Айрис ДЖОАНСЕН

ДОРОГА ДОМОЙ

1

На этот раз серого, как крыса, седана не оказалось на прежнем месте под деревьями.

И Элизабет Рэмзи, снизив скорость, с облегчением вздохнула. Только сейчас она осознала, каким сильным было напряжение. И вот в один миг, как воздух из проколотой шины, – оно покинуло ее.

Глупо. Страшно глупо с ее стороны. Вот и все, что можно сказать по этому поводу. Мало ли по какой причине припарковывалась здесь эта машина? Какой-нибудь охотник или безобидный птицелов приезжали побродить по лесу. Непонятно, с чего она вдруг так испугалась. Тем более здесь, на такой знакомой дороге. Дороге к дому. Дороге, которую она любила больше всего на свете.

Видимо, это нервозность, свойственная всем беременным женщинам, решила она и поморщилась от досады. Такой слабости от себя она никак не ожидала. Ей казалось, что после смерти Марка она превратилась в такое рассудочное существо… Элизабет удалось отогнать от себя мысль о Марке еще до того, как знакомая и привычная боль уколет ее прямо в сердце. Надо думать о ребенке. Только о ребенке и ни о чем другом. Нельзя вспоминать о Марке и об их прежней жизни.

Оторвав руки от руля, она провела ладонью по свободно выпущенной рубашке, под которой отчетливо вырисовывалась округлая выпуклость живота. Жизнь. Осталось совсем немного потерпеть. И тогда придет конец томительному одиночеству и для нее, и для ребенка. Едва уловимое движение под ладонью было ей ответом, и радостная теплая улыбка скользнула по ее губам. Такое впечатление, что Эндрю угадал ее мысли и попытался утешить.

Едва заметная улыбка все еще блуждала по ее губам, когда рука снова легла на руль. В конце концов не в меру разыгравшееся воображение принесло неплохие плоды. После волны паники пришло такое чудесное состояние покоя и радости! Но все же это большая глупость придавать значение таким пустякам.

Она уменьшила скорость, въезжая на старый мост. И ворчливое дребезжание настила служило еще одним напоминанием того, что за следующим поворотом уже будет виден дом. И как только, миновав мост, Элизабет свернула налево, ее взгляду и в самом деле открылся вид на мельницу и дом, что стоял возле нее. Волна покоя и уверенности накатила на нее. Каменный старинный дом, крытый черепицей, оставлял впечатление такой надежности, какого она ни разу не ощутила, глядя на современные особняки. Со своего сиденья она даже могла видеть дубовое колесо водяной мельницы, которую возвели первопоселенцы – Картрайты. Эта мельница и помогла им выжить. Колесо теперь стояло, неподвижно замерев на месте. Оно уже не шумело, разбивая серебряные струи стремительно несущейся реки. Тут же, на берегу, раскинулась роща. Листья на деревьях почти опали. Только сосны сохранили свой зеленый наряд. Зябко передернув плечами, Элизабет снова посмотрела на дом, который сулил тепло и уют, несмотря на приближавшуюся зиму. Последний поворот – и вот она уже почти у порога.

Увидев мужчину, стоявшего на каменных ступенях перед дверью, Элизабет окаменела. Она никогда не видела его раньше. Взгляд ее сразу же переметнулся к машине, которую он оставил у дороги. Это был темно-зеленый пикап, а не серый седан.

Развернувшись, Элизабет быстро подняла ветровое стекло и не стала открывать дверцу. Разыгралось у нее воображение или нет, но предусмотрительность никогда не помешает.

Ни в манере держаться, ни в походке мужчины, который направлялся к ней, не чувствовалось угрозы. Но и добродушным его нельзя было назвать. За его неторопливыми движениями угадывалась сила. Загорелое лицо оставалось спокойным и невозмутимым, но, как опять же показалось ей, незнакомцу приходилось прилагать немало усилий, чтобы скрыть сжатую, как пружина, внутреннюю готовность мгновенно отозваться на любое внешнее движение.

Наклонившись к окну со стороны ее сиденья, он окинул ее быстрым взглядом и заговорил чуть громче обычного, чтобы она могла расслышать:

– Хорошо, что вы так осмотрительны. Здесь довольно пустынное место. И это небезопасно для одинокой женщины. Я ждал вас.

Во взгляде его читалось столь напряженное внимание, что мысль о тонкой перегородке стекла, которая отделяла их,

Вызвала невольную дрожь страха. Его темные глаза сверкали под густыми бровями. И при виде скульптурных черт его лица и крепкой фигуры сразу возникало только одно определение: мужественный. Сильный. Настолько сильный и властный, что она пережила почти шок, осознав, какими широко распахнутыми глазами смотрит на незнакомца.

– Ради Бога, – нахмурился он, – не смотрите на меня так. – Голос его был грубоватый, с легкой хрипотцой. – Я не причиню вам вреда. Напротив, хочу помочь… – Он замолчал и глубоко вздохнул. – Послушайте, мне очень жаль, если я нечаянно испугал вас. Давайте начнем сначала. Меня зовут Джон Сэндел. Марк Рэмзи – мой двоюродный брат. Быть может, он когда-нибудь упоминал обо мне?

Джон Сэндел. Элизабет быстро опустила ветровое стекло:

– Ну конечно же, упоминал. Я очень рада, что все-таки познакомилась с вами. – Она нахмурилась. – Хотя представляю, как вас удивил мой прием. Вы не подумайте, что я такая пугливая. Это все из-за беременности. – Она открыла дверцу и попыталась выбраться наружу. С каждым днем это становилось все более трудным делом.

Джон подошел и без всякого усилия помог выйти.

– Ой, спасибо! Сейчас я только достану покупки. По дороге я заехала в супермаркет, где, собственно, и задержалась. Вам долго пришлось ждать?

– Нет, – брови его слегка нахмурились. – Хотя мне кажется, вам уже не стоило бы оставаться здесь одной. Раньше в этом не было ничего особенного. Но сейчас, когда…

– …я стала такой же необъятной, как дом, – попробовала закончить за него Элизабет, захлопывая дверцу и огибая машину. – Но это мой дом. Куда же еще мне ехать, как не сюда? – Она открыла багажник. – И к тому же я не одна. В двух милях ниже по дороге стоит ферма Споддингов. А у меня есть Сэм.

– Сэм? – тотчас насторожился Джон.

Она недоуменно посмотрела на собеседника, не понимая, что это его так встревожило. А потом догадалась. Марк как-то говорил, что он – единственный родной человек, который остался у Джона. Они были очень близки. И вполне естественно, что брату стало не по себе, когда он услышал о том, что в доме есть какой-то мужчина, ведь со дня смерти Марка прошло всего восемь месяцев.

– Сэм – это датский дог, по отцовской линии, а по материнской – Бог знает какая смесь кровей. Странно, что вы не видели его. Перед тем как уехать, я отпустила его побегать на воле.

– Вы продолжаете преподавать в Олбани? – спросил он, не давая ей взяться за сумки с покупками. – Ступайте в дом. Здесь довольно холодно. Тем более что солнце вот-вот сядет. Я сам все принесу.

– Вы останетесь поужинать? Я оставила на плите баранину. На двоих вполне хватит.

– К сожалению, я не могу задерживаться. Но с удовольствием выпью чашку кофе, если это не доставит вам беспокойства.

– Конечно, нет, – покачала она головой и начала подниматься. Отпирая тяжелую дубовую дверь, Элизабет обернулась к нему, и лицо ее озарила улыбка. – Вы даже не представляете, какое удовольствие мне доставит разговор с вами. Марк приезжий, и немногие знали, какой он был удивительный человек. И мне кажется, что после его смерти больше всего мне не хватало человека, с которым я могла бы поговорить о нем и который любил бы его так же, как и я.

Джон посмотрел на нее с тем же напряженным вниманием, какое она сразу успела отметить в нем.

– Я собирался тотчас поехать к вам. Но мне не дали разрешения.

– Как говорил Марк, вы почти всегда были в разъездах, и я решила, что и на этот раз вас тоже нет в Америке.

– Точнее не скажешь. – Джон достал пакеты с покупками. – И вот я здесь. Почему вы не идете в дом?!

Последние его слова походили скорее на команду. По его тону чувствовалось, что он привык отдавать приказы, которые безоговорочно выполнялись. В таком случае, кто же были те, кто не дал ему разрешения приехать на похороны?! Наверное, какие-нибудь шишки. Иначе они вряд ли бы могли заставить его делать что-то помимо его воли.

– Иду ставить кофе, сэр. – И, шутливо отдав честь, она шагнула в дом.

Во взгляде, которым он проводил ее, промелькнула теплота, смягчившая чеканные черты его лица.

– Знаете, Элизабет, я некоторое время служил в армии. Видимо, мне теперь никогда не вытравить из себя привычку командовать.

«Значит, – подумала Элизабет, – я угадала». Что неудивительно – под курткой угадывались широкие плечи и тренированное тело. И двигался он смело и решительно.

– А вам ее и не стоит вытравлять, – заметила она, оставляя дверь открытой, а сама прошла через холл в громадную кухню, которая тянулась вдоль всей стены дома.

Включив свет, Элизабет сразу потянулась к полке, где стояла кофеварка, в которую уже с утра она насыпала размолотый кофе, и тоже включила ее. Потом, встав на колени, чиркнула спичкой возле заранее сложенных дров. Пламя занялось в одну секунду. Выходя утром из дома, Элизабет в последнее время старалась все приготовить к возвращению. После целого дня, проведенного на ногах, сил хватало только на то, чтобы принять ванну и лечь в постель.

– Если вы скажете, куда все надо положить, я вполне справлюсь и с этим, – Джон Сэндел стоял в дверном проеме с тремя пакетами в руках.

– Поставьте сюда. Я потом разберу покупки. – Она вынула из пакетов только то, что надо было сразу убрать, и направилась к холодильнику. – А вы пока, если хотите мне помочь, можете достать чашки – они слева, на полке. Вам с молоком и сахаром?

– Нет.

– Я тоже пью без сахара. – Элизабет положила в холодильник яйца, молоко и масло. – Мне нравится кофе черный, как смертный грех. В последнее время мне приходится, чтобы не навредить ребенку, пить кофе без кофеина. И я соскучилась по настоящему бодрящему вкусу, от которого сразу крылья вырастают. – Разогнувшись, она машинально потерла поясницу. – Впрочем, учитывая, сколько я сейчас стала весить, потребовалось бы, наверное… – Она замолчала, увидев выражение его лица. – Что вы так смотрите на меня? Что-то не так?

– Нет, – Джон отвернулся, вынимая чашки и блюдца из шкафчика. – Просто подумал, какая вы красивая.

Элизабет, искренне удивившись, рассмеялась:

– Меня даже нельзя назвать хорошенькой. Наверное, вы были Бог знает где, вдали от городов и всякой цивилизации, и очень давно вообще не видели женщин. Где вы отсиживались? В Сахаре, наверное. Тогда вас стоит познакомить с моей соседкой – Сереной Сполдинг. Вот кто истинная красавица. Но если честно, то все равно спасибо за то, что поддержали расплывшуюся беременную даму. – Элизабет пересекла кухню и выключила кофеварку. – Снимите плащ и устраивайтесь за столом. – Она накинула на плечи мужскую куртку. – Я сейчас вернусь. Только позову Сэма. Ему надо поесть.

– Не думаю, что ему требуется напоминание.

– Обычно нет, – она слегка нахмурилась. – Не понимаю, почему он не встретил меня. Я только на минутку.

Она вернулась минут через пять.

– Сколько ни звала, он не отозвался, – Элизабет медленно подошла к столу. Беспокойное выражение так и не покинуло ее. – Забегался, наверное. Принялся гоняться за кроликами и забыл обо всем на свете.

Сев за круглый дубовый стол, она наполнила чашки и расправила плечи, словно сбросила с них невидимую тяжесть.

– Извините за то, что я так испугалась при виде вас. Наверное, Эндрю меня будет стыдить.

– Эндрю?

– Мой сын. Мой мальчик. Я обратилась к врачу и прошла проверку, мне хотелось знать, здоров ли малыш. Оказалось, что у меня – мальчик. – Она легким скользящим движением провела указательным пальцем по краешку чашки. – После смерти Марка мне хотелось узнать побольше о младенце. Он стал мне товарищем. – Она подняла глаза. – Вы понимаете?

– Да.

Он не прибавил более ничего, но Элизабет вдруг почувствовала, как ее обдало теплой волной, чего она до сих пор никогда не испытывала. На какой-то момент ей показалось, что она не сможет отвести от него взгляда. Горло ее сжалось, и Элизабет никак не могла перевести дыхания. Подняв чашку, она обхватила ее ладонями.

– Я так и думала, что вы меня поймете. Ничего странного. Я не встречала никого, кто бы умел, как Марк, понимать других. Должно быть, это у вас семейная черта.

– Мы ни в чем не были похожи с Марком, – его тон неожиданно стал грубее. – Не пытайтесь сравнивать нас и искать что-то общее. Мы с ним, как ночь и день. – Его губы дрогнули. – И не только внешне. Но и по сути тоже.

Он говорил правду. В них ничего не было похожего. Джон Сэндел был более коренастым. Марк намного стройнее и выше его. К тому же у Марка были золотистого цвета волосы, синие глаза и улыбка ласковая, как теплый летний дождь. Он был настолько по-мужски привлекателен, что многие при встрече с ним на улице останавливались и долго смотрели вслед. Элизабет была совершенно растеряна и долго не могла поверить, когда Марк начал мягко, но настойчиво ухаживать за ней.

У двоюродного брата и в помине не было ни золотистых волос, ни мягкости Марка. Джон Сэндел – темноволосый, настороженный и угловатый – напоминал морской утес. Элизабет поймала себя на том, что взгляд ее скользнул по крепкой шее, потом по груди и наткнулся на завитки блестящих темных волос, которые были видны сквозь расстегнутый воротник фланелевой рубашки. Эти темные волнистые волосы казались на удивление мягкими, и она вдруг почувствовала себя так, словно прикоснулась к ним рукой. Потрясенная этим, она быстро отвела взгляд. Что это с ней случилось? На какой-то миг она вдруг почувствовала такой прилив чувственного желания, какого не испытывала раньше. «Ну и что такого?» – попыталась успокоить себя Элизабет. От Джона Сэндела исходила настолько мощная волна чувственности, что она способна была вызывать ответное желание у кого угодно. И это не означало ровным счетом ничего, хотя Элизабет честно призналась себе, что между ними вспыхнуло совершенно неожиданно чувство близости и внутренней связи, какое она переживала только с Марком.

– Тем не менее я уверена, что вы такой же добрый, как и Марк. Иначе бы не заехали ко мне. Я вам очень признательна, мистер Сэндел.

– Джон. А я уже давно мысленно называю тебя не иначе, как Элизабет. – Он сделал еще глоток. – И я отнюдь не добрый человек. Я хотел заехать к тебе. – Он помолчал. – И должен был заехать.

Брови Элизабет удивленно поползли вверх:

– Должен?

Он кивнул, глядя на витражное окно.

– Мне очень нравится дом. Сколько ему лет?

– Наша семья владеет им около ста восьмидесяти лет. Я его тоже очень люблю. – Она с нежностью посмотрела на дубовые перекладины. – Одно время здесь была мельница. А мои прапрадеды жили в двух верхних комнатах. Дом перестроили, когда отпала нужда в частных мельницах. – Она поднесла к губам чашку с кофе. – К счастью, Марку тоже понравился дом. Не представляю, что бы я делала, если бы он вздумал уехать куда-нибудь.

– Да, он говорил, что полюбил его. Он говорил, насколько отдыхаешь душой, когда, лежа в постели, слушаешь скрип колеса, которое вращается, подчиняясь течению реки. – Их взгляды встретились. – Но сейчас я почему-то не слышу ничего.

– Пришлось остановить. Ниже по течению выстроили электростанцию, и я боюсь, что теперь для нас это большая роскошь – использовать течение реки для собственного удовольствия. И к тому же здесь очень толстые стены. Колесо находится по другую сторону дома. Отсюда его не услышишь.

– И окно спальни находится по ту сторону, – это было утверждение, а не вопрос.

– Марк описал все в таких подробностях? – удивленно посмотрела на него? Элизабет. – Мне даже в голову не приходило, что он может описывать такие мелочи.

– А он и не собирался. Это я настаивал. Мне хотелось знать все. – Взгляд Джона на секунду задержался на ее выступающем под свободной блузкой животе.

Но он же не имел в виду… Элизабет почувствовала, как жаром вспыхнули ее щеки, но она тотчас одернула себя, не позволяя глупым мыслям… Марк никогда не стал бы рассказывать о самых интимных подробностях их жизни даже брату. Она отпила еще один глоток.

– Что тоже вполне объяснимо, как мне кажется. Нам всегда хочется знать как можно больше о тех людях, которых мы любим. А что он писал обо мне?

– Не так много, – Джон пробежал по ее лицу внимательным взглядом. – Я бы сказал – очень мало.

– А что обо мне скажешь особенного? – легко отозвалась она. – Я была двадцативосьмилетней старой девой, владелицей дома и собаки, защитившая три года назад степень бакалавра, когда в моей жизни появился Марк. Он пришел, увидел и победил.

– Об этом я догадывался, – снова в его тоне прозвучало нечто грубоватое. Губы его сжались и веки чуть опустились, когда он поймал ее растерянное выражение. – И счастье сопутствовало вам?

– Конечно, – ее взгляд радостно вспыхнул. – Он был самым добрым, самым заботливым человеком, которого я когда-либо встречала. Мы прожили вместе всего лишь шесть месяцев, когда он погиб. Несчастный случай. Но это были счастливейшие дни моей жизни.

– Тебе не с кем было сравнивать его. Ведь все предшествующие годы тебе приходилось в основном ухаживать за отцом.

«Значит, Марк рассказал брату и об отце», – поняла Элизабет.

– Но это тоже были счастливые годы моей жизни. Я очень любила отца, и мне хотелось облегчить последние годы его жизни. Не надо думать, будто я какая-то там страдалица, жертва роковых обстоятельств. Выбор всякий раз оставался за мной. Я делала его сама, добровольно и вполне осознанно, и никогда не жалела о нем. – Ясная улыбка осветила ее лицо. – Потом в мою жизнь пришел Марк. А теперь ребенок. Разве это не удивительно, что наша любовь не исчезла, а воплотилась в нем?!

Суровые черты его лица смягчились, когда он смотрел на нее:

– Удивительно, – негромко откликнулся он, повторив ее слова.

Чувство, которое она испытала только что – сильное и неожиданное, – снова вернулось к ней, и рука Элизабет, когда она поставила чашку на стол, дрогнула.

– Но, к сожалению, Марк рассказал мне о тебе не так много. Я узнала о твоем существовании незадолго до его смерти.

– А что он рассказал обо мне?

Начиная перечисление, Элизабет разогнула один, а потом второй палец:

– Что ты работаешь за пределами нашей страны. Что я могу доверять тебе так же, как и ему. – Она разогнула третий палец. – И что ты не так суров, как кажешься.

Джон немного помолчал:

– Только великодушный Марк мог говорить обо мне столь снисходительно. Боюсь, что я при таких же обстоятельств вел бы себя иначе.

Элизабет нахмурилась, пытаясь понять, о чем идет речь,

– Великодушным? Почему…

– Не имеет значения, – Джон нетерпеливо махнул рукой. – Сейчас это совершенно не существенно. Главное – это чтобы ты доверяла мне, как об этом просил Марк. – Он помолчал. – Я снял домик в горах, неподалеку от озера Саранак. И очень прошу тебя, собери все необходимые вещи, чтобы мы могли выехать прямо сейчас.

2

– Что? – она замолчала, глядя на него широко открытыми глазами. – Ты, наверное, шутишь?

Он покачал головой:

– Забавного пока что мало. Но если ты поедешь, то у тебя будет меньше поводов для недоумения. – Чуть подавшись вперед, он произнес напряженно:

– Едем со мной. Поверь мне, что это необходимо. Ты не пожалеешь.

– Как ты уже мог заметить, я на девятом месяце беременности. Через три недели я должна родить. Мне не до увеселительных прогулок в горы. От моего дома до больницы, которая находится на окраине Олбани, всего двенадцать минут езды.

– Ни с тобой, ни с ребенком ничего худого не произойдет. Я ручаюсь за это.

И она почему-то сразу поверила Джону. Он сделает все, чтобы уберечь ее от любых неприятностей. И это ощущение было столь явственным, что она почти безотчетно отдалась ему. Как давно она не могла столь безоговорочно положиться на кого бы то ни было.

– Я верю, – своей ладонью она накрыла руку Джона.

Он остался сидеть совершенно неподвижно. Быть может, он относится к числу тех людей, которые терпеть не могут, когда до них дотрагиваются? Если это так, то ей придется очень трудно, поскольку Элизабет не могла обойтись без того, чтобы не прикоснуться к тому, кто вызывал у нее симпатию. Она не стала убирать руку.

– Ты приехал сюда, увидел вдову на последних месяцах беременности. И она показалась тебе беззащитной и уязвимой. Ты вспомнил те времена, когда опекал своего брата, и тебе захотелось сделать что-нибудь, чтобы облегчить жизнь его вдове. – Она посмотрела ему в глаза. – Может, еще и по той причине, что не смог приехать на похороны, чтобы выполнить свой последний долг.

– В какой-то степени и то и другое, – согласился Джон, не поднимая глаз от ее ладони, сжимавшей его руку.

– На самом деле все не так уж страшно. И я убедилась, что Марк был прав. Ты не так суров, как кажешься. – Она чуть крепче сжала его руку. – Но и я не такая беспомощная или беззащитная, какой могла показаться. У меня есть друзья. И у меня есть мой ребенок. Мне хорошо.

– Друзья, которые живут в двух милях отсюда. И ребенок, который еще не появился. Звучит не очень убедительно. Позволь мне взять заботу о вас в свои руки.

Она машинально посмотрела на руку, которую сжимала. Сильная и крепкая рука. Такая никогда не дрогнет. Элизабет сжала ее в последний раз и отпустила.

– Это не по мне. В моих правилах самой заботиться о себе. Каждый должен сам прожить свою жизнь. – Она чуть-чуть поморщилась. – Не понимаю, почему ты должен, не успев пересечь границу, взваливать на себя заботу о беременной женщине. Тебе захочется вкусить все прелести нормальной жизни, коль скоро ты вернулся в Штаты.

– Ошибаешься. Мне сейчас хочется одного: заботиться о тебе.

– Не будем больше возвращаться к этому. Забудем.

– Как об этом можно забыть? – И когда он вскинул на нее свои темные глаза, блеск их поразил Элизабет. – Ты не совсем понимаешь, о чем я говорю. Меня не грызет чувство вины, и вовсе не родственные узы толкают опекать тебя. К сожалению, это суровая необходимость. Тебе грозит опасность, черт побери! Ты понимаешь это, Элизабет?!

– Опасность? – Она недоверчиво посмотрела на него. – Но почему? Какая? С чего?

– Кажется, я испугал тебя? – В голосе Джона прозвучало сожаление. – Я не собирался говорить так прямо и так резко. Но так получилось…

– Не такая уж я слабонервная, – сухо заметила Элизабет. – Хотя ты и удивил меня. – «И напугал», – вынуждена была она признаться самой себе. Его тон не оставлял сомнений в том, что он говорил серьезно. – А почему…

– Мне довольно трудно сейчас все объяснить. Марк имел отношение к одной группировке, деятельность которой расследует правительство. И кое-кто может решить, что ты тоже посвящена во многое.

Словно морская волна накрыла ее с головой – Элизабет едва перевела дыхание.

– Марк занимался недостойными делами? Это что – подрывная деятельность? Чистое безумие. Он не мог быть связанным с такого рода людьми.

– Это организация, которая не занималась подрывной деятельностью. И никакой угрозы для безопасности страны не представляла. – Джон помолчал. – Но за ними начали вести наблюдение. Агентство национальной безопасности не теряет времени даром, они зачастую действуют слишком скоропалительно. Чересчур решительно.

– Ты хочешь сказать, что агентство… могло подстроить смерть Марка?

– Нет, – быстро возразил Джон. – Похоже, смерть Марка – это действительно несчастный случай.

– Ничего не могу понять, – Элизабет потрясла головой, словно пыталась привести мысли в порядок. – Марк вообще не интересовался политикой. Он профессор английского языка. Это какой-то бред. Полная бессмыслица.

– Ты веришь мне? – негромко спросил Джон.

И Элизабет вдруг отчетливо поняла, что она верит ему. И это было еще более непостижимо, чем то, о чем он ей рассказал.

– Ты уверен, что это так? – прошептала она.

– Да.

Какое-то время она молчала, пытаясь выудить какие-то доказательства и подтверждения услышанному из полного хаоса, воцарившегося в ее голове.

– Допустим, что так оно и есть. Но это не означает, что мне тоже грозит опасность. Мне не составит труда объяснить, что я понятия не имела о политических-увлечениях Марка.

Джон покачал головой:

– Бардо – своего рода фанатик. Он слишком долго выжидал. Теперь он не остановится ни перед чем.

– Бардо?

– Карл Бардо. Человек из Агентства национальной безопасности.

– Ты так хорошо обо всем осведомлен? – Элизабет подозрительно посмотрела на него. – Вероятно, ты входишь в ту же самую организацию, что и Марк? Я не ошиблась?

– Да.

Она не сомневалась в ответе.

– Боже, я боялась, что ты ответишь с именно так.

– Почему боялась? – нахмурился Джон. – Я же сказал, что она не представляет никакой угрозы. И тем более для тебя. Все, что тебе надо сделать, – это поехать со мной. Об остальном я позабочусь сам.

– Но я не могу. Это мой дом. И… я почти ничего не знаю о тебе. – Она быстрым движением откинула со лба упавшую прядь своих каштановых волос. – Ты так внезапно появился и требуешь бросить все, что мне дорого, только потому…

– Марк просил тебя доверять мне, ты же сама говорила об этом…

– Но речь не шла о ребенке, – теперь в голосе Элизабет прозвучала решительность.

Едва заметная улыбка коснулась его губ:

– То есть ты хочешь сказать, что, не будь ребенка, ты бы доверилась мне?

– Думаю, что да. – Она встревожено посмотрела на него. – То есть… Я не знаю. Наверное, все, что ты говоришь, – правда! Но все так странно. Если за мной нет никакой вины, почему я в опасности? Ведь я, слава Богу, нахожусь в Америке, а не где-нибудь в бесправной стране…

– Ты не хочешь ехать со мной?

Элизабет покачала головой.

– Каждый может ошибаться. И ты тоже. Я смогу объяснить, что ни о чем не имела понятия, и все обойдется.

– Не думаю, что у тебя будет возможность объясниться. Но и это мало что изменит. – Джон поставил чашку на стол и отодвинул стул в сторону. – Ты устала и проголодалась. Я хочу, чтобы ты поела и немного пришла в себя.

– Ты хочешь уехать? – Элизабет не могла понять, отчего ее вдруг охватил такой страх.

– Я сказал то, что хотел сказать.

Джон поднялся и накинул куртку. – Но сначала дай мне обещание.

– Какое?

– Я прошу тебя не поддаваться на уговоры Бардо и не выходить из дома, несмотря ни на какие посулы. Не садись к нему в машину и не соглашайся пройтись с ним.

Холодная дрожь прошла по спине Элизабет, но она все же попыталась улыбнуться.

– Это совсем нетрудно: я вряд ли вообще увижу этого человека.

– Ты обещаешь мне?

– Обещаю, – прошептала Элизабет.

– Сейчас ты похожа на маленькую перепуганную девочку, – негромко сказал Джон. – Не волнуйся. Ты, честно говоря, усложняешь мне задачу, но я обещаю, что с тобой ничего плохого не случится. Именно потому я здесь.

Она поднялась, снова чувствуя прилив непонятного облегчения и покоя.

– Ты остановился в Олбани? Джон покачал головой. – Я буду здесь, поблизости, – он застегнул куртку. – Мне надо подумать, как быть. Не провожай меня. На улице довольно холодно. По метеосводке завтра к вечеру ожидается снегопад. Что весьма интересно.

Снег? Интересно? Какой странный оборот.

– Наверное, тебе не приходилось бывать в северных штатах, иначе ты не стал бы говорить о том, что снегопад в ноябре представляет интерес. – Лицо ее погрустнело. – А мне не хочется, чтобы снег выпадал. Я так люблю лето. С апреля по сентябрь большую часть времени я провожу вне дома. –Она поморщилась. – Наверное, ты и сам все знаешь. Я с ног до головы покрываюсь веснушками.

– Да, знаю. – Он отвернулся, – Пока, Бет. До скорой встречи.

– Бет? – Она удивленно вскинула брови. – Никто не называл меня Бет.

– Даже Марк?

– Даже он.

Странное чувство удовлетворения промелькнуло на лице Джона.

– Тогда тем более: пока, Бет.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и вышел из кухни. Секунду спустя она услышала, как хлопнула входная дверь.

Какое-то время Элизабет стояла неподвижно, и в голове ее проносились самые нелепые и невероятные мысли. Джон Сэндел пробыл здесь меньше часа, но оставил ее в полном смятении. Сердце колотилось, а лицо горело, словно она только что вышла из финской бани. Страх? Страх. И еще что-то, чего она пока не могла выразить словами. И все же нашлось то, что помогло ей забыть о страхе – Эндрю осторожно, но ощутимо пнул ее ножкой в живот. Она приложила ладони к этому месту.

– Все в порядке. Я поняла намек. Мне следует думать только о хорошем и вообще пора поесть. Так ведь, малыш?

Надеяться на то, что удастся думать только о хорошем, Элизабет не могла. Но вот подкрепиться чашкой бульона – это было в ее силах. Взгляд ее невольно скользнул к окну, за которым слышался непрерывный шум падающей воды. В сгустившихся сумерках Элизабет уже не могла видеть реку. И рощу, что раскинулась внизу, неподалеку от дома.

– Дай мне одеяло, чтобы я мог уложить его.

Негромко вскрикнув от неожиданности, Элизабет повернулась. В дверях кухни стоял Джон, держа на руках что-то коричневое и… окровавленное.

– Сэм? – Она не могла договорить фразу. – Нет, только не это..

– Рана не смертельная, – ответил Джон. – Завтра его надо будет отвезти к ветеринару. После того, как рану обработают, с ним все будет в порядке. Подложи одеяло, – напомнил Джон.

– Что? Ах да, – пробормотала она растерянно, не отрывая взгляда от собаки. – Сейчас. Одну минуту. – Элизабет бросилась к шкафу, выхватила первое же попавшееся ей под руки легкое одеяло и вернулась на кухню. Свернув одеяло вдвое, она положила его на пол возле камина. – Ты считаешь, что рана не опасная? – переспросила она потерянным голосом. – Здесь есть ветеринар, я могла бы…

– Все обойдется. – Джон, встав на колени, осторожно уложил дога на мягкую подстилку. Его большие сильные руки удивительно заботливо и нежно поправили бессильно раскинутые лапы Сэма. – Ничего, малыш. Теперь ты дома.

Элизабет почувствовала, как горячие слезы навернулись ей на глаза:

– А что с ним случилось?

Джон показал на рваную полосу, что шла от лапы к спине:

– Пуля. Она только оцарапала его. Наверное, в ближайшее время он вряд ли сможет гоняться за кроликами.

Элизабет почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица.

– Неужели кто-то из охотников? – она облизнула пересохшие губы. – Наверное, издалека приняли его за какого-нибудь зверя…

– Возможно. – Погладив собаку еще раз, Джон поднялся. – Хочешь, чтобы я остался, или управишься сама?

– Я сама справлюсь. А где ты нашел его? На дороге?

– В роще.

Она повернулась, удивленно глядя на него:

– А что ты там делал?

– Искал твоего любимца, поскольку ты, как только немного пришла бы в себя, немедленно отправилась на его поиски. Мне не хотелось, чтобы ты одна бродила в темноте. – Джон твердо встретил ее взгляд. – Я не ошибся?

– Нет, – прошептала Элизабет. – Спасибо.

Его улыбка оказалась неожиданно мягкой.

– Сэм – мужественный пес. Мне он очень понравился, Бет. – И он снова повернулся к выходу. – Скажи ему пару ласковых слов.

– Непременно.

Как только дверь снова захлопнулась, Элизабет опустилась на колени рядом с собакой и принялась промывать рану. Джон был прав: рана оказалась неглубокой. Дог терпеливо переносил боль и только один раз тяжело вздохнул, когда она уже закончила смазывать рану противовоспалительной мазью.

– Ты молодчина! – пробормотала она. – Хорошо, что вы понравились друг другу. Джон выдержал главную проверку в нашем доме. Единственное, что меня смущает… – это таинственность, которую он на себя напускает. Но поживем, увидим.

* * *

Ночь была ясной и холодной. И при каждом выдохе изо рта Джона вырывалось облако пара. Открыв дверь пикапа, он сел в машину. Несколько секунд он смотрел на свет, что пробивался из окон дома. Элизабет сидела у огня. Ее образ представился ему с такой отчетливостью и пронзил его так глубоко, что он не сразу мог понять, что произошло. С трудом ему удалось отвести взгляд от дома и обратиться к телефону, что располагался на приборной доске.

Гунер Нильсен снял трубку после второго сигнала:

– Да?

– Я поговорил с ней.

– И что она ответила?

– Отказалась уезжать из дома.

– Как ты и думал. Ты ведь был уверен, что ее не удастся уговорить. Ее доверие не так легко завоевать.

– И все же я был обязан попробовать, – в голосе его проскользнула усталость. – Она беременна, поэтому я старался смягчить все острые углы. Но мне хотелось, чтобы она поняла самое главное.

– Понимаю, Джон.

– А что за место ты нашел?

– Дом вполне комфортабельный, и место именно такое, какое ты хотел.

– Ты замел все следы?

В голосе Нильсена послышалась усмешка:

– Не просто скрыл, но похоронил. Если даже агентство и начнет копать, то выяснится, что домик снял один промышленный магнат с Уолл-стрит для своей любовницы. Ты уже знаешь о том, что завтра выпадет снег? Приняв это к сведению, я отправился в спортивный магазин и купил лыжи.

– Чудесно, – с легкой иронией отозвался Джон. – Единственное, чего нам не хватает, так это того, чтобы ты сломал ногу на каком-нибудь спуске.

– Они мало чем отличаются от водных лыж, – запротестовал Гунер. – И я буду очень осторожен. – Он немного помолчал. – Элизабет оказалась именно такой, как ты ее и представлял?

Джон мысленно провернул этот вопрос и ясно увидел Элизабет такой, какой оставил ее. Она стояла на кухне. Ее фигура казалась тонковатой для женщины, которая носит ребенка. Ее густые светло-каштановые волосы, освещенные горящим в камине огнем, отливали золотистым цветом. Рукава просторной голубой блузы, закатанные до локтя, открывали красивые сильные руки. Она не считала себя хорошенькой, и россыпь золотистых веснушек на ее лице тоже не считалась признаком особенной красоты.

Веснушки – это прикосновение солнца, которое она так любила. Она относилась к тому типу женщин, которым необходимо было прикосновение. Ей необходимо было оставить знак своей привязанности, пусть даже мимолетный, чтобы потом было о чем вспомнить… и улыбнуться. Господи, до чего его поразила улыбка Бет. Он вдруг поймал себя на том, что смотрел на Элизабет, как зазевавшийся мальчишка. Вот и сейчас он никак не мог себя заставить не думать о ней, не вспоминать ее слова, ее улыбку, ее жесты. Господи, да это какое-то наваждение! Ему пришлось встряхнуть головой, чтобы отогнать это видение и подавить в себе мгновенное желание выйти и прикоснуться рукой к ее улыбающимся губам.

