Густав Эмар

Искатель следов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — Красный Кедр

Глава I. Девственный лес

В Мексике население делится всего только на два класса: на высший и на низший, и вовсе не существует среднего сословия, которое связывало бы эти крайности. Зная это, не трудно уже объяснить себе причины двухсот тридцати девяти революций, которые со времени объявления независимости вспыхивали в этой стране. Власть сосредотачивается в Мексике в руках небольшого количества людей, и это-то мятежное и честолюбивое меньшинство и производит все революции, благодаря чему вся страна стонет под гнетом военного деспотизма, вместо того, чтобы быть свободной республикой.

Несмотря на это, население штатов Соноры, Чиуауа и Техаса сохранило еще и до сих пор ту строгую, дикую и энергичную физиономию, которую напрасно стали бы искать в других штатах Союза[1]. Под более холодным небом, чем небо Мексики, зима, часто покрывающая реки толстым слоем льда, укрепляет нервы жителей, охлаждает их кровь и делает из них людей, отличающихся своей храбростью, умом и глубокой любовью к свободе.

Апачи, первоначально заселявшие большую часть Новой Мексики, мало-помалу отступили перед топором пионеров, первых представителей цивилизации, и удалились в огромные пустыни, покрывающие треугольник, образуемый реками Хила-дель-Норте и Колорадо, и оттуда безнаказанно делают набеги на мексиканские границы, грабя, сжигая и уничтожая все, что попадается им на пути.

Обитатели только что названных нами стран ведут постоянную борьбу с дикарями; они преображают свои асиенды в крепости, а путешествуют не иначе как хорошо вооруженными.

Эль-Пасо-дель-Норте считается крайним пунктом населенной белыми части Мексики. Дальше, к северу и северо-западу, простираются обширные необработанные равнины Чиуауа и бесплодные пустыни по реке Хила.

Эти громадные пустыни, или так называемая Апачерия, и теперь еще остаются все такими же малоисследованными, как и в конце восемнадцатого столетия.

Эль-Пасо-дель-Норте обязано своим именем своему положению около брода, или пасо, реки дель-Норте[2]. Это одно из самых древних поселений Новой Мексики; основание его восходит к 1585 г., т. е. к концу XVI столетия.

В настоящее время оно занимает пространство около десяти миль вдоль берегов Рио-дель-Норте и насчитывает около 4. 000 жителей.

Plaza, или собственно городок Эль-Пасо, расположен у входа в долину; на противоположном конце ее находится форт Сан-Элесарио. Весь промежуток заполнен непрерывной линией белых домов с плоскими крышами, окруженных садами и виноградниками.

На расстоянии одной мили от этого брода, вверх по течению, река запружена, и вода проведена через отводной канал, прозванный Acequia madre[3], в долину, которую она орошает.

Всего в каких-нибудь нескольких милях от этого поселения начинается уже собственно Апачерия, или территория апачей.

Здесь путешественник с первых же шагов замечает, что цивилизованный человек очень редко осмеливался проникать в эту первобытную страну, где природа, которой дана полная свобода развиваться под всемогущим оком Создателя, предстает во всем блеске своей девственной красоты.

В одно прекрасное утро в мае месяце, который индейцы называют waligon-guisis[4], высокого роста человек с грубыми и резкими чертами лица на сильной полудикой лошади крупной рысью выехал из форта и после нескольких минут колебания, без сомнения, употребленных на то, чтобы сориентироваться, пришпорил лошадь и, оставив позади себя бесчисленные хлопчатники, покрывавшие в этом месте берега, переехал реку вброд и направился к густым лесам, зеленевшим на горизонте.

На всаднике был надет обычный костюм пограничных жителей; в общем, костюм этот довольно живописный и заслуживает того, чтобы его описать.

На незнакомце был надет кафтан из зеленого сукна, обшитый серебряным галуном, позволявший видеть батистовую расшитую рубашку с отложным воротником, из-под которого выбивался шелковый галстук, перехваченный бриллиантовым кольцом в виде узла. Затем, на нем были надеты обшитые серебряным галуном и украшенные двумя рядами пуговиц из того же металла зеленые суконные панталоны, стянутые шелковым поясом с золотой бахромой. С боков панталоны эти были разрезаны, и из-под них свободно развевались кальсоны из тонкого полотна; на ногах у него были надеты так называемые сапоги vaqueras из дубленой тисненой кожи, вышитой разноцветным шелком. К этим сапогам были прикреплены громадные мексиканские шпоры. Расшитая золотом накидка, спущенная слегка с одного плеча, прикрывала туловище, а на голове его была надета, в защиту от палящих солнечных лучей, коричневая войлочная шляпа, обшитая галуном и стянутая широкой серебряной лентой.

Его лошадь тоже обращала на себя внимание роскошью и изяществом сбруи, только еще более выделявшей ее красоту: дорогое седло из тисненой кожи, украшенное серебром, к задней луке которого было привязано сарапе[5]; широкие мавританские серебряные стремена; элегантная попона из дубленой кожи, украшенная маленькими стальными цепочками, звеневшими при каждом движении скакуна, закрывала весь круп лошади.

Судя по этой показной роскоши, незнакомец должен был принадлежать к высшему классу общества. Вооружение его вполне соответствовало его наряду: на правом боку висел у него мачете[6], за поясом были заткнуты два пистолета, из-за голенища правого сапога высовывалась рукоятка длинного ножа и, кроме того, в руке он держал превосходный карабин с золотой насечкой.

Пригнувшись к шее лошади, которая шла галопом, всадник быстро двигался вперед, не глядя по сторонам, хотя развертывавшийся перед ним пейзаж и заслуживал того, чтобы обратить на него внимание.

Река делала в этом месте самые причудливые повороты.

Там и сям на песчаном побережье виднелись поваленные деревья, многие и многие годы тому назад покинувшие свои места в лесу и занесенные наводнением на побережье, где они и лежат с той поры, запутавшись ветвями, под горячими лучами солнца.

Там, где начинались болота, бродили кайманы и крокодилы.

Дальше оба берега сплошь были покрыты густым лесом, в котором деревья были переплетены сплошной стеной лиан.

Местами лес как бы расступался, и тогда видны были небольшие лужайки и болота, заваленные деревьями, умершими от старости.

Незнакомец продолжал скакать все так же быстро, устремив глаза вперед.

Так прошло несколько часов; всадник все более и более углублялся в лес; он уже покинул берега реки и теперь с большим трудом пробирался сквозь густую чащу, где природа на каждом шагу ставила ему препятствия и заставляла его делать большие объезды.

Но незнакомец только в крайнем случае замедлял бег своей лошади и тогда поднимал глаза кверху и поглядывал на небо, а затем снова мчался в галоп, шепча про себя только одно слово:

— Adelante![7]

Наконец он остановился среди обширной прогалины; здесь он бросил подозрительный взгляд кругом и, по всей вероятности, успокоенный могильной тишиной, царившей в пустыне, спрыгнул на землю, спутал ноги своей лошади и снял уздечку, чтобы она могла жевать молодые побеги.

Исполнив эту обязанность, он беспечно повалился на землю, скрутил пальцами маисовую сигаретку, вытащил золотое кресало из-за пояса и стал высекать огонь.

Прогалина, на которой остановился незнакомец, была довольно большая; с одной стороны глаз видел необозримую даль лугов в просвете между деревьями и различал ланей и косуль, бродивших там в полной безопасности; с противоположной стороны лес, становившийся все более и более диким, казался непроходимой стеной зелени.

Всегда предусмотрительная, природа, по-видимому, сочла необходимым защитить от губительной силы времени некоторые росшие в лугах старые деревья, лесных патриархов, погнувшихся под тяжестью веков, и закрыла их плащом из сыроватого мха, который свисал с верхушек самых высоких ветвей до земли.

Незнакомец, лежа на спине и поддерживая голову заложенными за нее руками, курил с тем блаженством, полным беспечности и лени, которое так свойственно испано-американцам. Он отрывался от этого приятного занятия только для того, чтобы скрутить новую сигаретку и окинуть взором окрестности, и в это время бормотал про себя:

— Гм! Однако он слишком долго заставляет себя ждать.

Затем он выпускал струю голубоватого дыма и снова ложился в той же позе.

Так прошло несколько часов. Вдруг послышался довольно сильный треск в кустах недалеко от незнакомца.

— А-а! — проговорил он. — Должно быть, это он.

Между тем шум становился все сильнее и сильнее и быстро приближался.

— Идите же скорей, какого черта! — вскричал незнакомец, поднимаясь. — Вы довольно-таки долго заставили меня ждать вас, клянусь Богоматерью дель-Пилар!

Но никто не показывался; прогалина все так же оставалась пустынной, хотя шум, пожалуй, даже еще усилился.

Незнакомец, удивленный упрямым молчанием того, к кому он обращался, и в особенности тем, что он продолжал все еще скрываться, встал, чтобы узнать в чем дело.

В эту минуту лошадь его, насторожив уши, захрапела и стала рваться, как бы желая избавиться от сдерживающего ее лассо.

Незнакомец подошел к лошади и стал успокаивать ее, поглаживая рукой.

Лошадь дрожала всем телом и прыгала на одном месте, стараясь вырваться. Незнакомец, не понимая, чем могло это быть вызвано, с удивлением обернулся.

И тогда все стало для него ясно.

Не более чем в двадцати шагах от него сидел, пригнувшись к толстой ветке огромного кипариса, великолепный пятнистый ягуар и смотрел на него горящими глазами, проводя по челюстям с чисто кошачьим сластолюбием жестким кроваво-красным языком.

— А-а! — вполголоса проговорил незнакомец, не проявляя, впрочем, особенного волнения. — Я ждал вовсе не тебя; но это ничего не значит. Милости просим, дружок. Carai! Мы поборемся с тобой.

Не спуская глаз с ягуара, он сначала убедился, что его мачете свободно вытаскивается из ножен, а затем поднял с земли карабин, и только уже приняв все эти предосторожности, смело двинулся к свирепому зверю, который смотрел на человека, не меняя позы. Шагах в десяти от ягуара незнакомец бросил свою сигаретку, которую до тех пор все еще держал в руке, приложил к плечу приклад ружья и взвел курок.

Ягуар весь как-то подобрался и приготовился сделать прыжок вперед.

В ту же минуту пронзительный вой донесся с противоположной стороны прогалины.

— Те-те-те! — прошептал незнакомец, улыбаясь. — По-видимому, их двое, а я-то думал, что имею дело с одним только ягуаром! Это становится интересным, — и он бросил взгляд в ту сторону.

Он не ошибся, второй ягуар, немного крупнее первого, смотрел на него сверкающими глазами.

Глава II. Борьба

В Мексике пограничные жители привыкли постоянно бороться как с хищными животными, так и с людьми: и те и другие беспрестанно на них нападают; вот причина, почему незнакомец так спокойно отнесся к неожиданному появлению двух ягуаров.

Хотя положение его между этими двумя свирепыми врагами было довольно ненадежным и он нимало не скрывал опасности, которой подвергался, он тем не менее храбро решился вступить с ними в борьбу.

Не теряя из виду того ягуара, которого он увидел первым, он слегка уклонился в сторону таким образом, чтобы иметь своих врагов перед глазами, вместо того, чтобы быть между ними.

Этот маневр, требовавший довольно много времени, удался лучше, чем он ожидал.

Ягуары смотрели на него, облизываясь и почесывая лапой за ухом теми полными грации движениями, которые свойственны кошачьей породе.

Оба хищника, уверенные в своей победе, казалось, играли со своей добычей и не спешили броситься на нее.

Внимательно следя глазами за каждым движением кровожадных хищников, мексиканец отлично понимал, какая ему грозит опасность; он знал, что борьба эта будет роковой и последней для одной из сторон, и принимал все необходимые предосторожности.

Ягуары нападают на человека только в исключительных случаях, когда их к этому принудит голод, — эти два хищника имели в виду одну только лошадь.

Благородное животное, крепко привязанное хозяином, тщетно употребляло все свои усилия, чтобы разорвать удерживавшие его узы и убежать.

Лошадь дрожала от страха, вдыхая испарения, выделяемые хищниками.

Незнакомец, покончив со всеми необходимыми предосторожностями, во второй раз приложил к плечу свой карабин.

В эту минуту ягуары подняли головы, пригнув уши и с беспокойством потягивая воздух.

Почти неуловимый шум послышался в кустах.

— Кто идет? — спросил громко мексиканец.

— Друг, дон Мигель Сарате, — послышалось в ответ.

— А! Это вы, дон Валентин, — сказал мексиканец, — вы явились как раз вовремя для того, чтобы присутствовать при великолепной охоте.

— А! — продолжал человек, говоривший раньше. — А я не могу вам помочь?

— Это бесполезно, но только идите скорей, если вы хотите видеть охоту.

Ветви раздвинулись, и два человека показались на прогалине. При виде ягуаров вновь прибывшие остановились, но не из страха, потому что они спокойно опустили прикладами на землю свои карабины, а затем, чтобы предоставить охотнику полную свободу одному выйти победителем из этого неравного боя.

Ягуары точно поняли, что теперь для них настало время действовать; они подобрались и прыгнули на своего врага.

Первый, пронзенный на лету пулей, пробившей ему глаз, покатился на землю, где и остался неподвижным.

Второго ягуара встретило острие мачете охотника, который, разрядив карабин, стал на одно колено, выставив вперед левую руку, обернутую сарапе, и держа мачете в правой руке.

Человек и зверь боролись не на жизнь, а на смерть.

После борьбы, продолжавшейся всего несколько секунд, поднялся только один из двух борцов.

Это был человек.

Ягуар был убит.

Мачете охотника в нескольких местах пронзило ему сердце.

Во все время этой кровавой битвы вновь прибывшие не сделали ни одного движения и с невозмутимым спокойствием смотрели на разыгрывавшуюся перед ними драму.

Мексиканец приподнялся, два или три раза погрузил свой мачете в землю, чтобы стереть кровь с лезвия, и, спокойно повернувшись к незнакомцам, сказал:

— Ну, как вы это находите?

— Отлично сыграно, — отвечал один из новоприбывших, — это один из самых красивых дуплетов, какие я когда-либо видел в своей жизни.

Мужчины вскинули свои ружья на плечи и направились к мексиканцу, который все так же хладнокровно и спокойно заряжал свой карабин, как будто не он только что пережил страшные минуты борьбы с кровожадными хищниками и только чудом избавился от грозившей ему опасности.

Солнце быстро склонялось к горизонту, тень от деревьев становилась все длиннее и длиннее, солнечный диск казался большим огненным шаром среди прозрачной синевы небес.

Ночь приближалась быстрыми шагами, а вместе с тем просыпалась и пустыня; со всех сторон мрачных и таинственных глубин девственного леса доносилось глухое завывание койотов и хищных зверей, к которому примешивалось пение птиц, сидевших на ветвях.

Молчаливая и угрюмая в течение дня, пустыня выходила из своего болезненного оцепенения с наступлением вечера и готовилась к ночному веселью.

Трое мужчин, собравшихся на прогалине, набрали сухих ветвей, свалили их в одну кучу и зажгли.

По всей вероятности, они намеревались провести на этом месте часть ночи.

Как только пламя костра стало весело подниматься к небу длинными спиралями, оба незнакомца достали из своих ягдташей[8] маисовые лепешки, несколько картофелин, сваренных в воде и тыквенную бутылку с пульке[9]; все это они разложили на траве, а затем трое мужчин принялись за охотничий ужин.

Когда бутылка обошла кругом несколько раз, и лепешки исчезли, вновь прибывшие закурили свои индейские трубки, а мексиканец скрутил самокрутку.

Хотя ужин этот, в общем, продолжался и недолго, но, тем не менее, ночь наступила все-таки раньше, чем они покончили с утолением голода.

Полнейший мрак царил над прогалиной, красноватые отблески пламени освещали энергичные лица мужчин и придавали им фантастический вид.

— Теперь, — начал мексиканец, закуривая свою сигаретку, — я объясню вам, если позволите, почему, именно, мне так хотелось поскорей с вами увидеться.

— Одну минутку, — перебил его один из охотников. — Вы ведь знаете, что в пустыне очень часто листья имеют глаза, а деревья уши; если только я правильно понял ваши слова, вы назначили нам здесь свидание для того, чтобы разговор наш остался в тайне.

— Да, для меня в высшей степени важно, чтобы о том, что я вам скажу сейчас, никто ничего не знал.

— Отлично!.. Курумилла, идите.

Тот, кого назвали Курумиллой, поднялся, взял свой карабин и ушел.

Вскоре он уже исчез во мраке.

Отсутствие его продолжалось довольно долго.

За все это время двое сидевших у костра мужчин не обменялись ни одним словом.

Наконец через полчаса охотник вернулся и сел рядом со своими товарищами.

— Ну? — спросил тот из них, который посылал его на рекогносцировку.

— Мои братья могут говорить, — коротко ответил Курумилла, — пустыня спокойна.

Получив такой определенный ответ, охотники совершенно успокоились, но это, конечно, не освободило их от соблюдения обычной осторожности: с трубками в зубах уселись они спиной к огню, чтобы иметь возможность, разговаривая, в то же время наблюдать за окрестностями.

— Мы готовы вас слушать, — сказал охотник.

— Но только я прошу вас слушать меня внимательно, кабальеро, — отвечал мексиканец. — То, что вы сейчас от меня услышите, имеет очень важное значение.

Собеседники его молча наклонили головы в знак согласия.

Мексиканец заговорил снова.

Но прежде чем продолжать рассказ, нам необходимо познакомить читателя с двумя субъектами, которых мы вывели только что на сцену, и вернуться назад для того, чтобы объяснить, почему дон Мигель Сарате, вместо того, чтобы принять их у себя, назначил им свидание среди девственного леса.

Оба охотника казались с первого взгляда индейцами; но, рассматривая их повнимательней, по некоторым признакам можно было узнать, что один из них принадлежит к тем бледнолицым трапперам, смелость которых вошла в Мексике в пословицу.

Как их внешность, так и костюм представляли странную смесь дикости с цивилизацией. Прежде всего они носили необыкновенно длинные волосы, потому что в тех странах, где люди очень часто сражаются ради одной только славы — отнять волосы у своего противника — доказательством мужества, между прочим, служат и длинные волосы, которых так добиваются враги.

У обоих вновь прибывших охотников волосы были красиво связаны в пучок и переплетены полосками выдровой кожи и яркими шнурками.

Костюм их тоже вполне соответствовал их своеобразному понятию о красоте и изяществе.

Охотничья блуза из ярко-красного миткаля[10] доходила до колен; гетры, украшенные разноцветными шерстяными лентами и погремушками, защищали их ноги, а обувь их состояла из мокасин, расшитых поддельным жемчугом, которые так мастерски умеют изготовлять индейские скво[11].

Пестрое одеяло, стянутое поясом из дубленой ланьей кожи, исполняло обязанности плаща, закрывавшего их торс, но не настолько, однако, чтобы при каждом их движении нельзя было видеть блеск топоров, дула пистолетов и рукоятку мачете, которыми они были вооружены.

Что касается их карабинов, в настоящую минуту лежавших возле них на земле, то если бы с них сняли покрывавшие их чехлы из лосиной кожи, украшенные перьями, можно было бы видеть, с какой тщательностью обладатели украсили их ложа медными гвоздями и раскрасили их в разные цвета; словом, все у этих двоих людей носило на себе отпечаток индейских обычаев.

Первый из двоих охотников, то есть бледнолицый, был человеком лет тридцати восьми, высокого роста и стройным; хорошо развитые мускулы доказывали, что он обладает большой силой и, хотя он и усвоил себе все манеры краснокожих, тем не менее, внимательно приглядываясь к нему, можно было с уверенностью сказать, что он не только принадлежит к индоевропейскому племени, но даже к нормандской или галльской расе.

Он был белокур; его большие голубые и вдумчивые глаза смотрели бесконечно грустно; нос его был с легкой горбинкой, рот большой и украшенный зубами ослепительной белизны; густая пепельно-белокурая борода покрывала весь низ его лица; вся физиономия его дышала кротостью, добротой и храбростью и вместе с тем говорила, что этот человек обладает железной волей.

Зато его спутник, вне всякого сомнения, принадлежал к индейской расе, все характерные признаки которой были у него ясно видны; но, странная вещь, его лицо не имело такого оттенка красной меди, какой бывает у уроженцев Техаса и Северной Америки — цвет его лица был скорее коричневый и даже оливковый.

У него был высокий лоб, горбатый нос, маленькие проницательные глаза, большой рот и квадратный подбородок; словом, он являлся типичным представителем арауканской расы[12], занимающей на юге Чили небольшую территорию.

У этого охотника на голове была надета пурпурная повязка[13], в которую, повыше правого уха, было воткнуто перо горного орла — знак, по которому можно различать ульменов аукасов[14].

Эти два человека были: Валентин Гилуа, бывший драгунский унтер-офицер, и Курумилла, его друг, ульмен племени Великого Зайца.

ГЛАВА III. Дон Мигель Сарате

Будь в Мексике другое правительство, это была бы одна из богатейших стран на земном шаре.

С тех пор как Североамериканские Соединенные Штаты показали всему свету, овладев половиной Мексики[15], чего именно они добиваются, жители этой прекрасной страны несколько вышли из того оцепенения, в котором они находились до тех пор, и стали заботиться о том, чтобы колонизировать свои провинции и заселить принадлежащую им богатую и плодородную землю людьми умными, трудолюбивыми, которые помогли бы им воцарить обилие и богатство там, где до них были только развалины, разорение, нерадение и нищета.

К несчастью, все эти стремления по непонятной роковой случайности не дали никакого результата, может быть, вследствие природной апатии обитателей, а может, и по вине самого мексиканского правительства.

Впрочем, некоторые крупные собственники, понимавшие, как благородна предложенная правительством мера и насколько, в их же собственных интересах, важно побороть вредное для них влияние американских нашествий, великодушно посвятили себя осуществлению этого великого вопроса социальной экономии, который, к несчастью, становится все невыполнимее.

Все это происходит потому, что в Северной Америке сталкиваются лицом к лицу две враждебные расы: англосаксонская и испанская.

Англосаксы обуреваемы жаждой завоеваний и нашествий, и на этом пути никакая сила не в состоянии не только остановить их, но даже задержать.

Нельзя не удивляться завоевательным стремлениям этого подвижного и странного народа, разнородной смеси всех рас, изгнанных нищетой или дурными инстинктами из Европы; им кажется тесно на обширных территориях Северной Америки, которыми, однако же, численная слабость их мешает им завладеть сполна.

Чувствуя себя как в клетке в необъятных границах своей страны и считая силу за право, североамериканец то и дело переходит границы владений своих соседей и беспрестанно захватывает чужие земли, с которыми ему нечего делать.

Ежедневно толпы эмигрантов покидают свои жилища и с карабином на плече и топором в руках направляются к югу, точно движимые какой-то волей, более сильной, чем они сами, причем ни горы, ни пустыни, ни девственные леса или широкие реки не в состоянии заставить их остановиться хотя бы на несколько минут.

Североамериканцы, кроме того, воображают, что они в этом случае служат орудиями Провидения, которым возложена на них миссия населить и цивилизовать Новый Свет.

Они с лихорадочным нетерпением считают часы, долженствующие протечь до того дня, недалекого по их мнению, когда они займут все пространство, заключающееся между мысом Норд и Панамским перешейком, за исключением испанских республик, с одной стороны, и английских колоний, с другой.

Эти проекты, из которых североамериканцы не делают никакой тайны, но которыми, наоборот, они громко хвастают, вполне известны мексиканцам, которые ненавидят своих соседей и пускают в ход все зависящие от них средства, чтобы создавать им затруднения и ставить препоны их постоянным набегам.

К числу таких собственников Новой Мексики, решившихся на великие жертвы, чтобы остановить или, по крайней мере, оттянуть грозное нашествие североамериканцев, принадлежал также один самый богатый и пожалуй, самый умный и самый влиятельный землевладелец в стране.

Этим землевладельцем был дон Мигель Акамариктцин Сарате.

Что бы там ни говорили, но индейское население в Мексике в два раза превышает по численности белое население и имеет огромное влияние.

Дон Мигель Сарате происходил по прямой линии от Акамариктцина, первого мексиканского тлатоани[16], имя которого как драгоценное наследство сохранялось в его семье. Владея колоссальным состоянием, дон Мигель жил в своих огромных владениях, точно король в своем государстве, любимый и уважаемый индейцами, которых он действительно защищал каждый раз, как к тому представлялся случай, и которые питали к нему уважение, доходившее почти до обожания, потому что они видели в нем потомка одного из своих знаменитейших тлатоани и своего защитника.

В Новой Мексике индейское население сильно увеличилось в последние полстолетия. Некоторые писатели находят, что в настоящее время оно даже многочисленнее, чем было, до завоевания, что, впрочем, вполне допустимо, если принять во внимание апатию испанцев и то нерадение, которое они проявили в борьбе с индейцами.

Но индейцев как будто и не коснулось постоянное движение прогресса и цивилизации; они и до сих пор еще сохраняют в неприкосновенности главные черты своих старинных нравов. Они живут отдельными племенами, управляемыми своими касиками, в рассеянных по всей стране деревушках или ранчо; они и до сих пор, как и во времена ацтеков, говорят на своих наречиях, в которые вошло всего несколько испанских слов.

Единственная видимая перемена, происшедшая в них, это их переход в католичество; но переход этот более чем сомнительный, потому что они сохраняют с величайшей тщательностью все предания своей прежней религии и втайне исполняют все ее обряды и все ее суеверные обычаи.

Эти индейцы, в особенности же, живущие в Новой Мексике, хотя их и зовут Indios fideles[17], постоянно готовы при первом же удобном случае вступить в союз со своими родичами из пустыни; а во время набегов команчей или апачей весьма редко бывает, чтобы верные индейцы не служили им разведчиками или шпионами.

Предки дона Мигеля Сарате, несколько лет спустя после завоевания Мексики гениальным авантюристом Кортесом, удалились в Новую Мексику, которую они с тех пор уже и не покидали.

Дон Мигель следовал политике своей семьи и старался крепить узы дружбы и добрососедства, которые с незапамятных времен связывали его с индейцами, как верными, так и неверными.

Эта политика принесла свои плоды. Ежегодно в сентябре месяце, который команчи называют Мексиканской луной, — до такой степени они привыкли к своим периодическим набегам на бледнолицых, — когда отряды краснокожих переходили границы и начинали жечь фермы и избивать жителей, не разбирая ни пола, ни возраста, одни только владения дона Мигеля Сарате оставались неприкосновенными, и краснокожие не только не причиняли ему никакого вреда, но если иногда, без намерения, какое-нибудь из его полей вытаптывалось лошадьми или грабители сжигали и вырывали некоторые из его деревьев, то убыток сейчас же возмещался, и хозяин не имел никакого повода жаловаться на них.

Такое отношение индейцев не могло, конечно, не вызвать зависти к дону Мигелю со стороны населения, периодически разоряемого Indios bravos[18]. На него не раз поступали жалобы и доносы мексиканскому правительству; но, несмотря на все могущество его врагов и на страшное желание их погубить его, богатого асиендадо никогда не беспокоили, во-первых, потому, что Новая Мексика слишком далеко от столицы и жителям ее нечего было бояться властей, а во-вторых, еще и потому, что дон Мигель был слишком богат и, благодаря этому, ему нетрудно было заставить молчать даже самых опасных из своих врагов.

Дон Мигель Сарате, наружность которого мы описали в предыдущей главе, был женат; но через три года его жена умерла, и он остался с двумя детьми, сыном и дочерью, которым было в то время, когда начинается наш рассказ, одному двадцать четыре года, а другой семнадцать.

Донна Клара — так звали дочь дона Мигеля — была самым очаровательным созданием, какое только можно себе вообразить; у нее была одна из тех головок мурильевских мадонн, большие черные глаза которых, окаймленные длинными шелковистыми ресницами, открытый лоб и мечтательный рот, по-видимому, обещают божественные радости; цвет ее лица, слегка потемневший под горячими лучами солнца, имел тот золотистый оттенок, который так идет женщинам этих тропических стран; роста она была маленького, но очень грациозна и прекрасно сложена.

Кроткая, наивная и невежественная как настоящая креолка, эта прелестная девушка была идолом своего отца, который видел в ней портрет своей любимой жены.

Индейцы следили за ней глазами, когда она проходила иногда, задумавшись, ощипывая цветок, мимо их жалких хакалей[19] и едва сгибая растения, на которые ставила свою маленькую ножку; в своем сердце они сравнивали эту хрупкую молодую девушку с девой первой любви, этим чудным

Дон Пабло Сарате, сын асиендадо, был молодым человеком высокого роста, могучего сложения с резкими и характерными чертами лица; держал он себя несколько свысока, хотя на самом деле сердце его было переполнено кротостью и добротой.

Одаренный недюжинной силой и ловкостью, дон Пабло славился по всей стране своим умением укрощать самых строптивых лошадей и меткостью стрельбы на охоте. Отважный охотник и смелый лесной бродяга, молодой человек, когда чувствовал под собой хорошую лошадь и держал карабин в руке, не знал врага, будь то животное или человек, который мог бы загородить ему дорогу.

Уважение, которое индейцы питали к отцу, они переносили и на сына, в котором они видели воплощение Уицилопочтли[20], ужасного бога войны ацтеков; этому богу в день освящения его теокали[21] было принесено в жертву шестьдесят две тысячи людей

Итак, в ту эпоху, когда начинается этот рассказ, отец и сын Сарате были настоящими королями Новой Мексики.

Но благоденствие, которым они наслаждались, было внезапно нарушено одним из тех совершенно неожиданных событий, которые, хотя сами по себе не имеют серьезного значения, тем не менее имеют иногда очень серьезные последствия, потому что их нельзя ни предвидеть, ни предупредить.

Дон Мигель Сарате владел в окрестностях дель-Пасо обширными поместьями, в состав которых входили асиенды, громадные луга и леса.

Однажды дон Мигель возвращался с обычного объезда своих асиенд; было уже поздно, и он погонял лошадь, стараясь достигнуть до наступления ночи брода через реку, как вдруг не более чем в трех или четырех милях от того места, к которому он направлялся, в ту минуту, как он собирался вступить в густой лес хлопчатника, который ему надо было проехать, прежде чем достигнуть брода, внимание его было привлечено криками и свиным хрюканьем, доносившимися из леса.

Асиендадо остановился, не понимая, что значат все эти крики, и, нагнув голову, стал всматриваться в лесную чащу. Но сколько он ни напрягал зрение, ему ничего не удалось рассмотреть сквозь густую сеть лиан и кустарников, загораживающих ему обзор.

Между тем шум все рос и крики усиливались, слышались проклятья и гневные восклицания.

Лошадь мексиканца поводила ушами, храпела и топталась на одном месте, не желая идти вперед.

Однако надо было на что-нибудь решаться. Дону Мигелю пришло в голову, что там, может быть, напали хищные звери на какого-нибудь человека, и он, недолго думая, пришпорил лошадь и заставил ее идти вперед.

Но не успел он проехать и нескольких шагов, как остановился и с удивлением стал наблюдать странное зрелище, представившееся его глазам.

ГЛАВА IV. Пекари[22]

Среди прогалины лежала мертвая лошадь, над которой яростно работали шесть или восемь штук пекари, тогда как с десяток остальных пекари клыками рвали кору с громадного дерева, на самых верхних ветвях которого сидел человек.

Прежде чем продолжать рассказ, мы объясним читателю, что это за животные пекари, о которых он, по всей вероятности, знает очень мало.

Пекари занимают промежуточное положение между домашними и дикими свиньями.

Несмотря на то, что это животное имеет обыкновенно не больше семидесяти сантиметров в вышину и около метра в длину от конца рыла до зачатка хвоста, тем не менее это, бесспорно, одно из самых опасных и страшных животных Северной Америки.

Челюсть пекари усажена клыками, очень похожими на клыки кабана, но прямыми и острыми, длина которых колеблется между восьмью и пятнадцатью сантиметрами.

Формой своего туловища это животное похоже на свинью, но редкая щетина на его шероховатой коже окрашена таким образом, что часть, ближайшая к коже, белая, а концы имеют шоколадный оттенок. Когда животное приходит в ярость, щетина его становится дыбом, подобно иглам ежа.

Движения пекари так же живы и быстры, как движения белки; они живут стадами в пятнадцать, тридцать, иногда даже в шестьдесят штук.

Голова, шея и плечи этих животных обладают такой силой, что когда они нападают, то никакое другое животное не в состоянии противостоять им.

Как на особенность пекари, нужно еще указать на следующее: когда животное приходит в гнев, оно выделяет из особых желез жидкость, обладающую запахом мускуса.

Пекари питаются желудями, корнями, ягодами, семенами, сахарным тростником и всевозможными пресмыкающимися, — так, между прочим, доказано уже, что они пожирают самых ядовитых змей безо всякого вреда для себя.

Заслуживает также внимания и способ, каким пекари устраивают свои берлоги, которые всегда помещаются среди густого и непроходимого тростника, растущего в болотистых местах, вблизи вековых деревьев, обожженных молнией, но все еще увитых лианами и диким виноградом.

Стволы этих деревьев, имеющие иногда по двенадцати метров в окружности, по большей части пусты в середине и представляют собой удобное убежище для пекари, которые набиваются в них каждый вечер штук по двадцати — двадцати пяти; они влезают, пятясь задом, один за другим в дупло таким образом, что у последнего конец морды приходится как раз на отверстие и он, так сказать, остается на страже и охраняет спокойствие своих товарищей.

Пекари безгранично свирепы; они не знают опасности или, по крайней мере, совершенно ее презирают; они нападают постоянно стаями и сражаются с необыкновенной яростью, пока не погибнет последний враг, кем бы он ни был.

Вот почему как человек, так и животные одинаково избегают встречи с этими ужасными животными; даже ягуар, несмотря на свою силу и свирепость, и тот становится их добычей, если только, на свое несчастье, вздумает напасть на них.

Вот каким образом поступают пекари, вступая в борьбу с этим страшным хищником.

Если ягуар ранит пекари, то последние собираются вместе и преследуют его до тех пор, пока им не удастся его окружить.

Окруженный со всех сторон врагами, ягуар ищет спасения на дереве; но это нисколько не обескураживает пекари, которые вовсе и не думают отказываться от обуревающей их жажды мщения. Они располагаются под деревом, хрюканьем созывают новых союзников и терпеливо ждут, пока доведенный до крайности голодом и жаждой ягуар, наконец, спустится со своей воздушной крепости.

Происходит это обыкновенно дня через два или же, самое большее, через три. Хищник наконец решается покинуть дерево, прыгает в самую середину своих врагов, которые ждут его с твердой решимостью и храбро на него нападают; завязывается ужасная битва, и ягуар, усеяв землю трупами врагов, наконец и сам погибает, а пекари клыками разрывают его на части.

Теперь нам, кажется, станет вполне понятно, насколько было опасно положение человека, забравшегося на вершину дерева.

Враги его, по-видимому, твердо решили не покидать занятой ими позиции; они неутомимо вертелись вокруг дерева, с которого сдирали кору ударами клыков, а потом, видя бесполезность этой атаки, спокойно улеглись возле трупа лошади, которую они уже принесли в жертву своему гневу.

Дон Мигель с состраданием смотрел на беднягу, положение которого с минуты на минуту становилось все более и более критическим.

Тщетно ломал он себе голову, как помочь несчастному осажденному, гибель которого была неизбежна.

Напасть на пекари было бы чрезвычайно опасно, так как пекари напали бы и на него и тогда ему уже нельзя было оказать никакой помощи несчастному пленнику.

А между тем время шло. Что тут делать? Каким образом, не принося себя в жертву, спасти человека, подвергающегося такой большой опасности?

Мексиканец думал очень долго. Уехать и не оказать помощи этому человеку, которому грозила верная смерть, — это казалось невозможным дону Мигелю.

Мысль эта, уже много раз приходившая ему в голову, казалась ему такой чудовищной, что он сейчас же отказывался от нее.

Наконец он решился, во что бы то ни стало, спасти неизвестного ему человека, так как по законам пустыни каждый, наверное, в глубине своего сердца считал бы его убийцей, если бы он не помог этому человеку избавиться от грозившей ему опасности.

Положение незнакомца было тем более критическим, что, спеша укрыться от нападений своих врагов, он выронил ружье, которое лежало теперь под деревом, а следовательно, и не имел возможности сам уничтожить пекари или заставить их удалиться.

Несмотря на отлично развитое обоняние, пекари не почуяли приближение дона Мигеля, который, по счастливой случайности, проник в лес не с подветренной стороны.

Мексиканец, вздохнув, слез с лошади, погладил ее и затем с обычной быстротой снял с нее сбрую.

Благородное животное, принимая эти ласки, терлось головой и смотрело на своего хозяина большими умными глазами.

Дон Мигель снова вздохнул, и по его загорелым щекам заструились слезы. Конь был его верным товарищем, почти другом, и он решился с ним расстаться; но дон Мигель делал это для того, чтобы спасти жизнь человеку, и потому постарался заглушить в своем сердце волновавшие его чувства.

Он накинул аркан на шею лошади и, несмотря на ее упорное сопротивление, заставил ее продвинуться вперед до входа на прогалину, где были пекари.

Хрупкая завеса из лиан и листьев одна только скрывала теперь лошадь от их глаз.

Дойдя до этого места, дон Мигель остановился и снова пережил тяжелую минуту раздумья, а затем, схватив кусок предварительно зажженного трута и продолжая в то же время ласкать бедное животное, всунул трут в ухо лошади.

Лошадь заржала от боли и как безумная ринулась на прогалину, тщетно стараясь освободиться от трута, догоравшего в ее ухе и причинявшего ей ужасные страдания.

Дон Мигель отпрыгнул в сторону и с тревогой стал следить за результатами этой попытки, сделанной им для спасения незнакомца.

При виде лошади пекари все сразу поднялись и, образуя одну компактную группу, ринулись в погоню за лошадью, по-видимому, совсем позабыв о сидевшем на дереве человеке.

Лошадь под влиянием боли и страха, при виде свирепых врагов, летела с быстротой стрелы, преследуемая по пятам пекари.

Человек был спасен!

Но какой ценой!

Дон Мигель заглушил в себе последний вздох сожаления и бросился на прогалину.

Незнакомец уже спустился с дерева, но испытанное им волнение было так сильно, что он не мог стоять и сидел на земле почти без чувств, прислонясь спиной к стволу.

— Скорей, скорей! — крикнул ему дон Мигель. — Уходите скорей! Нам нельзя терять ни одной минуты, пекари могут спохватиться и вернуться назад каждую минуту.

— Это правда, — глухим голосом прошептал незнакомец, с испуганным видом оглядываясь кругом. — Идем, идем!.. Скорей… скорей!..

Он сделал над собой усилие, взял карабин и приподнялся.

Дон Мигель только теперь разглядел человека, которому он спас жизнь, и при этом не мог подавить в себе невольного чувства отвращения и недоверия, пробудившегося в нем при ближайшем изучении внешности незнакомца.

Асиендадо, благодаря жизни на границе, очень часто приходилось иметь дело с охотниками и трапперами, далеко не всегда отличавшимися симпатичной наружностью, но до сих пор ему ни разу не приходилось сталкиваться с такой отталкивающей личностью.

Но асиендадо, конечно, не высказал своих ощущений вслух и пригласил незнакомца следовать за собой.

Последний не заставил повторять себе приглашение два раза: он тоже желал как можно скорее покинуть место, где был так недалек от смерти.

Мексиканец как местный житель отлично знал все окрестности и, благодаря этому, двое мужчин через какой-нибудь час подходили уже к берегу Рио-дель-Норте, как раз напротив самого поселения.

Они шли так быстро и были так сильно заняты каждый своими мыслями, что за всю дорогу не обменялись ни одним словом.

Спешили они так потому, что боялись нового нападения пекари, но, к счастью, ничего подобного не случилось, и они благополучно достигли берега.

Дон Мигель нес в руках снятую им конскую сбрую, которую, подойдя к берегу, бросил на землю, а затем стал осматриваться кругом в надежде отыскать кого-нибудь, кто помог бы ему переправиться через реку.

Надежда его не замедлила оправдаться: как раз в ту минуту, когда они подходили к броду, какой-то погонщик собирался перегонять на ту сторону реки свою вереницу мулов и со свойственным всем мексиканцам великодушием предложил доставить их обоих в Пасо.

Пешеходы поблагодарили погонщика за любезность, сели каждый на мула и через полчаса были уже в деревне, а следовательно, и в полной безопасности.

Дон Мигель дал погонщику несколько реалов[23] в награду за оказанную услугу, а затем снова взял в руки сбрую своей лошади и хотел было уже удалиться, но его удержал незнакомец и грубым голосом с сильным английским акцентом сказал ему:

— Мы должны здесь расстаться, кабальеро, но, прежде чем проститься с вами, позвольте мне выразить вам мою глубокую благодарность за ваш благородный и великодушный поступок — вы спасли мне жизнь, рискуя своей собственной.

— Сеньор, — отвечал мексиканец, — я исполнил только свой долг и больше ничего: в пустыне все люди — братья и обязаны защищать один другого; поэтому не благодарите меня, прошу вас, за то, что не стоит никакой благодарности… всякий другой на моем месте сделал бы то же самое.

— Очень возможно, — продолжал незнакомец: — но, все-таки, будьте так добры сказать мне ваше имя, чтобы я знал, кому обязан жизнью.

— Это совершенно бесполезно, — возразил дон Мигель, улыбаясь, — но, если я не ошибаюсь, вы иностранец и поэтому позвольте мне дать вам совет.

— Какой, сеньор?

— Я вам советую никогда больше не нападать на пекари; это ужасные враги, с которыми положительно нельзя бороться в одиночку… одинокий человек, нападая на них, совершает непростительное безумие, и почти всегда жестоко платится за это.

— Можете быть спокойны, сеньор: урок, который я получил сегодня, не пропадет даром, и я больше уже не полезу в осиное гнездо… теперь я знаю, как дорого приходится платить за это… Но скажите же мне, еще раз прошу вас, имя человека, которому я обязан жизнью.

— Раз вы этого так настойчиво требуете, сеньор, я готов исполнить ваше желание: я дон Мигель Сарате.

Незнакомец бросил на своего собеседника странный взгляд, выражавший сильное удивление.

— А! — произнес он слегка изменившимся голосом. — Благодарю вас, дон Мигель Сарате: я хотя и не видел вас до сих пор, но уже слыхал о вас!

— Весьма возможно, — отвечал асиендадо, — меня почти все знают в этой стране, где семейство мое живет уже многие годы.

— А я, сеньор, тот самый, кого индейцы называют Ouitchasta joute[24], а бледнолицые охотники, мои собратья, — Красным Кедром.

С этими словами незнакомец поднес руку к шляпе, что должно было означать поклон, вскинул ружье на плечо, повернулся кругом и удалился большими шагами.

Дон Мигель с минуту следил за ним глазами, а потом, задумчиво опустив голову, направился к дому, в котором он жил в Пасо.

Асиендадо даже и не подозревал, что пожертвовал своей любимой лошадью для того, чтобы спасти жизнь самому непримиримейшему из своих врагов.

ГЛАВА V. Рана

На рассвете дон Мигель Сарате, сидя на превосходной лошади, покинул Пасо и направился к асиенде, в которой он жил со своей семьей. Асиенда эта находилась всего в нескольких милях от форта Сан-Элесарио, в очаровательной местности и носила название асиенда де-ла-Нориа.

Усадьба, в которой жил дон Мигель Сарате, находилась в центре обширной дельты, образуемой реками Рио-дель-Норте и Рио-Сан-Педро, или Чертовой рекой.

Усадьба состояла из тех крепких и массивных построек, которые умели строить одни только испанцы, когда были полными и бесконтрольными хозяевами Мексики.

Асиенда образовывала большой параллелограмм, поддерживаемый на известных расстояниях огромными контрфорсами[25] из тесаных камней; подобно всем пограничным жилищам, похожим скорее на крепости, чем на дома, в ней наружу выходило всего несколько узких окон с железными решетками, похожими на бойницы.

Жилище это было обнесено толстой стеной, украшенной наверху особенного рода зубцами, называемыми альменами, что доказывало благородное происхождение владельца.

Внутри этой стены, но отдельно от главного дома, находились службы, состоявшие из конюшен, сараев, риг и помещений для пеонов[26].

В конце двора, в углу, над крышей асиенды, возвышалась в виде террасы высокая квадратная колокольня часовни.

В этой часовне служил монах по имени брат Амбросио.

В глубине долины, имевшей в длину более пятидесяти миль, виднелись целые леса цветущих кактусов, стволы которых достигали пяти и даже шести футов в диаметре.

У дона Мигеля состояло на службе довольно большое число пеонов, так как он занимался в больших размерах культурой сахарного тростника.

Все, кому приходилось заниматься культурой сахарного тростника, прекрасно знают, что его разводят черенками, которые горизонтально кладут в борозды на полу футовой глубине. Из каждого узла затем выходит стебель, достигающий до трех метров высоты, который и обрезают в конце года, чтобы добыть из него сахар.

Стояло одно из тех чудесных американских утр, когда природа точно справляет праздник.

Centzontle[27] своим пением поддерживал установившуюся за ним репутацию; кардиналы с розовым горлом, голубые птицы и попугаи весело щебетали, порхая в зеленой листве; вдали на равнине стадами паслись легкие пугливые антилопы, а иногда на горизонте галопом проносились испуганные манады[28] диких лошадей, поднимавшие тучи пыли ударами своих копыт.

Несколько аллигаторов, валявшихся в речном иле, грели на солнце свою чешую, а в вышине над долиной величественно реяли большие орлы Сьерра-Мадре.

Дон Мигель быстро несся иноходью, любимым аллюром мексиканских мустангов, состоящим в том, чтобы заставлять лошадь поднимать передние ноги, в то время как задние почти не отделяются от земли.

Асиендадо употребил всего четыре часа на то, чтобы проехать расстояние от городка до своего дома, куда он приехал часов около девяти утра.

В дверях его встретила дочь, которой пеоны уже успели доложить о его возвращении и которая поспешила выйти к нему навстречу.

Дон Мигель пробыл в отсутствии около двух недель и поэтому он с величайшим удовольствием отдавался ласкам своей дочери.

Поцеловав ее несколько раз и все еще продолжая прижимать ее к своей груди, асиендадо в то же время внимательно рассматривал ее лицо.

— Что случилось с тобой, моя дорогая Клара? — с участием спросил ее отец. — Ты смотришь что-то печально… или ты, может быть, не рада меня видеть? — добавил он, улыбаясь.

— О! Вы не можете этого думать, отец мой, — отвечала девушка, — вы сами прекрасно знаете, как я рада вашему приезду.

— Спасибо, дитя мое; но в таком случае что же значит эта печаль, которую я читаю на твоем лице?

Девушка опустила глаза, но ничего не ответила.

Дон Мигель бросил пытливый взор вокруг себя.

— Где дон Пабло? — спросил он. — Почему он не пришел встретить меня, или, может быть, его нет в асиенде?

— Нет, отец, он здесь.

— Ну, так почему же он не вышел ко мне навстречу?

— Он не вышел потому… — начала, запинаясь, молодая девушка.

— Почему?

— Потому что он болен.

— Мой сын болен! — вскричал дон Мигель.

— Я не так сказала, — продолжала донна Клара.

— Да говори же, ради самого Неба!

— Пабло не вышел, отец, потому что он ранен.

— Ранен! — вскричал асиендадо и, оттолкнув дочь, быстро взбежал по ступенькам крыльца, прошел, не останавливаясь, через несколько зал и вошел в комнату своего сына.

Молодой человек, бледный и осунувшийся, лежал на постели.

Увидя отца, он улыбнулся и протянул ему руку.

Дон Мигель очень любил своего сына, единственного наследника его имени.

— Что это за рана, о которой мне сейчас говорила дочь? — с волнением спросил он сына.

— Это меньше, чем ничего, отец мой, — отвечал молодой человек, обменявшись взглядом с сестрой, входившей в эту минуту. — Клара тут совсем с ума сошла и только попусту напугала вас.

— Но ведь ты же ранен? — продолжал отец.

— Да, но, повторяю вам, это пустяки.

— Скажи же мне, наконец, где и как ты получил эту рану?

Молодой человек покраснел, но молчал.

— Я хочу это знать, — настойчиво повторил дон Мигель.

— Боже мой, отец, — отвечал дон Пабло недовольным тоном, — я не понимаю, чего вы так беспокоитесь; я не ребенок, за которого нужно дрожать из-за малейшей царапины… до сих пор вы никогда особенно не тревожились в таких случаях, хотя раны бывали и посерьезнее этой.

— Очень может быть, но ты мне сегодня так странно отвечаешь и так стараешься скрыть от меня, каким образом тебя ранили, что мне кажется, что тут дело гораздо серьезнее и ты умышленно стараешься скрыть правду.

— Вы ошибаетесь, отец, я вам это сейчас докажу.

— Я буду очень рад, если это так… Говори!.. Клара, дитя мое, пойди и прикажи подавать завтрак. Я буквально умираю с голоду.

Девушка вышла.

— Теперь мы с тобой одни, — продолжал дон Мигель, обращаясь к сыну. — Прежде всего скажи мне, куда ты ранен?

— О, Боже! У меня только слегка оцарапано плечо; если я и лежу, то только потому, что мне просто не хочется вставать, а вовсе не из-за раны.

— Гм! Кто же это таким образом оцарапал тебе плечо?

— Пуля.

— Пуля! Значит, ты дрался, несчастный! — вскричал дон Мигель, вздрогнув.

Молодой человек улыбнулся, пожал руку своему отцу и, наклонившись к нему сказал:

— Вот каким образом это случилось.

— Я тебя слушаю, — отвечал дон Мигель, делая над собой усилие, чтобы успокоиться.

— Через два дня после вашего отъезда, отец, — продолжал дон Пабло, — я, по обыкновению, отправился смотреть за работами по выделке сахара и резке тростника, как это вы мне поручили, как вдруг один охотник, которого вы часто видели в окрестностях асиенды, некий Андреc Гарот, остановил меня в ту самую минуту, когда, отдав какие-то приказания мажордому[29], я собирался уже уезжать. Поклонившись мне, негодяй лукаво улыбнулся и, понизив голос, чтобы его не слышали окружающие меня люди, сказал мне: «Не правда ли, дон Пабло, что вы от чистого сердца дали бы пол-унции тому, кто сообщил бы вам важное известие?» — Это зависит от того, что мне сообщат, — отвечал я, так как я давно знал этого человека и знал, что ему нельзя особенно доверять. — «Ба! Ваша Милость так богаты, — продолжал он вкрадчиво, — что такая небольшая сумма для вас даже меньше, чем ничего, тогда как мне она принесла бы много пользы».

— Несмотря на все свои недостатки, этот негодяй иногда оказывал нам небольшие услуги и притом, как он и говорил, полунции для меня, действительно пустяки… Я дал ему монету, которую он сейчас же опустил в свой карман, а затем, нагнувшись к моему уху, сказал: «Спасибо вам, дон Пабло, я не украду ваших денег; ваша лошадь отдохнула, она может пробежать большое расстояние: отправляйтесь в долину Бизонов, там вы узнаете кое-что такое, что вас заинтересует». Как я ни просил его говорить яснее, мне не удалось вытянуть из него больше ничего. Но прежде чем уйти от меня, он добавил: «Дон Пабло, у вас хорошее оружие, захватите и его с собой, кто знает, что может случиться» Не знаю почему, но сообщенное мне этим негодяем известие, наконец, сами его недомолвки возбудили мое любопытство, и я решил отправиться в долину Бизонов, чтобы найти ключ к этой загадке.

