо фырчал. Волна гоняла по песку консервную банку с питьевой водой.

Экки тронул слипшиеся, потускневшие волосы девочки, накинул на ее обнаженные мокрые плечи штормовку.

- Идти можешь?

Лола открыла глаза, неуверенно поднялась, провела руками по телу сверху вниз:

- Ой, Экки, я рада, что мы здесь. А ты совсем не похож на того, который в инзоре.

- Нашла время... Идти можешь?

- Не знаю, а что это все?

- Думаешь, для нас с тобой? Как бы не так. На, обувайся!

Он усадил девочку на борт лодки, помог натянуть и зашнуровать трикони. Лола не могла сбить икоты и все еще вздрагивала то ли от холода, то ли от страха.

Отойдя от берега, Экки в просвете между холмами увидел вросшую в землю стену с прямоугольным окном внизу, через которое гора вторглась в искореженную каюту. Лола завороженно сделала несколько шагов, стала на колени, уперлась в срез, и мальчику волейневолей пришлось вслед за ней сунуть голову под раму.

Как раз в это время там, повинуясь чьей-то команде, начали таять переборки. Бытовки вбирали в себя стены, полы и потолки съеживались и утопали в магистральных трубах, точно звездолет постепенно уступал свой объем горе. На миг открылось изнутри все огромное пространство корабля сплетение труб и кабеля, суетливые, без паники людские фигурки в приметных спасательных скафандрах, неподвижные, ничем не удерживаемые в воздухе рамы двух тысяч взбесившихся картин, через которые вламывался в звездолет вымышленный художником и заново за годы полета додуманный каждым звездоплавателем забытознакомый мир.

Ошалев от этого зрелища, Экки потащил Лолу за руку прочь, прочь, все выше и выше по склону. Следом выскочили люди. Кричали, звали, настигли. Экки отбивался, заслонял собой девочку. Его повалили. Вырвали рюкзак. Втиснули в скафандр. Навинтили шлем.

И в таком виде, дрыгающего ногами и руками, выволокли через шлюз в Космос. Там уже перемигивались дюзами ракетные шлюпки, кувыркались аварийные плотики под ненадежными пленочными куполами, сновали светящиеся ярко-оранжевые командирские скутера. Спасатели подбирали одиночек в скафандрах и организовывали их, нанизывая за поясные карабины на буксирный фал.

Всюду плавали потерянные, ставшие внезапно ненужными вещи.

Экки кинулся обратно к шлюзу, застучал в створку, замуровавшую в корабле странный мир. Но кто-то решительно взял его за руку, до боли сжал через перчатку, и мальчик улыбнулся сквозь слезы, потому что это был Родий.

"Как мама?" - спросил он.

"У них все в порядке!" - почти не разжимая губ, ответил брат.

Звездолет висел в пустоте, покинутый и беззащитный. В абсолютном безмолвии не передающего звуков вакуума по его оболочке зазмеились трещины, обшивка лопнула, и оттуда, как цыпленок из яйца, прорезался острый пик заснеженной горы. В лучах Аламака снег показался сиреневым. Гора лезла и лезла из звездолета, все дальше разводя в Космосе половинки корабля, и уже непонятно было, как она первоначально в нем помещалась,- впрочем, загадка не загадочнее той, по которой взрослая курица, несущая яйца, сама когда-то вылупилась из яйца... Далеко отстав от горы, из звездолета выныривали все новые кусочки нарождающегося мира. Кусочки склеивались, притирались один к другому, на глазах образовывали нечто огромное и цельное.

Скутера, плотики, люди, масса утративших название и назначение предметов сыпались на заметно Круглеющую поверхность, уже приодетую разными пейзажами.

Покрытое иглами льда синее озеро...

Заиндевевшая зеленая трава...

Озябший лес...

Пологие, пригодные для пахоты холмы...

Огромная, уходящая за облака гора...

Планета медленно поворачивалась, принимала людей, подставляла им ласковую спину. Вот склон горы подкатился Экки под ноги, мальчик безмолвно, как во сне, упал навзничь, перевернулся на живот, встал на колени, сорвал шлем и глубоко втянул в себя застоявшийся, не тронутый человеческим дыханием воздух.

- Ну вот, Родий! А ты говорил, у Аламака нет планет...

Content

Дымов Феликс
Сотворение мира