Наверное, Марк любил касаться ее губ. И Джон вдруг почувствовал странный прилив ревности при мысли об этом. Марк гладил ее груди, перебирал волосы. Погружался в ее тело… Джон глубоко вздохнул, отгоняя от Себя эти мысли. Ему не следовало думать о Марке и Элизабет. Надо забыть об этом. Ему надо держать свои собственные чувства под контролем. Марк – частица ее прошлого. А сейчас она принадлежит ему. Она еще не знает об этом. Но вскоре узнает. Все нежное тепло, что исходит от нее, и мягкий юмор – все это будет принадлежать ему.

– Джон?

Ему не без труда удалось ослабить силу рук, сжимавших телефонную трубку. Собравшись с мыслями, он ответил на вопрос Гунера:

– И даже более того. Она особенная женщина, Гунер.

– Хорошо, – удовлетворение прозвучало в голосе его собеседника. – Счастлив за тебя. И когда ты привезешь ее сюда?

– Надеюсь, к завтрашней ночи буду на месте. Бардо выказывает все признаки нетерпения. Мне кажется, он собирается появиться внезапно, чтобы застать ее врасплох и заставить ответить на интересующие его вопросы. И если эта скотина обставит все в свойственном ему стиле, то он вынудит ее поехать с нами.

– А что, если ты ошибаешься? И он сможет уговорить ее пойти с ним на ферму?

– Не думаю, что у нас есть основания для беспокойства. Шеф Бардо уже высказал сомнения в целесообразности его действий и поставил под сомнение его подозрения. Теперь Бардо непременно захочет доказать, на что он способен. – В голосе Джона появились резкие нотки. – А если так, то считай, что мы имеем право забыть обо всех этих ненасильственных методах. Я не позволю Бардо даже прикоснуться к ней своими грязными лапами.

– Они сами вынуждают идти до конца. Ни один из нас и слова не скажет, если ты решишь изменить тактику.

– Я тоже начинаю терять терпение. Ставка слишком высока. – Взгляд Джона снова обратился к окнам дома. – Я дам тебе знать, если мы решимся запуститься на всю катушку.

– Иди сразу ва-банк. Мне не по душе эти игры в кошки-мышки так же, как и тебе.

– Ты так говоришь, словно нам это приходится делать впервые, – сухо заметил Джон. – Что-то я не помню такого случая, чтобы ты выбирал спокойную, размеренную жизнь.

– Она хороша только в прошлом, – медленно произнес Гунер. – И если память мне не изменяет, это именно ты спас мою замечательную голову от солдат Саид-Абубы, которым вздумалось отделить ее от моего не менее великолепного тела. – Он помолчал. – Будь осторожнее, Джон. И если собираешься переходить в наступление, не оставляй следов.

Джон не нуждался в предостережениях Гунера. Он никогда и никому не давал еще шанса сесть себе на хвост:

– Спасибо за советы, Гунер. Я не новичок и не дурак. Увидимся завтра. – Он положил трубку, завел мотор и выехал на дорогу.

Он отъехал совсем немного, прежде чем свернул в рощу, откуда мог видеть, что происходит в доме и возле него. Мотор пришлось заглушить и потушить огни. Джон откинулся на спинку сиденья. Ночь предстоит морозная. Холоднее, чем предыдущая, которую он провел на этом же месте, охраняя Элизабет и ее малыша. Подняв воротник куртки, он попытался сосредоточиться, чтобы не думать о холоде. Даже в машине при каждом выдохе перед ним появлялось облако пара.

Надо было обдумать следующий ход, если он ошибся насчет того, что задумал Бардо. Хорошо, что ему есть о чем подумать в эту бесконечно долгую ночь. Образ Элизабет, сидевшей у огня, помогал ему отвлечься от холода. Только один Господь Бог мог знать, насколько ему необходимо было отвлечься.

3

– Миссис Рэмзи, меня зовут Карл Бардо. Я из Агентства национальной безопасности. Мне надо поговорить с вами. – Крупный мужчина, стоявший на ступеньках дома, раскрыл удостоверение, которое он держал в вытянутой руке. – Можно мне войти?

Бардо! Едва уловимая волна страха прошла сквозь нее. Элизабет заявила Джону, что он ошибается и ей вряд ли придется столкнуться с этим человеком. И вот он уже здесь. А раз он здесь, чего ей бояться его? – успокаивала себя Элизабет.

– Входите, пожалуйста, мистер Бар-до, – отступив в сторону, Элизабет пропустила гостя в дом и провела в гостиную. – Я сейчас приготовлю кофе. Вы не откажетесь от чашечки?

Он покачал головой:

– Я зашел к вам по делу. И мне надо задать вам несколько вопросов. – Он смотрел на нее с холодной неприязнью. – И в зависимости от ваших ответов мне придется решить, брать ли вас под стражу или нет.

– Арестовать меня? – Нет, он не мог говорить об этом серьезно. – Это полный абсурд. Я не совершила ничего противозаконного.

– Пока еще нет. Я сказал, что должен взять вас под стражу, а не арестовать. Иногда необходимо взять источник заражения под контроль, пока он еще не угрожает национальной безопасности.

«Сцена начинает напоминать какой-то глупый детективный фильм», – подумала про себя Элизабет. И Бардо с его тяжелым подбородком, поредевшими седыми волосами и бледными голубыми глазами более всего подходила роль злодея.

– Не понимаю, о чем вы говорите. – Она спокойно встретила его взгляд. – Но я знаю права гражданина Соединенных Штатов. И вы не имеете права даже дотронуться до меня без разрешения. На то и существует закон, мистер Бардо.

– Вы понятия не имеете о реальной действительности, – его губы презрительно скривились. – Это достаточно уединенное место. И все эти антикварные штучки восемнадцатого века стоят немало денег.

– Это мой дом. И меня никогда не интересовало, сколько стоит та или иная вещь, которая стоит здесь.

– Я понимаю. Вам никогда не приходилось беспокоиться из-за денег. Ваш отец оставил вам кругленькую сумму по страховке после своей смерти. – Бардо не стал дожидаться ответа. – Уверен, что и ваш муженек позаботился о том же. А деньги обеспечивают надежную защиту.

– Мой муж не оставил мне ничего. Профессор Мичиганского университета по английскому языку получает не так уж много. – Ей надоело сдерживать себя. Пора попросить его выйти из дома, подумала она, чувствуя, что с каждой минутой это будет все труднее сделать. – Преподаватели, как вы сами, наверное, хорошо знаете, не самые обеспеченные люди.

– В Мичиганском университете и слыхом не слыхали про Марка Рэмзи, – ответил ей Бардо. – Конечно, кое-кто взял на себя труд ввести его досье в университетский компьютер на тот случай, если кто-то захочет проверить, числится он там или нет. Но самая обычная проверка сразу же показала, что он ногой не ступал в это учебное заведение. – Его холодный взгляд пробежал по ее лицу. – Похоже, что вы потрясены. Вы вышли замуж за человека, даже не попытавшись разузнать, чем он занимается на самом деле.

– Нет! – Голова ее закружилась, она почувствовала приступ тошноты. Неужели Марк обманывал ее? Почему? Он должен был знать, что в его прошлом нет ничего такого, чего бы она не смогла принять. Впрочем, по какой бы причине он это ни сделал, у него были основания поступить именно так. Марк не мог заниматься дурным делом. – Значит, произошла какая-то ошибка. Мой муж не мог быть преступником.

– Вы Хорошая актриса. Рэмзи сделал правильный выбор. – Бардо помолчал и затем коротко спросил:

– Где вы были сегодня утром? У вас ведь нет занятий по пятницам?

– А откуда вам это известно? – Она замолчала. Ну конечно, он не мог не знать этого. Если уж он сумел вытащить такие сведения про Марка, то выяснить расписание занятий для него – плевое дело. – Возила собаку к ветеринару.

– Собаку? – легкая тень удивления пробежала по его лицу.

Она кивнула с отсутствующим видом:

– Как ни странно, но я не имею представления ни о каких заговорах, которые могли бы грозить национальной безопасности. Точно так же, как и Марк.

– Имеете. И не надейтесь, что вам удастся обвести нас вокруг пальца. Кое-кого там, наверху, вам удалось одурачить. Они считают, что я свихнулся, доверяя донесениям внешней разведки, что поступают из Саид-Абубы. – В его голубых глазах вспыхнул фанатичный огонь. – Но вам меня не одурачить. Я знаю, кто вы, и сумею встать у вас на пути.

Элизабет смотрела на него, не веря своим глазам:

– Ваш начальник прав. Вы сумасшедший. Здесь некого останавливать. Может быть, Марк по какой-то причине умалчивал о своем прошлом, но я уверена: ему нечего было стыдиться своих поступков. – Голос Элизабет дрогнул, и она попыталась овладеть собой. – Вы просто ничего не понимаете. Марк был совершенно особым человеком.

Смех Бардо походил то ли на лай, то ли на кашель.

– Замечательно сказано. Боюсь, вы даже не представляете, насколько «особенным» человеком был ваш муж. У меня есть отчет, в котором говорится о том, какими уникальными качествами он обладал.

Она непонимающе покачала головой:

– О чем вы говорите?

– Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь, – отрезал он. – И будет лучше, если вы перестанете изображать дурочку. Мне пришлось ждать довольно долго, и я потерял терпение. Если вы не собираетесь сотрудничать со мной, тогда я допрошу вас у себя в кабинете. Соберите необходимые вещи.

За последние несколько часов, подумала Элизабет, ее во второй раз просят собрать вещи. Но на этот раз предложение прозвучало в весьма грубой форме.

– Вы говорите так, словно собираетесь задержать меня… – сказала Элизабет, вспомнив, что она обещала Джону никуда не ехать с Бардо. Сейчас она не могла точно восстановить в памяти детали об их разговора, но вряд ли правительственный чиновник может причинить ей вред. На то есть закон, обеспечивающий… Хота она слышала рассказы о том, как сплошь и рядом нарушают законы.

Рука ее инстинктивно легла на живот:

– Нет. Я не собираюсь идти с вами. Мне предстоит скоро рожать, В нашей стране существуют законы, охраняющие права граждан.

– Которые в военное время перестают действовать.

– Но сейчас не военное время, – сказала Элизабет, чувствуя, что ее слова, не возымели никакого действия на этого человека. Он продолжал смотреть на нее, словно… Господи! Словно он ее ненавидел. Но ведь он даже не знает ее. Ненависть влечет за собой насилие. Как она может подвергнуть своего малыша такой опасности? Сейчас они оба настолько уязвимы… – И мне кажется, вам лучше уйти.

– Я могу увести вас против вашей воли.

– Попробуйте. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Но я буду сопротивляться. И думаю, вы знаете, что у меня на кухне дог, который кинется защищать меня. Это очень большая собака.

Странное выражение промелькнуло на лице Бардо, когда он посмотрел краем глаза в сторону кухни и повернулся к двери:

– Я вернусь. И как вы понимаете, довольно скоро. Дорога будет находиться под наблюдением.

Серый седан. Элизабет вздрогнула и скрестила руки на груди:

– Вы не имеете права вести за мной слежку. Это незаконно. Я позвоню своему адвокату.

В его взгляде проскользнула едкая насмешка:

– Все уловки вам известны. Недаром вы так быстро подписали медицинское заключение о гибели вашего мужа после автокатастрофы. Неужто вы считаете, что прокурор маленького городка сможет обеспечить вашу безопасность? К тому же он слишком большой проходимец. Элизабет почувствовала, как лицо ее вспыхнуло.

– Вы что – обвиняете меня в убийстве?

– Вы знаете, в чем я обвиняю вас. Кремировав его, вы поступили очень умно.

– Умно?! Он оставил письмо, в котором просил, чтобы его кремировали после смерти. И я лишь выполнила его просьбу.

– Что оказалось очень удобным для вас. – Он улыбнулся загадочной улыбкой. – До свидания, миссис Рэмзи. И на вашем месте я бы принялся незамедлительно паковать вещички. Мои люди не станут раздумывать, что вам пригодится, а что нет, когда я вернусь обратно. – Входная дверь за ним захлопнулась.

Элизабет какое-то время стояла неподвижно. Она чувствовала себя совершенно раздавленной, словно по ней проехал бульдозер. Каждое сказанное слово Бар-до, несомненно, тщательно взвешивал. Его злоба была ничем не прикрытой. И ошибиться на этот счет она не могла. Но почему он питал к ней такую ненависть?

Сэм рычал и царапался в дверь кухни, и Элизабет, ничего не видя перед собой, направилась к двери. Что ей делать? Оказаться в руках Бардо – смертельно опасно. Ей доводилось слышать о том, что федеральное агентство и местные власти действуют рука об руку, так что надеяться на защиту полиции вряд ли стоит.

Сэм лаял и царапался все сильнее, когда она подошла к двери. Он бросался на дверь с такой силой, словно хотел выломать ее. Элизабет распахнула ее:

– Сэм, ты же расшибешься! Перестань… – Она замолчала, потому что дог как пушечное ядро пронесся мимо и бросился к входной двери. И, остановившись перед ней, яростно зарычал.

– Сэм? Что с тобой? – И вдруг Элизабет все поняла. Бардо! Она вспомнила удивленное выражение, промелькнувшее у него на лице, когда она сказала, что возила собаку к ветеринару. Его это удивило по той причине, что он был уверен, что застрелил пса. – О нет! – Из-за слабости, охватившей ее, она вынуждена была сесть. И не смотрела на Сэма, который бился в дверь, пытаясь добраться до человека, который оставил его умирать в роще. Как получилось, что вся ее жизнь вдруг перевернулась с ног на голову за последние двадцать четыре часа? В дверь уверенно постучали.

– Бет, это я. Можно войти? У нас очень мало времени.

– Джон!

Вскочив на ноги, она бросилась к двери мимо Сэма и открыла ее.

– Джон, он был здесь. Этот Бардо…

Как только она открыла дверь, Сэм бросился вперед, так что Джон едва успел перехватить его.

– Позови его. У нас нет времени на то, чтобы он гонялся за Бардо.

– Сэм, сейчас же иди сюда!

Пес протестующе заворчал, но послушно вернулся в прихожую. Джон закрыл дверь. – Сюда приходил Бардо. Говорил какие-то безумные вещи. Он ужасный человек. – Слова сами собой срывались с ее губ. Глаза ее распахнулись, и она, не отрываясь, смотрела на брата своего мужа. – Мне кажется, что это он выстрелил в Сэма.

– Думаю, что да. – Джон шагнул вперед и крепко обнял Элизабет. Он пах мылом, кремом для бритья. А еще от него исходило тепло, отчего Элизабет сразу почувствовала себя в безопасности. – Не волнуйся. Все будет хорошо. Я не позволю ему обидеть тебя. Ни один волосок не упадет с твоей головы.

Элизабет безотчетно прижалась к нему. Грубоватая ткань его куртки колола ее нежную кожу.

– Он сказал, что заберет меня куда-то. И совершенно не слушал, что я говорю. Он считает, что я убила Марка.

– Убила Марка? – удивился Джон. – Он так и сказал?

– Намекал. Так мне показалось. Не знаю. Во всяком случае, он что-то такое городил насчет экспертизы и кремаций. –

Она подняла на него глаза, полные слез. – Он за что-то ненавидит меня, Джон. До сих пор я не встречала ни одного человека, который бы так ненавидел меня. Мой ребенок…

– С ним будет все в порядке, –перебил ее Джон.

– Бардо скоро будет здесь. Со своими сотрудниками. Он так сказал, Джон.

– К тому времени нас уже здесь не будет. Ему понадобится не меньше часа, чтобы добраться до фермы и привезти своих людей. Мы успеем отъехать на порядочное расстояние.

– Какая еще ферма?

– Агентство Бардо арендует ферму неподалеку отсюда. Посторонним туда вход воспрещен. Со стороны дороги дома не видно. Представляю, что они там творят. – Джон мрачно усмехнулся. – Когда хочешь кого-то допросить, то лучше это делать без посторонних глаз.

– И он хотел увезти меня туда?

– Да. Но я не дам ему это сделать. – Джон нежно провел ладонью по ее лицу, глядя прямо в глаза. – Теперь ты поедешь со мной?

– Я ничего не могу понять. Я знаю, что Марк ни в чем не виноват…

– Не сомневаюсь, что ты, как и Марк, веришь в справедливость, – он едва заметно улыбнулся. – К сожалению, я далек от такого образца добродетели, в которую ты веришь. Но ты должна принять меня таким, какой я есть. По крайней мере, поверить, что я хочу уберечь тебя от опасности.

Жесткость, которую она ощутила в тоне Джона, вызвала у нее желание убрать его ладони с ее лица, она отодвинулась от него, но он задержал ее руки в своих.

– Нет, – строго сказал он. – Не отталкивай меня. Я, конечно, не такой, как Марк… Но я… – Он шумно вздохнул. – Кажется, мне никак не удается тебя переубедить?

Элизабет покачала головой:

– Объясни мне, что происходит, и я поеду с тобой.

– Не могу. Во всяком случае, не сейчас. Но думаю, что вскоре смогу это сделать. Этого тебе достаточно?

– У меня нет выбора. Или ты, или мистер Бардо. – Она взглянула на него. – Мне это не по душе, Джон. Мне не хочется бежать из собственного дома. Или выступать в роли подсадной утки, когда непонятно, за кем идет охота. Но больше всего мне не нравится, что в мою жизнь так грубо вмешиваются и угрожают жизни моего ребенка. Я иду с тобой, потому что понимаю: сейчас так будет лучше. Мне удалось договориться с профессорами, которые закончат за меня мой курс, пока не родится малыш. Но когда ребенок родится и я увижу, что с ним все в порядке, я докажу тебе и Бардо, что я не из тех, кем можно запросто манипулировать.

Элизабет не знала, как он примет ее заверение, и удивилась, увидев на его лице смесь гордости и изумления.

– Я ничего другого не ожидал, – и он снова бережно провел пальцем по ее щеке, прежде чем отступить на шаг. – Выключи свет и газ, пока я отведу и усажу Сэма в кузов. Сможет ли твоя подруга Серена позаботиться о нем, пока мы не вернемся за ним?

Элизабет кивнула.

– Что мне брать с собой?

– Только теплое пальто и перчатки. Все, что тебе понадобится, мы купим на месте. – Он поднял собаку на руки. Еще совсем недавно пес был вне себя от гнева, но в руках Джона он совершенно успокоился.

«До чего же он сильный», – подумала Элизабет, открывая дверь Джону. Дог весил не меньше ста фунтов, а Джон нес его словно пушинку.

– Бардо предупредил, что дорога находится под наблюдением.

– Да. За ней велось наблюдение, – бросил он через плечо. – Сейчас нет. Мне пришлось позаботиться об этом человеке, когда Бардо вышел из дома.

– Позаботиться? – недоуменно переспросила Элизабет.

– Убрать его, – нехотя ответил, Джон. – Только на время. Иногда насилия нельзя избежать. Но я не всегда прибегаю к такого рода методам. Поторопись. Нам пора ехать.

* * *

– Господи! Это же настоящий самоубийца, – Элизабет в ужасе смотрела на лыжника, который мчался по склону горы впереди их машины, что ехала по дороге. Одетый в красный лыжный костюм блондин с грацией гиппопотама вилял то в одну сторону, то в другую, пытаясь сохранить равновесие. – Наверное, какой-то новичок. Почему же он пустился по такому опасному склону?

– Потому что сумасшедший дурак, который не может устоять перед соблазном… – Джон замолчал, подогнав пикап к обочине и выключая зажигание. – Оставайся здесь.

Выйдя из машины, он сложил руки рупором и закричал так, что горное эхо подхватило его голос.

– Гунер! Черт тебя побери, я ведь просил тебя быть осторожнее. Что ты вытворяешь? Хочешь сломать себе шею?

Светловолосый мужчина засмеялся и крикнул в ответ:

– Все отлично. Но это оказалось немного труднее, чем на водных лыжах. Падать больнее. Но дай мне недельку, и я стану первоклассным горнолыжником.

– Дай тебе неделю, так тебя закуют в гипс с ног до головы, – проворчал Джон.

Лыжник несся вдоль дороги, согнувшись в три погибели.

– Разве это хорошо с твоей стороны? Попросил бы меня достойно встретить вас, – засмеялся он в ответ, – и я бы развернулся, чтобы поздороваться с вами. Мешает только одна мелочь.

– И какая же?

– Я не знаю, как надо разворачиваться, – его оглушительный смех нарушил тишину, царившую в этих местах. – Придется вам подождать, пока мы не окажемся в домике.

– Но останавливаться-то ты уже научился?

– Конечно. Это первое, чему я обучился, как только встал на лыжи. Смотри!

Лыжник откинулся на бок, так что лыжи его взлетели вверх, а он сам, ткнувшись головой вперед, зарылся в снег.

Не расшибся ли он? Лыжник не шевелился. Еще секунду назад он летел так стремительно… Элизабет нажала на ручку двери и выпрыгнула на хорошо утрамбованный снег. Скользя, она бросилась через дорогу и взобралась на холм.

Джон, склонившись над человеком в красном костюме, бережно перевернул его на спину.

– Гунер? Ты и впрямь свихнулся! – в голосе Джона послышались грозные нотки. – Что ты вытворяешь? Где ты ушибся?

– С какой стороны оказалось помятым мое чувство гордости? – Лыжник открыл голубые глаза, в которых плясали озорные огоньки. – Кажется, мне придется посидеть на подушках с неделю или две. Но зато все остальное в полном порядке.

– Как обычно, – вздохнул Джон. Их взаимную привязанность нельзя было скрыть под насмешками, которыми они обменивались. – Но ты уверен, что ничего не сломал?

– Абсолютно, – лыжник сел и принялся отстегивать лыжи. – Знаешь, Джон, думаю, мне придется поискать другой способ остановки. Этот, кажется, несколько грубоват и небезопасен. – Его взгляд остановился на Элизабет, которая смотрела на него из-за плеча Джона. – Привет! Я Гунер Нильсен. А ты – Элизабет Рэмзи? – Он с такой дружеской непринужденностью обратился К ней, что и Элизабет не составило труда сразу принять этот товарищеский тон.

Джон повернулся к ней и нахмурился:

– Я же просил тебя оставаться в машине.

– Да, – спокойно ответила Элизабет, – Но я не обязана подчиняться. Как ты мог заметить, я никогда не подчиняюсь приказам. От меня можно добиться большего, если обращаться с вежливой просьбой.

Гунер Нильсен издал звук, похожий то ли на кашель, то ли на сдавленный смешок. Джон взглянул на него, и Гунер тотчас вскинул руки:

– Извини. Не помню, когда в последний раз тебя так вежливо и мягко сажали в лужу. Кажется, это было в тот раз, когда глава комитета…

– Гунер! – Голос Джона просвистел, как мачете. – То, каким мешком ты плюхаешься в снег, свидетельствует о том, что у тебя совершенно нет мозгов. Остается еще окоротить язык.

– Прошу прощения, – повторил Гунер, но в голосе его не было и тени раскаяния. Он расстегнул крепления с левой лыжи и встал на снег. – Я совсем забыл, о том, что ты не имеешь представления о том, насколько я неуязвим.

«Неуязвим?!» – с сомнением подумала Элизабет, и на смену гневу и раздражению пришло полное недоумение:

– Надеюсь, в ближайшее время ты посвятишь меня в свою тайну.

– Предоставляю сделать это Джону, – Гунер притопнул ногой и безмятежно улыбнулся ей. – Я всего лишь бедный наемный работник на службе у беспощадно эксплуатирующего его хозяина, приказания которого я вынужден выполнять беспрекословно.

«Бедный работник» снова улыбнулся. И его улыбка являла собой нечто среднее между улыбкой цыгана, торгующего лошадьми, и человеком, которого любая фирма с удовольствием бы пригласила рекламировать свой товар. Он был, несомненно, образцом настоящего мужчины. Выше, чем Джон, хотя и ненамного, покрытый ровным золотистым загаром, он излучал обаяние, которое исходило и от Марка. Только во взгляде ее мужа отсутствовала сексуальная притягательность, которой природа щедро оделила жизнерадостного Гунера. Обаяние Марка таилось скорее в его мягкости, глубине чувств, уме и… Элизабет быстро отвела взгляд от Гунера.

– Ты больше похож на Марка, чем Джон. Может быть, и ты тоже его двоюродный брат, о котором я ничего не знала?

Джон окинул ее быстрым взглядом:

– Он напомнил тебе Марка?

– Немного.

В косом взгляде, который бросил на Джона его спутник, чувствовались удивление и легкая тревога:

– Мне вообще не следовало участвовать в этом ответственейшем мероприятии. В комитете за мной закрепилась слава хулигана.

Элизабет в полной растерянности нахмурилась:

– Что?

– Гунер, – снова осадил товарища Джон уже с нескрываемым недовольством.

– Ну вот! – Гунер собрал лыжи и вскинул их на плечо. – Если я не заткнусь, то, чувствую, мне придется добираться до дома пешком, по пояс в снегу, вместо того чтобы с комфортом доехать на машине. Так я понимаю?

– Именно, – ответил Джон, выпрямляясь и поворачиваясь к дороге. Крепко взяв Элизабет под руку, он бережно помог ей спуститься вниз по склону. Гунер с беззаботным видом соскользнул следом за ними, забросил лыжи в кузов пикапа, а потом забрался в машину и сам.

Джон, не отрываясь, изучал лицо Гунера:

– Не вижу ни малейшего сходства.

– Что? – переспросила Элизабет, не понимая, о чем идет речь. Она успела позабыть о том сравнении, которое сделала несколько минут тому назад. – Ты все об этом? Быть может, когда специально ищешь сходства, то его трудно найти. Но золотистый загар и выражение такой доброты нечасто можно встретить на лицах людей.

– Да, нечасто. – Джон помолчал немного и с хмурым видом уточнил:

– А ты предпочитаешь иметь дело с красивыми мужчинами?

– Никогда не задумывалась о том – пожала плечами Элизабет. – Наверное. Но в Марка я влюбилась сразу.

– Ну конечно, как ты могла не влюбиться в моего дорогого братца Марка! – Джон открыл дверцу. – До чего же легко это далось ему!

Дверца захлопнулась. Элизабет почувствовала болезненный укол. И попыталась успокоить себя: ну и что из того, что он счел ее слишком доступной? Она старалась смотреть прямо перед собой в стекло, не глядя на то, как он взбирается в кабину, садится за руль и нажимает стартер. Но предательская слеза скользнула на щеку.

– Да, ему это ничего не стоило, – по-прежнему не глядя на Джона, продолжила Элизабет. – Я была настолько влюблена в него, что, если бы он позвал меня с собой в цирк и предложил укрощать тигров, я бы ни секунды не стала колебаться. Только бы уточнила, которого из тигров дрессировать. Так что, видимо, я действительно пример того, как легко может…

– Но я имел в виду совсем другое, – его руки так крепко сжали руль, что костяшки пальцев побелели. – Мне всегда казалось, что я очень точно формулирую свои мысли, но рядом с тобой я начинаю теряться и нести чепуху, как мальчик. Ты обиделась?

– Да, – ответила Элизабет изменившимся голосом.

Джон, выругавшись про себя, резко повернулся к ней:

– Обычно я не такой грубый, каким выказал себя. – Его темные блестящие глаза смотрели на нее с таким напряженным вниманием, словно он надеялся проникнуть в самую глубь ее души. – Но это все из-за того, что у меня есть обязательства. И о многом из того, что происходит, я не имею права говорить. У меня на шее будто пудовая гиря висит. Приходится нести этот груз, отчего я становлюсь раздражительным и… – Джон замолчал. – Впрочем, все равно мои извинения ничего не меняют. Самое главное – мне хочется, чтобы ты помнила: я всегда думаю о тебе и говорю с тобой с глубочайшим уважением и… симпатией. – Он перевел дыхание как раз в тот момент, когда после долгого и трудного подъема машина наконец достигла вершины. – Ты поняла?

Элизабет пережила странное чувство опустошенности вместо того, чтобы испытать уверенность и спокойствие. Принужденно улыбнувшись, она ответила:

– Спасибо. Ты очень добр.

Джон отвернулся от нее. Это движение было таким же резким, как и движение его руки, переключавшей коробку передач. «Добр». Она продолжает считать его добрым. Ему хотелось, чтобы она увидела в нем эти качества, и одновременно это выводило его из себя. Доброта столь же мало соответствовала его характеру, как и определение чувства, которое он испытывал к Элизабет, соответствовало понятию «платоническая любовь». Схватить ее, сорвать с нее одежду, прижаться так тесно, чтобы почувствовать запах ее тела, – вот чего мучительно хотелось ему. Тело, полное жизни, полное желания… Мускулы его так напряглись, что Джон почувствовал боль. Он сделал попытку расслабиться.

Чего он никак не ожидал, так это того, что он настолько сильно возжелает Элизабет. Ведь она носила ребенка. И ему следовало испытывать по отношению к ней в лучшем случае покровительственную нежность. Нахлынувшее на него желание застало его врасплох. Теперь ему придется следить за каждым своим словом, за каждым жестом и взглядом, пока он будет рядом с нею. Никаких эмоций, кроме ощущения покоя и безопасности, у Элизабет не должно быть. Не хватало только, чтобы она осознала, что Джон увез ее в горы, в охотничий приют, испытывая страстное желание затащить ее в постель и показать ей такие эротические штучки, о которых она и понятия не имеет. Что он только и думает о том, как бы вытеснить Марка Рэмзи из ее памяти и занять в ее сердце место брата.

Терпение. Он не животное. И вполне может быть таким же заботливым и мягким, как ее драгоценный Марк. Забыть о страстном желании, о терзавшем его вожделении и предоставить ей то, в чем она более всего нуждается сейчас. Его способы и привычки слишком опасны и агрессивны для Элизабет, находящейся в положении. Но она все равно принадлежит ему. Вот только бы подавить эту тяжесть и боль, что возникает в чреслах, когда он ее видит…

– Здесь довольно уединенное место, – произнесла Элизабет только для того, чтобы поддержать разговор. Молчание, которое воцарилось в кабине, было пронизано какими-то тревожными токами. – Трудно представить, что мы находимся неподалеку от такого модного горнолыжного курорта, как Саранак. Думаешь, Бардо не сможет найти нас здесь?

– Какое-то время – вряд ли. А потом это укрытие нам уже не понадобится.

Элизабет недоуменно посмотрела на него:

– Как я могу оставаться в горах несколько недель? Это немыслимо. Я должна перебраться туда, где поблизости будет больница. Боюсь, что ты не представляешь, какие тут бывают зимы. Нас может засыпать снегом по самую макушку, если снегопад перейдет в буран, о котором предупреждали синоптики.

– Я пообещал, что ребенку ничто не грозит.

– Догадываюсь, но… – Элизабет посмотрела в ветровое стекло на свинцово-серые облака, что нависали над белоснежными сугробами. Какой смысл беспокоиться о том, что еще не произошло и могло вообще не произойти. Время еще есть. И она получила заверения от Джона, которому вполне можно вверить себя, что с ребенком ничего не случится. Она вдруг усмехнулась:

– Надеюсь, у тебя, по крайней мере, есть справочник акушерки в охотничьем домике. Он может оказаться весьма кстати.

– Вот увидишь, что библиотека там такая же неплохая, как и кладовая с продуктами. И сам охотничий домик весьма уютный и удобный. В каждой комнате по камину и свой собственный генератор. Нет телефонов и телевизоров, но зато на случай необходимости есть коротковолновый передатчик.

– Звучит утешительно, – сказала Элизабет. – Хотя я надеюсь, что к его о помощи не придется прибегнуть.

– Мне показалось, что тебе будет легче, если ты будешь знать: у нас есть возможность в любую минуту связаться с внешним миром. – Джон кивнул:

– А вон и охотничий домик.

Шале из красного дерева оказалось намного больше, чем ожидала увидеть Элизабет. Двухэтажное современное сооружение было построено из стекла и красного дерева. А несколько минут спустя она убедилась, что и внутреннее убранство оказалось столь же современным. Светлый ковер застилал паркетные полы. Мебель была выполнена в таких же теплых светло-коричневых и бежевых тонах. Абстрактные картины, висевшие на стенах гостиной, сияли сочными, яркими красками.

– От всей души надеюсь, что тебе нравится желтый цвет, – ведя ее по лестнице, покрытой ковром, наверх, сказал Гунер. – Тот, кто занимался отделкой твоей комнаты, помешался на этом цвете. Золотистые шторы, такое же покрывало и драпировка на креслах. Наверное, декоратор питал особую слабость к цветущим нарциссам, но все же тебе в этой комнате будет намного удобнее, чем в любой другой. Все они намного меньше и не такие уютные. К счастью, ковер в комнате довольно мягкого бежевого оттенка. – Он распахнул дверь в конце лестницы, и они вошли в большую, полную света и воздуха комнату. – На всякий случай есть ванная и душевая кабина. Кстати, Джон, не далее как вчера я сделал на всякий случай задвижки в душевой.

– Хорошо, – Джон остановился в дверях, глядя на Элизабет, которая прошла следом за Гунером в спальную комнату. Она была утомленной и… неотразимой. Ему вдруг захотелось поднять ее на руки и качать, убаюкивая. Джону стоило немалых трудов заставить себя оторвать от нее взгляд и перевести его на стеклянную стену дома, смотревшую на север. В нем проснулась нежность к ней. Непередаваемой силы нежность. Это осознание принесло ему облегчение. Если он направит о свои чувства в это русло, то сумеет справиться с вожделением.

– Здесь ты найдешь все, что тебе может понадобиться. – Гунер распахнул створку шкафа, за которой скрывался ряд полок и вешалок со всевозможной одеждой. – На прошлой неделе я попросил продавщицу в местном магазинчике помочь мне подобрать все, что может понадобиться женщине в положении.

Элизабет подумала про себя о том, что вряд ли найдется женщина, которая бы не откликнулась на просьбу Гунера. Едва заметная улыбка пробежала по ее губам, когда она остановилась позади него у шкафа:

– Уверена, что она была в восторге от того, что смогла услужить тебе. Но ты совершил небольшую ошибку. Одежды здесь закуплено столько, что ее хватит по крайней мере месяца на два, а мне осталось ждать всего три недели. Улыбка вдруг сошла с ее лица, когда Элизабет осознала услышанное. Гунер покупал для нее одежду на прошлой неделе! Неделю назад, когда они задумали перевезти ее сюда, Элизабет даже понятия не имела об их существовании. А они выбирали ей платья, обустраивали этот домик в горах…

– А какого размера вещи? – спросила она все еще растерянным тоном.

– Восьмого, – поспешно ответил Джон, а Гунер указал на туфли, стоявшие внизу:

– А обувь седьмого размера. Верно?

– Верно, – она не могла отвести взгляда от свитера ажурной вязки, висевшего прямо перед ней. Страх вдруг пронзил ее так, что сжало горло и ей стало трудно дышать. Эндрю это не понравилось, и он дернулся, заставляя ее прийти в себя. Ей нельзя волноваться или огорчаться, сказала она себе и перевела дух.

– Бет! – Джон уже стоял рядом, внимательно глядя на нее. – Что случилось?