— Андреc Гарот негодяй, он поставил тебе ловушку, а ты в нее и попался, сын мой, — перебил его дон Мигель.

— Нет, отец, вы ошибаетесь: Андреc поступил со мной честно, и мне остается только благодарить его, хотя ему, может быть, и не следовало бы говорить со мной загадками.

Асиендадо с видом сомнения покачал головой.

— Продолжай, — сказал он.

— Я вернулся домой, захватил оружие, а затем, вскочив на Негро, моего верного скакуна, направился к долине Бизонов. Как вы знаете, отец, то место, которое мы так называем и которое нам принадлежит, состоит из громадного кедрового и кленового леса, занимающего около сорока миль в окружности, его во всю длину прорезывает Рио-Сан-Педро.

— Да, я это знаю и хочу в будущем году вырубить часть самых старых деревьев.

— Вам теперь нечего беспокоиться об этом, — ответил молодой человек, улыбаясь, — другой взял на себя этот труд вместо вас.

— Что это значит! — вскричал асиендадо. — Кто же осмелился это сделать?

— Бог мой! Один из скваттеров-еретиков, как они сами себя называют; негодяй нашел место подходящим для себя и преспокойно поселился там со своим выводком волчат — тремя великовозрастными негодяями, похожими на висельников, которые расхохотались мне в глаза, когда я заявил им, что лес этот принадлежит нам; затем они заявили мне, что они североамериканцы и боятся меня столько же, сколько и койотов и что земля принадлежит тому, кто первый занял ее; в заключение же они посоветовали мне убираться как можно скорей… Ну, что еще сказать тебе, отец?.. Я ведь недаром так на тебя похож… я вспыльчив и так же, как и ты, ненавижу этих пиратов янки[30], которые за последние несколько лет налетели на нашу страну, как туча москитов. Я видел перед собой срубленными самые лучшие деревья в нашем лесу и, конечно, не мог спокойно слушать дерзости этих негодяев, так что наша ссора кончилась тем, что они в меня выстрелили.

— Пресвятая Дева! — гневно вскричал дон Мигель. — Они мне дорого заплатят, клянусь тебе, за это оскорбление; я им жестоко отомщу.

— Зачем вы так выходите из себя, отец? — отвечал молодой человек, видимо, раздосадованный действием, произведенным его рассказом. — Убыток, который эти люди нам причинили, в сущности, весьма незначительный, и я всецело виню в этом самого себя.

— Напротив, ты был совершенно прав; я не хочу, чтобы эти северные воры производили здесь свои хищения; я сумею заставить их уважать мои права.

— Уверяю вас, что если вы позволите мне действовать, я, наверное, устрою это дело так, что вы останетесь довольны.

— Я запрещаю тебе делать какую бы то ни было попытку в этом направлении, теперь это уж мое дело… Что бы ни случилось, я не хочу, чтобы ты был в этом замешан… Дай мне слово, что ты исполнишь мое желание!..

— Раз вы этого требуете, отец, я, конечно, исполню ваше желание!..

— Отлично! Выздоравливай как можно скорей и будь уверен: янки дорого мне заплатят за пролитую ими кровь.

С этими словами дон Мигель ушел, а сын его опять лег, подавляя гнев.

ГЛАВА VI. Хакаль скваттеров

Дон Пабло не сказал своему отцу всей правды и не рассказал ему во всех подробностях о том, что с ним случилось.

Дон Пабло попал в настоящую ловушку.

На него неожиданно напали все три брата, которые, наверное, и убили бы его без милосердия, а затем свалили бы это на хищных зверей, если бы в ту минуту, когда один из них заносил кинжал над лежавшим на земле молодым человеком, Провидение не послало ему помощь в лице прелестной девушки, едва достигшей шестнадцатилетнего возраста.

Храбрая девушка с быстротой лани выскочила из кустарника и смело бросилась к убийцам.

— Что вы делаете, братья? — спросила она мелодичным голосом, гармоничные звуки которого приятно прозвучали в ушах дона Пабло. — Зачем вы хотите убить этого незнакомца?

Трое скваттеров, удивленные внезапным появлением девушки, которой они вовсе не ждали, отступили на несколько шагов.

Дон Пабло воспользовался этим перерывом, чтобы подняться с земли и овладеть оружием, валявшимся возле него.

— Неужели, по-вашему, мало того, что вы обкрадываете этого человека? — продолжала девушка. — Вы еще хотите лишить его жизни! Фи! Братья, разве вы не знаете, что кровь оставляет на руках пролившего ее такие пятна, которых ничто не может изгладить? Не трогайте этого человека и дайте ему спокойно удалиться!

Молодые люди, видимо, колебались; они хотя поддавались невольно влиянию сестры, тем не менее стыдились таким образом подчиниться ее желанию и, не смея высказать обуревавшие их мысли, бросали полные ненависти и гнева взоры на своего врага, который стоял перед ними с пистолетом в каждой руке.

— Эллен сказала правду, — проговорил неожиданно младший из братьев, — я тоже не хочу, чтобы незнакомцу было сделано что-нибудь дурное.

Остальные братья бросили на него свирепый взгляд.

— Ты, чего доброго, пожалуй, стал бы даже защищать его, Шоу? — с иронией сказал ему Натан.

— А почему бы мне этого и не сделать, если бы это понадобилось? — решительно отвечал молодой человек.

— Э! — насмешливо проговорил Сеттер. — Он думает о дикой лесной розе.

Едва слова эти были произнесены, как Шоу с побагровевшим лицом бросился на брата с ножом в руках.

Сеттер смело ждал его.

Девушка кинулась между ними.

— Мир, мир! — вскричала она дрожащим голосом. — Разве вы можете нападать с оружием в руках один на другого?.. Вспомните, ведь вы родные братья…

Молодые люди остановились неподвижно, но все еще продолжали мерить один другого глазами, готовые броситься в рукопашную.

Дон Пабло не спускал глаз с девушки.

В эту минуту она, действительно, была прелестна. С гневными чертами лица, выгнутым телом, высоко поднятой головой, она как две капли воды походила на тех прорицательниц, которые в древности призывали в германских лесах воинов к битве.

Она представляла собой самый яркий тип очаровательных женщин Севера. Ее волосы, золотистые как спелые колосья, ее глаза, отражавшие лесную лазурь, ее серьезный рот с розовыми губами и жемчужинами вместо зубов, ее гибкий и миниатюрный стан, ее необыкновенно белый цвет лица с тонкой прозрачной кожей — все в этом чудном ребенке соединялось в одно, чтобы сделать из нее самое пленительное создание, какое только можно себе вообразить.

Дон Пабло, до сих пор еще не имевший случая видеть этот тип красоты, почувствовал невольное влечение к девушке. Покоренный ее красотой, он точно забыл, зачем он приехал, забыл опасность, которой он подвергался и которая все еще продолжала ему грозить, — он был очарован этим чудным видением и не смел отвести глаз от девушки, боясь, как бы она не исчезла, как нимфа.

Девушка составляла странный контраст с высокими фигурами и мрачными и резкими чертами лица ее братьев, дикие и резкие манеры которых еще более выделяли элегантность и очарование, разлитые во всей ее фигуре.

Однако сцена эта не могла далее продолжаться, необходимо было ее покончить. Девушка подошла к дону Пабло.

— Сеньор, — сказала она, обращаясь к нему с улыбкой, — вам нечего больше бояться моих братьев… Вы можете спрятать свои пистолеты… садитесь на лошадь и уезжайте, никто не остановит вас.

Теперь дон Пабло не имел уже никакого предлога для того, чтобы продолжить свое пребывание, и он, понурившись, вложил пистолеты в кобуры, прыгнул на лошадь и уехал чуть не шагом.

Но не успел он проехать и мили, как услышал за собой топот лошадиных копыт.

Он обернулся.

Его догонял Шоу, который через несколько минут уже подъехал к дону Пабло. Молодые люди уже довольно долгое время ехали рядом, не обмениваясь ни единым словом.

Оба, по-видимому, были погружены в свои думы.

Достигнув опушки леса, Шоу остановил лошадь и тихонько положил правую руку на повод лошади мексиканца.

Дон Пабло тоже остановился при этом прикосновении и, вопросительно устремив на своего странного спутника глаза, ждал, что он ему скажет.

— Незнакомец, — сказал Шоу, — меня послала сестра; она просит вас, если можно, не говорить никому о том, что произошло сегодня между нами… она очень жалеет о том, что на вас напали так неожиданно и даже ранили вас… она постарается упросить нашего отца удалиться из ваших владений.

— Поблагодарите от меня вашу сестру, — отвечал дон Пабло, — и скажите ей, что я с удовольствием готов исполнить ее желание.

— Я повторю ей ваши слова.

— Благодарю вас, а теперь сделайте мне еще одно одолжение.

— Говорите.

— Скажите мне, как зовут вашу сестру?

— Эллен. Это ангел-хранитель нашей семьи… Меня зовут Шоу.

— Очень благодарен за то, что вы сообщили мне свое имя, хотя я и не знаю причины, которая вас заставляет действовать таким образом.

— Я вам это сейчас скажу. Я люблю мою сестру Эллен больше всего на свете… она велела мне предложить вам мою дружбу, и я исполняю ее приказание… Помните же, незнакомец, что Шоу вам друг на жизнь и на смерть.

— Я этого не забуду, хотя надеюсь, что мне никогда не понадобится напомнить вам ваши слова.

— Тем хуже, — проговорил американец, покачивая головой: — но если вы когда-нибудь потребуете от меня услуги, я докажу вам, верьте слову кентуккийца[31], что я умею держать свое слово.

С этими словами молодой человек, повернув лошадь, исчез в извилинах леса.

Долина Бизонов, освещенная последними лучами заходящего солнца, казалась океаном зелени, которому вечерний золотистый туман придавал волшебный вид. Легкий ветерок перебегал с высоких вершин кедров, каролинских бинионий, тюльпанных и перуанских деревьев на высокую траву, росшую на берегах Рио-Сан-Педро.

Дон Пабло, бросив поводья на шею лошади и задумчиво опустив голову, медленно продвигался вперед, не обращая внимания на желтокрылых дятлов, багряных галок и кардиналов, перепархивавших с ветки на ветку и приветствовавших, каждый на своем языке, приближение ночи.

Час спустя молодой человек уже подъезжал к асиенде.

Но рана, полученная им в плечо, была серьезнее, чем он предполагал сначала; он был принужден, к великому своему сожалению, лежать в постели, что не позволило ему, несмотря на его желание, попытаться снова увидеться с девушкой, образ которой глубоко запечатлелся в его сердце.

Как только мексиканец удалился, скваттеры снова принялись рубить деревья и распиливать их на доски; работу эту они не прекращали до тех пор, пока не стало совсем темно.

Эллен отправилась в хакаль, где вместе с матерью принялась хлопотать по хозяйству.

Название «хакаль» носила, собственно, жалкая хижина, с плетневыми стенами, дрожавшая при малейшем ветре и пропускавшая внутрь как дождь, так и солнце. Эта хижина была разделена на три отделения: правое служило спальней обеим женщинам, левое занимали мужчины, а среднее отделение, в котором стояли изъеденные червоточиной скамейки и стол из плохо обтесанных досок, было в одно и то же время и кухней, и столовой.

Было поздно; скваттеры, усевшись вокруг очага, на котором кипела большая железная кастрюля, ожидали возвращения Красного Кедра, находившегося в отсутствии с самого утра. Наконец издали донесся стук лошадиных копыт; шум постепенно приближался, и вскоре перед хакалем остановилась лошадь, а вслед за тем в комнату вошел человек.

Это был Красный Кедр.

Скваттеры медленно повернули к нему головы, но никто не побеспокоился подняться и не сказал ему ни одного слова.

Одна только Эллен встала и направилась к отцу, которого горячо поцеловала.

Гигант схватил девушку своими сильными руками, поднял ее в воздух и несколько раз поцеловал, говоря ей грубым своим голосом, который значительно смягчался нежностью:

— Добрый вечер, моя голубка.

Потом он поставил ее на пол и, не обращая уже больше на нее внимания, тяжело опустился на скамью у стола, подставляя ноги к огню.

— Эй, жена, — крикнул он через минуту, — давай ужинать, черт возьми! Я голоден как койот.

Жена не заставила повторять себе приказание два раза, и через несколько минут огромное блюдо фасоли с индейским перцем, смешанным с копченым мясом, дымилось уже на столе рядом с большими горшками пульке.

Четверо мужчин с аппетитом сильно проголодавшихся людей молча уничтожали этот скромный ужин. Как только фасоль и мясо исчезли, Красный Кедр и его сыновья закурили трубки и, все также молча, принялись курить, потягивая в то же время пульке большими глотками.

Наконец Красный Кедр вынул трубку изо рта и, стукнув кулаком по столу, грубым голосом крикнул:

— Эй, бабы, вон отсюда! Вам тут больше нечего делать, вы нам только мешаете; убирайтесь к черту!

Эллен и ее мать тотчас же вышли из кухни и удалились в устроенное для них отделение.

В продолжение нескольких минут слышно было, как они ходили по своей комнате взад и вперед, а потом все стихло.

Красный Кедр сделал знак.

Сеттер встал и, подойдя тихонько к перегородке, приложил свое ухо и стал прислушиваться, затаив дыхание, потом он опять сел на свое место и спокойно объявил:

— Они обе спят.

— Живо, волчата! — шепотом отдал приказание старый скваттер. — Торопитесь: нам нельзя терять ни одной минуты, нас и так давно уже ждут.

Вслед за тем в кухне разыгралась странная сцена. Скваттер и его сыновья открыли большой сундук, стоявший возле перегородки, и достали оттуда различные предметы странного вида: большие мокасины, легины[32], бизоньи шкуры, ожерелья из когтей гризли[33], словом, полные костюмы индейцев.

Скваттеры переодевались краснокожими. Когда они надели на себя эту одежду, делавшую их неузнаваемыми, они дополнили метаморфозу, раскрасив свои лица красками.

Путешественник, которого случай привел бы в эту минуту в хакаль, подумал бы, наверное, что в нем живут апачи или команчи. Свое обыкновенное платье скваттеры заперли в сундук, ключ от которого Красный Кедр взял себе, а затем четверо мужчин, вооруженные американскими карабинами, покинули хижину, вскочили на лошадей, стоявших оседланными, и быстро помчались по извилистым лесным тропинкам.

В ту минуту, когда они исчезли во мраке, Эллен показалась на пороге хижины, бросила полный отчаянья взор в ту сторону, куда они удалились, и упала на землю, шепча со слезами в голосе:

— Боже мой! Какое еще новое преступление совершат они в эту ночь?!

ГЛАВА VII. Рейнджеры[34]

На берегу Рио-Сан-Педро, на склоне одного холма, раскинулась деревушка, состоявшая из десятка хакалей, в которых жило около шестидесяти душ, считая в том числе мужчин, женщин и детей.

Обитателями этой ранчерии[35] были индейцы-корасы[36] из племени Черепахи, занимавшиеся охотой и земледелием.

Эти бедные индейцы жили в мире со своими соседями и считались под покровительством мексиканских законов.

Ведя трудолюбивую мирную жизнь, индейцы эти за все двадцать лет, протекшие с того времени, как они поселились в этом месте, ни разу не подавали повода к жалобам со стороны соседей, которые, наоборот, очень любили их за кроткий и миролюбивый нрав. Официально эти индейцы были подчинены мексиканскому правительству, но на самом деле управлялись своими касиками[37], и все возникавшие в их среде недоразумения и споры разрешались советом старейшин.

В ту ночь, когда переодетые скваттеры покидали свою хижину, человек двадцать подозрительных субъектов, вооруженных с головы до пят, одетых в странные костюмы и с лицами, вымазанными сажей для того, чтобы их нельзя было узнать, стояли лагерем милях в двух от ранчерии, на равнине, на берегу реки.

Сидя или лежа вокруг больших костров, они пили, смеялись, ссорились или играли, пересыпая все это ругательствами и проклятьями; два человека, сидевшие в стороне возле огромного кактуса, разговаривали шепотом, куря маисовые сигаретки.

Одним из собеседников был брат Амбросио, капеллан асиенды де-ла-Нориа, а другим — Андреc Гарот, охотник.

Андреc Гарот был высоким и худым малым с бледным и в то же время хитрым лицом; он с претензиями на щегольство драпировался в жалкие лохмотья, зато оружие его находилось в превосходном порядке.

Кто же эти личности, пировавшие так шумно?

Это были рейнджеры.

А кто такие рейнджеры? Это требует объяснения.

После каждой из различных революций, так часто перевертывавших весь строй жизни в Мексике, с тех пор как она торжественно провозгласила свою независимость, новый президент, добившись власти, прежде всего распускал добровольцев, случайно увеличивших ряды его армии и доставивших ему средства низвергнуть своего предшественника.

Эти добровольцы состояли из отбросов общества; эти кровожадные люди, не признающие ни веры, ни закона, ни уз родства, ни дружбы, — настоящая проказа для страны.

Возвращенные, так сказать, в первобытное состояние, они скоро находят, что новая жизнь, которую они должны вести, вовсе не подходит к их привычкам и, не имея возможности продолжать войну со своими соотечественниками, они образуют вольные отряды и нанимаются за известную плату охотиться на Indios bravos, т. е. на апачей и команчей, опустошающих мексиканские границы.

Попечительное правительство Соединенных Штатов в Техасе и Мексике и в Союзных Штатах платит им, кроме определенной суммы, еще отдельно за каждый представленный индейский скальп.

Собравшийся на берегу Рио-Сан-Педро отряд тоже замышлял сделать военный набег: так называют нападение индейцев с целью грабежей и убийств.

Около полуночи Красный Кедр и три его сына явились в лагерь рейнджеров.

Там их, по-видимому, ждали с нетерпением, потому что бандиты приветствовали их прибытие громкими криками.

Кости, карты, бурдюки с мескалем[38] и виски — все это было тотчас же забыто. Рейнджеры сели на лошадей и окружили скваттеров, возле которых поместились брат Амбросио и его друг Андреc Гарот.

Красный Кедр окинул взглядом окружавших его всадников и не мог сдержать горделивой улыбки торжества при виде богатой коллекции бандитов, считавших его своим начальником.

Скваттер протянул руку, требуя молчания.

Все смолкли.

Тогда великан заговорил:

— Сеньоры кабальеро, — сказал он громко и с ударением, что, видимо, доставило большое удовольствие бандитам, польщенным тем, что с ними обращаются как с честными людьми, — дерзость краснокожих становится невыносимой; если их не остановить, они скоро наводнят всю страну и так расплодятся, что в конце концов и нас прогонят… этому нужно положить конец. Правительство жалуется, что ему достается слишком мало скальпов; оно обвиняет нас в том, что мы не выполняем всех статей заключенного с ним договора… поговаривают даже о том, чтобы распустить нас, потому что наша служба бесполезна и, следовательно, тяжела для республики. Мы обязаны блистательно опровергнуть эти сплетни и доказать, что всегда готовы жертвовать собой, раз дело касается возложенной на нас миссии. Я собрал вас сюда, потому что хочу отправиться в экспедицию, которую задумал уже давно и которую мы выполним сегодня же ночью: мы нападем на ранчерию индейцев-корасов, которые несколько лет тому назад имели дерзость поселиться недалеко отсюда. Эти язычники и воры сто раз уже заслужили самое строгое наказание, и теперь настало время привести наше намерение в исполнение… Я прошу вас, сеньоры кабальеро, не поддаваться неуместной жалости, — мы должны раздавить этих гадин… ни один из них не должен ускользнуть от нас! Скальп ребенка стоит столько же, сколько и скальп воина, а потому не смотрите ни на крики, ни на слезы, скальпируйте, скальпируйте без конца!

На эту речь шайка отвечала приветственными криками.

— Кабальеро, — продолжал Красный Кедр. — Вот этот достойный монах хочет призвать благословение небес на наше предприятие: станьте все на колени, преподобный отец даст вам отпущение грехов.

Бандиты сейчас же спрыгнули с лошадей, сняли свои шляпы и преклонили колени на песок.

Брат Амбросио прочитал длинную молитву, которую они выслушали с примерным терпением, а в заключение монах дал им отпущение грехов.

Рейнджеры поднялись, радуясь, что таким образом отделались от тяжкого бремени своих грехов, и снова сели на лошадей.

Тогда Красный Кедр прошептал несколько слов на ухо брата Амбросио, который утвердительно кивнул головой и тотчас же удалился по направлению к асиенде де-ла-Нориа в сопровождении Андреса Гарота.

Скваттер повернулся к рейнджерам, ожидавшим его приказаний.

— Я вам говорил, куда мы идем, кабальеро, — сказал он, — Итак, с Богом, в путь… Старайтесь соблюдать тишину, если хотите захватить дичь в логовище; вы знаете, что проклятые индейцы хитры, как опоссумы[39].

Отряд понесся галопом. Красный Кедр и его сыновья ехали во главе.

Была одна из тех тихих ночей, которые располагают душу к мечтательности; такие ночи бывают в одной только Америке.

Темно-синее небо было усеяно бесчисленным множеством звезд, среди которых блистал величественный Южный Крест, сиявший точно царская мантия; прозрачная атмосфера позволяла различать предметы на большом расстоянии; полная луна лила свои серебристые лучи, придававшие пейзажу фантастический вид; таинственный ветерок пробегал по волновавшимся вершинам больших деревьев, и по временам смутный шум рассекал пространство и терялся вдали.

Рейнджеры все еще продолжали скакать, молчаливые и угрюмые, подобно призракам старинных легенд, и не более чем через час они уже достигли ранчерии.

В деревне все покоилось сном, ни одного огня не светилось в хакалях; индейцы, утомленные тяжелыми дневными работами, отдыхали в своих хижинах, считая себя в полной безопасности под покровительством мексиканских законов и не боясь никакого предательства.

Красный Кедр остановился в двадцати шагах от ранчерии.

Он расставил своих всадников таким образом, чтобы окружить деревню со всех сторон.

Когда все заняли свои места и зажгли факелы, Красный Кедр издал страшный клич апачей, и рейнджеры помчались с громкими криками во весь опор в деревню, размахивая факелами, которые они бросали на крыши хакалей.

Затем началась резня, описать которую бессильно человеческое перо.

Несчастные индейцы, врасплох застигнутые во время сна, в испуге выбегали из своих жилищ и беспощадно убивались и скальпировались рейнджерами, которые потрясали с сатанинским смехом дымящимися и окровавленными волосами.

Женщины, дети, старики — все одинаково избивались беспощадными врагами.

Деревня, подожженная факелами рейнджеров, вскоре представляла из себя огромный костер, где вперемешку метались жертвы и палачи.

Несмотря на это, небольшому числу индейцев все-таки удалось пробиться сквозь ряды нападавших, и они, образовав тесную группу из двадцати человек, отчаянно сопротивлялись своим убийцам, до крайности опьяненным запахом крови.

Во главе этой группы сражался высокого роста полуголый индеец с умными чертами лица; вооружившись сошником от плуга, которым он действовал с чрезвычайной силой и ловкостью, он убивал нападающих, как только те осмеливались приблизиться к нему.

Это был касик племени корасов. У ног его валялись с распоротыми животами его мать, его жена и двое его детей; несчастный боролся с энергией отчаяния; он не думал о спасении своей жизни, а только хотел ее продать как можно дороже.

Сколько ни стреляли в него рейнджеры, касик казался неуязвимым; из всех пуль ни одна не попала в цель.

Он все еще продолжал сражаться, и тяжесть его оружия, по-видимому, не утомляла его руки.

Рейнджеры подстрекали друг друга покончить с ним, а между тем ни один не осмеливался к нему приблизиться.

Но этот бой не мог продолжаться долго; из двадцати человек, окружавших касика, когда он начал битву, в живых оставалось двое или трое, а все остальные были уже убиты.

Пора было кончать. Кольцо врагов, окружавшее храброго индейца, сужалось все более и более, и смерть была для него только вопросом времени.

Рейнджеры, сознавая невозможность победить этого человека с львиным сердцем, изменили тактику.

Они перестали на него нападать и удовольствовались тем, что образовали вокруг него непроходимый круг, выжидая, пока его силы совершенно истощатся, для того, чтобы кинуться на эту добычу, которая не могла от них ускользнуть.

Корас понял намерение своих врагов; презрительная улыбка скривила его губы, и он сам смело кинулся на этих людей, отступавших перед ним.

Вдруг, движением быстрее мысли, он бросил сошником в рейнджеров, а затем, прыгнув как пантера, вскочил на ближайшую лошадь и с силой сжал в своих могучих руках сидевшего на ней всадника.

Прежде чем рейнджеры пришли в себя от удивления, индеец, все так же продолжавший душить всадника, вытащил из-за пояса кинжал с острым и длинным лезвием и воткнул его по самую рукоятку в бок лошади, которая заржала от боли и, ринувшись как сумасшедшая в самую середину свалки, проложила себе путь сквозь толпу нападающих и понеслась с головокружительной быстротой.

Рейнджеры, приведенные в ярость внезапным исчезновением опасного врага, похитившего к тому же одного из их шайки, с громкими криками бросились за ним вдогонку.

Вместе со свободой мужественный корас вернул себе и всю свою энергию, — теперь он был спасен.

Несмотря на все старания рейнджеров догнать убегающего врага, это им не удалось, и последний скоро исчез во мраке.

Касик продолжал скакать до тех пор, пока изнемогшая от усталости лошадь не свалилась совсем.

Индеец все еще не выпускал полу задушенного всадника, и они вместе с лошадью свалились на землю.

Судя по костюму пленника кораса, его можно было принять за индейца-апача.

Корас с минуту внимательно рассматривал лежавшего на земле человека, а потом презрительная улыбка скривила его губы.

— Ты не краснокожий, — сказал он ему хриплым голосом, — ты бледнолицая собака. Зачем надел ты львиную шкуру, когда ты всего лишь только трусливый койот?

Рейнджер, оглушенный падением и полузадушенный руками индейца, сжимавшего его во время скачки, как тисками, не отвечал ни слова.

— Я мог бы убить тебя, — продолжал индеец, — но этого для тебя слишком мало. Я хочу, чтобы ты и твои друзья заплатили за пролитую вами сегодня ночью кровь… Я наложу теперь на тебя метку, чтобы потом узнать тебя.

С этими словами корас совершенно спокойно перевернул рейнджера на спину, придавил ему грудь коленом и, засунув палец в правый глаз, быстрым движением выдавил глазное яблоко из орбиты и вырвал его.

Не подававший до сих пор признаков жизни, рейнджер взвыл от мучительной боли.

Индеец поднялся.

— Ступай, — сказал он ему, — теперь я знаю, что могу найти тебя, как только захочу.

В эту минуту донесся лошадиный топот; рейнджеры, очевидно, услышали крик своего товарища и спешили к нему на помощь.

Корас бросился в кусты и скрылся.

Через несколько минут к месту, где разыгралась только что описанная нами драма, подъехали рейнджеры.

— Натан, сын мой! — вскричал Красный Кедр, соскакивая с лошади и наклоняясь над раненым. — Натан, мой первенец, он убит!

— Нет, — отвечал один из рейнджеров, — но он очень болен.

Касик, как оказалось, изуродовал таким образом старшего сына скваттера.

Красный Кедр поднял на руки своего бесчувственного сына, положил его перед собой поперек седла, и весь отряд умчался галопом.

Рейнджеры совершили свое дело; у них на поясах висело шестьдесят человеческих скальпов.

От ранчерии корасов осталась только одна груда пепла.

Из всех обитателей несчастной деревни спастись удалось одному только касику.

Но его и одного было достаточно, чтобы отомстить убийцам!

ГЛАВА VIII. Долина Бизонов

Дон Мигель Сарате, уйдя от сына, опять вскочил на лошадь и направился прямо в Пасо к уголовному судье дону Лусиано Пересу.

Асиендадо был одним из богатейших землевладельцев страны и, кроме того, прекрасно знал людей, в руках которых в его стране находились весы правосудия, а поэтому не забыл захватить с собой туго набитый кошелек. Двойная причина заинтересовать судью в свою пользу. И, надо сознаться, асиендадо нисколько не ошибся, поступая таким образом.

Достойный дон Лусиано просто дрожал от негодования, слушая подробный рассказ о том, что произошло между доном Пабло и скваттерами; он поклялся жестоко отомстить «этим собакам-еретикам, которых давным-давно пора образумить». Говоря это, он вооружился шпагой и, приказав двадцати хорошо вооруженным альгвасилам оседлать лошадей, встал во главе этого многочисленного конвоя и направился к долине Бизонов.

Дон Мигель с досадой присутствовал при этих грозных сборах; он очень мало рассчитывал на храбрость полицейских агентов и предпочел бы, чтобы судья предоставил ему действовать по своему усмотрению, и даже намекнул дону Лусиано, что его вполне удовлетворила бы выдача форменного приказа, а все остальное он брал на себя. Но судья, сгоравший от охватившей его непривычной воинственной горячки и, кроме того, под влиянием полученной им крупной суммы, ничего не хотел слушать и упорно стоял на том, что сам станет во главе экспедиции.

Судья дон Лусиано Перес был человеком лет шестидесяти, маленького роста и, благодаря толщине, круглым как бочка; его вечно веселое лицо было украшено румяным носом и двумя маленькими хитрыми глазками.

Человек этот от всей души ненавидел североамериканцев и поэтому, отправляясь теперь в экспедицию, он не только действовал как человек, купленный за деньги, но еще и удовлетворял свое чувство ненависти и жажду мщения.

Отряд помчался галопом и быстро приближался к лесу.

Судья изрыгал огонь и пламя против дерзких хищников, как он их называл; в своем справедливом или несправедливом гневе — это дело другое — он дошел до того, что грозился убить американцев, как собак, если только они осмелятся оказать хоть малейшее сопротивление и не исполнят немедленно его требования. Дон Мигель, несравненно более спокойный и не ожидавший ничего доброго от этого грозного судьи, тщетно старался его успокоить, доказывая, что, по всей вероятности, им придется иметь дело с людьми, которых будет трудно запугать и с которыми хладнокровие будет лучшим оружием.

Асиендадо, чтобы сократить путь, повел отряд боковой тропинкой, уменьшавшей расстояние на добрую треть, и скоро лесная опушка оказалось всего в нескольких милях.

Убыток, причиненный скваттерами, был гораздо значительнее, чем определил его дон Пабло.

С первого взгляда казалось невозможным, чтобы в такое короткое время четверо мужчин, даже работая изо всех сил, причинили такое зло.

Самые лучшие деревья были срублены, громадные вороха досок лежали в штабелях на некотором расстоянии друг от друга, а уже совсем готовый плот оставалось только спустить по течению реки.

Дон Мигель с грустью вздохнул при виде такого опустошения, совершенного в одном из лучших его лесов.

Между тем, чем ближе они подъезжали к тому месту, где рассчитывали встретить скваттеров, тем быстрее убывал воинственный пыл судьи и его альгвасилов; теперь уже асиендадо не нужно было умерять их пыл, а напротив, он должен был чуть не силой заставлять их двигаться вперед.

Вдруг в нескольких шагах послышался стук топора; судья, побуждаемый чувством своего долга и стыдясь выказать страх, смело повернул в ту сторону, где происходила рубка; конвой последовал за ним.

— Стой! — крикнул вдруг грубый голос в ту самую минуту, когда полицейские агенты огибали угол одной тропинки.

С тем инстинктом самосохранения, который никогда не покидает альгвасилов, они остановились как вкопанные.

В десяти шагах от них посреди тропинки стоял человек высокого роста, опершись на американский карабин.

Судья повернулся к дону Мигелю с выражением такого искреннего страха, что асиендадо не мог не рассмеяться.

— Ну, ну, смелей, дон Лусиано, — сказал асиендадо судье. — Этот человек один и не в состоянии загородить нам дорогу.

— Тысяча чертей! — вскричал пристыженный судья, нахмуривая при этом свои брови. — Эй, вы, вперед! Стреляйте в этого негодяя, если он вздумает оказать вам малейшее сопротивление.

Альгвасилы тронулись вперед, но делали они это, видимо, очень неохотно.

— Стой! Повторяю вам еще раз! — продолжал скваттер. — Разве вы не слышали, что я вам говорил?

Судья, ободренный присутствием асиендадо, выступил вперед и голосом, который он старался сделать грозным, но который был только смешон, благодаря тому, что дрожал от страха, проговорил:

— Я, дон Лусиано Перес, уголовный судья города Пасо, действующий на основании предоставленной мне правительством власти, требую, чтобы вы и ваши товарищи покинули в двадцать четыре часа этот лес, в который вы проникли незаконно и который…

— Да-да-да! — возразил незнакомец, бесцеремонно прерывая судью и сердито топая ногой. — Меня вам не запугать такими громкими словами!.. Плевать я хотел на ваши законы!.. Земля принадлежит тому, кто первый на ней поселился… нам здесь хорошо, и мы здесь останемся.

— Ваши слова слишком смелы, молодой человек, — сказал дон Мигель, — вы забываете совсем, что вы один, и, хотя вы и не хотите признавать за нами права, по закону, все-таки, должны будете покориться силе.

Скваттер расхохотался.

— В самом деле? Вы так думаете?.. Ну, а я вам скажу вот что… Я так же мало боюсь тех десяти дураков, которые грозят теперь мне, как и бекаса, и, по-моему, им следует как можно скорее убираться отсюда, если они не хотят на собственной шкуре узнать, насколько тяжела у меня рука… Да вот, как раз кстати, идет мой отец, теперь можете толковать с ним как знаете.

И молодой человек принялся беспечно насвистывать Янки Дудл[40].

В ту же минуту три человека, во главе которых шел Красный Кедр, показались на тропинке.

При таком неожиданном появлении подкрепления судья и альгвасилы невольно попятились назад; дело, видимо, усложнялось и грозило принять оборот, совсем нежелательный для представителя закона.

— Ну что? — спросил грубо старик. — Что такое здесь случилось, Сеттер?

— А вот эти люди, — отвечал молодой человек, презрительно пожимая плечами, — хотят, на основании какого-то там закона, прогнать нас из лесу.

— Э! — проговорил Красный Кедр, бросая при этом свирепый взгляд на мексиканцев. — В пустыне я знаю только один закон… И вот мой закон, — сказал он, хлопая рукой по дулу своего карабина, — уходите лучше, если не хотите, чтобы была пролита кровь… я мирный человек и ни с кем первый не затеваю ссоры, но можете быть спокойны — без боя я не позволю вам отнять у меня землю.

— Но, — робко возразил судья, — у вас никто и не отнимает земли, наоборот, вы сами завладели тем, что принадлежит другому.

— Я и слушать не хочу всех ваших тонкостей, в которых ровно ничего не понимаю, — грубо возразил скваттер. — Бог дал человеку землю для того, чтобы он ее обрабатывал; каждый землевладелец, который не делает этого, добровольно отказывается от своих прав, и такая земля становится собственностью того, кто орошает ее своим потом… Поэтому убирайтесь ко всем чертям, поворачивайте оглобли и улепетывайте скорее, если не хотите, чтобы с вами случилось несчастье.

— Напрасно вы хотите запугать нас, мы вас не боимся, — отвечал судья, под влиянием гнева забывая на минуту страх, — мы сумеем, что бы ни случилось, исполнить наш долг.

— Попробуйте, — насмешливо проговорил Красный Кедр.

И он сделал знак своим сыновьям.

Последние стали рядом с ним и заняли всю тропинку.

— Именем закона! — вскричал судья с энергией, указывая на старика. — Альгвасилы, приказываю вам арестовать этого человека.

Но, как это и бывает часто, отдать приказание оказалось гораздо легче, чем его исполнить.

Красный Кедр и его сыновья, по-видимому, вовсе не были расположены исполнить приказание судьи.

Но справедливость требует сказать, что альгвасилы не колебались ни одной минуты и наотрез отказались исполнить приказание своего начальника.

— Я вас спрашиваю в последний раз: уберетесь вы отсюда или нет?.. — вскричал скваттер. — Целься в них, ребята!.. Я вам покажу, тысяча чертей!

Трое его сыновей подняли карабины и взвели курки.

При этом движении, уничтожавшем все сомнения, которые могли еще у них оставаться, и доказывавшем, что скваттеры, не колеблясь, решатся на всякие крайности, на альгвасилов напал такой страх, что они моментально повернули лошадей и помчались в галоп, преследуемые свистом американцев.

Перед скваттерами остался один только человек.

Это был дон Мигель Сарате. Красный Кедр не узнал его, частью благодаря тому, что асиендадо стоял очень далеко, а частью и потому, что последний намеренно нахлобучил на глаза свою широкополую шляпу.

Дон Мигель спрыгнул с лошади, заткнул за пояс пистолеты, лежавшие в кобурах, привязал лошадь к дереву и, вскинув карабин на плечо, решительно двинулся на скваттеров.

Последние, удивленные храбростью человека, который осмелился один требовать то, от чего отказались его товарищи, подпустили его к себе, не делая ни малейшего движения.

Когда дон Мигель очутился в двух шагах от старого скваттера, он остановился, опустил на землю карабин и, сняв шляпу, сказал:

— Вы меня узнаете, Красный Кедр?

— Дон Мигель Сарате! — вскричал с удивлением скваттер.

— Судья меня бросил, — продолжал асиендадо, — и как подлый трус бежал, испугавшись ваших угроз, поэтому мне остается самому исполнять обязанности судьи. Клянусь Богом, я добьюсь своего! Красный Кедр, я требую от вас как владелец этого леса, в котором вы поселились без моего разрешения, чтобы вы как можно скорей из него убрались.

Молодые люди пробормотали несколько угрожающих слов по адресу асиендадо.

— Молчать! — крикнул на них Красный Кедр. — Пусть говорит этот кабальеро.

— Я кончил и жду вашего ответа.

Скваттер раздумывал в продолжение нескольких минут.

— Мне очень трудно ответить вам на этот вопрос, — сказал он наконец, — я не могу по отношению к вам делать то, что мне угодно.

— Это почему?

— Потому что я обязан вам жизнью.

— Я освобождаю вас от всякой благодарности.

— Очень может быть, вы имеете полное право говорить это, но я не могу забыть оказанной мне услуги.

— Это ничего не значит.

— Нет. Это значит гораздо больше, чем вы думаете, кабальеро; по своему характеру, привычкам, наконец, по тому образу жизни, который я веду, я могу считаться вне закона, но тем не менее я все-таки человек и поэтому не могу забыть оказанного мне благодеяния, как не забуду и обиды.

— В таком случае, докажите это… Уходите отсюда как можно скорей, и мы будем квиты.

Скваттер отрицательно покачал головой.

— Послушайте, дон Мигель, — сказал он, — в этой стране вас все считают благодетелем несчастных, я сам испытал, до чего доходит доброта вашего сердца и как вы храбры… Говорят, что вы обладаете громадным состоянием, которому и сами не знаете счета…

— Дальше, — перебил его асиендадо с нетерпением.

— Убыток, который я могу вам здесь причинить, хотя бы я даже вырубил все деревья в этом лесу, ровно ничего не значит для вас… Скажите же мне, пожалуйста, почему вы так настойчиво хотите меня прогнать?

— Ваш вопрос совершенно справедлив, и я вам отвечу на него. Я требую вашего удаления из моих владений потому, что несколько дней тому назад сын мой был опасно ранен вашими сыновьями, которые заманили его в подлую ловушку, и если он и избежал смерти, то только чудом; вот почему мы не можем жить один возле другого, — нас разделяет кровь.

Красный Кедр нахмурил брови.

— Правда это? — спросил он, обращаясь к сыновьям.

Молодые люди молча опустили головы.

— Я жду, — продолжал дон Мигель.

— Пойдемте, этот вопрос нельзя разрешить так просто, пойдемте ко мне в хакаль.

— Зачем? Я вас прошу ответить мне: да или нет.

— Сейчас я не могу вам ничего ответить на этот вопрос… Сначала мы с вами должны потолковать, и потом вы уже сами решите, как мне быть. Идите же за мной… Не бойтесь!..

— Я ничего не боюсь и, кажется, я вам это уже доказал. Идите, и, раз вы этого требуете, я последую за вами.

Красный Кедр сделал своим сыновьям знак оставаться там, где они были, и направился большими шагами к своему хакалю, находившемуся невдалеке.

Дон Мигель последовал за ним.

Они вошли в хижину. Внутри никого не было, потому что обе женщины тоже работали в лесу.

Красный Кедр затворил за собой дверь хакаля, уселся на скамью, знаком пригласил своего гостя сделать то же самое и начал говорить таким тихим голосом, как будто он боялся, чтобы то, что он будет говорить, не было слышно снаружи.

ГЛАВА IX. Красный Кедр

Выслушайте меня, дон Мигель, — сказал Красный Кедр, — и, в особенности, не ошибитесь насчет истинного смысла моих слов. Сообщая вам то, что мне удалось случайно узнать, я вовсе не имею в виду ни запугать вас, ни стараться заслужить особенное доверие с вашей стороны.

Асиендадо с удивлением взглянул на своего собеседника, тон и манеры которого так странно и так внезапно изменились.

— Я вас не понимаю, — отвечал дон Мигель, — говорите, пожалуйста, яснее, потому что все это для меня такая загадка, разгадать которую я положительно не в состоянии.

— Сейчас я вам скажу все, кабальеро, и если и на этот раз вы не поймете истинного смысла моих слов, это будет значить, клянусь честью, что вы сами не хотите ничего понять. Как и всем умным людям, вам тоже надоела эта беспрестанная борьба, в которой безо всякой пользы тратятся жизненные силы вашей страны; вы поняли, что такая богатая, такая плодородная страна, как Мексика, не может быть или, лучше сказать, не должна служить больше ареной, на которой все тираны поочередно устраивают свои увеселения. Вы уже целых тридцать лет мечтаете об освобождении от этого ига, хотя и не всей вашей страны… это было бы слишком трудной задачей для вас… Нет, ваши мечты, если можно так выразиться, гораздо скромнее. Вы уроженец Новой Мексики и потому решили сначала сделать независимой одну ее, создать из нее свободное государство в надежде, что со временем, через несколько лет, может быть, и весь Мексиканский Союз последует вашему примеру… Тогда, — говорили вы себе, — я умру с сознанием, что жизнь моя не пропала даром, цель достигнута, я спасу мою страну от гибели. Разве это не ваши мысли, кабальеро? Или, может быть, вам и теперь еще кажется, что я выражаюсь не совсем ясно?

— Может быть, хотя я все-таки еще не могу понять, к чему вы все это говорите мне. Эти мысли, которые вы мне теперь приписываете, приходят на ум не одному мне, но и всем, искренно любящим свою родину, и я, конечно, не стану уверять вас, что думаю иначе.

— Да этого вам и делать незачем, потому что думать об этом и желать этого — значит быть истинным патриотом.

— Довольно комплиментов; кончайте, пожалуйста, поскорее, я спешу.

— Потерпите немного, я еще не кончил. Вам как потомку первых тлатоани ацтеков, а следовательно, и естественному защитнику индейцев, живущих на этой несчастной земле, скорей, чем кому-нибудь другому, должны были прийти в голову эти мысли… Как видите, я хорошо вас знаю, дон Мигель Сарате.

— Мне кажется, даже слишком хорошо, — прошептал мексиканский дворянин.

Скваттер улыбнулся и продолжал.

— В эти места я забрался совсем не случайно: отправляясь сюда, я знал, куда я еду и зачем. Дон Мигель, я говорю с вами совершенно серьезно; я знаю, что все приготовления к осуществлению задуманного вами намерения в настоящее время закончены, и я спрашиваю вас, готовы вы или нет подать теперь сигнал, который должен сделать Новую Мексику независимой от метрополии, благоденствующей за ее счет? Отвечайте!

Дон Мигель вздрогнул; он устремил на скваттера горящий взор, в котором удивление смешивалось с восторгом, какой невольно в нем вызывала речь этого человека.

Красный Кедр пожал плечами.

— Э! Да вы еще сомневаетесь? — спросил он.

Он встал, подошел к одному из сундуков, достал из него пачку бумаг и, бросив их на стол перед асиендадо, сказал:

— Читайте!

Дон Мигель взял бумаги, пробежал их глазами, а потом, бросив их снова на стол, спросил, пристально глядя на своего собеседника:

— Ну и что же?

— Вы видите, — отвечал скваттер, — я ваш сторонник; генерал Ибаньес, ваш агент в Мексике, состоит со мной в переписке, точно так же, как и мистер Вуд, ваш агент в Нью-Йорке.

— Да, это правда, — холодно сказал мексиканец, — вы владеете тайной заговора; но сначала я хочу знать, до какой степени удалось вам овладеть этой тайной.

— Я знаю все… Мне поручено набирать добровольцев, которые должны будут образовать ядро нашей будущей армии.

— Хорошо.

— Что же вы намерены делать?

— Ничего.

— Как это, ничего?! — вскричал скваттер, вскакивая от удивления. — Вы, кажется, шутите.

— Теперь позвольте и мне сказать вам, в свою очередь… Слушайте и как можно внимательнее отнеситесь к моим словам, потому что они выражают мое бесповоротное решение: я не знаю и не хочу знать, какими средствами удалось вам заслужить доверие у моих союзников и узнать наши тайны, но я твердо убежден, что дело, в котором принимают участие такие люди, как вы, — дело скомпрометированное, если только не совсем погубленное. Поэтому я отказываюсь от всякого участия в заговоре, если вам суждено в нем играть какую-нибудь роль; ваша предыдущая жизнь, наконец, жизнь, которую вы теперь ведете, — все это ставит вас вне закона.

— Назовите лучше меня прямо бандитом, я нисколько не обижусь на это; но какое вам дело до этого?.. Вам нужен успех и только… Или, может быть, вы не знаете, что цель оправдывает средства?

— Это, может быть, ваша мораль, но я никогда не соглашусь с этим… я не хочу иметь вас ни своим сообщником, ни товарищем.

Скваттер бросил на асиендадо взгляд, полный ненависти и разочарования.

— Предлагая нам свои услуги, вы преследуете только свои собственные цели, — продолжал дон Мигель. — Что это за цели, этого я не хочу знать, не хочу даже слышать об этом… американец никогда от чистого сердца не станет помогать мексиканцу завоевывать свободу; он сам потеряет при этом слишком много.

— Итак?

— Итак, я навсегда отказываюсь от ваших проектов. Правда, я мечтал вернуть моей родине независимость, которой ее несправедливо лишили… Ну, а теперь мечта эта так и останется мечтой.

— Это ваше последнее слово?

— Последнее.

— Вы отказываетесь?

— Да, я отказываюсь.

— Хорошо, теперь я знаю, что мне остается делать.

— А ну, скажите, что вы станете делать? Это интересно, — сказал асиендадо, скрещивая руки на груди и смотря в упор на своего собеседника.

— Сейчас я вам это скажу.

— Я жду.

— Я знаю вашу тайну.

— Всю?

— Благодаря этому вы в моей власти.

— Сомневаюсь.

— Кто может помешать мне отправиться к губернатору штата и выдать вас?

— Он вам не поверит.

— Вы думаете?

— Я в этом уверен.

— Ну а я — нет.

— Почему?

— Вы сейчас это отлично и сами поймете.

— Признаюсь вам, мне очень любопытно это узнать.

— Несмотря на все ваше колоссальное богатство, а может быть, именно поэтому, несмотря на то, что вы делаете очень много добра, у вас все-таки очень много врагов, дон Мигель.

— Я это знаю.

— Тем лучше. Эти враги воспользуются, конечно, первым представившимся случаем, чтобы вас погубить.

— Весьма возможно.

— Вот видите, вы и сами согласны со мной… Ну так вот, когда я пойду к губернатору и скажу ему, что вы составили заговор, и, в подтверждение своих слов, вручу ему, кроме этих писем, еще несколько, написанных и подписанных вами, и которые лежат вон в том сундуке, неужели вы думаете, что губернатор сочтет меня обманщиком и не отдаст приказания арестовать вас.

— Значит, у вас есть письма, написанные моей рукой?

— У меня три таких письма, и я думаю, что их совершенно достаточно для того, чтобы вас расстреляли.

— А!

— Да. Вы и сами понимаете, конечно, что в таком важном деле я должен был принять все предосторожности: кто знает, что может случиться, а такие люди как я, — добавил он с иронической улыбкой, — более, чем кто-нибудь другой, имеют массу причин быть осторожными.

— Надо признаться, вы хорошо ведете свои дела, — небрежным тоном заметил асиендадо.

— Не правда ли?

— С чем вас и поздравляю, вы гораздо хитрее, чем я вас считал.

— О! Вы меня еще не знаете!

— С меня достаточно и того, что я теперь знаю.

— Итак?

— Мы на этом и закончим наш разговор, если вы позволите.

— Вы все еще отказываетесь?

— Более чем когда-нибудь.

Скваттер нахмурил брови.

— Берегитесь, дон Мигель, — глухо прошептал он, — иначе я поступлю так, как говорил.

— Если только я дам вам на это время.

— Э?

— Черт возьми! Хотя вы и очень ловкий плут, но ведь и я не дурак… Неужели вы, в свою очередь, думаете, что я испугаюсь ваших угроз и не сумею лишить вас возможности причинить вред, не мне, — потому что меня, повторяю вам, нисколько не пугают ваши угрозы, — а моим друзьям? Я не хочу и не допущу, чтобы они пострадали вследствие вашей измены и предательства.

— Ну и что вы можете сделать, чтобы помешать мне добиться этого результата?

— Вы увидите, — отвечал невозмутимо дон Мигель.

— А все-таки?

— Я вас убью.

— О-о! — проговорил скваттер. — Ну, это, знаете, совсем не так уж легко.

— Гораздо легче, чем вы думаете, милейший мой.

— Гм! Когда же это вы рассчитываете меня убить?

— Сейчас!

Собеседники в это время сидели перед очагом на противоположных концах скамьи; их разделял только стол, но последний стоял немного сзади, так что, разговаривая, они опирались на него только локтями.

Произнеся слово «сейчас», дон Мигель прыгнул, как тигр, на скваттера, совсем не ожидавшего этого нападения, схватил его за горло и повалил навзничь.

Оба врага покатились вместе по неровному полу хакаля.

Нападение мексиканца было так быстро и неожиданно, что скваттер, несмотря на всю свою геркулесову силу, не мог освободиться от железных объятий своего врага, сдавившего ему горло как в тисках.

Красный Кедр не только не мог оказать ни малейшего сопротивления, но не был в состоянии даже вскрикнуть; мексиканец придавил ему коленом грудь и в то же время сжимал руками ему горло.

Наконец полузадушенный скваттер дошел до полного изнеможения. Дон Мигель вытащил из-за голенища сапога нож с длинным и тонким лезвием и целиком погрузил его в тело врага.

Бандит конвульсивно вздрогнул несколько раз, затем мертвенная бледность покрыла его лицо, глаза закрылись, и он вытянулся и уже больше не шевелился.

Дон Мигель оставил нож в ране и медленно приподнялся.

— А! — прошептал он, смотря на скваттера с насмешкой. — Мне кажется, что теперь негодяй меня уже не выдаст.

Затем он взял лежавшие на столе два письма, достал из сундука находившиеся в нем бумаги, спрятал все это у себя на груди, вышел из хижины и, притворив за собой дверь, удалился большими шагами.

Сыновья скваттера не покидали своего поста и, увидя мексиканца, подошли к нему.

— Ну, — спросил его Шоу, — вы сговорились со стариком?

— Да, — коротко отвечал дон Мигель.

— Значит, теперь дело в порядке? — спросил Сеттер.

— Да, к обоюдному нашему удовольствию.

— Тем лучше! — радостно вскричали молодые люди.

Асиендадо отвязал лошадь и вскочил в седло.

— До свидания, господа! — сказал он им.

— До свидания, — отвечали они.

Мексиканец сначала пустил лошадь рысью и ехал так, пока не скрылся из вида сыновей скваттера; тут он отпустил поводья, пришпорил лошадь и помчался во весь дух.

— Теперь, — сказал Сеттер, проводив гостя, — мне кажется, что и мы можем идти в хижину.

Братья разделяли его мнение, и молодые люди не спеша направились в хакаль.

Дон Мигель ошибался, думая, что навсегда избавился от опасного врага, который мог погубить как его самого, так и его друзей.

Красный Кедр не умер.

В момент неожиданного нападения скваттер почти не оказал никакого сопротивления, так как считал это совершенно бесполезным, потому что борьба могла бы только еще более озлобить врага, и чувствуя, как лезвие ножа проникает в его тело, он решился, по выражению, бывшему в ходу в его стране, playing possum — подражать опоссуму, т. е. представиться мертвым. Хитрость его удалась отлично. Дон Мигель, уверенный что убил его сразу, не повторил удара.

Пока враг его оставался в хакале, скваттер лежал не шевелясь, так как это могло бы его выдать; но как только он остался один, он открыл глаза, приподнялся, вынул кинжал из раны, из которой хлынула струя черной крови, и, устремив на дверь, через которую вышел его враг, взор, полный ненависти, передать который невозможно, произнес:

— Теперь мы с вами квиты, дон Мигель Сарате… Вы хотели сейчас лишить меня жизни, которую вы же мне спасли… Молите Бога, чтобы нам с вами никогда больше не встречаться.

Он глубоко вздохнул и снова безжизненной массой вытянулся на земляном полу.

Он был в обмороке.

В эту минуту сыновья его вошли в хижину.

ГЛАВА Х. Сашем[41] корасов

Прошло несколько дней после событий, описанных нами в предыдущей главе.

Был один из тех жарких дней, каких совсем никогда не бывает при нашем холодном климате. Тропическое солнце ярко сияло с безоблачных небес, и его солнечные лучи накаляли песок, которым были посыпаны дорожки в аллеях сада асиенды де-ла-Нориа.

В самой гуще сада, среди чащи кактусов, индейских смоковниц и алоэ, стояла беседка, обсаженная цветущими апельсиновыми и лимонными деревьями, распространявшими в воздухе благоухание. В этой беседке между двумя апельсиновыми деревьями висел гамак из волокон phormium tenax[42], а в этом гамаке раскинувшись спала девушка.

Запрокинув назад голову, распустив свои длинные черные волосы, в беспорядке ниспадавшие ей на шею и грудь, и слегка раскрыв свои коралловые губы, позволявшие видеть ослепительно белые зубы, донна Клара безмятежно спала в своем убежище; черты ее лица дышали счастьем: ни одно еще облачко не затемняло лазурного горизонта ее мирной и спокойной жизни.

Было уже около полудня. Солнечные лучи, падая отвесно, делали жару до такой степени нестерпимой, что в асиенде все спали или отдыхали, забившись в укромные местечки, — в жарких странах это носит характерное название сиеста.

Между тем недалеко от того места, где, спокойно улыбаясь, спала донна Клара, послышался шум шагов, сперва почти неуловимый, но постепенно все увеличивавшийся, а затем показался человек.

Это был Шоу, младший из сыновей скваттера.

Каким образом очутился он в этом месте?

Молодой человек запыхался; пот лил с его лица.

Дойдя до входа в беседку, он бросил тревожный взгляд на гамак.

— Она там! — прошептал он. — Она спит.

Затем он опустился на колени и в немом восторге любовался девушкой.

Долго простоял он так, не спуская глаз со спящей. Наконец он вздохнул и, с усилием оторвавшись от этого очаровательного зрелища, тяжело приподнялся, шепча голосом, слабым как дыхание:

— Надо уходить!.. Что, если она проснется! О! Она никогда не узнает, как я ее люблю!

Он сорвал цветок с апельсинового дерева, тихонько положил его на девушку и, собравшись уходить, сделал уже несколько шагов, но затем снова вернулся назад и, схватив ребосо[43] донны Клары, висевшее возле гамака, несколько раз прижался к нему губами, повторяя при этом голосом, прерывавшимся от волнения:

— Покрывала им свои волосы!..

Затем он выбежал из беседки и вскоре скрылся за деревьями.

Он услышал приближающиеся шаги.

И действительно, несколько секунд спустя после его ухода в беседку вошел дон Мигель.

— Э! — весело сказал он, покачивая гамак, — Проснись, дитя мое!.. Или ты так никогда и не кончишь свою сиесту?

Донна Клара, улыбаясь, открыла глаза.

— Я уже не сплю, отец, — сказала она.

— Очень рад слышать это, — проговорил он, — я люблю, когда мне так отвечают.

И он хотел поцеловать ее.

Но вдруг девушка приподнялась резким движением, как будто увидела что-то очень неприятное или страшное, и лицо ее покрылось мертвенной бледностью:

— Что такое с тобой? Что случилось? — с испугом спросил ее асиендадо.

Девушка показала ему цветок с апельсинового дерева.

— Ну, — продолжал ее отец, — что же в этом такого ужасного? Он мог упасть с дерева в твой гамак во время сна.

Донна Клара грустно покачала головой.

— Нет, — отвечала она, — это совсем не так. Я уже несколько дней подряд, просыпаясь, всякий раз вижу цветок на этом же самом месте.

— Да ты с ума сошла!.. Это простая случайность, а ты выдумываешь себе Бог знает что!.. Успокойся, голубушка моя, и не думай больше об этом; ты вся побледнела… ну, стоит ли так пугаться из-за всяких пустяков? Впрочем, я могу сейчас порекомендовать тебе и лекарство… если ты так боишься цветов, почему не совершаешь ты своей сиесты у себя в спальне вместо того, чтобы забиваться сюда, в эту беседку?

— Это правда, отец, — сказала успокоившаяся и повеселевшая девушка, — я непременно последую вашему совету.

— Отлично, значит, об этом не стоит больше и говорить… а теперь поцелуй меня.

Девушка бросилась в объятия отца, которого она осыпала ласками.

В это время в беседку вошел пеон.

— Что вам нужно? — спросил его дон Мигель.

— Ваша Милость, — отвечал пеон, — в асиенду только что прибыл краснокожий воин, он желает с вами говорить.

— Вы его знаете? — спросил дон Мигель?

— О! Да, Ваша Милость, это Моокапек — Орлиное Перо — сашем корасов с Рио-Сан-Педро.

— Моокапек! — повторил асиендадо с удивлением. — Зачем могло понадобиться ему видеть меня? Зовите его сюда.

Пеон ушел; через несколько минут он снова появился, но уже не один — с ним пришел Орлиное Перо.

Вождь предстал во всем параде; весь его костюм говорил, что сашем вышел на тропу войны.

Волосы на его голове, перевязанные кожей гремучей змеи, были приподняты на макушке, и тут в них воткнуто было орлиное перо; блуза из полосатого миткаля, украшенная массой погремушек, спускалась до самых бедер, защищенных от укусов москитов панталонами из той же материи; на ступнях были надеты мокасины из кожи пекари, украшенные фальшивыми жемчужинами и иглами дикобраза; к пяткам, как отличительный знак знаменитых воинов, было привязано несколько волчьих хвостов; за пояс из лосиной кожи были заткнуты нож, трубка и мешочек с лекарственными травами; на шее было надето ожерелье из когтей гризли и бизоньих зубов; наконец, великолепная шкура самки белого бизона, выкрашенная с внутренней стороны в красное, была накинута на плечи, заменяя собой дорожный плащ. В правой руке вождь держал орлиное перо, а в левой — американский карабин.

Войдя в беседку, вождь грациозно поклонился донне Кларе, а затем выпрямился и стал молча ждать, пока с ним заговорит дон Мигель.

Мексиканец с минуту разглядывал индейского вождя, по лицу которого было видно, что с ним случилось какое-то большое горе.

— Добро пожаловать, брат мой, — сказал асиендадо, — чему обязан я удовольствием тебя видеть?

Вождь бросил мимолетный взгляд на молодую девушку.

Дон Мигель понял, чего хочет индеец, и сделал донне Кларе знак удалиться.

Они остались одни.

— Брат мой может говорить, — сказал тогда асиендадо, — уши друга открыты.

— Да, отец мой добр, — отвечал индеец своим грудным голосом, — он любит индейцев; жаль только, что не все бледнолицые похожи на него.

— Я не понимаю моего брата… Разве его оскорбил кто-нибудь?

Индеец грустно улыбнулся.

— Где правосудие для краснокожих? — сказал он. — Индейцы — животные… Великий Дух не дал им души, как бледнолицым, и убивать их не считается за преступление!

— Вождь, вы говорите загадками, я вас не понимаю… Скажите мне, пожалуйста, сначала: почему покинули вы деревню вашего племени? Отсюда ведь довольно далеко от Рио-Сан-Педро.

— Моокапек один, его племени больше не существует.

— Что такое?

— Бледнолицые напали ночью, как трусливые ягуары; они сожгли деревню и перебили всех жителей, не исключая женщин и малолетних детей.

— О! Это ужасно! — невольно воскликнул асиендадо.

— Да! — продолжал вождь с иронией. — За волосы индейцев платят дорого!

— А вы знаете людей, которые совершили это отвратительное преступление?

— Моокапек знает их и он им отомстит.

— Назовите мне их главаря, если вы только знаете его имя.

— Да, я его знаю. Бледнолицые называют его Красным Кедром, а индейцы Людоедом.

— О! В таком случае вы уже отомщены, вождь, потому что он умер.

— Мой отец ошибается.

— Вы говорите, что я ошибаюсь, но я сам убил его!

Индеец покачал головой.

— Красный Кедр живуч, — сказал он, — лезвие ножа, которым поразил его мой отец, было слишком коротко… Красный Кедр ранен, но через несколько дней он опять будет на ногах и снова начнет убивать и скальпировать индейцев.

Это известие поразило асиендадо.

Враг, которого он считал мертвым, оказался жив, и асиендадо снова предстояло вести с ним борьбу.

— Мой отец должен держаться настороже, — продолжал вождь. — Красный Кедр поклялся отомстить ему.

— О! Я не дам ему на это времени. Он не человек, а исчадие дьявола, от которого во что бы то ни стало необходимо очистить землю, прежде чем к нему вернутся силы и он будет в состоянии начать новый ряд убийств.

— Я помогу моему отцу отомстить этому врагу.

— Благодарю, вождь, я не отказываюсь от вашей помощи, потому что мне, может быть, понадобится, и даже очень скоро, помощь всех моих друзей. Ну, а теперь скажите мне, что вы намерены делать?

— Орлиное Перо не может больше жить вместе с бледнолицыми и поэтому удалится в пустыню; у него есть друзья среди команчей, они краснокожие и с радостью примут его.

— Я не стану даже и пытаться отговаривать вас, вождь; ваше решение вполне справедливо, и если вы впоследствии точно так же отплатите белым, они не будут иметь права жаловаться на вас, потому что сами довели вас до этого. Когда отправляется мой брат?

— Как только зайдет солнце.

— Отдохните здесь сегодня, а завтра, если уж вы так решили, можете отправиться в путь.

— Моокапек должен отправиться сегодня.

— В таком случае, делайте как хотите. Есть у вас лошадь?

— Нет, но я добуду себе лошадь, как только встречу какую-нибудь манаду.

— Я не могу отпустить вас в такое путешествие пешком и дам вам лошадь.

— Благодарю, отец мой добр, индейский вождь не забудет этого…

— Пойдемте, вы сами выберете себе лошадь.

— Я хочу сказать еще несколько слов моему отцу.

— Говорите, вождь, я вас слушаю.

— Кутонепи, бледнолицый охотник, поручил мне сообщить моему отцу важное предостережение.

— Какое?

— Моему отцу грозит большая опасность… Кутонепи хочет видеть моего отца как можно скорее, чтобы самому сообщить ему, в чем дело.

— Хорошо, мой брат скажет охотнику, что завтра я буду на прогалине Пораженного Дуба и буду там ждать его до вечера.

— Я передам слова моего отца охотнику.

Затем ранчеро и краснокожий вышли из беседки и большими шагами направились к асиенде.

Дон Мигель предоставил корасу самому выбрать себе лошадь, и в то время как сашем седлал лошадь по индейскому обычаю, асиендадо удалился к себе в спальню и велел сказать сыну, чтобы тот пришел к нему.

Молодой человек успел уже совсем оправиться от полученной раны.

Дон Мигель сказал сыну, что ему необходимо уехать на несколько дней и поручил ему управление асиендой; при этом он советовал ему главным образом не удаляться от фермы и как можно заботливее оберегать сестру.

Молодой человек, радуясь в душе, что ему можно в продолжение нескольких дней наслаждаться полной свободой, обещал отцу исполнить все, что тот от него требовал.

Поцеловав в последний раз сына и дочь, дон Мигель отправился в патио[44].

В ожидании его, вождь занимался тем, что заставлял гарцевать выбранную им для себя великолепную лошадь.

Дон Мигель несколько минут любовался ловкостью и грацией индейца, которому в этом отношении мог бы позавидовать самый знаменитый мексиканский объездчик мустангов, потом он вскочил в седло, и они оба вместе поехали по направлению к Эль-Пасо, куда им необходимо было попасть, прежде чем достигнуть пустыни и добраться до прогалины Пораженного Дуба.

Путешественники молча ехали рядом, погруженные каждый в свои мысли.

В ту минуту, когда они вступали в Пасо, солнце садилось на горизонте в волны красноватых паров, что предвещало на ночь грозу.

При въезде в городок они расстались. На следующий день, как мы уже говорили в начале нашего рассказа, дон Мигель выехал на рассвете и направился к прогалине.

ГЛАВА XI. Беседа

Валентин Гилуа жил или, лучше сказать, странствовал в течение пяти или шести лет по обширным пустыням Новой Мексики и Техаса.

В окрестностях Рио-Пуэрко он появился в первый раз вместе с арауканским вождем; они выслеживали ягуара.

Оба они считались самыми смелыми пограничными охотниками.

Когда им удавалось собрать богатый запас мехов, они отправлялись продавать их в города, возобновляли там запасы пороха и пуль, покупали кое-какие необходимые предметы и снова возвращались в пустыню.

Часто они нанимались на одну и даже на две недели к владельцам асиенд, чтобы избавить их от хищных зверей, опустошавших их стада; но, исполнив свою обязанность, т. е. уничтожив свирепых хищников и получив за это плату, они, несмотря на блестящие предложения асиендадос, желавших удержать их у себя на службе, снова вскидывали карабины на плечи и уходили.

Валентин и его друг хранили самое глубокое молчание относительно событий своей жизни, предшествовавших появлению их в этих странах.

Одно только выдавало национальность Валентина, которого товарищ его называл Кутонепи, — что на языке индейцев означает «Мужественный», — охотник носил на груди крест Почетного Легиона.

Рассказы о бесчисленных подвигах обоих охотников приводили в восторг пограничных жителей, а тигров на своем веку они убили столько, что потеряли им счет.

С доном Мигелем Сарате они познакомились совершенно случайно и притом самым необыкновенным образом, и с тех пор между ними установились самые дружеские отношения.

Дон Мигель одной бурной ночью остался жив только благодаря необыкновенной верности глаза Валентина, который пулей в голову убил лошадь мексиканца в ту самую минуту, когда она, обезумев от страха и не повинуясь больше ни голосу, ни поводьям, неудержимо влекла своего всадника к громадной пропасти, на дно которой она и свалилась бы вместе с ним, не вмешайся Валентин.

Дон Мигель поклялся, что навсегда сохранит благодарность к своему спасителю.

Валентин и Курумилла сделались учителями детей асиендадо, которые, со своей стороны, сильно привязались к обоим охотникам.

Дон Пабло очень часто охотился в прериях вместе со своими друзьями.

Им он главным образом и был обязан верностью глаза и своим искусством обращаться со всякого рода оружием и умением объезжать лошадей

Дон Мигель Сарате не имел тайн от охотников

Они читали в его душе, как в открытой книге.

Они без всякого за это вознаграждения исполняли все его планы, потому что эти грубые лесные бродяги ценили всего больше и всего дороже свободу пустыни.

Однако, невзирая на симпатию и дружбу, столь тесно связывавшие эти непохожие друг на друга личности, несмотря на доверие, лежавшее в основе их дружбы, ни дон Мигель, ни его дети никогда не могли добиться, чтобы охотники рассказали им о своей жизни до прибытия в их страну.

Дон Мигель не раз, движимый не любопытством, а только одним участием, пытался вызвать их на откровенность, но Валентин всегда умел обойти эти вопросы молчанием; он делал это так искусно, что мексиканец не мог считать себя оскорбленным недостатком откровенности с его стороны и рассердиться за это упрямое молчание.

С Курумиллой дело было еще проще.

Закутавшись в стоическую невозмутимость индейца, он на все вопросы ограничивался таинственным покачиванием головы и не отвечал ни слова.

В конце концов асиендадо и его семья прекратили всякие расспросы и отказались от надежды проникнуть в тайну, которую их друзья умышленно и упорно от них скрывали.

Это, впрочем, не имело никакого влияния на их дружбу, и дон Мигель всегда с одинаковым удовольствием встречался с охотниками, когда они возвращались с охоты в прериях, где пропадали иногда по целым месяцам.

Мексиканец и охотник присели к огню, в то время как Курумилла, вооружившись своим скальпелем, снимал шкуры с ягуаров, так искусно убитых доном Мигелем

— Э! Дружище, — смеясь, сказал дон Мигель, — я начал уже терять терпение и думал, что вы забыли об этом свидании, хотя сами же вы его и назначили

— Я никогда ничего не забываю, вы это знаете, — серьезно отвечал Валентин, — если я не пришел раньше, то это потому, что от моего хакаля очень далеко до этой прогалины

— Сохрани меня Бог от того, чтобы я стал вас упрекать, мой друг, хотя, признаюсь вам, перспектива провести ночь одному в этом лесу не имела для меня ничего особенно привлекательного, и если бы вы не явились до захода солнца, я бы непременно уехал.

— И вы поступили бы очень дурно, дон Мигель, потому что мне нужно говорить с вами об очень важном деле, и кто знает, что могло бы случиться, если бы мне не удалось вас предупредить.

— Вы меня просто пугаете, друг мой.

— Я сейчас вам все объясню, но сначала позвольте мне вам сказать, что несколько дней тому назад вы совершили одну крупную неосторожность, последствия которой могут быть весьма серьезными для вас.

— Какая неосторожность?

— Я сказал «одну», а должен был сказать «две».

— Я вас слушаю, — проговорил дон Мигель, в голосе которого слышалась легкая досада, — говорите, пожалуйста, яснее.

— Вы поссорились с одним бандитом-американцем?

— С Красным Кедром?

— Да. А когда он был в ваших руках, вы дали ему возможность ускользнуть, вместо того, чтобы убить его на месте.

— Это правда, я поступил нехорошо, — что делать, негодяй живуч как аллигатор; но будьте спокойны: если он когда-нибудь попадется мне под руку, клянусь вам, я уж не промахнусь.

— А между тем вы уже промахнулись один раз, и в этом-то и состоит вся беда.

— Я вас не понимаю.

— Вы сейчас меня поймете. Этот человек один из тех негодяев, — грязная пена Североамериканских Соединенных Штатов, — которых, к несчастью, слишком много приходится видеть здесь за последние несколько лет… Не знаю, как ему удалось обмануть вашего агента в Нью-Йорке, но он сумел так хорошо втереться к нему в доверие, что последний рассказал ему все, что он знал о задуманном вами перевороте.

— Он мне это сказал.

— Тем лучше. Значит, в это-то время вы и закололи его кинжалом?

— Да, и вместе с тем я отнял у него когти, т. е. я овладел имевшимися у него письмами, которые могли меня скомпрометировать.

— Ошибаетесь! Негодяй этот — слишком опытный мошенник и не мог не предвидеть того, что случилось; у него было еще письмо, самое важное, самое компрометирующее изо всех, и этого-то письма вы и не взяли.

— Я взял три письма.

— Да, но их всего было четыре; но так как одно последнее письмо стоило столько же, сколько все остальные вместе, он всегда носил его при себе в кожаном мешочке, висевшем у него на шее на стальной цепочке; это письмо вам, конечно, не могло прийти в голову поискать у него на груди.

— Но какое же значение оно может иметь, тем более, что я не помню, чтобы писал когда-нибудь подобное письмо? И почему вы так сильно упираете на значение его?

— Письмо это — просто-напросто договор, заключенный вами с генералом Ибаньесом и мистером Вудом и подписанный вами троими.

— Тысяча чертей! — вскричал пораженный асиендадо. — В таком случае, я погиб, потому что если этот человек действительно владеет этой бумагой, он непременно ею воспользуется, чтобы отомстить мне.

— До тех пор, пока сердце бьется в груди, ничто еще не потеряно, дон Мигель. Положение ваше очень серьезное, я согласен, но мне приходилось бывать и в гораздо худшем положении, и все-таки я благополучно выпутывался…

— Что же теперь делать?

— Красный Кедр два дня уже как на ногах. Как только он почувствовал себя в силах сесть на лошадь, он сейчас же отправился в Санта-Фе, столицу Новой Мексики, и выдал вас губернатору… В этом поступке нет ничего такого, что могло бы вас удивить.

— Мне остается только бежать, и как можно скорей.

— Подождите; всякий человек имеет на дне сердца, в виде приманки для дьявола — по крайней мере, один из семи смертных грехов…

— К чему вы мне это говорите?

— Сейчас вы все узнаете. К счастью для нас, Красный Кедр имеет, как мне кажется, все семь смертных грехов, а из них скупость стоит у него, если я не ошибаюсь, на первом плане.

— Ну?

— Ну и случилось следующее: наш приятель хотя и выдал вас правительству как заговорщика, но побоялся расстаться с доказательствами, подтверждающими его донос… Когда генерал Итурес, губернатор, потребовал от него предоставления доказательства, Красный Кедр ответил, что согласен отдать его, но не иначе как за сто тысяч пиастров золотом.

— А! — проговорил асиендадо, переводя дух. — А что сказал ему Итурес?

— Генерал один из самых заклятых ваших врагов и он дорого бы дал за то, чтобы иметь удовольствие приказать вас расстрелять.

— Это правда.

— Но, тем не менее, он не купил письма, потому что назначенная скваттером сумма показалась ему слишком высокой, тем более что ему пришлось бы платить из своего сундука, так как правительство не признает подобных сделок.

— Как же поступил тогда Красный Кедр?

— Он не отказался от своего намерения и сказал генералу, что дает ему сроку восемь дней обдумать это предложение, а затем свободно вышел из ратуши.

— Гм! А когда он был у генерала Итуреса?

— Вчера утром, а это значит, что у вас впереди еще целых шесть дней.

— Шесть дней, это слишком мало.

— Э! — возразил француз, пожимая плечами. — У нас во Франции…

— Ну, да ведь на то вы и французы!

— Это правда; но зато у вас вдвое больше времени, чем нам нужно! Однако довольно болтать пустяки!.. Вы человек энергичный и действительно желаете добра вашей стране, поэтому не смущайтесь первой неудачей; кто знает, может быть, все это еще к лучшему!

— Э! Друг мой, вы забываете, что я здесь один: генерал Ибаньес, который мог бы помочь мне в эту критическую минуту, находится в пятидесяти милях отсюда. Что я могу сделать? Ничего.

— Все. Я предвидел ваше возражение и послал Орлиное Перо, сашема корасов, к Ибаньесу… Вы знаете, как быстро ездят индейцы, и я уверен, что через несколько часов он будет здесь вместе с генералом.

— Неужели вы сделали это, друг мой? — сказал дон Мигель, пожимая руку охотника.

— Pardieu![45] — весело отвечал Валентин. — Я сделал не одно это, а и еще кое-что другое и, когда настанет пора, я вам скажу. Но не будем терять даром время… Надеюсь, теперь ваши намерения изменились?

— Да!

— Отлично! Таким вы мне нравитесь гораздо больше и таким я всегда хотел бы вас видеть.

— Но сначала мне надо будет переговорить с генералом.

— Это правда. Но тут я не вижу никакого затруднения, — отвечал Валентин, поднимая глаза к небу и внимательно изучая положение звезд. — Теперь восемь часов; Орлиное Перо и генерал Ибаньес в полночь должны быть у входа в Ущелье Стервятника; значит, остается еще четыре часа, а это даже больше, чем нужно для того, чтобы проехать всего каких-нибудь десять миль.

— Идемте! Идемте! — заторопил своих собеседников дон Мигель.

— Подождите одну минуту, нам некуда особенно спешить; будьте спокойны, мы явимся вовремя.

Затем Валентин обернулся к Курумилле и сказал ему на арауканском языке несколько слов, которых асиендадо не понял.

Индеец молча встал и исчез в чаще леса.

— Вы знаете, — продолжал Валентин, — что обыкновенно я путешествую пешком, но так как теперь мы должны, в сущности, дорожить каждой минутой, я запасся на всякий случай двумя лошадьми.

— Вы ничего не забываете, друг мой.

— Да, особенно когда это касается людей, которых я люблю, — вздохнув, отвечал охотник.

Не более чем через четверть часа в кустах послышался шум, чаща раздвинулась, и на прогалине снова появился Курумилла.

Он вел на поводу двух лошадей.

— На коней, — крикнул дон Мигель, увидя лошадей. — На коней! Время уходит.

— Еще одно слово, — остановил его Валентин.

— Говорите.

— Что, у вас капелланом до сих пор все еще монах брат Амбросио?

— Да.

— Берегитесь этого человека: он предатель.

— Вы думаете?

— Я в этом уверен.

— Хорошо! Я этого не забуду.

— Отлично. Ну, теперь в путь, — проговорил Валентин, вонзая шпоры в бока своей лошади.

И три всадника помчались с головокружительной быстротой.

ГЛАВА XII. В венте[46]

В тот день, когда начинается этот рассказ, городок Пасо-дель-Норте имел необычайный вид. Колокола звонили не переставая — это праздновалась трехсотлетняя годовщина основания поселения.

Все население дель-Пасо, порядком уменьшившееся со времени провозглашения мексиканской независимости, теснилось в церквах, блиставших золотом и серебром.

Все дома были богато разукрашены, а улицы усыпаны цветами.

К вечеру жители, которых нестерпимая жара тропического солнца продержала в течение большей части дня в заключении внутри домов, вышли подышать острыми благоуханиями, приносимыми легким ветерком пустыни.

Городок, казавшийся пустынным в течение нескольких часов, вдруг как бы пробудился ото сна и снова послышались крики и смех… Места для прогулок заполнила густая толпа народа и в несколько минут таверны наполнились праздношатающимися, которые пили мескаль и пульке, покуривая свои сигаретки и бренча на харабе[47] и виуэллах[48].

В невзрачном доме, построенном так же как и все соседние с ним дома и расположенном на углу пласа-Майор[49] и калле-де-ла-Мерсед[50], кутило человек двадцать или двадцать пять; по перьям их шляп, по гордо закрученным кверху усам, а в особенности, по длинным шпагам с эфесами из вороненого железа, в них нетрудно было узнать искателей приключений. Они как воду пили агуардиенте[51] и пульке и в то же время играли в карты; при этом они страшно кричали, стараясь переспорить один другого, клялись, как язычники, и то и дело грозили пустить в дело свои шпаги.

В одном углу залы, занятой пирующими искателями приключений, за столом задумавшись сидели два человека; они рассеянным взором окидывали всю залу и как будто совсем забыли о своих стаканах, до которых не дотрагивались уже более получаса.

Оба они были еще молоды.

Первый, которому было не больше двадцати пяти лет, имел одну из тех открытых, честных и энергичных физиономий, которые вызывают симпатию и уважение.

Его бледный лоб, белое лицо, окаймленное густыми локонами длинных черных волос, большие глаза под густыми бровями, его прямой нос и, наконец, его большой рот, усаженный двойным рядом ослепительной белизны зубов, под тонкими темными усами, придавали ему отпечаток благородства, выступавший наружу еще больше благодаря его слишком скромному костюму.

На нем был костюм лесных бродяг, т. е. Митассес[52], стянутые у бедер и спускавшиеся до щиколоток; сапоги из ланьей кожи, подвязанные у колен, и яркий полосатый сарапе.

Шляпа из канадской соломы лежала возле него на столе рядом с американским карабином и двумя двуствольными пистолетами; на левом боку у него висел мачете, а рукоятка длинного ножа торчала из-за голенища его правого сапога.

Товарищ его был человеком маленького роста, коренастым и, судя по его развитым мускулам, он должен был обладать необыкновенной силой; его лицо, черты которого были довольно вульгарны, носило насмешливое и хвастливое выражение, внезапно исчезавшее и уступавшее место некоторому благородству, когда под впечатлением сильного волнения брови его хмурились, а взор, обыкновенно затуманенный, загорался энергией.

На нем была надета почти такая же одежда, как и на его спутнике, с той только разницей, что шляпа у него была грязной, а сарапе сильно полинявшим и выгоревшим от солнца.

Как и его товарищ, он тоже был хорошо вооружен.

С первого взгляда не трудно было угадать, что оба эти человека не принадлежали к испано-американской расе.

Впрочем, разговор их тотчас же устранил бы всякие сомнения на этот счет: они говорили между собой на французском языке, употребляемом в Канаде.

— Гм! — проговорил первый, беря свой стакан и поднося его к губам. — Знаете, что мне пришло в голову, Гарри?.. Мне кажется, нам лучше всего сесть на лошадей, а не сидеть в этой вонючей трущобе вместе с этими гачупинами[53], которые квакают, как лягушки перед грозой.

— Экий вы, черт вас возьми, нетерпеливый! — отвечал второй недовольным тоном. — Неужели вы ни минуты не можете посидеть спокойно?

— Вы называете это одной минутой, Гарри! Ну, а по-моему, прошел по крайней мере час с тех пор как мы здесь.

— Pardieu! Ваша наивность мне очень нравится, Дик, — продолжал другой, смеясь. — Или вы, может быть, воображаете себе, что и в самом деле можно обделать дело в одну минуту?

— Собственно говоря, я даже не понимаю, зачем все это нужно? Пусть черт свихнет мне шею или задушит меня гризли, если я хоть что-нибудь понимаю во всем этом! Целых пять лет мы охотимся и спим бок о бок… Мы вместе шли сюда из самой Канады… Я привык за это время, сам не знаю зачем и как, полагаться на вас во всем, что касается наших общих дел, а между тем я дорого бы дал за то, чтобы узнать, за каким чертом мы покинули прерии, где нам было так хорошо, и пришли сюда, где нам так скверно?

— А разве до сих пор вам приходилось раскаиваться в том, что вы мне доверяли?

— Я этого не говорю, Гарри, сохрани меня Бог! Но мне все-таки кажется…

— Вам все это только кажется, — перебил его молодой человек, — не мешайте только мне, и меньше чем через три месяца у вас будет столько чистого золота, что вы два или три раза наполните им доверху вашу шляпу!

При этих словах глаза Дика, маленького толстяка, загорелись как две звезды: он посмотрел на своего компаньона с нескрываемым восхищением.

— Э! — сказал он шепотом. — Да не мечтает ли он опять о своих приисках?

— Pardieu! — проговорил другой, пожимая плечами. — Неужели мы иначе были бы здесь? Но, ш-ш-ш! Вот и он.

В эту минуту в залу вошел новый посетитель.

При его появлении в венте воцарилось внезапное молчание; все авантюристы встали, почтительно сняли свои украшенные перьями войлочные шляпы и, опустив глаза, выстроились в ряд.

Вновь прибывший с минуту постоял неподвижно на пороге трактира, окинул взором все общество и направился к охотникам, о которых мы говорили.

На нем была надета одежда монаха.

У него было лицо аскета, с грубыми чертами, которое составляет, так сказать, тип испанского монаха и выражение которого так хорошо схвачено в картинах.

Он прошел мимо выстроившихся в ряды авантюристов, подставляя им направо и налево свои широкие рукава, которые они целовали, низко кланяясь.

Дойдя до охотников, монах обернулся.

— Продолжайте вашу игру, дети мои, — сказал он, — мое прибытие не должно смущать ваше веселье, мне нужно только поговорить несколько минут с этими кабальеро.

Авантюристы не заставили повторять себе приглашения; они снова заняли свои места, и вскоре шум и проклятья сменили воцарившуюся было на минуту тишину.

Монах улыбнулся, взял бутаку и сел между обоими охотниками, бросив на них испытующий взор.

Последние следили насмешливым взглядом за всеми перипетиями этой сцены.

Когда монах наконец уселся, Гарри налил ему большой стакан пульке и, пододвинув к нему нарезанные кусками маисовые листья и табак, сказал:

— Пейте и курите, сеньор падре.

Монах, не возражая, скрутил сигаретку, закурил ее, взял стакан пульке и залпом осушил его, а потом, положив локти на стол и нагнув голову вперед, сказал:

— Вы аккуратны.

— Мы ждем вас уже целый час, — заметил Дик угрюмо.

— Что значит один час в сравнении с вечностью? — возразил монах, улыбаясь.

— Мы только попусту тратим время, — вмешался Гарри. — Что вы хотите нам сказать?

Монах бросил подозрительный взгляд вокруг себя и, понизив голос, отвечал:

— Я могу, если хотите, сделать вас богатыми за несколько дней.

— В чем дело? — спросил Дик.

— Ах, Господи, — продолжал монах, — я предлагаю вам богатство, которое, собственно говоря, мне вовсе не принадлежит. Если же я и хочу присвоить его себе, то, во-первых, потому, что оно никому не принадлежит, а во-вторых, и потому, что оно даст мне возможность помочь тем тысячам несчастных, заботу о которых мне вверил Всемогущий.

— Ну, это само собой разумеется, сеньор падре, — серьезным тоном заметил Гарри, — и поэтому нет надобности даже и говорить дальше об этом, а лучше потолкуем о деле… Вы, значит, открыли богатую россыпь?

— Нет, это сделал не я лично, — перебил монах.

— Это все равно, важно, чтобы россыпь существовала, — ответил Дик.

— Извините меня, а по-моему, это значит очень много. Я не могу и не хочу брать на себя греха и приписывать себе честь этого открытия. Если, как я думаю, кто-нибудь отправится на поиски его, то это может стоить жизни нескольким людям, а церковь не может допускать пролития крови.

— Отлично, вы, значит, хотите один им воспользоваться.

— Только не для себя лично.

— Значит, для ваших прихожан? Тем лучше… Но только знаете что, не пора ли нам кончить эту пустую болтовню… У нас, право, нет времени на это, и потому не будете ли вы так любезны приступить прямо к делу.

— Ну и ну! — вскричал монах. — Сразу видно, что в ваших жилах течет французская кровь!.. Потерпите немного, сейчас я вам все объясню.

— Больше мы ничего и не желаем.

— Но вы сначала должны обещать мне…

— Ничего, — перебил его Дик. — Мы свободные охотники и не имеем обыкновения связывать себя словом до тех пор, пока не узнаем наверное, чего именно от нас хотят.

Гарри подтвердил кивком головы слова своего друга.

Монах выпил еще стакан пульке и несколько раз подряд затянулся сигареткой.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему, — сказал он затем. — Вы ужасные люди. Вот в чем дело.

— Говорите.

— Один бедный гамбусино[54] открыл случайно между реками Хила и Колорадо такую богатую россыпь, какую только может представить себе самое пылкое воображение… Судя по его словам, там на пространстве двух или трех миль земля сплошь усеяна золотыми самородками, из которых каждый может сделать богачом счастливого золотоискателя.

Гамбусино, не имея возможности один завладеть всеми этими богатствами, проявил необыкновенную энергию, преодолел величайшие опасности для того, чтобы добраться до цивилизованных областей. Я не стану вам подробно рассказывать, каких трудов ему стоило благополучно добраться до Пасо и какие пришлось ему преодолеть опасности.

— Все это прекрасно, — перебил монаха Дик, — и очень может быть, что все это и верно, но только зачем вместо того, чтобы говорить нам об этом прииске, о котором вы и сами знаете не больше нашего, не привели вы с собой этого гамбусино? Он, наверное, сообщил бы все сведения, которые нам необходимо знать в том случае, если мы согласимся отправиться на розыски этого клада.

— Увы! — отвечал монах, лицемерно опуская глаза. — Несчастному не суждено было воспользоваться этим открытием, сделанным ценой стольких опасностей. Не более чем через два дня после своего прибытия в Пасо он поссорился с другим гамбусино и, получив удар навахой, через несколько часов отправился к праотцам.

— А, вот что! — заметил Гарри. — Но в таком случае, каким образом удалось вам узнать все эти подробности, сеньор падре?

— Самым простым способом, сын мой, я присутствовал при последних минутах этого несчастного… Я исповедовал его, — добавил он с прекрасно сыгранным сердечным сокрушением, — и когда он понял, что конец его близок и что ничто не в состоянии его спасти, он сообщил мне в благодарность за мои пастырские утешения то, что я вам сейчас сказал… Он открыл мне местонахождение россыпи и для большей верности дал мне грубую карту, начертанную им на месте. Вы видите, что мы можем идти туда почти наверняка.

— Да, — проговорил Гарри, задумчиво покачивая головой, — но зачем вместо того, чтобы обратиться сначала к вашим соотечественникам — мексиканцам, вы предлагаете нам принять участие в этом предприятии?

— Потому что мексиканцы такие люди, на которых нельзя серьезно рассчитывать, а нам, прежде чем достигнуть прииска, придется сражаться с апачами и с команчами, на территории которых он находится.

После этих слов наступило довольно долгое молчание и трое собеседников, не произнося ни слова, сидели задумавшись.

Монах исподтишка рассматривал охотников, стараясь по выражению их лиц определить, какое впечатление произвел на них его рассказ. Но надежды его не сбылись, — лица охотников оставались все так же невозмутимы.

Наконец Дик, предварительно обменявшись взглядом со своим товарищем, первым нарушил молчание:

— Все это прекрасно, — сказал он, — но согласитесь сами, что только сумасшедший может рассчитывать, что два человека, какими бы храбрецами они ни были, могут отправиться за золотом в неизвестную страну, населенную свирепыми племенами краснокожих. Для этого нужно по крайней мере пятьдесят человек, а иначе все равно ничего не удастся добиться.

— Да, это правда, и поэтому-то и я имел в виду не одних только вас… Под вашей командой отправится целый отряд смелых и решительных людей, и, кроме того, я сам отправлюсь вместе с вами.

— Несмотря на все это, я должен вам сказать, что на нашу помощь вы не можете рассчитывать, сеньор падре, — категорически заявил Гарри. — Мы честные охотники, и ремесло гамбусино нам не подходит… Если бы вы нам даже обещали несметное богатство, то и тогда мы не согласились бы принять участие в экспедиции золотоискателей.

— Даже если бы во главе этой экспедиции стал Красный Кедр и взял бы на себя всю ответственность за успех предприятия? — спросил монах вкрадчиво, бросая лукавый взгляд.

Охотник вздрогнул, лихорадочная краска залила его лицо, и он дрожащим от волнения голосом спросил:

— Значит, вы уже говорили с ним об этом?

— Вот он сам, спросите его, — отвечал монах.

В эту минуту в венту вошел еще человек.

Гарри смущенно опустил голову, а Дик стал отбивать по столу рукояткой кинжала какой-то марш, в то же время посвистывая сквозь зубы.

И только один монах как будто даже радовался этому — неопределенная улыбка блуждала на его губах.

ГЛАВА XIII. Красный Кедр

Прежде всего мы должны поближе познакомить читателя с личностью вновь прибывшего, которому суждено играть очень важную роль в этом рассказе.

Красный Кедр был человеком ростом выше шести английских футов; его громадная голова была прикреплена к квадратным плечам короткой и мускулистой шеей, похожей на шею быка; его костлявые руки с сильно развитыми мускулами говорили об очень большой физической силе.

Из-под шапки, целиком сшитой из меха лисицы, во все стороны выбивались жесткие полуседые волосы и почти закрывали его маленькие серые круглые глаза, сходившиеся у носа, загнутого как клюв хищной птицы; его широкий рот обнаруживал двойной ряд белых и острых зубов; его выдававшиеся скулы были фиолетового цвета, а низ лица исчезал под густой черной бородой, сквозь которую пробивались серебряные нити седых волос. Костюм его состоял из полосатой миткалевой блузы, перепоясанной ремнем из темной кожи, за который были заткнуты два пистолета, топор и длинный нож; кожаные легины ниспадали ему до колен; на ногах были надеты индейские мокасины, в изобилии украшенные фальшивым жемчугом и металлическими блестками. Туго натянутый ягдташ из ланьей кожи висел через левое плечо.

В руке он держал американский карабин, украшенный медными гвоздями.

Никто в действительности не знал, кто такой Красный Кедр и откуда он явился.

Приблизительно года за два до того времени, когда начинается этот рассказ, он внезапно появился в этой стране вместе с женщиной средних лет, — нечто вроде мегеры отвратительной наружности, — семнадцатилетней девушкой и тремя сильными малыми, которые так были на него похожи, что не было никакого сомнения в их близком родстве. Старшему из этих молодцов было года двадцать четыре, а младшему лет девятнадцать.

Что же касается самого Красного Кедра, то ему, по-видимому, было не больше пятидесяти пяти лет; имя, под которым он был известен, было дано ему индейцами. Красный Кедр открыто объявил себя непримиримым врагом индейцев и хвастался, что убил на своему веку более двухсот краснокожих.

Семья Красного Кедра выстроила себе хижину в лесу, в нескольких милях от Пасо, и жила одиноко, не завязывая близких отношений ни с горожанами, ни с трапперами и лесными бродягами, которые являлись, так сказать, их ближайшими соседями.

Таинственная жизнь этих неизвестно откуда прибывших людей не могла, конечно, не интересовать окрестных жителей, которые рассказывали о семье скваттера самые невероятные вещи; но россказни так и остались россказнями, а на самом деле и через два года, протекшие со времени появления скваттеров, никто не знал о них ничего верного.

А между тем ими все еще продолжали интересоваться и все так же из уст в уста передавались такие ужасы, которые заставляли с ненавистью относиться к ним мексиканцев… Между прочим ходили упорные слухи, что старик Красный Кедр и его три сына ни больше ни меньше как охотники за волосами, т. е. такие люди, которые в общественном мнении стоят ниже луговых пиратов[55], которых все одинаково презирают, хотя и боятся.

Прибытие Красного Кедра произвело известного рода сенсацию. Несмотря на то, что в венте пировали люди, не отличающиеся особенной чистотой нравов, все они брезгливо отходили подальше при его приближении и уступали ему дорогу с поспешностью, смешанной с отвращением.

Старый разбойник прошел через залу, держа высоко голову, и улыбка высокомерного презрения искривила его тонкие губы при виде эффекта, произведенного его появлением. Подойдя к тому столу, за которым сидели монах и два охотника, он опустил ружье, стукнув прикладом в пол, и, положив скрещенные руки на дуло, посмеиваясь, окинул взглядом людей, перед которыми он находился.

— Ну, я здесь, сеньор падре! — сказал он затем хриплым голосом. — Какого черта вам от меня нужно?

Монах, вместо того, чтобы обидеться за такое грубое обращение, улыбнулся и, приветливо протягивая великану руку, ответил ему:

— Добро пожаловать, Красный Кедр, мы с нетерпением ждем вас; садитесь сюда на эту бутаку, мы с вами разопьем бутылочку пульке и, кстати, потолкуем!

— Чтоб вам черт свернул шею!.. Подавитесь вы вашим проклятым пульке!.. Вы, должно быть, считаете меня таким же никуда не годным выродком, как и вы сами, — проговорил скваттер, грузно опускаясь на предложенный ему стул. — Велите подать мне настоящей водки, да покрепче, я, кажется, не ребенок.

Монах, не возразив ни одним словом, поднялся, подошел к стоявшему за прилавком хозяину венты и вернулся с бутылкой водки и налил старому охотнику полный стакан.

Последний одним духом опорожнил свой стакан, поставил его на стол, произнеся звучное «гм!» и, обернувшись к монаху, изобразил на своем лице гримасу, долженствовавшую означать улыбку.

— А знаете, сеньор падре, на вас хоть и черная одежда, но вы не совсем еще похожи на черта, — сказал он, проводя рукавом по рту, чтобы обтереть усы, — этак мы с вами, пожалуй, и столкуемся.

— Это зависит только от одного вас, Красный Кедр… Вот эти два храбрых канадских охотника не хотят ничего делать без вашего участия!

Геркулес бросил на молодых людей испытующий взгляд.

— Гм! — проговорил он. — На кой вам черт нужны эти ребята? Разве я не говорил вам, что проберусь на прииск и один с моими молодцами?

— Ха-ха! Я знаю, что вы и ваши сыновья люди не робкого десятка, но все-таки мне кажется, что четыре человека, хотя бы они были даже и сильнее вас, не в состоянии довести дело до конца… Подумайте только, с каким множеством врагов придется вам иметь дело, дорогой.

— Тем лучше! Чем больше их будет, тем больше мы их перебьем, — возразил скваттер со зловещим смехом.

— Сеньор падре, — перебил его Дик, — что касается меня, то я тоже ни капельки не боюсь их и… — но, поймав взгляд, брошенный на него товарищем, вдруг смолк.

— Чего это вы ни капельки не боитесь, мой миленький мальчик? — спросил гигант насмешливым тоном.

— Ничего, — сухо отвечал молодой человек. — Представьте себе, я ничего не говорил.

— Отлично! — проговорил Красный Кедр. — Пусть будет по-вашему… За ваше здоровье!

С этими словами он вылил в свой стакан все, что оставалось в бутылке.

— Ну а теперь, — сказал Гарри, — потрудитесь, сеньор падре, объяснить нам, чего вы от нас хотите, да только говорите как можно короче.

— Да, — согласился с ним и Красный Кедр, — мужчины не должны терять время на пустую болтовню.

— Хорошо. Вот что я вам предлагаю. Красный Кедр соберет не позже чем за три дня человек тридцать решительных людей, которыми он же будет и командовать, и после этого мы сейчас же отправимся в путь — разыскивать золото. Ну, что вы на это скажете?

— Гм! — проворчал Красный Кедр. — Чтобы отправиться на этот прииск, надо по меньшей мере знать хоть приблизительно, где он находится, иначе я ни за какие блага не возьму на себя этого дела.

— Не беспокойтесь ни о чем, Красный Кедр, я отправлюсь вместе с вами, а у меня, как вы знаете, есть план той местности.

Колосс бросил из-под бровей на монаха подозрительный взгляд, а затем сейчас же опустил глаза.

— Это правда, — сказал он с напускным равнодушием, — я и забыл совсем, что вы тоже хотите ехать вместе с нами… Значит, вы решили все-таки покинуть на время наших прихожан?

— Бог будет бодрствовать над ними.

— Э! В таком случае, у него будет немало дел… Ну, да это меня не касается, и, может быть, и лучше, если все так устроится… Вы лучше скажите мне, зачем вы меня приглашали сюда?

— Затем, чтобы познакомить вас с этими двумя охотниками, которые должны путешествовать с нами.

— Позвольте, — заметил Дик, — я не совсем ясно представляю себе, чем я могу быть полезен в этом деле… По-моему, наоборот, ни я, ни мой товарищ вам совсем не нужны.

— Простите! — поспешно отвечал монах. — Но я, безусловно, на вас рассчитываю.

Колосс поднялся.

— Эх, вы! — сказал он грубо, кладя свою широкую руку на плечо Дика. — Неужели вы не понимаете, что этот почтенный монах, не задумавшийся убить человека ради того, чтобы украсть у него тайну его прииска, страшно боится остаться с глазу на глаз со мной в прерии? Он боится, как бы я, в свою очередь, не убил его, чтобы украсть у него ту тайну, которой он овладел путем преступления! Ха-ха!

— Не понимаю, как это вам могло прийти в голову, Красный Кедр! — вскричал монах.

— Вы хотите уверить меня, что я ошибся? — отвечал последний. — Мне это, впрочем, все равно, делайте как знаете, я предоставляю вам полную свободу!.. Можете действовать по своему усмотрению.

— Что такое? Вы уже уходите?

— За каким же чертом буду я торчать еще здесь! Мы ведь уже все решили… Через три дня тридцать человек из лучших пограничных бродяг будут ждать вас у бухты Серого Медведя, там же буду и я вместе с ними.

Пожав в последний раз плечами, скваттер ушел, не кланяясь и не поворачивая головы.

— Надо сознаться, — заметил Дик, — что у этого человека лицо настоящего мошенника. Какая мерзкая личность!

— О! — отвечал монах, вздохнув. — Наружность ровно ничего не значит, надо знать еще душу этого человека.

— Если вы так хорошо его знаете, зачем же имеете с ним дело?

Монах слегка покраснел.

— Потому что так надо! — прошептал он.

— Может быть, тем более, что это касается лично вас, — продолжал Дик, — ну, а так как ни меня, ни моего друга ничто не обязывает заводить более близкое знакомство с этим человеком, сеньор падре, то мы…

— Молчите, Дик! — перебил Гарри сердитым голосом своего товарища. — Вы сами не знаете, что вы говорите. Мы согласны отправиться вместе с вами, сеньор падре, можете на нас рассчитывать как на ваших защитников в случае надобности, потому что мне кажется, что Красный Кедр прав.

— Каким это образом?

— А очень просто. Вы и в самом деле боитесь, как бы он не вздумал покончить с вами, и вы рассчитываете, что мы станем на вашу сторону и будем вас защищать… Или, может быть, это не так?

— Зачем мне от вас скрывать правду? Этот человек внушает мне страх, и я не хочу находиться всецело в его власти.

— Успокойтесь, мы будем вместе с вами, и я вам клянусь честью охотника, что с вашей головы не упадет ни один волос.

Бледное лицо монаха засияло от удовольствия при таком великодушном обещании.

— Спасибо вам, — с чувством сказал он.

Поведение Гарри показалось очень странным Дику, которому известны были возвышенные чувства и врожденная честность его товарища, но, по обыкновению, он даже не стал пытаться добиться объяснения причин, заставивших его действовать таким образом, и удовольствовался тем, что кивком головы подтвердил свое согласие.

— Будьте уверены, кабальеро, что как только мы достигнем месторождения, я выдам вам крупную долю, и вам не придется жалеть о том, что вы отправились вместе с нами.

— Денежные вопросы нас обоих интересуют очень мало, — отвечал Гарри, — мы с ним вольные охотники и очень мало заботимся о приобретении богатства, которое для нас было бы скорее затруднением, чем источником удовольствий и наслаждений. Нас заставляет принять участие в этой экспедиции главным образом любопытство и желание познакомиться с этими неведомыми странами.