– Ничего, – она негромко засмеялась. – Что может случиться? Безжалостный правительственный агент требует, чтобы я явилась на дознание. И мне совершенно непонятно, откуда появились вы. И не будете ли вы такими же жестокими, как и агент. Вокруг меня происходит что-то странное и непонятное. И я не получаю ответа на свои вопросы. А в остальном все просто замечательно.

– Скоро ты узнаешь все. Обещаю.

– Ты уже говорил это, – Элизабет повернулась к Джону. – Когда?

Он помедлил с ответом, раздумывая.

– Как только ты родишь. Хорошо?

– Нет, конечно, но придется смириться. Я не могу позволить себе нервничать или волноваться, чтобы не тревожить сына. – Быстро перебрав одежду, она выбрала велюровый длинный халат розового цвета и сняла его с вешалки. – А сейчас, с вашего разрешения, я пойду приму душ и приведу себя в порядок. – Она двинулась к той двери, на которую указал Гунер. Через полчаса я буду внизу. Эндрю и я изрядно проголодались, и не прочь перекусить.

Когда дверца ванной комнаты закрылась, Гунер вопросительно посмотрел на Джона:

– Эндрю? Кто это такой?

– Ребенок.

– О! – Гунер задумчиво посмотрел на дверь, закрывшуюся за Элизабет. – Как мужественно она приняла случившееся. Удивительно сильная женщина.

– Сильнее, чем она сама думает, – кивнул Джон. – На ее долю выпала нелегкая жизнь, но все же настоящей проверки в ее жизни еще не было. – И, повернувшись к лестнице спиной, он бросил своему спутнику:

– Займись едой, она скоро выйдет.

4

– Тебе помочь?

Гунер, улыбнувшись, поднял голову от плиты, на которой жарился лук:

– Не стоит. Это всего лишь банальная пицца. И ее приготовление отвечает моему темпераменту. Чертовски приятно заниматься этим. – Его голубые глаза придирчиво осмотрели Элизабет. – Сейчас ты выглядишь значительно лучше. Душ пошел на пользу.

– Тебе показалось, что я стала более общительной? Конечно. Теплая вода всегда действует успокаивающе. А где Джон?

– На улице, – он кивнул головой. – Обед будет готов через двадцать минут. Надеюсь, Эндрю нравится тушеное мясо с луком.

– Мы оба в восторге от него. Так ты уверен, что моя помощь не требуется? Гунер покачал головой:

– Ступай в гостиную, садись перед камином, вытяни ноги и отдыхай. Мне хочется, чтобы к приходу Джона ты окончательно пришла в себя. Он успел уже не один раз выговорить мне за выходку в горах. Твердит, что я до смерти перепугал тебя.

– Так оно и есть. Мне показалось, что ты свернешь себе шею.

– Стоит только на секунду потерять равновесие, как все тебя начинают клевать, – сокрушенно покачал головой Гунер. – В следующий заход дела у меня пойдут гораздо лучше. Я уже никому не доставлю таких волнений. А мне хотелось орлом взлететь над склоном и поразить твое воображение своей смелостью.

– И ты вполне преуспел в этом, – засмеялась Элизабет. – Хотя не понимаю, зачем было так усердствовать?

– А как же мне не стараться? Ты возлюбленная Джона, и мне хочется… – Он оборвал фразу на полуслове и некоторое время молчал, избегая смотреть в глаза потрясенной Элизабет. – Кажется, мой главнокомандующий и в самом деле отрежет мне язык. Забудь о том, что я сказал, хорошо?

– Я не возлюбленная Джона Сэндела… Должно быть, ты его не правильно понял, – не могла остановиться Элизабет. – Я была замужем за его двоюродным братом, Марком.

Гунер поднял на нее глаза, и искренняя сияющая улыбка озарила его лицо:

– Вот оно что! Наверное, я в самом деле что-то понял не так. А теперь иди отдыхать.

Он изо всех сил старался отвлечь внимание от случайно вырвавшейся фразы, заставить Элизабет забыть об услышанном. Но она уже успела понять, что за беззаботной и лучезарной внешностью скрывается человек, который очень редко допускает промахи. Скорее всего именно Джон Сэндел представил ее именно таким образом… Щеки ее вдруг опалило жаром, и по жилам растеклась горячая волна. Что все это значит? Он двоюродный брат, ее родственник, хотя почему-то все время говорит о Марке странным, вызывающим тоном. Но еще больше ее сбивали с толку и вызывали внутреннее беспокойство те токи, которые пронизывали ее в присутствии Джона с той самой минуты, как он подошел к ее машине. А когда на кухне он обнял ее, она ощутила дрожь… Нет! Если она и испытывает сексуальное желание, то только потому, что это ее реакция на то, что чувствует к ней Джон, более искушенный в такого рода делах. Боже, что она выдумывает! И этого она тоже не должна испытывать! В ее положении сексуальные ощущения вообще не должны иметь место.

– Кажется, настало время поговорить обо всем с Джоном. Говоришь, он снаружи?

Гунер уныло кивнул:

– Вижу, что ты не собираешься спускать это на тормозах. Так что, наверное, будет лучше накрывать на стол не через двадцать минут, а через полчаса по крайней мере.

– Скорее всего.

– Возьми мою дубленку на вешалке в прихожей, накинь ее на себя. Воспаление легких нам тут ни к чему.

– Гулять я не собираюсь. В моем положении лучше избегать рискованных вылазок. Я выйду всего на несколько минут. Я не собираюсь выяснять отношения, – она улыбнулась. – Эндрю не любит, когда я огорчаюсь.

– Как и Джон. И это означает, что я получу выволочку. Передай им обоим, что я весьма сожалею о случившемся. – Гунер вздохнул. – Но что правда, то правда. Шила в мешке не утаишь.

Улыбка все еще играла на губах Элизабет, когда она, накинув на себя дубленку Гунера, вышла наружу. Но эта улыбка исчезла при виде Джона, стоявшего к ней спиной и глядевшего в темноту. Первые легкие снежинки, что кружились в воздухе, искорками сверкали на его темных волосах. Впервые с момента их встречи он казался совершенно спокойным.

– Джон! – окликнула его Элизабет. Он повернулся к ней. И его лицо сразу же приняло озабоченное и встревоженное выражение, которое больно задело ее, точно так же, как и неосторожная фраза, брошенная в машине. Словно он каждую минуту готовился отразить нападение. Эта его напряженность становилась мучительной. Ей вдруг захотелось прижать его к себе, чтобы снять с него тревогу, чтобы он мог позволить себе расслабиться, успокоиться… Господи, что это она выдумывает! Джон меньше всего нуждался в защите. Она закрыла за собой дверь.

– Мне бы хотелось поговорить с тобой.

:

– Чудно, – напряжение сразу ослабло. – Но, может, лучше зайти в дом? Здесь довольно холодно.

– Не настолько. Свежий воздух мне все равно нужен. А мы не задержимся надолго. – А еще ей нужна эта темнота. Вопросы, которые она собирается задать ему, не так-то просто выговорить, глядя в его темные бездонные глаза. Элизабет подошла поближе. – Снегопад пока не очень сильный. Быть может, бюро ошиблось в своих прогнозах насчет бури?

– Возможно.

Она чувствовала его взгляд на своем лице и непроизвольно сжимала деревянные перила.

– Догадываюсь, что мой вопрос прозвучит крайне глупо. Скорее всего это какое-то идиотское недоразумение. Но я принадлежу к числу тех людей, которые предпочитают ясность во всех отношениях.

Лицо Джона по-прежнему оставалось в тени, но Элизабет сразу почувствовала по изменившейся осанке, что он снова напрягся. Эта же напряженность ощущалась и в его голосе. Она выпалила все сразу, не выбирая выражений, только чтобы поскорее освободиться от груза накопившихся в ней сомнений:

– Тебе не составит труда объяснить, что имел в виду Гунер, когда сказал.., Думаю, что это…

– А что сказал Гунер? Как я могу тебе что-то разъяснить, если не знаю, о чем идет речь.

– Он назвал меня… твоей возлюбленной.

Джон ругнулся про себя.

– Не сомневаюсь, что произошла какая-то ошибка, – с жаром заговорила Элизабет. – Я просто не хотела, чтобы клубок недоразумений увеличивался…

– Это не ошибка.

Элизабет резко подняла голову.

– Что? – прошептала она.

– Ошибка заключается только в том, каким образом это вышло наружу. Но мне следовало догадаться, что Гунер все равно проболтается.

– Но он сказал…

– Что ты моя возлюбленная? Так оно и есть. Ты моя возлюбленная, хотя я и не собирался употреблять по отношению к нам это слово. Но люди типа Гунера довольно просто воспринимают связи между мужчиной и женщиной. Одно только верно в его словах: ты принадлежишь мне. – Джон помолчал. – Как и я принадлежу тебе.

Элизабет изумленно покачала головой:

– Это какое-то сумасшествие. Мы встретились только вчера. Мы ничего не I знаем друг о друге.

– Я знаю о тебе все.

– Из писем Марка? Что он мог написать, кроме самых общих фраз? – Она слабо улыбнулась. – И не думаю, что рассказы о такой обычной женщине, как я, способны взбудоражить чье-либо воображение.

– Я знаю о тебе все, – повторил Джон – и мне незачем будоражить воображение. И без того хватает. Я взвинчен до предела.

Она не могла перевести дыхания. Горячая волна, прокатившаяся по телу, заставила мускулы сжаться с такой силой, что это поразило ее как гром среди ясного неба. Нет, она не может испытывать желания к нему. Только не желание. Страх, удивление, гнев – все что угодно, только не это. Только не чувственное желание. Чувственность. Сама мысль о подобного рода переживании еще больше поразила ее. Желание, которое она переживала до сих пор, напоминало теплое спокойное течение реки, а не бурный, стремительный поток. Желание было всегда таким же мягким, нежным, добрым, как сам Марк. А не таким горячим, сильным и резким, как Джон Сэндел.

– Нет. Марк…

– Марк мертв, – хрипловатым голосом произнес Джон. – И даже если бы это было не так, все равно это не имело бы никакого значения. Отныне ты моя.

– Не смей так говорить. Я никому не принадлежу, кроме самой себя. – Неуверенной, дрожащей рукой Элизабет откинула с лица прядь волос. – И это не правда. Я люблю Марка, а не тебя.

– Полюбишь, – спокойным, уверенным тоном проговорил Джон,

– Откуда такая уверенность? Быть может, ты и в самом деле считаешь, что знаешь обо мне все. Но ведь я понятия не имею о тебе. А сейчас мне даже начинает казаться, что такой человек, как ты, мне вообще не может понравиться.

– Это вполне естественно. Поскольку я выдернул тебя из уютного привычного кокона, в который ты укутала себя и Эндрю. Вряд ли это может кому-нибудь прийтись по душе.

– Очень рада, что ты настолько хорошо понимаешь мои поступки, – суховато заметила Элизабет. – Не иначе благодаря профессору Фрейду.

В его взгляде промелькнули искорки веселья.

– Мне не нужны ничьи теории, чтобы понять твои мысли и чувства, Бет. Мы удивительно подходим друг другу. И ты знаешь это не хуже меня.

– Нет, – голос ее дрогнул. – Такие мужчины, как ты, никогда меня не интересовали. Ты не похож…

– … на Марка? – закончил Джон и вдруг крепко взял ее за плечи, едва сдерживая неистовый порыв. – Ради Бога, дай мне возможность показать себя, Испытай меня. И ты сама увидишь, насколько больше я подхожу тебе, чем он.

– Если ты имеешь в виду секс, то, как газ этой стороне человеческих отношений придаю наименьшее значение.

– Но я имел в виду другое. Я говорил о любви, о привязанности, о том, что объединяет людей в одно целое.

– Как ты можешь говорить о том, его мы еще не переживали? Мы совершенно незнакомы друг с другом, черт побери!

– Мы не… – Он еще крепче сжал ее плечи. – Пока я не могу убедить тебя. Что ж, давай поговорим о той стороне отношений, которую ты не сможешь отрицать. О сексе.

– Не желаю даже думать об этом. И вообще мне пора в дом.

– Нет, раз уж ты начала этот разговор, давай закончим его. Неужто ты считаешь, что мне самому не хотелось, чтобы ты получше узнала меня к тому моменту, когда мы дойдем до этой точки? Я бы солгал тебе. И это мешало бы нам. А я не могу позволить, чтобы между нами стояло что-то постороннее. Даже твой страх. Ты можешь сомневаться, что мы подходим друг другу на всех других уровнях, но отрицать, насколько нас тянет в сексуальном отношении, ты не станешь. В физическом плане мы соответствуем друг другу. Наверное, из миллиона людей трудно найти более подходящую пару, чем мы.

– Откуда ты знаешь! У тебя что, есть волшебный кристалл, в который ты заглянул и увидел будущее?

Он тихо засмеялся.

– Вроде того. Не имеет значения, откуда я узнал об этом. Главное, что ты моя. И наши сексуальные переживания были бы невероятно, неслыханно полными и насыщенными. При этом совершенно не имеет значения, что тебе не по вкусу о мой характер, все равно я смогу удовлетворить тебя в чувственном отношении.

– Не верю, – быстро сказала Элизабет. – Я не животное, каким ты пытаешься выставить меня. И не могу разделять два таких чувства, как любовь и секс;

– В самом деле?

– Да. – Элизабет тщетно пыталась высвободиться из его рук. Она по-прежнему не могла перевести дыхание от переполнявших ее чувств и с трудом смогла выдавить:

– Пусти меня. Я хочу уйти…

– А я не могу отпустить тебя. Не могу позволить тебе уйти. Ты часть меня самого. И хочешь, я опишу тебе, о чем думаю сейчас, чего хочу более всего на свете? Увлечь тебя в постель и погрузиться в тебя. Чтобы ты позволила себе утолить жажду, которая мучает тебя, как я мог бы утолить свой голод, который терзает меня внутри.

– Ты сумасшедший. Разве ты не понимаешь, что я ношу под сердцем ребенка?

– Но это ничего не меняет. Я бы постарался не причинять беспокойство ребенку. И сумел бы провести тебя по таким полям наслаждения, о которых ты и слыхом не слыхала. Поля, по которым ты можешь пройти только вместе со мной.

– Да замолчишь ли ты наконец! Не пугай меня! – Слезы, навернувшиеся ей на глаза, заструились по щекам. – Я не хочу бродить ни по каким полям. И не хочу жить в этом незнакомом доме. Мне хочется вернуться домой, где я буду в полной безопасности, и…

Джон замер.

– Ты плачешь? – Он отпустил ее плечи и нежно коснулся щеки Элизабет. – Боже! До чего мне не хотелось огорчать тебя. Иной раз мне кажется, что я готов разнести в щепы все вокруг из-за этой дурацкой беспомощности. Ты так близко от меня. Ты в моем сердце, в моей душе. Ты вся во мне. – Он прижал ее к себе. И Элизабет ткнулась щекой в его холодный колючий подбородок. ДЖОН Осторожно гладил ее волосы. – Забудь обо всем, что я тут наговорил. Отныне я всего лишь грубый, неотесанный солдат, который стоит на страже твоей безопасности и спокойствия. Только и всего.

Перемена, которая произошла в нем, переход от страстной резкости к заботливой нежности был таким же неожиданным, как и сама причина, которая привела Джона к этому. Элизабет ни секунды не сомневалась в его искренности. И сеть, которой он обволакивал ее, была полна такой же нежности и трепетного отношения к ней, как и пальцы, пробегавшие по ее волосам.

– Забыть о том, что ты сказал? – слабым голосом засмеялась она. – Но это просто немыслимо. Такое невозможно выкинуть из памяти.

– Что ж, тогда и не надо забывать. Может быть, мне менее всего хотелось, чтобы ты полностью выкинула это из головы. – Его губы прижались к ее виску. – Мне нравится мысль о том, что, глядя на меня, ты будешь вспоминать, как я жажду обладать тобой. И может быть, даже сегодня ночью, лежа в постели, ты будешь вспоминать о том, что я сейчас сказал, и представлять меня рядом с собой. Нет, конечно, Не выбрасывай это из головы. Просто слегка отодвинь в сторону, зная, что мое желание никогда не представляет никакой угрозы для тебя. – Он мягко качнулся вместе с ней, крепко держа ее в своих объятиях. – Это принесет тебе только радость, Бет.

Снежинки кружились вокруг них в волшебном замедленном ритме. И она почувствовала себя так, словно все случившееся просто приснилось ей, выплыло из мягкой, пушистой темноты.

– Но мне так не хочется этого, Джон, – прошептала Элизабет. – Ты совсем не такой мужчина, с которым я хотела бы идти по жизни. В тебе слишком много жесткости. Угрозы. И я буду постоянно ощущать это, находясь рядом.

– Только где-то рядом. Но никогда по отношению к себе. Вот почему я здесь. Чтобы ты могла видеть только доброту и нежность.

Когда Элизабет засмеялась, в ее голосе уже чувствовался покой и умиротворение:

– Не могу сказать, чтобы последние два дня были очень спокойными.

– По той причине, что ты всячески сопротивлялась мне. Если бы ты сразу согласилась, тебе не пришлось бы сталкиваться с Бардо. Я ведь говорил тебе…

– Ненавижу людей, которые повторяют «я же тебе говорил», – перебила его Элизабет.

– В следующий раз постараюсь удержаться от подобного замечания. – Голос его стал печальным. – В любом случае, Бет, помни, что я не настолько невыдержанный, как тебе это могло показаться. И не позволю себе ускорять события, пока ты сама не придешь к решению. Я не нарушу равновесия, чтобы не спугнуть тебя, и приму любые условия, которые ты предложишь сама: будь то дружба, товарищество иди чистый секс. – Он помолчал. – Любовь. Привязанность. Все, что угодно. Единственное, чего я не смогу вынести, так это того, чтобы мы топтались на одном и том же пятачке. Для этого я слишком нетерпелив.

– Похоже на то, – сухо заметила Элизабет. – И если уж мне принадлежит право выбора, то я отдам предпочтение товарищеским отношениям.

– Чего я боялся больше всего, но не сомневался, что ты выберешь именно это, – огорченно вздохнул Джон. – Очень жаль. В противном случае я мог бы представить тебе кое-что более занимательное.

– И более рискованное. А я тебе уже говорила, что не хочу причинить вред Эндрю.

Джон медленно разжал руки и отступил на шаг.

– Итак, выбор сделан. Дружба?

– Дружба, – эхом отозвалась Элизабет.

– А теперь, я думаю, нам лучше идти в дом. – Он нежно потрепал ее волосы. – Такое впечатление, будто ты надела капор из снежинок. Подождала бы внутри, когда я вернусь в дом.

– Но и я, как видишь, не очень-то терпеливый человек. А ты не торопился возвращаться. Похоже, тебя завораживает зима.

– Чудесное время года, – взяв Элизабет под руку, он решительно двинулся вместе с ней к дому. Свет с распахнутой двери упал ему на лицо. И в этот миг Джон не казался жестким и озабоченным. Его глаза светились, когда он несколько секунд смотрел на замысловатые очертания снежинки, медленно таявшей на рукаве шерстяного свитера. – Как красиво. И ни один узор не повторяет другой.

– Уверена, что никому не приходило в голову попытаться проверить, так ли это. – Она с любопытством посмотрела на него. – Ты так смотришь на эти снежинки, словно до сих пор никогда не замечал их.

– Так и есть. Я впервые увидел их вблизи.

Элизабет посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами.

– Ничего странного. Я вырос в пустыне.

Она задумчиво кивнула.

– Даже если ты и родился за границей, не представляю, каким образом тебе удавалось избегать стран, где идет снег. Я забыла, где ты жил?

– А я тебе не говорил об этом, – пожал он плечами. – Болтался где придется, но в основном в странах Южного полушария.

– Неудивительно, что у тебя такой загар. У Марка тоже был такой же золотистый цвет кожи. Он вырос в маленьком городе в Нью-Мексико. И ты тоже оттуда?

– Мы, в общем, все оттуда, – улыбнулся Джон, закрывая за собой дверь. – Тебе понравится мой родной город, Бет. Там нет ни снега, ни мороза.

– Звучит заманчиво. – Она зябко повела плечами, сбросив дубленку Гунера и покидая прихожую. – Я побывала разок во Флориде и Дейтоне и не могла как следует пропитаться солнцем полных две недели. Вспоминаю об этих днях с наслаждением,

– Но вернулась на север.

– Здесь мой дом. И мои корни. – Она обернулась, глядя на него. – Наверное, для закоренелого путешественника это звучит весьма провинциально.

– Отчего же? Люди, лишенные корней, как правило, тоскуют по ним. – Его большая ладонь легла на ее руку, и пальцы их переплелись. И она почувствовала, как снова ее дыхание словно остановилось. Последние минуты, что они провели вместе, были такими светлыми, ясными, что она совершенно забыла о том, как трепетно отзывается ее тело на прикосновение Джона. А об этом следует помнить. Он посмотрел на нее понимающим и чуть насмешливым взглядом. – Вскоре ты поймешь, что у нас очень много общего.

– Неужели? – Казалось, она не сможет найти в себе силы даже отвести взгляд от его темных сияющих глаз. Сердце сразу забилось сильнее. – Одно нас, несомненно, объединяет: чувство голода. Я страшно хочу есть. Посмотрим, что там приготовил на ужин Гунер.

* * *

Как показалось Элизабет, снег повалил сильнее. Он еще не перешел в обещанную бурю, но дело явно шло к тому. Стоя у окна стеклянной стены своей спальни, Элизабет не могла отделаться от ощущения, что она находится прямо в центре циклона. Все ее чувства обострились, когда она приложила теплую ладонь к холодному стеклу.

Элизабет тотчас отдернула руку от окна. Чувственность. Это понятие пугало и отталкивало ее. Она никогда не воспринимала себя как чувственную особу, несмотря на то, что сексуальная сторона жизни с Марком вполне удовлетворяла ее. Он был понимающим и умелым любовником. Их любовные отношения были псулны нежности и тепла, они служили приятным дополнением семейной жизни, но не являлись главной составляющей частью. И если сейчас в ней проснулась чувственность, то это, конечно, произошло именно благодаря Марку, а не этому Джону Сэнделу.

И все же ей пришлось признаться самой себе, что за прошедший вечер она несколько раз испытывала страстное желание. Она непринужденно смеялась и разговаривала с Гунером и Джоном, не думая ни о чем. Но стоило только Джону подняться и пройти к камину, чтобы поправить горевшие поленья, как она ловила себя на том, что начинает невольно следить за его ловкими движениями, за его спокойной походкой. А заглядевшись на чашку с кофе, она вдруг обнаруживала, что давно смотрит на красиво очерченную линию его губ. Приложив все усилия, чтобы не смотреть на его лицо, замечала, что невольно представляет, как его сильные руки касаются ее кожи…

Элизабет прикрыла глаза. Она не должна желать такого. И ей непереносима мысль о том, какое томление возникает в ее лоне при мысли об этом, как набухает ее грудь. Ей нет дела до того, как страстно он желает ее. Она даже и смотреть не станет в его сторону.

Надо признать, что за вечер он ни разу не позволил себе выказать ничего, кроме дружеских чувств. Джон не нарушил обещания, и даже в мимолетном взгляде присутствовали только дружелюбное внимание и забота. И тем не менее каждую секунду она непостижимым образом угадывала огонь пылающей в нем страсти, который прорвался, когда она вышла поговорить с ним. Ему хотелось возбудить в ней ответное желание, как он сам заявил. Ему хотелось, чтобы, лежа в постели, Элизабет думала о нем.

А она не станет. И если постараться, то можно вообще выкинуть его из головы. Элизабет сбросила розовый просторный халат в кресло у окна. Сейчас она заберется в постель, под золотистое пушистое одеяло, и мысли ее потекут по другому руслу. Она будет смотреть, как падают снежинки, вместо того, чтобы считать овец. Она нырнула в постель и натянула одеяло до подбородка, задумчиво глядя на снежинки, что вели хоровод за стеклом. Сейчас она заснет. И если ей приснится сон, то это будет сон о ребенке, которого она носила под сердцем. В ее жизни нет места для Джона Сэндела.

Снежинки образовали кружевной занавес. И каждая из этих звездочек неповторима сама по себе. Кто-то заговорил с ней об этом совсем недавно, сквозь дрему вспомнила Элизабет. Джон! И ей тотчас же явилось его лицо в ту минуту, когда он смотрел на свой рукав. Восхищение, воодушевление светились на его лице. Какая малость могла вызвать такой прилив чувств!

Гунер Нильсен переживал то же самое радостное возбужденное состояние, когда несся сломя голову по опасному склону вдоль дороги. Надо бы не забыть завтра узнать у Гунера, неужели он тоже родился в стране, где кругом бескрайние пески и никогда не бывает снега.

Элизабет поудобнее поправила подушку. Запах чистоты и свежести коснулся ее, снежное кружево занавесило окно целиком. И только треск горящих в камине дров нарушал тишину. Нет, она не будет думать о Джоне. Через несколько минут она погрузится в глубокий сон, минуя опасную стремнину.

Снег… Надо вспомнить что-то такое, что было связано именно со снегом. Что-то такое, что забрезжило в ее сознании в ту минуту, когда она увидела, с каким выражением смотрит Джон на крохотную снежинку. Но ей нельзя думать о нем. Веки уже начали тяжелеть. Она выиграла, а Джон проиграл.

Но разве выиграла она? Даже проваливаясь в сон, она отчетливо представляла, как Джон стоит у окна спиной к ней, глядя на вихрь снежинок, проносившихся мимо, словно невидимое мельничное колесо приводило их в стремительное движение. Он глубоко засунул руки в карманы своей темно-зеленой охотничьей куртки, которую она купила для него, и на его лице застыло то же самое выражение удивления и восторга, которое появилось сегодня. Нет, тут какая-то ошибка. Когда это она покупала ему куртку? Это был Марк. И это он стоял в ее спальне больше года назад, глядя на первый выпавший снег. Воспоминание, ускользавшее от нее, вдруг выплыло само собой. Она подошла к Марку сзади, обняла его и что-то проговорила насчет заснеженных дорог. Марк ничего не ответил и никак не отреагировал на ее слова, а продолжал, не отрываясь, смотреть в окно с тем же удивлением и радостным восторгом. Не Джон, а Марк…

* * *

– Тебе не нравится этот дом?

Элизабет перевела взгляд с абстрактной современной картины, что висела у камина, на Джона, сидевшего рядом с ней на кушетке.

– Почему ты так решил? Великолепный дом. Всю эту неделю я чувствовала себя здесь просто замечательно.

– Ты рассматриваешь картину с таким видом, словно перед тобой огромный таракан.

Она пожала плечами:

– Не люблю абстрактную живопись. Наверное, это связано с тем, что я американка до мозга костей. Мне требуется что-то весьма определенное и ясное, полуправда и намеки меня не удовлетворяют. – Она посмотрела на его резкие черты лица. – Думаю, что и ты относишься к тому типу людей, которые тоже предпочитают, чтобы с ними говорили начистоту.

Джон снова взглянул на картину, и легкая улыбка заиграла на его лице.

– Мне тоже так казалось, а потом я обнаружил, что существует множество вещей, которые представляются совсем не такими, какими ты их видишь сначала. – Он еще раз посмотрел на полотно. – Но ты думаешь не только о красках и мазках. Что-то тебя здесь гнетет.

Нечего было удивляться тому, что от внимания Джона не ускользнуло то, что ее невольно тревожило. За ту неделю, что они прожили здесь, Элизабет ни разу не удалось скрыть от него даже малейшее изменение в настроении. Его постоянный внимательный взгляд не отрывался от нее, словно Джон впитывал в себя каждую ее мысль, каждое мимолетное движение души. Казалось бы, такое постоянное наблюдение должно было бы вызывать ощущение неудобства, но этого не происходило. Напротив, она испытывала удивительное чувство покоя и безопасности. И до чего же странно, что чувству полной безопасности сопутствовало ощущение чувственной связи, что постоянно вспыхивало между ними.

Только абсолютно уверенный в себе и умеющий держать себя в руках мужчина способен был постоянно находиться на грани этих двух противоположных чувств. Но вряд ли кто другой мог сравниться с Джоном в умении держать себя в руках. А еще она была приятно удивлена, обнаружив, что он необыкновенно остроумен. Глубина и сила переживаний – вот что можно было считать отличительной чертой его характера, которые усиливались во сто крат, стоило ему только задумать что-то или замыслить. Прекрасная библиотека, о которой он упомянул в день приезда, не пустовала. Он мог потратить несколько часов, а то и целый день на то, чтобы отыскать нужное слово или какой-то термин. Воодушевление его при этом было таким заразительным, что ни она, ни Гунер не в состоянии были противиться ему, когда Джон вовлекал их в эти поиски. Так, например, она узнала за это время о витражных окнах намного больше, чем ей того бы хотелось. И все из-за того, что, глядя в оконное стекло, в котором преломлялись солнечные лучи, она рассеянно заметила, что, наверное, в такую вот минуту у какого-нибудь художника и родилась идея создания цветного стекла.

Если бы такой неукротимый дух искателя не скрашивало неповторимое чувство юмора, он бы стал невыносимым в общении. Даже когда она уже полностью изнемогала от бесконечных поисков и готова была отправить его куда подальше, он вдруг говорил что-то такое, отчего она заходилась от смеха. После чего Элизабет вдруг с удивлением замечала, что она снова тянется к полке за очередным томом энциклопедии или каким-нибудь справочником, и начинала уверять себя, что делает это исключительно ради собственного интереса, а не для этого сумасшедшего, что сидел напротив нее за столом в библиотеке. В конце концов ей давно хотелось узнать, как делают витражи.

Неделя прошла незаметно, поскольку она занималась сразу очень многим: совершала долгие прогулки по снегу, играла в карты по вечерам – и это были тихие и мирные минуты у камина, после того как Гунер отправлялся спать. И ей открывались такие грани характера Джона Сэндела, которые Элизабет и вообразить себе не могла.

Губы Джона изогнулись в улыбке.

– Ты смотришь так, словно занесла меня в тот же ряд, что и абстрактную живопись.

– Разве? – Она удивленно посмотрела на него и откинулась на спинку. – Впрочем, ты ведь не станешь уверять, будто ты прямой и открытый человек. Выпытать у тебя что-нибудь о твоем таинственном прошлом никакими силами невозможно. – Она подняла руку, не давая ему возможности возразить. – Не надо объяснять ничего. Я дождусь, когда родится мой Эндрю. Сейчас меня это уже нисколько не тревожит. Начинаю привыкать к тому, что мой жизненный путь пересекся с таким таинственным и загадочным человеком. И уж, конечно, я не просыпаюсь среди ночи, размышляя, не наемник ли ты или же…

– В самом деле? А о чем же тогда ты думаешь, лежа в постели? – вкрадчиво спросил он.

«Как твои руки гладят мои обнаженные груди. Как ты целуешь их…» Этот ответ вертелся на кончике языка. Но она не должна думать о таких запретных вещах. Элизабет старательно обходила опасные места. Но ей стало трудно дышать, и она облизнула вдруг пересохшие губы:

– Я ни о чем не думаю и засыпаю, едва коснусь щекой подушки.

Джон понимающе смотрел на нее:

– А не кажется ли тебе, что твой американский дух, не терпящий никаких уверток, на миг задремал?

– Речь шла не об этом, – быстро перевела разговор Элизабет. – И я не могу сказать, что испытываю здесь какую-то смутную тревогу. Просто это не мой дом. И все здесь слишком новенькое, слишком все вокруг сияет" – она обвела рукой комнату и диван, на котором они сидели. – Я поняла, что предпочитаю проверенную временем старинную мебель.

– Как та, что стоит в твоем доме? Ты придаешь очень большое значение идее дома. Почему?

– Какое холодное и отвлеченное слово «идея». – Прикусив нижнюю губу, Элизабет задумалась, подыскивая подходящее слово. – А то, что связано с домом, не может быть холодным. С этим местом связаны любовь и ощущение покоя. В детстве нам пришлось сменить много мест и попутешествовать. Моя мать – – Элиза Брэндон – была пианисткой, которая много выступала с концертами. И мы с отцом сопровождали ее во всех поездках, куда бы она ни ехала. Мы оба терпеть не могли покидать наш любимый дом, но это было все-таки лучше, чем жить в нем без мамы. – Черты ее лица смягчились при воспоминании о тех временах. – Она была особенным человеком.

– Знаю, – кивнул Джон.

– Ты слышал о ней? До своей смерти ее хорошо знали по всей Америке, но она никогда не выезжала за пределы Штатов.

– Я слышал о ней.

Элизабет не отрывала глаз от голубовато-красных язычков пламени, что плясали в камине:

– Я терпеть не могла переезжать с места на место, зато это делало наше возвращение домой необыкновенным праздником. До сих пор помню свое ощущение, когда я, сидя между отцом и матерью, ехала на машине по дороге к дому. И с каждой милей я воодушевлялась все больше и больше. Сначала мы проезжали мимо коровника, затем знака, который отмечал перекресток, и когда мы переезжали старый мост, я знала, что мы уже почти у дома. Последнее, что отделяло нашу территорию от посторонних. Последний мост.

– Последний мост, – повторил Джон. – Мне нравится, как это звучит.

И в комнате воцарилось долгое молчание, которое нарушали только трещавшие в камине поленья.,

– Ты знаешь, что я люблю тебя, – низким голосом произнес Джон, глядя на пляшущие язычки пламени.

Элизабет сразу насторожилась, забыв о том восторженном настроении, в какое она впала.

– И ты тоже не хуже меня знаешь, что это немыслимо.

– Невозможно не любить тебя. Ты такая щедрая, душевная и любящая. Ты наполнила мою душу радостью, желанием и нежностью. Не было ни одной минуты, когда бы мне не хотелось быть рядом с тобой. И я не могу представить свое будущее, если в нем не будет тебя.

Она закрыла глаза, отдаваясь потоку чувств, нахлынувших на нее.

– Слишком скоро ты заговорил об этом.

– Потому что бесконечно люблю тебя, – проговорил он серьезным тоном.

И он знал, что говорит. Отвечал за каждое сказанное слово. Буря, вспыхнувшая в ней, заставила ее открыть глаза и попытаться отвергнуть его:

– Но я не люблю тебя. И, быть может, никогда не смогу полюбить.

– Полюбишь. Ты уже стоишь на пороге. – Он перевел взгляд с огня на ее лицо. Улыбка осветила его резкое, по-мужски красивое лицо. – Меня это теперь совершенно не беспокоит. Просто я подумал, что ты должна знать.

Она бессильно засмеялась:

– И ты решил между прочим поговорить об этом?

– Не между прочим. Все, что имеет к тебе отношение, не может быть проходным, Бет. – Словно вспышка света сверкнула в глубине его темных глаз. – Но я все время стараюсь быть сдержанным и осмотрительным. Что нелегко для меня. По натуре я не очень-то осмотрительный человек.

Да, Джону Сэнделу нелегко было сдержать свой независимый сильный характер. На ее счастье, он сам попытался справиться с этим. И Элизабет смогла оценить его усилие.

– Нам очень многое мешает. Слишком многого я не знаю.

– Все вскоре откроется, – он провел указательным пальцем по ее щеке. – И ничто большее, чем эта веснушка, уже не будет разделять нас.

– Может быть. Тебе лучше знать. – Прикосновение его пальца было нежным и осторожным. Ей хотелось положить голову ему на грудь, обнять и потеснее прижаться. – Все ключи от потайных замков у тебя.

Он изучающе посмотрел на Элизабет:

– Тебе нравится, когда я глажу тебя? Я говорил тебе, что мы прекрасно подходим друг другу. Мне до боли хочется, чтобы ты прикоснулась ко мне. –

– Но я…

Его палец соскользнул к ее губам, не давая договорить.

– Тс-с. Я не стану принуждать тебя. И дождусь того момента, когда ты сделаешь это сама. Я умею ждать. – Он помолчал, а потом шепотом добавил:

– Кажется. – И провел большим пальцем по ее нижней губе.

Элизабет почувствовала, как губы ее вдруг покраснели, набухли и начали слабо подрагивать. Грудь начала вздыматься, соски сковала тянущая боль. Все ее тело пропиталось тягучей болью, которая отзывалась в каждом нерве. Потянувшись к нему, Элизабет, не отрывая ставшего беспомощным взгляда, прошептала:

– Джон, это безумие!

Она жаждала его. Румянец залил ее щеки, глаза засверкали, тело стало податливым – все свидетельствовало о вспыхнувшем в ней страстном желании обладать им. Ему достаточно было только протянуть руку и сорвать созревший плод, готовый упасть ему в ладони. И ей, несомненно, будет хорошо с ним. Быть может, она даже забудет о всех своих подозрениях. И, может, сумеет забыть про Марка. И Джон пылал не меньше, чем Элизабет. Он весь дрожал, мускулы его были напряжены. В его готовности она не сомневалась.

Но она сама еще не была готова. Еще нет. И то, на что она могла согласиться сейчас, не устроило бы ее завтра. А ему было бы мало одной, проведенной вместе ночи. Он должен быть уверен в завтрашнем дне. В будущем.

– Хуже, чем безумие, – сказал он, отнимая палец от ее губ. – Ты была права. Слишком рано. – Ему с трудом удалось перевести дыхание. – Но, Господи, если бы ты знала, как мне трудно отказаться"

Она невидящими глазами смотрела на Джона. Лукавая усмешка заиграла в уголках его губ:

– Не только ты одна поражена случившемся.

Элизабет сделала движение уйти.

– Нет, прошу тебя, не оставляй меня сейчас.

– Пора ложиться.

И он думал о том же. Настала пора ей лечь с ним в постель, чтобы она могла уснуть на его плече. И он будет таким нежным с ней, каким еще не был никогда в жизни…

– Побудь со мной, – настойчиво повторил он. И, притянув ее к себе, он положил голову Элизабет к себе на плечо. –/Просто посиди рядом, глядя на огонь. Я прошу о такой малости.

Но когда Элизабет постепенно расслабилась в его объятиях, она уже не могла с такой уверенностью согласиться с тем, что так оно и есть. Да, со стороны их поза оставляла впечатление совершенно невинной и безобидной. Тем не менее она понимала: Джон добился на этот раз большего, чем если бы поддался ее порыву. Вязаный свитер касался ее щеки, его пальцы пробегали по ее волосам, и Элизабет ощущала, насколько родным и близким стал запах Джона: аромат мыла, которым он мылся, крема для бритья и лосьона.

Боже! Какое же мучение он должен был сейчас испытывать: она видела, насколько он был возбужден. Но усилием воли Джон подавил желание, несмотря на то, что боль разрывала его на части. Страсть продолжала бушевать, но не могла обжечь Элизабет своим огнем – И она почувствовала себя в полной безопасности рядом с ним. Сегодня вечером ему удалось преодолеть еще одно препятствие. Он сделал еще один шаг. Шаг по длинной дороге к дому.

5

– Какого черта! Что ты тут делаешь? – невольно вскрикнул Джон, увидевший Элизабет, которая лежала, раскинув руки, прямо на снегу.

– Изображаю ангела, – проговорила она сквозь зубы, ведя руками снизу вверх к голове и снова к бедрам. На снегу остался след, словно за спиной Элизабет были невидимые крылья. – Не мешай. А то я не смогу одновременно размахивать руками и объяснять тебе, чем я занимаюсь. У меня такое ощущение, словно Эндрю сел на меня сверху.

Гунер, который закончил лепить снежного человека, вставил в его голову вместо глаз по сосновой шишке.

– Чудно! А что, если мы протянем цепь и прикуем нашего ангела к этому снежному человеку? Вместе они будут забавно смотреться…

– Нет, Гунер, – Джон шагнул вперед и, подняв Элизабет, принялся отряхивать снег с ее пальто и теплых брюк. – Вы оба не правы. Сколько вы тут проторчали? Бет промокла до нитки.

– С самого завтрака, – Гунер нахмурился, критически оглядывая Элизабет. – А что, она и в самом деле промокла? Господи! Я так радовался, что она веселится от души.

– Есть чему, – слегка нахмурившись, заметил Джон.

– Успокойся, Джон, – в глазах Элизабет, когда она обернулась к нему, плясали чертики. – Тебя сердит, что мы так хорошо провели время, пока тебя не было? Сам виноват. Надо вставать, как положено нормальным людям, а не спать до обеда. Мог бы выйти и сыграть с нами в снежки. А фигура, которую слепил Гунер, – самая большая из всех, которые когда-либо делали в штате Нью-Йорк.

– Только-то? – удивился Гунер. – А я считал, что побил все рекорды мира.

Элизабет, закинув голову, критическим взглядом осмотрела огромную фигуру из трех шаров, которые Гунер едва сумел водрузить друг на друга.

– Не знаю. Не уверена. Кажется, в штате Миннесота изо льда вырезают фигуры и покрупнее.

– Снег и лед – не одно и то же, – возразил Гунер с надменным видом. – И не желаю выслушивать недостойные меня сравнения.

Смех Элизабет колокольчиком рассыпался в чистом, холодном воздухе, и Джон почувствовал болезненное удовлетворение. Как ему нравился ее смех, полный жизни и искреннего веселья! Лицо ее порозовело, глаза сияли. Его сердце сжалось. Она словно расцвела на глазах: волосы отливали шелковистым блеском, кожа приобрела глубокий матовый цвет, тело как будто стало гибче. И вся она излучала тепло, любовь и радость. Элизабет…

– Й все же будет лучше, если ты пойдешь и переоденешься, – уверенно посоветовал Джон, с трудом отрывая взгляд от искрящихся глаз молодой женщины.

– Пришел и все испортил, – слегка поморщилась Элизабет. – За это мы не разрешим тебе придумывать вместе с нами имя для этого замечательного во всех отношениях творения. Как ты считаешь, Гунер? У него вид настоящего мудреца. Не назвать ли его Соломоном?

– Слишком помпезно, – покачал головой Гунер. – Можно быть мудрым и при этом не занудствовать.

И вдруг Джон почувствовал себя необыкновенно старым и умудренным. В этих двух существах было столько безмятежной юности, столько естественности и порывистости. Они словно только что выпили эликсир молодости. Еще вчера вечером его окрылила надежда, а сейчас снова начали одолевать сомнения. Когда в последний раз ему удалось забыть о чувстве ответственности и просто наслаждаться жизнью? Черт побери, он даже не мог вспомнить тот момент, когда позволил себе хоть на минуту сбросить бремя забот.

– Тогда, может, назовем его Бенджамином Франклином? У него было большое чувство юмора, – предложила Элизабет. – Он из семьи тех первых американцев, которые… – Она замолчала, едва только бросила насмешливый взгляд на Джона и заметила выражение его лица. Усмешка мгновенно сошла с ее лица, она посерьезнела. – Что-то случилось, Джон? – и непроизвольно шагнула к нему. – Мне не хотелось бы… – Она замолчала, потому что голова у нее закружилась, и голубовато-белая пелена затянула видимый мир. – Джон!

Он в два шага оказался рядом, подхватил ее на руки и прижал к груди:

– Тебе больно?

– Нет, – покачала головой Элизабет. К ее большому облегчению, все снова встало на место – Только на секунду закружилась голова. Ты уже можешь опустить меня.

– Ни черта подобного. – И он пошел к домику с ней на руках. И несмотря на его прекрасный загар, было видно, как он побелел. «Почти такой же белый, как наш Бенджамин Франклин», – подумала Элизабет растерянно. – Сейчас ты ляжешь в постель и отдохнешь. Гунер, если ты считаешь, что можешь оторваться от своего неповторимого произведения искусства, приготовь для нее горячий чай.

– Сию минутку, – Гунер бегом рванулся вперед, перепрыгивая через ступеньки. – Она почти ничего не ела на завтрак. Я приготовлю ей что-нибудь перекусить.

– Господи Боже мой! – запротестовала Элизабет. – У меня просто слегка закружилась голова. У женщин это бывает..Небольшие гормональные встряски. Ты так резко дернул…

– Значит, это полностью моя вина, – стиснув зубы, сказал Джон, поднимаясь вверх по ступенькам. – Только я не дернул, а помог тебе встать.

Она посмотрела на него.

– Да, помог. Но приложил слишком большое усилие.

– Я не.,. – ему не хватало воздуха. Они уже вошли в дом, и Джон начал подниматься к ней в спальную комнату. – Но и тебе нечего было валяться в снегу. Неужели ты сама не понимаешь?

– Никто и не валялся. Я творила, – усмехнулась Элизабет. – Хотя со стороны, конечно, разницу не сразу уловишь. И мне полезно двигаться. За эту неделю, пока мела метель, я ни разу не выбиралась из дома.

Джон молчал, крепко сжав губы. Дойдя до двери ее комнаты, он ногой распахнул ее и, прикрыв, донес Элизабет до кровати.

Она тут же попыталась вскочить:

– Я такая мокрая. Дай мне сначала переодеться.

– Сядь спокойно! – Джон снял с нее пальто, бросив его на пол, и опустился перед ней на колени. Руки его двигались по ее телу с бережной нежностью, когда он помог ей стянуть плотный вязаный свитер. Свитер упал на пол рядом с паль-то. – Ты посмотри, у тебя даже блузка мокрая! – Он поднялся. – Я сейчас вернусь. Сними ботинки и носки.

Элизабет скорчила физиономию вслед Джону, который направился в ванную. Он как всегда, всем распоряжался сам, но на этот раз она может проявить к нему снисходительность. Может быть, все произошло не по его вине? Может быть, после того, как она посмотрела на него, сердце ее переполнилось таким сочувствием, что не было сил вынести этого? О чем таком он думал, когда на лице его появилось это выражение? Элизабет начала расшнуровывать замшевые ботинки. Они так пропитались снегом, что из бежевых превратились в темно-коричневые. Да, она промокла сильнее, чем ей казалось. Она так радовалась солнцу, хорошей погоде, чистому снегу, что ей и в голову не пришло, что она так быстро промокнет и замерзнет.

Дверь открылась, и Джон вышел из ванной с несколькими перекинутыми через плечо большими полотенцами:

– Я согрел их. Если ты почувствуешь, что все равно дрожишь от холода, придется принять душ.

– Не думаю, что в этом есть такая уж необходимость, – отозвалась Элизабет, удивленно глядя на него.

Он снял теплый просторный халат с крючка и подошел к ней:

– Посмотрим, – снова опустившись перед ней на колени, он принялся расстегивать пуговицы ее блузки. – Поверь, что мне этого не хочется так же, как и тебе. Если у тебя закружится голова, то мне придется пойти в душ вместе с тобой. – Сняв с нее блузку, Джон начал расстегивать лифчик. – Кто знает, чем это может кончиться.

Элизабет как завороженная смотрела на его сильные руки, на его ловкие смуглые пальцы, которые темнели на ее белой коже и нежных кружевах белья. Какие сильные и все же дрожат! Дыхание Джона коснулось ее шеи, и она тоже затрепетала.

– Ты вся дрожишь? Тебе холодно? – Он посмотрел на нее и сказал хрипло:

– Нет, ты дрожишь не от холода…

– Нет, – прошептала она. Жаркая волна растеклась по телу. Порозовели не только щеки. Его пальцы застыли у ее грудей, которые отяжелели, набухли и заныли.

Джон закрыл глаза.

– Не сейчас. Не смотри на меня так. Мне казалось, что я в состоянии держать себя в руках. Но этой ночью… – Глаза его распахнулись, в них горел огонь желания. Неутолимый голод. – Ты не очень хорошо себя чувствуешь. Я не имею права…

– Со мной все в порядке, – Элизабет едва смогла выговорить эту короткую фразу, каждое слово давалось ей с трудом. Как это она могла зайти так далеко за такой короткий срок? То, что она сейчас произнесла, означало приглашение к близости.

Джон в полном отчаянии покачал головой:

– Нет!

– Конечно, сейчас я настолько непривлекательна, – дрожащим голосом сказала Элизабет. – Как гиппопотам…

– Нет, ты не просто привлекательна, – отрывисто проговорил Джон, – ты фантастически красива. – Его ладонь легла на ее живот. – Это восхитительно. Все твое тело полно жизни. А груди, как спелые…

Элизабет посмотрела снова на его руки, которые находились в такой близости от нее.

– …Они откликнулись на твое прикосновение. И я тоже. Ты считаешь, что сможешь удержать меня?

Легкая дымка затуманила его глаза, когда Джон посмотрел ей в лицо:

~ Да, смогу. Еще немного, и я, наверное, просто умру от желания к тебе, но я должен сдерживаться. – Его губы были так близко. Она чувствовала их тепло на своих губах. Его рука соскользнула с ее живота, и он придвинул ее ближе к себе. Грудь его вздымалась, дыхание стало тяжелым и прерывистым, жилка на виске билась в бешеном ритме. Так близко от нее. Стоит только протянуть руку, и она сможет погрузить пальцы в его волосы, прижать к себе его голову. Каждая клеточка ее тела будто окаменела, дыхание стало учащенным и сбивчивым.

Кончик языка Джона коснулся ее шеи. И она снова затрепетала. Губы ее потянулись к губам Джона. И когда они коснулись ее, внутри будто лопнула горячая струна…

– Тебе будет значительно удобнее, если мы ляжем, – он мягко уложил ее на золотистое покрывало. Пальцы его запутались в ее шелковистых волосах. Но она уже не осознавала этого. Коротко вскрикнув после того, как его губы коснулись ее губ, она смутно удивилась только тому, насколько они оказались мягкими и нежными. Язык его проник в ее рот, лаская и возбуждая ее. Ошеломленная Элизабет никак не могла понять, каким образом такое простое действие, как поцелуй, может быть столь страстным, чувственным и всепоглощающим? Кажется, Джон позволил себе выплеснуть те чувства, которые держал до сих пор под спудом.

Элизабет дрожала как в лихорадке, когда Джон, оторвавшись от ее губ, начал медленными круговыми движениями гладить ее живот ладонью, И необыкновенная нежность прикосновения его руки заставила ее осознать, что она никогда не ожидала, насколько ласковым он может быть.

Все мучительные сомнения вдруг отступили и, облизнув пересохшие губы, она приподняла голову и пробормотала:

– Джон, что это?

– Я же тебе говорил, что между нами возникла особенная связь. – В его голосе послышался легкий оттенок удовлетворения. – Мы с тобой составляем единое целое. И никогда ты не откликнешься ни на чей призыв так, как откликнулась на мой зов, – тихо произнес он. Элизабет попыталась выпрямиться.

– Нет, – успокоил ее Джон. – Позволь мне провести тебя туда, куда ты жаждешь прийти. Тебе надо быть осторожнее после такого бурного утра.

Джон был так предупредителен, так чуток. Элизабет чувствовала потребность показать, насколько ее чувства к нему переменились. И она провела пальцем по четко очерченным губам, глядя в его вдруг потемневшие глаза. И выражение, которое переполняло их, было не менее страстным, чем прикосновение.

Рука ее скользнула вниз, глаза закрылись сами собой. Элизабет хотелось приподняться, чтобы устроиться поудобнее, но оказалось, что она не в состоянии даже пальцем пошевельнуть от внезапной усталости, охватившей ее. Элизабет даже не могла разомкнуть век, и Джон сам принялся раздевать ее дальше, растирая теплыми мягкими махровыми полотенцами, а потом, приподнимая поочередно ее руки, стал надевать на нее халат.

– Приподними голову, любовь моя. Только на секунду…

Элизабет послушно приподнялась, сонно глядя, как он продевает руки и голову, а потом расправляет складки. Прикоснувшись губами к ее виску, он снова мягко уложил ее на подушки и натянул покрывало до подбородка:

– Так лучше? Тебе удобно? Все хорошо?

Так удобно ей еще никогда не было. Покой и нега растекались по всему телу.

– Чудесно!

– Я рад, – Джон быстро поднялся. – Пойду посмотрю, что там делает Гунер.

– Хорошо, что он задержался, – сонно пробормотала Элизабет, – иначе бы нам не представилась возможность увидеть, как… – Она замолчала, глаза ее распахнулись, сон как рукой сняло.

Лицо Джона было напряженным, кожа туго обтягивала его скулы. И болезненная складка, что залегла в уголках рта, была отчетливо видна.

– О Джон, – огорченно вздохнула Элизабет. – Прости меня, Наверное, ты считаешь меня последней эгоисткой. – Это немыслимо представить, как жестоко она обошлась с ним, понимая, как сильно он желает ее. Как пылает страстью. И в ответ на его нежность и заботу он получил…

Джон покачал головой:

– Сейчас твое время, и я хочу, чтобы ты наслаждалась каждую минуту. Я сам пошел на это. – Он поморщился. – Но должен тебя предупредить, поскольку нам предстоит еще довольно долго жить здесь, что назад пути уже нет. – Пальцы его побелели – с такой силой он сжал их. – Но придет и мой час. Я дождусь его. – И он повернулся к двери.

– Джон!

Он стоял, взявшись за ручку:

– Твой час придет! Обещаю! – Она улыбнулась ему нежной улыбкой, от которой сердце его дрогнуло. – И мне кажется, что мой маленький Эндрю полюбил тебя. Ты заметил, он никогда не протестует, когда ты прикасаешься ко мне…

Легкая улыбка промелькнула у него на губах:

– А почему бы и нет? Я знал, что он полюбит меня. У него хороший вкус. – Дверь за Джоном бесшумно закрылась.

Элизабет смотрела ему вслед с блуждающей улыбкой на губах. Без Джона комната сразу показалась пустой. В его сложном характере было так много граней, так много оттенков: мягкость, ум, страстность, чувство собственника. И каждый день приносил новые, неожиданные открытия. И как только она начинала отчетливо видеть еще одну грань, ей открывалась следующая. Он был из числа тех мужчин, которых невозможно было удержать на одном месте. В чем Джон сам признался. И уж конечно, его нельзя было понять сразу.

Элизабет услышала, как шевельнулся Эндрю.

– Привет, малыш! Сегодня ты был таким спокойным. – Она снова откинулась на подушки, наслаждаясь теплом и переживаемым незнакомым чувством. Чувством, которое она упрямо не желала признавать. – Джон сказал, что ты полюбишь его, – прошептала она. – Надеюсь, так оно и случится. Потому что, боюсь, твоя мама… – Она не могла закончить фразу даже мысленно. Поскольку это означало возможность оказаться под стражей, в руках этого Бардо. Нельзя позволять, чтобы это теплое течение, которое уносило ее, истощилось. Джон не позволит никакой беде коснуться ее. В его присутствии ничто не угрожает Элизабет. Даже сам Джон.

* * *

Джон прислонился спиной к двери, чтобы перевести дух от мучительной судороги, сковавшей все тело. Жажда обладать Элизабет рвала его изнутри, как хищный зверь. Испарина выступила у него на лбу. Как она близко от него! Он еще ощущал запах и вкус ее тела. Видел ее перед собой на постели. Запах ее духов остался с ним. Его тяжелый вздох был похож на стон.

– Джон!

Гунер стоял внизу с подносом в руках. Голубые глаза тревожно смотрели на друга. Джон встрепенулся и выпрямился.

– А я как раз вышел посмотреть, куда это ты запропастился?

– Куда я денусь?! Мне показалось, что я могу помешать. – Гунер едва заметно улыбнулся. – А я всегда прислушиваюсь к внутреннему голосу. Он так час-то помогал мне сохранить голову на плечах.

Чутье Гунера не раз выручало и Джона.

– Пойду прогуляюсь. Проследи, чтобы Элизабет поела и вздремнула. – Джон быстро спустился в холл. Все его тело ныло, словно его только что сняли с дыбы. – Ты сегодня с утра еще не разговаривал с Адамсом?

Гунер кивнул:

– И следа Бардо нет поблизости. Нам удалось заставить его кружиться на месте.

– Хорошо. – Джон, обойдя Гунера, направился к выходу. – Мне бы хотелось потолковать с Адамсом после возвращения. Собираюсь обсудить с ним встречу с Алексом Бен Рашидом.

– Я скажу, чтобы он был начеку. А когда ты вернешься?

Сколько ему понадобится времени, чтобы погасить сжигавшее его изнутри пламя? До сих пор ему удавалось держать себя в руках. До сих пор…

– Часа через два, не раньше. Темное облако сомнения легло на лицо Гунера.

– Будь осторожен: кажется, снова надвигается буря.

Навстречу которой он пойдет с радостью. Ему нужно помериться с кем-то силой, чтобы отвлечься, подавить ноющую боль в чреслах.

– Поостерегусь, – обернулся Джон. – А ты не своди глаз с Элизабет. И чтобы больше никаких барахтаний в снегу!

– Да я и думать об этом не посмею, – улыбнулся Гунер, который подступил с подносом к дверям спальни. Похоже, и Элизабет наигралась сегодня досыта…

* * *

Элизабет проснулась среди ночи. Постель под ней была мокрой. Волна паники накатила на нее.

– Нет! – в отчаянии вскрикнула она, заставив себя сесть. Взгляд ее невольно остановился на окне, что занимало всю противоположную стену. Она не увидела снежинок. Пелена снега затянула все пространство сплошным белым покрывалом. Ветер плакал, будто потерявшееся дитя. – Эндрю, малыш, пожалуйста! Только не сейчас.

Боль в низу живота, которая пронзила ее, как только Элизабет попыталась приподняться в кровати, еще больше испугала ее.

– Теперь понятно, почему ты сегодня был таким спокойным. Берег силы для сегодняшней ночи?! Ах ты, поросенок! – Она, наконец, встала на ноги и с трудом прошлась по комнате, открыла дверь и оказалась в холле. – Джон, Гунер, вставайте. Надо ехать в больницу. Дверь Гунера открылась тотчас же. Он появился – всклокоченный со сна, он завязывал на ходу пояс своего махрового халата.

– Малыш?

– Воды сошли. Надо ехать в больницу, А где Джон?

– По-моему, он все еще в библиотеке. Во всяком случае, когда я поднимался к себе, он оставался там.

– Что случилось? – услышали они голос Джона, который поднимался по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки.

Элизабет почувствовала облегчение при виде Джона. Джон здесь, рядом с ней. Значит, все теперь будет хорошо. Она попыталась улыбнуться:

– Эндрю надоело дожидаться своего часа. Ему уже не сидится на месте. Пора трогаться в путь.

– Эндрю! – Джон, подхватив ее на руки, понес назад в комнату, бросив на ходу Гунеру:

– Приготовь чистые простыни и полотенца.

– Будет сделано! – ответил Гунер, устремляясь по лестнице вниз.

– Джон, пусти меня. Ты не понимаешь… – Элизабет сделала слабую попытку вырваться из крепких надежных рук, но он донес ее до кровати и только тогда освободил. – Нам надо поторопиться. Чтобы добраться до места в такую пургу, понадобится не один час.

– Послушай, Бет, – выражение его лица стало необычайно серьезным. Он смотрел ей прямо в глаза. – Мы не имеем права рисковать. Ты только посмотри, что творится за окном, – кивнул он. – Все дороги завалило. Без снегоочистителя нам не пробиться сквозь завалы.

– Но можно попробовать. Эндрю…

– – Он будет в большей безопасности здесь. Что, если ты надумаешь рожать в дороге? Там мы уж точно ничем не сможем тебе помочь. А что же говорить о новорожденном? Как с ним быть? – Джон приподнял ее подбородок. Голос его стал бесконечно нежным и мягким. – Я не могу позволить себе рисковать ни тобой, ни ребенком. Лучше, если ты будешь рожать его здесь: в тепле и чистоте. В полной безопасности.

Она тоже посмотрела на мечущееся за окном белое покрывало. Джон прав. Элизабет нисколько не сомневалась в этом, но приступ паники, охватившей ее, все еще не проходил. Ей не хватало сил подавить его. Ну почему это началось сейчас? Ей так хотелось, чтобы Эндрю родился, когда вокруг будут врачи, медсестры, няни. Она боялась рисковать даже в мелочах. С ее сыном должно быть все в порядке.

– Мне просто стало страшно. Я испугалась… – прошептала она, за малыша. Джон, я не вынесу, если с ним что-нибудь случится.

– И с тобой тоже ничего не должно случиться, – мягко проговорил он в ответ. – Я не вынесу этого. – Указательным пальцем он коснулся кончика ее носа. – Остается позаботиться о том, чтобы малыш и мать были в полном порядке. И в голосе Джона звучала такая непоколебимая уверенность, что и в ней начала просыпаться надежда на благополучный исход.

– Ни ты, ни Гунер не заканчивали акушерские курсы, насколько мне известно. Или я ошиблась? Ты, похоже, умеешь делать все на свете. Нет ничего такого, с чем бы ты не мог справиться.

– Вообще-то мы проходили общую медицинскую подготовку и даже присутствовали при родах. Ну а кроме того, мы достаточно сообразительные люди. Мы ожидали чего-нибудь подобного. Я постоянно читал специальную литературу, так что успел как следует подготовиться по самым основным вопросам.

– Основным вопросам? – повторила Элизабет следом за ним. – Странные обороты. Но мне придется смириться с твоими определениями. – Она покачала головой. – А ты и вправду проходил акушерскую подготовку?

Джон усмехнулся:

– Нас учили быть готовыми к любым неожиданностям. В библиотеке я нашел записки медсестры, которая долго была акушеркой в Бельгийском Конго. Меня чрезвычайно интересовал этот вопрос с той минуты, как мне впервые довелось увидеть появление на свет младенца.

– К счастью, это более уместно, чем изыскания о витражных окнах, – слабым голосом проговорила Элизабет. – Напомни мне, что я бы хотела послушать подробный рассказ о твоей «подготовке» после того, как я почувствую себя лучше. И будь так любезен, не напутай ничего. Делай все как положено!

– Обещаю следовать строго по пунктам, как написано в руководстве. А теперь позволь, я помогу тебе переодеться. Тебе больно?

– Еще нет. Когда я проснулась, внизу все ныло. Сейчас все прошло. – Элизабет подняла руки, чтобы ему удобнее было снять с нее сорочку через голову. – Дело в привычке. Мне всегда казалось, что я смогу справиться с болью. И твое сообщение, как ты видишь, тоже не выбило меня из равновесия.

– Но тебе незачем сдерживаться и чувствовать себя неловко. Здесь только Гунер и я, и мы с ним позаботимся о тебе не хуже любого врача. – Он поцеловал ее в щеку, закутывая обнаженные плечи простыней. – Гунер твой друг. А я собираюсь любить тебя и заботиться о тебе до конца своих дней.

– Я же просила тебя пока не заговаривать об этом, – запротестовала Элизабет. – Сейчас мне не хочется думать ни о чем, кроме Эндрю. Ты пытаешься воспользоваться тем, что я сейчас совершенно беспомощна.

– Знаю, – он смотрел на нее немигающим взглядом. – И поэтому попытался пройти через это испытание и заручиться…

– Ты считаешь, что тебе придется пройти испытание? А я считала, что напротив… – Тут Элизабет рассмеялась слабым голосом. – Ну хорошо, приступай к своему руководству. Надеюсь, этот манускрипт не из позапрошлого века?

– Уверен, что лучшего в мире не сыщешь. Те, кто подыскивал подходящие к этому случаю описания, не успокоились, пока не нашли… – Он замолчал, так как Элизабет внезапно сморщилась от боли. Он склонился к ней. – Больно?

Прошло несколько мгновений, пока схватки отпустили ее, и она смогла ответить:

– Да, схватки начались. Мистер Эндрю сообщает о том, что собирается явиться в этот мир и вряд ли это произойдет легко и просто.

Джон отбросил прядку волос, упавшую ей на лицо.

– С этим мы справимся. И этого маленького шалунишку придется научить обходиться с матерью е большим уважением и почтением. – Он выпрямился, не отрывая взгляда от лица Элизабет. – Я скоро вернусь, тебе не придется мучится.

– Но я знаю, что с этим ничего нельзя поделать.

– Можно, – быстро проговорил Джон. – Мне нестерпимо видеть, как ты страдаешь. И я не могу позволить, чтобы ты так мучилась.

Эти слова еще больше подействовали на нее. И она уже почти готова была перестать волноваться из-за судьбы Эндрю.

– Ну что ж, давай маши своей волшебной палочкой, пусть все плохое отступает. Я буду только рада, если… – Боль с такой силой скрутила ее, что Элизабет вскрикнула, не успев даже осознать происходящего. Холодный пот выступил у нее на лбу. – О, я буду страшно рада, если мне не придется выносить такое, – пробормотала она, закрывая глаза.

Элизабет слышала, как Джон негромко ругнулся. Она и сама была близка к этому. Во всяком случае, еще один приступ боли вряд ли она выдержит… Если только кто-нибудь профессионально не поможет ей..

– Знаешь, что мне пришло в голову, Джон? Нельзя ли воспользоваться коротковолновым передатчиком, чтобы ты мог поговорить с врачом и выслушать его советы. Я видела, как по телевизору передавали как-то… – Она замолчала, увидев, как Джон покачал головой. – Но почему нельзя?

Он кивнул головой в сторону бушующей за окном метели:

– Я уже пытался утром узнать прогноз погоды на сегодня. Но радио молчало как пень. – Он пожал плечами. – Самое главное сейчас – то чтобы ты полностью доверилась мне. – Он снова повернулся к Элизабет. – Ты не пожалеешь об этом.

Никаких сомнений у нее уже не осталось: Джон не подведет.

– Похоже, мы с тобой скованы одной цепью, – губы Элизабет дрожали, когда она попыталась улыбнуться ему. – Я верю тебе, Джон.

Кажется, он собирался что-то сказать в ответ на эти слова, но вместо этого выговорил совсем другое:

– Пойду за болеутоляющим. У меня кое-что припасено на этот случай.

К тому времени, когда он вернулся вместе с Гунером, боль снова подступила. Схватки стали еще сильнее, они словно выворачивали ее наизнанку. Элизабет попыталась сосредоточиться и вспомнить, что ей известно о естественно проходящих родах. Дыхание! Надо дышать ровно и спокойно. В поликлинике в Олбани с будущими матерями проводили беседы. Но, как считала Элизабет, эти занятия начали проводить слишком рано, задолго до того, как в них возникала необходимость. Во-вторых, их назначили на понедельник, когда…

– Бет, открой глаза. Выпей вот это. Тебе сразу станет полегче, – Джон стоял перед ней на коленях со стаканом молока в руках и напряженно смотрел на нее. В глазах его светились нежность, забота и любовь. Она почувствовала его тепло, его волнение и что-то еще, не менее важное, – чувство безопасности и уверенности в том, что все будет хорошо, которые отодвинули куда-то в сторону боль и страх.

– А лекарство ре повредит малышу?

– Голова у тебя останется совершенно ясной, – Джон заботливо поддержал ее за плечи, поднес к ее губам стакан с лекарством. – Это обезболивающее, которое я беру с собой, когда еду за границу. – Он смотрел ей прямо в глаза. – Совершенно безопасное средство, и оно унесет тебя словно бы в другой мир. С этой минуты ты не будешь чувствовать боли. Расслабишься, и ребенок родится без всякого труда. Ты мне веришь?

Ну конечно, она безоговорочно верила ему. И как это будет здорово избавиться от этой страшной пытки болью. Элизабет кивнула и одним глотком выпила молоко с лекарством. Оно было до отвращения теплым.

– Терпеть не могу теплого молока, а еще больше горячего.

Джон усмехнулся:

– Зато боль уже прошла.

Да. Боль отступила. Чему Элизабет почти не удивилась.

– Но ты ведь сам обещал, что мне не будет больно, – улыбнулась Элизабет в ответ. – Ну так что ж? Приступим? Эндрю проявляет все признаки нетерпения.

Она услышала голос Гунера и засмеялась в ответ. Ее переполняло ощущение бодрости, свежести, восторга. Она чувствовала себя счастливой. Необыкновенно счастливой.

– Думаю, начнем с самой первой страницы, с пункта номер один, где говорится о том, что пациентке следует прочистить кишечник, – серьезно и уверенно проговорил Джон.

* * *

Эндрю Рэмзи родился в три часа сорок две минуты утра. Когда за окном бушевала такая страшная метель, какой в штате Нью-Йорк не видели уже лет пять, по крайней мере. У мальчика были золотистые отцовские волосы и карие глаза, как у матери. И когда Джон положил малыша рядом с ней, Элизабет, несмотря на легкую тень смутной тревоги, чувствовала себя совершенно счастливой. И счастье ее называлось Эндрю.

– Какой замечательный запах. Чем это ты его припудрил? – спросила Элизабет, коснувшись губами макушки малыша. Его кожа была нежнее шелка. Элизабет всегда возмущала банальность подобных сравнений, но в этот раз она поняла, насколько трудно выразиться точнее.

– Только присыпал твоим тальком, – Гунер удовлетворенно улыбнулся, глядя на нее. – Все остальное тоже сплошная импровизация. На пеленки пошли простыни. Наволочкой покроем головку. Вот только из чего сделать колыбельку, я не придумал. В соседней комнате я успел оборудовать детскую. Так что ты можешь немного отдохнуть и поспать, а я присмотрю за малышом.

– Купим все, что нам понадобится, когда утихнет метель, покажем Эндрю врачам, – ответила Элизабет, не отрывая глаз от малыша. Она не видела, как мужчины обменялись многозначительными взглядами. – И, конечно, надо будет купить побольше одноразовых пеленок.

– Это первое что будет в нашем списке, – согласился с ней Гунер.

– Нет, бутылочки и детская смесь важнее, – вступил в разговор Джон. – Может, сходить в подвал, посмотреть, не найдется ли там подходящей по размеру бутылочки? Приделаем соску и…

– Зачем? – удивилась Элизабет, придвигая малыша поближе к себе. – Я собираюсь кормить его грудью. И никаких смесей! Везде говорится, что ничто так не способствует психологическому здоровью младенца, как кормление в первые месяцы молоком матери.

Что-то такое промелькнуло в глазах Джона.

– Но бывает, что это по каким-либо причинам… затруднительно.

– Чепуха. Я собираюсь кормить его только грудью, – убежденно проговорила Элизабет.

– Кажется, сейчас уже можно приступать к этому, – выражение лица Джона оставалось совершенно непроницаемым, когда он смотрел на молодую женщину. А потом улыбка появилась на его губах. – Думаю, что мы не понадобимся тебе для этого дела.

– Конечно, идите, – Элизабет чувствовала себя так, словно держала на руках солнце или луну, всю Вселенную. – Поищите, из чего можно сделать колыбельку для Эндрю.

Джон посмотрел на Гунера.

– Нам, кажется, дана команда «вольно»?

Гунер кивнул:

– Чернорабочие должны отступить, когда на сцене жизни появляется новая личность. Неужели ты не понимаешь…

Элизабет подняла голову, светлая улыбка вспыхнула на ее губах.