— Какая бы причина ни заставила вас принять мое предложение, я, во всяком случае, очень благодарен вам за это.

— А теперь позвольте нам проститься с вами… Еще раз повторяю вам, что мы принимаем ваше предложение и согласны отправиться в это путешествие.

— Идите, господа, я не стану вас больше задерживать. Я знаю, где вас найти, когда вы мне понадобитесь.

Молодые люди нашли шляпы, взяли карабины и вышли из венты.

Монах проводил их глазами.

— О! — прошептал он. — Мне кажется, что на этих людей можно будет положиться: у них в жилах еще осталось несколько капель той честной французской крови, которая презирает предательство. Впрочем, все равно, — добавил он, как бы под влиянием только что пришедшей в голову мысли, — я на всякий случай приму свои меры предосторожности.

Затем он тоже встал и осмотрелся кругом.

Наполняющие залу авантюристы, разбившись на группы, играли за столами в монте[56]; их энергичные фигуры резко выделялись в полутьме залы, едва освещенной закоптелой лампой.

Подумав немного, монах несколько раз стукнул по столу кулаком, а затем громко крикнул на всю залу:

— Сеньоры кабальеро, потрудитесь, пожалуйста, выслушать меня. Я хочу сделать вам выгодное предложение.

Присутствующие повернули головы, игравшие покинули на минуту свои карты и кости, и вскоре все они с любопытством окружили монаха, причем некоторые из них стояли с недопитыми стаканами в руках.

— Кабальеро, — продолжал монах, — если я не ошибаюсь, вы все принадлежите к числу людей, к которым судьба отнеслась более или менее сурово.

Авантюристы принялись утвердительно кивать головами.

— Если позволите, — продолжал монах, чуть заметно улыбаясь, — я готов взять на себя поправить то зло, которое вам причинила несправедливость фортуны.

Авантюристы насторожили уши.

— Говорите! Говорите, сеньор падре! — послышались восклицания со всех сторон.

— В чем дело? — спросил затем один из стоявших в первом ряду субъектов с лицом висельника.

— Дело все заключается в том, что я хочу через несколько дней отправиться в экспедицию в землю апачей, — сказал монах, — и вот для участия в этой экспедиции вы мне и нужны.

Ответ этот имел действие ушата холодной воды — команчи и апачи внушают слишком большой страх обитателям мексиканских границ.

Монах угадал произведенный им эффект, но не подал вида, что заметил это и совершенно спокойно продолжал свою речь:

— Я всех вас нанимаю к себе на службу на один месяц, — сказал он, — за четыре пиастра в день.

При таком великолепном предложении глаза всех авантюристов сверкнули алчностью, страх уступил место жадности, и они с радостью воскликнули:

— Мы все согласны, преподобный отец!

— Но, — заметил тот самый человек, который говорил раньше, — мы были бы очень счастливы, сеньор падре, если бы прежде, чем нам пускаться в путь, вы дали нам ваше святое благословение и отпустили бы нам грехи.

— Да, да! — хором повторили все присутствующие. — Мы были бы счастливы, если бы вы согласились исполнить нашу просьбу, святой отец.

Монах, видимо, раздумывал.

Авантюристы с нетерпением ждали ответа.

— Ну хорошо, пусть будет по-вашему! — отвечал он через минуту. — Так как я предлагаю вам принять участие в деле богоугодном, то я согласен дать вам свое благословение и отпустить вам грехи.

В продолжение нескольких минут в зале стоял стон от криков ликующих негодяев.

Монах потребовал молчания, и как только оно было восстановлено, сказал:

— Теперь, кабальеро, скажите мне каждый свое имя, чтобы я мог найти вас, когда вы мне понадобитесь.

Затем он сел за стол и начал вербовку авантюристов, долженствовавших составить вместе с теми людьми, которых обещал привести Красный Кедр, отряд, который он рассчитывал вести с собой на поиски жилы.

Мы покинем на несколько минут достойного монаха в зале венты дель-Пасо и последуем за канадскими охотниками.

ГЛАВА XIV. Два охотника

Гарри и Дик, канадские охотники, которых мы видели в венте дель-Пасо за одним столом с братом Амбросио и Красным Кедром, совсем не были похожи в нравственном отношении на этих последних субъектов.

Оба они были честными и смелыми охотниками, большая часть жизни которых протекла в пустыне, где, странствуя по необъятным прериям, они и понятия не имели почти никакого о тех пороках, которые прививает частое посещение городов. Для них золото было только средством раздобыть предметы, необходимые для охотников и трапперов; они даже и представить себе не могли, что обладание большим количеством этого желтого металла, который они презирали, могло бы дать им возможность получать иные наслаждения, чем те, которые они испытывали во время своих продолжительных странствий по пустыне и во время охоты на хищных зверей, когда купленная, и подчас дорогой ценой, победа заставляет забывать все перенесенные лишения и пережитые минуты опасности.

Вот почему Дик был в высшей степени удивлен, когда друг его так поспешно согласился на предложение монаха и нанялся идти отыскивать золото; но больше всего удивила его еще странная настойчивость Гарри, требовавшего, чтобы Красный Кедр непременно стоял во главе экспедиционного отряда.

Хотя, благодаря предосторожностям, которые он всегда принимал, никто не мог открыто обвинить скваттера в том, что он занимается грабежами и убийствами, тем не менее таинственность, которой он себя окружал, уединение, в котором он жил со своей семьей, невольно заставляли относиться к нему с подозрением.

Каждый в душе был уверен, что он охотник за волосами, но никто не осмеливался сказать это вслух и открыто выступить обвинителем в возводимых на него преступлениях.

Но как бы там ни было, а только благодаря этому обвинению, тяготевшему над скваттером, — и, как видно из предыдущего, вполне справедливо, — пограничные бродяги и трапперы избегали всякого общения как с самим скваттером, так и с его семьей.

Дик прекрасно знал честность и прямой характер своего друга, поэтому поведение его не могло не показаться ему более чем странным, и он решил во что бы то ни стало добиться истины.

Не успели они выйти из венты, где брат Амбросио в эту минуту вербовал добровольцев для своего рискованного предприятия, как Дик нагнулся к уху своего друга и, вопросительно глядя на него, сказал:

— Мы уже целых пять лет охотимся вместе, Гарри, и вместе проводим ночи в пустыне. До сих пор я всегда покорно подчинялся вашему влиянию и предоставлял вам полную свободу действовать по вашему усмотрению, но сегодня вечером ваше поведение показалось мне до такой степени странным и необыкновенным, что я принужден во имя нашей дружбы, которой до сих пор ни один из нас не изменил, просить вас объяснить мне то, чему я был свидетелем.

— К чему, друг мой? Вы, кажется, знаете меня хорошо и можете быть вполне уверены, что я ни за что не соглашусь принять участие в деле, которое я считаю бесчестным.

— До нынешнего вечера я готов был бы поклясться в этом, Гарри. Да, клянусь честью, я мог бы поклясться…

— А теперь? — спросил молодой человек, останавливаясь и смотря в лицо своему другу.

— Теперь, — отвечал Дик в некотором замешательстве, — черт! Я буду с вами откровенен, Гарри, как и следует храброму охотнику… Теперь я, пожалуй, и не сделал бы этого… Нет!.. Я не мог бы теперь сделать этого!..

— Ваши слова, признаюсь вам, меня очень огорчают, Дик… Дело в том, что для того, чтобы рассеять ваши несправедливые подозрения, я должен буду доверить вам чужую тайну, а этого мне ни в коем случае не хотелось бы делать.

— Простите меня, Гарри, но на моем месте, я в этом убежден, и вы поступили бы точно так же… Мы здесь оба очень далеко от нашей родины, которую, может быть, никогда больше уже и не увидим, мы взаимно отвечаем друг за друга, и все наши поступки должны быть чисты от всякого подозрения.

— Хорошо. Я исполню ваше желание, Дик, чего бы это мне ни стоило. Я сознаю всю справедливость вашего замечания и отлично понимаю, как сильно должно было удивить вас сегодня мое поведение… Я не могу допустить, чтобы хоть малейшее облачко затемняло его, и сейчас все объясню вам…

— Благодарю вас, Гарри, ваши слова сняли большую тяжесть с моего сердца… Мне, признаюсь вам, было бы очень больно, если бы оказалось, что мои подозрения справедливы, но слова этого интригана монаха и его сообщника Красного Кедра — все это вывело меня из себя… Если бы вы так часто не напоминали мне о необходимости молчать, мне кажется, я кончил бы тем, что как следует отчитал бы их обоих.

— И вы очень хорошо сделали, что послушались меня и ни одним словом не выдали того, что у вас на душе, я очень благодарен вам за это. Очень скоро вы и сами все узнаете и, я убежден, вполне одобрите меня.

— Я в этом и не сомневаюсь, Гарри, и знаете, что я вам скажу? С той минуты, как я убедился, что я ошибся, я сразу почувствовал себя опять счастливым.

Разговаривая таким образом, оба охотника, двигавшиеся вперед тем гимнастическим шагом, который свойственен людям, привыкшим проходить пешком большие пространства, давным-давно выбрались уже из деревни и шли по открытой равнине.

Ночь была великолепна. Темно-синее безоблачное небо было усеяно мириадами сверкающих звезд, которые, казалось, плавали в воздухе Полная луна проливала свой серебряный свет.

Острое благоухание цветов насыщало атмосферу.

— Куда это мы идем, Гарри? — спросил наконец Дик — Мне кажется, что нам гораздо лучше было бы отдохнуть несколько часов, вместо того, чтобы идти неизвестно куда и неизвестно зачем!

— Я никогда и ничего не делаю зря, и вы это знаете, мой друг, — отвечал Гарри, — поверьте мне и на этот раз. Впрочем, теперь мы уже скоро придем

— Делайте как знаете, мой друг, я не скажу больше ни слова.

— Ну, а теперь слушайте Французский охотник Кутонепи, которого вы знаете, просил меня по некоторым неизвестным мне причинам последить за братом Амбросио. Вот вам одна из причин, почему я счел для себя необходимым отправиться на свидание в венту, хотя лично меня прииск интересует не больше, чем шкура мускусной крысы

— Кутонепи первый охотник на границе и не раз оказывал нам услуги в пустыне Вы хорошо сделали, Гарри, что не отказались исполнить его просьбу.

— Что касается второй причины, то очень скоро вы узнаете и это.

Вскоре охотники достигли долины Бизонов и затем углубились в лес, среди которого скваттер выстроил свою хижину

— Куда мы идем, черт возьми7 — не мог удержаться, чтобы не спросить, Дик.

— Молчите, — отвечал его товарищ, — мы пришли.

В лесу было темно, а густой лиственный купол, под которым проходили охотники, совсем не пропускал лунного света, но канадцы, издавна привыкшие к ночным путешествиям, отлично ориентировались в лесу, где деревья были переплетены лианами, и продвигались вперед так быстро, как если бы на дворе был белый день

Дойдя до того места, где немного поредевшие деревья образовывали нечто вроде прогалины и пропускали бледный и дрожащий свет луны, Гарри остановился и сделал знак остановиться и своему товарищу.

— Здесь, — сказал он, — но так как лицо, которое придет сюда, ждет меня одного и ваше неожиданное появление может испугать его, я вам советую спрятаться за эту лиственницу… Смотрите же, не показывайтесь до тех пор, пока я вас не позову.

— О! — смеясь проговорил охотник. — Да вы, чего доброго, влюблены, Гарри, и назначили тут своей возлюбленной свидание…

— А вот увидите, — лаконично отвечал последний, — спрячьтесь.

Дик, сильно заинтригованный, не заставил повторять себе приказание и моментально спрятался за дерево, указанное его другом, которое могло бы приютить целых десять человек за своим огромным стволом.

Оставшись один, Гарри поднес пальцы ко рту и с таким совершенством принялся подражать крику совы, что даже Дик поддался на обман и машинально поднял голову, чтобы поискать птицу в верхних ветвях дерева, возле которого он стоял.

Почти тотчас же в кустах послышался легкий шум, и на перекрестке показалась белая фигура.

Это была женщина — Эллен.

Она быстрыми шагами подошла к молодому человеку

— О! Это вы, Гарри, — радостно проговорила она, — слава Богу! А я боялась, что вы, пожалуй, не придете… Уже поздно.

— Это правда, Эллен, простите меня, но я спешил и, право, не виноват в том, что не пришел сюда раньше.

— Как вы добры, Гарри… Кто знает, буду ли я еще когда-нибудь в состоянии отблагодарить вас за услуги, которые вы мне постоянно оказываете.

— Ну, об этом не стоит и говорить, я всегда так бываю рад, когда мне удается сделать что-нибудь приятное для вас.

— Увы! — прошептала девушка — Бог мне свидетель, что я питаю к вам самую искреннюю дружбу, Гарри.

Молодой человек тихо вздохнул

— Я исполнил ваше желание, — сказал он, желая дать разговору другое направление.

— Значит, это правда, что отец хочет покинуть эту страну и переселиться в другое место?

— Да, Эллен, и еще в какое ужасное место, на территорию свирепых индейцев.

Молодая девушка невольно вздрогнула.

— А вы знаете, почему именно он хочет уехать? — спросила она.

— Да, он отправляется разыскивать золото.

— Увы! Кто будет защищать меня, если только это правда и мы в самом деле должны будем уйти отсюда?

— Я буду с вами, Эллен, — отвечал охотник, — разве вы забыли, что я дал вам клятву всюду следовать за вами?

— Это правда, — печально сказала она, — но зачем вам рисковать жизнью, отправляясь следом за нами в такое далекое и опасное путешествие? Нет, Гарри, оставайтесь здесь, я ни за что не соглашусь принять ваше великодушное предложение. Судя по тому, что я слышала от отца, под его начальством будет находиться довольно большой отряд, которому нечего будет бояться индейцев, тогда как вы, идя следом за нами в одиночку, будете подвергаться ужасным опасностям… Нет, Гарри, я не могу этого допустить.

— Успокойтесь, Эллен, я пойду туда не один, я поступаю в состав отряда вашего отца.

— Неужели это правда, Гарри! — вскричала она с выражением такой радости, что молодой человек боялся даже верить самому себе.

— Сегодня вечером я нанялся служить в его отряд.

— О! — проговорила она. — В таком случае, мы будем часто видеться.

— Сколько вам будет угодно, Эллен, раз я буду там.

— О! Теперь мне не только хочется уйти отсюда, но быть уже далеко.

— Это уже не за горами, будьте спокойны… Я уверен, что дней через семь или восемь мы непременно отправимся в путь.

— Спасибо вам за добрую весточку, Гарри.

— А что, ваши отец и мать все так же дурно обращаются с вами, Эллен?

— Боже мой! Почти все время одно и то же, хотя мне кажется, признаюсь вам, очень странным их обращение со мной, и я даже придумать не могу, чем можно это объяснить… Бывают минуты, когда мне кажется, что они как будто сильно любят меня, особенно же отец, который начинает ласкать и целовать меня, а потом вдруг, сама не знаю почему, он грубо отталкивает меня и бросает на меня такие сердитые взгляды, что я невольно трепещу от страха.

— Это и в самом деле странно, Эллен.

— Не правда ли? Но знаете ли вы, что меня всего больше интересует и чего я никак не могу объяснить себе?

— Скажите мне, Эллен. Может быть, мне и удастся объяснить вам эту загадку.

— Вы знаете, что вся моя семья исповедует протестантскую религию?

— Да.

— Ну, а я католичка.

— Это действительно странно.

— Я ношу на шее маленький золотой крестик, и каждый раз, когда случайно отец или мать увидят этот крестик, они приходят в раздражение, грозят побить меня и приказывают мне спрятать этот крестик как можно скорее… Можете вы объяснить мне, что это значит, Гарри?

— Нет, я тут ровно ничего не понимаю, Эллен. Но послушайтесь меня и предоставьте это времени, может быть, оно и поможет еще нам найти разрешение этой загадки, чего мы не можем сделать в настоящую минуту.

— Знаете, Гарри, ваш приход надолго сделал меня счастливой, а теперь я уйду.

—Уже?

— Да, мне пора, мой друг. Поверьте, для меня это расставание так же тяжело, как и для вас, но отца нет дома, и он может с минуты на минуту вернуться в хакаль, а тогда один Бог знает, что может случиться.

С этими словами молодая девушка протянула охотнику свою тонкую и нежную руку. Канадец схватил протянутую руку и прижал к губам, но Эллен в ту же минуту отдернула ее и, прыгая как испуганная лань, скрылась в лесу, бросив молодому человеку на прощанье одно слово, заставившее его вздрогнуть от радости.

— До свиданья! — весело крикнула она.

Гарри долго простоял на одном месте, устремив глаза в ту сторону, где исчезло очаровательное виденье; наконец он вздохнул, вскинул карабин на плечо и повернулся, чтобы уходить.

Перед ним стоял Дик.

Гарри с удивлением взглянул на своего друга — он забыл совсем, что тот скрывался в засаде.

Последний весело улыбнулся.

— Теперь мне понятно ваше поведение, Гарри, — сказал он, — вы имели полное право поступить так, как вы сделали. Простите мне мои несправедливые подозрения и рассчитывайте на меня всегда и везде.

Гарри молча пожал протянутую ему руку, и примирившиеся друзья большими шагами направились по дороге к городу дель-Пасо.

На опушке леса они чуть не столкнулись с человеком, который прошел мимо, не заметив их.

Это был Красный Кедр.

Выждав, когда скваттер отошел подальше, Гарри остановил своего товарища и, указывая ему на удалявшуюся фигуру, длинный черный силуэт которой скользил между деревьями, сказал:

— Этот человек скрывает в глубине своего сердца ужасную тайну, которой я пока не знаю, но я даю клятву узнать ее во что бы то ни стало.

ГЛАВА XV. Брат Амбросио

Брат Амбросио оставался довольно долго в зале венты и занимался записью имен авантюристов, которых он хотел нанять в свой отряд.

Было уже поздно, когда он вышел из венты с тем, чтобы добраться до асиенды де-ла-Нориа; он был очень доволен достигнутыми результатами и в душе поздравлял себя с тем, как легко ему удалось собрать такую интересную коллекцию бандитов.

Монахи составляют привилегированную касту в Мексике; они могут во всякое время дня и ночи идти куда им угодно, не боясь встречи с многочисленными рыцарями большой дороги, поджидающими по всем дорогам путника. Одежда монаха предохраняет лучше, чем что бы то ни было, от встречи с опасными людьми.

Кроме того, брат Амбросио был не такой человек, чтобы пренебрегать предосторожностями, необходимыми в стране, где из десяти человек, которых встретишь на дороге, девятеро непременно самые отчаянные негодяи, и только десятый представляет еще некоторое сомнение.

Достойный капеллан носил под рясой пару заряженных двуствольных пистолетов, а в правом рукаве он скрывал длинную наваху[57], острую как бритва.

Выйдя из венты, монах сел на своего мула и спокойно направился по дороге к асиенде де-ла-Нориа.

В это время было уже около одиннадцати часов вечера.

Мы воспользуемся тем временем, пока брат Амбросио спокойно пробирается по узенькой тропинке к асиенде, чтобы сказать о нем несколько слов и познакомить читателя поближе с человеком, которому суждено, к несчастью, играть слишком видную роль на страницах этого правдивого рассказа.

В один прекрасный день в Пасо-дель-Норте появился гамбусино, исчезнувший более двух лет тому назад из страны и которого все давным-давно уже считали убитым индейцами в пустыне.

Человек этот, по имени Хоакин, был братом Андреса Гарота, авантюриста самого низкого сорта, у которого на совести было по крайней мере с дюжину ножевых ран, которого все боялись и который до такой степени внушал страх всем жителям в Пасо, что мог, не боясь преследования, совершать всевозможные преступления, чем он, надо заметить кстати, бессовестно злоупотреблял всякий раз, как представлялся удобный случай.

Оба брата начали вместе посещать деревенские трактиры и харчевни и, пьянствуя с утра до ночи, расплачивались везде или золотым песком, или маленькими самородками.

Вскоре в Пасо пронесся слух, что Хоакин открыл богатое месторождение и теперь прокучивает добытое им там золото.

Гамбусино не говорил ни да ни нет, когда к нему приставали с расспросами его друзья или, лучше сказать, собутыльники; он только подмигивал, таинственно улыбался, а когда ему замечали, что, если он не перестанет так сорить деньгами, он скоро разорится, гамбусино пожимал плечами и отвечал:

— Когда у меня выйдет это золото, я знаю, где взять еще, — и он продолжал пуще прежнего предаваться всем удовольствиям, какие только может доставить такой несчастный поселок, как Пасо.

Брат Амбросио слышал, как и все, об открытии, сделанном гамбусино, и скоро в голове его созрел план овладеть тайной этого человека, или, так сказать, украсть у него его открытие.

В тот же вечер Хоакин и его брат Андреc пьянствовали в одной венте, их окружала целая толпа таких же негодяев, как и они сами.

Брат Амбросио сидел, понурив голову, за одним из столов, спрятав руки в рукава своей рясы, и казался погруженным в серьезные размышления, хотя на самом деле внимательно следил за тем, что делалось в эту минуту в зале.

Вдруг в залу вошел, покачиваясь, какой-то человек и, бросив в нос первому попавшемуся ему на дороге бандиту сигарету, остановился перед Хоакином и, не говоря ни слова, начал смотреть на него с насмешливым видом, пожимая плечами и иронически улыбаясь всему, что говорил гамбусино.

Хоакин не отличался особенно миролюбивым характером и, кроме того, он с первого же взгляда понял, что вновь прибывший субъект хочет затеять с ним ссору. А так как гамбусино недаром считался храбрым человеком и никогда не отступал перед врагом, то смело подошел к нему и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— Ты ищешь ссоры со мной, Томасо?

— А почему бы и нет? — нагло отвечал последний, опорожнив свой стакан, который он с шумом снова поставил на стол.

— Я к твоим услугам, мы будем драться как ты пожелаешь.

— Ба! — беспечно проговорил Томасо. — Давай делать дело как следует, давай биться на все лезвие.

— На все? Идет!

Поединки, на которых бьются авантюристы между собой, не что иное, как бои хищных зверей; эти грубые люди с кровавыми инстинктами больше всего любят драться на ножах — запах крови их опьяняет.

Объявление о предстоящем побоище пробежало радостным трепетом по рядам леперос[58] и бандитов, которые тесной толпой окружили обоих противников. Их ждал настоящий праздник: один из противников наверное будет убит, а может быть, они падут даже оба вместе, кровь будет литься ручьями, и зрители не могли, конечно, не приветствовать такое радостное событие криками восторга.

Мексиканцы признают только дуэль на ножах, причем поединки подобного рода происходят только между леперос и вообще людьми низшего класса общества.

Эта дуэль имела свои правила, от которых строго запрещено отступать.

Употребляемые при этом ножи имеют обыкновенно лезвия длиной в четырнадцать или шестнадцать дюймов. Сражающиеся, смотря по степени важности нанесенного оскорбления, бьются на один, на два, на три, на шесть дюймов или же на все лезвие.

Дюймы эти тщательно вымеряются, и бойцы держат нож так, чтобы можно было нанести рану только заранее определенной глубины.

Собравшемуся в трактире обществу предстояло присутствовать при дуэли на все лезвие, т. е. самой ужасной дуэли.

Хозяин венты вежливо, но настойчиво попросил толпу расступиться, и в центре залы образовали большой круг, где оба противника поместились приблизительно в шести шагах один от другого.

В шумной за минуту перед тем зале наступила могильная тишина, и все с нескрываемой тревогой ждали, какова будет развязка кровавой драмы.

Один только брат Амбросио не покинул своего места, не сделал ни одного жеста, ни одного движения.

Бойцы обмотали свои сарапе вокруг левой руки, слегка нагнули вперед свои туловища и, положив конец лезвия ножа, который они держали правой рукой, на левую, выставленную вперед, неподвижно стояли, устремив друг на друга блестящие взгляды.

Так прошло несколько секунд, в течение которых оба противника молча мерили глазами один другого.

Вдруг неожиданным и быстрым как молния движением оба соперника кинулись один на другого. Ножи блеснули, раздался сухой лязг, и затем оба они сейчас же отступили назад.

Хоакин и Томасо оба нанесли друг другу один и тот же удар, который на местном наречии носит название гуапо — удар храбреца.

У обоих противников по лицу шел широкий шрам ото лба до подбородка.

Зрители громкими аплодисментами приветствовали блестящее начало поединка.

Ягуары почуяли кровь и опьянели.

— Какой славный удар! Какой славный удар! — кричали они в восторге.

Между тем оба противника, на которых было противно даже смотреть благодаря тому, что лица их буквально были залиты кровью, обильно вытекавшей из ран, снова встали в позицию и выжидали удобного момента напасть один на другого. Вдруг они оба одновременно ринулись вперед. Но на этот раз это была уже не простая стычка, а настоящий бой не на жизнь, а на смерть.

Эти два человека извивались и переплетались, точно две змеи, стараясь ударить кинжалом своего противника.

Энтузиазм зрителей достиг своего апогея: они смеялись, хлопали в ладоши и громкими криками, похожими на вой, возбуждали сражающихся.

Наконец оба врага повалились на землю, и все еще сцепившись, продолжали барахтаться.

Вдруг один из них поднялся, размахивая ножом как победитель.

Это был Хоакин.

Брат бросился было к нему, чтобы поздравить его с победой.

Но гамбусино в это время опустился на пол и лишился чувств.

Что же касается Томасо, тот больше уже не вставал и, вытянувшись пластом, неподвижно лежал на полу.

Он был мертв.

Все это произошло так быстро, развязка получилась такой неожиданной, что волновавшиеся до тех пор зрители вдруг примолкли и стояли как окаменелые.

В это время священник, о котором все точно забыли, встал со своего места, вышел на средину залы и, окинув стоявших кругом него бандитов взором, заставившим опустить головы даже самых отчаянных из них, глухим голосом сказал:

— Уходите вон все! Раз вы дали совершиться этому гнусному поступку, вам теперь тут нечего делать… Уходите и не мешайте священнику исполнить свой долг и отнять у дьявола, если только еще не поздно, душу этого умирающего грешника. Уходите!

Авантюристы опустили головы.

Через несколько минут в зале остались только священник да двое бойцов, из которых один был уже мертв, а у другого начиналась агония.

Никто точно не мог потом рассказать, что произошло в этой зале, но когда через четверть часа из нее вышел священник, глаза его блестели как-то особенно странно.

Хоакин испустил последний вздох. Открывая дверь, чтобы выйти из комнаты, брат Амбросио наткнулся на человека, который быстро откинулся назад, чтобы дать ему дорогу.

Это был Андреc Гарот.

Что он делал, приложившись глазом к замочной скважине, пока монах исповедовал его брата?

Авантюрист никому не говорил того, что он видел за эти четверть часа.

Монах даже и не заметил человека, которого он чуть было не опрокинул.

Вот каким способом брат Амбросио овладел тайной гамбусино и почему только он один и знал, где находится прииск.

ГЛАВА XVI. Две разновидности злодеев

Теперь, когда читатель как следует познакомился с братом Амбросио, мы можем продолжать наш рассказ и последуем за монахом, вышедшим из венты по окончании вербовки.

Ночь выдалась тихая и ясная. Царившую кругом тишину нарушал один только стук копыт мула, трусившего по каменистой тропинке, да отрывистый лай койотов, охотившихся, по своему обыкновению, целой стаей за какой-нибудь отбившейся от стада ланью.

Брат Амбросио тихо продвигался вперед, размышляя о том, что случилось, и мысленно подсчитывая барыши, которые принесет ему предстоящая экспедиция.

Он оставил уже далеко за собой последние дома поселения и осторожно продвигался по узкой тропинке, извивавшейся по громадному полю сахарного тростника, и уже вдали на горизонте черным пятном выделялся силуэт высоких стен асиенды. Он надеялся, что не больше чем через десять минут он будет уже дома, как вдруг его мул, который до сих пор шагал спокойно, насторожил уши, поднял голову и остановился как вкопанный.

Монах приподнял голову и глазами стал искать препятствие, преградившее ему путь.

Шагах в десяти от него, на самой середине тропинки, стоял человек.

Брат Амбросио был не из трусливых и, кроме того, был хорошо вооружен. При виде незнакомца он вынул пистолет, спрятанный под одеждой, взвел курок и с оружием в руках решил объясниться с незнакомцем, так смело загородившим ему дорогу.

Но последний, услышав щелканье курка, не стал дожидаться, пока монах попотчует его пулей, и поспешил его предупредить.

— Ола! — крикнул он громко. — Спрячьте ваш пистолет, брат Амбросио, с вами хотят потолковать.

— Черт возьми! — проговорил монах. — Какое, признаюсь вам, неудобное время и место выбрали вы для этого, приятель.

— Время никому не принадлежит, — поучительно отвечал незнакомец, — и я остановил вас, потому что теперь у меня есть свободное время поболтать с вами.

— Справедливо, — заметил монах, спокойно спуская курок пистолета, но не думая, однако, прятать его под одежду. — Кто же вы, приятель, черт вас возьми! И почему это вам так приспичило говорить сейчас со мной? Уж не хотите ли вы исповедаться?

— Неужели вы меня еще не узнали, брат Амбросио? Или, может быть, мне нужно непременно сказать вам свое имя, чтобы вы узнали, с кем имеете дело?

— Можете и не говорить, я вас теперь узнал… Но каким это образом могло случиться, Красный Кедр, что вы очутились здесь? Что может быть у вас такого важного и неотложного, что вы должны сообщить мне сию минуту?

— Вы это узнаете, если сойдете со своего мула и уделите мне несколько минут.

— Черт вас побери с вашими причудами! Неужели нельзя было бы сказать мне то же самое хотя бы завтра? На дворе совсем ночь, ехать мне до дому еще далеко, а я буквально изнемогаю от усталости.

— Ба! Вы прекрасно можете отдохнуть на краю этого рва, где вам будет очень удобно!.. Впрочем, то, что я хочу вам предложить, нельзя откладывать до завтра.

— Значит, вы хотите говорить со мной о серьезном деле?

— Да.

— Ба! В таком случае, говорите скорей, в чем дело.

— By God![59] Я хочу поговорить с вами о том же, о чем мы говорили уже сегодня вечером в Пасо.

— Но я думал, что это дело уже совсем покончено, и вы, кажется, согласились на мои условия?

— Далеко еще не совсем, это будет зависеть от того, на чем мы порешим сейчас… Поэтому послушайтесь меня, сойдите с мула, сядьте рядом со мной и давайте потолкуем откровенно, иначе я не стану ничего делать, даю вам в том мое слово.

— Терпеть не могу, черт их возьми, людей, которые чуть не каждую минуту меняют свои мнения и на которых можно рассчитывать не больше, чем на старый стихарь![60] — пробормотал монах с досадой, но, тем не менее, все-таки слез с мула и привязал его к кусту.

Скваттер сделал вид, что не замечает дурного расположения духа капеллана, и не говорил ни слова, пока тот не сел рядом с ним.

— Ну, я исполнил ваше желание, — продолжал монах, усаживаясь на указанное ему место. — Знаете, Красный Кедр, я даже и представить себе не могу, чего ради так легко исполняю все ваши причуды.

— Э! А между тем это очень просто… Вы делаете это потому, что этого требуют ваши же собственные интересы, иначе вас никакой черт не заставит делать то, чего вы не хотите.

— Слушайте, а не лучше ли нам вместо того, чтобы разговаривать среди пустыни, отправиться к вам домой?

Красный Кедр отрицательно покачал головой.

— Нет, — ответил он затем, — то, о чем мы будем говорить сейчас, всего лучше говорить именно не дома в четырех стенах, потому что здесь нечего бояться, что нас кто-нибудь подслушает.

— Да, это правда. Ну, говорите, я вас слушаю.

— Гм! Вы очень хотите, чтобы именно я руководил экспедицией, которую вы задумали?

— Разумеется. Я давно вас знаю и уверен, что на вас можно будет положиться… Вы прекрасно знаете все хитрости индейцев, потому что, если только я не ошибаюсь, вы большую часть своей жизни провели среди индейцев.

— Это к делу не относится, и потому об этом и говорить незачем; потолкуем лучше о том, что касается вас.

— Каким образом?

— Ладно, ладно, дайте мне сначала вам все сказать… Вы сейчас сказали, что я вам нужен, значит, я имею право позаботиться о том, чтобы мне заплатили как можно дороже.

— Увы! — прошептал монах с гримасой. — Я ведь очень беден, как вы это, впрочем, и сами знаете.

— Да, да, я знаю, что как только у вас заводятся деньжонки, хотя бы даже несколько пиастров, вы сейчас же проигрываете их в монте.

— Что делать, мне страшно не везет в карты.

— Да я вовсе и не думаю просить у вас деньги.

— О! В таком случае, раз вы не имеете никаких видов на мой кошелек, мы с вами живо столкуемся… Говорите смело!

— Я тоже надеюсь, что мы с вами скоро столкуемся, тем более, что я имею к вам, в сущности, самую пустую просьбу, и вам почти ничего не будет стоить исполнить ее.

— Не ходите пожалуйста все вокруг да около, а идите прямо к цели, Красный Кедр… С вашей чертовской манерой говорить на индейский лад вы никогда не доберетесь до конца.

— Вы знаете, что я смертельно ненавижу дона Мигеля Сарате?

— Да, я слышал кое-что в этом роде. Он, кажется, ранил вас ножом в грудь?

— Да, и удар был так силен, что я едва не отправился на тот свет. Но дьявол помог мне и, провалявшись около трех недель на спине, как негодная лошадь, я опять встал и теперь хочу отомстить.

— И я должен сознаться, что вы совершенно правы… Пусть сатана свернет мне шею, если я не сделал бы того же самого на вашем месте.

— Не так ли?

— Совершенно верно.

— Но для этого я рассчитываю на вашу помощь.

— Гм! Я лично не могу пожаловаться на дона Мигеля, а скорее, напротив… Кроме того, я даже и придумать не могу, в чем будет заключаться моя помощь.

— О! Это очень легко.

— Вы думаете?

— А вот увидите.

— Хорошо, говорите, я вас слушаю.

— У дона Мигеля есть дочь.

— Донна Клара.

— Да.

— Ну так что же?

— Я хочу ее похитить.

— Какие, черт возьми, приходят вам в голову несуразные вещи!.. Вы хотите, чтобы я помог вам похитить дочь дона Мигеля, которому я так много обязан? Нет, нет, я не могу этого сделать.

— А между тем это нужно.

— Я не могу этого сделать, повторяю вам.

— Советую вам думать о том, что вы говорите, брат Амбросио, я говорю с вами совершенно серьезно… Советую вам подумать хорошенько, прежде чем так решительно отказывать мне в помощи, которой я у вас попрошу.

— Я все это уже обдумал, Красный Кедр, я ни за что не соглашусь помогать вам похитить дочь моего благодетеля… Что бы вы мне ни говорили, я ни за какие блага не соглашусь исполнить ваше желание… Я это говорю вам окончательно.

— Может быть!

— Клянусь вам, что никакая сила не заставит меня изменить мое решение.

— Не клянитесь, брат Амбросио, потому что вам придется нарушить клятву.

— Та-та-та! Да вы с ума сошли! Но я вижу, что мы только попусту теряем время и если у вас нечего мне больше сказать, я, несмотря на все удовольствие, какое доставляет мне ваше общество, должен буду покинуть вас.

— Вы что-то вдруг стали слишком совестливы, отец мой.

— Всему свое время, compadre[61], и, по-моему, об этом даже и говорить не стоит… До свидания!

Монах встал.

— Вы уезжаете?

— Carai! Вы, может быть, думаете, что я буду здесь ночевать?

— Прекрасно. В таком случае, я должен вам заявить, что я отказываюсь от участия в вашей экспедиции.

— Что делать! Мне это очень досадно, но раз вы отказываетесь, я поищу другого вместо вас.

— Желаю вам успеха!

— Спасибо!

Скваттер и монах встали, и последний подошел уже к своему мулу, собираясь сесть на него. Красный Кедр тоже, по-видимому, решил уйти.

Но в самую последнюю минуту расставанья скваттер как будто раздумал.

— Кстати, — проговорил он совершенно равнодушным тоном, — не будете ли вы так добры сообщить мне одно очень нужное мне сведение.

— Что еще? — проговорил монах.

— О! Меньше чем ничего, — беспечно продолжал скваттер, — я хотел, собственно, поговорить с вами о некоем Педро де-Тудела, которого вы, кажется, раньше знавали.

— Что такое? — вскрикнул монах, поворачивая голову, и так и застыл в этой позе.

— Ну, ну, брат Амбросио, — насмешливым тоном продолжал Красный Кедр, — идите-ка лучше сюда и потолкуем еще немного… Я расскажу вам, если хотите, довольно странную историю о похождениях этого дона Педро де-Тудела, которого вы знавали.

Монах побледнел и дрожал как в лихорадке. Он выпустил повод мула и машинально последовал за скваттером, который спокойно опять уселся на землю и жестом пригласил монаха последовать его примеру.

Монах опустился наземь, подавляя вздох и обтирая капли холодного пота, выступившие у него на висках.

— Да! — продолжал скваттер через минуту. — Я должен прежде всего заметить вам, что дон Педро де-Тудела был очаровательным мужчиной, который, может быть, дурил немного больше, чем следует. Но в нем это было вполне извинительно, он был молод… Мне помнится, что лет шестнадцать-семнадцать тому назад… как. однако, скоро человек стареет!.. Я встречал его в Олбани[62] у некоего… гм!.. вот как на грех забыл его имя… Может, вы помните, как его звали, брат Амбросио?

— Я вас не понимаю!.. И не понимаю, зачем вы все это говорите? — глухим голосом возразил монах.

Он в это время находился в таком состоянии, что на него жалко было смотреть: он задыхался, правая рука его сжимала рукоятку кинжала, а на скваттера он бросал взоры, полные смертельной ненависти.

Последний делал вид, что ничего не замечает.

— Вспомнил, — заговорил снова Красный Кедр, — этого человека звали Уолтер Бреннел.

— Дьявол! — вскричал монах глухим голосом. — Не знаю, кто мог сообщить тебе эту ужасную тайну… но за это ты умрешь!

И он кинулся на скваттера с обнаженным кинжалом.

Красный Кедр давно знал брата Амбросио и поэтому все время держался настороже.

Резким движением он отвел удар, схватил монаха за руку и, вырвав кинжал, отбросил его далеко в сторону.

— Довольно, — грубо сказал он затем, — мы понимаем друг друга, отец мой!.. Советую вам не играть больше со мной таким образом, а не то вам придется горько каяться в этом.

Монах в изнеможении опустился на свое место, не произнеся ни слова.

Скваттер с минуту смотрел на него со смесью жалости и презрения, а затем, пожимая плечами, сказал:

— Я уже целых шестнадцать лет знаю эту тайну. До сих пор я не говорил этого никому и буду продолжать хранить молчание, но только с одним условием…

— С каким?

— Я требую, чтобы ты помог мне похитить дочь асиендадо.

— Хорошо, я помогу тебе.

— Только смотри, не вздумай обмануть меня… Я хочу, чтобы ты честно исполнил свое обещание.

— Я уже сказал, что помогу тебе.

— Хорошо, я пока верю тебе на слово; впрочем, можешь быть спокоен, отец мой, я буду за тобой наблюдать.

— Довольно грозить, говори, что я должен делать.

— Когда едем мы в Апачерию?

— Значит, ты едешь?

— Разумеется.

Зловещая улыбка скривила бледные губы монаха.

— Мы уедем через неделю, — отвечал он.

— Хорошо. В день отъезда, за час до нашего выступления в путь, ты мне выдашь молодую девушку.

— Но ты мне скажи, что должен я буду сделать, чтобы заставить ее последовать за мной?

— Это меня не касается, это дело твое.

— Однако!

— Я этого требую!

— Хорошо, — отвечал монах с усилием, — я это сделаю. Но помни, дьявол, если ты когда-нибудь попадешься мне в руки, как сегодня я попался в твои, я заставлю тебя заплатить за все, что терплю от тебя в настоящую минуту.

— Хорошо. Ты будешь иметь на это полное право, хотя я и сомневаюсь, чтобы тебе удалось когда-нибудь это.

— Может быть!

— Поживем — увидим. А пока я хозяин и требую, чтобы ты мне повиновался.

— Я буду повиноваться.

— Хорошо. Теперь другое: сколько человек навербовал ты сегодня вечером?

— Около двадцати.

— Этого мало. Но с теми шестьюдесятью, которых приведу я, нас будет вполне достаточно для того, чтобы запугать индейцев.

— Дай Бог!

— Будьте спокойны, отец мой, — продолжал скваттер тем дружеским тоном, каким он говорил в начале беседы, — я беру на себя обязательство провести вас прямо к вашей жиле… Я ведь недаром прожил десять лет среди индейцев и, пожалуй, лучше их самих знаю все их хитрости.

— Помните же наш договор, Красный Кедр, — сказал монах, вставая. — Наш прииск будет принадлежать каждому из нас в равной части… Поэтому не забывайте, что ваши собственные интересы требуют, чтобы мы достигли его благополучно.

— И достигнем!.. Ну, а теперь нам больше уже не о чем говорить, мы согласились окончательно по всем пунктам. Я надеюсь, что вы согласны со мной во всем, не так ли? — с ударением спросил он.

— Да. Во всем.

— Значит, теперь мы можем расстаться и отправиться каждый восвояси. Надеюсь, мы расстанемся друзьями, отец мой! А ведь я верно говорил вам, что мне удастся заставить вас изменить ваше мнение! Видите ли, брат Амбросио, — добавил он таким насмешливым тоном, что монах побледнел от душившей его ярости, — во всяком деле прежде всего необходимо сговориться.

Скваттер встал, вскинул свой карабин на плечо и, резко отвернувшись, направился в сторону большими шагами.

Монах сначала как окаменелый стоял на своем месте, а затем вдруг распахнул рясу, выхватил скрытый под нею пистолет и прицелился в скваттера. Но прежде чем он успел спустить курок, враг его уже исчез, точно провалился сквозь землю, и монах услышал только насмешливый хохот своего противника, болезненно отозвавшийся в его сердце.

— О! — прошептал он, садясь в седло. — Каким образом мог этот дьявол открыть эту тайну? А я-то думал, что этого никто не знает!..

И он удалился мрачный и задумчивый.

Через полчаса он прибыл на асиенду де-ла-Нориа, ворота которой были отворены ему верным пеоном, потому что было уже за полночь и все уже спали.

ГЛАВА XVII. Ущелье Стервятника

Теперь мы возвратимся к асиендадо, который вместе с двумя своими друзьями летит во весь опор по направлению к хакалю Валентина.

Дорога, по которой следовали трое всадников, все больше и больше удаляла их от Пасо-дель-Норте. Они уже выехали из леса и теперь проносились по голой и бесплодной степи.

Росшие по обеим сторонам дороги деревья, встречавшиеся все реже и реже, пробегали перед ними, точно легион призраков.

Они пересекли несколько ручьев, впадавших в Рио-дель-Норте, где вода доходила лошадям до груди.

Вскоре впереди уже стали вырисовываться первые темные уступы гор, к которым они быстро приближались.

Наконец они въехали в ущелье между двумя лесистыми холмами; здесь усеянная широкими плоскими камнями и валунами почва доказывала, что место это было одним из desaguaderos[63] для стока вод в период дождей.

Они достигли Ущелья Стервятника, получившего это название благодаря бесчисленному множеству грифов, которые всегда были видны на вершинах окружающих его холмов.

Ущелье было пустынно.

Хижина Валентина была недалеко оттуда.

Как только всадники спешились, Курумилла взял лошадей и отвел их в хакаль.

— Следуйте за мной, — сказал Валентин дону Мигелю.

Асиендадо повиновался.

Затем оба они начали взбираться по крутым бокам правого холма.

Подъем был очень крут, но оба охотника, давно уже привыкшие пролагать себе путь в самых непроходимых местах, казалось, даже не замечали всех трудностей этого подъема, который был невозможен для людей, менее привычных к жизни в пустыне.

— Это место, право, восхитительно, — говорил Валентин с той добродушной любезностью хозяина, который хвалится своим поместьем. — Если бы не темнота, вы могли бы полюбоваться отсюда, дон Мигель, чудным видом; в нескольких стах шагах отсюда, вон там, на том холме направо, находятся развалины старинного ацтекского лагеря, очень хорошо сохранившегося… Представьте себе, этот холм, обтесанный человеческой рукой, — вы его не видите благодаря темноте, — имеет форму усеченной пирамиды; склоны ее облицованы камнем, и вся она террасами поднимается кверху… Верхняя платформа имеет около девяноста метров длины и семьдесят пять метров ширины; с трех сторон она обнесена парапетом, а с севера прикрыта бастионом. Словом, это настоящая крепость, построенная по всем правилам военного искусства. На платформе видны еще и теперь остатки небольшого теокали, сложенного из больших плит, покрытых рельефно вырезанными иероглифами, изображающими оружие, чудовищ, карликов, крокодилов и людей, сидящих по-восточному, с чем-то, похожим на очки на глазах… Разве это не интересно, на самом деле? Этот маленький памятник, не имеющий лестницы, был, по всей вероятности, последним убежищем осажденных, когда их слишком теснили враги.

— Удивительно, — отвечал дон Мигель, — что я никогда не слышал ничего об этих развалинах.

— А кто их знает? Никто. Впрочем, они очень похожи на развалины, которые находятся в Хочикалько[64].

— Куда же это вы ведете меня, друг мой? Здесь нелегко идти даже привычному человеку, и я, признаться вам, начал уже уставать.

— Потерпите еще немного… Через десять минут мы будем уже на месте. Я веду вас в природный грот, открытый мною некоторое время тому назад. Грот этот замечателен. Испанцы, по всей вероятности, никогда ничего не слыхали о нем, хотя индейцы знают его с незапамятных времен. Апачи воображают себе, что он служит дворцом гению гор. Во всяком случае, я до такой степени прельстился его красотой, что на время покинул свой хакаль и поселился в этом гроте. Он занимает громадное пространство, и хотя я никогда не исследовал его, но убежден, что он тянется более чем на десять миль под землей. Но знаете, что меня поразило больше всего? Грот этот разделяется на бесчисленное множество отделений, и в некоторых из них имеются довольно большие озера, в которых водятся слепые рыбы.

— Слепые рыбы? Да вы шутите, друг мой, — вскричал дон Мигель, останавливаясь.

— Я ошибся, или лучше сказать, я не совсем точно выразился. Мне следовало бы сказать, что у этих рыб совсем нет глаз.

— У них нет глаз?

— Да, но это не мешает им быть очень жирными и очень вкусными!

— Вот это странно.

— Не правда ли? Ну, а теперь мы уже и пришли.

И в самом деле, они находились перед мрачным зияющим отверстием высотой около десяти футов и шириной около восьми.

— Не откажитесь сделать мне честь пожаловать ко мне, — сказал Валентин.

— Очень вам благодарен, друг мой.

Вслед за тем они вошли в грот; охотник высек огонь и зажег факел из свечного дерева.

У дона Мигеля невольно вырвался крик изумления при виде открывшейся перед ним волшебной картины.

— О! Как это прекрасно! Как это чудно! — повторял дон Мигель.

— Не правда ли, — отвечал Валентин, — человек чувствует себя очень маленьким и ничтожным при виде этих чудных творений природы? Только в пустыне и можно понять все величие и бесконечное всемогущество Верховного Существа, потому что здесь на каждом шагу человек сталкивается лицом к лицу с Создателем и видит знак Его могущества на всем, что представляется его взору!

— Да, — согласился с охотником дон Мигель, — только в пустыне человек и учится познавать, любить и бояться Бога, потому что Он везде!

— Пойдемте, — сказал Валентин.

И он провел своего друга в залу площадью не более двадцати квадратных метров, свод которой поднимался на высоту около ста метров.

В этой зале был разложен костер. Валентин и его спутник присели к огню, и каждый погрузился в свои думы.

Через несколько минут послышался шум шагов. Мексиканец поднял голову, но Валентин даже не пошевелился — он узнал шаги своего друга.

И действительно, через минуту появился индейский вождь.

— Ну что? — спросил его Валентин.

— Еще ничего, — лаконично отвечал Курумилла.

— Они что-то сильно запаздывают, — заметил дон Мигель.

— Нет, — возразил вождь, — теперь всего только половина двенадцатого, мы пришли раньше, чем рассчитывали.

— А найдут они нас здесь?

— Они знают, что мы будем ждать их в этой зале.

После обмена этими немногими словами все смолкли и снова погрузились в свои размышления.

Молчание нарушалось только какими-то таинственными звуками, раздававшимися в гроте почти через равные промежутки времени.

Так прошло довольно много времени.

Вдруг Валентин резким движением приподнял голову:

— А вот и они, — сказал он.

— Вы ошибаетесь, друг мой, — отвечал дон Мигель, — я ничего не слышал.

Охотник улыбнулся.

— Если бы вы провели, как я, — возразил охотник, — десять лет в пустыне, ваше ухо тоже привыкло бы к этим смутным звукам, к этим вздохам природы, которые для вас не имеют никакого смысла в настоящую минуту, но которые для меня все имеют значение и, так сказать, голос, и вы не сказали бы, что я ошибаюсь… Спросите вождя, и вы увидите, что он вам скажет то же.

— На холм взбираются два человека, — авторитетным тоном сказал Курумилла, — белый и индеец.

— Но каким образом можете вы определить эту разницу?

— Очень просто, — улыбаясь отвечал Валентин, — индеец обут в мокасины, которые касаются земли, не производя почти никакого шума, и, кроме того, он идет уверенно, как человек, привыкший ходить по пустыне, ставит ногу твердо; у белого же сапоги с высокими каблуками, которые стучат каждый раз, как он на них ступает, а прикрепленные к сапогам шпоры звенят все время не переставая, у него шаг неуверенный, и каждую секунду камень или комок земли вырывается у него из-под ноги. Человек, который ходит таким образом, привык ездить верхом и не умеет справляться со своими ногами. Прислушайтесь, теперь они входят в грот… Сейчас вы услышите сигнал.

В ту же минуту раздался троекратный лай койота через равные промежутки.

Валентин отвечал, повторив тот же самый сигнал.

— Ну что, ошибся я? — сказал он.

— Я просто не знаю, что и думать, друг мой, но больше всего меня удивляет то, что вы слышали приближение наших друзей еще задолго до того, как они появились.

— Стены этого грота — отличный проводник звука, — просто отвечал охотник, — в этом и заключается весь секрет.

— Черт возьми! — вырвалось невольное восклицание у дона Мигеля. — Вы, кажется, ничем не пренебрегаете.

— Если хочешь жить в пустыне, нельзя ничем пренебрегать, тут все имеет свое значение… Иногда от этого зависит даже спасение жизни.

В это время послышался шум шагов, все более и более приближавшихся, и вслед за тем появились два человека.

Один был Орлиное Перо, сашем корасов, а другой генерал Ибаньес.

Генерал Ибаньес был человеком лет тридцати четырех-тридцати пяти, высокого роста, стройным, с умным и интеллигентным лицом.

Манеры его были грациозны и благородны. Он дружески поздоровался с асиендадо и Валентином, пожал руку Курумилле и опустился у костра.

— Уф! — сказал он. — Я даже на ногах стоять не могу… Я только что проехал верхом такое громадное расстояние, что у меня буквально трещат все кости… Бедная лошадь совсем разбита; у меня тоже свело ноги, и я думал, что расправлю их, пока буду взбираться на гору, но тут оказалось еще хуже, и не будь со мной Орлиного Пера, который великодушно помогал мне в трудные минуты, я ни за что не добрался бы сюда… Эти индейцы взбираются на горы, как настоящие кошки, и мы, gente de razon[65], в этом отношении никуда не годимся в сравнении с ними.

— В конце концов вы все-таки добрались, друг мой, — сказал дон Мигель. — Слава Богу! Мне так хотелось повидаться с вами.

— Я тоже очень желал как можно скорее увидеться с вами, в особенности же после того, как узнал о предательстве Красного Кедра… Этот дурак Вуд так горячо и так убедительно рекомендовал мне его, что, несмотря на всю мою осторожность, я поддался на обман и еще немного и я, пожалуй, выдал бы ему все наши тайны… К несчастью, и того немногого, что я ему сказал, совершенно достаточно для того, чтобы нас расстреляли как заговорщиков.

— Не отчаивайтесь, друг мой. Судя по тому, что мне сегодня сказал Валентин, нам, может быть, еще и удастся разрушить козни мерзкого шпиона, выдавшего нас.

— Дай Бог! Но у меня не идет из головы, что Вуд непременно должен быть замешан во всей этой истории. Недаром я всегда с таким недоверием относился к этому американцу, холодному, как лед, кислому, как графин с лимонадом, и методичному, как старый квакер[66]. Чего хорошего можно ждать от людей, которые спят и видят захватить наши земли и которые, будучи не в состоянии отнять у нас все сразу, отнимают у нас землю кусками?

— Кто знает, мой друг, может быть, вы и правы. К несчастью, теперь уже слишком поздно, и сколько бы мы с вами ни горевали, этим дела не поправишь.

— Это правда. Но человек уж так создан, и если он сделает глупость, он всегда бывает очень рад, когда может найти козла отпущения, на которого мог бы свалить все те беззакония, в которых он сам себя обвиняет: в настоящую минуту я нахожусь в таком же точно положении.

— Не изображайте себя хуже, чем вы есть на самом деле, и что бы не случилось, будьте уверены, что я всегда сумею отдать вам должное в случае надобности, стать на вашу защиту перед всеми и против всех.

— Спасибо вам, дон Мигель… Мне очень приятно слышать то, что вы говорите, это примиряет меня с самим собой; мне даже необходимо было услышать это от вас, чтобы набраться немного храбрости и не дать окончательно сбить себя неожиданно поразившим нас ударом, грозящим навсегда разрушить наши планы в ту самую минуту, когда мы мечтали уже о возможности их осуществления.

— Э-э, господа, — перебил Валентин, — время не терпит, и поэтому займемся-ка лучше обсуждением вопроса, как нам поправить обрушившуюся на нас беду… Если позволите, я предложу на ваше рассмотрение проект, который, как мне кажется, имеет все шансы на успех и должен будет даже обернуть в нашу пользу предательство, жертвой которого вы сделались.

— Говорите, говорите, — вскричали дон Мигель и генерал, — мы вас слушаем!

ГЛАВА XVIII. Отец Серафим

Господа, — начал охотник, — вот что я вам предлагаю. Измена Красного Кедра, который выдал правительству тайну нашего заговора, делает ваше положение критическим, и выйти из него для вас очень и очень трудно… Вы находитесь между жизнью и смертью… Вам нужно или победить, или погибнуть. Порох сейчас вспыхнет, почва минирована под вашими ногами, взрыв неизбежен… Ну так что же, поднимите перчатку, которую вам бросает измена, и открыто признайте созданное вам изменой положение. Не ждите, пока на вас нападут, а начинайте борьбу сами… Не забывайте простонародную, но зато вполне справедливую поговорку: тот, кто бьет первым, бьет вдвое сильнее… Ваши враги испугаются вашей смелости, проявления которой они меньше всего ожидают теперь, потому что воображают себе, что держат в своих руках все нити заговора; это и погубит их, если вы будете действовать искусно и, в особенности, быстро. Все зависит от первого удара: он должен быть ужасен и должен парализовать их мужество, испугать их, иначе вы пропали.

— Все это верно, но у нас слишком мало времени на это, — заметил генерал Ибаньес.

— Времени всегда бывает довольно, когда им умеют пользоваться как следует, — решительно отвечал Валентин, — еще раз повторяю вам, вы должны предупредить ваших противников.

В эту минуту под сводами пещеры раздался шум шагов.

В зале, где находилось пятеро заговорщиков, моментально наступила тишина.

Все машинально взялись за ружья.

Шаги быстро приближались, и скоро у входа в залу показался человек.

При виде его присутствующие испустили крик радости и поднялись с почтительным возгласом: «Отец Серафим!».

Человек этот, улыбаясь, приблизился к находившимся в гроте людям, любезно поклонился им и легким и мелодичным голосом, звучный и быстрый темп которого шел прямо в душу, сказал:

— Садитесь, господа, пожалуйста. Мне будет очень неприятно, если я своим появлением обеспокоил вас. Позвольте мне только отдохнуть несколько минут возле вас.

Присутствующие поспешили дать ему место…

Отец Серафим был молодым человеком, не старше двадцати четырех лет, хотя перенесенные им труды и лишения, неизбежно сопряженные с принятым им на себя подвигом, оставили глубокие следы на его симпатичном лице с тонкими и правильными чертами; особенно привлекательны были его большие голубые задумчивые глаза, сиявшие кротостью и добротой.

Отец Серафим был французом; он принадлежал к ордену Лазаристов[67].

Уже целых пять лет странствовал он в качестве неутомимого миссионера по неисследованным пустыням Техаса и Новой Мексики, проповедуя Евангелие индейцам, безропотно перенося всевозможные лишения и не обращая внимание на опасности, грозившие ему на каждом шагу; все его оружие составлял один только страннический посох.

Отец Серафим был одним из тех многочисленных солдат, неизвестных мучеников армии веры, которые, вооружившись вместо щита Евангелием и подвергая свою жизнь опасности, сеют слово Божье в этих варварских странах и в тридцать лет стариками геройски умирают на поле битвы, истощенные непосильными трудами, но с сознанием, что они потрудились недаром и наставили на путь истины заблудших овец и пролили свет в среду невежественных.

Самоотречением и преданностью этих скромных, но великих сердцем людей слишком пренебрегают и слишком мало интересуются во Франции, откуда, тем не менее, отправляется наибольшее число этих добровольных мучеников; их подвиги проходят незамеченными, потому что, благодаря плохому знанию заокеанских стран, у нас даже и не подозревают о том, какую борьбу приходится им вести с климатом, одинаково губительным как для миссионеров-европейцев, так и для их прозелитов.

Да и кто им поверит? Самые ярые враги миссионеров не индейцы, которые почти всегда принимают их если не с радостью, то с уважением, а наоборот, люди, которые получают пользу от их трудов и должны были бы помогать им и защищать их всей своей властью.

Нет таких оскорблений и унижений, которым не подвергали бы их представители власти в Мексике или в Североамериканских Соединенных Штатах для того, чтобы заставить их отказаться от своей деятельности и покинуть арену, на которой они так благородно сражаются.

Отец Серафим приобрел не только дружбу, но и уважение всех тех, с кем судьба его сталкивала.

Обрадовавшись случайной встрече с соотечественником среди обширных пустынь, отстоящих так далеко от той Франции, которую он не надеялся больше уже увидеть, отец Серафим близко сошелся с Валентином, которого он полюбил от души.

Охотник платил ему той же монетой и, со своей стороны, чувствовал глубокую симпатию и неодолимое влечение к этому проповеднику слова Божьего.

Они очень часто подолгу странствовали вместе по пустыне, и охотник даже провожал его через бесплодные пространства Апачерии к индейским племенам.

Как только отец Серафим занял место у очага, Орлиное Перо и Курумилла принялись ухаживать за ним и подали ему несколько кусков жареной дичины и маисовых лепешек.

Миссионер с улыбкой принимал услуги вождей и брал все, что они ему предлагали.

— Давно уже мы не видали вас, отец мой, — сказал асиендадо, — вы нас совсем забыли… Моя дочь спрашивала меня о вас всего два дня тому назад, ей так хотелось бы вас повидать.

— Донна Клара — ангел, и ей нет надобности в утешении священника, — кротко отвечал миссионер. — Я провел около двух месяцев среди команчей в клане Черепах; эти бедные индейцы действительно нуждаются в моей помощи, они жаждут Божественного слова.

— Довольны вы вашим путешествием?

— Да, до известной степени… Индейцы оказались совсем не такими, как о них рассказывают, и так как они еще не испорчены цивилизацией, они легко воспринимают все, что им объясняют.

— Долго вы рассчитываете пробыть с нами?

— Да, это последнее путешествие ужасно меня утомило; здоровье мое что-то очень плохо, и мне необходимо отдохнуть несколько дней для того, чтобы восстановить силы для продолжения моего служения.

— В таком случае, отец мой, поедем со мной на асиенду, этим вы осчастливите всех нас: моего сына, мою дочь и меня.

— Я даже сам хотел просить вас об этом, дон Мигель, и очень рад слышать, что мое посещение не будет неприятно вам… Я так бесцеремонно принимаю ваше любезное приглашение только потому, что знаю наверняка, что я вас не побеспокою.

— Совсем наоборот, мы будем очень счастливы, если вы согласитесь погостить у нас.

— Я знаю, какое у вас доброе сердце.

— Вы совсем напрасно хвалите меня так, отец мой. Тут играет роль не одна доброта, но и эгоизм.

— Каким образом?

— Трудясь над воспитанием индейцев, вы оказываете громадную услугу расе, принадлежать к которой я считаю для себя большой честью, потому что я ведь тоже индеец.

— Это правда, — смеясь отвечал священник, — ну, я отпускаю вам этот грех эгоизма ради тех целей, которые заставляют вас совершать его.

— Святой Отец, — вмешался в разговор Валентин, — а что, много дичи теперь в пустыне?

— Да, много. Бизоны целыми стадами спустились с гор и, кроме того, очень много ланей и антилоп.

Валентин с удовольствием потер себе руки.

— Сезон будет хороший, — сказал он.

— Да, для вас. Что же касается меня, то мне и так не на что жаловаться, индейцы все время заботились обо мне.

— Вы себе представить не можете, как я боюсь за вас, когда вы вот так отправляетесь к этим красным дьяволам… Это не относится, конечно, к команчам, — я хорошо знаю этих воинов, да они и сами всегда с уважением относятся к вам, но я страшно боюсь, как бы разбойники апачи не сыграли с вами в конце концов какой-нибудь скверной штуки.

— Зачем так дурно думать о них, друг мой?

— Я говорю одну только правду. Вы себе и представить не можете, как эти негодяи апачи вероломны, трусливы и жестоки. Я хорошо знаю их и могу даже представить доказательства, если хотите. Но будьте спокойны: если они когда-нибудь позволят себе сыграть с вами какую-нибудь штуку, я сумею найди дорогу в их деревни. В пустыне нет угла, которого бы я не исследовал до последней извилины. Недаром же прозвали меня Искателем Следов… Клянусь вам, я не пощажу никого из них!

— Валентин, вы знаете, как неприятно мне слышать, когда вы так говорите. Индейцы — несчастные дети природы, они иной раз и сами не сознают, хорошо или дурно они делают, и поэтому с них нельзя строго взыскивать за совершаемые ими поступки.

— Ладно! Ладно! — проворчал охотник. — Вы можете думать, как вам будет угодно, а я думаю иначе!

— Да, — улыбаясь продолжал миссионер, — но мне кажется, что я поступаю в этом случае правильнее вас.

— Очень может быть… Вы знаете, что я никогда не спорю с вами в таких случаях. Я не знаю, как это вы делаете, но только вы всегда умеете доказать мне, что я не прав.

Ответ охотника всех рассмешил.

— А что делают теперь индейцы? — спросил Валентин, давая разговору другое направление. — Все еще дерутся?

— Нет, мне удалось примирить Хабаутцельце, или Единорога, главного вождя команчей, и Станапата, или Кровавую Руку, вождя апачей. Они на совете поклялись соблюдать мир.

— Гм! — проговорил Валентин недоверчивым тоном. — Этот мир будет непродолжителен: Единорог имеет слишком много причин быть недовольным апачами.

— Не знаю, может быть. Хотя я до сих пор не заметил ничего такого, что оправдало бы ваше предсказание.

— Это почему?

— Потому что, когда я уходил от Единорога, он готовился к большой охоте на бизонов, в которой должны были участвовать пятьсот самых знаменитых воинов.

— Ага! А вы не знаете, отец мой, где они предполагают охотиться?

— Знаю. Единорог даже поручил мне, когда я прощался с ним сегодня утром, пригласить и вас на охоту, потому что я говорил ему, что увижу вас.

— Я очень ему благодарен за это приглашение, потому что охота на бизонов всегда доставляет мне большое удовольствие.

— Впрочем, вам не придется далеко идти, чтобы увидеться с Единорогом, — он теперь не более чем в десяти милях отсюда.

— Значит, охота назначена где-нибудь здесь, поблизости?

— Да. Сборным пунктом назначена долина Желтого Камня.

— Я обязательно буду там в назначенное время… Ах! Если бы вы знали, как вы меня обрадовали, отец мой!.. Вы себе этого даже и представить не можете.

— Тем лучше, друг мой. А теперь, господа, прошу вас извинить меня, я до такой степени устал, что был бы очень рад отдохнуть несколько часов.

— Экий я дурак!.. Как это я не подумал об этом! — вскричал Валентин, ударяя себя по лбу. — Простите меня, отец мой!

— Я подумал за моего брата, — вмешался Курумилла, — пусть отец мой идет за мной, все готово.

Миссионер поблагодарил индейца улыбкой, встал, поклонился присутствовавшим и, опираясь на Орлиное Перо, последовал за Курумиллой в соседнее отделение грота.

Отец Серафим нашел там ложе из сухих листьев, покрытых медвежьими шкурами, и костер, устроенный так, чтобы он мог гореть целую ночь.

Индейцы, почтительно поклонившись священнику и убедившись, что он больше ни в чем не нуждается, ушли.

Опустившись на колени, отец Серафим прочел молитву, потом вытянулся на своем лиственном ложе, скрестил руки на груди и уснул тем детским сном, каким спят только праведники.

Как только священник ушел, Валентин нагнулся к своим друзьям и шепотом сказал им:

— Все идет отлично. Вы спасены.

— Что такое? Не может быть! — с удивлением воскликнули дон Мигель и генерал.

— Выслушайте меня… Вы должны ночевать здесь, а на рассвете вы оба отправитесь на асиенду де-ла-Нориа вместе с отцом Серафимом.

— Хорошо! А потом?

— Генерал Ибаньес отправится от вашего имени к губернатору и пригласит его на большую охоту на диких лошадей. Эта охота произойдет через три дня.

— Не понимаю, зачем все это нужно.

— В настоящую минуту это пока совсем и не нужно… Предоставьте мне полную свободу действий, а сами постарайтесь только, чтобы все начальствующие лица города приняли ваше приглашение и прибыли на охоту.

— Это я смогу сделать.

— Отлично. Вы, генерал, постарайтесь собрать как можно больше наших сторонников, чтобы они могли поддержать вас при первом же сигнале. Но только спрячьте их таким образом, чтобы никто и не подозревал об их присутствии.

— Хорошо, — отвечал дон Мигель, — все будет сделано так, как вы нам советуете. Но где же будете вы сами в это время?

— Я?

— Да.

— Вы это отлично знаете, — отвечал Валентин, улыбаясь — Я буду охотиться на бизонов с моим другом Единорогом, великим вождем команчей.

Затем охотник завернулся в свою бизонью шкуру, вытянулся у огня, закрыл глаза и уснул или притворился спящим.

После минутного колебания друзья последовали его примеру.

ГЛАВА XIX. Единорог

Прощаясь с индейцами, отец Серафим шепотом сказал им несколько слов.

Солнце едва только начинало подниматься над крайней голубой линией горизонта, как миссионер открыл уже глаза. Затем он сейчас же встал со своего ложа, прочел утреннюю молитву и вышел в то помещение, где оставил накануне своих друзей.

Все они еще спали, завернувшись в свои одеяла и бизоньи шкуры.

— Вставайте, братья мои, — сказал отец Серафим, — уже рассвело.

В ту же минуту все встрепенулись.

— Братья мои, — продолжал молодой миссионер кротким, проникающим в душу голосом, — мне кажется, что прежде чем расстаться, мы должны все вместе возблагодарить Бога за все Его благодеяния к нам. Я хочу отслужить сейчас благодарственную обедню, надеюсь, что вы будете присутствовать при богослужении, как это и подобает настоящим христианам.

— Я помогу вам, отец мой, устроить алтарь, — сказал Валентин. — Как хорошо это вы придумали.

— Алтарь давно уже готов, друзья мои, следуйте за мной.

И отец Серафим вывел их из грота.

На небольшой площадке перед пещерой на бугорке, покрытом травой, Курумилла и Орлиное Перо устроили алтарь.

Этот алтарь был устроен очень просто: в центре бугорка, покрытого ослепительной белизны сукном, находилось медное Распятие, а по обеим сторонам его стояло по оловянному подсвечнику, в которых горели желтые свечи.

С правой стороны лежала Библия, а на средине стояла дароносица, — вот и все.

Охотник и оба мексиканца благоговейно опустились на колени, и отец Серафим начал служить обедню. Ему с серьезным сосредоточенным видом прислуживали индейцы.

Утро было великолепное; тысячи птиц, таившихся в зеленой листве, приветствовали гармоничным пением возрождение дня; легкий ветерок освежал воздух; вдали, сливаясь с небом на горизонте, ходили волны по безграничной, как океан, степи.

Обедня продолжалась около трех четвертей часа. По окончании ее миссионер уложил скромную церковную утварь в маленький мешочек, который он постоянно носил с собой, и затем все возвратились в пещеру завтракать.

Через час после этого дон Мигель Сарате, генерал Ибаньес и миссионер уже прощались с Валентином и, вскочив на лошадей, которых Курумилла подвел ко входу в овраг, галопом удалились по направлению к Пасо-дель-Норте, от которого они находились на расстоянии около двадцати миль.

Валентин и двое индейских вождей остались одни.

— Я уйду от моего брата, — сказал Орлиное Перо.

— А почему не хотите остаться с нами, вождь?

— Орлиное Перо больше не нужен моему бледнолицему брату… Вождь слышит крики изменнически убитых мужчин и женщин своего племени: они требуют, чтобы он отомстил за них.

— Куда идет мой брат? — спросил охотник, слишком хорошо знавший характер индейцев, потому и не пытавшийся отговорить краснокожего воина, хотя это ему было и очень неприятно.

— Корасы живут в деревнях по берегам Колорадо, и Орлиное Перо пойдет к ним… Он попросит воинов помочь ему отомстить за своих умерших братьев.

Валентин поклонился.

— Пусть Великий Дух хранит моего брата! — сказал он.

— До деревень его племени далеко, а здесь вождь покидает друзей, которые его любят.

— Орлиное Перо это знает, он будет это всегда помнить, — отвечал вождь с глубоким волнением.

И пожав на прощанье руки своим друзьям, он вскочил на лошадь и через минуту уже исчез в извилинах каньона.

Валентин провожал его взглядом, пока он не скрылся из глаз.

— Кто знает, увидимся ли мы с ним еще когда-нибудь? — прошептал он. — Он индеец и теперь весь отдался охватившей его жажде мести… Но не нам судить его за это, его рассудит Бог!.. От своей судьбы не уйдет никто.

Затем охотник вскинул карабин на плечо и, в свою очередь, отправился вместе с Курумиллой.

Валентин и его спутник пошли пешком. Они предпочитали этот способ путешествия, казавшийся им более верным, и кроме того, они так привыкли ходить, что быстрая продолжительная ходьба нисколько не утомляла их.

Они шли, по индейскому обычаю, не рядом, а один за другим и дорогой совсем не разговаривали.

Около полудня жара стала так невыносима, что путешественники должны были остановиться передохнуть.

Наконец солнечные лучи стали терять силу, поднялся вечерний ветерок, и охотники могли снова продолжить путь; скоро они достигли берегов Рио-Пуэрко и пошли вверх по течению, стараясь держаться как можно ближе к берегу и следуя тропинками, проложенными с незапамятных времен хищными зверями.

Человек, которому не приходилось путешествовать в этой части американского материка, даже и представить себе не может всего дикого величия степи, по которой проходили охотники.

Река, усеянная островками, покрытыми хлопчатником, быстро катила свои воды между невысокими берегами, поросшими густой и высокой травой, по которой ходили как бы волны при малейшем движении ветра.

В нескольких стах шагов от берега реки возвышался конический бугор, на вершине которого стоял гранитный обелиск в сто двадцать футов высоты. Индейцы, как и все первобытные народы, любят все фантастическое и необыкновенное и очень часто собираются в этом месте, где они приносят жертвы Владыке Жизни.

Громадное количество бизоньих черепов, сваленных в кучи у подножия колонны, свидетельствует о том, что они поклоняются этому богу охоты, дух которого парит, как они уверяют, с высоты этого громадного монолита.

Кругом росли индейский картофель, дикий лук, луговой томат и другие бесчисленные представители американской флоры; высокая трава волновалась под легкими ногами грациозных антилоп, которые, заслышав шум шагов путешественников, в испуге убегали, перепрыгивая с одного утеса на другой.

А дальше, на самом горизонте, сливаясь с лазурью небес, виднелись оголенные вершины высоких гор, где как за стенами неприступной крепости живут индейцы, не признавая над собой власти бледнолицых выходцев из Европы. Покрытые вечными снегами вершины гор замыкали ландшафт с той стороны, придавая ему дикий и в то же время величественный вид.

В ту минуту, когда maukawis, — особая порода куропаток, — пела свою вечернюю песню, приветствуя закат солнца, которое освещало небо длинными красными полосами, путешественники увидели палатки команчей, живописно разбросанные на откосах зеленеющего холма.

Команчи в несколько часов создали настоящую деревню из своих палаток из бизоньих шкур.

Шагах в пятидесяти от деревни перед охотниками вдруг появился индеец верхом на лошади.

Путешественники, не выражая ни малейшего удивления, остановились и развернули бизоньи шкуры, которые развевались по ветру в знак мира.

Всадник издал пронзительный крик.

Вслед за этим сигналом — а это, совершенно очевидно, было сигналом, — из деревни галопом вылетел отряд команчей и спустился как лавина по скатам холма, несясь во весь опор к стоявшим неподвижно охотникам, размахивая оружием и издавая свой воинственный крик.

Охотники продолжали спокойно стоять, опершись на ружья.

Тому, кто не знаком со странными обычаями прерии, такая встреча должна была бы показаться началом враждебных действий, а между тем на самом деле ничего подобного не было, потому что, подскакав почти вплотную к охотникам, команчи осадили лошадей и принялись гарцевать с той грацией и искусством, которыми славятся индейцы. Затем они развернулись направо и налево и образовали обширный круг, в центре которого очутились оба охотника, по-прежнему невозмутимые.

Вслед за тем от отряда отделился всадник, спрыгнул с лошади и быстрыми шагами направился к путешественникам; последние тоже поспешили к нему навстречу. Все трое шли, вытянув ладонью вверх правую руку в знак мира.

Приветствовавший таким образом охотников индеец был Хабаутцельце, или Единорог, великий вождь команчей.

Это был человек лет тридцати, не больше, с мужественными и выразительными чертами лица; физиономия его была замечательно умной и как-то особенно примечательной тем природным величием, которое особенно сильно бросается в глаза у диких детей прерии; он был высокого роста, стройный, а сильные развитые мускулы говорили, что состязаться с этим человеком в состоянии только очень немногие.

Вождь был весь разрисован и вооружен как на войну; его черные волосы были приподняты на голове в виде пучка и ниспадали на спину наподобие гривы; масса вампумов из когтей гризли и бизоньих зубов украшала его грудь, на которой с редким искусством была нарисована голубая черепаха величиной с руку, отличительный знак племени, к которому он принадлежал.

Остальной костюм вождя состоял из митассес, прикрепленных к бедрам кожаным поясом, и рубашки из кожи лани с длинными висячими рукавами; широкий плащ из кожи белого бизона был пристегнут к плечам застежкой из чистого золота и ниспадал до земли; на ногах были надеты мокасины, украшенные фальшивым жемчугом и иглами дикобраза, и прикрепленными к задникам волчьими хвостами; легкий круглый щит, обтянутый бизоньей кожей и украшенный человеческими волосами, висел у него с левого боку рядом с колчаном из кожи пантеры, наполненным стрелами.

Оружие его было такое же, как и у остальных воинов, т. е. скальпель, томагавк, лук и американский карабин. Но длинный кнут, короткое кнутовище которого, выкрашенное в красную краску, было украшено человечьими волосами, служил отличительным знаком достоинства вождя.

Путешественники и индеец поклонились друг другу, прижав правую руку ко лбу; затем Валентин положил правую руку на плечо индейца, который проделал то же самое, и, наклонив в то же время голову, они поцеловали друг друга в губы по обычаю прерий.

После этого Единорог точно так же приветствовал Курумиллу.

Покончив с этой церемонией, вождь команчей сказал:

— Мои братья — желанные гости в селениях моего племени… Я с нетерпением ждал их… Я просил вождя молитв бледнолицых пригласить их от моего имени.

— Он исполнил ваше поручение вчера вечером, и я теперь благодарю моего брата за память.

— Оба великих охотника — друзья Единорога, и у него было бы тяжело на сердце, если бы они не были вместе с ним во время охоты на бизонов, к которой готовятся молодые воины.

— Благодарю вас еще раз, вождь. Мы отправились в путь сегодня на рассвете.

— Пусть братья мои последуют за мной, они отдохнут у огня совета.

Охотники поклоном изъявили свое согласие.

Им подвели лошадей, и по знаку Единорога, поместившегося между ними, отряд снова понесся галопом по направлению к деревне, куда влетел под оглушительный грохот барабанов, трещоток, крики радости женщин и детей, приветствовавших их возвращение.

Когда вожди уселись вокруг огня совета, воины принесли трубку мира и подали ее сначала охотникам, которые молча покурили несколько минут.

Когда трубка несколько раз обошла кругом всех присутствовавших, Единорог обратился к Валентину и сказал речь:

— Кутонепи великий охотник, — начал индейский вождь, — Он часто охотился на бизонов в равнинах Рио-Пуэрко… Вождь расскажет ему, какие он сделал распоряжения, и попросит охотника высказать свое мнение.

— Это бесполезно, вождь, — отвечал Валентин, — бизон — друг краснокожих, и команчи прекрасно знают и сами, как надо на него охотиться… Я хотел бы предложить вопрос моему брату.

— Охотник может говорить, мои уши открыты.

— Сколько времени пробудет вождь на охоте со своими юношами?

— Около восьми дней… Бизоны пугливы… Мои юноши окружают их, но им не удастся пригнать их в нашу сторону раньше, чем через четыре или даже через пять дней.

Валентин сделал радостное движение.

— Хорошо, — сказал он. — Мой брат уверен в этом?

— Да.

— Сколько воинов оставил вождь здесь при себе?

— Около четырехсот. Остальные все рассеялись по равнине, чтобы известить о приближении бизонов.

— Хорошо. Если мой брат желает, я устрою ему через три дня прекрасную охоту.

— А! — вскричал вождь. — Разве брат мой выследил дичь?

— Да, — отвечал Валентин, улыбаясь. — Пусть брат мой не беспокоится, я обещаю ему богатую добычу.

— Хорошо. О какой же дичи говорит мой брат?

— Я говорю о гачупинах… Через два дня их очень много соберется в недалеком расстоянии отсюда.

— О-о-а! — произнес команч, глаза которого заблестели при этом известии. — Мои юноши будут охотиться на них… Я прошу моего брата сказать мне все!..

Валентин покачал головой.

— Мои слова может слышать только один вождь, — отвечал он.

Единорог, не возражая ни единым словом, сделал знак, и все остальные индейцы молча встали и вышли из палатки.

Охотник, Курумилла и Единорог остались одни у огня.

Тогда Валентин объяснил вождю команчей в мельчайших подробностях задуманный им план, для выполнения которого ему была необходима помощь индейских воинов.

Единорог внимательно слушал его, не говоря ни слова.

— Что думает об этом мой брат? — спросил охотник, устремив вопросительный взгляд на невозмутимое лицо вождя.

— О-о-а! — отвечал последний, — бледнолицый охотник очень хитер, Единорог сделает все, что он хочет.

Этот ответ очень обрадовал Валентина.

ГЛАВА XX. Охота на диких лошадей

Дон Мигель Сарате и оба его друга прибыли на асиенду де-ла-Нориа очень поздно. Навстречу им вышли дон Пабло и донна Клара. Их очень обрадовало прибытие французского миссионера, к которому они питали большое уважение и искреннюю дружбу.

Несмотря на все свои старания, брат Амбросио не мог приобрести симпатий сына и дочери асиендадо, которым он инстинктивно внушал тот страх, смешанный с отвращением, какой люди обыкновенно испытывают при виде пресмыкающегося.

Донна Клара, несмотря на свою религиозность, доходила в этом отвращении даже до того, что исповедовалась и приобщалась только тогда, когда отец Серафим, что было очень редко, являлся к ним провести несколько дней на асиенде.

Брат Амбросио был слишком хитер и старался делать вид, что совсем не замечает того впечатления, которое он производил на детей асиендадо, и когда заходила об этом речь, он приписывал это застенчивости и равнодушному отношению к религиозным вопросам, тогда как на самом деле все это вызывалось исключительно одним презрением к его личности.

Зато в глубине своего сердца он ненавидел как дона Мигеля, так и донну Клару. Но еще больше ненавидел он миссионера, которому он не раз ставил западни с целью погубить его.

Но, по воле Провидения, отцу Серафиму всегда удавалось счастливо избавиться от опасности. Несмотря на все хитрости капеллана и любезное предложение им своих услуг при встречах с миссионером, последний отлично видел все козни мексиканского монаха. Отец Серафим своим чистым сердцем ясно видел, какая порочная душа скрывается под этим кажущимся добродушием и притворным благочестием, и держался настороже и тщательно наблюдал за этим человеком.

Дон Мигель оставил своих детей с миссионером, которым они сейчас же завладели и увлекли с собой, осыпая его ласками и доказательствами дружбы.

Асиендадо вместе с генералом Ибаньесом удалился к себе в кабинет.

Здесь они прежде всего составили список лиц, которых им следовало пригласить на охоту, или, лучше сказать, список лиц, от которых обещал их освободить Валентин, хотя они наверняка и не знали, кого именно имел он при этом ввиду.

Затем генерал сел на лошадь и лично отправился приглашать гостей.

Дон Мигель тоже не остался без дела, он командировал с десяток пеонов и вакерос разыскивать диких лошадей и затем осторожно согнать их к избранному им для охоты пункту.

Генерал Ибаньес блестяще выполнил свою миссию — он не только нигде не услышал отказа, но, наоборот, все с радостью изъявили согласие принять участие в охоте.

На следующий вечер приглашенные начали уже съезжаться на асиенду.

Дон Мигель, принимая гостей, всеми силами старался доказать им, какое они доставляют ему удовольствие своим посещением.

В числе гостей оказались: губернатор, генерал Итурес, дон Лусиано Перес и еще семь или восемь, так сказать, второстепенных сановников.

На восходе солнца целый отряд, состоящий из сорока всадников, покинул асиенду и направился в сопровождении хорошо экипированных и вооруженных вакерос к месту, назначенному для охоты.

Для охоты была выбрана обширная равнина на берегу Рио-дель-Норте, куда в это время года обыкновенно заходили дикие лошади.

Отряд охотников имел странный и в то же время живописный вид благодаря блестящим костюмам лиц, входивших в состав отряда, а также и благодаря убранству лошадей, сбруя которых сияла золотом и серебром.

Выехав из асиенды часов около четырех утра, отряд к восьми часам утра достиг купы деревьев, где по распоряжению дона Мигеля были разбиты палатки и приготовлены столы для того, чтобы освежиться и позавтракать перед охотой.

Всадники, которых порядком успела уже утомить непрерывная четырехчасовая езда верхом, испустили крики радости при виде палаток.

Мужчины поспешили спрыгнуть с лошадей, а затем примеру их последовали и дамы, так как в охоте принимали участие также и дамы, в числе которых находились жены губернатора, генерала Итуреса и донна Клара, и все весело уселись за столы.

К концу завтрака прибыл дон Пабло Сарате, который еще накануне вечером отправился узнать, что удалось сделать вакерос.

Он привез известие, что вакерос напали на следы лошадей — они видели большую манаду, которая проходила по равнине Койотов, и если охотники хотят иметь успех, они должны ехать сейчас же на охоту.

Это известие только увеличило охотничий пыл собравшегося на охоту общества. Дам оставили в лагере под охраной десятка хорошо вооруженных пеонов, а все мужчины умчались галопом разыскивать лошадей.

Равнина Койотов тянулась на громадное пространство вдоль берегов реки.

Там и сям возвышалось несколько лесистых холмов, до известной степени украшавших развертывающуюся перед зрителями картину долины, где в высокой траве всадники исчезали почти до пояса.

Когда кавалькада подъехала к равнине, дон Мигель велел сделать остановку, чтобы посоветоваться и выслушать донесение главного вакеро.

Дикие лошади, которые в настоящее время водятся в американских пустынях, а в частности и в Мексике, происходят от лошадей, привезенных с собой Кортесом. Судя по этому, можно сказать, что это чистокровные скакуны, так как в ту эпоху в испанской кавалерии были только арабские лошади.

Лошади эти размножились страшно, и теперь нередко можно встретить манады в двадцать и даже в тридцать тысяч голов.

Роста мустанги небольшого, но очень сильны и неутомимы. Оценить этих лошадей по достоинству может только тот, кто их видел, а иначе все рассказы о них покажутся прямо-таки невероятными.

Мустанги, не зная устали, могут пробежать громадное расстояние. Мастью они очень мало разнятся от обыкновенных, или домашних лошадей, но только зимой шерсть отрастает у них гораздо длиннее, чем у наших лошадей и завивается барашком, а с наступлением весны мустанг снова принимает свой обыкновенный вид.

Американские мустанги очень легко поддаются какой угодно дрессировке и вообще, пойманные, они очень скоро привыкают к седлу.

Мексиканцы очень грубо обращаются со своими лошадьми. Они ездят на них целыми днями и даже не заботятся о том, чтобы накормить и напоить их дорогой, они дают им корм — порцию маиса, и поят их только уже на биваке, а затем предоставляют им бродить целую ночь, не заботясь больше о них.

Мексиканцы поступают таким образом со своими лошадьми вовсе не из жестокости, потому что всадники очень любят своих скакунов, которые в известный момент могут спасти им жизнь, а, по-видимому, такая система обращения, невозможная в Европе, вполне пригодна для этих лошадей, которые чувствуют себя при этом гораздо лучше, чем если бы о них стали заботиться как следует.

Старший вакеро, завидев асиендадо, поспешил к нему с докладом.

Манада в тысяч десять голов спокойно паслась на равнине вместе с несколькими бизонами и ланями всего в десяти милях от них.

Охотники взобрались на холм, с вершины которого им легко было рассмотреть на горизонте бесчисленное множество лошадей, живописно разбившихся на группы и, по-видимому, даже не подозревавших об угрожающей им опасности.

Чтобы охотиться на диких лошадей, надо быть, как мексиканцы, настоящими кентаврами.

Выслушав доклад вакеро, дон Мигель тут же устроил совет, в котором приняли участие все охотники.

Охотники решили образовать то, что в Мексике называется великим кругом, то есть окружить мустангов. Заключается это в том, что самые искусные наездники разбиваются на небольшие группы и становятся на известном расстоянии одни от других таким образом, чтобы образовать огромный круг.

Мустанги очень осторожны и пугливы. Они так чутки, что достаточно малейшего дуновения ветерка, чтобы донести до них запах испарений их врагов и заставить их умчаться с головокружительной быстротой.

Поэтому охотники должны действовать с величайшей осмотрительностью и принять все необходимые предосторожности, если хотят захватить их врасплох.

Когда были окончены все приготовления и охотники разбились на группы, все соскочили с седел и, таща за собой за поводья свою верховую лошадь, чуть не ползком стали пробираться в высокой траве для того, чтобы как можно больше сузить круг.

Охотники показали себя людьми, знающими свое дело, и манада начала проявлять некоторые признаки беспокойства только тоща, когда охотники успели уже довольно заметно стянуть круг.

Мустанги, которые до сих пор спокойно паслись, подняли головы, насторожили уши и заржали, втягивая воздух.

Затем они вдруг собрались в кучу, образовали компактную массу и направились мелкой рысцой по направлению к лесу хлопчатника, росшему по берегу реки.

Охота началась.

По знаку дона Мигеля шестеро хорошо вооруженных вакерос помчались во весь опор навстречу манаде, свистя своими лассо над головами.

Лошади, испуганные появлением всадников, повернули назад и помчались в противоположном направлении.

Но каждый раз, как они пытались пересечь границу круга, образуемого охотниками, навстречу им вылетали всадники и заставляли их отступать.

Надо хоть раз видеть эту охоту в прериях, чтобы составить себе ясное понятие о том великом зрелище, какое представляют собой эти благородные животные с горящими глазами, пенящимся ртом, гордо поднятой головой и распущенной по ветру гривой, стараясь найти выход из этого заколдованного круга.

В этом зрелище есть что-то опьяняющее, увлекающее людей даже самых флегматичных.

Вскоре измученные своими врагами мустанги дошли уже до того, что начали метаться как безумные. Тогда дон Мигель подал знак, и круг распался на определенном месте. Мустанги лавиной ринулись в разверзшееся перед ними отверстие, опрокидывая и разбивая все встречавшиеся им на пути препятствия.

Но тут-то их и ожидали охотники.

Мустанги, спасаясь бегством, даже и не подозревали, что дорога, по которой они устремились, шла постепенно сужаясь, а это грозило им неизбежной гибелью или, лучше сказать, пленом.

На вопрос, почему именно, необходимо сказать следующее. Охотники, открывая дорогу лошадям, искусно направили всю манаду ко входу в каньон, находившийся между двумя довольно высокими холмами. В конце этого оврага вакерос устроили из толстых пятнадцатифутовых кольев, вбитых в землю и крепко связанных веревками, свитыми из лыка, громадный кораль, куда мустанги и влетели, не подозревая даже о существовании загона.

Меньше чем за секунду кораль был уже полон.

Тогда часть охотников смело устремилась навстречу манаде и, рискуя жизнью, пересекла ей дорогу, а остальные охотники принялись загораживать вход в кораль.

В кораль попалось сразу около полутора тысяч великолепных диких лошадей.

Благородные животные с гневным ржанием кидались на стены ограды и грызли колья зубами.

Наконец они осознали бесполезность своих усилий и в изнеможении улеглись.

Они были побеждены и признали свое бессилие.

А в это время в овраге начиналась последняя борьба между охотниками и остальной частью манады. Лошади, стесненные в этом узком пространстве, делали невероятные усилия, чтобы открыть себе проход и снова бежать.

Они ржали, брыкались и яростно рвали все, что подходило к ним достаточно близко, пока, наконец, охотникам не удалось заставить их повернуть назад, и они кинулись на равнину со стремительностью лавины.

Несколько вакерос были сбиты и растоптаны под ногами лошадей, причем двое из них получили такие серьезные раны, что их подняли без чувств.

Дон Пабло Сарате со всем пылом юности увлекся до того, что влетел в самую средину манады. Вдруг лошадь его получила удар, который сломал ей правую переднюю ногу, и покатилась наземь, увлекая за собой и своего всадника.

Охотники издали крик ужаса и тревоги: молодому человеку грозила опасность быть растоптанным обезумевшими от страха и ярости мустангами.

Дон Пабло поднялся с быстротой молнии и, схватившись за гриву первой попавшейся лошади, вскочил ей на спину, где и остался стоять на коленях. Лошади были до такой степени прижаты одна к другой, что всякое другое положение было невозможно. Тогда произошла странная вещь, неслыханная борьба между лошадью и всадником.

Благородное животное, придя в ярость, начало бесноваться. Лошадь становилась на дыбы, била задом, но все было напрасно — дон Пабло твердо продолжал сидеть на своем месте.

Пока он находился в овраге, лошадь, стесненная подругами, не могла проделать все, что хотела, чтобы избавиться от бремени, которое она несла, но как только она очутилась на равнине, она подняла голову, сделала один за другим несколько скачков в сторону и неожиданно кинулась вперед с такой быстротой, что у молодого человека захватило дыхание.

Дон Пабло уселся верхом, сильно сдавливая коленями вздымавшиеся бока скакуна. Он снял с себя галстук и приготовился сыграть последнюю сцену этой драмы, грозившей окончиться для него трагически.

Но тут лошадь изменила тактику и полетела по прямой линии к реке, как бы твердо решив лучше утопиться вместе со своим всадником, чем дать ему победить себя.

Охотники следили с интересом, смешанным со страхом, за всеми перипетиями этой бешеной скачки, как вдруг лошадь еще раз изменила намерение и поднялась на задние ноги, чтобы упасть навзничь вместе со своим всадником.

Охотники издали крик тревоги. Дон Пабло крепко уцепился за шею животного и в ту минуту, когда оно собиралось запрокинуться, он с поразительной ловкостью завязал ей глаза своим галстуком. Лошадь, внезапно ослепленная, снова опустилась на ноги и остановилась, дрожа от ужаса. Тогда молодой человек соскочил на землю, приблизил свое лицо к голове лошади и дунул ей несколько раз в ноздри, тихонько почесывая лоб. Эта операция продолжалась не более десяти минут, лошадь отдувалась и храпела, не смея двинуться с места.

Мексиканец снова вскочил на лошадь и снял ослеплявший ее платок. Лошадь стояла точно одуревшая: дон Пабло укротил ее[68].

Все поспешили к молодому человеку, который, гордо улыбаясь, принимал сыпавшиеся ему со всех сторон поздравления.

Дон Пабло спрыгнул с лошади, подозвал вакеро, и тот надел на нее уздечку. Сам же молодой человек направился к отцу, который горячо поцеловал его.

ГЛАВА XXI. Неожиданное нападение

Как только успокоилось волнение, вызванное приключением дона Пабло, все стали подумывать о возвращении.

Солнце быстро опускалось за горизонт. Весь день целиком протек в тревожных перипетиях охоты. От того места, где находились охотники, до асиенды было миль десять, и поэтому следовало ехать домой как можно скорее, а иначе охотники рисковали провести ночь под открытым небом, что уже само по себе не имело ничего привлекательного.

Мужчины легко примирились бы с этой неприятностью, которая в таком климате, каким обыкновенно наслаждается в это время года Мексика, не имеет ничего особенно тяжелого, но вместе с охотниками были и дамы. Покинутые в двух милях позади, они должны были беспокоиться об отсутствии охотников, так как отсутствовали они гораздо дольше, чем предполагали раньше. Впрочем, на охоте подобные случаи повторяются очень часто.

Дон Мигель Сарате отдал приказание вакерос, чтобы лошади, пойманные в этот день, были помечены его именем, и затем охотники, весело смеясь и болтая, повернули лошадей и направились по дороге к палаткам, где оставили дам.

В этих странах, где не бывает сумерек, ночь сменяет день почти без перехода. Как только солнце зашло, охотники очутились в полном мраке, потому что по мере того, как солнце опускалось за горизонт, мрак заволакивал небо, и в ту минуту, когда дневное светило исчезло, ночь надвинулась уже вполне.

Безмолвная до тех пор пустыня вдруг как будто ожила. Птицы, в оцепенении весь день дремавшие в листве, встрепенулись и начали концерт, к которому по временам примешивалось доносившееся из леса тявканье канадских барсуков и лай койотов, а затем послышалось и хриплое рыканье диких зверей, вышедших из своих логовищ утолить жажду к реке.

Затем постепенно все стихло, и в пустыне слышен был только торопливый бег охотничьих лошадей по каменистой дороге.

Какое-то особенно торжественное молчание царило над этой первобытной природой.

Охотники, такие веселые и болтливые в минуту отъезда, невольно подпали под всемогущее влияние пустыни и быстро и молча неслись вперед, лишь изредка обмениваясь отрывистыми словами.

Между тем ничего не нарушало полнейшего спокойствия, царившего в пустыне.

Благодаря удивительной прозрачности атмосферы, глаз мог видеть далеко, но ничего подозрительного не было заметно.

Светляки и огненные мухи сновали во всех направлениях над землей, и скоро не более чем в полумиле показались дрожащие отблески костров, разложенных перед палатками, к которым направлялись охотники.

По знаку дона Мигеля отряд, ехавший до того времени рысью, переменил аллюр, и всадники пустили лошадей галопом. Все спешили как можно скорее выбраться из этого места, которое во мраке принимало зловещий вид.

Наконец они уже были всего в ста шагах от костров, красноватый отблеск которых далеко отражался на деревьях, как вдруг ужасное завывание пронеслось в пространстве, и из-за каждого кустарника стали появляться индейские всадники. Они с громким воинственным криком окружили белых, размахивая оружием.

Мексиканцы, застигнутые врасплох, были окружены гораздо раньше, чем успели сообразить, в чем дело, и подумать о защите.

Дон Мигель с одного взгляда понял всю величину грозившей им опасности.

Охотников было всего только человек двадцать, тогда как отряд команчей, окруживший их, состоял по крайней мере из трехсот воинов.

Команчи и апачи считаются самыми непримиримыми врагами белых. Во время своих периодических набегов на границы они почти никогда не берут пленных, а безжалостно убивают всех, кто только попадает к ним в руки.

Мексиканцы скоро оправились и, заранее зная, какая их ожидает участь, решили дорого продать свою жизнь.

Наступила минута ужасного ожидания перед смертельным боем, который готов был начаться.

Вдруг один индейский всадник вылетел на своей лошади из рядов воинов и остановился в трех шагах от небольшого мексиканского отряда.

Достигнув этого места, он развернул свою бизонью кожу в знак мира.

Губернатор, на правах старшего лица провинции, пожелал сам вести переговоры.

— Позвольте мне переговорить с этим индейцем, — сказал ему дон Мигель, — я знаю индейцев лучше, чем вы, и, может быть, нам удастся счастливо выпутаться из этой дьявольской западни.

— Хорошо, — отвечал губернатор.

Генерал Ибаньес один только оставался спокоен и невозмутим при этом неожиданном нападении. Он не только не обнажил оружия, но, наоборот, скрестил на груди руки и, бросая насмешливые взгляды на своих спутников, насвистывал себе под нос какую-то мелодию.

Дон Пабло встал рядом с отцом, готовый защищать его до последней капли крови.

Индейский вождь заговорил первым:

— Пусть бледнолицые слушают внимательно, — сказал он, — с ними будет говорить сашем.

— У нас нет времени на то, чтобы слушать лукавые слова, которые вы хотите нам сказать, вождь, — высокомерно отвечал дон Мигель, — уходите лучше с миром и не думайте, что вы можете остановить нас, потому что иначе будет пролита кровь.

— Да, если бледнолицые сами этого пожелают, — возразил вождь команчей спокойно, — индейцы не хотят зла бледнолицым воинам.

— Тогда чем же вызвано это внезапное нападение? Только сумасшедший может думать, что нас так легко обмануть, как это, по-видимому, воображает себе вождь. Мы отлично знаем, что ему нужны наши волосы.

— Нет, Единорог хочет заключить договор с бледнолицыми.

— В таком случае, говорите, вождь. Может быть, ваши намерения и на самом деле такие, как вы говорите. Я не хочу иметь на совести упрека в том, что отказался вас выслушать.

Индеец улыбнулся.

— Отлично, — сказал он, — великий вождь бледнолицых становится рассудительным. В таком случае, пусть он слушает слова, которые будет говорить Единорог.

— Говорите, вождь, мы слушаем.

— Бледнолицые — собаки, — сказал вождь грубым голосом, — они ведут с краснокожими постоянную войну и покупают их волосы, как будто это меха пушных зверей. Но команчи великодушны и не хотят мстить им за это… Бледнолицые женщины в их власти, но они их возвратят.

При этих словах дрожь ужаса пробежала по рядам охотников. Они уже не думали теперь о том, чтобы сражаться. Все их помыслы сосредоточились на одном — спасти во что бы то ни стало женщин, которые так неудачно попали в руки этих кровожадных дьяволов.

— На каких условиях согласны команчи выдать своих пленниц? — спросил дон Мигель, сердце которого сжалось при мысли о дочери, так как и она тоже была пленницей. В душе в эту минуту он проклинал Валентина, роковой совет которого один был причиной того ужасного горя, которое постигло его в настоящую минуту.

— Бледнолицые, — продолжал вождь, — слезут с лошадей и станут рядом в одну линию. Единорог выберет из своих врагов тех, кого он захочет увести с собой как пленников… Все остальные будут свободны… Все женщины тоже будут возвращены.

— Эти условия очень тяжелы, вождь. Не можете ли вы их изменить? — спросил асиендадо.

— Вождь не меняет своего слова… Согласны бледнолицые или нет?

— Дайте нам подумать несколько минут.

— Хорошо, пусть бледнолицые совещаются. Единорог будет ждать десять минут, — отвечал индеец.

И тронув свою лошадь, вождь снова присоединился к своим воинам.

Дон Мигель обернулся к своим друзьям и спросил их:

— Ну, что же вы думаете делать?

Мексиканцы были поражены, хотя в то же время они должны были сознаться, что поведение индейцев было необыкновенно — краснокожие никогда еще не относились так милостиво к бледнолицым.

После того как нервное возбуждение, охватившее их в первую минуту, уступило место спокойному обсуждению свершившегося факта, мексиканцы здраво могли обсудить свое положение и поняли, что борьба с таким многочисленным врагом — чистое безумие и может только ухудшить их положение, тогда как условия, которые поставил вождь краснокожих, как бы тяжелы они ни казались, давали по крайней мере некоторым из них надежду на спасение, и, кроме того, он обещал, что все женщины будут освобождены.

Последнее соображение заставило мексиканцев решиться. Дон Мигель без особого труда убедил своих спутников в необходимости подчиниться требованию вождя, и все слезли с лошадей и выстроились в одну линию, как этого требовал Единорог.

Дон Мигель и его сын встали во главе спешившихся охотников.

Единорог с той холодной храбростью, которая характеризует индейцев, подъехал совершенно один к мексиканцам, у которых у всех было оружие и которые под влиянием отчаяния, рискуя быть перебитыми, могли бы на нем первом излить обуревавшую их жажду мщения.

Вождь тоже слез с лошади. Заложив руки за спину и нахмурив брови, начал он осматривать пленников.

Многие сердца сжимались при его приближении, потому что для несчастных решался в эту минуту, может быть, вопрос жизни или смерти. Одна только перспектива ужасных мук, грозивших их женщинам, могла заставить их согласиться на это унизительное и оскорбительное условие.

Единорог был великодушен.

Из всех мексиканцев он выбрал только восьмерых, а все остальные получили позволение снова сесть на лошадей и выйти из этого живого круга.