– О нет! Неужели вы считаете, что теперь сможете уйти от меня? После того, что мы вместе пережили и преодолели, теперь вы оба – мои. Моя семья. – Ее взгляд вернулся к сыну, который покоился у нее на руках. – Семья Эндрю. Я вас усыновила. Учтите это.

– В таком разе нам тем более необходимо пойти позаботиться о колыбельке, – взволнованным голосом проговорил Джон. – Идем, Гунер. Ты у нас мастер импровизации.

Элизабет уже не смотрела на мужчин, когда оба выходили из комнаты. Они молча спустились по лестнице. И только дойдя до прихожей, Гунер сказал негромко:

– У меня такое ощущение, будто меня посвятили в рыцари. Словно какое-то… чудо произошло,

Джон кивнул:

– Я не ожидал, что она будет кормить малыша грудью. А должен был угадать. Это вызовет некоторые осложнения.

Гунер улыбнулся:

– Думаешь?

Нет, если это доставит ей радость и сделает ее счастливее. Если будет вызывать такую же улыбку на губах, как та, которой она только что проводила их.

– Да нет. Это не имеет значения. Чуть попозже я займусь этим.

Этот вопрос был, несомненно, не таким важным по сравнению с теми, что маячили на горизонте. Его интуиция не была такой безошибочной, как у Гунера, но все же его не оставляло предчувствие, что мирное течение их жизни подошло к концу.

6

– Хорошо прогулялась? – спросил Гунер, бережно передавая Элизабет ребенка. Но, взглянув на ее разгоряченное лицо с сияющими глазами, улыбнулся. – Вижу, что прогулка получилась на славу.

– Чудесно. А как вел себя Эндрю? – Исключительно воспитанный джентльмен. Вполне отдаю себе отчет в том, что тешу твою материнскую гордость, но никаких хлопот он нам не доставил. Мы с Эндрю прекрасно ладим друг с другом.

– Потому что ты такой же ребенок, как и он, – вмешался Джон. – Удивляющийся и восхищающийся всем, к тому же упрямый, как черт. Гунер вздохнул и скривился:

– Не собираюсь оставаться там, где злословят на мой счет. Возвращаюсь назад в библиотеку и продолжу начатое с Эндрю чтение.

– Интересно, что ты выбрал для не го? Наверняка что-нибудь вроде «Как устроен паровоз», – улыбнулась Элизабет. – Мне жаль тебя разочаровывать, но, боюсь, к такого рода чтению он еще не совсем готов. Ему всего лишь три недели от роду.

– Ну вот еще, – возмутился Гунер. – Неужели ты думаешь, что я буду пичкать его такой манной кашкой? Нет! Мы с ним сразу приступили к «Теории относительности» Эйнштейна. – И Гунер направился в библиотеку. – Завтра мы начнем изучать философию? Меня больше всего привлекает фигура Сократа…

Потрясенная Элизабет смотрела ему вслед.

– Ты считаешь, что он и впрямь читал Эндрю книгу Эйнштейна?

– С него станется, – усмехнулся Джон. – От Гунера можно ждать чего угодно.

– Но он замечательно управляется с Эндрю. – Она снова посмотрела на сына и вдруг нахмурилась:

– Господи, ему уже пора есть! В первые две недели он был таким прожорливым. А в эти дни перестал просыпаться ночью и требовать есть. Не заболел ли он?

– Непохоже. Он растет и прибавляет в весе, как положено, – уверенно сказал Джон, – ты же не скажешь, что он похудел.

Эндрю с каждым днем становился крепче. Именно поэтому то, что он время от времени отказывался брать грудь, казалось странным, ничем не объяснимым, а потому пугало Элизабет. Она начинала думать, а вдруг он вообще перестанет есть?

– Неплохо было бы показать его врачу, как ты полагаешь, Джон? – с тревогой спросила Элизабет.

– Ты же знаешь, что пока это невыполнимо. Дороги по-прежнему завалены снегом, – как можно спокойнее проговорил Джон. – И потом, на мой взгляд, с ребенком все в порядке. Тебе не кажется, что у него что-то вроде аллергии? В руководстве для акушерок приводятся случаи, когда у детей развивается аллергия к материнскому молоку. Значит, мы не должны исключать такую возможность. Прочитай эту страницу на всякий случай.

– Посмотрю обязательно, – ответила Элизабет с тревогой в голосе. – Но в таком случае где нам взять искусственное молоко или детские смеси? Мы отрезаны от всего мира, и у Эндрю нет никакой другой еды. Гунер пытался наладить связь?

– Ему нужна одна запасная деталь, чтобы привести рацию в порядок.

– А он не может заполучить ее, пока дороги занесены. Снова замкнутый круг. Это ужасно.

– Ужасно – неподходящее выражение для нашей ситуации, – мягко заметил Джон. – Меня не покидало ощущение, что все эти дни у нас все шло как по маслу. И мы были всем довольны, ведь так?

«Даже более чем», – подумала Элизабет. Она быстро пришла в себя после родов, поднявшись с постели на третий день. Малыш был таким мощным источником радости, что все остальное отступило на задний план. К тому же Джон всякий раз заставлял ее отдохнуть после обеда, забирая малыша, так что и особой усталости Элизабет не испытывала.

Джон. Она почувствовала прилив благодарности к нему. Кто мог быть еще добрее, нежнее и внимательнее, чем он? Подавив свое желание к ней, он дал ей возможность свыкнуться с ролью матери, отдать всю себя сыну.

– Меня не покидало ощущение счастья, – призналась Элизабет. – Эндрю – просто чудо. А вы с Гунером так внимательны ко мне. Словно на меня опустилось розовое облако и закрыло от всех невзгод. До меня не доходило ничего, что могло встревожить или взволновать. И это розовое облако с каждым днем возносило меня все выше и выше, подальше от трудных вопросов, от сложностей жизни.

– Я был бы рад подольше оставить тебя окутанной этим облаком, – в глазах Джона промелькнула тревога, которая удивила Элизабет. – Но, к сожалению, это не может длиться вечно. Бардо. Мысль об этом представителе власти грубо ворвалась в радужный, сияющий мир, в котором она жила последние недели. С того момента, как на свет появился Эндрю, Элизабет ни разу не вспоминала об этом человеке. Она выбросила его из головы, как и все остальные беспокойные мысли, с которыми, как она отчетливо понимала, ей все равно со временем придется встретиться лицом к лицу. Но волноваться из-за Бардо ей представлялось бессмысленным, когда перед ней стояла более важная задача: как накормить малыша.

– Жаль, что ты выбрал такое место, откуда…

– Эндрю здоровый, замечательный мальчик. Таким он и останется. А теперь положи его в кроватку и дай ему немного поспать.

– Хорошо. Пусть поспит до купания. Ты придешь?

– На этот раз, наверное, пропущу. Мне надо закончить кое-какие дела.

Элизабет изо всех сил постаралась сдержаться и не выдать того чувства разочарования, которое она испытала, услышав его отказ. Она привыкла к тому, что Джон постоянно оказывается рядом в нужный момент. Но она знала, что купание малыша доставляет ему не меньшее удовольствие, чем ей самой. И поэтому с трудом заставила себя выдавить улыбку.

– Какие бы уважительные причины у тебя ни были, Эндрю может обидеться из-за такого невнимания к нему.

– Я сумею договориться с ним. Он поймет.

Джон смотрел ей вслед, пока Элизабет поднималась вверх по ступенькам, а потом, резко развернувшись на каблуках, пошел в библиотеку.

Элизабет еще не успела дойти до комнатки Эндрю, как он уже заснул у нее на руках. Господи, ну до чего же он был красив! Она в немом восхищении застыла, глядя на него, после того, как уложила малыша в аккуратно оббитый ящик комода, который служил ему колыбелькой. До чего она была счастлива, что у нее родился ребенок! Она еще раз нежно прикоснулась к его атласной щечке пальцем. Как не хочется будить его, впрочем, купание подождет. А может, и Джон как раз освободится к тому времени.

* * *

– Свяжи меня с Адамсом, – раздраженно сказал Джон, входя в библиотеку. – Пора выбираться отсюда. Я больше не могу лгать и изворачиваться, чувствую себя Иудой.

Гунер оторвал взгляд от книги, которую читал, и поднялся из-за стола. Быстрыми легкими шагами он подошел к радиопередатчику, что стоял у стены в самом конце длинного стола.

– Я ждал, что ты не выдержишь и взорвешься. Мне и самому хочется покончить с этим как можно скорее, но лучше было бы выждать еще несколько дней. Бен Рашид настаивает, чтобы его человек – Клэнси Донахью – проделал это все в глубокой тайне. Нам надо вывезти Элизабет с малышом из Соединенных Штатов в абсолютной секретности. Адамс пытался уверить его, что никаких осложнений не будет, но шейх всегда придерживается определенных установок.

Джон ждал такого ответа, но все равно не мог смириться с неизбежным. Ему хотелось, чтобы со всем этим было покончено. Не в его характере было хитрить. Тем более трудно было принять это, когда речь шла об Элизабет.

– Скажи Донахью, пусть поторопится, иначе мы сами займемся переездом.

Гунер беззвучно присвистнул. Он давно с нарастающей тревогой следил, как все больше и больше начинает нервничать Джон. Сейчас его друг был уже на пределе.

– Ты считаешь, что она уже готова выслушать все как есть? – спросил он.

– Пока нет, – Джон сжал губы. – Но мы все равно обязаны сказать ей всю правду. Наверное, она никогда не сможет принять все, как оно есть на самом деле. Но попытаться надо. Это лучше, чем продолжать водить ее за нос.

– Как знаешь. Это на твоей совести. – Гунер повернулся и включил передатчик. – И, должен тебе сказать, я чертовски рад, что не мне придется говорить ей обо всем этом.

Мужчины почти закончили разговор, когда в библиотеку вошла Элизабет.

– Ну наконец-то вам удалось привести его в порядок, – сказала она радостно, подходя к ним. – Это просто чудесно. Теперь мы сможем связаться с врачом и…

– Выключи его, Гунер. – Голос Джона, как бритва, оборвал оживленную речь Элизабет. – И оставь нас наедине, пожалуйста.

– С удовольствием, – Гунер снова повернулся к передатчику и ограничил свое сообщение словами:

– Мы свяжемся чуть позже, Адамс. – И, щелкнув выключателем, поднялся со своего кресла. – Поднимусь наверх и посмотрю, как там Эндрю.

– Он спит, – сказала Элизабет, не отрывая глаз от лица Джона. Он был таким мрачным и насупленным, каким она его никогда до сих пор не видела. Улыбка медленно сошла с ее лица. – Что случилось? Что-то не так?

– Ничего не случилось. Все по-прежнему отлично. Просто все идет на самом деле не совсем так, как ты себе это представляешь.

Гунер на секунду задержался в комнате и заботливо пробормотал:

– Не придавай всему большого значения. Просто Джон терпеть не может врать. И другого выхода нет. – Дверь за ним закрылась.

– Ничего не понимаю, – растерянно проговорила Элизабет, пробуя снова улыбнуться. – Но постарайся при объяснении не слишком пугать меня.

– И не собирался пугать. Надеюсь, мы обойдемся без этого.

– Пока что этого не скажешь. У меня даже в глазах потемнело от страха. Скажи, это связано с каким-то сообщением, которое вы получили по передатчику?

Джон ответил не сразу.

– Он вообще не выходил из строя. А дорогу завалило всего лишь на несколько часов, пока мы были здесь. И с Эндрю все в порядке. Благодаря Гунеру его аппетит ничуть не уменьшился.

– Благодаря Гунеру? – повторила Элизабет растерянно, пытаясь из отдельных фраз собрать нечто единое и стройное.

– Гунер подкармливает Эндрю по ночам и после обеда. На прошлой неделе он начал подкармливать его из бутылочки перед тем, как приносить тебе. Я решил, что для вас будет лучше, если он начнет получать питательную смесь.

– Ты решил! – Элизабет, не веря услышанному, изумленно смотрела на Джона. – Какое право ты имел принимать какое-либо решение в отношении моего сына? – Яростная волна гнева вспыхнула в ней. – Какое право ты имел брать это на себя, черт тебя побери?

– Я имею на это право.

– Нет у тебя никаких прав. Я ничему теперь не верю. Ты лгал мне.

– Да.

Она растерянно покачала головой:

– С самого начала все было не правдой.

Его лицо исказила гримаса искренней боли.

– Не все. Я люблю тебя. И готов сделать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя. Насчет этого я не лгал.

– Как я могу поверить тебе? Как вообще я могу верить тому, что ты говоришь или делаешь, после всего? Ты не просто солгал. Ты скрыл от меня что-то очень важное. Ты знал, как мне хотелось кормить Эндрю грудью. Что это отчасти превратилось в манию. Какие же причины могли тебя толкнуть на то, чтобы перевести его на детские смеси?

– Потому что нам придется для большей безопасности на некоторое время разлучить тебя с Эндрю. Если ты будешь кормить его грудью, это исключается. Я дал тебе возможность давать ему грудь столько, сколько это было возможно.

– Дал мне? – Она смотрела на Джона широко открытыми глазами. – Какая щедрость! Никогда не встречала человека, который бы предупреждал каждый мой шаг. Никто не должен давать мне разрешение на то, чтобы я заботилась и ухаживала за своим сыном. И пока я в состоянии делать это, я буду сама заниматься им. – Пальцы ее сжались в кулаки. – Интересно, сколько еще всевозможных выдумок ты нагромоздил? А как насчет мистера Бардо? Он существует на самом деле или ты создал его своими руками, чтобы толкнуть меня в твои объятия? – Смех ее был невеселым. – И я тотчас ринулась в них. Я была так признательна тебе за доброту. До чертиков признательна.

– Бардо, к сожалению, существует на самом деле. Ты даже не представляешь, насколько мне бы не хотелось, чтобы он жил на этом свете. Он доставляет нам массу беспокойств. И я собирался появиться у тебя только после рождения ребенка, если бы он не вышел так не вовремя на сцену. – Губы Джона скривились. – При этих обстоятельствах мы уже не могли рисковать. Хотя сначала мы не собирались увозить тебя из дома в такое уединенное место.

– Тогда почему пошли на это? Почему вы вынудили меня рожать здесь, а не в больнице? Почему все время прячете нас, как преступников? Почему обманывали меня и водили за нос?

– Чтобы с тобой ничего не случилось, черт возьми, – ответил он сердито. – Бардо не так глуп, чтобы не взять под наблюдение все клиники, где есть родильные отделения. – Джон помолчал. – А когда все закончилось бы, в госпитале обязательно сделали бы анализы крови Эндрю. Не могли же мы допустить, чтобы это произошло. Им не составило бы труда понять, что малыш отличается от всех других…

Элизабет побелела как полотно:

– Что ты хочешь этим сказать? Эндрю в полном порядке. Ты сам говорил, что он совершенно здоров.

– Конечно, с ним все в порядке. Ты даже не представляешь, насколько он здоровый ребенок. Когда я сказал, что он отличается от других детей, то имел в виду совсем другое. Учитывая то, что Марк его отец, – в его мозгу должны присутствовать волны, которых нет у других детей.

– Волны? Какие волны могли быть у Марка и почему… – Она замолчала. – У Марка не было опухоли мозга? Ты ведь…

– Нет, конечно. Но он был не такой, как все остальные. – Голос Джона смягчился. – Ты же сама знаешь, Бет, насколько его умственные способности были выше, чем у кого-либо. Если бы он прожил еще лет десять, то его идеи наделали бы шума больше, чем открытия Эйнштейна. А проживи он еще дольше, равных ему не было бы во всем мире.

Потрясенная Элизабет смотрела на него с изумлением.

– Ты просто сошел с ума, – прошептала она наконец. – Конечно, Марк был незаурядным человеком. Но ничего сверхъестественного в его знании не было.

– Я знал, что ты отреагируешь на мои слова подобным образом. Уверяю тебя, я нахожусь в здравом уме и твердой памяти. И генетически любые отклонения в душевном состоянии исключаются – это учтено и запрограммировано Генетическим комитетом Кланада. Но зато генетически в моем характере имеются такого рода качества или свойства, которые не столь замечательны сами по себе.

– Кланад? – машинально повторила Элизабет. – Что это такое?

– Сообщество, к которому принадлежал Марк. – Джон помолчал. – И к которому принадлежим и я, и Гунер.

– Ты хочешь сказать, что Марк являлся каким-то… сверхчеловеком? Что он представлял собой опасность для людей?

– Никакой опасности он не представлял. Но такой тип, как Бардо, не может признать это. Для них быть другим – уже само по себе представляет угрозу. В сущности, для них это одно и то же. А поскольку Марк был гарванианцем, они без особых размышлений сочли, что он представляет угрозу для Соединенных Штатов.

– Марк не был американцем?

Джон покачал головой:

– Как ни один из нас. Мы все родились в Гарвании. – Его губы тронула улыбка. – Думаю, что ты назовешь нас незаконно вторгнувшимися иноземцами. Мы сбежали сюда два года назад из института, который находится в Саид-Абубе. Нашли тихое, неприметное местечко, чтобы переждать, когда утихнет шум. Никому из нас не приходило в голову, что Национальный комитет безопасности так быстро выйдет на наш след.

Элизабет в замешательстве потерла виски.

– Я никогда даже не слышала о существовании такой страны, как Гарвания.

– На свете найдется очень немного людей, которые знают ее. Эта крошечная страна располагалась между Саид-Абу-бой и Тамровией. – В его голосе послышалась грусть. – Как видишь, я употребил прошедшее время. После переворота, случившегося в Саид-Абубе, военные диктаторы решили заодно «аннексировать» и соседнюю Гарванию. И никто в мире даже не отреагировал на случившееся. Но мы-то сразу ощутили перемены.

Эти мерзавцы знали, зачем они идут.

– А чего они добивались?

– Мирандиты – химическое вещество, которое удается получить после обработки растения, произрастающего в Самарианских джунглях. Гарванианские ученые открыли его свойства пять лет назад и проводили разного рода эксперименты с группой добровольцев вплоть до вторжения захватчиков. Растение, над которым велась работа, – исключительно редкое. Вытяжка из него готовится долгие годы. Нападавшим не удалось найти ничего, кроме уже оскудевших плантаций. Зато они обрадовались тому, что смогут увидеть результаты воздействия этого химического вещества на тех, кто добровольно участвовал в этих опытах.

Элизабет дрожала так, что едва держалась на ногах. Повернувшись к дверям, она пробормотала:

– Не понимаю, какую цель ты преследовал, когда рассказывал мне эту чушь. Может быть, для того, чтобы я легче смирилась с той ложью, которой ты меня пичкал до сих пор. Но я не настолько глупа, как это может показаться.

Взяв Элизабет за плечи, Джон повернул ее лицом к себе.

– Ты должна выслушать меня до конца. Мне это тоже не так-то легко дается. Единственная причина, которая толкнула меня на это: нежелание больше лгать тебе. Терпеть не могу изворачиваться. И тебе придется выслушать все. Ты не обязана верить каждому слову, но я не стану больше обманывать тебя. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Это химическое соединение позволяло нам совершать необычный прорыв в сознании. Ты знаешь, что люди реализуют только десять процентов возможностей своего мозга. Вытяжка из растения позволяла задействовать по крайней мере еще тридцать процентов мозговых клеток, а может, и более. Только время покажет. И при этом не повреждая клеток. Как бы там ни было, этот состав изменяет нашу ДНК, то есть изменения происходили на генетическом уровне. Военная хунта Саид-Абубы мечтала о том, чтобы увеличить свой собственный потенциал. Но когда они поняли, что до химического вещества им не добраться, то решили воспользоваться Кланадом. Они обращались с нами, как с животными, заставляли выполнять невыносимые задания. – Джон судорожно перевел дыхание. – Только через три года нам удалось вырваться из их рук и сбежать в США. Нас в Кланаде осталось пятьдесят три человека. С Марком было пятьдесят четыре.

Элизабет перестала что-либо понимать. В голове ее все смешалось. Она попыталась бежать от этого обрушившегося на нее шквала нелепостей.

– Пусти меня. Я ничего не хочу больше слышать.

– Подожди еще немного. Мой рассказ близится к концу. Марк покинул группу после того, как встретил тебя и вы поженились. Ничего запретного по уставу нашего сообщества он не совершил. Наши генетики намеревались вести наблюдения за ребенком, которого ты родишь. Вот почему было так важно не нарушить твоего равновесия, душевного покоя, уверенности, что все идет как надо. Поэтому мы сообщили тебе то, что лежало на поверхности.

– Как мило с вашей стороны, – иронически заметила Элизабет.

– Может быть, это звучит несколько самонадеянно, но я верил, что ты поймешь, если… – Он замолчал. – Как видишь, я тебе не говорил ничего такого о нас самих. Поскольку мы такие же, как все остальные люди. Просто у нас чуть больше возможностей. Когда ты забеременела, Марк хотел, чтобы у тебя были защитники, и связался с нами.

– Ты закончил? Я могу идти?

– Нет. Ты не услышала того, что касается Эндрю.

Она насторожилась:

– Какое это все имеет отношение к нему?

– Это первый ребенок, который родился у члена Кланада с человеком со стороны.

– И…

– Нам кажется, что ребенок унаследует способности к развитию. Ученые убеждены, что это многообещающее начало. Если это верно, то это означает, что мы перестаем быть элитной группой и со временем наши способности могут проявиться и в наших потомках. Господи, ты не представляешь, как нам хочется, чтобы так оно и было.

Элизабет рассмеялась.

– Итак, вы считаете, что Эндрю некий вундеркинд, а я всего лишь самка, которая выносила гениальное дитя. Твой рассказ с каждой минутой становится все более диким. И, сам понимаешь, я не могу поверить ему.

– Сейчас – нет. – Джон снова перевел дыхание. – Но со временем тебе придется признать мою правоту, потому что все сказанное здесь – истинная правда. И больше я не собираюсь лгать тебе, Бет.

– Слишком поздно. Как я могу верить тебе? – Она закрыла глаза. – Послушай. Сейчас я говорю с тобой так, как говорят с разумным существом.

– – Я очень… очень разумный… человек.

С ее ресниц скатилась слеза.

– Пожалуйста, не продолжай. Мне кажется, я больше не в состоянии вынести этого.

Джон послушно отступил в сторону.

– Хорошо. Переведи дыхание. Но только не отворачивайся от меня. Мы принадлежим друг другу.

Смех ее был печальным.

– Это решение твоего драгоценного комитета?

– Да. И я понял это в ту самую минуту, как только они показали видео-кадры. – И он уже более спокойно продолжил:

– Мне не нравилась идея генетически подходящих друг другу пар. Но в случае с нами нет никаких сомнении, насколько это верно.

– Пожалуйста. Мне мучительно больно слышать это, черт возьми! – Элизабет отвернулась от Джона. – С меня хватит этих сказок. Я так верила тебе! Мне казалось, что я даже… – Элизабет замолчала. Рыдания теснились в груди. Но она не могла плакать. Открыв дверь, Элизабет бросилась бегом вверх по лестнице. Безумие. Все встало с ног на голову. И во всем мире ей уже не на кого было опереться.

Но она должна найти какую-то точку отсчета. И, конечно, это Эндрю. Хотя, учитывая все сказанное Джоном, именно вокруг Эндрю и заварилась вся эта каша. Нет, в это просто невозможно поверить. Эндрю, ее дитя, сын Марка. Милый, ясный, чистый ребенок. Она вдруг почувствовала желание немедленно взглянуть на него, дотронуться до него и убедиться, что все слышанное – сплошной бред. Открыв дверь детской, она увидела Гунера, сидевшего в кресле с ребенком на руках. Ее всегда поражало, как умело он обращался с малышом. Мужественный, смелый, отважный, он держал ребенка с такой нежностью и с такой любовью, на какую способна далеко не всякая заботливая нянюшка. Он взглянул на Элизабет, и солнечная улыбка заиграла на его лице.

– Привет! Он что-то захныкал, и я взял его на руки, чтобы покачать немного. Эндрю быстро успокоился и снова заснул. Придется сделать кресло-качалку на такой случай. – Он осторожно поднялся, чтобы положить малыша в его импровизированную колыбель.

Элизабет стояла, беспомощно глядя на него. Гунер не мог обманывать ее. Это просто немыслимо представить. Он стал ей другом. За последние недели он стал ей ближе, чем кто-либо на свете, не считая Марка и Джона.

Гунер опустил малыша в колыбель. И Элизабет вдруг заметила, что в его нежности просматривается какое-то смятение.

– Дети такие восхитительно простые создания. Они хотят есть, смеются, сердятся. У них нет никаких комплексов. Наверное, поэтому я испытываю такую радость рядом с ним. – Он не отрывал взгляда от лица Эндрю. – Он рассказал тебе обо всем? Ты очень огорчилась?

– Да. Преподнес целый набор сказочных историй.

– Значит, он рассказал тебе обо всем. Мне казалось, что ты должна рассердиться на нас.

– Какое тебе дело… – Господи! Что она такое говорит, спохватилась Элизабет. – Черт возьми, ты прав. Я вышла из себя.

Гунер поднял глаза и очень серьезно посмотрел на нее.

– Когда пройдет первый приступ гнева, постарайся представить, насколько мучительно трудно было Джону играть во все эти игры. Он – глава Кланада. И мог бы послать кого угодно заботиться о тебе и Эндрю. Тебе трудно представить, какой властью он наделен. Но Джон… – Гунер помолчал и неожиданно сказал:

– Он выбрал тебя.

– И тебя тоже, – устало проговорила Элизабет. – Это безумие заразительно. – Она прошла к комоду, что стоял в другом конце комнаты, и выдвинула верхний ящик. – Но я не позволю, чтобы мой сын заразился той же самой болезнью. – Вынув два небольших шерстяных полотна, которые получились из одеяла, разрезанного Гунером, Элизабет расстелила их на кресле. – Я собираюсь попрощаться с вами. «Безумное чаепитие» подошло к концу. И на твоем месте я бы не стала мешать нам с Эндрю.

– У меня нет права принимать какие-либо решения в отношении тебя и Эндрю. Это право принадлежит только Джону. Он терпелив, но не надо заходить слишком далеко, Элизабет. Гены, благодаря которым он стал блестящим руководителем, наделили его быстро перегорающими предохранителями.

– Мне до чертиков надоело слушать ваши россказни про эти гены, – резко оборвала его Элизабет. – И у меня тоже перегорели пробки, если хочешь знать. Скажи Джону, чтоб пикап стоял у дверей через пятнадцать минут. Я сейчас потеплее оденусь и выйду. Я не хочу, чтобы Эндрю мерз на улице.

– Есть, мэм! – Уголки его губ дрогнули. – Хотя не могу представить себе, какой будет реакция Джона на этот приказ. Еще ни один человек не мог заставить его выполнять указания, с которыми он не согласен. Напомни мне потом, чтобы я рассказал тебе, как Джон управлял Гарванией.

– У меня нет настроения слушать эти выдумки. И мне не до разговоров. Если машина не будет стоять у дверей, когда я выйду, вы оба пожалеете об этом. – Она твердо посмотрела на Гунера. – Ты меня понял?

– Так точно, – он отдал честь и с изумленной улыбкой повернулся к дверям. – Остается только надеяться, что и Джон тоже поймет.

Когда десять минут спустя Элизабет вышла на крыльцо, машина уже поджидала ее. В холодном воздухе вились клубы пара от выхлопной трубы. Джон стоял возле кабины, засунув руки в карманы. И на его лице ничего не отразилось, когда он встретился с ней взглядом.

– Бак полон горючего, так что не придется останавливаться для дозаправки.

– Прекрасно, – ответила Элизабет, удивляясь тому, что испытывает необъяснимое чувство вины. Странное дело. Это они заморочили ей голову и продолжали вводить в заблуждение, а она еще сочувствует им.

Гунер выпрыгнул из кабины прямо на дорогу.

– Я пристроил на переднем сиденье место для малыша, – сказал он, подходя к ней. – А за спинкой сиденья – сумка, в которой лежит запасная одежда и пеленки.

– Как это мало похоже на импровизацию. Вы оба успели заранее хорошо подготовиться. – Прилив гнева оттеснил чувство вины. – Надеюсь, на этот раз вы не станете отрицать, что все эти приготовления для Эндрю вы затеяли только для отвода глаз.

Золотистые волосы Гунера сверкнули в лучах закатного солнца, когда он медленно покачал головой:

– И не думали. – Он взял Эндрю из ее рук. – Мне хотелось, чтобы малышу было удобно в машине рядом с тобой.

И Элизабет, совершенно потерянная, быстро зашагала следом за ним к машине. Как она вообще могла сердиться на Гунера – такого беззащитного и всепонимающего?

– Ты сама отдаешь отчет в том, что на самом деле ничего не изменилось? – спросил Джон, пристально глядя на нее. – Главное остается прежним: и Гунер, и я любим тебя и Эндрю по-прежнему. Мы те же самые люди, с которыми ты прожила вместе полтора месяца. Те самые люди, которых ты назвала членами своей семьи в ту ночь, когда родился Эндрю. Постарайся не забывать и этого, когда будешь размышлять о случившемся.

– Нет. На самом деле все изменилось – Она отвела взгляд от него и быстро начала спускаться по ступенькам. Надо уйти отсюда. Убежать от того, что сомнения в ее душу, сбивает с толку, причиняет боль. – Все.

Джон открыл дверцу машины.

– Ну тогда постарайся помнить еще вот о чем. Не сомневайся ни единую минуту в том, что Марк бесконечно любил тебя. – Последние слова дались ему с величайшим трудом. – Эндрю был зачат в любви, Бет. – Он вынул руку из кармана и протянул ей конверт. – Это письмо Марка. И на твоем месте я не спешил бы его читать до тех пор, пока не придешь в себя. Пока полностью не успокоишься.

Она сунула конверт в карман, не глядя на Джона. В горле застрял комок, взгляд затуманился от слез. Нет! Она не должна поддаваться Джону.

– До свидания, Джон, – сказала она, усаживаясь в машину.

Гунер уже успел закрепить ремнями колыбельку Эндрю. Малышу удобно было лежать в ней.

– Через некоторое время проверь ремни. Не выскальзывает ли колыбелька при движении, – сказал он, отступая в сторону.

Но тут к ней подошел Джон. Его темные глаза сверкали на побледневшем лице.

– Марк любил тебя. Но не так сильно, как я люблю тебя. Никто не сможет полюбить тебя так, как я. Не забывай об этом, черт подери! – И он резко захлопнул дверцу. – И ради всех святых, постарайся ехать как можно осторожнее.

Гунер подошел к Джону и встал за его спиной. Элизабет нажала на газ и медленно двинулась вперед по дороге.

– Она едет прямо в лапы к Бар-до, – пробормотал Гунер. – Я не понимаю, почему ты позволил ей это.

– Я должен был позволить ей уехать. – Взгляд Джона не отрывался от удаляющейся машины. – Она в шоке. Ей просто необходимо уехать, отсидеться, прийти в себя и осмыслить все услышанное. И таким местом для нее может быть только… дом.

– Но Бардо не даст ей отсидеться. Дом Элизабет – давно под колпаком.

– Того времени, что у нее будет, может оказаться вполне достаточно. – Джон повернулся и начал подниматься вверх по ступенькам. – Мы в долгу перед Элизабет. Идем, предупредим обо всем Адамса. Пусть он понаблюдает за конторой Бардо. Мы должны знать о каждом его шаге. А сейчас нам тоже надо собираться в дорогу. Я хочу быть как можно ближе к Элизабет. Чтобы нас разделяло не более часа езды.

7

Элизабет миновала Белое гумно, забитое доверху сеном.

Значит, скоро она увидит дом. Он совсем рядом. Указателя парикмахерской почему-то не оказалось на месте. Но красная силосная башня уже виднелась впереди. «Слава Богу, хоть что-то в этом мире осталось неизменным», – подумала она. До чего же ей сейчас необходимо было ощутить и пережить эту незыблемость постоянного. И как только колеса машины прогромыхали по мосту, она увидела его.

Эндрю завозился в колыбельке, крепко привязанной к креслу. Она бросила на него быстрый взгляд. Малыш не спал все то время, пока они ехали, но вел себя совершенно спокойно, чему она не могла нарадоваться.

– Все в порядке, мой любимый. Мы уже, можно сказать, дома.

Она пыталась успокоить не столько Эндрю, сколько саму себя. Все будет хорошо. Все встанет на свои места. И уймется боль. Единственное, что ей сейчас необходимо, – это побыть в привычной обстановке родного дома. Время залечило рану после смерти отца и матери. На него она надеялась, потеряв Марка. И снова только на время она могла надеяться после того, что ей довелось пережить. Она обязана забыть о том, что влюбилась в Джона.

Напрочь забыть об этом. Нет. Незачем лгать самой себе. Она продолжала любить Джона Сэндела. Иначе почему ее возмутила мысль о том, что он воспользовался ею для своих собственных целей, что он лгал ей, насочинял каких-то небылиц…

Вырулив к крыльцу дома, она выключила зажигание, вздохнула с облегчением и отстегнула ремни, удерживавшие колыбельку. Все. Дома.

Спустя час с небольшим она, перепеленав и накормив Эндрю, удобно устроила его на большой старинной кровати. Дел оказалось немного, и она даже пожалела об этом. Если бы у нее было больше дел, то не было бы времени ни о чем думать. И сейчас, когда она освободилась, пришло к ней ощущение растерянности, которое ни разу не появилось за все время, пока она ехала домой.

Элизабет посмотрела в окно на реку. Вода в ней еще не замерзла, но металлически-серый цвет воды, сливавшийся со свинцовым небом, вызывал ощущение холода. Она невольно передернула плечами. Почему-то ей было зябко и неуютно. Не только снаружи, но и внутри. А всего несколько часов назад Элизабет окружали такое тепло и любовь… Нет. Все это был сплошной обман.

Подойдя к выключателю на стене, который приводил в движение колесо, она запустила движок. Старинное деревянное колесо сначала заскрипело, дрогнуло, а затем медленно повернулось, стряхивая с лопастей белые полоски снега, которые падали в холодную пучину воды. До чего же Марку нравился звук вращающегося колеса и шум воды! Марк. Письмо!

Отвернувшись от окна, Элизабет подошла к креслу, на которое сбросила свое пальто, когда они вошли в комнату. «Правда ли, что его написал Марк? Или это очередная выдумка Джона?» – засомневалась она, глядя на конверт, который достала из кармана. Но ее имя было выведено знакомым размашистым почерком мужа.

Марк! Так мог писать только он. Этот неповторимый наклон букв, его манера ставить размашистую черточку над некоторыми буквами. Конечно, письмо мог написать только он и никто другой. Слезы навернулись на ее глаза. И руки задрожали, когда она развернула лист бумаги. Письмо оказалось коротким. Скорее записка, чем письмо.

"Моя родная, как странно все и непонятно, да? Как бы мне хотелось в эту минуту оказаться рядом с тобой, чтобы помочь во всем разобраться. Сколько раз, держа тебя в объятиях, я собирался рассказать всю правду, убеждая себя, что будет лучше, если ты узнаешь ее от меня. Но эгоистическое начало побеждало. Нам не суждено быть вместе долго. И мне хотелось, чтобы ничто не омрачило эти месяцы. Вот почему я переложил на плечи Джона тяжкую обязанность рассказать все, как оно есть, чтобы самому иметь ничем не омраченную возможность насладиться нашей совместной жизнью.