Но, по странной случайности или же, может быть, умышленно — этого никто пока не знал — в число восьми пленников или заложников попали губернатор, генерал Итурес и уголовный судья Лусиано Перес, т. е. самые важные лица из всего общества, стоявшие, к тому же, во главе управления провинцией.

Дон Мигель не мог, конечно, не обратить на это внимания и, надо сознаться, был этим очень удивлен.

Впрочем, команчи свято выполнили условия, которые сами же они и поставили: мексиканские дамы были немедленно выпущены на свободу.

Индейцы отнеслись к ним очень вежливо и внимательно. Они захватили их лагерь и их самих почти таким же образом, каким овладели и охотниками, т. е. лагерь был захвачен со всех сторон одновременно.

При этом необходимо заметить, что за все время не было пролито ни одной капли крови.

Когда прошли первые минуты радости видеть свою дочь здоровой и невредимой, дон Мигель решился сделать последнюю попытку и похлопотать в пользу несчастных, оставшихся в плену у Единорога.

Вождь выслушал его с уважением, не прервав его ни разу во все время, пока он говорил. Затем он ответил ему с улыбкой и таким тоном, который асиендадо тщетно старался себе объяснить:

— У моего отца течет в жилах индейская кровь, краснокожие его любят и никогда не сделают ему никакого зла… Единорог был бы очень рад, если бы мог сейчас же вернуть пленников, которые ему совсем ни на что не нужны. Но это невозможно… Мой отец сам скоро стал бы жалеть, если бы Единорог согласился исполнить его просьбу… Но, чтобы доказать моему отцу, насколько вождь дорожит возможностью сделать ему хоть что-нибудь приятное, с пленниками не будут обращаться дурно: они отделаются только несколькими днями скуки… Единорог соглашается взять за них выкуп вместо того, чтобы держать их в плену. Мой отец может сам объявить им об этом…

— Благодарю вас, вождь, — отвечал дон Мигель, — ваш благородный поступок растрогал меня до глубины души, и я никогда этого не забуду. Будьте уверены, что если только представится случай, я буду очень рад доказать вам, как я вам за это благодарен.

Вождь грациозно поклонился и отошел, чтобы дать асиендадо возможность поговорить со своими товарищами.

Последние сидели на земле, мрачные и подавленные горем. Дон Мигель передал им свой разговор с Единорогом и обещание последнего взять за них выкуп.

Это известие сразу вернуло им мужество. В самых горячих словах и с проявлением живейшей радости благодарили они асиендадо за его попытку вернуть им свободу.

И на самом деле, благодаря обещанию отпустить их за выкуп через неделю и хорошо обращаться с ними, пока они будут пленниками, план не имел уже для них ничего страшного, — это было не что иное, как одна из множества неприятных случайностей, которые можно ожидать каждую минуту и на каждом шагу. Словом, они сразу вполне утешились и с беспечностью, которая лежит в основе мексиканского характера — а мексиканцы, может быть, самый легкомысленный народ на свете — они же сами первые принялись смеяться над своим несчастьем.

Но дон Мигель вовсе не был расположен шутить и смеяться и, простившись со своими друзьями, снова направился к индейскому вождю. Последний еще раз повторил ему обещание, что пленники будут освобождены через неделю, если согласятся заплатить выкуп всего в тысячу пиастров. Затем вождь сказал асиендадо, что он может уехать, когда пожелает — индейцы против этого ровно ничего не имеют.

Дон Мигель не замедлил воспользоваться этим милостивым разрешением. Все общество, за исключением пленников, уселось на лошадей и, поместив дам в середину отряда, галопом умчалось по направлению к асиенде, радуясь, что им удалось так счастливо выпутаться из беды.

Вскоре лагерные огни остались уже давно позади. Генерал Ибаньес подъехал к своему другу и, нагнувшись, шепотом сказал ему:

— Дон Мигель, да разве команчи наши союзники? Если я не ошибаюсь, то сегодня вечером они оказали нам громадную услугу и очень помогли успеху нашего предприятия.

Эта мысль, подобная светлому лучу, уже не раз приходила в голову и асиендадо.

— Не знаю, — отвечал асиендадо, улыбаясь, — но, во всяком случае, милейший мой генерал, это очень ловкие враги.

Маленький отряд продолжал быстро продвигаться к асиенде, которая была уже недалеко и куда они надеялись прибыть еще до восхода солнца.

ГЛАВА ХХII. Встреча

— Однако, черт возьми! — говорил генерал Ибаньес. — Надо сознаться, что эти красные дьяволы оказали нам, сами того не подозревая, громадную услугу… Можно даже подумать, что они действовали так по строго обдуманному заранее плану. Этот Единорог — так, кажется, зовут их вождя — пресимпатичнейший малый, черт его возьми!.. Я даже не прочь был бы поближе с ним познакомиться, потому что, кто знает, что может случиться в будущем, и мне кажется, не мешает иметь другом такого умного малого, как этот краснокожий.

— Вы всегда шутите, генерал, когда же вы научитесь быть серьезным? — улыбаясь спросил его дон Мигель.

— Как же иначе, дружище! Мы ставим на карту свои головы в отчаянно рискованной игре, будем же, по крайней мере, хоть веселы. Если мы потерпим поражение, поверьте, у нас немало будет времени на то, чтобы предаваться печальным размышлениям о непрочности всего земного.

— Да, вы, пожалуй, и правы… Хотя так могут рассуждать лишь одни фаталисты, но я ровно ничего не имею возразить на ваши слова. Наоборот, я очень рад видеть вас в таком хорошем расположении духа, в особенности в такую минуту, когда мы собираемся играть последнюю партию.

— Я убежден, что далеко не все еще потеряно… У меня есть тайное предчувствие, что, напротив, все идет к лучшему… Мне кажется, что наш друг, Искатель Следов, если не главный виновник, то, во всяком случае, играл видную роль в этом приключении.

— Вы думаете? — живо спросил дон Мигель.

— Не только думаю, но даже уверен в этом. Вы не хуже меня знаете, мой друг, Indios bravos и знаете, какую непримиримую ненависть питают они к нам… Они ведут с нами вечную войну и вдруг, безо всякой видимой причины, превратились из волков в ягнят… Нет, этого не могло быть, и нужна какая-нибудь очень серьезная причина, чтобы заставить их действовать таким образом: за несколько минут невозможно отказаться от ненависти, продолжающейся целые столетия. Команчи — выбор пленников доказывает мне это — знают, какую играют здесь роль лица, которыми они овладели… Затем, чем объясните вы, что они соглашаются так легко выпустить их за прямо-таки ничтожный выкуп? Последнее, признаюсь вам, является загадкой даже и для меня.

— А между тем это нетрудно объяснить, — сказал из-за кустов насмешливый голос.

Мексиканцы вздрогнули и сразу остановили лошадей.

Из-за куста выскочил человек и неожиданно появился на тропинке, по которой проезжал маленький отряд охотников.

Последние, думая, что появление незнакомца есть результат измены со стороны команчей, схватились за оружие.

— Стойте! — крикнул им дон Мигель. — Этот человек один, дайте мне сначала с ним поговорить.

— Ола! — продолжал дон Мигель, обращаясь к незнакомцу, неподвижно стоявшему на тропинке, небрежно опершись на ружье. — Кто вы такой?

— Разве вы не узнали меня, дон Мигель? — отвечал незнакомец. — Или вы непременно хотите, чтобы я назвал вам свое имя?

— Искатель Следов! — вскричал дон Мигель.

— Он самый, — отозвался Валентин. — Черт возьми! Не скоро же вы узнаете своих друзей.

— Вы простите это нам, когда узнаете, что с нами случилось и почему именно мы так подозрительно отнеслись к вам.

— Pardieu! — смеясь проговорил Валентин, стараясь идти рядом с лошадьми. — Вы, может быть, думаете сообщить мне что-нибудь новенькое? Неужели вы и на самом деле не догадались, кем именно был нанесен этот удар?

— Что! — вскричал дон Мигель с удивлением. — Неужели это вы?

— А кто же другой, как не я? Неужели вы думаете, что испанцы такие друзья индейцев, что когда последние встречаются с ними в пустыне, они всегда относятся к ним так деликатно?

— Я в этом был уверен! — заметил генерал Ибаньес. — Я угадал это с первой же минуты!

— Боже мой, да ничего не может быть проще… Благодаря предательству Красного Кедра ваше положение сделалось прямо-таки невозможным, и я решил дать вам время устроить дела и для этого устранить на несколько дней препятствия, мешавшие исполнению ваших планов, и, как мне кажется, дело удалось вполне.

— Лучше ничего и придумать было нельзя! — вскричал генерал.

— О! — проговорил дон Мигель тоном упрека. — Зачем не сказали вы мне этого раньше?

— По очень простой причине, мой друг. Мне не хотелось, чтобы вы знали об этом и чтобы ваша совесть была чиста в этом деле.

— Но…

— Дайте же мне кончить… Если бы я раньше сообщил вам свой план, вы, наверное, воспротивились бы этому. Вы человек рыцарски честный, дон Мигель, и ни за что не согласились бы на это.

— Друг мой…

— Отвечайте мне сначала, что бы вы сделали, если бы я объяснил вам задуманный мною план?

— Но…

— Отвечайте откровенно, без уверток.

— Ну, я отказался бы.

— Я в этом был уверен. А почему вы отказались бы7 Потому что вы никогда не согласились бы нарушить священные обязанности гостеприимства и выдать врагов, которые гостили у вас в доме, хотя вы и знаете наверное, что люди эти, уезжая от вас, сочли бы своей обязанностью схватить вас. Мало того, даже сидя радом с вами, обедая за вашим столом, они следили за всеми вашими движениями… Разве это не так?

— Да, вы правы, но, тем не менее, я ни за что не позволил бы совершить в моем присутствии такую ужасную измену.

— Ага! Вы теперь и сами понимаете, что я поступил умно, не сказав вам ничего… Ваша честь не страдает, ваша совесть спокойна, и в то же время я самым простым способом избавил вас на несколько дней от ваших врагов.

— Это правда, однако…

— Что? Или вы, может быть, находите, что пленники имеют основание жаловаться на то, как с ними обошлись индейцы?

— Нисколько. Напротив, команчи, а в особенности Единорог, обращались с ними прекрасно.

— Тогда, значит, все к лучшему, и вы можете только радоваться этому неожиданному успеху моей затеи… Теперь вам остается только как можно скорее воспользоваться счастливой удачей.

— Я и сам думаю это сделать.

— Надо действовать сейчас.

— Тем лучше, все готово. Наши союзники предупреждены, и они ждут только сигнала от нас.

— Сигнал надо дать немедленно.

— Сначала я провожу только мою дочь до асиенды, потом вместе с моими друзьями пойду в Пасо, а генерал Ибаньес во главе второго отряда займет Санта-Фе.

— Дело задумано хорошо. А вы можете рассчитывать на тех людей, которые вас сопровождают?

— Да, все они или мои родственники, или мои друзья.

— Все лучше и лучше. Но будем обсуждать дальнейшее… Теперь мы как раз едем по дороге в Пасо и к вашей асиенде. Дайте вашим лошадям передохнуть несколько минут, а я тем временем сообщу вам свой план и думаю, что он вам понравится.

Маленький отряд остановился.

Всадники спрыгнули с лошадей и улеглись на траве.

Все знали, что дон Мигель составил заговор, и все принимали в нем более или менее деятельное участие.

Поэтому неожиданная остановка никого не удивила. Все были уверены, что время выступить открыто уже недалеко, и теперь предводитель хотел, по всей вероятности, сделать последние распоряжения, чтобы потом снять маску и провозгласить независимость Новой Мексики.

Приглашая своих единомышленников на охоту на диких лошадей, дон Мигель не скрыл от них измены Красного Кедра и вызванной этим необходимости нанести серьезный удар, если они не хотят, чтобы все безвозвратно погибло.

Валентин отвел асиендадо и генерала на такое расстояние, чтобы голоса их не были слышны на биваке. Здесь охотник покинул их на несколько минут для того, чтобы осмотреть окрестности, и только уже после этого вернулся к своим друзьям и вступил с ними в беседу.

— Кабальеро, — сказал он им, — что вы рассчитываете делать? Вы находитесь в таком положении, когда нельзя терять ни одной минуты… Каждая минута для вас теперь целое столетие… В состоянии ли вы сейчас же начать действовать?

— Да, — отвечали они.

— Вот что я вам предлагаю… Вы, дон Мигель, отправитесь отсюда прямо в Пасо. В полумиле от города вы встретите Курумиллу с двадцатью лучшими пограничными стрелками. Эти люди, на которых вы можете вполне рассчитывать, — канадские охотники и индейцы, преданные мне… Их, по-моему, совершенно достаточно для того, чтобы вам без боя овладеть Пасо, так как там весь гарнизон состоит из сорока солдат. Как вы находите этот проект?

— Я готов хоть сейчас же отправиться. Но моя дочь…

— Я позабочусь о ней. Оставьте здесь также и сына вашего дона Пабло, и я провожу их обоих на асиенду. Что касается остальных дам, то они могут ехать с вами прямо в город, где они и живут постоянно, — это, по-моему, не составит никакого неудобства.

— Да.

— Очень рад слышать это. Значит, теперь все решено?

— Да.

— Теперь потолкуем о вас, генерал. Я предупредил ваших сторонников. Они, разбившись на небольшие группы, человек по десять или по двадцать, стоят на всем протяжении дороги в Санта-Фе, и вам остается только забирать их с собой. Таким образом, вы очутитесь менее чем за три часа во главе отряда в пятьсот решительных и хорошо вооруженных человек.

— А знаете, что я вам скажу, дружище Валентин, — смеясь сказал генерал, — в вас есть материал, из которого можно выкроить командира повстанческого отряда, и я почти завидую вам!

— О! Вы ошибаетесь, генерал, потому что, уверяю вас, меня вовсе не интересуют политические вопросы.

— Я это знаю, друг мой. Вы свободный охотник пустыни и вас не могут интересовать вопросы, которые мы ставим целью своей жизни.

— Это правда, но я дружен с доном Мигелем и с его семьей, и наши дружеские отношения ничто не в силах изменить. Я дрожу от страха за него и его детей, как только подумаю о том, какие ему грозят опасности, и поэтому придумываю, каким бы образом помочь ему. Вот вам настоящая причина, почему я принимаю такое участие в этом деле.

— Вы могли бы мне этого и не говорить, друг мой, это совершенно бесполезно. Я слишком давно и слишком хорошо вас знаю, и мне и в голову не могло прийти заподозрить вас в чем-нибудь другом. Поэтому-то я и отношусь с таким доверием к вашим словам и, как видите, без всяких возражений соглашаюсь исполнить ваше предложение, — до такой степени я убежден в чистоте ваших намерений.

— Благодарю вас, дон Мигель, вы меня верно поняли. Ну, господа, на коней и в путь. Здесь мы должны расстаться. Вы, дон Мигель, поедете по тропинке направо, в Пасо, вы, генерал, по тропинке налево, в Санта-Фе, а я с доном Пабло и его сестрой поеду прямо на асиенду де-ла-Нориа.

— На коней! — твердым голосом скомандовал асиендадо. — Бог нам поможет! Мы идем за правое дело!

— Да, — добавил генерал, — потому что с этой минуты восстание началось.

Вслед за тем все трое возвратились к ожидавшим их друзьям.

Дон Мигель сказал несколько слов своей дочери и сыну, которые подошли к Валентину и, узнав его, обрадовались.

В одну минуту весь отряд уже сидел на лошадях.

— Жребий брошен! — сказал Валентин. — Помоги вам Господь!

— Вперед! — скомандовал дон Мигель.

— Вперед! — повторил генерал Ибаньес, поворачивая лошадь в противоположную сторону.

Валентин проводил взглядом удалявшихся друзей. Вскоре их черные силуэты слились с ночным мраком, а затем вдали затих и топот лошадиных копыт.

Валентин вздохнул и, поднимая к небу взор, прошептал:

— Бог поможет им, — а затем, обернувшись к молодым людям, сказал: — едем, дети мои.

И они тоже тронулись в путь.

В продолжение нескольких минут они ехали молча.

Валентин был слишком озабочен, чтобы разговаривать со своими спутниками, хотя донна Клара и дон Пабло, любопытство которых было возбуждено в высшей степени, сгорали от нетерпения узнать от него подробности.

Наконец молодая девушка, возле которой шагал охотник тем гимнастическим шагом, который давал ему возможность без особого труда поспевать за лошадью, нагнулась к нему и сказала кротким голосом:

— Друг мой, скажите нам, что случилось? Почему отец покинул нас, вместо того, чтобы вместе с нами ехать домой?

— Да, — добавил дон Пабло, — прощаясь с нами, он был сильно взволнован и говорил с нами против обыкновения сурово… Что это все значит? Почему не позволил отец мне ехать вместе с ними?

Валентин задумался, не зная, говорить им правду или нет.

— Умоляю вас, — продолжала Донна Клара, — скажите нам правду, не томите нас этой мучительной неизвестностью… Нас не испугает ничто, поверьте, мы сумеем перенести всякое несчастье, лишь бы только знать, в чем оно заключается.

— Зачем хотите вы заставить меня говорить об этом, дети мои? — грустно отвечал охотник. — Это не моя тайна, и я не имею права никому рассказывать ее… Если ваш отец не посвятил вас в свои планы, значит, он не мог этого сделать на основании известных ему серьезных причин… Не заставляйте же меня рассказывать вам о том, что вы не должны знать, и что только еще больше огорчит вас.

— Но я уже не ребенок, — вскричал дон Пабло с нетерпением, — и мне кажется, что отец не имеет никаких оснований относиться ко мне с таким недоверием!

— Не обвиняйте вашего отца, друг мой, — отвечал серьезно Валентин, — по всей вероятности, он и не мог поступить иначе.

— Валентин! Валентин! Вы не отделаетесь от меня так легко, как вы думаете! — вскричал молодой человек. — Именем нашей дружбы, я требую, чтобы вы сказали мне правду!..

— Молчите! — перебил его охотник. — Я слышу какой-то подозрительный шум вблизи нас.

Трое путешественников остановились и стали прислушиваться.

Кругом все было спокойно.

Асиенда де-ла-Нориа виднелась не дальше чем в пятистах шагах от того места, где находились в эту минуту охотник и дети асиендадо.

Ни дон Пабло, ни донна Клара ничего не слышали.

Валентин сделал им знак не трогаться с места, а сам приложил ухо к земле и стал слушать.

— Идите за мной, — сказал он, — здесь происходит что-то такое непонятное, и это меня очень беспокоит.

Молодые люди последовали за ним не колеблясь.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как Валентин снова остановился.

— Ваше ружье заряжено? — резко спросил он дона Пабло.

— Да, — отвечал последний.

— Хорошо, очень возможно, что вам придется пустить его вдело.

Вдруг невдалеке раздался топот лошади, которая летела во весь опор.

— Будьте внимательны! — прошептал Валентин.

Между тем всадник быстро несся по направлению к путешественникам, и в ту минуту, когда он подъехал к ним, Валентин прыгнул, как пантера, схватил лошадь за повод и разом остановил ее.

— Кто вы такой и куда вы едете? — спросил он, прикладывая дуло пистолета к груди незнакомца.

— Слава Богу! — вскричал последний, не отвечая на заданный ему вопрос. — Может быть, мне еще и удастся вас спасти! Бегите! Бегите скорее!

— Отец Серафим! — с удивлением произнес Валентин, опуская пистолет. — Что случилось, скажите ради Бога!

— Бегите! Бегите! — вместо ответа повторил миссионер.

ГЛАВА XXIII. Похищение

Красный Кедр и брат Амбросио не потеряли ни одной минуты со времени своего последнего свидания и до того дня, когда дон Мигель отправился на большую охоту на диких лошадей.

Монах и скваттер как бы самой судьбой были предназначены для того, чтобы действовать вместе. Они с полуслова понимали один другого, и поэтому дела их шли прекрасно.

Брат Амбросио, алчные инстинкты которого достигли своего апогея после того, как он так ловко сумел украсть у бедного Хоакина тайну золотого прииска, очень скоро сформировал целый отряд из бандитов, в которых никогда не бывает недостатка на границе.

Через несколько дней он стоял уже во главе отряда в сто двадцать человек самых отчаянных авантюристов, на которых он считал вполне возможным положиться, потому что никто из них не знал истинной цели экспедиции, все они были уверены, что их наняли в разбойничью шайку, главным образом для охоты за скальпами.

Все эти люди, хорошо знавшие Красного Кедра по установившейся за ним репутации, сгорали от нетерпения поскорее отправиться в экспедицию — до такой степени они были уверены, что под руководством такого главаря предприятие их увенчается полным успехом.

И только два человека казались как будто не на своем месте в этом отряде, состоявшем из негодяев всех сортов, из которых наименее скомпрометированный имел по меньшей мере три или четыре убийства на совести. Эти два человека были канадские охотники Гарри и Дик, которые по известным уже нам причинам попали в одну шайку с самыми отъявленными бандитами.

Но справедливость требует сказать, что волонтеры отряда брата Амбросио все без исключения были испытанными охотниками, свыкшимися с жизнью в пустыне, знакомыми со всеми ее опасностями и нисколько не боявшимися предстоящего путешествия.

Брат Амбросио боялся, как бы его волонтеры не стали злоупотреблять мескалем и пульке, и поэтому заставил их расположиться лагерем на границе пустыни, на довольно большом расстоянии от Пасо-дель-Норте.

На стоянке авантюристы развлекались игрой, но не на деньги, потому что у них не было денег, а на волосы, которые они рассчитывали снять с индейцев, так как каждый скальп обещал им довольно крупную сумму в награду.

Брат Амбросио с того момента, как экспедиционный отряд был вполне сформирован, думал только об одном — как можно скорее отправиться в путь.

Но на его несчастье, Красный Кедр пропадал неизвестно где уже вторые сутки — все поиски его не привели ни к чему.

Наконец брату Амбросио посчастливилось встретить его в ту минуту, когда скваттер возвращался в свой хакаль.

— Что же это вы делаете? — спросил его монах.

— А вам какое дело, — грубо отвечал скваттер, — разве я обязан отдавать вам отчет в том, что я делаю?

— Этого я не требую, но так как теперь мы затеваем общее дело, мне кажется, что я имею право знать, где мне вас найти, когда вы мне нужны.

— Так что же? Я занимался своими делами, так же, как и вы, я думаю.

— Ну хорошо. Теперь вы, надеюсь, довольны?

— Очень доволен, — отвечал скваттер со зловещей улыбкой. — Вы скоро узнаете о том, куда я ездил и чем занимался.

— Тем лучше. Если вы довольны, я тоже доволен.

— Ага!

— Да, все готово к отъезду.

— Поедемте!

— Я только этого и жду.

— Если хотите, можно даже завтра.

— А не сегодня ночью?

— Вот, вот… Вы так же, как и я, не любите путешествовать днем, потому что не выносите солнечного жара? Но прежде чем отправиться в экспедицию, — продолжал скваттер, снова становясь серьезным, — нам нужно покончить здесь еще с одним делом.

— Что такое? — спросил брат Амбросио самым невинным тоном.

— Удивительно, как у вас коротка память… Смотрите, как бы она в один прекрасный день не сыграла с вами скверную штуку.

— Благодарю. Я постараюсь исправиться.

— Да, и чем скорее, тем лучше… Ну, а на этот раз я и сам напомню вам, в чем дело.

— Я буду вам за это очень благодарен.

— А донна Клара? Или вы, может быть, думаете, что мы оставим ее здесь?

— Гм! Значит, вы все еще думаете об этом?

— Больше чем когда-нибудь.

— Дело в том, что ее очень трудно похитить в настоящую минуту.

— Ба! Это почему?

— Во-первых, ее нет на асиенде.

— Эта причина весьма основательная.

— Не правда ли?

— Да, но ведь она куда-нибудь да уехала? — проговорил скваттер с насмешливым видом.

— Она с отцом на охоте на диких лошадей.

— Охота окончена, и охотники уже возвращаются домой.

— Вы, однако, хорошо знаете все, что здесь делается.

— Это мое занятие. Ну, а вы не раздумали еще помочь мне в этом деле?

— Да ведь это необходимо.

— Вот такие ответы я люблю… На асиенде, наверное, немного народу?

— Человек с десять, не больше.

— Все лучше и лучше. Выслушайте же меня: теперь четыре часа дня, мне нужно еще кое-где побывать… Отправляйтесь сейчас на асиенду, а я явлюсь туда сегодня вечером часов в девять, но не один — со мной будут двадцать храбрых молодцов… Вы отворите мне калитку в кораль, а затем все остальное я беру на себя.

— Разумеется, раз вы этого требуете… — вздыхая, проговорил брат Амбросио.

— Ну, вы, кажется, снова принимаетесь за старое? — угрожающим тоном проговорил скваттер, вставая.

— Нет, нет, это бесполезно! — вскричал монах. — Я вас буду ждать.

— Хорошо! Прощайте, вечером увидимся.

— Хорошо. Вечером.

С этими словами они расстались.

В девять часов вечера Красный Кедр был уже у калитки, которую ему отворил брат Амбросио, и скваттер проник на асиенду со своими троими сыновьями и отрядом бандитов.

Сонные пеоны, застигнутые врасплох, были связаны раньше, чем поняли, в чем дело.

— Теперь, — сказал Красный Кедр, — мы полные хозяева, и девушка может возвращаться, когда ей будет угодно.

— Нет! — возразил монах. — Дело далеко еще не кончено… Дон Мигель человек смелый, и, кроме того, с ним приедет немало народа… Он не позволит вам без сопротивления захватить его дочь и, наверное, будет защищаться.

— Дон Мигель не вернется, — ответил скваттер с язвительной улыбкой.

— Каким образом вы это узнали?

— Это вас не касается.

— Увидим.

Но бандиты забыли про отца Серафима.

Миссионер, разбуженный шумом в необычное время, не замедлил подняться, а затем из своего убежища слышал те немногие слова, которыми обменялись монах и скваттер. Этих немногих слов было для него совершенно достаточно, чтобы угадать, какое страшное преступление задумали они совершить.

Миссионер, повинуясь голосу сердца, осторожно пробрался в кораль, оседлал лошадь и, отворив потайную дверь, ключ от которой носил на себе, чтобы иметь возможность, не беспокоя никого, возвращаться и выходить из асиенды, когда этого требовали его обязанности священника, поскакал во весь опор в ту сторону, откуда, по его предположению, должны были прибыть охотники, возвращаясь на асиенду.

К несчастью, отец Серафим не мог совершить своего побега без того, чтобы опытное ухо скваттера и его бандитов, которые в это время опоражнивали погреб асиендадо, не обратило на это внимания.

— Проклятье! — вскричал Красный Кедр, подбегая с карабином в руке к одному из окон, которое он разбил ударом кулака. — Нас предали!

Бандиты толпой побежали в кораль, где были привязаны их лошади, и принялись седлать их.

В эту минуту мимо окна, у которого стоял скваттер, быстро промелькнула какая-то тень.

Красный Кедр прицелился и выстрелил.

Затем он нагнулся и стал смотреть из окна.

До него донесся сдавленный крик.

Но человек, в которого стрелял бандит, все еще продолжал скакать.

— Все равно, — прошептал скваттер, — у этой птички застряла дробь в крыле. Живей! Живей! Догоните его! Догоните его!

И все бандиты кинулись вдогонку за беглецом.»

Отец Серафим упал без чувств на руки Валентина.

— Боже мой! — в отчаянии вскричал охотник. — Что такое с вами случилось?

Он осторожно донес миссионера до рва, окаймлявшего дорогу, и там положил его на землю.

У отца Серафима было ранено плечо, и кровь ручьем лила из раны.

Охотник с тревогой осмотрелся кругом.

В эту минуту послышался глухой шум, похожий на раскаты отдаленного грома.

— Дело-то оказывается серьезным, и нам остается только подороже продать свою жизнь, дон Пабло, — отрывисто сказал он.

— Будьте спокойны, даром не дадимся, — в тон ему отвечал молодой человек.

Донна Клара была бледна и буквально дрожала от страха и волнения.

— Едем, — сказал Валентин.

С этими словами он вскочил на лошадь миссионера, и трое беглецов помчались во весь опор.

Это бегство продолжалось с четверть часа.

Валентин остановился.

Он соскочил наземь, сделал знак молодым людям подождать его, лег на землю и ползком, как змея, стал пробираться по высокой траве, останавливаясь по временам осмотреться кругом и прислушаться внимательно к шуму пустыни.

Вдруг он кинулся к своим спутникам, схватил лошадей за поводья и быстро увлек их за холм, где они и притаились все трое.

В ту же минуту послышался сильный шум от топота лошадей, и штук двадцать черных силуэтов проскакали как смерч в десяти шагах от убежища, где скрывались беглецы.

Валентин с облегчением вздохнул.

— Пока надежда на спасение еще не потеряна, — прошептал он.

Он с тревогой выждал еще пять минут.

Преследователи все удалялись и удалялись, и вскоре лошадиный топот не стал уже слышен.

— На коней! — сказал Валентин.

Они снова сели на лошадей и поскакали, но не по направлению к асиенде, а по дороге в Пасо.

— Отдайте поводья! Отдайте поводья! — говорил охотник, — Еще! Еще! Мы совсем не двигаемся с места.

Вдруг послышалось громкое ржание и по ветру донеслось до беглецов.

— Мы пропали! — прошептал Валентин. — Они нас выследили.

Красный Кедр слишком хорошо и давно знал прерию, он скоро понял свою ошибку и теперь возвращался, вполне уверенный, что напал на след.

Тогда началась такая бешеная скачка, какую могут видеть одни только обитатели прерий.

Полудикие лошади бандитов как будто сочувствовали сидевшим на них свирепым всадникам и, перескакивая через пропасти, летели с быстротой призрачного скакуна из немецкой баллады.

Иногда всадник скатывался вместе со своей лошадью с вершины утеса и падал в пропасть, издавая болезненный крик, но спутники его проносились над его телом, как бы увлекаемые вихрем, и отвечая гневным «ура» на этот крик агонии, последний и мрачный призыв брата.

Такая бешеная скачка продолжалась уже целых два часа и все это время беглецы все еще сохраняли то же расстояние между собой и преследователями. Их покрытые пеной лошади, изнемогая от усталости, тяжело храпели, и из ноздрей у них валил густой пар.

— Все кончено! — сказал вдруг охотник. — Спасайтесь! Я останусь здесь, а вы скачите дальше!.. Я думаю, мне удастся продержаться минут десять, и вы будете спасены!.. Раньше-то они уж наверняка меня не убьют!..

— Нет, — возразил ему дон Пабло, — мы спасемся или погибнем вместе.

— Да, — подтвердила и молодая девушка.

Валентин пожал плечами.

— Вы просто сумасшедший, — сказал он.

Вдруг он вздрогнул. Преследователи быстро приближались.

— Послушайте, — сказал он, — сдайтесь им оба вместе. Меня они не станут преследовать, потому что я им вовсе не нужен… Клянусь вам, если только я останусь жив, я непременно освобожу вас, куда бы они вас ни спрятали.

Дон Пабло, не возражая ни слова, соскочил на землю.

Валентин вскочил на его лошадь.

— Надейтесь, — громким голосом крикнул он им и исчез вдали.

Оставшись один с сестрой, дон Пабло велел ей сойти с лошади, посадил ее на землю под деревом и стал перед ней с пистолетами в обеих руках.

Ему пришлось недолго ждать.

Не более чем через минуту его уже окружили бандиты.

— Сдавайтесь! — крикнул Красный Кедр, с трудом переводя дух.

Дон Пабло презрительно улыбнулся.

— Вот мой ответ, — сказал он. И двумя выстрелами из пистолетов он свалил двух бандитов.

Затем он бросил на землю разряженные пистолеты и, скрестив руки на груди, сказал:

— Теперь делайте, что хотите, я отомстил!

Красный Кедр привскочил от ярости.

— Убейте эту собаку! — крикнул он.

Шоу кинулся к молодому человеку, обвил его своими сильными руками и на ухо шепотом сказал ему:

— Не сопротивляйтесь… Падайте на землю и притворитесь мертвым.

Дон Пабло машинально последовал его совету.

— Готово, — сказал Шоу. — Бедняжка, недолго он пожил на свете.

С этими словами он снова заткнул нож за пояс, взял мнимый труп за плечи и оттащил его в ров.

Донна Клара при виде тела своего брата, которого она считала убитым, отчаянно вскрикнула и лишилась чувств.

Красный Кедр перекинул девушку поперек своего седла, и весь отряд снова пустился вскачь и скоро исчез во мраке.

Дон Пабло медленно приподнялся и кинул грустный взор в ту сторону, где исчезла кавалькада.

— Бедная сестра!.. — прошептал он.

Тут он заметил возле себя лошадь.

— Один только Валентин может ее спасти, — сказал он.

Он вскочил на лошадь и направился к Пасо. Дорогой ему невольно приходил в голову вопрос: почему сын скваттера отнесся к нему так милостиво и не убил его?

В нескольких шагах от поселения он увидел двух человек, стоявших на дороге и оживленно разговаривавших.

Незнакомцы, завидев всадника, поспешили к нему навстречу. Когда они подошли поближе, молодой человек вскрикнул от радости.

Ему навстречу шли Валентин и Курумилла.

ГЛАВА XXIV. Восстание

Дон Мигель Сарате быстро доехал до Пасо. Через час после того, как он расстался с Валентином, вдали уже показались огни в домах поселения.

Величайшая тишина царила в окрестностях, и только изредка слышались лай собак да отрывистое мяуканье диких кошек, доносившиеся из леса. Шагов за сто до города перед маленьким отрядом вдруг появился человек.

— Кто идет? — крикнул он.

— Mejico у y independencia![69] — отвечал асиендадо.

— Que gente?[70] — продолжал незнакомец.

— Дон Мигель Сарате.

В ту же минуту человек двадцать, скрывавшиеся до тех пор в кустах, выскочили из своего убежища и, вскинув карабины на плечи, подошли к всадникам.

Это были охотники под командой Курумиллы, который по приказанию Валентина ждал асиендадо и его отряд, чтобы присоединиться к ним.

— Ну что? — спросил дом Мигель индейского вождя. — Что нового?

Курумилла покачал головой.

— Ничего, — сказал он.

— Значит, мы можем идти туда?

— Да.

— Что с вами, вождь? Или вы, может быть, открыли что-нибудь подозрительное?

— Нет, а между тем я предчувствую измену.

— Откуда?

— Этого я пока сам не знаю… Кругом, по-видимому, все спокойно, а между тем тут не все так, как бывает обыкновенно. Посмотрите, теперь не больше десяти часов… Обыкновенно в это время все таверны полны народу, в харчевнях гуляки пьют и играют, а на улицах толпы гуляющих… Сегодня же ничего… Все закрыто, город точно вымер… Эта тишина мне подозрительна… Я боюсь, потому что слышу эту тишину! Берегитесь!

Результат наблюдений Курумиллы заставил призадуматься и дона Мигеля.

Асиендадо давно уже знал вождя и не раз имел случай видеть, как спокойно относился индеец ко всякого рода опасностям и как хладнокровно смотрел он в глаза смерти. Поэтому, если такой человек говорил, что его что-нибудь пугает, на его слова, во всяком случае, следовало обратить серьезное внимание.

Асиендадо остановил отряд, собрал всех своих друзей и стал советоваться с ними. Все были того мнения, что прежде, чем идти дальше, нужно послать вперед в качестве разведчика ловкого человека, который обошел бы весь город и самолично убедился бы, насколько основательны опасения индейского вождя.

Один из охотников сейчас же изъявил желание идти на разведку.

Заговорщики спрятались в кустах, росших по обе стороны дороги, и стали ждать возвращения посланного.

Последний был мулат по имени Симон Муньес, которому индейцы дали прозвище Собачья Голова вследствие поразительного сходства его с этим животным. Прозвище это так и осталось за охотником, который волей-неволей должен был принять его.

Он был небольшого роста, коренастый и обладал необыкновенной силой.

Здесь нужно прежде всего заметить, что Собачья Голова был лазутчиком Красного Кедра, к охотникам же он пришел только затем, чтобы их предать.

Простившись с заговорщиками, он, посвистывая, смело пошел к городу. Не успел он пройти и десяти шагов по первой улице, как открылась одна из дверей, и показался человек.

Человек этот сделал шаг вперед и, обращаясь к охотнику, сказал ему:

— Однако вы поздненько посвистываете, приятель.

— Я свищу затем, чтобы разбудить спящих, — ответил мулат.

— Войдите, — сказал человек.

Собачья Голова вошел следом за ним и затворил за собой дверь.

В этом доме он пробыл около получаса, а затем, выйдя, большими шагами направился обратно туда, где сидели в засаде заговорщики.

Красный Кедр, мечтавший во что бы то ни стало отомстить дону Мигелю Сарате, разузнал через брата Амбросио новый план заговорщиков и, не теряя времени, принял все необходимые меры. Он так хорошо сумел все устроить, что хотя губернатор и уголовный судья и попали в плен, тем не менее дон Мигель должен был погибнуть в борьбе, которую он готовился начать.

Брат Амбросио, независимо от всех своих качеств, отличался еще способностью мастерски подслушивать у дверей. Несмотря на недоверчивое отношение к нему асиендадо — в этом виноват был главным образом Валентин — он все-таки ухитрился подслушать разговор дона Мигеля с генералом Ибаньесом. Затем все это от слова до слова он передал Красному Кедру, который, по своему обыкновению, сделал вид, что не придает этому никакого значения, а на самом деле был очень рад, что ему представляется случай разрушить заговор.

Собачья Голова вернулся к заговорщикам не более чем через час.

— Ну что? — спросил его дон Мигель.

— Все спокойно, — ответил мулат. — Жители разошлись по своим домам, все спят.

— Вы ничего подозрительного не заметили?

— Я прошел по всему городу из конца в конец и ровно ничего не видел.

— Значит, мы можем ехать?

— Вам не грозит никакая опасность: это будет простой прогулкой.

Услышав такой ответ, заговорщики приободрились.

Все решили, что Курумилла и сам не знает, чего боится, и сейчас же было отдано приказание трогаться вперед.

А между тем уверения Собачьей Головы не только не рассеяли подозрений индейского вождя, но, наоборот, еще более увеличили их. Но, так как все были против него, индеец не стал возражать и только пошел рядом с охотником, решившись не спускать с него глаз дорогой.

План заговорщиков составлен был очень просто: идти прямо к ратуше, овладеть ею и провозгласить временное правительство.

Проще этого и в самом деле ничего нельзя было придумать.

Дон Мигель во главе своего маленького отряда беспрепятственно вступил в Пасо.

Заговорщики шли по городу, держа ружья наготове, насторожив глаза и уши, готовые стрелять при первой тревоге.

Но на улицах не видно было ни души.

Город был что-то слишком спокоен, как заметил еще раньше Курумилла. Это необыкновенное спокойствие было предвестником близкой бури.

Дон Мигель в душе тоже испытывал невольный страх, которого он не мог пересилить.

В глазах европейца дон Мигель Сарате мог быть назван жалким заговорщиком, действовавшим очертя голову, а не по строго обдуманному плану. С точки зрения европейца, это так именно и должно было казаться. Но в такой стране, как Мексика, где пронунсиаментос[71] устраиваются только потому, что тот или другой полковник хочет сделаться генералом или лейтенант — капитаном, относятся к этому не так строго, а асиендадо, напротив, дал доказательства такта, осторожности и таланта, так как в течение нескольких лет, пока он готовился привести в исполнение заговор, ему пришлось напасть только на одного предателя.

Кроме того, теперь и отступать было уже слишком поздно… Предупрежденное правительство знало о существовании заговора и приняло известные предосторожности, поэтому нужно было идти вперед во что бы то ни стало, хотя бы за это пришлось поплатиться потом даже жизнью. Все это не могло не прийти в голову дону Мигелю, все это он тщательно обсудил и только уже после того, как у него было отнята всякая надежда на отступление, решился он подать сигнал к началу восстания.

Что лучше? Пасть храбро с оружием в руках, защищая правое дело, или, не попытав счастья, ждать, пока тебя арестуют?

Дон Мигель жертвовал своей жизнью, большего от него никто и требовать не мог.

Между тем заговорщики все продвигались вперед. Они почти уже достигли центра города и находились в маленькой, грязной и узкой улице, так называемой калле-де-Сан-Исидро, примыкавшей к пласа-Майор, как вдруг улица сразу осветилась. Во всех окнах по обе стороны улицы появились факелы, и при свете их дон Мигель увидел, что оба конца улицы, где они находились, заняты сильными отрядами кавалерии.

— Измена! — послышалось в рядах заговорщиков.

Курумилла подскочил к Собачьей Голове и всадил ему нож между плеч.

Мулат, как пораженный громом, повалился на землю, даже ни разу не вскрикнув.

Дон Мигель с первого взгляда ясно понял свое положение: как он сам, так и его отряд погибли.

— Будем драться до последней капли крови! — сказал он.

— До последней капли крови! — повторили за ним заговорщики.

Курумилла одним ударом приклада выбил дверь соседнего дома и кинулся внутрь. Заговорщики последовали за ним.

Через минуту они все уже были на крыше: в Мексике все дома имеют плоские крыши в виде террасы.

Благодаря находчивости индейского вождя заговорщики овладели импровизированной крепостью, с высоты которой они долго могли защищаться и дорого продать свою жизнь. С каждой стороны улицы к дому подходили отряды солдат, которые заняли также крыши соседних домов.

Еще несколько минут, и должна была начаться кровавая битва, как вдруг генерал, командовавший отрядами солдат, приказал им остановиться и один направился к дому, на крыше которого собрались заговорщики.

Дон Мигель тоже приказал опустить ружья своим товарищам, видимо, собиравшимся стрелять в неприятельского генерала.

— Не стреляйте! — сказал он им и, повернувшись к генералу, крикнул ему: — Что вам угодно?

— Я хочу сделать вам предложение.

— Говорите!

Генерал приблизился еще на несколько шагов для того, чтобы те, к кому он обращался, слышали каждое его слово.

— Я обещаю вам жизнь и свободу, если вы согласитесь выдать вашего главаря, — объявил генерал.

— Ни за что! — отвечали в один голос все заговорщики.

— Отвечать ему должен я, — возразил дон Мигель и затем, обращаясь к генералу, спросил его: — А чем вы можете поручиться мне, что условия ваши будут честно исполнены?

— Моим честным словом солдата, — отвечал генерал.

— Я согласен, — продолжал дон Мигель. — Все находящиеся здесь со мной люди покинут город один за другим.

— Нет, мы не хотим, — вскричали заговорщики, размахивая оружием, — лучше смерть!

— Смирно! — крикнул асиендадо громким голосом. — Здесь только я один имею право приказывать!.. Я ваш вождь, и вы должны меня слушаться. Жизнь таких честных, как вы, людей не может быть бесполезно принесена в жертву. Уезжайте, я этого хочу… Я вам приказываю. Наконец, я прошу вас, — добавил он со слезами в голосе. — Кто знает, может быть, обстоятельства еще переменятся и вы добьетесь еще своего?..

Заговорщики грустно опустили головы.

— Ну что же? — спросил генерал.

— Мои друзья согласны, я останусь здесь один и сойду последний. Если вы не сдержите слова, я застрелюсь.

— Повторяю вам, что я даю мое честное слово, — отвечал генерал.

Заговорщики один за другим подходили к дону Мигелю поцеловать его на прощанье, а затем они вышли на улицу и беспрепятственно удалились — солдаты их как будто не замечали.

Так окончилось неудавшееся возмущение в этой стране, где заговоры и революции считаются, так сказать, в порядке вещей. Победители по возможности щадят побежденного по л простой причине, что завтра же они могут оказаться дом под одним и тем же знаменем, сражаясь за общее дело.

Курумилла ушел последним.

— Для вас не все еще потеряно, — сказал он дону Мигелю. — Кутонепи спасет вас, отец.

Асиендадо печально покачал головой.

— Вождь, — сказал он взволнованным голосом, — я поручаю мою дочь Валентину, отцу Серафиму и вам. Берегите ее — у бедняжки скоро не будет отца!

Курумилла молча поцеловал дона Мигеля и ушел.

Скоро и он исчез в толпе.

Генерал честно сдержал свое слово.

Дон Мигель бросил свое оружие и спустился вниз.

— Я ваш пленник, — сказал он.

Генерал поклонился и сделал ему знак сесть на лошадь, подведенную одним из солдат.

— Куда же мы теперь отправимся? — спросил асиендадо.

— В Санта-Фе, — отвечал генерал, где вас будут судить вместе с генералом Ибаньесом, который, по всей вероятности, тоже будет скоро арестован.

— О! — прошептал дон Мигель грустным голосом. — Кто же нас предал?

— Все тот же Красный Кедр, — отвечал генерал.

Асиендадо опустил голову на грудь и замолчал.

Через четверть часа пленник выезжал уже из Пасо-дель-Норте под конвоем отряда драгун.

Когда последний солдат исчез за поворотом дороги три человека вышли из-за кустов, где они скрывались, и поднялись, как три призрака, среди пустынной равнины

— Боже мой! Боже мой! — закричал дон Пабло отчаянным голосом. — Мой отец!.. Моя Сестра!.. Кто поможет мне спасти их?!

— Я! — сказал Валентин серьезно, кладя ему руку на плечо. — Разве я не Искатель Следов!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ — Крепость Санта-Фе

ГЛАВА I. Ранчо Койота

Через месяц после событий, описанных нами в первой части этого рассказа, между тремя и четырьмя часами вечера двое всадников, старательно закутанные в плащи, на прекрасных лошадях въехали в город Санта-Фе.

Санта-Фе, столица Новой Мексики, красивый город, расположенный среди живописной и плодородной равнины.

Город этот раскинулся по берегу небольшой речки, которая в этом месте делает большую дугу. Город со всех сторон обнесен крепкими стенами, и, кроме того, в конце каждой улицы устроен палисад из вбитых в землю кольев. Дома, как и в большинстве городов испанской Америки, где очень часто бывают землетрясения, почти все одноэтажные, с плоской крышей, плотно утрамбованной землей, так называемой асотеей. Эти плоские земляные крыши являются вполне надежной защитой от непогоды в этой благословенной стране, где небо почти постоянно безоблачно.

Во время кастильского владычества Санта-Фе имел некоторое значение благодаря своему стратегическому положению, которое давало ему возможность довольно легко отбивать нападения индейцев. Но со времени освобождения Мексики от испанского владычества этот город, как и все вообще остальные важные стратегические пункты этой несчастной страны, навсегда утратил свое славное прошлое и, несмотря на плодородие почвы и великолепный климат, начал постепенно клониться к упадку, и в недалеком будущем должен будет превратиться в опустевшие развалины.

Одним словом, этот город, насчитывавший пятьдесят лет тому назад десять тысяч жителей, в настоящее время не имеет даже и трех тысяч горожан, прозябающих в ужасной бедности и гибнущих жертвами изнурительной лихорадки.

Но вот несколько недель тому назад Санта-Фе, как бы по волшебству, вышел из своей обычной летаргии, и на пустынных доселе улицах царило далеко не обычное оживление. Городское население, вообще равнодушно относящееся ко всему на свете, вдруг как бы переродилось и зажило совершенно новой жизнью.

Это оживление было вызвано тем, что несколько недель тому назад в городе произошло важное событие.

Дело в том, что в Санта-Фе были переведены двое главных вожаков неудавшегося заговора — дон Мигель Сарате и генерал Ибаньес.

Мексиканцы, у которых представители закона и власти вообще не очень-то торопятся с решением судейских дел, проявляют необыкновенную деятельность при обнаружении всякого заговора.

Дон Мигель и генерал недолго пробыли в тюрьме в ожидании суда. Собранный на скорую руку военный суд под председательством губернатора единогласно приговорил заговорщиков к расстрелу.

Асиендадо, благодаря своему имени, общественному положению и в особенности благодаря своему богатству, имел очень много сторонников во всех слоях общества.

Объявление приговора военного суда было выслушано в глубоком молчании, которое почти тотчас же перешло в сильную ярость, которую особенно проявляли богатые землевладельцы и индейцы Новой Мексики.

Брожение умов замечалось во всей стране, и губернатор, прекрасно сознававший свое бессилие рассеять надвигавшуюся грозу и, видимо, жалевший, что дело зашло так далеко, медлил с приведением в исполнение приговора и старался оттянуть дело до прибытия отряда драгун, присылки которых он требовал от правительства, потому что только одни войска и могли заставить народ покориться силе закона. Осужденные, которых губернатор до сих пор еще не осмелился перевести в ратушу, все еще временно содержались в тюрьме.

Двое всадников, о которых мы говорили, проехали не останавливаясь по улицам пустынного города и направились к невзрачному ранчо, выстроенному на берегу реки на противоположном конце города.

— Ну, — проговорил один из всадников, обращаясь к своему спутнику, — не правду ли я говорил?.. Теперь вы и сами видите, что весь город спит и за нами некому следить. Мы приехали как раз вовремя.

— Ба! — отвечал другой грубо. — Вы так думаете? В городе всегда попадается человек, который увидит то, что не следует, и по-своему перетолкует это.

— Очень возможно! — пробормотал первый, презрительно пожимая плечами. — Но, во всяком случае, меня это столько же интересует, как хромая лошадь.

— А я? — возразил с живостью другой. — Неужели вы думаете, что мне не все равно, что скажут или что подумают о нас? Погодите, ведь это, кажется, ранчо Андреса Гарота?.. Право, если я не ошибаюсь, эта жалкая лачужка должна быть непременно его ранчо.

— Да, да! Это его ранчо, и нам как раз сюда и надо… Если только этот дурак не забыл, что я назначил ему здесь свидание… Подождите одну минутку, сеньор падре, я подам ему условленный сигнал.

— Совершенно напрасно, Красный Кедр. Вы отлично знаете, что я всегда к услугам вашей милости, как только вам понадобится отдать мне какое-нибудь приказание, — отвечал насмешливый голос изнутри ранчо.

Вслед за тем отворилась дверь и показалась высокая фигура и умное насмешливое лицо Андреса Гарота.

— Ave Maria Purssima![72] — проговорили путешественники, соскакивая с лошадей и входя в ранчо.

— Sin Pesado concebida![73] — отвечал Андреc, беря лошадей за повод и отводя их в крраль, где он их расседлал и бросил им вязанку альфальфы[74].

Приехавшие в Санта-Фе всадники были Красный Кедр и брат Амбросио.

Изнемогая от усталости, так как им пришлось совершить длинный переезд, путешественники опустились на стоявшие у стены бутаки и, обтерев покрытые потом лбы, принялись вертеть сигаретки из маисовой соломы.

Помещение, где они находились, не имело в себе ничего привлекательного: это была довольно большая комната с двумя окнами, снабженными толстыми железными решетками; сквозь грязные окна едва проникал снаружи тусклый свет и придавал всей обстановке мрачный вид; на голых закопченных стенах кое-где были развешаны грубо раскрашенные картинки из священного писания.

Мебель состояла из трех или четырех колченогих столов, стольких же скамеек и нескольких бутак, потрескавшаяся и дырявая кожа которых указывала на их многолетнюю службу.

Пол был когда-то гладким земляным, но, благодаря грязи, приносимой с собой на ногах посетителями, он давным-давно утратил свой первоначальный вид.

Крепко запертая дверь вела в соседнюю комнату, где спал ранчеро; прямо напротив первой находилась другая дверь, через которую не замедлил появиться Андреc, как только покончил с уборкой лошадей.

— Я не ждал вас так рано, — сказал он, входя. — Ну, да все равно, милости просим. Что новенького?

— Честное слово, я ровно ничего не знаю, кроме того дела, из-за которого мы приехали сюда, и мне кажется, что это такое серьезное дело, что нам следует заняться исключительно им одним, — отвечал Красный Кедр.

— Caspita! Как, однако, вы спешите, compadre! — вскричал Андреc. — Но я надеюсь, что прежде чем начать разговор о серьезных делах, вы не откажетесь выпить чего-нибудь… У меня есть глоток мескаля, или же вы, может быть, предпочитаете пульке для прояснения мыслей… А?..

— Я совершенно согласен с вами, — перебил его брат Амбросио, — на дворе адская жара, и у меня язык совсем присох к небу от этой проклятой пыли.

— Cuerpo de Dios![75] — сказал Андреc, отправляясь разыскивать бутылку, которую он и поставил на стол перед своими гостями. — Обратите внимание, сеньор падре, эта штука очень крепкая, от нее можно даже умереть, карай!

— В таком случае, давай мне поскорей этого лекарства, болтун, — проговорил монах, протягивая стакан.

Все трое залпом опорожнили по полному стакану мескаля, а затем Красный Кедр, поставив свой стакан на стол, сказал:

— Ну, а теперь можно и потолковать… Хотите?..

— Как вам будет угодно, сеньоры, — отвечал Андреc, — но если вы желаете сыграть сначала в монте, имейте в виду, что у меня всегда найдутся карты для вас.

— После, сеньор Андреc, после… Всему свое время… Сначала займемся делом и сведем счеты, — рассудительно заметил брат Амбросио.

Андреc Гарот покорно наклонил голову в знак согласия и снова спрятал в карман колоду карт, которую он уже хотел было предложить своим гостям. Затем собеседники уселись поудобнее, и Красный Кедр, бросив вокруг себя подозрительный взгляд, заговорил первым.

— Мне незачем повторять вам, кабальеро, — начал он, — почему именно в ту самую минуту, когда мы совсем уже было собрались отправляться в земли апачей, нам пришлось отказаться от этого, благодаря внезапному бегству почти всех гамбусинос. Положение наше в то время было, признаюсь, критическим, тем более, что похищение донны Клары заставляло нас соблюдать всевозможные предосторожности.

— Совершенно верно, — подтвердил с убеждением Андреc Гарот.

— И хотя нам и покровительствуют втайне известные влиятельные личности, но тем не менее мы должны, насколько возможно, держаться в тени, — продолжал Красный Кедр. — Я старался прежде всего устроить самые безотлагательные дела. Сначала я поместил девушку в надежное место, а затем стал подыскивать новых спутников вместо тех, которые покинули нас так неожиданно.

— И что же? — спросили его собеседники.

— В настоящее время, — продолжал невозмутимо Красный Кедр, — ввиду того, что калифорнийские россыпи поглотили все рабочие руки, конечно, не легко было набрать сотню таких людей, как нам нужно, тем более, что на пути нам придется иметь дело с Indios bravos, с которыми мы в ссоре. Я, конечно, и не думал набирать новичков, которые при первом же столкновении с дикими апачами или команчами разбегутся от страха и покинут нас среди прерий. Мне нужны люди решительные, которых ничем не испугаешь и которые, изъявив согласие принять участие в нашем предприятии, в состоянии были бы довести дело до конца… Я целый месяц разъезжал по прежним пограничным фортам и с помощью дьявола, который очень-таки помогал мне в этом деле, оно мне отлично удалось. Теперь зло уже исправлено — отряд набран.

— Надеюсь, Красный Кедр, — спросил брат Амбросио, — что вы ни слова не говорили своим людям о золотых россыпях?

— Что вы меня, дураком, что ли, считаете? Нет, я не говорил им этого, падре, — отвечал отрывисто скваттер, — нет! Нет! У нас есть целая тысяча причин на то, чтобы быть осторожными и держать язык за зубами… Я вовсе не желаю отдавать свои богатства в руки правительства… Малейшая неосторожность с нашей стороны может погубить все дело… Теперь все помешались на приисках и россыпях, и Европа целыми толпами отправляет к нам тощих и голодных негодяев, жаждущих раздобреть на наш счет.

— Совершенно верное замечание, — согласился с ним Андреc.

— Нет! Можете положиться на меня, я собрал великолепную компанию из мошенников, какие когда-либо принимали участие в экспедициях… Все эти молодцы — висельники на подбор, разорившиеся в пух и прах и жаждущие крови и пороха, на них можно вполне рассчитывать, но с тем, конечно, условием, чтобы не давать им указаний, пользуясь которыми они могли бы и сами найти местность, куда мы предполагаем их вести. Иначе, это я так же хорошо знаю, как и вы, они бросят нас без зазрения совести или, чего доброго, еще убьют нас, чтобы легче завладеть нашими огромными богатствами.

— В этом не только нет никакого сомнения, но, наверное, все дело так и было бы, — отвечал брат Амбросио. — Я вполне согласен с вами, Красный Кедр… Ну, а теперь скажите мне, что вы намерены делать?

— Нам нельзя терять ни минуты, — отвечал скваттер. — Сегодня вечером или же самое позднее завтра утром мы должны тронуться в путь. Кто знает, может быть, кто-нибудь из европейских бродяг и открыл уже нашу жилу… Эти негодяи точно чутьем умеют отыскивать золото.

Брат Амбросио бросил подозрительный взгляд на своего сообщника.

— Гм! — пробормотал он. — Это было бы очень печально, потому что до сих пор дела наши шли хорошо.

— Но ведь я высказываю только свои предположения и ничего больше, — поспешил ответить Красный Кедр.

— Видите ли в чем дело, Красный Кедр, — сказал монах, — вы сами сейчас говорили, насколько затруднительно наше положение и какие бесчисленные препятствия нам придется преодолеть, чтобы достичь нашей цели. К чему же еще больше затруднять наше тяжелое положение и самим создавать себе новых врагов?

— Я не понимаю вас, сеньор падре, будьте добры сказать мне, в чем дело.

— Я говорю о похищенной нами девушке.

— А! — проворчал сквозь зубы Красный Кедр, — так вот что стесняет вас, товарищ!.. Жаль, но я ничего не могу сказать в ответ на ваш вопрос. Если я нашел нужным похитить эту женщину, значит, на это у меня имелись серьезные причины. Причины эти существуют и в настоящее время, вот все, что я могу сказать вам. Если подобное объяснение удовлетворяет вас, тем лучше, если же нет, тем хуже для вас, вот и ответ на ваш вопрос, другого вы не получите.

— Но однако… Мне кажется, что наши взаимные отношения…

— Что общего может иметь похищение донны Клары с открытием золотоносных россыпей в земле апачей? Вы, знаете ли, совсем сошли с ума, брат Амбросио. Мескаль бросился вам в голову.

— Но… — продолжал настаивать монах.

— Прекратим лучше этот разговор, — сердитым тоном отвечал Красный Кедр, стукнув по столу кулаком. — Не хочу больше слышать об этом.

В эту минуту два сильных удара послышались в дверь, крепко запертую на засов.

Трое негодяев вздрогнули от неожиданности.

— Отворять или нет? — спросил Андреc.

— Отворяй, — отвечал брат Амбросио, — промедление или отказ могут вызвать подозрение, мы должны все предвидеть и ко всему быть готовыми.

Красный Кедр изъявил свое согласие наклоном головы, и ранчеро неохотно направился к двери, в которую тем временем с улицы продолжали так сильно стучать, как будто хотели выломать дверь.

ГЛАВА II. Кучиллада[76]

Дверь отворилась, и в комнату вошли два человека. Один из них был Курумилла.

Лица второго не было видно, так как он вошел в комнату, плотно закутавшись в широкий плащ и надвинув шляпу по самые глаза. Он первый переступил через порог и сделал индейскому вождю знак следовать за собой.

Впрочем, судя по костюму, можно было сказать с уверенностью, что незнакомец — мексиканец.

— Добрый вечер! — проговорил он, поднося руку к шляпе, но не снимая ее.

— Да пошлет вам Бог удачу! — отвечал ранчеро. — Что угодно вашей милости?

— Бутылку мескаля, — ответил незнакомец.

Вновь прибывшие заняли место за столом, стоявшим в самом дальнем углу комнаты, куда едва доходил дневной свет.

Когда ранчеро подал бутылку мескаля, они налили себе по стакану и выпили. Затем мексиканец, опершись на руку, казалось, погрузился в глубокое раздумье, не обращая ни малейшего внимания на находившихся в комнате людей.

Курумилла тоже молча сидел на своем месте, скрестив на груди руки и полузакрыв глаза.

Неожиданное прибытие индейца и таинственного незнакомца заставило умолкнуть находившихся ранее в ранчо посетителей, которые с угрюмыми лицами ждали, что будет дальше: они были уверены, что новые посетители — их заклятые враги.

Наконец Красный Кедр, который вообще не отличался терпением, желая знать, чего ему держаться, встал со своего места, налил свой стакан до краев и с той изысканной вежливостью, которой так заслуженно славятся мексиканцы, обращаясь к незнакомцам, сказал:

— Сеньоры кабальеро, имею честь пить за ваше здоровье.

Курумилла все так же продолжал сидеть за столом, как мраморная статуя, его же спутник медленно поднял голову, с минуту пристально смотрел на скваттера, а затем ответил ему твердым и надменным тоном:

— Это совершенно напрасно, сеньор, потому что я не стану пить за ваше здоровье… То же самое я ответил бы и вашим друзьям, — прибавил он, делая ударение на последних словах.

Брат Амбросио вскочил со скамейки с искаженным от ярости лицом.

— Что это значит? — вскричал он вызывающим тоном. — Вы, кажется, имеете намерение оскорбить меня?

— Есть люди, которых нельзя ничем оскорбить, — ответил презрительно незнакомец. — А затем зарубите себе хорошенько на носу, сеньор падре, если только вы имеете право называть себя так, что я не желаю иметь с вами никакого дела.

— А почему, позвольте вас спросить?

— Потому что это мне не нравится, вот и все… Ну а теперь, господа, забудьте, пожалуйста, обо мне и продолжайте свою интересную беседу. Перед нашим приходом вы толковали, если не ошибаюсь, о новых сборах в экспедицию, а потом, в то время пока мы ждали у дверей, здесь говорилось о девушке, которую похитил вместе с вами ваш достойный друг, или сообщник. Не церемоньтесь, пожалуйста, со мной, я, напротив, буду очень рад узнать, что вы намерены сделать с несчастной девушкой.

Никакое перо не в силах описать чувств удивления и ужаса, охвативших трех сообщников, когда им так неожиданно заявили, что их планы известны другому. Они были уверены, что им ловко удалось сохранить в тайне все свои проекты, и вдруг оказывается, что все их самые сокровенные деяния обнаружены человеком, которого они не знали, но который, видимо, отлично знал их и, следовательно, мог быть только их врагом. Все это так сильно испугало бандитов, что в первую минуту им показалось, что перед ними не человек, а сам черт. В страхе мексиканцы осенили себя крестным знамением, а североамериканец испустил глухой крик бешенства.

Но Красный Кедр и брат Амбросио слишком погрязли в пороках и, когда прошел первый момент испуга, удивление уступило место ярости… Монах вытащил из-за голенища сапога острый нож и стал перед дверью, чтобы загородить выход незнакомцу, между тем как Красный Кедр, нахмурив лицо и сжимая в руке мачете, решительными шагами приблизился к столу, за которым стоял его смелый противник, скрестив на груди руки, и с презрительной улыбкой на губах смотрел на людей, над которыми он так жестоко насмехался.

— Ну, милейший мой, кто бы вы ни были, by God! — проговорил Красный Кедр, останавливаясь в двух шагах от незнакомца. — Но раз вам удалось случайно узнать нашу тайну, вы за это поплатитесь жизнью… Я вас убью…

— Так вы в самом деле думаете, что я случайно узнал ваши тайны? — отвечал незнакомец с насмешливой улыбкой.

— Защищайтесь, — заревел, захлебываясь от ярости, Красный Кедр, — если вы не хотите, чтобы я убил вас, как собаку, потому что, тысяча чертей, я не стану с вами церемониться, можете быть уверены в этом!

— Я знаю это, — отвечал спокойно незнакомец, — да к тому же это будет уже не первое преступление на вашей совести… Горы Сьерра-Мадре не раз слышали предсмертные крики ваших жертв, когда вам не хватало индейцев для пополнения нужного вам числа скальпов.

При этом намеке на его ужасное ремесло по лицу скваттера разлилась смертельная бледность, дрожь сотрясла все его тело, и он вскричал задыхающимся от волнения голосом:

— Вы лжете! Я — охотник!

— За скальпами! — отвечал ему в том же тоне незнакомец. — Если только со времени вашей поездки в селение корасов вы не отказались от этого почетного и прибыльного ремесла.

— О! — проговорил скваттер, махнув рукою. — Только одни подлецы прячут свое лицо, когда обвиняют других в таком страшном преступлении.

Незнакомец пожал плечами и быстрым как мысль движением сбросил с себя плащ.

— Что ж! Смотрите на меня, Красный Кедр, если совесть ваша не подсказала вам моего имени.

— О, — в ужасе вскрикнули все три негодяя, инстинктивно отступая, — дон Пабло Сарате!

— Да! — отвечал молодой человек. — Дон Пабло Сарате, который явился сюда, Красный Кедр, затем, чтобы узнать, что сталось с его сестрой, похищенной вами.

Красный Кедр был вне себя от волнения, глаза его широко раскрылись, все лицо исказилось от невыразимого ужаса. Он чувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу при этом страшном видении.

— А! — прохрипел он глухим голосом. — Значит, мертвые выходят из своих могил!

— Да! — отвечал шипящим голосом молодой человек. — Да, они выходят из могил, чтобы отнять у вас ваши жертвы!.. Красный Кедр, отдайте мне мою сестру!

Скваттер как гиена прыгнул на молодого человека, размахивая своим мачете.

— Собака! — рычал он. — Я убью тебя во второй раз, если это нужно!

Но вдруг чья-то железная рука сдавила его кулак, и бандит отскочил к стене ранчо, на которую он принужден был облокотиться, чтобы не упасть на пол.

Курумилла, остававшийся до сих пор спокойным зрителем всего происходящего перед его глазами, нашел, что ему пора вмешаться в дело, и одним ударом отбросил скваттера в сторону.

С налитыми кровью глазами, стиснув зубы от ярости, скваттер бросал вокруг себя такие взгляды, какие бросает затравленный собаками хищный зверь.

Брат Амбросио и ранчеро, которых индейский вождь заставлял держаться в отдалении, не смели вмешаться в дело.

Дон Пабло медленным и твердым шагом направился к бандиту. Подойдя к нему, он остановился и, пристально глядя на него, повторил спокойным голосом:

— Красный Кедр, отдайте мне мою сестру.

— Никогда! — отвечал скваттер, задыхаясь от бешенства.

Между тем монах и ранчеро ловко приблизились к молодому человеку, выжидая удобной минуты броситься на него.

Странное и мрачное зрелище представляли собой эти пятеро мужчин, готовые каждую минуту пустить в дело оружие и только выжидавшие удобного момента, чтобы кинуться на своих врагов.

В комнате на минуту воцарилось торжественное молчание. Нет надобности говорить, что находившиеся в ранчо люди не раз видели перед собою смерть и привыкли смело смотреть ей в глаза, а между тем у каждого из них сердце трепетно билось в груди, потому что они знали, что борьба будет не на жизнь, а на смерть — пощады ждать нечего.

Наконец дон Пабло прервал молчание.

— Берегитесь, Красный Кедр, — сказал он, — я пришел к вам один и не крадучись… Я два раза просил вас отдать мне сестру, но вы не хотите сделать этого… Берегитесь!

— Я как собаку продам твою сестру апачам! — заревел в ответ скваттер. — А ты, проклятый, выйдешь отсюда только мертвым. Будь я трижды проклят, если я не проткну твое сердце вот этим ножом!

— Этот негодяй совсем сошел с ума, — произнес в ответ молодой человек.

Затем он отступил на шаг и остановился.

— Слушайте, — сказал дон Пабло, — я ухожу, но мы еще встретимся, и тогда, горе вам, я уже не стану щадить вас!.. Прощайте!

— О, нет! Вы не уйдете отсюда, милейший мой! — вскричал скваттер, к которому вернулась вся его смелость и бахвальство. — Или вы не слыхали, как я сейчас только говорил, что убью вас.

Молодой человек бросил на скваттера презрительный взгляд и, скрестив на груди руки, сказал ему всего только одно слово:

— Попробуйте!

Красный Кедр испустил крик бешенства и бросился на дона Пабло.

Последний спокойно ждал нападения врага и в ту минуту, когда скваттер очутился близ него, он быстро сорвал свой плащ и набросил его на голову своего врага, который с ревом покатился на землю, не в силах освободиться от плаща, затруднявшего ему даже дыхание.

Одним прыжком молодой человек перескочил через стол и, не обращая внимания на Красного Кедра, направился к двери.

Но брат Амбросио бросился на него с поднятым ножом.

Дон Пабло схватил за руку нападавшего и сжал ее с такой силой, какой негодяй не мог даже и подозревать… Монах разжал пальцы и с криком боли выронил нож из рук.

Дон Пабло поднял его и, сжимая горло бандита, сказал:

— Слушай, подлый разбойник, твоя жизнь в моих руках… Ты предал моего отца, который относился к тебе так хорошо и даже принял тебя в свой дом. Ты позоришь надетую на тебе одежду монаха своими сношениями с негодяями и совершаешь вместе с ними гнусные преступления… Я мог бы убить тебя сейчас же и, пожалуй, мне так бы и следовало поступить, но убить тебя теперь — значит, отнять добычу у палача, которому ты принадлежишь, и избавить тебя от ожидающей тебя гарроты[77], а тебе не миновать этой казни… Эта одежда, которую ты недостоин носить, спасает тебя от смерти, но я все-таки хочу оставить тебе навсегда напоминание об этом дне.

И приставив острие ножа к бледному лицу монаха, он провел им крест-накрест по его лицу, стараясь не погружать лезвие глубоко в тело.

— До свиданья! — прибавил он угрожающим голосом, отбрасывая с отвращением нож в сторону.

Андреc Гарот не осмелился вступиться за своих друзей. Строгий взгляд индейского вождя приковал его к месту.

Вслед за тем дон Пабло и Курумилла выбежали из комнаты и исчезли.

Вскоре послышался топот лошадиных копыт, быстро удалявшийся от Санта-Фе.

Благодаря стараниям ранчеро Красному Кедру удалось наконец освободиться от душившего его плаща.

Когда три сообщника остались одни, страшное бешенство и смертельная ненависть исказили их лица.

— О! — рычал скваттер, скрежеща зубами и поднимая кулак кверху. — Я отомщу!..

— И я! — прохрипел брат Амбросио, вытирая струившуюся по лицу кровь.

«Гм! Что не говори, — подумал про себя Андреc Гарот, — а эти Сарате бедовый народ… Но, карай, надо признаться, дон Пабло жестокий человек!»

Достойный ранчеро был единственным человеком, который по счастливой случайности вышел целым и невредимым из этой роковой встречи.

ГЛАВА III. Охотники

В двух лье от Санта-Фе, на поляне, на берегу маленькой речки, огибавшей город, в тот же вечер сидел человек перед большим костром, который он поддерживал с величайшей заботливостью, весь погрузившись в приготовление ужина.

Но какой скромный был этот ужин! Он состоял из бизоньего горба, нескольких штук картофелин и маисовых лепешек, испеченных в золе, и все это запивалось пульке.

Ночь была темная, небо покрылось густыми, тяжелыми облаками, сквозь которые по временам пробивался бледный луч луны, смутно освещая равнину, окутанную густыми парами тумана, которые в экваториальных странах поднимаются от земли после жаркого дня.

Ветер яростно ревел в верхушках деревьев, ветви жалобно стонали; в лесной чаще мяуканье дикой кошки сливалось с воем канадских барсуков и ревом пумы и ягуара.

Вдруг в лесу послышался конский топот, и два всадника выехали на поляну.

При виде их охотник вскрикнул от радости и поспешил к ним навстречу.

Всадники были — дон Пабло Сарате и Курумилла.

— Слава Богу! — проговорил охотник. — Наконец-то вы явились, а то меня начало уже беспокоить ваше долгое отсутствие.

— Как видите, со мною ничего не случилось, — отвечал молодой человек, дружески пожимая руку охотника.

Дон Пабло спрыгнул на землю и, разговаривая с Валентином, расседлал сначала свою лошадь, а потом и лошадь Курумиллы.

Индейский вождь в это время занимался приготовлением ужина.

— Идемте скорее ужинать! — весело проговорил охотник. — У вас должен быть прекрасный аппетит… Я просто умираю с голода… За ужином вы мне расскажете обо всем, что с вами случилось.

Дон Пабло, Валентин и Курумилла сели за стол, т. е. уселись на траву перед огнем и с жадностью принялись за свою скудную трапезу.

Жизнь в пустыне имеет ту особенность, что там приходится вести скорее физическую, чем нравственную борьбу, и потому в каком бы положении ни находился человек, он никогда почти не изменяет, так сказать, обычного режима своей жизни… Он знает и всегда помнит, что ему необходимо поддерживать свои силы, чтобы быть готовым ко всему и поэтому там никакое душевное волнение не мешает пить, есть и спать.

— Теперь, — сказал Валентин через несколько минут, — расскажите мне, что вы сделали? Мне кажется, что вы пробыли дольше, чем нужно, в этом проклятом городишке.

— Вы правы, друг мой: по некоторым причинам я принужден был там остаться дольше, чем рассчитывал.

— Говорите все по порядку, потому что иначе я не узнаю всего, что мне хочется знать.

— Хорошо, друг мой.

— Мы с вождем закурим индейские трубки, а вы сделаете себе сигаретку. Затем мы сядем спиной с огню, чтобы видеть, что делается вокруг нас, и таким образом нам нечего будет бояться… Что скажете вы на это, дон Пабло?

— Вы всегда правы, друг… Ваша неистощимая веселость, ваша добродушная беззаботность возвращают мне мужество, и я опять делаюсь совершенно другим человеком.

— Гм! — сказал Валентин. — Я очень рад это слышать от вас… Положение наше серьезно, это правда, но все-таки далеко не безнадежно… Нам с вождем не раз приходилось попадать в такие переделки, когда жизнь наша висела на волоске, и, несмотря на это, нам всегда удавалось с честью выходить из этого положения… Правда, вождь?

— Да, — лаконично отвечал индеец, сильно затягиваясь и выпуская клубы синего дыма.

— Но теперь совсем другое дело… Я поклялся спасти вашего отца и сестру, дон Пабло, — и я спасу их, или мое тело сделается добычей диких зверей и хищных птиц прерии. Но только предоставьте мне полную свободу действовать по-своему… Видели вы отца Серафима?

— Да, я виделся с ним. Наш бедный друг все еще очень слаб и бледен, хотя рана его почти совсем зарубцевалась… Несмотря на свою слабость, он, не обращая внимания на свои страдания и черпая силы в безграничной любви к ближнему, сделал все, о чем мы его просили. Он уже целую неделю живет вместе с моим отцом и покидает его только тогда, когда уходит к судьям… Он видел генерал-губернатора, епископа, одним словом, обегал всех влиятельных лиц, сделал все, что только от него зависело, но, к несчастью, до сих пор все его усилия не принесли никакой пользы.

— Терпение! — заметил охотник с загадочной улыбкой.

— Отец Серафим думает, что отца не позже чем через два дня переведут в ратушу. Губернатор хочет как можно скорее покончить с этим делом, это его собственное выражение, и «мы не должны терять ни минуты» — сказал мне отец Серафим.

— Два дня — много времени, мой милый, в это время может произойти немало перемен.

— Это правда, но тут дело идет о моем отце, и мне делается страшно при одной мысли об этом.

— Хорошо сказано, дон Пабло, мне нравятся ваши слова… Но еще раз повторяю вам, успокойтесь, все идет хорошо.

— Но мне кажется, что это все-таки не мешает нам принять некоторые предосторожности. Подумайте только, что для нас это вопрос жизни и смерти, и поэтому мы должны торопиться. Сколько раз расстраивались самые остроумно составленные планы и разрушались самые хитрые комбинации!.. Неужели вы не боитесь, что в самую решающую минуту какой-нибудь несчастный случай не разрушит наши замыслы?

— Мы ведем адскую игру, дружище, — отвечал холодно Валентин, — мы пользуемся случаем, то есть самой величайшей силой, какая только существует на свете…

Молодой человек задумчиво опустил голову, видимо, побежденный этими словами.

С минуту охотник с выражением любопытства и сострадания смотрел на молодого мексиканца, а затем продолжал ласковым голосом:

— Выслушайте меня, дон Пабло Сарате, я обещал вам спасти вашего отца и спасу его… Я только хочу, чтобы он вышел из тюрьмы, где он находится в настоящее время, так, как должен выйти из нее такой человек, — среди белого дня, привествуемый громкими криками толпы, — а не бежал из нее ночью, пользуясь темнотой, как преступник. Pardieu! Неужели вы думаете, что мне трудно было бы пробраться в город и устроить побег вашего отца, подпилив решетку тюрьмы или подкупив тюремщика? Я не хочу поступать таким образом, да и сам дон Мигель не согласился бы на такое бегство, подлое и постыдное… Этого не допускает его общественное положение, друг мой. Ваш отец выйдет из тюрьмы, но об этом его будет просить сам губернатор и все власти Санта-Фе. Поэтому соберитесь с мужеством и не сомневайтесь в человеке, дружба и опытность которого должны были бы, наоборот, успокоить вас.

Молодой человек с нарастающим интересом прислушивался к словам Валентина, и когда тот кончил, он протянул ему руку и сказал:

— Простите меня, друг… Я знаю, как вы преданы нашей семье, но я страдаю, а горе делает человека несправедливым, простите меня!

— Об этом не стоит и говорить! А что, в городе сегодня все было спокойно?

— Не могу дать вам на это определенный ответ: я так был погружен в свои мысли, что ничего не видел и не замечал, но все-таки мне казалось, что на пласа-Майор и вблизи резиденции губернатора гораздо больше оживления, чем обыкновенно.

Валентин еще раз улыбнулся своей загадочной улыбкой, которая опять приподняла углы его тонких губ.

— Хорошо, — ответил он, — ну а что, удалось вам, как я вам советовал, собрать некоторые сведения о Красном Кедре?

— Да, — отвечал мексиканец, улыбаясь, — я узнал все, что нам нужно, и притом самым подробным образом…

— А-а! Это интересно, расскажите!..

— Сию минуту.

И дон Пабло рассказал о том, что произошло в ранчо.

Охотник с величайшим вниманием выслушал этот рассказ.

Когда дон Пабло кончил, Валентин с недовольным видом покачал головой.

— Все молодые люди на один образец, — прошептал он, — они всегда действуют под впечатлением минуты и забывают осторожность. Вы поступили очень опрометчиво, дон Пабло. Красный Кедр считал вас мертвым, и в будущем это могло бы принести нам громадную пользу… Вы себе даже и представить не можете, какую власть имеет здесь этот демон… Все пограничные бродяги преданы ему, и оскорбление, нанесенное вами ему, может самым скверным образом повлиять на спасение вашей сестры.

— Но, мой друг…

— Вы поступили как сумасшедший, пробудив уснувшую было ненависть этого тигра… Красный Кедр во что бы то ни стало постарается погубить вас… Я давно знаю этого негодяя. Но все это еще сравнительно пустяки, а вы, кроме того, сделали кое-что еще и похуже этого…

— Что такое?

— Ради чего это, безрассудная вы голова, вместо того, чтобы держаться настороже и молча наблюдать за своими врагами, так неосторожно, из-за одной только удали, открыли вы им свои карты?

— Я не понимаю вас.

— Брат Амбросио такой же негодяй, как и Красный Кедр, но только другого пошиба… Мне даже кажется, что он будет, пожалуй, еще похуже охотника за скальпами: последний действует открыто и, следовательно, с ним знаешь, чего держаться — вся его личность носит отпечаток его гнусной душонки. Ваш же поступок с братом Амбросио не только неосторожен, но в высшей степени даже и опасен… Этот человек всем обязан вашей семье, и он вам никогда не простит, что вы так открыто сняли с него маску. Берегитесь, дон Пабло, своим поступком вы сразу приобрели себе двух неумолимых врагов, тем более опасных, что теперь им незачем щадить вас.

— Да, это правда, — сознался молодой человек, — я поступил очень опрометчиво! Но меня, право, нельзя очень строго судить за это! Когда я увидел этих двух негодяев, когда я от них же самих узнал о том, какие они совершили преступления, когда узнал я, какие они замышляли козни против нас, я не мог больше сдержать себя и вошел в ранчо… Остальное вам известно.

— Да, да, кучиллада удалась отлично… Что и говорить, негодяй заслужил этот крест, но только я боюсь, как бы крест, который вы так ловко нарисовали у него на лице, не обошелся вам слишком дорого.

— Бог милостив! Вы знаете пословицу: Cosa que по tiene remedio, olvidarla es lo mejor[78]. Только бы удалось спасти моего отца, и я был бы совершенно счастлив… Но я все-таки, на всякий случай, буду теперь держаться поосторожнее.

— А еще вы ничего не узнали?

— Узнал. Гамбусинос Красного Кедра расположились лагерем невдалеке от нас. Я точно знаю, что их главарь намерен отправиться в путь самое позднее завтра.

— О-о! Так скоро! Значит, надо и нам поскорее устраивать засаду, чтобы узнать, по какой дороге они отправятся…

— Когда же мы едем?

— Сейчас.

Затем все трое занялись сборами к отъезду. Оседлали лошадей, наполнили водою небольшие козьи мехи, которыми запасался каждый путешественник в этой безводной стране.

Через несколько минут охотники уже сидели на лошадях.

В тот момент, когда они уже готовы были покинуть поляну, послышался шорох, ветви раздвинулись, и показался индеец.

Это был Единорог, великий вождь команчей.

Увидев его, путешественники спрыгнули с лошадей и замерли в выжидательной позе.

Валентин один отправился навстречу к индейцу.

— Добро пожаловать, брат мой, — сказал он. — Зачем вождю нужно меня видеть?

— Он хочет видеть лицо друга, — отвечал вождь кротким голосом.

Затем оба они церемонно поклонились друг другу по индейскому обычаю.

Проделав эту церемонию, Валентин заговорил первым.

— Пусть мой брат подойдет к огню и выкурит трубку мира со своими белыми друзьями, — сказал он.

— Хорошо, — отвечал Единорог и, подойдя к костру, присел на корточки по-индейски, вынул трубку из-за пояса и начал молча курить.

Охотники, видя, какой оборот принимает это неожиданное посещение, привязали своих лошадей и снова уселись вокруг костра.

Так прошло несколько минут. Охотники не прерывали молчания и ждали, пока индейский вождь сам объяснит им причину своего прихода.

Наконец Единорог выбил пепел из трубки, заткнул ее за пояс и, обратившись к Валентину, сказал:

— Мой брат отправляется на охоту за бизонами? В этом году их очень много в прерии по Рио-Хила.

— Да, — отвечал француз, — мы едем на охоту. Мой брат тоже хочет ехать вместе с нами?

— Нет. Мое сердце печально.

— Я не понимаю вождя, уж не случилось ли с ним какое-нибудь несчастье?

— Разве мой брат не понял, или я, может быть, ошибся?.. Неужели мой брат в самом деле любит только одних бизонов, мясо которых он ест, а шкуры продает в городах?

— Пусть мой брат говорит яснее, тогда и я постараюсь как следует ответить ему.

На минуту снова воцарилось молчание. Индеец, казалось, сильно призадумался, ноздри его раздувались, и черные глаза бросали молнии.

Охотник спокойно ожидал продолжения этого разговора, цель которого была ему пока еще не совсем ясна.

Наконец Единорог поднял голову — взгляд его был совершенно спокоен, а голос тих и мелодичен.

— Зачем Кутонепи притворяется, будто не понимает меня? — сказал он. — Воин не должен иметь раздвоенного языка. Чего не может сделать один человек, то могут сделать двое… Пусть брат мой говорит, уши его друга открыты.

— Мой брат хорошо сказал, и я сейчас исполню его желание… Охота, на которую я собираюсь, очень серьезна… Я хочу спасти женщину одного цвета со мной, но что может сделать один человек?

— Кутонепи не один, с ним едут две лучших пограничных винтовки. Но зачем говорит мне это бледнолицый охотник? Разве я не знаю, что он великий воин? Или, может быть, он сомневается в дружбе Хабаутцельце, великого вождя команчей?

— Я никогда не сомневался в дружбе моего брата… Я — приемный сын его племени… Не хочет ли он оказать мне теперь услугу?

— Услуга эта — только половина того, что я хочу сделать. Моему брату стоит только сказать слово, и двести команчей присоединятся к нему для освобождения бледнолицей девушки и для того, чтобы снять скальпы с ее похитителей.

Валентин вздрогнул от радости, услышав это откровенное предложение.

— Благодарю вас, вождь, — проговорил он взволнованно, — я принимаю ваше предложение — я знаю, что ваше слово священно.

— Великий Дух покровительствует нам, — продолжал индеец, — мой брат может рассчитывать на меня… Вождь никогда не забудет оказанной ему услуги… Я в долгу у бледнолицего охотника… Я помогу ему расправиться с презренными гачупинами.

— Вот вам моя рука, вождь. Вы давно уже покорили мое сердце.

— Мой брат хорошо говорит. Я сделаю то, что он мне поручит.

И, церемонно поклонившись, индейский вождь удалился, не произнося больше ни слова.

— Дон Пабло! — сказал Валентин, обращаясь к молодому человеку. — Теперь я могу с уверенностью сказать вам, что ваш отец будет спасен… Сегодня ночью или самое позднее завтра он будет свободен.

Молодой человек бросился обнимать охотника, не в силах выговорить ни одного слова.

Через несколько минут после этого охотники покинули поляну и отправились разыскивать гамбусинос.

ГЛАВА IV. Солнечный Луч

Теперь мы вернемся несколько назад для того, чтобы читатель ясно мог представить себе смысл разговора Валентина и Единорога.

Несколько месяцев спустя после прибытия Валентина и Курумиллы в земли апачей они охотились на бизонов на берегу Рио-Хилы.

Был чудный июльский день. Оба охотника, утомленные продолжительной верховой ездой под палящими лучами солнца, отвесно падавшими им на голову, приютились под тенью развесистых кедров и, растянувшись на земле, ждали, пока спадет полуденный зной и вечерний ветер хоть немного охладит душную атмосферу и даст им возможность продолжать охоту.

Тут же возле них на костре жарился громадный кусок лосиного мяса.

— Послушайте! — сказал Валентин, обращаясь к своему спутнику и облокачиваясь на локоть. — Мне кажется, что наш обед уже готов и нам можно бы приняться за еду, а то, смотрите, солнце начинает уже прятаться за лесом и нам скоро можно будет ехать.

— Хорошо. Давайте есть, — отвечал Курумилла.

Индеец снял с огня жаркое и положил на лист, а затем оба охотника с аппетитом принялись уничтожать дичь с пирогом из хаутле.

Способ приготовления этих пирогов, которые, надо заметить, очень вкусны, тоже заслуживает того, чтобы его описать.

Хаутле приготавливается из толченых в муку яиц насекомых из породы водяных клопов, причем яйца для этой цели собираются в известное время года на мексиканских озерах.

Насекомые кладут их на листья тростника. Мука эта употребляется при приготовлении самых разнообразных кушаний.

Хаутле — самое любимое блюдо в Мексике — было известно еще со времен ацтеков и в 1625 году оно продавалось уже на рынках столицы Мексики.

Мука из хаутле составляет главную пищу индейцев. Они так же любят ее, как китайцы свои ласточкины гнезда, с которыми хаутле имеет даже некоторое сходство по вкусу. Валентин с наслаждением принялся уничтожать пирог из хаутле, но вдруг перестал есть и, наклонив голову вперед, стал прислушиваться — казалось, какой-то отдаленный шум достиг его ушей.

Курумилла тоже последовал его примеру. Они прислушивались с тем напряженным вниманием, которое так свойственно людям, живущим в пустыне.

В пустыне всякий шум подозрителен. Всякая встреча опасна, особенно же встреча с человеком.

Долго прислушивались охотники, но встревоживший их шум больше уже не повторялся, и они решили, что просто-напросто ошиблись. Валентин даже принялся было снова за хаутле, но вдруг опять остановился.

На этот раз он ясно расслышал как бы призыв о помощи, но такой слабый, что только опытное ухо Искателя Следов могло уловить его.

Даже Курумилла и тот ничего не слышал и с удивлением смотрел на своего друга, не зная, чем объяснить его странное поведение.

Валентин вскочил на ноги, схватил винтовку и бросился к реке, краснокожий друг охотника не отставал от него.

К счастью, река протекала в нескольких шагах от их бивака.

Пробравшись через кустарник, который загораживал доступ к воде, охотники очутились на берегу реки.

Ужасная картина представилась их глазам.

По реке плыло большое бревно, увлекаемое течением, которое было довольно сильным в этом месте.

К бревну была привязана женщина, судорожно сжимавшая руками ребенка.

Каждый раз, когда бревно перевертывалось, несчастная женщина вместе с ребенком погружались в воду, а не более чем в десяти шагах от бревна плыл кайман.

Валентин прицелился из винтовки.

Курумилла между тем бросился в воду, держа в зубах нож и направляясь к бревну.

Валентин несколько секунд стоял неподвижно, а затем вдруг спустил курок. Грянул выстрел, и эхо громко откликнулось ему. Кайман подскочил, погрузился в воду, разбросав брызги кругом, но почти тотчас же снова появился на поверхности воды брюхом кверху — он был мертв.

Пуля Валентина попала ему в глаз и убила его.

Тем временем Курумилла уже подплыл к бревну и, поддерживая его так, чтобы оно не переворачивалось и не погружало в воду привязанную к нему женщину, вытащил его на берег.

Здесь двумя взмахами ножа он перерезал веревки, которыми женщина была привязана к бревну, схватил ее на руки и бегом направился к костру.

Бедная женщина не подавала признаков жизни.

Охотники принялись заботливо ухаживать за ней.

Спасенная была индианкой. На вид ей было не больше семнадцати-восемнадцати лет и, если судить с точки зрения индейцев, она была очень красива.

Валентину с большим трудом удалось разжать ей руки и высвободить ребенка.

Несчастный ребенок, самое большее годовалый, каким-то чудом, благодаря самопожертвованию матери, остался совершенно невредим. Дитя кротко улыбнулось охотнику, когда тот тихонько положил его на кучу сухих листьев.

Курумилла лезвием ножа слегка приоткрыл рот молодой женщины, всунул горлышко тыквенной бутылки и влил ей в рот несколько капель мескаля.

Прошло много томительных минут, а утопленница все еще не приходила в себя.

Но это нисколько не обескураживало охотников, и они не только не отказались от надежды добиться желаемого результата, а наоборот, еще с большим усердием принялись приводить ее в чувство.

Наконец глубокий вздох вырвался из стесненной груди бедной молодой женщины, и она открыла глаза, прошептав едва слышным голосом:

— Мой сын!

Этот вопль души, вырвавшийся у несчастной матери в ту минуту, когда она сама находилась на краю могилы, до глубины сердца тронул охотников, закаленных в жизненной борьбе.

Валентин осторожно взял ребенка, спокойно спавшего на сухих листьях, и, подавая его матери, проговорил тихим голосом:

— Мать, он жив!

При этих словах женщина вскочила, схватила ребенка и со слезами на глазах покрыла его безумными поцелуями.

Охотникам тут пока нечего было делать, и они ушли, оставив индианке немного провизии и воды.

Перед заходом солнца они опять вернулись.

Женщина сидела на корточках перед костром, она укачивала ребенка, тихонько напевая индейскую песенку.

Ночь прошла спокойно. Оба охотника охраняли по очереди спасенную ими женщину, которая спокойно спала.

Она проснулась, когда взошло солнце, и с ловкостью и быстротой, свойственными женщинам ее расы, развела костер, собираясь готовить завтрак.

Охотники с улыбкой смотрели на ее хлопоты, затем они прихватили винтовки и отправились за дичью.

Когда они вернулись назад, завтрак был уже готов.

Утолив голод, Валентин закурил индейскую трубку, сел поддеревом и, обратившись к молодой женщине, спросил ее:

— Как зовут мою сестру?

— Солнечный Луч, — отвечала она с веселой улыбкой, обнаруживая два ряда перламутровых зубов.

— У моей сестры хорошее имя, — отвечал Валентин, — она, по всей вероятности, принадлежит к великому племени апачей?

— Апачи — собаки, — возразила она глухим голосом, и молния ненависти сверкнула в ее глазах. — Команческие женщины выткут им юбки… Апачи все равно что койоты… Они сражаются только сто против одного… Команчи — настоящие воины, они нападают быстро, как буря.

— Моя сестра — жена вождя?

— Какой воин не знаете Единорога? — с гордостью отвечала она.

Валентин поклонился. Он давно уже слышал об этом воинственном вожде. Мексиканцы, индейцы, охотники, трапперы — все они одинаково уважали его и боялись в одно и то же время.

— Солнечный Луч — жена Единорога, — отвечала индианка.

— Хорошо, — сказал Валентин, — моя сестра скажет мне, где находится селение ее племени, и я провожу ее к вождю.

Молодая женщина улыбнулась.

— У меня в сердце, не переставая, поет маленькая птичка, — проговорила она тихим, мелодичным голосом. — Ласточка не может жить без своей подруги: вождь идет по следам Солнечного Луча.

— В таком случае, мы подождем вождя здесь, — отвечал Валентин.

Охотнику, видимо, доставляло большое удовольствие болтать с этим наивным ребенком.

— Кто это так бесчеловечно привязал к дереву мою сестру и вместе с ребенком бросил ее в реку? Это, наверное, было сделано из мести?

— Да, — ответила индианка, — это сделала собака — апачская женщина. Цапля, дочь Станапата, вождя апачей… Она полюбила Единорога… Ее сердце прыгало в груди при одном имени великого воина команча, но вождь моего племени имеет только одно сердце и оно принадлежит Солнечному Лучу. Два дня тому назад команчи отправились на большую охоту на бизонов, и в деревне остались одни только женщины. Когда я спала в своей хижине, четверо апачских воров, пользуясь моим сном, схватили меня вместе с ребенком и отдали дочери Станапата. «Ты любишь своего мужа, — сказала она мне насмешливо, — и ты, конечно, страдаешь в разлуке с ним… Можешь быть спокойна, я тебя отправлю к нему самой ближайшей дорогой. Он охотится недалеко отсюда вниз по течению реки, и через два часа ты будешь в его объятиях, если только, — прибавила она, зло усмехаясь, — кайманы не остановят тебя по пути». «Женщины команчей презирают смерть, — отвечала я ей, — за всякий волос, который упадет с моей головы, Единорог снимет скальпы со всего твоего племени… Делай как знаешь…» И я отвернула голову, твердо решившись не отвечать ей больше ни слова. Она сама привязала меня к бревну, с лицом, обращенным к небу — для того, прибавила она, чтобы я могла узнать дорогу, — затем она бросила меня в реку и громко крикнула: «Единорог, — трусливый кролик, которого презирают женщины апачей… Вот моя месть!» Я рассказала моему брату, бледнолицему охотнику, все так, как было.

— Моя сестра — мужественная женщина, — отвечал Валентин, — она достойна того, чтобы быть женой такого знаменитого вождя.

Молодая мать с улыбкой поцеловала своего ребенка и движением, полным невыразимой прелести, поднесла его охотнику, который осторожно поцеловал его в лоб.

В это время невдалеке послышалось пение перепелки.

Охотники с удивлением подняли головы и осмотрелись.

— Эта перепелка поет сегодня что-то очень поздно, как мне кажется, — прошептал Валентин, подозрительно осматриваясь кругом.

Индианка с улыбкой бросила на него взгляд исподтишка, но не проронила ни слова.

Вдруг легкий треск сухих веток нарушил тишину леса.

Валентин и Курумилла схватились было за лежавшие возле них на земле винтовки, но индианка остановила их.

— Пусть мои братья не двигаются, — сказала она, — это друг.

Охотники поверили ей и спокойно остались на своих местах.

Затем молодая индианка с изумительным искусством принялась подражать крику голубой неясыти.

Кусты раздвинулись, и индейский воин, в полном вооружении и раскрашенный по-военному, как шакал перескочил через кусты и остановился перед охотниками.

Этим воином был сам Единорог.

Он с врожденной индейской грацией поклонился охотникам, затем, скрестив на груди руки, он встал в выжидательной позе и не только не бросил ни одного взгляда на свою жену, но даже не подал и вида, что заметил ее.

Индианка, со своей стороны, тоже как будто не видела мужа и совершенно спокойно сидела на своем месте.

Наконец Валентин решился заговорить первым.

— Единорог — желанный гость у нашего костра, — сказал он. — Пусть он сядет у костра его братьев и разделит с ними завтрак.

— Я сяду у костра моего бледнолицего брата, — отвечал он, — но прежде он должен ответить мне на один вопрос, который я хочу предложить ему.

— Мой брат может говорить, мои уши открыты.

— Хорошо, — продолжал вождь, — я хочу знать, каким образом жена Единорога очутилась здесь вместе с охотниками?

— Пусть Солнечный Луч ответит сама на этот вопрос, — важно отвечал Валентин.

Вождь обернулся к своей жене.

— Я жду, — сказал он.

Индианка слово в слово повторила мужу то же самое, что рассказывала всего несколько минут тому назад охотнику.

Единорог слушал, ничем не обнаруживая ни удивления, ни гнева, его лицо оставалось все таким же спокойным, и только брови заметно начинали хмуриться.

Когда индианка окончила свой рассказ, вождь команчей опустил голову на грудь и несколько минут оставался погруженным в глубокое раздумье.

Наконец он поднял голову.

— Кто спас Солнечный Луч из реки, где она должна была погибнуть? — спросил он ее.

— Эти охотники, — ответила она.

— Хорошо, — лаконично сказал вождь, бросая на мужчин взгляд, выражавший бесконечную благодарность.

— Неужели же мы могли дать ей погибнуть? — сказал просто Валентин.

— Мои братья поступили хорошо. Единорог — один из первых вождей своего племени, язык его не раздвоен… Он отдает свое сердце только один раз и не берет его назад… Сердце Единорога принадлежит охотникам.

Эти простые слова были произнесены таким торжественным тоном, каким умеют говорить только одни индейцы.

Охотники поклонились в знак благодарности.

Вождь между тем продолжал:

— Единорог вернется в деревню со своей женой, молодые воины ждут его в двадцати шагах отсюда. Вождь был бы очень рад, если бы охотники согласились отправиться вместе с ним.

— Вождь, — отвечал Валентин, — мы приехали в прерию затем, чтобы охотиться на бизонов.

— Ну так что же из этого? Мои братья будут охотиться вместе со мной и моими молодыми воинами и, если они хотят доказать мне, что принимают мою дружбу, они поедут вместе со мной в мою деревню.

— Вождь приехал верхом, а у нас нет лошадей.

— У меня есть лошади.

Отказаться — значило бы жестоко обидеть вождя, и поэтому охотники приняли его приглашение.

Валентин, заброшенный жаждой приключений в прерии, раскинувшиеся по долинам рек Хилы и дель-Норте, в душе был очень рад случаю приобрести друзей и союзников, на поддержку которых он мог бы рассчитывать.

Женщина встала, скромно подошла к мужу и подала ему ребенка, проговорив кротким, боязливым голосом:

— Поцелуй этого воина.

Вождь взял ребенка на руки и поцеловал его несколько раз, а затем передал его матери.

Последняя завернула ребенка в маленькое одеяльце, привязала его к доске в виде корзины, обшитой пушистым мехом, набросила на голову ему круглую сетку для предохранения от палящих лучей солнца и повесила эту импровизированную колыбель за спину на широком шерстяном поясе, который в виде повязки надевался на лоб.

— Я готова, — объявила она затем.

— Идем, — сказал вождь.

Охотники последовали за ним.

ГЛАВА V. Усыновление

Единорог сказал правду. Невдалеке от бивака его действительно дожидались шестьдесят воинов, которые лежали в траве, а их спутанные лошади тут же рядом щипали высокую траву прерий и молодые побеги.

С первого взгляда с уверенностью можно было сказать, что в состав этого отряда вошли самые знаменитые воины, избранные для участия в опасной экспедиции. У каждого из них к пяткам было прикреплено штук по пять-шесть волчьих хвостов — почетный знак, который могут носить одни только знаменитые воины. Увидев вождя, они быстро вскочили с земли и сели на лошадей.

Все они знали, что жена их вождя похищена и что Единорог, отправляясь в экспедицию, имел в виду одну только цель — освободить ее из плена. Несмотря на это, ни один из них ничем не обнаружил своего удивления при виде ее, и все приветствовали индианку так, как будто расстались с ней всего несколько минут тому назад.

Индейцы имели при себе несколько штук запасных лошадей, из которых вождь взял три для своей жены и двух новых друзей. Затем, по знаку Единорога, отряд тронулся в путь и во весь опор помчался по прерии.

Индейцы ездят только галопом.

После двухчасовой бешеной скачки они уже подъезжали к деревне, близость которой давно чувствовалась, благодаря обыкновению команчей не хоронить своих покойников в земле, а класть их на воздушные помосты, устроенные вблизи деревни. Эти воздушные жилища мертвецов состояли из четырех вбитых в землю столбов, раздвоенных в виде вил наверху. Тут же, около этих помостов, в землю вбито несколько больших вех, к которым привешиваются кожи и другие жертвоприношения индейцев доброму духу.

При въезде в деревню путешественники увидели большой отряд индейских всадников, которые, видимо, поджидали возвращения вождя, потому что они сейчас же с громкими криками понеслись к нему навстречу, стреляя из ружей и размахивая ножами и томагавками.

Отряд Единорога последовал их примеру, и вскоре все они смешались в одну кучу.

Сашем въехал в деревню, приветствуемый криками толпы, лаем собак и ружейной пальбой.

Достигнув площади, воины остановились. Единорог попросил охотников сойти с лошадей и проводил их в свою хижину, куда он предложил им войти первыми.

— Здесь, мои братья, вы у себя дома, — сказал он, — отдохните хорошенько, пейте, ешьте. Вечером я приду поговорить с вами и надеюсь, что тогда вы не откажетесь исполнить просьбу, о которой я скажу вам потом.

Охотники, утомленные продолжительной ездой, с величайшим наслаждением растянулись на приготовленных для них постелях из сухих листьев.

— Ну, — спросил Валентин Курумиллу, — что вы скажете обо всем этом, вождь?

— Из всего этого может выйти для нас что-нибудь хорошее.

— Не правда ли?

— Да.

С этим словом Курумилла закрыл глаза и заснул. Валентин не замедлил последовать его примеру.

Единорог, верный своему слову, пришел вечером в хижину.