Нам было так хорошо вместе, Элизабет! Ты дала все, что может дать женщина мужчине. Я не мог признаться тебе, насколько восхитительные дни я провел с тобой в доме после того ада, который пережил в Саид-Абубе.

Джону выпала нелегкая миссия. Надеюсь, что моя записка поможет ему убедить тебя. Это все правда, Элизабет. И Гарвания существует на самом деле, и Кланад. Все сказанное им – чистейшая правда.

Правда и то, что я очень люблю тебя и буду любить до самой последней минуты своей жизни. Спасибо тебе за то, что ты подарила мне такое прекрасное чувство и позволила мне войти в твою жизнь.

До свидания, твой Марк".

Слезы, бежавшие по ее щекам, холодили кожу. Читая эти строки, полные любви, горечи и сожаления, она во второй раз пережила потерю мужа. Хотя на этот раз боль потери в какой-то степени была притуплена пережитым ею шоком.

На свете не было другого человека столь прямого и честного, как Марк. Она доверяла ему полностью. И обязана поверить всем небылицам, рассказанным Джоном. Принять все как оно есть. Если она верит Марку, то должна поверить в то, что услышала от близких ему людей. Но как нормальный современный человек способен поверить в россказни, которые похожи на фантастические фильмы Стивена Спилберга?

Не выпуская письма из рук, Элизабет медленно опустилась в кресло-качалку. Ум ее был в полном смятении, но способность здраво рассуждать она не потеряла. Надо попробовать добраться до рационального зерна. Взгляд ее зацепился за медленно вращающееся колесо за окном. Ровный, медленный шум помог ей собраться с мыслями, как это обычно и бывало. Откинувшись на спинку, она положила руки на подлокотники. Любовь. Ложь. Правда. Вымысел.

В течение долгого времени одно поколение ее предков за другим вырабатывало в себе разумное и практичное отношение к жизни. Но это не значило, что она лишилась способности мечтать. Она была из семейства Картрайтов. И унаследовала их качества. Ей хватало силы принять то, что она считала верным. Надо расслабиться и подумать, что делать дальше.

* * *

– Бет…

Он произнес ее имя тихим голосом, который прошелестел в окутанной сумраком комнате, как упавший с ветки лист.

– Джон! – не отводя взгляда от вращающегося колеса, сказала она. Его появление нисколько не удивило ее. Она ждала, когда он придет. Она знала, что он придет.

– Бет, нам надо ехать. Мне сообщили, что Бардо выехал со своей фермы. Через час он прибудет сюда. Здесь небезопасно оставаться. – Джон шагнул вперед и остановился рядом с ее креслом-качалкой.

Когда Элизабет заговорила, голос ее был совершенно спокойным.

– Слышу.

– Бет, у тебя было не так много времени для того, чтобы…

– Вполне достаточно. Присядь, Джон. Мне надо задать тебе несколько вопросов.

– Потом. Я приехал затем, чтобы увезти тебя и Эндрю.

– Нет, сейчас. – В ее голосе прозвучали металлические нотки. – Не собираюсь устраивать тебе допроса, но одну вещь я должна узнать непременно.

Джон сел на подоконник напротив нее. Полумрак, царивший в комнате, не давал ей возможности разглядеть выражение его лица, но его нетерпение она чувствовала явственно.

– Что именно?

– В своем письме Марк написал, что времени у нас немного. Что он имел в виду?

Какое-то время Джон продолжал сидеть неподвижно:

– Неизлечимая болезнь сердца развилась у Марка после тех мук, что нам довелось пережить в Саид-Абубе. Если бы не несчастный случай, он все равно умер бы в ближайшее время. Вот почему он покинул Кланад. Врачи сказали, что ему осталось жить полгода, и он захотел получить то, чего мы не могли дать ему. Марк решил пожить так, как живут обычные люди.

Элизабет закрыла глаза. Ее Марк! С золотистыми волосами, удивительной красоты человек.

– Мученик, – в голосе Джона прозвучал оттенок боли. – Не только красивый человек. Но и мученик. Мужчине трудно смириться с этим.

– Ты не говорил мне, что он обречен.

– Не говорил. Марку не хотелось, чтобы ты знала. Все, что ты знаешь о нем, таким оно и было: добрый, заботливый, нежный и храбрый. Я могу завидовать ему сколько угодно, но должен по справедливости отдать должное всем его качествам.

– Спасибо, – прошептала Элизабет.

Единственный звук, который нарушал тишину, воцарившуюся в комнате, был звук вращающегося колеса за окном.

– Ты веришь мне? Элизабет открыла глаза.

– Я верю Марку.

– Мне понадобится много времени, чтобы ты снова начала верить и мне тоже.

Они снова замолчали.

– Надеюсь, пока я смогу смириться с этим. – Он помолчал. – А теперь едем.

– Еще нет. Мне надо поговорить с Бардо, – она подняла ладонь, не давая ему возразить. – Мне необходимо сделать это. Может быть, это единственный способ заставить мой разум признать невозможное. Слишком многое при этом ставится на карту. А времени на выяснения нет.

– Если не хочешь уехать сама, позволь увезти Эндрю. Гунер ждет нас, он успеет скрыться с малышом. А Гунеру можно доверить Эндрю.

Гунеру она может доверить сына, несмотря на нежелание разлучаться с ним. Но придется. Нельзя подвергать опасности ребенка только из-за того, что ей нужны еще доказательства.

– Хорошо. – Она поднялась и подошла к кроватке, на которой безмятежно спал Эндрю. – Пусть он увезет его. Я сейчас его вынесу.

– Отлично. – Джон поднялся и повернулся к двери. – Пойду дам Гунеру соответствующие инструкции о том, где мы встретимся с ним позже.

Когда через пять минут Элизабет вышла на крыльцо, Джон и Гунер уже ждали ее.

– Кажется, у нас с Эндрю все-таки будет возможность дочитать книгу до конца, – с улыбкой сказал Гунер, принимая завернутого в одеяло малыша. – Я предчувствовал, что так оно и получится. И поэтому на всякий случай прихватил старика Эйнштейна с собой.

– Чудесно. – Элизабет заботливо поправила одеяло, не в силах расстаться с сыном. Она не могла отпустить их. – Береги его, Гунер.

– Не сомневайся.

– Увидев, что ты выходишь из дома с ребенком на руках, наблюдатели Бардо непременно попытаются остановить тебя. – Джон пристально посмотрел на друга. – Не следует рисковать, ограничиваясь обычными методами самообороны. С тобой Эндрю, и ты можешь прибегнуть к «броне». Гунер быстро посмотрел на Джона и присвистнул, испытывая одновременно удивление и… удовольствие.

– А я как раз подумал о том, поднимешь ты шлагбаум или нет? Веселого мало, но зато намного безопаснее для Эндрю. Ну что, тогда до встречи. Надеюсь, скорой. – И он, бережно прижимая к себе младенца, направился к машине. – Ну что, малыш, пора трогаться в путь.

Элизабет смотрела, как Гунер, сев в машину, заботливо пристегнул ремнями колыбельку к сиденью рядом с собой.

– С ним все будет в порядке, – сказал Джон. – Ты же понимаешь, что я бы не отдал Гунеру, если бы у меня оставалась хоть капля сомнения.

– А что означает «броня»? Джон немного помолчал.

– Это своего рода запрет, табу. Нарушить которое могут немногие.

– Почему? – Я объясню тебе позже, – загадочная улыбка пробежала по губам Джона. – Мне кажется, на тебя обрушилось слишком много новых сведений за последнее время. Тебе надо переварить все.

Гунер тем временем развернулся и выехал на дорогу.

– Быть может, ты прав, – вздохнула Элизабет, – у меня в голове такая каша. Но это не значит, что тебе удастся увильнуть от моих вопросов. Они переполняют меня, и чтобы все утряслось, тебе придется дать ответы на каждый из них.

– А я и не пытался увильнуть от них, – Джон закрыл дверь. – И готов говорить с тобой на любую тему. Так даже лучше. Когда ты будешь в курсе всего, то, быть может, начнешь снова мне доверять.

– Быть может.

На лбу его легла морщинка озабоченности, и Элизабет вдруг почувствовала, как горячая волна сочувствия к нему растопила лед, сковавший ее душу. А ей казалось, что после пережитого потрясения чувства не скоро смогут найти выход. Но след боли, что промелькнул в его глазах, исчез почти так же быстро, как и появился.

– Ну что ж, пойдем в гостиную и там будем дожидаться приезда Бардо? Минут через десять он уже будет здесь.

Элизабет покачала головой:

– Я буду ждать его в гостиной, а ты отправляйся наверх, в мою комнату. Когда я закончу разговор с ним, поднимусь к тебе.

– Черта с два, – нахмурился Джон. – Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя один на один с ним?

– А другого выхода у тебя нет. Это мой дом, и я хочу встретиться с Бардо без свидетелей. – Элизабет, сверкнув глазами, посмотрела на него. – Не советую тебе медлить, Джон. Меня втянули в это Дело, не спрашивая моего согласия. Теперь я больше не желаю выступать в роли марионетки. И я не позволю больше управлять мной.

– До чего же ты упрямая! Я всего лишь хотел сделать, как лучше для тебя.

– Упрямство – одна из самых характерных черт американцев, так что тебе придется смириться с ней. Она мне досталась от моих предков, и мне никуда не деться от своего генетического кода. – Печальная улыбка появилась на губах Элизабет. – Вы – гарванианцы – ведь так сведущи в этом. А теперь ступай. И не смей входить, пока я сама не позову тебя.

– Бет… – Он посмотрел на нее с огорчением и гневом, потом развернулся и вышел. Поднимаясь вверх по лестнице, Джон изо всех сил старался сдержать клокотавшие в нем чувства. – Прекрасно. Можешь биться с ним один на один. Я буду держать дверь открытой. И как только ты повысишь голос, я немедленно спущусь вниз.

– Не удивлюсь, если окажется, что ты при пистолете.

Он удивленно посмотрел на нее:

– И если я пущу его в ход, то и ты сделаешь то же самое?

– Н-не знаю. Когда-то мне казалось, что я никогда не смогу причинить вред другому человеку. А сейчас, когда Эндрю… – на лице ее промелькнула растерянность. – А сейчас я не знаю, как поступлю.

– У меня нет оружия, Элизабет. Нам оно и не нужно, – спокойно сказал Джон. – И, надеюсь, наступит день, когда оно больше никому не понадобится. – Он продолжал подниматься вверх по ступенькам. – И не позволяй Бардо запугивать тебя.

* * *

– Входите, мистер Бардо, я жду вас, – Элизабет посмотрела на двух мужчин, которые сопровождали его. – Но мое приглашение не относится к вашим спутникам. Попросите их подождать в машине.

– Для беззащитной женщины вы ведете себя слишком самонадеянно, – усмехнулся Бардо. Но, обернувшись, бросил сопровождавшим его:

– Посидите пока в машине. Скоро вам представится возможность познакомиться с леди поближе. – Улыбка его была отвратительной. – По существу, вы станете сожителями.

Тот, что был пониже ростом, фыркнул, а потом он и его напарник неторопливо направились к седану, оставленному у дороги.

– Удовлетворены? – медленно спросил Бардо.

Элизабет кивнула и отступила в сторону, пропуская его в дом.

– Не будем, мистер Бардо, водить друг друга за нос, – она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. – Я позволила вам войти в дом только по одной простой причине: мне нужно получить ответы на кое-какие вопросы.

– Вы позволили мне войти потому, что не смогли бы удержать меня. И я на короткое время позволил вам ощутить свою власть, потому что мне тоже нужно получить ответы на кое-какие вопросы. Что произошло с моими людьми?

– Вашими людьми?

– Не разыгрывайте святую невинность. Я говорил со своими людьми, которых оставил наблюдать за домом. Они передали мне по рации, что из дома вышел мужчина с ребенком. Я отдал им приказ задержать его.

У Элизабет перехватило дыхание.

– И…

Сквозь стиснутые зубы Бардо пробормотал:

– Где они, черт побери? Они не отвечают на позывные. И я не видел даже их следа на дороге. Что вы с ними сделали?

– Понятия не имею, куда они подевались, – выдохнула она с облегчением. Эндрю и Гунер были вне опасности. Как же Гунеру удалось обвести их вокруг пальца?

– Вы демонстративно вернулись в дом со своим выродком и…

– Я бы попросила вас говорить повежливее, когда речь идет о моем сыне. – Холодная улыбка заиграла на ее губах. – И почему бы мне не вернуться? Это мой собственный дом.

– Недолго он будет вашим. После того, как я смогу доказать, кто вы такая.

– И кто же я, мистер Бардо?

– Участница заговора.

– Какого?

– Заговора, который представляет угрозу безопасности страны.

Элизабет глубоко вздохнула. Она хотела одного: прояснить ситуацию. И добилась своего. Не было ничего более ясного, чем эти бледно-голубые глаза, смотревшие на нее с подозрением и злобой.

– Вы упомянули в прошлый раз об отчете вскрытия. Что так заинтересовало вас в этом отчете?

Бардо жестко засмеялся:

– Сами знаете, что я имел в виду. И вы прекрасно знаете, что было написано в отчете.

– Почему вы не можете прямо ответить на мой вопрос?

– Ваш муж не был такой, как мы все. Он был урод.

– Речь идет о физических отклонениях?

– Он был урод во всем. Аномалия. У него были некоторые особенности организма, в частности, его мозг отличался от мозга нормального человека.

– Но, может быть, в отчет вкралась ошибка?

– Так вот что вы хотите внушить нам! Вот почему вы с такой скоростью кремировали тело Рэмзи после катастрофы. В отчете не было никакой ошибки, но вы не хотели позволить нам во второй раз освидетельствовать тело, чтобы не появились и другие свидетели. Мы все эти годы следили за тем, что творилось в Саид-Абубе. И знали о том, что оттуда начали просачиваться к нам перебежчики.

– Я вам не верю. И даже если бы Марк был тем, за кого вы его пытаетесь выдать, какое право вы имели преследовать его? Разве он представлял какую-либо опасность для страны?

Бардо с ошарашенным видом смотрел на Элизабет.

– Это же наши враги. Они не такие, как мы. Если бы их помыслы были чисты, для чего им понадобилось скрываться и прятаться?

– Может быть, потому, что они поняли, что в мире существует довольно много таких людей, как вы, господин Бардо, – предположила она.

– Именно такого ответа я и ожидал от суки, которая вышла замуж за урода, вроде Рэмзи.

Элизабет выпрямилась и гневно сказала:

– Марк не урод. Он был добрый и… – Она замолчала. Что толку говорить с этим человеком. Бардо не способен услышать слов правды, не способен поверить ее доводам. – Мне кажется, мы сказали друг другу все, что хотели. А теперь – прощайте.

– Рановато нам прощаться, – скривился он. – Вы пойдете со мной. Мне позвать своих коллег или вы пойдете сами?

Элизабет уже приготовилась к тому, что Бардо непременно произнесет эту фразу.

– Если вы настаиваете, что мне остается делать? Прошлый раз вы предложили мне собрать вещи. Могу я это сделать?

Его удивила легкость, с которой она дала согласие.

– Только быстро. – Он прошел к дверям. – И не надейтесь, что вам удастся улизнуть от нас. Дом окружен. Даю десять минут на сборы. Если вы не выйдете сами, за вами придут мои люди.

Элизабет не сказала ни слова. Дверь захлопнулась. Всего лишь десять минут на бросилась к двери и закрыла ее на задвижку. А потом взбежала по ступенькам наверх.

Джон уже стоял на пороге спальни.

– Теперь ты узнала то, что хотела?

– Да, – ответила она и, встав коленями на подоконник, распахнула тяжелую оконную раму. – Теперь мне все понятно. И будь я проклята, если позволю, чтобы ты, Эндрю или Гунер попались в руки к этому кретину.

Джон улыбнулся.

– Мы с Гунером счастливы, что ты будешь стоять на страже нашей безопасности. Только позволь тебе напомнить об одной вещи: Бардо по-прежнему до конца не понимает, с кем он имеет дело. Единственный человек, который сейчас находится в опасности, это ты.

– Из того, что я услышала от Бардо, мне стало ясно: он знает о вас больше, чем вы думаете, – ответила Элизабет. – И ему не понадобится много времени, когда он схватит тебя, чтобы узнать, что ты один из представителей Кланада.

– Ты права, – нахмурившись, он смотрел, как Элизабет снимает ботинки. – А теперь ответь мне, что это ты делаешь?

– Мы должны выбраться отсюда. Советую тебе снять куртку. Она только будет тянуть ко дну, когда мы окажемся в воде. Быстрее!

– Похоже, ты собираешься немного поплавать? А как мы окажемся в реке? Они же услышат всплеск, если мы прыгнем в воду.

– А мы не станем прыгать. Мы спустимся на лопастях мельничного колеса.

– На лопастях? – усмехнулся он. – Теперь я верю каждому слову отзыва, который дал о тебе комитет, Элизабет Картрайт Рэмзи. «Сильная и предприимчивая» – так было написано там. – В его глазах сверкнули веселые искорки. – И я согласен с тем, что генетическое притяжение существует. Его ощущаешь с первого взгляда.

– Опять ты о генах! – отмахнулась она нетерпеливо. – Здесь бы тебе всякий сказал, что это сильная кровь наших предков – первопроходцев-янки. – Она встала на подоконник. – Иди за мной.

– Бет, нам нет нужды прибегать к таким мерам. Я могу… – Он замолчал.

Она взглянула на него, обернувшись через плечо:

– Что?

Он некоторое время молча смотрел на нее.

– Ничего, – наконец улыбнулся он. – Ничего. Я с радостью пойду следом за тобой хоть в ад. – Сняв куртку и сбросив ботинки, в носках подошел к подоконнику. – Вперед, моя дорогая янки!

8

– Сначала надо встать на лопасть ногами, а когда она опустится, хватайся за вторую лопасть руками, если хочешь сохранить свою драгоценную жизнь, тут нужно сделать всего лишь небольшой прыжок, чтобы оказаться на колесе.

– Ты так хорошо изучила все?

– Слава Богу, я выросла в этом доме. Неужели ты думаешь, что у меня в детстве хватило терпения удержаться от того, чтобы не поиграть с такой потрясающей игрушкой?! Каждое лето я… – Она прыгнула и, встав на лопасть, сразу же схватилась за верхнюю, которая оказалась на уровне ее глаз. Дерево под ее пальцами было влажным и скользким. – Быстрее, – прошептала она одними губами.

Лопасть скрипнула под ее тяжестью. Колесо чуть дрогнуло, когда Джон прыгнул на другую лопасть, что находилась сверху.

Холодный ветер насквозь продувал ее вязаный свитер. Холодно. До чего же холодно оказалось снаружи. Но сейчас станет еще холоднее. Спокойно бегущая вода под ней приближалась с каждым поворотом колеса.

И наконец лопасть, на которой она стояла, медленно погрузилась в воду.

У нее перехватило дыхание, и казалось, что кровь в одну секунду застыла в жилах. Элизабет разжала руку, отпустив лопасть, и медленно поплыла прочь от дома. Каждый гребок заледеневших рук давался с трудом. Ноги тянуло ко дну.

– Как ты? – прошептал Джон. Он уже плыл рядом с нею.

– Все в порядке, – еле шевеля губами, ответила она. – Но нам лучше выбраться как можно скорее на берег. В такой ледяной воде долго не пробудешь. Это опасно. Как ты считаешь, они нас уже не смогут увидеть? Я считала, что надо доплыть до рощи, но…

– Тсс. Береги силы. Помолчи. – Он подставил ей плечо, направляясь к берегу. – Держись за меня. Сейчас я вытащу тебя из воды. – Гребки его оставались сильными и уверенными. Казалось, что он вообще не чувствовал холода, отметила про себя Элизабет. Как такое может быть? Ведь он должен был еще острее чувствовать холод, чем она. Он ведь вырос в жаркой стране.

На секунду отпустив ее, Джон выбрался на берег и вытащил ее за собой.

Зубы ее выбивали неудержимую дробь, когда Элизабет попыталась выжать воду из свитера. Взгляд ее скользнул по дому. Как он близко от них. Слишком близко. Они не преодолели и половины намеченного ею пути. Она вскочила на ноги.

– Нам надо как можно быстрее добраться до рощи. Я знаю одно укромное место. Здесь мы слишком близко от дома. С минуты на минуту они войдут в дом и обнаружат, что меня нет.

– Бет, нам незачем идти туда. В такой холод… – в его голосе слышалось раскаяние. – Боже, какой же я дурак! Я совсем забыл о том, что ты не…

Но она не слушала его. Она уже бежала по заснеженному лугу по направлению к роще.

Колючие стебли и камни скрывались о под снежным покрывалом. Они вонзались в ее ступни, мокрые носки не могли служить им преградой. Но зато она наконец-то снова почувствовала, как по ее жилам побежала жаркая кровь. Если бы только не этот пронизывающий ветер, который продувает насквозь, ей, пожалуй, было бы даже тепло. «А где же Джон?» – мельком подумала она. Они не должны схватить его. Ему будет во сто крат хуже, если он попадет к ним в руки, чем если бы это случилось с ней.

– Джон! – обернулась она. Он бежал чуть поодаль. – Как ты? – с облегчением она перевела дыхание.

– Отлично! – бодро ответил он. – А что это за место, куда ты меня ведешь? Надеюсь, там будет немного теплее.

– Неужели ты замерз? А еще говорил, что вырос в пустыне… – «Как странно сейчас звучат эти слова», – подумала Элизабет про себя, представив на миг огромное горячее южное солнце. И теплые солнечные лучи, коснувшись ее кожи, согрели Элизабет. – Не думаю, что там будет очень тепло. Но зато они не смогут отыскать нас. По крайней мере до утра. Там в одной из скал есть пещера, где я любила играть в детстве. Я собиралась потом показать ее Эндрю. Да вот она. – Она указала на покрытую лишайниками скалу, с трудом переводя дыхание. – Ты сможешь откатить камень, который закрывает вход в нее? Господи, когда же уймется эта дрожь! – Это была не просто дрожь. Элизабет било как в лихорадке. – Непонятно, что это со мной творится. Я же почти согрелась, пока бежала.

– Правда? – мрачно спросил Джон, откатывая в сторону валун. – Постой пока здесь. Я посмотрю, не ждут ли нас там пришельцы.

– Если верить Бардо, то ты должен быть с ними на «ты».

– Ты случайно не оставила там фонаря?

Она покачала головой:

– Но есть масляная лампадка и коробка спичек слева от входа.

Джон отсутствовал всего несколько минут и вышел с зажженной лампадкой в о руках.

– Заходи. Как жаль, что ты не предусмотрела ничего для того, чтобы развести огонь.

– Но я приходила сюда только летом. Зимой слишком холодно. Где-то здесь должны быть два стеганых лоскутных одеяла. – Она осмотрелась. – Вот они. Моя мама помогла мне сшить одно из них. Мне было тогда восемь лет. Мама сказала, что гордится мной.

– Какое красивое одеяло. Правильно, что она похвалила тебя, – заметил Джон. – А теперь подожди, пока я не задвину валун на место.

– Хорошо.

Она смотрела, как он легко придвинул большой камень. Мускулы на его спине отчетливо проступили под влажной клетчатой рубашкой.

– Ты промок до нитки. Как жаль, что здесь невозможно развести огонь. – Она отбросила мокрую прядь волос со щеки. – Можно было бы попробовать поискать упавшие ветки, но, боюсь, это бесполезно. Снег… ненавижу зиму. Кажется, я тебе уже говорила об этом?

– Говорила, – Джон расстелил одно из одеял на земле. – Иди сюда, Бет.

– Думаешь, мы сможем заснуть? – спросила она покорно, как маленький ребенок.

– Да. – Он стянул ее свитер через голову и бросил его на землю. – Но сначала тебе надо согреться.

– Мне уже тепло. Не понимаю даже, почему меня так трясет.

– А я понимаю. Эта штука называется переохлаждение. – Голос его вдруг стал жестким. – И это моя вина, черт побери. Зачем я позволил тебе прыгать в воду? Мне следовало… – Голос его дрожал. – Бет, я могу согреть тебя. Если ты не согласишься, то можешь погибнуть от шока. Ты сказала, что больше не веришь мне, но другого выхода нет. – Он расстегнул ее блузку.

– Ты уже делал это прежде. Ты всегда раздевал меня.

– У тебя возникло такое ощущение? Я рад, что это забавляет тебя. Надеюсь, когда ты вернешься в свое нормальное состояние, ты вспомнишь об этом с улыбкой. – И он стащил с нее тяжелые мокрые джинсы, трусики и носки.

– Ты не находишь это странным: раздевать человека, которого ты хочешь согреть?

Джон молча разделся, лег рядом с ней на одеяло.

– А как иначе мы сможем поделиться теплом? – спросил он и накрылся вторым одеялом. – Но это еще не все, Бет. Довольно холодно. И тебе так просто не согреться. Позволь мне помочь тебе. Для этого нужно только одно: чтобы ты перестала бояться.

– Я и не боюсь. Я продрогла до костей, а ты всего лишь хочешь согреть меня.

– Не иронизируй, – серьезным тоном сказал Джон. – Надо, чтобы ты понимала все. И тогда твой организм сам справится. Он устроен удивительным образом, и у него есть огромные возможности. Стоит только подтолкнуть в нужном направлении, объяснить, что делать. – Взяв ее лица в руки, он всмотрелся в ее глаза.

Какие же у него замечательные глаза, подумала Элизабет сонно. Темные, сверкающие, они излучали какую-то непонятную энергию.

– Я никогда не преступлю границы дозволенного, не стану врываться в твой внутренний мир, но я должен сделать это, – его обнаженное тело было горячим, и жар, исходящий от него, начал проникать в нее. – А сейчас слушай очень внимательно, что я буду тебе говорить. Ты сделаешь это ради меня?

– Да.

– Хорошо, – улыбнулся он. – Сейчас тебе станет жарко, так же, как жарко мне, и тело будет вырабатывать это тепло до самого утра. – Его губы

Коснулись ее виска с такой осторожностью, словно он оплетал ее тончайшей золотой паутиной нежности.

– Закрой глаза и расслабься. – Он теснее прижал Элизабет к себе, так что ее голова оказалась у него на плече. – Тебе не из-за чего беспокоиться. Я не дам тебе заснуть, пока ты не будешь в безопасности. Просто слушай, что я говорю.

Потом она, сколько ни старалась, не могла вспомнить, что говорил ей Джон. Звук его голоса окутывал ее, проникал в глубь ее сознания и заставил вспыхнуть факелы там, где всегда царил полумрак. Картины ясного солнечного дня, заливающего поросшие цветами поляны, медленно проступили сквозь туманную дымку. И куда бы она ни двигалась, в какую бы сторону ни шла, все тотчас вспыхивало и расцвечивалось такими радужными цветами, наполнялось такими звуками, что ей начинало казаться: вынести долее столь сильные впечатления ей будет не под силу. Она даже не заметила, как прошла дрожь, как каждая клеточка ее тела наполнилась этим теплом.

Его голос продолжал звучать где-то в глубине ее сознания, действуя на нее уми-ротворяюще. Нет, кажется, он уже перестал говорить, вдруг осознала Элизабет, но она по-прежнему продолжала слышать его. Как странно. Но ей не о чем беспокоиться. «Джон позаботится обо всем», – повторила она про себя его фразу. Ей надо просто лежать и дать ему возможность зажигать факелы в ее сознании.

– Бет, – сказал он дрогнувшим голосом. – Теперь ты можешь заснуть.

Паутина, окутавшая ее, пропала. Она почувствовала легкую растерянность, которую испытывала до того, как Джон соткал ее. И ей стало жаль, что исчезли эти необыкновенные ощущения. Словно она осталась в одиночестве. Никогда еще ей не доводилось переживать такое чувство потерянности.

– Джон…

– Я знаю, – проговорил он, коснувшись губами виска Элизабет.

Он не мог не знать того, что она переживает. Связь между ними еще сохранилась.

– Свет… – голос ее слабел по мере того, как она погружалась в дрему. Это было так прекрасно. – Пусть это вернется.

– Я не могу, любовь моя.

– Пожалуйста, – голос ее был почти таким же тихим, как и ее дыхание.

– Когда-нибудь.

Он пообещал, что это ощущение вернется, а Джон всегда держит свое слово. Элизабет осознала это столь же ясно, как явственно осознала и многие другие свойства его характера за несколько последних, совместно проведенных часов.

– Когда-нибудь, – повторила она, поудобнее устраиваясь у него на плече. Но что-то было еще такое, что продолжало беспокоить Элизабет. Взгляд, которым смотрел на нее Джон до того, как вспыхнул этот удивительный свет. – Ребенок…

– Что?

Не открывая глаз, она проговорила:

– В ту ночь, когда родился Эндрю… Что ты положил в молоко?

Джон нежно погладил ее волосы:

– Ничего. – Она знала, что он ответит подобным образом.

– Тогда тебе незачем было заставлять меня пить теплое молоко. Я его терпеть не могу.

– Я не знал, сможешь ли ты принять мою помощь, если не прибегнуть к эффекту плацебо.

– Может быть, ты и прав. – Глубокая дрема так сильно сковала ее, что не было сил говорить. И ей хотелось отдаться на волю волн, которые подхватили ее и понесли прочь оттуда, где уже не светил этот волшебный свет…

Она еще продолжала ощущать тепло, когда на следующее утро открыла глаза. В пещере стоял глубокий мрак, только сквозь щель между валуном и входом пробивалась серая полоска утреннего света. Ее нагие груди прижимались к горячей сильной груди Джона. И при каждом дыхании она чувствовала, как ее кожа касается шелковистых волнистых волос. Что это? Боль или острое желание, вдруг пронзившее ее, заставившее соски напрячься? Элизабет в смущении отпрянула от своего спутника. Ритм его дыхания изменился, и Элизабет поняла, что и Джон тоже проснулся.

– Бет?

– Думаешь, нам уже можно уходить отсюда? Кажется, уже рассвело, – голос ее прерывался от волнения.

– Да-

Она едва слышно рассмеялась:

– Что означает это «да»? Что уже рассвело или что нам пора идти?

– Должно быть, я еще не совсем проснулся, если выражаюсь столь невнятно.

Но и Элизабет чувствовала себя также не в своей тарелке, как и Джон. Ей никак не удавалось собраться с мыслями и сосредоточиться на чем-то, кроме мысли о том, что он совершенно обнаженный лежит рядом с ней и жар его тела пронизывает ее. У нее было такое ощущение, что если она дотронется до него, то просто обожжет руку. Дыхание Джона снова изменилось: стало прерывистым и тяжелым. А ей самой никак не удавалось глубоко вздохнуть, сбросить навалившуюся вдруг на нее тяжесть.

– Как ты считаешь, они все еще где-то поблизости?

– Понятия не имею, но меня это сейчас и не занимает вовсе. Бет… – Она вдруг почувствовала, как одеяло соскользнуло ей на бедра. – Бет, мне очень трудно. И тебе, как мне кажется, тоже. Позволь мне… – Его палец коснулся ее груди. – Какие они красивые и источают такую любовь, такое острое желание… Мне хочется видеть тебя всю. – Он мягко сжал ее груди ладонями. – Позволь мне утолить эту боль желания. Дай мне войти в тебя. Дать тебе то, чего ты хочешь. И ты испытаешь такое наслаждение, о котором даже не мечтала. Мне известно…

– Свет… – она даже не знала, услышал ли Джон то, что она сказала, если бы он вдруг не насторожился.

– Нет. – Он убрал руки с ее грудей. Дыхание его было по-прежнему затрудненным. Откатившись от нее в сторону, он сжался, как от боли. И она почти физически ощутила, как ему и в самом деле было больно: от неутоленного желания, которое наполнило мрак пещеры. – Обойдемся без света. Одевайся.

– Что? – Элизабет словно опять окунулась в ледяную воду.

Он проговорил быстро, не глядя на нее:

– Я вынес нашу одежду наружу, чтобы ветер высушил ее поскорее. Может, она еще влажная слегка, но…

– Почему, Джон?

Он сделал вид, что не замечает ее недоумения.

– Потому что просохнуть до конца она не могла. Потому что я не собираюсь повторять того, что ты пережила вчера.

– Это была телепатия?

– Да, в сочетании с глубоким гипнозом. – Он поднялся и пошел к выходу. Ей хотелось, чтобы мрак поскорее рассеялся и она смогла получше рассмотреть Джона. Вчера ее сознание было настолько затуманенным, что она почти не видела его. Осталось только смутное видение крепких ягодиц и мощных ног.

– А ты меня уверял, что ты и твои люди такие же, как мы все, – сказала она, стараясь говорить как можно непринужденнее. – Что это самый обычный народ, который живет в небольшом городке.

– Так оно и есть, не считая тех изменений, которые произошли в мозгу. – В его голосе появились жесткие нотки. – Должен тебе сказать, что мы очень быстро научились использовать открывшиеся в нас возможности. Те, кто проводил опыты, не понимали, что вложили в наши руки ключ к дверце, которую пытались скрыть от нас.

– Все, кто проходил испытания?

Он помедлил совсем немного:

– Все. И то, что я проделал вчера с тобой, – сущий пустяк. Этими способностями – регулировать температуру своего тела и держать ее на нужном уровне – владеют многие тибетские монахи. И открытие тех резервов, что были глубоко в нас самих, и стало побудительной причиной, из-за которой мы решили бежать из Саид-Абубы как можно скорее. Мы не хотели, чтобы с нами обращались как с умалишенными.

– Умалишенными? – глаза Элизабет распахнулись. – Что ты хочешь сказать?

Вернувшись в пещеру и положив одежду на одеяло, он ответил:

– Поговорим об этом попозже. У меня нет желания в данную минуту пускаться в обсуждение этой темы. Сейчас я зажгу светильник. Хотя для меня нелегкое испытание видеть тебя обнаженной.

– А ты никак не можешь остановить это? Ты же проделал это со мной.

– Не получится. Я уже пытался. Элизабет увидела горькую улыбку на его губах.

– Этот крест мне придется нести до конца. – Мне не хочется, чтобы тебе было плохо, – озабоченно сказала Элизабет, натягивая на себя одежду. Материя все еще была влажной и холодной.

– Но когда ты будешь со мной, я хочу быть уверенным, что ты по своей воле отдаешься мне. И мне более чем кому-либо другому, известно, что происходит в сознании человека, когда кто-то вторгается в него. – Тон его был жестким. – Мне очень хотелось, чтобы ты пережила самые возвышенные впечатления. И когда мы наконец соединимся, я хочу, чтобы ты ощутила силу моего желания так же, как и своего собственного. Преисполнилась такой потребности, какая переполняет меня… – Он замолчал и горько рассмеялся. – Ты только послушай, что я тут несу. Одной рукой я пытаюсь притянуть тебя к себе, а второй отталкиваю. Я совсем не похож на Марка Рэмзи?

– Нет. Совсем не похож. – Джон никогда не будет таким возвышенным идеалистом, каким был Марк, но сейчас она отчетливо понимала, что ей и не хочется, чтобы Джон стал таким. Прошлой ночью, когда их сознание слилось, она увидела такой ослепительный свет, который сиял в его душе, какого она никогда не ощущала у Марка. А еще он был сильным, обладал даром власти и многими другими достоинствами. Он был страстным. Нетерпеливым, упрямым в стремлении достичь своей цели. Нет, он так же мало походил на Марка, как рассвет на яркий полдень. Но каждый из них неповторим, каждый был наделен особенной внутренней красотой. И Элизабет чувствовала, что она с Джоном должна быть вместе до конца своих дней. – Нет, ты совсем другой.

Джон вздрогнул, как если бы она ударила его.

– Нет, я хотела сказать…

– Не надо объяснять, что ты чувствуешь. Я знаю, что мне еще предстоит пройти долгий путь. Но мне кажется, Элизабет, что за это время нам удалось преодолеть сразу несколько препятствий. – Джон поднялся на ноги. – Одевайся. Сейчас я выйду, огляжусь и скоро вернусь назад.

«Мы преодолели не одно препятствие», – подумала Элизабет, натягивая влажные носки. Пропасть, разделявшая их, вдруг стремительно сузилась. Любовь? Да, она любила Джон Сэндела. Всем своим сердцем. И незачем прятать это чувство от самой себя.

Но она все равно не могла избавиться от невольных сравнений, которые она делала между Джоном и Марком. И ей надо найти способ убедить Джона, что ее любовь к нему существует сама по себе, а не опирается на те чувства, которые она питала к Марку.

Но с этим придется подождать. Скоро они окажутся в таком месте, где ей удастся доказать искренность и глубину своего чувства к нему. Обстоятельства складывались так, что она не могла проявить себя в полной мере, показать Джону, на что она способна. Сначала она была беременна – громоздкая, неповоротливая и некрасивая. А теперь, наверное, лохматая, как ведьма. Да, в последнее время она совсем не обращает внимания на себя.

– Никаких признаков слежки, – проговорил Джон, вдруг возникнув у входа в пещеру. – Во всяком случае, в лесу. Быть может, они следят за дорогой и домом. Если нам удастся пробраться незамеченными через рощу, считай – мы у цели.

– У цели? – переспросила Элизабет, принимаясь складывать лоскутные одеяла. – Ты уже что-то наметил, как я понимаю.

– Дом Серены Сполдинг. Она твоя хорошая подруга. И при встрече с ней у меня осталось впечатление, что она не из тех, кого можно запугать.

– Верно. Она из тех, кто способен разнести дьявола в пух и прах, а потом с него же потребовать возмещение за вывихнутый палец. – Элизабет, стоя рядом с Джоном у входа, озабоченно огляделась. – Но мне не хочется, чтобы она вывихнула себе палец, защищая мою особу. Такой мерзкий гость, как Бардо, – не подарок.

– Я собираюсь зайти к ней только для того, чтобы ты смогла переодеться во что-нибудь сухое и попросить у нее на время машину, – сказал Джон.

– А что, если люди Бардо следят и за ее домом? Они наверняка знают, что мы не только соседствуем, но и дружим.

– Мы проберемся к ней в дом незамеченными. Я так же, как и ты, не хочу навлечь на нее неприятности. Но нам нужны колеса. Завтра нам необходимо встретиться с Гунером в Рочестере.

– Ого! Отсюда до Рочестера почти двести миль!

– Именно поэтому придется позаимствовать у нее машину. Зная, насколько тебе не хочется подводить друзей и подвергать их опасности, обещаю, что все будет в полном порядке. Поверь мне.

Морщинка на ее лбу разгладилась, и улыбка озарила ее лицо.

– Верю.

Не сделав и полушага, он вдруг замер на месте.

– Единственное, что меня сейчас волнует, так это дорога. Она оказалась каменистой.

– Такими здесь они обычно и бывают, – согласилась с ним Элизабет. – Заметь, я справилась с препятствиями, как Геракл с гидрой. А теперь хочу выяснить одно: что за сюрприз ты заготовил?

Джон недоуменно вскинул брови:

– И не думал.

– Хорошо, – усмехнулась она. – Теперь мне намного легче переварить все, что ты наговорил мне про гипноз и про телепатию. Так что постарайся пока не подбрасывать ничего новенького, идет?

– Бет, я… – Но он оборвал себя и просто улыбнулся ей в ответ. – Идет.

– Откуда мне знать, что у тебя там есть про запас? – подозрительно спросила Элизабет.

– Ты ведь уже попробовала на вкус, что такое телепатия… – Взяв Элизабет под руку, Джон быстро повел ее вперед, помогая пробираться через бурелом. – Знаешь, давай лучше попробуем как можно быстрее добраться до твоей подруги. От всей души надеюсь, что у нее окажется подходящий размер обуви.

* * *

Туфли Серены оказались тесны Элизабет. Но, порывшись в ящике, она отыскала мокасины своего брата. Пришлось напихать в них бумажных салфеток.

– Ты считаешь, что Дэн ничего бы не имел против? – спросила Элизабет у подруги. – Можно, я хоть заплачу за них?

Серена поморщилась, отходя от шкафа.

– Не говори, пожалуйста, глупостей, Дэну за всю его жизнь не износить и половины того, что валяется в шкафу. Для такого разборчивого, как он, эти вещи не представляют интереса. И потом ты сама знаешь, как редко он удостаивает меня своим посещением в последнее время.

Элизабет задумчиво кивнула. Достоинства Дэна, без всякого сомнения, не включали в себя привязанность к семейному очагу.

– А где он, кстати, сейчас?

– В Монте-Карло. Кто-то рассказал ему, что там сложили песенку о человеке, которому однажды удалось взять в казино весь банк, и он поклялся, что прибавит еще несколько куплетов к этой песне. – Серена вытащила небольшой чемодан из шкафа. – Может, и я как-нибудь заложу дом и полечу к нему, чтобы тоже рискнуть.

– И правильно сделаешь, потому что ты любишь путешествовать еще больше, чем Дэн. Не перестаю удивляться, как вы ухитрились выстроить такой чудный дом, в котором проводите так мало времени. Тебя так тяготит постоянство?

– Дом – это всего лишь место, куда можно ненадолго приехать, чтобы сделать передышку. Но как только возникает ощущение, что тебе придется прожить на одном месте до конца своих дней, у меня начинают гореть пятки, как при адской пытке. – Серена взмахнула ресницами над своими фиалковыми глазами. – Мы не такие, как ты, Элизабет. И для меня, и для брата дорога намного приятнее сама по себе, чем дом, который ждет нас в конце пути. – Бросив чемодан на кровать, она расстегнула замки. – Как надолго ты уезжаешь? Тебе нужны вечерние платья?

– Нет, это займет всего лишь несколько дней, – улыбнулась Элизабет. – И джинсы подойдут для этой поездки больше, чем нарядная одежда. Я не в Монте-Карло направляюсь.

– Блестки и бисер иной раз здорово поднимают настроение. Поверь тому, кто в этом разбирается. А сейчас спускайся вниз, к этому красавчику, и побудь с ним, пока я соберу тебе чемодан в дорогу. Я не хочу, чтобы ты охала и ахала над каждой вещью, которую я кладу в чемодан. – Серена подняла руки, останавливая поток возражений. – И не спорь, пожалуйста. Я только закончила делать эскизы весенних моделей и отправила их в Нью-Йорк на прошлой неделе. Я тут уже несколько дней изнываю от безделья. Твой загадочный отъезд как неожиданный подарок. Нашлось хоть какое-то занятие для меня.

Не сомневаюсь, что ты не захочешь ни о чем рассказывать. У собаки – огнестрельная рана, какие-то мрачные личности приходили ко мне посреди ночи, а теперь ты заявляешься на рассвете ко мне на кухню. Согласись, этого более чем достаточно, чтобы пробудить в нормальной женщине любопытство.

Мрачные личности…

– К тебе приходили этой ночью?

Серена кивнула:

– Тот же самый человек, который появился у меня после того, как ты оставила здесь Сэма в прошлый раз. Такие тусклые глаза… – она шумно выдохнула воздух, –…и мощные челюсти.

– Бардо. И что ты ему сказала?

– То же самое, что и раньше. Что мне нет дела до того, кто он таков, но если он попробует перешагнуть порог моего дома, я ему прострелю ногу.

Элизабет рассмеялась:

– Представляю, сколько ты с него спеси сбила. А что, если бы он попробовал спровоцировать тебя?

Серена с удивлением посмотрела на подругу:

– Что значит спровоцировать? Я уже даже продумала, что надену в день суда. Что-нибудь беленькое и светлое, что создает образ святой невинности, так я решила. Брюнетке проще принять облик мадонны. – Она вскинула темные, красиво очерченные брови. – Но ты, кажется, все равно не собираешься поверять мне свои секреты?

– Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. – Выражение лица Элизабет стало серьезным. – Это связано с другими людьми.

– Не расстраивайся. Мне показалось, что я должна спросить тебя. Поскольку я верю, что ты не можешь совершить ничего плохого, то считаю, что друг на то и друг, чтобы не пожалеть ради него ногу такого грязного типа, как этот твой Бардо. А теперь – кыш! Я спущусь вниз через несколько минут. – Она повернулась к комоду красного дерева, что стоял рядом со шкафом, и выдвинула один из ящиков. – Приготовь сама себе бутербродов в дорогу. В холодильнике лежит холодное мясо, есть сыр, колбаса.

– Серена, я никогда не смогу отблагодарить тебя.

– И не надо пробовать, – теплая улыбка озарила красивое лицо Серены. – Так будет проще для нас обеих. Можно, я еще немного подержу Сэма у себя? Я уже привыкла к тому, что он носится вокруг дома. А когда нет Дэна, только Сэм и составляет мне компанию.

Элизабет кивнула:

– Мы заберем его, как только кончится вся эта кутерьма. Думаю, что это случится довольно скоро.

– Надеюсь. Мечтаю увидеть юного мистера Эндрю собственной персоной.

– Он такой красивый, – кивнула Элизабет, – он просто необыкновенный ребенок.

– Не сомневаюсь нисколько, – мягко улыбнулась Серена. – Твой ребенок не мог не быть необыкновенным. Только не забывай, ты пообещала, что я буду его крестной матерью. И я заставлю тебя сдержать обещание независимо ни от чего. А я пока изучу все права и обязанности крестной матери.

– Изучишь? Ну, теперь я не сомневаюсь, что вы поладите с Джоном. Вот уж кто истинный любитель изучать все, что ни попадается на пути. Он даже может сделать по твоим рисункам витражи в гостиной.

– Витражи? – изумилась Серена.

– Ну что-то вроде того, не бери в голову, – Элизабет пошла к дверям. – А ты непременно станешь крестной матерью Эндрю. Мне и в голову бы не пришло пригласить кого-либо другого.

Джон сидел на кухне, продолжая попивать кофе, который ему приготовила Серена перед тем, как подняться с Элизабет наверх. Ему тоже кое-что перепало из гардероба Дэна. Он взял джинсы, ботинки и голубую оксфордскую рубашку, которая очень шла к его бронзовому лицу. Он поднял глаза на вошедшую Элизабет:

– Ну как?

– Серена готова в прямом смысле снять с себя последнюю рубашку. Не сомневаюсь, намекни мы, она бы тут же переписала автомобиль на наше имя.

– Она способна на это. – Джон сделал еще один глоток. – Ты права, она очень привлекательна. Похожа на молодую Элизабет Тейлор. Я бы подумал скорее, что она модель, а не дизайнер. Ее дела идут успешно?

– Более чем! Если бы Серена захотела, она давно могла бы основать свой собственный дом моделей, но она считает, что это влечет за собой столько забот и хлопот, что ей гораздо удобнее и проще работать на кого-то другого. Именно она задала тон в прошлом сезоне и раскрутила «гаремный стиль». – Элизабет вдруг нахмурилась. – Ночью к ней приходил Бардо. Ты уверен, что мы не навредим Серене? А что, если он заметит, как мы будем отъезжать от ее дома?

– А мы не станем выезжать отсюда. Мы пройдем по лесу несколько миль и потом выйдем на дорогу. Серена подъедет к тому месту на машине, а затем пешком вернется домой.

– Вдруг Бардо пронюхает, что она помогла нам?

– Он настолько занят поисками, что ему сейчас не до Серены. Не беспокойся. Как только мы доберемся до Рочестера, я вызову сюда человека, который будет оберегать ее здесь.

Глаза Элизабет широко распахнулись.

– Неужели в нашей округе есть еще и другие гарванианцы? Не знаю почему, но мне почему-то казалось, что есть только ты и Гунер.

Джон покачал головой:

– Когда мы узнали, что ты ждешь ребенка, мы сплели целую сеть, чтобы иметь в случае необходимости защиту для тебя и для малыша. Ведь он уникален для нас.

– Для меня тоже. – Они сплели настоящую сеть, чтобы защитить ее малыша? От чего же? От какой опасности?

Мысль об этом пугала ее, от этого голова шла кругом. – А нельзя сделать все по-другому? Ведь в нашем правительстве наверняка есть здравомыслящие люди, которые сумеют во всем разобраться.

– Неужели ты считаешь, что я не думал об этом? – Джон отодвинул стул и встал. – Но мы поговорим об этом позже. Сейчас нам пора трогаться.

– Ты не хочешь отвечать на мой вопрос?

– Да. Я предпочел бы, чтобы ты сама поразмышляла над этим, прежде чем мы начнем этот разговор.

Она ответила ему неуверенной улыбкой.

– Что-то мне не по душе твое заявление. И долго ты собираешься держать меня в неведении?

– План действий у меня, конечно, есть, но я не собираюсь ничего предпринимать без твоего согласия. Решение, которое тебе предстоит принять, слишком ответственное. Не стоит торопиться.

– А как отнесутся ко всему этому члены Комитета? – Это касается только нас. Тебя и меня. – Он помолчал. – И Эндрю. Мы должны решить, как будет лучше для Эндрю.

– Думаешь, я не понимаю этого? – Элизабет задумалась. – Ты прав. Поговорим об этом позже. Серена посоветовала мне взять бутерброды в дорогу. Давай-ка я и займусь этим, а?

– Бет! – в голосе Джона прозвучала нескрываемая нежность.

– Нет, нет! Не будем больше ни о чем говорить. – Руки Элизабет дрожали, когда она открывала дверцу холодильника. – Потом.

Джон покачал головой, глядя, как Элизабет выкладывает пакеты. В эту ночь они были так близки друг к другу, что он не мог не увидеть признаков печали и отчуждения на ее лице. Она погрузилась в размышление и, может быть, где-то на подсознательном уровне уже ухватилась за ту мысль, которую он подбросил ей. После той близости сохранять дистанцию было еще труднее. Ему так хотелось обнять ее, помочь, отогнать все печали, но Джон знал, что Элизабет пока еще не может принять его поддержку. Ему остается только ждать, когда она сама подойдет к нему.

– Давай я помогу. Клади прямо сюда. – «Позволь мне развеять горечь, – мысленно он говорил ей совсем другие слова, – уберечь от неприятностей, очистить твою дорогу от камней». – Серена не сказала тебе, где у нее хлеб?

9

– Извини, что нам пришлось остановиться в таком мотеле. Это далеко не «Ритц». Но сейчас нам нужно избегать людных мест. – Джон прислонился к косяку двери, что соединяла их двойной номер. – Лучше не обнаруживать себя нигде до завтрашней встречи с Гунером.

– Прекрасный мотель, – Элизабет подошла к окну и задернула бежевые шторы, чтобы не видеть наступления ранних сумерек. – Во всяком случае, не хуже других. По крайней мере, здесь чисто. Ты собираешься что-нибудь заказать на ужин?

– Не стоит. Выйду и сам куплю, что нужно, а ты пока прими душ и отдохни немного. Неподалеку от мотеля есть пиццерия и мексиканский ресторанчик. Что бы ты предпочла?

– Мексиканскую кухню.

Он кивнул.

– Будет тебе мексиканская еда. Закрой за мной дверь на цепочку. Я постучу, когда вернусь.

– Так ли уж нужны все эти предосторожности? Мне кажется, что никто за нами не следил. Во всяком случае, я не заметила ни одной машины на дороге.

Джон на секунду задумался, и морщинка легла меж его бровей.

– Если они более-менее хорошие профессионалы, мы и не должны были ничего заметить. К тому же предусмотрительность еще никому не мешала.

Элизабет нервно прикусила губу.

– Ты считаешь, что Гунер смог уехать от них? Когда Бардо сказал мне о том, что их человек пропал, я в первую минуту испытала истинное удовлетворение. А что, если я поспешила радоваться? Вдруг у его сотрудника просто временно вышла из строя рация и он никуда не девался? Вдруг они поехали следом за Гунером и взяли его?

Джон, обернувшись, с удивленной улыбкой посмотрел на нее:

– Чувствуется, что сегодня тебя раздирают все эти «вдруг» и «если». Я предложил тебе отдохнуть, а вместо этого ты начала еще больше беспокоиться. Если я поклянусь, что с Гунером ничего не могло произойти, ты успокоишься?

– Нет, до тех пор, пока ты не объяснишь, откуда у тебя эта уверенность.

– Наступит ли день, когда ты сможешь обойтись без этого «дай мне своими глазами убедиться». – С лукавой усмешкой он сжал ее руки. – За ужином я тебе объясню, откуда у меня такая уверенность. Хорошо?

– Хорошо.

Когда Джон вышел, Элизабет закрыла дверь на цепочку, а потом включила свет и положила дорожный чемодан, в который Серена сложила вещи, на кровать. Несмотря на свой небольшой размер, чемодан оказался довольно тяжелым. Когда Элизабет раскрыла его, она поняла, почему. Совсем не потому, что ее подруга натолкала в него несколько пар джинсов и свитеров. Серена предусмотрительно сунула в него небольшой фен и пластиковую сумку с туалетными принадлежностями и много чего еще, по мнению Элизабет, совершенно не нужного ей в ближайшее время. Самой неуместной вещью, на взгляд Элизабет, был экзотический персикового цвета шелковый халат и в тон к нему ночная рубашка с кружевами. Рядом с грубоватой джинсовой тканью она сияла, словно драгоценный камень. Элизабет провела ладонью по шелковой ткани и вдруг наткнулась на записку, приколотую к халату.

«Как ты успела, наверное, сама заметить, на этом наряде нет ни бисера, ни блесток. Но у любой женщины бывают такие минуты в жизни, когда ей хочется выглядеть особенно обольстительно, пустить в ход все свои чары. Не спорь, не пытайся возражать. Надень его. Этот наряд из той „средневековой“ коллекции, которую я выставляла два года тому назад. Мне всегда казалось, что в нем я выгляжу, как фея Моргана. Тебе он сейчас нужен больше, чем мне. Серена».

Элизабет вынула халат и сорочку-платье из чемодана и принялась рассматривать их. Простой, но изысканный покрой. И цвет ее. Джон еще никогда не видел ее в таком соблазнительном наряде.

«Соблазнительном»? На щеках Элизабет вспыхнул румянец. Как естественно выплыло это слово из глубины сознания. Вот что у нее, оказывается, на уме. Пальцы невольно сжали нежный шелк. Она никогда не была красавицей, но в этом чувственном наряде, по крайней мере, станет чуточку привлекательней. В нем бы любая женщина стала неотразимой. Что же она медлит? Еще сегодня утром она жалела о том, что Джон всегда видел ее не в самом лучшем виде. Сейчас у нее появилась прекрасная возможность исправить это…

Усмехнувшись, она приложила к себе халат, а потом вынула фен и сумку с туалетными принадлежностями. После чего направилась в ванную комнату. Да, сомнений уже не оставалось. Она хотела соблазнить Джона Сэндела, хотела сразить его, хотела, чтобы он увидел, какой привлекательной может быть она.

Женственность, которую излучала Элизабет, могла сравниться с той, что излучали мадонны на картинах старых мастеров. У Джона перехватило дыхание, когда Элизабет открыла ему дверь. Каким-то чудом ему удалось удержать пакет с едой – она едва не выпала из его рук.

– Потрясающе… – До чего же она была красивой! Каштановые волосы – мягкие и блестящие – свободно падали ей на плечи. Нежная кожа отливала персиковым цветом, как и шелковый наряд, который создавал такой чувственный ореол вокруг нее. Пеньюар был просторным, шелк струился, ниспадая свободными о складками. Ночная рубашка, или это было платье? – которая выглядывала снизу, было с вырезом, который открывал ложбинку меж грудей. – Это произведение Серены?

Элизабет кивнула и, принимая из его перевязанную коробку с едой, прошла в комнату.

– Одна из моделей периода ее увлечения средневековьем. Серена говорит, всякая женщина испытывает иногда потребность пустить в ход свои чары. Тебе нравится?

– Да, – ему не без труда удалось выдавить слова из пересохшего горла. – Сибриянка.

Она недоумевающе посмотрела на него:

– Что это такое?

– В том округе, где жил Гунер, существовал особый женский орден. Женщины, входившие в него, были настоящими жрицами любви. Каждая мысль, каждое мановение руки, – все преследовало одну цель: получение чувственного наслаждения. Этих женщин у нас называют сибриянками.

Элизабет шутливо сморщила нос:

– Какую скучную и однообразную жизнь они ведут!

Джон усмехнулся:

– У меня не создалось впечатления, что они томились от скуки. И их партнеры тоже.

– А ты когда-нибудь… – Она замолчала. Нет, не нужно ей ничего знать об этом. Она и без того слишком скованная и неуклюжая. Еще не хватало начать сравнивать себя с этими сексуалками. Отвернувшись, Элизабет прошла к круглому столику, что стоял у окна. – Ты так долго отсутствовал. Я даже начала беспокоиться.

– Надо было сделать несколько телефонных звонков. Кое-что показалось мне подозрительным, и я решил на всякий случай проверить, так ли это. – Притворив дверь, он повернул ключ. – А потом решил купить бутылку вина. Урожай винограда в тот год, правда, был не самым лучшим. Но мне хотелось, чтобы ты получила хотя бы отдаленное представление о хорошем вине. – Джон и сам с трудом понимал, о чем он говорит. Шелк переливался при каждом движении Элизабет, то скрывая, то подчеркивая очертания ее тела. Ее босые ступни выглядывали из-под платья. Каким-то образом они волновали Джона, будили мощное желание так же, как и ложбинка меж грудей, что виднелась в вырезе халата.

Не отрывая от Элизабет взгляда, Джон вынул из пакета вино и два стакана.

– Продавец уверял меня, что «Деревня Напа» – лучшее вино в мире.

Окинув взглядом бумажные тарелки с едой, которые выкладывал Джон, Элизабет спросила:

– И кому ты звонил?

– Только Гунеру, – улыбнулся Джон, заметив удивление, промелькнувшее в ее глазах. – Мне удалось связаться с ним через одного нашего человека. Я подумал, что у тебя будет спокойнее на душе, если ты будешь знать, что я говорил с Гунером. Эндрю чувствует себя отлично. Хорошо ест, спокойно спит и, по словам Гунера, с удовольствием слушает Эйнштейна.

– Слава Богу! – Элизабет откинулась на спинку кресла. Она даже не осознавала, насколько сильным было внутреннее напряжение, которое не отпускало ее до последнего мгновения. – И где они сейчас?

– В небольшой гостинице неподалеку от Рочестера. Мы встретимся там с ними завтра после полудня.

– Чудесно, – улыбка осветила лицо Элизабет. Она словно светилась изнутри. Джон любовался ею, он был словно парализован ее какой-то неземной женственностью.

– Да. – Джон кашлянул, прочищая горло и отводя глаза в сторону. Потом снял замшевое пальто Дэна и сел напротив Элизабет за столик. Когда он принялся открывать вино, руки его дрожали. Джон постоянно ощущал на себе взгляд Элизабет. – Я же тебе сказал, что с ними все в порядке.

– А как Гунеру удалось уйти от преследователей? Что произошло с сотрудниками Бардо?

– Они на полпути в Сан-Диего.

Элизабет недоверчиво посмотрела на него.

– Что им там понадобилось?

Не глядя на нее, Джон разлил в стаканы белое вино:

– Гунер сказал им, что это приказ Бардо. И для пущей секретности они не должны пользоваться рацией или выходить на связь по телефону, пока не окажутся в Сан-Диего. – Он поставил бутылку на стол. – По мнению Гунера, они как раз пересекают штат Колорадо.

– Гунер сказал им? И они сразу поверили? – Она замолчала. – Гипноз?

Джон кивнул.

– В сочетании с телепатической передачей мыслей на расстоянии.

– Контроль над сознанием. Это невозможно! – прошептала она. – Ты и в самом деле можешь заставить делать другого что-то против его воли? Ты можешь кого-нибудь заставить делать то, что хочешь?

– Почти любого. У Гунера очень высокий показатель – восемьдесят пять процентов. У меня еще выше. – Джон, не мигая, смотрел на нее. – Но мы прибегаем к этому способу только в самых крайних случаях. Вторгаться в сознание другого человека, если он не выразил на то согласия, категорически воспрещается. Вплоть до смертной казни. Существует очень небольшой круг людей, которым дается право прибегать к этому методу.

– И ты один из них, – пробормотала она потрясенно. – Гунер говорил мне, что я даже не представляю, какой властью ты наделен. – Она вздрогнула. – Мне не нравится мысль о том, что кто-то может заставить меня сделать что-то против воли. Даже если это будешь ты.

– Я боялся, что когда-нибудь ты произнесешь эти слова. – Джон сжал в руках стакан с вином. – Не стану отрицать, что обладаю большими способностями, но я бы никогда не воспользовался этой властью без твоего согласия. Не знаю, как мне убедить тебя в том, что нарушить запрет – значит, совершить серьезнейшее преступление. – Джон смотрел на блики, которые играли в вине. – Вначале, когда в нас вдруг открылась эта способность, мы наслаждались и забавлялись ею, как чудесной игрой. Мы испытывали свои возможности и так, и эдак в полной уверенности, что теперь сумеем дать ответы на все вопросы. Ты сама прекрасно понимаешь, Бет, какие возможности это давало. Какой шаг вперед могла бы сделать медицина, и в частности, психиатрия. Но вскоре мы обнаружили, что существует другая – отвратительная – сторона медали, о которой мы вначале и не подозревали. Бесконтрольное использование этой власти может привести к уничтожению человечества. Сейчас контроль установлен, есть запрет, но мы ни на секунду не забываем о том времени, когда всего этого еще не существовало. Вот почему нам необходимо отыскать место, где бы мы имели возможность спокойно и беспрепятственно изучать и развивать свои способности, а также искать рамки, в которых их можно удерживать. – Он поднял глаза и посмотрел на нее. – Как ты думаешь, почему я не счел возможным убрать Бардо со сцены? Это не составляло никакого труда, но мне пришлось бы преступить черту. А я не имею права пользоваться крайними мерами до тех пор, пока не исчерпаю остальных.

– А Гунеру ты дал разрешение?

– Только для того, чтобы уберечь Эндрю. Не только потому, что он твой ребенок. Но и потому, что он – наша надежда на завтрашний день. – Джон выпрямился, голос его дрожал от напряжения. – Кланад испытывает острое чувство отдаленности. Мы не хотим жить в одиночестве, как это происходит сейчас. Пройдет много времени, прежде чем мы сможем стать полезными и найдем свое место в мире. Пока нас окружает море недоверия и сомнений. Нужно время, чтобы мы смогли доказать, какую пользу можем принести. Необходимо перекинуть мост от нас к людям через это море сомнений. Вспомни, какое ощущение у тебя вызывает старый мост через реку? Ты воспринимаешь его как последний шаг на пути к дому. Вот так мы воспринимаем и твоего сына. Он – мост между прошлым и будущим. Теми, кем мы были, и теми, кем мы станем. Между пустынной дорогой и теплом дома.

Губы Элизабет дрогнули, она с улыбкой покачала головой:

– Господи! Да ведь Эндрю всего только три недели от роду. Как можно судить о том, что получится из него? И мне даже как-то не хочется верить, что это так важно для вас. Я бы предпочла иметь самого обыкновенного, здорового, веселого, обычного ребенка.

– Вполне возможно, что мы заблуждаемся, – согласился Джон. – Но в любом случае мы должны оберегать его от неприятностей как можно дольше. Его детство должно быть счастливым. Мы не имеем права лишать его этого.

Подняв стакан с вином, Элизабет пригубила его.

– Да, никто не имеет права лишать его счастливого детства. И я сделаю все, чтобы оно у него было.

Джон улыбнулся. Ее ответная реакция была лучше, чем он ожидал. Подняв свой стакан, он произнес:

– За его счастливое детство!

Элизабет выпила и придвинула к себе тарелку.

– Только я хочу сделать одно небольшое уточнение к тому, что произошло. Есть ситуации, когда ты незаменим, Джон.

– Да, есть ситуации, когда я и вправду незаменим, – улыбка пробежала по его губам. – И я очень надеюсь, что у тебя появится возможность узнать это на деле.

Щеки ее порозовели. Намек был весьма прозрачный и недвусмысленный, но почему-то застал ее врасплох. Переход от убежденной манеры говорить к чувственным интонациям сразу снес все преграды между ними.

– И я надеюсь.

– Это согласие? – спросил Джон после короткой паузы.

Не глядя на него, она проговорила:

– Я же пообещала тебе, что придет время и для этого.

– Ты решилась? – взволнованно спросил он. – Пожалуйста, Бет. Решайся. Я не могу больше выносить отчуждение между нами.

– Да, – она чувствовала, как его взгляд пробежал по ее лицу, по шее, по груди. Элизабет не могла поднять глаза и посмотреть на него, потому что боялась увидеть выражение его глаз. Слишком долго ему не удавалось утолить влечение к ней. Сердце ее билось, словно она стояла на самом краю обрыва. Еще шаг, и… – Только скажи, ради Бога, как мне обольщать тебя? Мне, наверное, далеко до сибриянки, но я не так плоха, как может… Джон!

Стул рухнул на пол, когда Джон поднял ее рывком на руки. Жадные, нетерпеливые губы Джона припали к ее рту. А сердце в груди билось тяжело и гулко, как колокол.

– Ты хочешь меня? Не Марка, не другого мужчину, а именно меня?

– Тебя, – грубая ткань его рубашки касалась ее груди при каждом вдохе Джон сжимал ее так, что Элизабет с трудом могла говорить. Жар его тела словно прожигал ее насквозь. А затвердевшая мужская плоть выдавала такое же откровенное и неукротимое желание, как и взгляд его сверкающих темных глаз. Неужели и ее выражение столь же очевидно? Он погрузил руку в ее распущенные волосы, заставляя взглянуть прямо себе в глаза. И он нашел подтверждение тому, чего ждал. Протяжный стон, который слетел с губ Джона, вызвал у Элизабет не меньшее возбуждение, чем ощущение затвердевшей мужской плоти.

* * *

– Тебе даже трудно представить, как давно я желал этого, – его губы скользнули по ее длинной шее. – Огонь вспыхнул так давно, что мне стало казаться, что его невозможно погасить никогда.

– Да, тут и десятка пожарников не хватит, – пошутила Элизабет.

– Ты одна способна погасить его, – ответил Джон, нежно прикоснувшись кончиком языка к пульсирующей жилке на ее шее. Элизабет вздрогнула, будто это было прикосновение обнаженного электрического провода, пронзившего ее током. – Тебе не кажется, что пора снять это? – Переливающийся шелк соскользнул на ковер. – И это тоже… – Он спустил тонкую бретельку рубашки с плеча и провел пальцем по ее шее. – Какие у тебя волшебные плечи. – Вторая бретелька соскользнула вниз. Джон, чуть-чуть отстранился, разглядывая ее. Рубашка едва удерживалась на груди. Джон видел темно-розовый кружок и затвердевший сосок, проступавший сквозь нежную ткань. Что-то взорвалось у него внутри. – Нет, больше я не смогу этого вынести, – пробормотал Джон и одним движением опустил рубашку к ее ногам. – Бет!

Шелковая ткань легко скользнула вниз. Джон подхватил Элизабет на руки и понес к кровати. Покрывало, к которому прикоснулась ее обнаженная спина, было нежным и прохладным, холодило кожу. Именно это было необходимо ей сейчас. Она вся пылала, объятая сухим жаром, и новая волна обожгла ее еще сильнее, когда Джон сорвал с себя одежду. Он ни на секунду не отрывал от нее взгляда, пока раздевался. Бронзовое от загара тело Джона было сильным и мускулистым и в то же время гибким. Треугольник темных волос на груди – мягким и шелковистым. Мягким. Пожалуй, единственное, что можно было назвать в нем мягким. Каждый его мускул вибрировал от напряжения.

И вот он уже оказался рядом с ней на постели. Его жадные, нетерпеливые руки скользнули по обнаженному телу, раздвинули ноги и коснулись ее лобка.

– Так хорошо? Да, милая, я все знаю, все хорошо… – И, наклонившись, Джон осторожно прикоснулся языком к ее соскам. Элизабет снова вся затрепетала. У нее не было сил ответить на его вопросы. Сердце билось в груди, словно требовало чего-то.

И Джон, угадав ее мысленную просьбу, лег сверху. Обнаженная плоть соединилась в объятии с обнаженной плотью. Глаза его затуманились. И он медленно вошел в нее. Его губы, горячие губы и такое же горячее дыхание обожгли ее грудь.

– Прими меня, – выдохнул он. – Я к тебе! – И губы его сомкнулись.

И в ту же секунду он рванулся вперед. Элизабет вскрикнула и выгнулась дугой, навстречу ему. Изо рта ее вырвался не то стон, не то рыдание. Она впилась в его плечи. Голова ее откинулась назад, когда он, отодвинувшись, снова сильным движением вошел в нее. Рот его скользнул к ее соску. Мускулы его ягодиц стали твердыми, а палец, что уперся болезненно ноющую точку, – нежным и ласковым, но настойчивым и требовательным. Она послушно развела ноги, чтобы принять его в себя как можно глубже, чтобы вобрать его в себя целиком.

– Джон…

Элизабет трепетала, как натянутая струна. Джон начал двигаться еще быстрее, еще стремительнее, заполняя все пространство в ней, каждую клеточку ее тела. Вынести этого больше не было сил. И Элизабет, не осознавая, что делает, обвила его ногами, изо всех сил прижимая к себе.

Он вскрикнул, и голова его откинулась назад. Щеки пылали, лицо выражало крайнюю степень блаженства.

– Бет, я не… – приподняв ее тело руками, он продолжал свое стремительное движение.

На этот раз она испустила долгий протяжный стон.

Джон замер, глядя на нее. Его лицо вдруг осветилось какой-то дикой вспышкой радости:

– Моя! – И после этого последовал взрыв.

Вот… Слезы полились из глаз Элизабет от напряжения, охватившего ее. Еще ближе. Огонь. Страсть. Жажда. Это чувство было настолько всепоглощающим, что вынести его не было никаких сил. Да и не нужно. Элизабет подалась вперед. Освобождение было подобно парению: медленному и плавному освобождению от всего, что только что бушевало в ней.

Вздохи ее все еще отдаленно напоминали всхлипы, и ей не удавалось унять дрожь. Но не только ей одной. Точно так же содрогался и Джон. И его дыхание было таким же прерывистым и мощным. Высвободив руку, она мягко провела по мускулам его живота. Взглянув на нее, Джон слабо улыбнулся.

Улыбка его была такой доверчивой и близкой, что Элизабет ощутила, как ее переполняет счастье.

– Ты был прав, – с трудом проговорила она. – Мы и в самом деле непостижимым образом подходим друг другу. Ты говорил – такие пары встречаются одна на два миллиона человек?

Он кивнул.

– Это мнение генетиков. – В глазах его пробежала искорка. – И, кажется, мы успешно подтвердили их выводы. – С необыкновенной нежностью он поцеловал ее в губы. – Я сейчас вернусь.

Приподнявшись на локте, Элизабет спросила:

– Ты куда?

– Приму душ, чтобы предстать перед своей дамой столь же обольстительным, какой она явилась мне. – И, подняв стакан с вином со столика, он произнес:

– Пью за тебя, любовь моя. Пока меня не будет, можешь вздремнуть немного. Нам предстоит долгая ночь…

10

– Расскажи мне про Гарванию, – попросила Элизабет слабым, тихим голосом. – Это красивая страна?

– Мне кажется, что да. Но ведь это мой дом. И мне бы хотелось, чтобы ты увидела ее. Этот ржавого цвета песок пустыни Цумара и тропические джунгли Самарии. Там растут такие цветы, глядя на которые можно потерять голову. Окраска их просто неописуема… – Джон; пожал плечами. – Нет слов, которыми можно описать неповторимую красоту этих.

– Но нет снега, – Элизабет поудобнее устроилась на его плече.

– Снега там не бывает. До приезда сюда я никогда не видел снега. И тосковать о нем я, похоже, не стану. В Гарвании все ярко, сочно, пышно.

Подняв голову, она посмотрела на него.

– Если тебе хочется увидеть нечто величественное, я могу отвезти тебя к Ниагарскому водопаду. А если испытываешь желание взглянуть на что-то яркое, то у нас есть Разрисованная пустыня. Она даст сто очков твоей Цумаре.

– Американцы и в самом деле, как я убедился, готовы соперничать со всеми во всем. Уверяю тебя, я вовсе не собирался принижать красоты твоей страны.

– От всей души надеюсь, что нет. Может быть, вы и опередили нас в духовном отношении, но мне кажется, что в практическом смысле вам тоже есть чему поучиться у нас.

– Не сомневаюсь. Ты уже научила меня таким вещам, о которых я раньше не имел представления и не задумывался о них. – Джон тронул пальцем кончик ее носа. – Любви. Уважению. Страсти. Ты прекрасный учитель, Бет.

– Да ну? – У нее вдруг сжалось горло от переполнявших ее чувств. – Надеюсь, что и ты тоже преподашь мне кое-какие уроки. И ты прекрасный наставник.

– Я рад, что ты начинаешь признавать за мной кое-какие достоинства, – улыбка сошла с его лица. – Но есть кое-что, что тебе необходимо осознать. Чувство соперничества – это качество существует не только в Америке. Оно есть и у меня и развито, быть может, даже в большей степени, чем у всех, кого ты когда-либо встречала. Я чуть не умер, когда ты вышла замуж за Марка. Никогда не думал, что я такой собственник. Но оказалось, что я страшный собственник. Комитет принес мне видеопленки и кассеты с записями твоего голоса, и я понял, что влюбился в тебя. Первый раз в своей жизни. – Он усмехнулся. – Это чувство охватило меня против воли, но помешать этому я уже никак не мог. Я признался консулу, что хочу видеть тебя и собираюсь поехать к тебе. И тогда они сообщили мне заключение медицинской комиссии. Как я мог отравить последние дни жизни умирающего, обреченного человека? И я решил ждать своего часа. – Темные глаза его засверкали. – Можешь представить себе, каким мучительным было это ожидание для меня? Осознавать, что он прикасается к тебе, слушает твой смех, что он, а не я – твой муж?! – Джон перевел дыхание. – Мне хочется, чтобы ты почувствовала, каково было мне все это время. Какие муки терзали меня. И вот теперь ты моя. И навсегда останешься моей. Я никому не позволю забрать тебя у меня.

Странное чувство охватило Элизабет. Его чувство собственника проявлялось во всем и без его признания. Ей хотелось тоже быть с ним, принадлежать ему, но… Она отбросила прочь все сомнения и приступ минутного замешательства. Они пережили только первые минуты близости. И время само перемелет то, что их пока разделяет. Ей захотелось внести веселую нотку в этот трудный для них разговор.

– Думаю, что такой обычный и земной человек, как я, должен испытывать благодарность за то, что его величество снизошел до меня. Надеюсь, это занесут в летописи?

Лицо Джона смягчилось.

– Теперь я понимаю, почему наши аналитики сочли, что ты представляешь для нас огромную ценность.

Элизабет была храброй, независимой и любящей натурой. От нее исходило тепло, как от огня в домашнем очаге.

– Это из-за твоих веснушек. Под нашим загаром их не будет видно. Естественно, что нам хотелось, чтобы эта твоя потрясающая особенность нашла продолжение. Ох! – Его палец оказался возле ее рта. – И кусаться ты тоже умеешь!

– А что, у вас зубов нет?

– Вроде бы есть. Но не такие острые, как у тебя. Ты настоящая пиранья.

– А чего ты ждал? История показывает, что Америку осваивали достаточно простые, но весьма предприимчивые люди. И мы умеем наслаждаться самыми обыденными вещами. Тепло очага, хорошая еда, уединенное место для… – Элизабет рассмеялась от всей души. – Где мы могли бы выстроить свой собственный дом, куда можно вернуться вечером. – Положив голову на его плечо, она закончила:

– Обними меня покрепче. Мне хочется, чтобы ты крепко держал меня в своих руках.

– С удовольствием, – Джон тотчас обвил ее руками. В комнате на некоторое время воцарилось молчание. От его рук исходило тепло, словно некое безмолвное послание. – Тебя что-то беспокоит?..

– Да-

– Тебе хочется поделиться этим со мной?

– Нет. Но, наверное, было бы лучше, если бы я это сделала. Ты сказал, что у вас есть какие-то свои планы относительно Эндрю. И в эти планы никак не включен мой дом у мельницы? Так ведь?

– Ты права.

Дрожащим голосом она проговорила:

– Я с этим никогда не соглашусь.

– Мы решили, что Эндрю будет в большей безопасности за пределами Штатов.

– Почему? Мне кажется, что здесь для него самое безопасное место. Америка – самая свободная страна во всем мире.

– Мне не хочется оспаривать это утверждение, но не исключено, что жизнь в свободной стране не даст никаких преимуществ для Эндрю. Демократия держится на мощной системе проверок, что предполагает развитой бюрократический аппарат. Стоит ли рассказывать тебе, как медленно работает эта машина. Нисколько не сомневаюсь, что со временем деятельность агентства Бардо будет осуждена. Но один Господь Бог знает, сколько на это потребуется времени. А что, если случится так: когда обнаружатся уникальные способности Эндрю, общественное мнение обернется против него?

– А куда вы собираетесь переправить его?

– Ты когда-нибудь слышала о такой стране, как Седикан?

– Богатая нефтью страна на Среднем Востоке, где правит шейх?

Джон кивнул.

– Седиканом правит Алекс Бен Рашид – демократически настроенный человек, который желает блага своей стране. Он хочет, чтобы она процветала. – Джон помолчал. – Пока там царит абсолютная монархия, и это означает, что под защитой Рашида Эндрю будет находиться в полной безопасности.

– И что же дальше?

– Шейх дал согласие принять нас и отвечать за нашу безопасность. Его личный самолет будет в маленьком аэропорту, к северу от Рочестера.

– Седикан. Звучит так… экзотически.

– Чудесное место для жизни. Эндрю полюбит Седикан.

– Откуда ты знаешь? – В ее голосе вдруг прозвучали напряженные нотки. – Как ты можешь быть настолько уверенным, что он не будет более счастливым в доме у мельницы?

– Я не могу ответить, где он будет более счастливым. Я говорю только о том, где он будет находиться в большей безопасности, – заметил Джон.

– Лучшего места для ребенка, чем мой дом, и придумать нельзя. Ничто не сравнится с ним, – проговорила Элизабет осевшим от волнения голосом. – Я так люблю свой дом, Джон.

– Знаю, – он еще крепче обнял ее за плечи. – Я же сказал: последнее слово остается за тобой. Ты сама должна принять решение. И если твой выбор остановится на доме у мельницы, я позабочусь о том, чтобы устроить все наилучшим образом.

Вспышка надежды воодушевила ее.

– В самом деле?

– Конечно, – Джон поцеловал ее в голову. – Всю жизнь мечтал жить в доме по соседству с мельничным колесом.

– В нем столько всего, что мне хотелось бы тебе показать… – Она оборвала себя на полуслове. – Я не уверена, что хочу… О Джон! Я не знаю, как быть…

– У тебя еще есть время подумать как следует. Не торопись принимать решение. Это не сиюминутный ответ. – Он посмотрел ей в глаза. – Но очень надеюсь, что ты сможешь понять, что сейчас самое важное. – Его губы коснулись губ Элизабет. – Ты уже успела отдохнуть?

– Опять? – Она усмехнулась. – Какой же ты внимательный. Ты не спрашивал меня, устала ли я ни в прошлый раз, ни до того, ни…

Он приложил палец к ее губам:

– Но сейчас у меня есть кое-что на уме. И может быть, это окажется слишком утомительным для тебя.

– А мне понравится?

Любящая улыбка заиграла на его губах:

– И вопроса такого быть не может. Конечно, понравится. По-моему, ты одобрила все, чем мы занимались в последний раз? – Он перевернул ее на спину. – Позвольте войти?

Глаза ее распахнулись, когда она догадалась, о чем идет речь.

– Ты хочешь сказать…

Его темные глаза сверкнули, когда он медленно скользнул вдоль ее тела вниз.

– Да, любовь моя… Это сияние и этот свет…

* * *

– У меня такое впечатление, что он подрос за это время, – с восхищением глядя на малыша, Элизабет еще крепче прижала его к себе, – И, по-моему, совсем недавно он весил гораздо меньше.

Джон усмехнулся.

– Позволь мне напомнить тебе, что ты не видела его всего лишь двое суток? Сомневаюсь, чтобы за такой срок могли произойти какие-то заметные изменения.

– А у меня такое впечатление, что прошло намного больше времени.

Столько всего случилось за этот срок. На нее обрушилось столько событий, и она успела многое пережить: страх, сожаление, желание, любовь.

– Боюсь, что я ревнивица, Гунер. Конечно, Эндрю было хорошо с тобой. А пройдет еще недели три, и я ему буду совсем не нужна…

– Он просто терпит меня, – ответил ей Гунер. – Это настоящий дамский угодник. И с существами одного с ним пола ему скучно…

– Судя по тому, что мне рассказал Джон, Эндрю тут не единственный дамский угодник, – отозвалась Элизабет. –Мне бы хотелось узнать немного больше про сибриянок.

– Ума не приложу, е чего ему пришло в голову вспоминать про них? – пробормотал Гунер, оглянувшись на Джона. – Надеюсь, не для сравнений? Если так, то для меня открывается совершенно неисследованное поле для разного рода выводов. Что его интересовало больше – достижения членов ордена в философии, культуре или эротике?

– Гунер, – предупреждающе буркнул Джон.

Гунер стушевался, но в глазах его погас озорной блеск, когда он положил на кровать пакет с пеленками.

– Я ведь сразу сказал, что меня лишь интересует, что тебя волнует больше. Ты ведь знаешь, какой у меня пытливый ум.

– Представляю, – сухо ответил Джон. – Не мог бы ты направить его на организацию нашего отъезда сегодня вечером?

Гунер кивнул:

– Клэнси Донахью прибудет частным самолетом в аэропорт Линдберг в пять часов вечера. – Он посмотрел на свои часы. – А сейчас уже четыре. Он попросил нас быть полностью готовыми к шести часам. Донахью собирается вернуться в Марасеф к завтрашнему утру. – Гунер повернулся к Элизабет. – Он сделал так, чтобы ты могла побыть с его женой Лизой и его сынишкой в его доме неделю или две. Дом располагается в Седиканской пустыне. Он просил передать, что его жена тоже приглашает тебя. И выражает надежду, что тебе будет хорошо в их доме до тех пор, пока муж не приготовит твой собственный дом. Ее сынишке всего год, и вам будет о чем поговорить что обсудить.

– Как это мило с ее стороны, – тревожная складка легла меж бровей Элизабет. Ей не хотелось возвращаться к мысли о том, что Джон предоставил ей право решать, как быть. Ей отвели пять часов на раздумья. И за это время она никак не могла прийти к какому-то решению. У нее совсем не было времени спокойно и серьезно все обдумать.

– Вопрос не в том, какое место в Седикане захочет выбрать Элизабет для строительства дома, – спокойно сказал Джон. – Вопрос в том, поедет ли она вообще. Может статься, что она решит вернуться домой.

Гунер посмотрел на них округлившимися глазами.

– Но ты же сам говорил, что это вызовет… – Встретив взгляд Джона, он замолчал. – Ну да. Понимаю. Тогда мне надо связаться с Донахью и предупредить его, что возможен и такой вариант. – Он повернулся к выходу. – Я отправляюсь прямиком в аэропорт, и мы встретимся там, если Элизабет надумает ехать.

– Подожди, – Джон подхватил куртку, висевшую на спинке стула. – Я пройдусь с тобой до дороги. Мне нужно позвонить из машины Адамсу и заодно обсудить с тобой кое-какие мелочи. – Он ободряюще улыбнулся Элизабет. – Я скоро вернусь, любовь моя.

– Не спеши. Мне все равно надо еще перепеленать Эндрю.

– Детская присыпка лежит в пакете с пеленками. Я купил ее вчера в аптеке. Она лучше, чем обычный тальк, – сказал Гунер, открывая дверь. – А в…

– Она найдет все, что нужно, сама, – нетерпеливо перебил его Джон. – О преимуществах детской присыпки перед тальком поговорим потом. Мне необходимо связаться с Адамсом как можно скорее.

– Откуда Джону знать всю важность наших проблем… – Гунер подмигнул Элизабет. – Вот увидишь, присыпка тебе понравится больше… – успел он выговорить до того, как Джон вытолкал его и захлопнул дверь.

Элизабет не нравилась ни присыпка, ни пудра, ни тальк. Когда она заворачивала Эндрю в чистые пеленки, от него исходил такой чудесный запах. Так мог пахнуть только младенец, ее ребенок, ее сын.

До чего же он хорошенький! И неужели он улыбается ей? Младенцы в его возрасте еще не умеют улыбаться, но она готова была поклясться, что его губы раздвинулись в улыбке. Да что могут знать авторы книг о детях? – засомневалась она. Эндрю здоровый, нормальный ребенок. И он вполне мог узнать свою мать и обрадоваться ей. Она осторожно дотронулась до его крошечного ротика. Улыбка малыша стала еще шире, и Элизабет вспыхнула от радости.

Дверь за ее спиной отворилась, и она, не оборачиваясь, сказала:

– Джон, мне показалось, что он улыбнулся мне. Другие дети в таком возрасте еще не умеют улыбаться.

– Может быть, он такой же выродок, как и его отец?

Сердце Элизабет ухнуло вниз от ужаса. Нет, это был не Джон. В комнату вошел Бардо! Медленно выпрямившись, Элизабет обернулась.

Инспектор стоял в дверях и с удовлетворенной улыбкой смотрел на нее. Держа в руках ключ, он шагнул в комнату.

– Вскоре мы выясним, так это или нет. У меня есть отличные врачи, и им потребуется всего лишь несколько часов на то, чтобы выяснить, урод он или нет.

Элизабет глубоко вздохнула и попыталась придать своему голосу твердость:

– Я уже предупреждала вас, чтобы вы не смели говорить о моем сыне в таком тоне. Он не урод. И я не позволю вам забирать его.

– А у вас нет выбора. Думаете, друзья помогут вам? Для обладателей сверхсознания они совершают непростительные глупости. – Бардо неприязненно скривился. – Неужели вы считаете, что я позволю вам во второй раз улизнуть из моих рук? Однажды это случилось, но лишь потому, что мне тоже хотелось, чтобы вы разродились. И я знал, что вы приведете меня к нему. Я установил радиопередатчик на машине вашей подружки. И мы установили наблюдение за мотелем.

«Ничего странного в том, что мы не видели за собой слежки», – подумала Элизабет потерянно. Бардо имел возможность на расстоянии следить за каждым их шагом. Мрачное лицо инспектора рассекла улыбка.

– Мы видели, как два ваших дружка вышли из мотеля. Мои подчиненные отправились за ними следом. Шестерых, думаю, хватит, чтобы справиться с двумя? – Вытащив пистолет, он направил его в сторону кровати, где лежал младенец. – Надеюсь, на этот раз обойдется без волнений и хлопот?

– Это ведь просто маленький ребенок, – прошептала Элизабет. От ужаса дурнота подкатила к горлу. – Никто не смеет причинить вред младенцу.

– Да ну? Можете испытать меня, – прорезь рта стала еще шире. – Но вы ведь и не станете пробовать?

– Нет, – она повернулась к Эндрю и принялась заворачивать его в одеяльце. – Думаю, что ты, дрянь, слишком слабодушен, чтобы пойти на это.

– Слабодушен? – Он произнес слово так, словно пытался распробовать каждую букву на вкус. – Ты привыкла иметь дело со своими сумасшедшими дружками. Все еще надеешься, что они помогут тебе?

– Нет.

– Если Сэндел и Нильсен такие умные, как считают наши ученые, то почему они позволили, чтобы их облапошили? Собирались увезти тебя куда-нибудь подальше? Оставить нас с носом? И сами остались ни с чем…

– Хватит, Бардо!

– Что за чертовщина? – инспектор повернулся к двум мужчинам, что стояли прямо за его спиной. Его рука сжала пистолет. – Я не ждал вас здесь. А где мои подчиненные?

– С ними все в порядке, – Джон говорил спокойно, почти вежливым тоном. – Во всяком случае, они ждут тебя в машине.

– Ждут? Ты лжешь, – смешался Бардо. – Впрочем, это не имеет никакого значения. Пойдем и посмотрим. – Он повел дулом пистолета. – Шагай вперед.

– Не собираюсь. Боюсь, что мое терпение лопнуло.

– Ты считаешь, что мне следует подержать его? – в тихом голосе Гунера прозвучала угроза. – С наслаждением. Ненавижу негодяев, которые грозятся убить младенца.

– Нет, – в глазах Джона что-то сверкнуло. – Он мой.

Бардо вдруг резко повернулся и направил пистолет в сторону Элизабет и Эндрю.

– Психи! Пока что пистолет есть только у меня одного. Думаете, я не посмею пустить его в ход?

Элизабет шагнула вперед, загораживая сына.

– Осторожно, Джон. Он же ненормальный. Он и в самом деле может выстрелить в малыша.

Отрывистый смех Бардо был похож на лай.

– Это я-то ненормальный? Нет, это вы все выродки.

– Ты имел в виду другое, – поправил его спокойно Джон. – Говоря, что мы выродки, ты утверждаешь, что мы – монстры. Отдай мне пистолет.

– Черта с два! – Дуло пистолета по-прежнему было направлено на Элизабет. – Иди сюда, – приказал он. – Твои дружки будут вести себя менее нахально, когда дуло упрется тебе в спину.

– Брось пистолет, – Джон смотрел прямо на инспектора. – Мне не хочется причинять тебе вред. Если у тебя осталась хоть капля здравого смысла, давай попробуем договориться.

– Стой, где стоишь, – Бардо нервно облизнул пересохшие губы. – Не подходи ко мне.

– И с места не сдвинусь, – Джон поймал его взгляд и не отрываясь смотрел в глаза. – Отдай пистолет.

– Нет! – Бардо грязно выругался.

Джон медленно покачал головой и что-то негромко произнес, но Элизабет не расслышала, что именно.

– И-и-и-и! – Бардо, выронив пистолет, закрыл лицо руками. Потом он снова завыл тонким голосом, от которого у Элизабет холодок пробежал по спине. – Нет! Прочь! Убирайся! – повторял инспектор, медленно оседая на колени.

Элизабет с ужасом смотрела на него.

– Что это с ним?

Бардо скрючился в уголке перед дверью, по-прежнему закрывая глаза, как перепуганный ребенок. Он всхлипывал, причитал и ругался одновременно:

– Убирайтесь!

– Бери ребенка, Гунер, – распорядился Джон и, взяв пальто, накинул его на плечи Элизабет. После чего подхватил в руки сумку. – Нам надо уходить, любовь моя.

Элизабет стояла, как пригвожденная к месту, глядя на скулящего инспектора.

– Что ты с ним сделал?

Обняв ее за плечи, Джон мягко подтолкнул ее к выходу:

– Не волнуйся за него. Я сказал его людям, чтобы они выждали пятнадцать минут, а затем пришли за ним. – Закрыв дверь, он повел ее по коридору. – Теперь очень долго он не будет представлять для нас никакой опасности.

– Что ты сказал ему? Я не расслышала, но мне показалось, что ты…

– Что именно? Да ответь же, черт тебя побери! Что ты тянешь!

Джон уставился прямо перед собой.

– Ты слышала, в какой манере он предпочитает говорить. И видит только отвратительное во всем. Мне осталось только подтвердить, что так оно и есть.

Она посмотрела на него широко открытыми глазами, а потом какое-то странное выражение промелькнуло на ее лице.

– Я должна была сама угадать это.

Джон, все еще глядя перед собой, стремительно вел ее через парк к дороге. Гунер уже успел пристегнуть колыбельку Эндрю на переднем сиденье.

– Да я ничего особенно и не сказал. Всего лишь одно слово.

– Какое?

– Монстры.

11

Элизабет посмотрела на Джона, распахнувшего перед ней дверцу машины. Монстры. Какой ужас, наверное, переживает человек, когда кошмар становится явью.

– Ради всех святых, перестань смотреть на меня, – в голосе его прозвучали яростные нотки. – Ты считаешь, что я получил удовольствие от этого? Он бы застрелил тебя или Эндрю, не моргнув глазом.

– Знаю.

– Пойми и то, что это у него не навсегда, – испытывая уже не такое напряжение, продолжал Джон. – Его подчиненным я сказал, что их босс еще несколько месяцев не придет в себя. Сейчас, когда они найдут его в таком состоянии, все хором начнут уверять, что ему надо будет поправить свое здоровье. Через несколько недель я пошлю кого-нибудь из наших. У Бардо исчезнут галлюцинации. И он снова придет в норму. – Джон усмехнулся. – Настолько, насколько это вообще возможно у такого рода людей. Следствие по нашему делу к тому времени будет закрыто, а мы будем находиться в безопасном месте. – Он помолчал. – Ненадолго. Нет гарантии, что кто-нибудь снова не начнет копать в этом направлении.

– Не очень веселая перспектива.

– Мне хочется быть честным с тобой. – Он серьезно посмотрел ей в глаза. – Как я и пообещал. Никогда в жизни я не солгу тебе ни в чем.

* * *

Снежинки, закружившиеся в воздухе, легли на темные волосы, на плечи Джона, и его куртка засверкала, словно ее украсили бриллиантами. В памяти ее вдруг всплыла та ночь в горах, когда он стоял и с любопытством всматривался в падающие снежинки. И с таким вниманием и пристрастием он вглядывался во все, что перед ним появлялось. Вдруг Элизабет настигла паническая мысль:

– Бардо сказал, что рано или поздно ты бросишь меня.

– Господи! – вздохнул Джон. – Кого ты слушаешь? Кому ты больше веришь? Этому помешанному или мне? Мне казалось, что ты разобралась уже во всем.

– Сейчас я уже ни в чем не уверена. – Подняв руку, она потерла висок. – Мне надо подумать. У меня в голове все кружится, будто я лечу на карусели. – Вытянув руку, она попросила:

– Дай мне, пожалуйста, ключ от машины Серены.

– Зачем? Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Может быть, просто немного проедусь вокруг. Мне нужно собраться с мыслями.

– Побудь здесь. Мы можем все обсудить. – Его пальцы сжались в кулаки. – Я не тот, кем называл меня Бардо. Я не урод и не монстр. А мужчина, который любит тебя. – Голос его дрожал от напряжения. – И таким останусь до конца своих дней. Не уходи от меня, Бет.

Нелегко было произнести слова, полные мольбы, такому гордому человеку, каким был Джон. И несмотря на некоторый туман, который стоял у нее в голове после всего случившегося, Элизабет была потрясена тем, сколько чувств вложил он в эту фразу.

Слабая, неуверенная улыбка появилась на ее губах:

– Я не убегаю от тебя, Джон. Все мои попытки с той самой минуты, как я увидела тебя, оказались совершенно бесплодными. А сейчас я уже и не думаю делать это. Мне надо принять решение. Дай мне ключи, Джон.

Порывшись в кармане, он вынул кольцо с ключом и медленно вложил в ладонь Элизабет.

– Я подожду тебя здесь. Она покачала головой:

– Поезжай в аэропорт. Встретимся там. – Ее рука неожиданно легла на его плечо. – Да не смотри ты на меня так. В конце концов с вами остается Эндрю. Неужели ты думаешь, что я брошу его?

Словно судорога боли на секунду промелькнула на его лице, и он проговорил:

– Нет, ты никогда не бросишь его. – Джон шагнул в машину. – Постарайся не задерживаться. Я буду ждать тебя.

Клэнси Донахью взглянул на часы:

– Уже почти шесть. Ты думаешь, она приедет?

– Конечно. – Джон смотрел сквозь иллюминатор на падающий снег. – Ведь здесь Эндрю.

Проницательный взгляд голубых глаз старого джентльмена задержался на Джоне:

– Странная вещь происходит с женщинами. Они изливают столько любви на тех, о ком заботятся, что кажется – этого хватит на всех. – Он улыбнулся. – И почему-то в самом деле всегда хватает.

– Я не уверен.

– А я уверен, – Клэнси кивнул в сторону машины, которая приближалась к ним. – Это и есть твоя Элизабет?

Джон почувствовал себя так, словно его ударили в поддых.

– Да. Я выйду встретить ее.

Клэнси кивнул:

– Поторопись. Мы и так задержались. Скорее.

– Но она может отказаться лететь.

Клэнси пожал плечами:

– Все равно поездка была не напрасной. Надеюсь, что в ближайшие месяцы удастся выслать самолеты, чтобы перебросить ваших людей к нам.

– Вы решили, – улыбнулся Джон, – превратить Седикан в настоящее убежище и дать нам приют. Надеюсь, вы понимаете, сколь велика наша благодарность, и мы сумеем…

– Отработаете. Алекс, по всей видимости, организует мозговой трест и будет терзать вас с утра до ночи. – Клэнси усмехнулся. – Вам понравится Алекс Бен Рашид. Он настырный, но абсолютно честный и справедливый человек.

– Лучше не придумаешь, – Джон уже не слушал его. Он смотрел, как Элизабет выходит из машины. – Я сейчас вернусь.

Элизабет была на полпути к самолету, когда к ней подошел Джон. Свет, что вырвался из открытой двери ангара, упал на ее блестевшие от снежинок каштановые волосы, и они засияли, еще больше подчеркивая бледность ее лица. – Ты очень рисковала – мы уже взлетаем, – сказал Джон, волнуясь. – Я уже не знал, что и думать: снег так и валит.

– Мне во многом надо было разобраться. – В мыслях Элизабет была полная ясность, когда остановила машину неподалеку от ангара, а сейчас она не знала, как ей выразить, что она чувствует. – Мне не сразу удалось отыскать взлетное поле. Оно находится довольно далеко от дороги.

– Поэтому мы и выбрали этот аэропорт. – Он замолчал на миг. – Я тоже имел возможность поразмышлять, и вот к какому выводу я пришел. Я не позволю тебе уйти. Независимо от того, что ты решила, я знаю, что нам еще многое надо преодолеть. Вернемся в твой дом вместе с Эндрю и поженимся. Я хочу и могу сделать тебя счастливой. Не так, как Марк, но…

– Давай покончим с этим, – не дала ему договорить Элизабет. – Мы не сможем ни к чему прийти, пока не расставим все точки над "i". Нет, ты не такой, как Марк. Не такой великодушный, мягкий, и с тобой будет не так просто идти по жизни.

Джон помрачнел.

– Не стоило тебе говорить об этом. Я знаю, какое чувство ты испытывала к Марку. Но прошу, дай мне время…

– Джон, ты можешь помолчать немного, – сказала она. – Мне хочется высказаться, а ты только мешаешь. Марк был чудесным человеком, и я очень любила его. Первое чувство всегда неповторимо. Оно особенное. Ты сказал, что я принадлежу тебе. Но ты должен осознать, что никогда не сможешь завладеть всем моим сердцем, часть моей души всегда будет принадлежать Марку. – Она едва заметно улыбнулась. – Но моя нынешняя жизнь и будущая полностью принадлежат тебе.

– И я беру их в свои руки, – тотчас откликнулся Джон.

– Подожди. Еще не все, – она укоризненно покачала головой. – Ты не хочешь спросить, люблю ли я тебя?

– Я не посмел, – просто признался Джон.

Элизабет почувствовала, как слезы навернулись ей на глаза, а горло сжалось от нежности к нему:

– Джон! – Шагнув вперед, она оказалась в его объятиях. – Я люблю тебя до безумия. Иначе почему я так долго сопротивлялась этому чувству? Я сразу поняла: как только я разрешу тебе войти в мою жизнь, о покое можно будет забыть в то же мгновение.

– Ты любишь меня? Ты думаешь, это не просто влечение?

– Убедить в чем-либо такого человека, как ты, ужасно трудно. – Она обвила его шею. – Я люблю тебя. Это не первая любовь, но теперь моя любовь глубже и намного сильнее. Мне пришло в голову по дороге, что ничто не вечно в нашей жизни. Мы все время меняемся, и думаю, что и наша любовь тоже будет расти и меняться. Куда она приведет, мне не дано знать. Но одно я знаю совершенно точно: что ты самый дорогой мне человек.

– И ты не пожалеешь об этом, Бет. Я сделаю все, что смогу, для тебя. Мы вернемся к тебе домой и…

– Нет.

Он не сразу понял.

– Что?

– Нет, мы не вернемся домой. – Ей удалось выдавить из себя улыбку. – Мы отправляемся в Седикан.

Взгляд Джона пробежал по ее лицу:

– Нет, если ты при этом будешь страдать. Я же тебе говорил, что постараюсь устроить все как следует здесь.

Она покачала головой:

– Нет, и для Эндрю, и для тебя будет лучше, если мы поедем в Седикан. Я не прощу себе, что заставила тебя так поступить. Конечно, я не в восторге от того, что мне придется уезжать из родного дома, который так люблю. Это больно. Теряя одно, человек получает взамен что-то другое. Ты сказал, что Эндрю – это мост между прошлым и будущим. Думаю, что и любовь – это тоже мост. И теперь я не боюсь ни тебя, ни того, каким ты можешь стать в будущем. Я знаю, что это мне надо измениться, развить свои возможности, а не пугаться того, что есть в тебе. В конце концов решимость и предприимчивость тоже кое-что значат.

– Не сомневаюсь. – Его голос переполняла нежность. – Придется мне приглядывать за тобой, иначе я окажусь за бортом, моя предприимчивая американочка.

Обеими руками она обхватила его лицо и посмотрела прямо в глаза:

– Я люблю тебя, Джон! Но эта любовь – не дорога к дому. Она сама по себе и есть дом. Там, где мы окажемся с тобой, там и будет наш дом.

Его темные глаза сверкнули.

– Когда-нибудь мы снова вернемся к твоей мельнице. Обещаю тебе, Бет.

– Может быть, к тому времени я привыкну к Седикану и захочу лишь взглянуть на родные места. Наверное, первопоселенцы семейства Картрайтов в своем доме у мельницы тоже с тоской вспоминали добрую старую родину, которую они покинули. – Она улыбнулась:

– Сделав первый шаг, легче делать следующий. И мы, янки, быстро приспосабливаемся к новым местам.

Он прижал ее ладонь к своим губам.

– Ты даже не представляешь, как я счастлив, что такая мощная американская кровь влилась в мою жизнь. Боже! Как я люблю тебя, Бет. Вот увидишь, я сделаю тебя такой счастливой, что ты никогда не вспомнишь о Марке… – Он замолчал, встретив ее взгляд. – Прости. Ты ведь уже поняла, что я не терплю соперников. Но ты не волнуйся, я исправлюсь. На то, чтобы избавиться от этого, уйдет немного времени. – Внезапно улыбка озарила его лицо. – Но ведь у нас в запасе есть время? – И он порывисто поцеловал ее. – Вся жизнь.

– Вся жизнь, – повторила она за ним следом. Радость, надежда, красота. Они так много значат друг для друга, что их чувство оттеснит печаль.

– Твои волосы совсем мокрые, – он стряхнул снежинки с прядок. – Пойдем в самолет. Какого черта мы тут торчим под снегом? Нам пора!

– Это штраф, который ты должен заплатить за свою любовь к янки. – Она отступила на шаг. – И таких наберется еще целая куча. – Она взяла его под руку. – Но и в самом деле пора идти. Твой мистер Донахью, наверное, уже вне себя.

У входа их встретил Гунер с полотенцем, которое он тотчас протянул Элизабет.

– Мне показалось, что оно тебе пригодится. – Он вскинул брови, глядя на Джона. – Хотя, конечно, все зависит от того, как посмотреть. Снег, конечно, несколько умеряет пыл. – Он снова повернулся к Элизабет, и лицо его смягчилось, когда он увидел ее сияющие глаза. – Но, с другой стороны, я могу ошибаться. У некоторых людей он усиливает чувственное начало. Давай твое пальто, Элизабет. Мы летим в Седикан?

– Мы летим в Седикан, – она принялась вытирать лицо и шею полотенцем.

– Пойду в кабину и скажу Клэнси, что все решилось наилучшим образом, – Джон поцеловал ее в висок. – Я вернусь, как только мы оторвемся от земли. Смотри, чтобы она и Эндрю устроились как можно удобнее.

– Так точно, – ответил Гунер, указывая на красиво отделанный салон и кресла у иллюминатора, обитые голубым бархатом. – Как только ты сядешь, я принесу тебе Эндрю. Я не стал крепить колыбельку. Ждал, когда ты придешь.

Несколько минут спустя она держала в руках теплого маленького Эндрю и смотрела в иллюминатор на медленно падающий снег. Итак, она улетает. Быть может, пройдет немало лет, прежде чем она снова увидит родные места. Боль потери пронзила ее, но она постаралась взять себя в руки. Ни один человек на свете не имеет всего, что ему хотелось бы. Надо благодарить Бога за то, что есть. А у нее есть Джон и Эндрю. И Гунер. Любовь, дружба и цель в жизни. Это и есть счастье.

Выпрямившись в кресле, она закрыла глаза, бережно прижимая к себе сына. До тех пор, пока они не поднимутся над облаками, она не станет больше смотреть в окно. Пока дом не останется где-то далеко позади. Так ей будет легче расставаться со всем, что она так любила. После того, как пройдет немного времени, тоска по дому уляжется, отступит. Но сейчас эта тоска сжимала ее сердце. Хорошо, если бы Джон побыл с Донахью в кабине подольше, пока она окончательно не придет в себя. А Джону захочется разделить с ней боль. Не стоит ему показывать, как трудно ей расставаться с домом.

Надо думать о чем-то постороннем. О том, что помогло бы ей отвлечься. Она попробовала представить себе теплые пустыни Седикана, места, где вырос Джон. Такой дорогой. Такой родной. И он снова будет зажигать факелы в ее душе, разгоняя тьму. Бальзам любви залечит рану, прогонит печаль и принесет радость завтрашнего дня.

Свет… Ясная вспышка озарила вдруг все, позволяя увидеть, как оно есть. Но как это могло произойти? Почему? Джон беседует с Клэнси. Гунер спустился по трапу за креплениями для колыбельки, что оставались в пикапе. Значит…

Элизабет медленно открыла глаза.

Эндрю улыбался ей.

Content

Айрис ДЖОАНСЕН
ДОРОГА ДОМОЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11