— Мои братья отдохнули? — спросил он охотников.

— Да, — отвечал Валентин.

— Могут они теперь выслушать меня?

— Говорите, вождь, мы вас слушаем.

Вождь присел на корточки возле огня и несколько минут сидел, наклонив голову вперед и устремив глаза в землю, в позе глубоко задумавшегося человека.

Охотники с нетерпением ждали, когда он заговорит с ними.

Наконец Единорог поднял голову, протянул руки вперед, как бы для того, чтобы придать больший вес своим словам, и сказал:

— Брат, вы и ваш друг, вы оба храбрые воины, прерии радуются вашему приезду к нам. Лани и бизоны убегают при вашем появлении, потому что ваши руки сильны, глаз верен. Единорог — бедный индеец, но он великий воин команчей и главный вождь своего племени… Вы спасли его жену, Солнечный Луч, которую собаки-апачи привязали к бревну и которую чуть не сожрали аллигаторы. С тех пор как жена Единорога, радость его очага, и его сын, надежда его старости, возвращены ему, он старается придумать, чем доказать вам свою благодарность… Он спрашивал у Владыки жизни, что бы ему сделать, чтобы привязать вас к себе. Единорог страшен в сражении, для врагов у него сердце гризли и сердце газели для тех, кого он любит.

— Вождь, — отвечал Валентин, — ваши слова вознаградили нас за то, что мы сделали. Мы счастливы уже тем, что нам удалось спасти жену и сына знаменитого воина, наша награда в нашем сердце, и мы не хотим другой.

Вождь покачал головой.

— Нет, — сказал он, — охотники теперь уже не чужие для команчей, они — братья нашего племени. В то время, пока они спали, Единорог собрал совет вождей племени и рассказал им все, что с ним случилось. Вожди согласны с мнением Единорога: они поручили ему сообщить охотникам принятое ими решение…

— В таком случае, говорите, вождь, — отвечал Валентин, — и поверьте, что для нас желание совета будет равносильно приказанию.

Вождь весело улыбнулся.

— Хорошо! — сказал он. — Теперь слушайте, что решили великие вожди. Мои братья-охотники будут усыновлены и будут принадлежать к великому народу команчей.

Услышав такое неожиданное предложение, Валентин невольно вздрогнул от радости: быть усыновленным команчами значило получить право охоты на всем безграничном пространстве прерий, так как здесь команчи являются полноправными хозяевами благодаря своему необыкновенному мужеству и численному превосходству.

Охотник обменялся взглядом со своим молчаливым спутником и встал со своего места.

— Я с величайшей радостью принимаю честь, которую мне оказывают вожди команчей, и благодарю их за это как от себя лично, так и от имени моего друга, — отвечал он, протягивая руку вождю. — Поверьте, вождь, что мы сумеем показать себя достойными этой чести.

Единорог опять улыбнулся.

— Завтра, — сказал он, поднимаясь, — мои братья будут усыновлены племенем команчей.

Затем, грациозно поклонившись охотникам, он простился с ними и вышел.

На другой день рано утром вожди вошли в хижину.

Валентин и Курумилла были уже готовы. Они еще раньше знали, какие испытания предстояло им перенести во время этой церемонии. Вожди торжественно ввели неофитов[79] в большую хижину врачевания[80], где для них был приготовлен обильный завтрак.

Меню состояло из собачьего мяса, сваренного в медвежьем жиру, картофеля, маисовых лепешек и пирожков хаутле.

Вожди сели в кружок, а женщины прислуживали им.

По окончании завтрака все поднялись со своих мест. Единорог стал между двумя охотниками, положил им руки на голову и запел военную песнь, которую затем хором подхватили все присутствующие. Пение сопровождалось аккомпанементом военных свистков, боем барабанов и трещоток.

Мы приведем здесь перевод этой песни.

«Владыка жизни, взгляни на нас благосклонным взором.

Мы берем двух братьев по оружию, которые кажутся нам достойными этого.

Руки их сильны!

Они не боятся подставлять свое тело под удары врага!»

Нужно самому присутствовать при этой церемонии, чтобы составить себе ясное понятие о ней… Нестройный крик хриплых голосов сливается с аккомпанементом раздирающих душу инструментов, и человек, не привыкший к подобной какофонии, может оглохнуть.

Когда пение наконец прекратилось, все уселись вокруг огня совета.

Охотников посадили на бобровые шкурки и дали им большую трубку мира. Они затянулись несколько раз и затем передали ее соседям. Курение по очереди продолжалось до тех пор, пока трубка не обошла всех присутствующих.

Затем Единорог встал и надел Валентину и Курумилле на шею ожерелья из когтей гризли.

Все встали.

Возле хижины врачевания выстроили менее чем за час другую хижину — баню.

По приглашению вождя охотники разделись и направились в эту импровизированную баню.

Вожди принесли два больших камня, предварительно раскаленных докрасна на сильном огне.

Подле камней они поставили два больших таза из коры, наполненные водой, в которых лежали кедровые ветки для того, чтобы ими париться. Затем они вышли, затворили дверь хижины и оставили неофитов одних.

Охотники полили камни водой, горячий пар обдал их своим жарким дыханием.

Когда температура в хижине сделалась нестерпимой, охотники выскочили из нее, бегом пролетели к реке между двумя рядами выстроившихся в линию воинов и по обычаю кинулись в воду.

Индейцы немедленно вытащили их из воды, завернули в одеяла и при шуме и грохоте адской музыки отвели их в хижину Единорога, где должно было произойти последнее испытание, самое главное и самое болезненное.

Охотники легли на спину. Единорог, обмакнув заостренную палочку в разведенный порох, начертил на их груди фигуры животного, считавшегося покровителем племени.

Затем десятью рыбьими костями, привязанными к кусочку дерева и смоченными в киновари, он приступил к накалыванию рисунка.

Там, где кожа не поддавалась уколу, Единорог делал надсечки кремнем, затем места, накрашенные алой краской, натирались порохом, и в результате получилась татуировка из голубой и красной краски.

Во все время этой операции индейцы, не переставая, пели воинственные песни и играли на трещотках с целью заглушить крики боли, которые могли бы вырваться из груди страдальцев.

Но охотники мужественно вытерпели все эти мучения, не изменив даже обычного спокойного выражения лица, как будто они не чувствовали никакой боли.

Когда татуировка была окончена, рисунок прижгли обугленной лучиной с целью предохранения от нагноения.

Затем раны обмыли холодной водой, настоянной на траве, которую индейцы, между прочим, примешивают и к табаку, чтобы тот был не так крепок.

Описанная нами операция очень болезненна и почти всегда ее совершают не сразу, а через известные промежутки, и довольно часто она длится даже целую неделю.

На этот раз охотники выдерживали испытание в течение шести часов, не испустив ни одного стона и ничем не обнаружив своей слабости. Это произвело очень благоприятное впечатление на индейцев, которые мужество считают первой доблестью.

— Мои братья — дети племени команчей, — проговорил вождь, подводя каждому из них по лошади, — прерия принадлежит им. Лошади понесут их к самым отдаленным границам пустыни на охоте за дикими зверями и во время преследования собак-апачей.

— Хорошо, — отвечал Валентин.

Оба охотника одним прыжком вскочили на лошадей и заставили их проделать различные замысловатые курбеты.

Последняя геройская выходка после всего, что неофитам пришлось вынести в течение дня, в высшей степени воодушевила команчей, которые дикими криками восторга и бешеным топаньем ног выразили свое восхищение молодецким подвигом вновь принятых воинов.

Проездив верхом около часа, охотники спрыгнули с лошадей и последовали за вождем в хижину врачевания.

Когда все расселись вокруг костра, снова была подана трубка мира, и Единорог встал со своего места.

— Владыка жизни любит своих детей, потому что он послал им таких воинов, как Кутонепи и Курумилла. Кто может сравниться с ними? Кто осмелится сразиться с ними? Серый медведь при их приближении прячется в свою берлогу, ягуар убегает от них, и даже орел, который смотрит на солнце, спешит укрыться от их меткой пули. Братья, забудьте ваши имена, которые вы носили до сих пор, и называйтесь теперь теми, которые мы вам дадим: вы, Кутонепи, вы будете называться Quauhtli, вы будете носить имя орла, на которого вы похожи своим мужеством; вы, Курумилла, будете называться Vexolotl, и петух будет гордиться, что вы носите его имя.

Оба охотника горячо поблагодарили своих новых братьев, а затем вожди снова проводили их в хижину и пожелали им спокойной ночи после такого многострадального дня.

Вот каким образом Валентин и Курумилла, которых мы будем называть их прежними именами, познакомились с Единорогом и какой результат имело это знакомство.

ГЛАВА VI. Миссионер

C течением времени дружеские отношения сделались еще теснее, и дружба окрепла еще больше.

В пустыне физическая сила стоит на первом месте. Здесь человек, принужденный жить всегда среди всевозможных опасностей, ожидающих его на каждом шагу, должен рассчитывать только на себя и сам бороться с ними, поэтому-то индейцы и питают такое глубокое отвращение к натурам слабым и боязливым.

Валентин без труда уговорил Единорога взять в плен во время охоты на диких лошадей представителей мексиканского правительства, чтобы затем, в случае неудачи заговора, сделать их заложниками.

Все произошло именно так, как предвидел охотник, но Красный Кедр перехитрил их, и, как мы уже говорили, дон Мигель был арестован в ту самую минуту, когда считал себя полным хозяином в Пасо-дель-Норте.

Валентин, Курумилла и дон Пабло, пропустив мимо себя конвой сопровождавших арестованного дона Мигеля в Санта-Фе, вышли из засады и устроили совещание.

Для них дорога была каждая минута. В Мексике заговорщики имеют печальную привилегию перед всеми остальными преступниками в том отношении, что суд над ними производится немедленно и притом самым упрощенным способом. Поэтому им медлить было нельзя, и нужно было спешить спасать друзей.

Валентин со свойственной ему решительностью, составлявшей отличительную черту его характера, за несколько минут составил смелый план, который мог придти в голову только ему одному.

— Не горюйте, — сказал он дону Пабло, — до тех пор, пока сердце бьется в груди, надежда еще не потеряна, клянусь Богом! Первая партия проиграна, пусть так, но посмотрим, что будет дальше!

Дон Пабло, безусловно, верил Валентину, потому что последний не раз доказывал ему возможность исполнить то, что с первого взгляда казалось ему невозможным. Веселый тон и высказанное им замечание если и не совсем успокоили дона Пабло, то, во всяком случае, вернули ему надежду и мужество, особенно необходимые в такие тяжелые минуты.

— Скажите же, друг мой, что нам делать? — спросил дон Пабло.

— Прежде всего, и притом как можно скорее, мы должны отправиться к отцу Серафиму, который, вы сами знаете, всей душой предан вашему семейству.

И они пустились в путь. Ночь была темная.

Луна только изредка выглядывала из-за туч, которые заволакивали все небо, и ее тусклый бледный диск как бы с сожалением бросал на землю свои холодные лучи.

Ветер ревел в верхушках деревьев, ветви жалобно и глухо стонали; в прерии пронзительно завывали голодные койоты, и их темные силуэты быстро мелькали на горизонте.

После часовой ходьбы путешественники достигли того места, где упал миссионер, раненый Красным Кедром.

Отец Серафим исчез.

Страшное беспокойство, смешанное с неопределенным страхом, охватило охотников.

Валентин безнадежным взором окинул окрестности.

Но густой мрак, окутывавший землю, скрывал все под своим мрачным покрывалом.

— Что теперь делать? — прошептал печально дон Пабло.

— Искать, — отвечал Валентин, — он не может быть далеко.

Курумилла уже пустился по следам и исчез во мраке.

Курумилла от природы был неразговорчив, с годами же он совсем превратился в молчальника и только уж в случае крайней необходимости ограничивался немногими словами.

Но если индеец не любил разговаривать, зато он умел действовать, и в критические минуты одно его слово стоило иногда дороже самых громких фраз.

Дон Пабло, повинуясь Валентину, вскинул винтовку на плечо и хотел было идти исполнять приказание своего друга.

— Куда вы идете? — спросил охотник, хватая его за руку.

— Искать отца Серафима.

— Подождите!

Оба охотника остались на своих местах, прислушиваясь к таинственному шуму пустыни.

Так прошел целый час, но пока еще ничто не указывало на то, что поиски Курумиллы увенчались успехом.

Валентин, потеряв терпение от долгого ожидания, хотел было уже сам отправиться на поиски, как вдруг послышался слабый и прерывистый крик райской птицы.

— Что это такое? — спросил дон Пабло с удивлением.

— Молчите! — прошептал Валентин.

Крик птицы повторился еще раз.

На этот раз он раздался уже гораздо ближе.

Валентин поднес пальцы ко рту и крикнул два раза с разными интонациями, подражая отрывистому и скрипучему крику оцелота. Проделал он это с таким искусством, что дон Пабло невольно вздрогнул и оглянулся, надеясь увидеть в кустах дикие, сверкающие глаза хищника.

Почти тотчас же в лесу в третий раз послышался крик райской птицы.

Валентин спокойно опустил винтовку прикладом на землю.

— Отлично, — проговорил он. — Не беспокойтесь, дон Пабло. Курумилла нашел отца Серафима.

Молодой человек изумленно посмотрел на него.

Охотник улыбнулся.

— Вы скоро увидите их, — продолжал он.

— Но каким образом узнали вы об этом?..

— Дитя, — перебил его Валентин, — в пустыне человеческий голос скорее вреден, чем полезен, и мы разговариваем на языке птиц и диких зверей.

— Да, — заметил простодушно молодой человек, — вы совершенно правы. Я слышал об этом несколько раз, но даже и не подозревал, что можно так легко понимать друг друга.

— Это еще что, — сказал добродушно охотник, — вы увидите еще и не то, если хоть с месяц проживете вместе с нами в пустыне.

Через несколько минут послышался отдаленный шум шагов, сначала слабый, а затем он становился все слышнее и слышнее, и вскоре две темные фигуры обрисовались в полумраке.

— Эй! — крикнул Валентин, взводя курок и прицеливаясь из винтовки. — Кто идет, друг или враг?

— Братья, — отвечал голос.

— Это Курумилла, — сказал Валентин, — пойдем к нему навстречу.

Дон Пабло последовал за ним.

Они приблизились к индейцу, который медленно двигался вперед, поддерживая и почти неся на руках миссионера.

Когда отец Серафим упал с лошади, он потерял сознание.

Долго лежал он без чувств во рву, куда скатился, падая с лошади, пока наконец не пришел в себя.

В первую минуту он с удивлением осмотрелся кругом, как бы спрашивая себя, каким образом он очутился здесь. Он хотел подняться, но жгучая боль в плече сразу напомнила ему все, что с ним случилось, — но он не растерялся. Один ночью в пустыне, окруженный тысячами опасностей всякого рода, из которых самая меньшая — быть съеденным дикими зверями, не имея никакого оружия для защиты, и, кроме того, слишком слабый для того, чтобы вступить в борьбу, он тем не менее решил подняться и во что бы то ни стало дотащиться до Пасо, находящегося в трех милях, где он надеялся найти помощь, в которой так нуждался.

Отец Серафим, как и вообще большинство миссионеров, великодушно жертвующих собой на пользу человечеству, принадлежал к числу людей, которые под слабой, почти женственной наружностью скрывают непоколебимую энергию и твердый, решительный характер.

Решившись идти в Пасо, он стал немедленно приводить свой план в исполнение. Прежде всего он, хотя и с величайшим трудом, перевязал платком рану, чтобы остановить обильно сочившуюся из нее кровь. Затем он промучился почти целый час, пока ему удалось, наконец, подняться и встать на ноги. Не раз чувствовал он в это время, что падает, холодный пот выступал у него на лбу, в ушах звенело, все вертелось перед его глазами, но он собрал все свои силы, поднял к небу глаза, полные слез, и из глубины сердца обратился с молитвой к Богу.

— Господи Боже! Помоги рабу Твоему, у него одна надежда на Тебя.

Молитва оказывает чудесное действие на человека, она утешает его, придает ему мужество и возвращает силы.

То же самое произошло и с отцом Серафимом. Помолившись Богу, он смело тронулся в путь, опираясь на палку, попавшуюся ему под руки.

Таким образом он прошел с полмили, останавливаясь чуть не каждую секунду для отдыха, но человеческие силы имеют свои пределы, и миссионер, несмотря на всю свою энергию, почувствовал наконец, что у него подкашиваются ноги, и в изнеможении снова опустился на землю под деревом, убедившись, что не может спасти себя сам, и положившись на волю Провидения.

В эту самую минуту к нему подошел по следам Курумилла.

Индеец помог ему подняться, а затем криком райской птицы дал знать своим друзьям о том, что ему удалось найти миссионера.

Отец Серафим не согласился на предложение вождя донести его и захотел сам идти к друзьям, поспешившим ему на помощь. Но силы вторично изменили ему. Он потерял сознание и упал на руки индейца, внимательно наблюдавшего за своим спутником, потому что вождь видел, что тот слабеет с каждой минутой и только ждал момента, когда миссионер окончательно выбьется из сил.

Валентин и Курумилла с помощью дона Пабло на скорую руку устроили носилки из древесных ветвей и, положив на них раненого, поспешно удалились от оврага.

Ночь уже прошла, и солнце высоко стояло на горизонте, а охотники все еще шли со своей ношей.

Наконец к одиннадцати часам утра они достигли пещеры, где временно поселился Валентин и куда он решил перенести раненого, чтобы самому ухаживать за ним.

У отца Серафима начиналась сильная лихорадка, лицо его пылало, глаза блестели. Как всегда бывает при ранах от огнестрельного оружия, нагноение вызвало сильное воспалительное состояние.

Миссионера положили на звериные шкуры, и Валентин сейчас же приступил к осмотру раны. По счастливой случайности пуля засела в плече, не тронув лопатки. Валентин извлек пулю, затем с помощью Курумиллы, который молча растер листья орегано[81], он сделал пластырь и положил его на рану, предварительно хорошенько промыв ее.

Когда рана была перевязана, миссионер заснул глубоким сном и проснулся только вечером.

Лечение Валентина дало прекрасные результаты: лихорадка прекратилась, черты лица приняли спокойное выражение, лихорадочный румянец исчез и сменился страшной бледностью из-за большой потери крови, одним словом, состояние здоровья раненого уже не внушало никаких опасений.

Проснувшись, миссионер увидел сидевших у его постели охотников, которые следили за ним тревожными глазами. Он улыбнулся и слабым голосом, до глубины души тронувшим охотников, сказал:

— Благодарю вас, братья, за то, что вы позаботились обо мне… Господь наградит вас за это… Я чувствую себя гораздо лучше.

— Слава Богу! — сказал Валентин. — Теперь вы скоро и совсем будете здоровы, отец мой, хотя в первое время я даже не смел надеяться на такой благополучный исход.

— Неужели?

— Да, ваша рана, хотя и очень серьезная, не опасна, и через несколько дней, если вам необходимо, вы можете заняться своими делами.

— От всего сердца благодарю вас за приятное известие, дорогой Валентин, я уже и счет потерял, сколько раз вы спасали меня от смерти.

Охотник покраснел.

— Не говорите об этом, отец мой, — сказал он, — я только исполнил священный долг каждого человека. В состоянии ли вы будете поговорить с нами несколько минут?

— Да, говорите, друг мой

— Я хотел бы попросить у вас совета.

— Голова моя еще очень слаба, но вы знаете, как сильно я вас люблю, Валентин. Скажите мне, что вас печалит, и, может быть, я и в самом деле подам вам полезный совет.

— Думаю, что так, отец мой.

— В таком случае, говорите, потому что иначе вы не стали бы просить помощи у меня. Вы говорите, что это дело очень серьезное?

— Да, очень серьезное.

— Говорите, я вас слушаю.

И миссионер поудобнее улегся на постели, приготовившись слушать охотника.

ГЛАВА VII. Свидание

На другой день на рассвете Курумилла отправился в деревню Единорога и к вечеру уже вернулся в пещеру.

Вместе с ним прибыл и вождь команчей. Сашем глубоко уважал отца Серафима и его прекрасный характер, и очень жалел, что миссионер был ранен.

— Отец, — сказал он ему, — кто эти злые люди, которые осмелились ранить вас, тогда как вам Владыка жизни открыл тайну быть счастливым… Эти люди умрут, кто бы они ни были.

— Сын мой, — отвечал кротко монах, — я не назову вам имени несчастного, который в минуту исступления поднял руку на меня… Мой Бог — Бог мира: Он добр и повелевает людям прощать обиды и платить добром за зло.

Индеец с удивлением смотрел на миссионера. Ему казались непонятными эти странные заповеди любви и милосердия. Воспитанный в кровожадных правилах своей расы, убежденный, как и все краснокожие, что первая обязанность каждого воина состоит в том, чтобы мстить за нанесенные ему обиды, он признавал только один свирепый закон прерий, который гласит: око за око, зуб за зуб. Но как ни суров этот закон, в этом нельзя обвинять обитателей прерий, где засады расставлены на каждом шагу и где безжалостная смерть подкарауливает свои жертвы за каждым углом.

— Сын мой, — продолжал отец Серафим, — вы великий воин, вы много раз мужественно переносили нестерпимые мучения у столба пыток, что, по-моему, в тысячу раз хуже самой смерти… Точно также не раз и вы сами мучили врагов со свирепой радостью… Я, впрочем, не ставлю вам этого в вину, потому что эти понятия вы всосали с молоком матери. Нажав коленом на грудь врага, вы безжалостно убиваете его, но вам, наверное, никогда не приходилось еще пощадить кого-нибудь в битве?

— Никогда, — отвечал индеец, в глазах которого сверкало чувство удовлетворенной гордости. — Единорог отправил много собак-апачей в благословенные прерии, их скальпы висят у входа в его хижину.

— Послушайте, — тихо сказал миссионер, — постарайтесь быть милосердным хоть раз, всего только один раз, и вы поймете, какое величайшее счастье даровал Господь человеку, научив его прощать обиды врагов!

Вождь покачал головой.

— Нет, — отвечал он, — мертвый враг не страшен… Его лучше убить, чем дать ему возможность отомстить за себя потом.

— Сын мой, вы меня любите, не правда ли?

— Да, отец мой добр… Он сделал много добра краснокожим, и команчи благодарны ему за это. Пусть отец мой приказывает, его сын исполнит его приказание.

— Я не имею права приказывать вам, сын мой, я могу только просить вас.

— Хорошо! Пусть мой отец скажет, что ему нужно… Единорог исполнит его желание.

— Благодарю, — отвечал миссионер с чувством глубокой радости, — я прошу вас дать мне слово простить первого несчастного, кто бы он ни был, который попадется вам в руки, и вы доставите мне этим большое удовольствие.

Индейский вождь нахмурил брови, по лицу его видно было, что он очень недоволен.

Отец Серафим с беспокойством следил за тем, какое впечатление произвела его просьба на индейца, на умном лице которого, как в зеркале, отражалось состояние его духа.

Наконец индеец успокоился, и лицо его прояснилось.

— Мой отец требует этого? — спросил он совершенно спокойно.

— Я прошу вас об этом, а вовсе не требую.

— Хорошо… Мой отец может быть спокоен — я даю ему слово пощадить первого врага, которого Владыка Жизни пошлет под мой нож.

— Благодарю вас, вождь, — сказал обрадованный миссионер, — благодарю вас!.. Господь, который читает в сердцах людей, вознаградит вас за это доброе дело.

Индеец молча поклонился и обернулся к Валентину, присутствовавшему при этом разговоре.

— Мой брат звал меня, я пришел. Что ему нужно от Единорога?

— Пусть брат мой займет место у огня совета и выкурит трубку мира: вожди не говорят, не обдумав слов, которые они хотят произнести.

— Мой брат говорит мудро, я сяду вместе с ним у огня совета.

Курумилла развел большой костер в первом углублении пещера. Четверо мужчин покинули отца Серафима, которому необходимо было дать отдых после утомительного разговора, и уселись вокруг огня, где сейчас же была закурена трубка мира.

Индейцы даже при самых критических обстоятельствах никогда не предпринимают ничего важного, не выкурив предварительно трубки мира.

Когда трубка обошла кругом, Валентин встал со своего места.

— Каждый день вспоминаю я о той чести, которую оказали мне команчи, усыновив меня, — начала он. — Племя моего брата могущественно, охотничьи земли его занимают всю поверхность земли, апачи бегут от команческих воинов, как трусливые койоты от храбрых людей. Мой брат несколько раз уже оказывал мне услуги с тем великодушием, которым отличается этот знаменитый воин… Теперь я прошу моего брата оказать мне еще одну услугу. Согласится ли он исполнить мою просьбу?.. Мне кажется, да, потому что я знаю его сердце и знаю, что на нем почил Великий Дух Владыки жизни…

— Пусть мой брат говорит яснее, — отвечал Единорог, — он говорит с вождем и должен открыть свое сердце, чтобы друг видел его чистую, красную кровь. Великий бледнолицый охотник — часть меня самого… Я непременно исполню его просьбу, если только она мне по силам.

— Спасибо, брат, — взволнованным голосом сказал Валентин, — ваши слова проникли в мое сердце и наполнили его радостью. Я не ошибся и уверен, что всегда могу рассчитывать на вашу дружбу и на вашу помощь. Акамариктцин Сарате, потомок тлатоани, мексиканец и друг краснокожих, которым он всегда покровительствовал, попал в плен к гачупинам. Они отвезли его в Санта-Фе, чтобы там казнить его и отнять у индейцев их единственного друга.

— А что намерен делать брат мой?

— Я хочу спасти своего друга.

— Хорошо, — проговорил вождь, — моему брату нужна моя помощь, чтобы исполнить то, что он задумал, не правда ли?

— Да.

— Хорошо. Потомок тлатоани будет спасен. Пусть мой брат успокоится.

— Значит, я могу рассчитывать на помощь моего брата? — как бы не веря самому себе, спросил еще раз Валентин.

— Единорог держит в своих руках испанцев, которые ответят ему за жизнь пленника.

— Да, это правда! — обрадовался Валентин, ударив себя рукой по лбу. — Ваша выдумка очень хороша, вождь.

— Пусть мой брат предоставит мне полную свободу действий, я отвечаю ему своей головой за успех.

— Карамба! Конечно, делайте, как хотите, вождь, хотя, признаюсь, мне все-таки очень хотелось бы узнать, что именно намерен делать мой брат.

— У моего брата кожа белая, а сердце индейца, пусть он положится на благоразумие вождя: Единорог знает, как нужно действовать с гачупинами.

— Разумеется.

— Единорог отправится в Санта-Фе к вождю белых.

Валентин удивленно посмотрел на него.

Сашем улыбнулся.

— Разве у меня нет заложников? — спросил он.

— Правда, — согласился Валентин.

Вождь продолжал:

— Испанцы похожи на старых болтливых женщин, которые без счета любят говорить прекрасные слова, но Единорог хорошо знает их. Много раз со своими воинами ходил он по тропе войны на их собственных землях! Они не осмелятся обмануть его. Прежде чем солнце обернется два раза вокруг огромной черепахи, на большом щите которой стоит мир, вождь команчей отправится с кровавыми стрелами к белым и предложит им мир или войну. Доволен ли брат мой?

— Доволен, мое сердце полно благодарности к моему краснокожему брату.

— Хорошо! Это ровно ничего не значит для Единорога! Может быть, мой брат хочет еще о чем-нибудь спросить меня?

— Да.

— Пусть мой брат говорит скорее, чтобы между ним и его краснокожим братом не оставалось ни одного облачка.

— Я сейчас объясню вам, в чем дело. Пограничные бродяги — представить даже себе не могу, что именно заставило их поступить таким образом — похитили донну Клару, дочь белого вождя, которого обещал мне спасти брат мой.

— Кто эти люди? Мой брат знает их?

— Да, я очень хорошо знаю их: это бандиты, во главе которых стоит чудовище с человеческим лицом, по имени Красный Кедр.

При этих словах индеец чуть заметно вздрогнул, мрачный огонь сверкнул в его глазах, и резкая морщина обозначилась на лбу.

— Красный Кедр — свирепый ягуар, — сказал он глухим голосом, полным затаенной ярости, — он безжалостно убивает индейцев, за скальпами которых он охотится. У этого человека нет сострадания ни к женщинам, ни к мужчинам, но у него нет и храбрости, он нападает на врагов только исподтишка, нападает вдесятером на одного и то только тогда, когда уверен в победе.

— Мой брат, оказывается, знает этого человека.

— Этот человек похитил Белую Газель?

Индейцы называли так донну Клару на своем образном и поэтическом языке.

— Да.

— Хорошо. Мой брат хочет знать, что сделал Красный Кедр со своей пленницей?

— Да, я хотел бы это узнать.

Индеец встал.

— Время уходит, — проговорил он. — Единорог отправится теперь к своим воинам. Пусть мой брат, бледнолицый охотник, не беспокоится. Единорог исполнит все, что он желает.

С этими словами вождь поклонился своим друзьям, вышел из пещеры, спустился в овраг, вскочил на лошадь и галопом ускакал по направлению к прерии.

Индейцы вообще говорят мало, они презирают длинные разговоры, но зато можно вполне положиться на них, когда они серьезно обещают исполнить что-нибудь.

Валентин мог быть вполне доволен результатами свиданья с вождем команчей, который сильно любил его, и, кроме того, считал себя очень обязанным ему.

Отец Серафим был менее доволен, чем охотник.

Миссионер ни по своей натуре, ни по своему сану не мог пускать в ход жестоких мер, которые вызывали в нем отвращение. Ему хотелось, а это было совершенно немыслимо, чтобы все обошлось мирно и без кровопролития.

Между тем прошло уже три недели, а Единорог ничем пока не обнаруживал, что приступил к исполнению того, что он обещал Валентину.

Только стороной француз слышал, что сильный команчский отряд напал на мексиканские границы.

Отец Серафим, несмотря на свои раны, решил во что бы то ни стало вернуться в Санта-Фе, чтобы там хлопотать о помиловании дона Мигеля, процесс которого быстро продвигался вперед, и недалек был уже и день приведения приговора в исполнение.

Дон Пабло, снедаемый беспокойством, тоже хотел, несмотря на все просьбы Валентина, отправиться в Санта-Фе, чтобы повидать своего отца и попытаться спасти его.

В тот вечер, когда мы встретили Валентина на поляне, Единорог увиделся с ним в первый раз через месяц после их свидания в пещере.

Вождь явился затем, чтобы сообщить ему об успешном ходе затеянного им предприятия.

Несмотря на странную манеру индейцев выражаться аллегорически, Валентин с первых же слов понял, что хотел сообщить ему вождь, и, не колеблясь, объявил дону Пабло, что отец его будет скоро освобожден.

ГЛАВА VIII. Тюрьма

Дон Мигель был переведен в тюрьму Санта-Фе.

Французы, привыкшие к сравнительно гуманному отношению к преступникам в Европе, где жизнь человеческая ценится дорого, даже и представить себе не могут, что значит попасть в тюрьму в Мексике.

В Америке, за исключением Североамериканских Штатов, тюрьмы остались такими же, какими они были и во времена владычества испанцев.

Между тем как у нас до тех пор, пока преступление не доказано юридически, человека считают только подсудимым, в Америке всякий арестованный считается осужденным. При таких условиях, конечно, не может быть и речи о сострадании, и с арестованными обращаются грубо, по-варварски.

Часто случается, что заключенных, брошенных на соломенную подстилку в вонючую яму без воздуха, где иногда попадаются змеи и другие скверные твари (таковы тюрьмы в Мексике), через двадцать четыре часа находят мертвыми или наполовину съеденными в этих отвратительных вертепах.

Не раз можно было констатировать, каким страшным мучениям подвергали грубые и жестокие солдаты несчастных заключенных, все преступление которых заключалось только в том, что они попали в тюрьму.

Впрочем, в больших городах тюрьмы содержатся гораздо лучше, чем в городишках и в деревнях. В Мексике, где деньги — все, богатому человеку не трудно достать себе все, что нужно, или, в крайнем случае, сделать свое положение сносным.

Дон Мигель и генерал Ибаньес просьбами и золотом добились того, что их поместили вместе.

Они занимали две скверные комнатки, вся меблировка которых состояла из хромоногого стола, нескольких кожаных бутак и двух кроватей с натянутой вместо матрацев кожей.

Дон Мигель и генерал, как и подобало, мужественно переносили все притеснения и унижения, которым их подвергало время следствия и суда. Они решились умереть, как жили с высоко поднятой головой, твердым сердцем и не дать осудившим их на смерть судьям удовольствия увидеть их слабыми в последнюю минуту.

Вечером того дня, когда мы встретили Валентина на поляне, сумерки наступили быстро, и единственная бойница, -иначе никак нельзя назвать узкое, в виде щели, окошечко служившее для освещения тюрьмы, — пропускала слабый свет в камеру.

Дон Мигель большими шагами ходил по комнате, а генерал, растянувшись на постели, спокойно курил сигарету и следил глазами за поднимавшимися к потолку клубами голубоватого дыма, которые он то и дело выпускал изо рта

— Ну! — сказал дон Мигель. — Сегодня, кажется, ничего не будет.

— Да, — отвечал генерал, — если только, чего я впрочем не думаю, им не придет в голову сделать нам честь — казнить нас при свете факелов.

— Понимаете ли вы что-нибудь в этой проволочке?

— Честное слово, нет. Я долго ломал себе голову, стараясь угадать что именно мешает им нас расстрелять, и ровно ничего не мог придумать.

— То же самое было со мной. Мне даже приходило в голову, что они нарочно откладывают со дня на день казнь, чтобы держать нас под домокловым мечом и заставить смириться, но затем сама эта идея показалась мне слишком нелепой.

— Я совершенно согласен с вами… Нет, тут, должно быть, происходит что-то другое.

— Почему вы так думаете?

— А вот почему: последние два дня наш тюремщик обращается с нами, я не могу сказать, чтобы вежливее, — на это он не способен, — но далеко не так грубо. Я даже заметил что он как будто прячет свои когти и пытается изобразить на своем лице подобие улыбки. Но, к сожалению, его лицо вовсе не привыкло улыбаться, и поэтому он вместо улыбки делает только отвратительную гримасу.

— Какой же вы делаете из этого вывод?

— Я — отвечал генерал, — пока ровно ничего не могу вам сказать положительного. Я только спрашиваю себя, чем объяснить такую удивительную перемену… Нельзя же предполагать, что он сочувствует нашему несчастному положению, — это было бы равносильно тому, что наш губернатор вдруг явился бы просить у нас прощение за то, что нас судили и приговорили к расстрелу.

— Э! — философски заметил дон Мигель, покачивая головой. — До тех пор, пока мы живы, мы имеем право надеяться на спасение.

— Это правда. Но успокойтесь, мы с вами очень скоро будем исключены из списка живых.

— Наша жизнь в руках Божьих, и только Он один знает, когда нам суждено умереть.

— Аминь! — сказал, улыбаясь, генерал, откусывая зубами кончик новой сигаретки.

— Не находите ли вы странным, что вот уже целый месяц, как мы сидим здесь, а наши друзья точно забыли о нашем существовании?

Генерал пожал плечами.

— Гм! — отвечал он. — Заключенный — это все равно, что больной, и наши друзья, конечно, опасаются усилить наши страдания своим горем, — вот почему они лишают себя удовольствия посетить нас.

— Не смейтесь над этим, генерал, я убежден, что вы совершенно напрасно обвиняете их…

— Дай Бог! Я, со своей стороны, от всего сердца прощаю им, что они забыли нас.

— Я не могу поверить, чтобы Валентин, с которым мы такие друзья, не постарался бы так или иначе увидеть меня.

— Ба! Да неужели вы, дон Мигель, даже и теперь, стоя, так сказать, одной ногой в могиле, все еще верите в людскую честность?

В эту минуту за дверью послышался звук отпираемого замка. Дверь комнаты, где находились осужденные, полуоткрылась и пропустила сначала тюремщика, а затем еще кого-то.

Полутьма, царившая в тюрьме, не позволяла заключенным разглядеть посетителя, на котором была надета длинная черная одежда.

— Э! — прошептал генерал на ухо своему товарищу по заключению. — Наш губернатор, генерал Вентура, как видно, решился-таки покончить с нами…

— А почему вы так думаете? — спросил дон Мигель тоже шепотом.

— Черт возьми! Он прислал к нам священника, значит, завтра мы будем казнены.

— Клянусь честью, это самое лучшее, что он мог придумать! — вырвалось невольное восклицание у дона Мигеля.

Тюремщик, человек небольшого роста, коренастый, с лисьей физиономией и бегающими глазами, повернулся к священнику и попросил его войти, сказав ему хриплым голосом:

— Вот здесь, сеньор падре, и осужденные. Не прикажете ли оставить вам фонарь? Становится совсем темно, а во время разговора гораздо приятнее видеть лицо своего собеседника.

— Хорошо, поставьте его хоть там… Благодарю вас. Я постучу в дверь, когда соберусь уходить, и вы мне отворите.

— Слушаю.

Затем тюремщик повернулся к арестантам и грубым голосом сказал им:

— Эй, Ваша Милость, вот вам священник, можете побеседовать с ним! Советую вам не терять удобного случая, потому что в вашем положении неизвестно, что может случиться каждую минуту.

Пленники, вместо всякого ответа, молча пожали плечами.

Тюремщик вышел.

Когда шум его шагов замер в отдалении, священник, стоявший до сих пор с опущенной вниз головой, как бы прислушиваясь, выпрямился и направился прямо к дону Мигелю.

Странные манеры незнакомца сильно удивили обоих заключенных, которые со страхом, смешанным с удивлением, ждали разъяснения этой загадки.

Оставленный тюремщиком фонарь давал слишком слабый и колеблющийся свет, едва позволяющий различать предметы.

— Отец мой, — начал асиендадо твердым голосом, — благодарю того, кто послал вас приготовить нас к смерти. Я очень желал бы исполнить этот последний христианский долг. Если вы соблаговолите пройти со мной в соседнюю комнату, я покаюсь вам во всех своих прегрешениях.

Священник снял шляпу, схватил стоявший на полу фонарь и повернул его так, чтобы свет падал на его бледное лицо.

— Отец Серафим! — вскричали осужденные с удивлением, смешанным с радостью.

— Тише! Тише! — остановил их священник. — Не произносите моего имени так громко, братья. Никто не знает о моем присутствии здесь, за исключением тюремщика, но он — мой сообщник.

— Он? — с нескрываемым изумлением спросил дон Мигель. — Человек, который целый месяц всячески оскорбляет и унижает нас.

— Теперь этот человек наш союзник… Но нам нельзя терять ни одной минуты!.. Время дорого!.. Я могу вывести вас из тюрьмы и дать вам возможность покинуть город раньше, чем кто-нибудь догадается о вашем бегстве… Лошади готовы, провожатые ожидают вас… Идемте же, время дорого.

Заключенные обменялись выразительными взглядами.

Затем генерал Ибаньес спокойно уселся на бутаку, а дон Мигель за них обоих ответил миссионеру:

— Благодарим вас, отец мой… Вы взяли на себя благородный подвиг облегчать горе страждущим и помогать несчастным… Благодарим вас за ваши хлопоты, но мы не можем согласиться на это… Такие люди, как мы, не могут бежать, как преступники, и этим дать повод своим врагам считать их действительно виноватыми… Мы стояли за святое дело и побеждены, но, ради нас самих и ради наших сторонников, мы должны мужественно встретить смерть. Когда мы составляли заговор, мы отлично знали, что нас ожидает в случае неудачи. Поэтому я еще раз благодарю вас, но мы или выйдем из тюрьмы свободными, или же отправимся на казнь.

— Я не могу, конечно, порицать вас, сеньоры… Это геройское решение… На вашем месте я и сам поступил бы точно так же… Впрочем, для вас еще не все потеряно, хотя надежда на успех и очень слабая… Может быть, неожиданные события и изменят к лучшему ваше дело…

— Мы ни на что больше не надеемся, отец мой.

— Я не ожидал услышать это от вас, дон Мигель… Вы человек верующий… Для Бога нет ничего невозможного… Надейтесь, еще раз повторяю вам…

— Я сказал глупость, отец мой, простите меня.

— Ну, а теперь я готов выслушать вашу исповедь.

Арестованные молча поклонились.

Отец Серафим исповедал их каждого отдельно и дал им отпущение грехов.

— Ола! — крикнул тюремщик через дверь. — Становится уже слишком поздно, и скоро вам нельзя будет выйти из города.

— Отворите, — отвечал миссионер твердым голосом.

Тюремщик вошел.

— Ну? — спросил он.

— Посветите мне и проводите меня к выходу из тюрьмы. Эти кабальеро отказываются воспользоваться удобным случаем для побега.

Тюремщик неодобрительно покачал головой и сказал:

— Они сумасшедшие.

И он вышел вслед за священником, который на пороге обернулся к оставшимся в темнице заключенным и указал рукой на небо, как бы советуя им не терять надежды и положиться на волю Божью.

ГЛАВА IX. Посольство

В тот самый день, когда отец Серафим приходил в тюрьму с предложением заключенным бежать, одно довольно странное обстоятельство взволновало весь город Санта-Фе.

Около самого полудня, когда жители города, запершись в домах, предавались сиесте, и на улицах, раскаленных палящими лучами знойного солнца, было совершенно пусто, со стороны предместья раздался вдруг военный клич индейцев-команчей.

Отчаяние овладело всеми жителями, которые спешили забаррикадировать свои дома в полной уверенности, что на город напали краснокожие.

Крики отчаяния, стоны и невообразимая суматоха поднялись в городе.

Во время своих периодических набегов команчи довольно часто направлялись в сторону Санта-Фе, но до сих пор они еще ни разу не подходили так близко к городу. Рассказы о жестоких мучениях, которым подвергались попавшие к ним в плен испанцы, до сих пор приводили всех в дрожь.

Кое-кто посмелее или же те, кому нечего было терять, группами, соблюдая всевозможные предосторожности, направились к тому месту, откуда слышался военный клич индейцев.

Пеший отряд команчей, человек в двести, приближался к городу плотной массой, справа и слева по флангам галопировали на лошадях человек пятьдесят конных воинов.

Шагов на двадцать впереди отряда гарцевал Единорог.

Все воины были в парадном воинском наряде и раскрашены как на войну; кроме того, все они были прекрасно вооружены.

Всадники были буквально обвешаны всевозможного рода оружием: за спиной у каждого воина висели лук и колчан со стрелами, ружье, украшенное талисманами или амулетами, а в руке каждый из них держал длинное копье. Головной убор состоял из черных и белых орлиных перьев, отброшенных назад в виде султана.

Обнаженная верхняя часть туловища была прикрыта свернутой на плечах шкурой койота; на щитах развевались перья, разноцветные лоскутки и скальпы.

Спины лошадей были покрыты великолепными попонами из кожи пантеры, подбитой ярко-красной материей; по обычаю прерий дикари ездили без стремян.

Правой рукой Единорог размахивал длинным врачевательным копьем, которое составляло необходимую принадлежность великой пляски луговых собак прерий. Это была большая палка в виде посоха, обернутая кожей выдры и во всю длину усаженная перьями совы.

Этот талисман, доставшийся Единорогу по наследству, обладал, по его словам, силой собирать под его знамя всех воинов его племени, рассеянных по прерии, и поэтому в важных случаях он всегда брал его с собой.

На вожде была надета охотничья рубашка из кожи белого горного козла с вышитыми на рукавах голубыми цветами и украшенная на правой руке длинными полосками белого горностая и красными перьями, а на левой — длинными черными косами человеческих волос от снятых им скальпов; на плечи у него был наброшен плащ из кожи газели, на концах которого болтались головы горностаев.

Ко лбу вождь привязал бизоньи рога, которые придавали страшный вид его лицу, раскрашенному голубой, зеленой и желтой красками.

Его великолепный мустанг, которым вождь управлял с неподражаемой грацией и ловкостью, был артистически выкрашен красной краской, ноги лошади были выкрашены красными полосами, как у зебры, а по бокам и на спине шли размалеванные острия стрел, копья, бобры, черепахи и т. д. Грозное и внушительное зрелище представлял этот отряд свирепых воинов, медленно продвигавшихся по пустынным улицам города, размахивая своим страшным оружием над головой и испуская временами грозный военный клич под аккомпанемент военных свистков, сделанных из берцовых человеческих костей, которые индейцы носят на ремне из кожи диких зверей.

Между тем команчи все продвигались вперед по городским улицам среди пораженного страхом народа.

Испанцы, удивленные гордым и смелым видом индейцев и их безупречным поведением, со страхом спрашивали друг друга, чего хотят эти краснокожие и каким образом удалось им так внезапно и таинственно проникнуть в город, что даже разведчики, которых правительство держит специально для наблюдения за краснокожими, и те ничего не знали об этом.

Но скоро страх уступил место любопытству. Прежде всего к индейцам осмелились приблизиться самые бедные представители городского населения, которым нечего было терять, и разного рода авантюристы, а затем примеру их последовали и остальные жители, так что когда индейский отряд достиг пласа-Майор, за ним шла уже целая толпа мексиканцев.

Команчи, казалось, не замечали возбуждаемого ими удивления и, достигнув пласа-Майор, выстроились здесь в том же боевом порядке, как шли до сих пор по городу.

Единорог сделал знак своей магической палочкой. г

От отряда отделился всадник и гарцуя подъехал к солдату, стоявшему на часах у дворца губернатора и с бессмысленным видом смотревшему на всю эту сцену.

— Ола! — проговорил индеец насмешливо, слегка дотрагиваясь до солдата острием копья. — Мой брат спит или, может быть, он не видит, что с ним хочет разговаривать воин?

— Я не сплю, — отвечал солдат, отступив на шаг, — что вам нужно?

— Великий воин команчей, которого краснокожие дети называют Хабаутцельце, хочет поговорить с великим отцом белых, вождем бледнолицых.

— Что ему нужно? — спросил солдат, совершенно не сознавая того, что он говорит, так поразило его внезапное появление краснокожего.

— Разве мой брат — вождь? — спросил все так же насмешливо индеец.

— Нет, — отвечал сильно сконфуженный солдат.

— В таком случае, пусть он закроет уши для того, что должны слышать те, кого Великий Дух поставил над ним, и исполнит поручение, которое я ему даю от имени вождя.

Между тем, пока команч переговаривался с солдатом, из дворца вышли несколько человек, привлеченные необыкновенным шумом на улице, и смешались с толпой.

В числе этих любопытных находилось и несколько офицеров, один из которых подошел к индейскому всаднику.

— Чего хочет брат мой? — спросил он.

Воин с первого же взгляда увидел, что имеет дело с вождем. Он вежливо поклонился офицеру и ответил.

— Послы великого племени команчей желают видеть моего белого отца.

— Хорошо, но все воины не могут войти во дворец, — возразил офицер.

— Мой брат сказал правду. Во дворец войдут только три вождя, а молодые воины останутся здесь.

— Я попрошу моего брата подождать здесь, пока я схожу исполнить его поручение.

— Хорошо. Мой брат — настоящий вождь… Паук будет ждать его.

Офицер отправился во дворец, а Паук, так звали воина, воткнув острие своего длинного копья в землю и, устремив пристальный взгляд на дверь, стал терпеливо дожидаться возвращения офицера.

Новым губернатор Санта-Фе был генерал по имени дон Бенито Вентура.

Он был невежествен, как рыба, глуп и чванлив, как тетерев и, как и большинство его офицеров-сослуживцев в этой необыкновенной стране, получил генеральские эполеты с помощью пронунсиаментос, ухитряясь повышаться каждый раз, как возникала революция. Он не видел другого огня кроме искорок, отлетавших от тонкой маисовой сигареты, которую он не выпускал изо рта. Кроме того, он был очень богат, считался большим трусом и больше всего на свете боялся огнестрельного оружия.

Вот его нравственный облик.

По наружности это был небольшого роста толстяк, круглый как винная бочка, с чрезвычайно большим животом; красное лицо его освещалось двумя маленькими серенькими глазками, точно просверленными буравчиком. Багровое лицо генерала обливалось потом, когда ему по службе приходилось облачаться в залитый золотом мундир; вся грудь этого храброго воина была увешена множеством орденов, которыми его награждали каждый раз вновь вступавшие президенты.

В общем, генерал Вентура был самым заурядным человеком и настолько же способен был быть солдатом, как и кардиналом. А между тем в душе он мечтал сделаться со временем президентом республики и всеми силами стремился к этой цели, не отступая ни перед чем.

Он принял место губернатора Санта-Фе главным образом на том основании, что этот город удален от Мехико и здесь ему легче всего было бы устроить при случае пронунсиаменто в свою пользу и сделаться президентом республики автоматически.

Отправляясь в Санта-Фе, он даже не знал, что подвластная ему провинция постоянно подвергается нападению индейцев, иначе, несмотря на все удобства, какие представлял для осуществления его планов пост губернатора Санта-Фе, во что бы то ни стало уклонился бы от такого опасного назначения.

С величайшим страхом узнал он о занятии команчами города. Когда офицер, взявший на себя обязанность исполнить поручение Паука, предстал перед ним, генерал положительно не знал, что ему делать.

Больших трудов стоило офицеру доказать ему, что индейцы пришли вовсе не с враждебными намерениями, а только для переговоров и что с момента своего появления в городе они вели себя самым безупречным образом.

К счастью, в эту минуту в комнату, где находился губернатор, вошли и остальные офицеры, привлеченные во дворец новостью, которая с быстротой молнии распространилась по всему городу.

При виде офицеров генерал очень скоро пришел в себя, страх его исчез, и он почти уже спокойно принялся обсуждать вопрос, следует ли ему принимать индейскую депутацию или нет, и каким образом устроить это.

Остальные офицеры, которым во время службы часто приходилось иметь дело с краснокожими, никоим образом не хотели сердить индейцев.

Они поддерживали свое мнение так решительно, что генерал Вентура, побежденный их доводами, отдал приказание офицеру, который первым принес ему весть о краснокожих, ввести трех главных вождей индейского отряда во дворец.

Офицер поклонился и вышел.

ГЛАВА Х. Депутация

Индейцы должны были прекрасно знать, какой ужас внушают они мексиканцам, если они осмелились таким маленьким отрядом явиться в такой город, как Санта-Фе, где в момент их прибытия мог находиться довольно сильный гарнизон.

Офицер, посланный генералом Вентурой, исполнил данное ему поручение.

Единорог, а с ним и еще два вождя спрыгнули с лошадей и вошли во дворец. Индейские воины, несмотря на страшный зной палящих солнечных лучей, падавших почти отвесно им на головы, неподвижно стояли на том месте, где их покинул вождь.

Генерал хотел обмануть краснокожих послов численностью состоявшего под его командой войска. К несчастью, как это, впрочем, почти всегда и бывает в Мексике, гарнизон, который на бумаге значился в восемьсот человек, в действительности состоял самое большее из шестидесяти, а этого было, конечно, слишком мало для пограничного города, особенно же в такие тревожные минуты.

Солдат было мало, но зато офицеров — хоть отбавляй. К губернатору во дворец их собралось около тридцати человек, а это на такой ничтожный гарнизон было даже больше, чем нужно: на два солдата приходилось по одному офицеру. Человеку, не знающему Мексики, это может показаться невероятным, а между тем это — святая истина и показывает только, в каком состоянии анархии находилась в то время эта несчастная страна.

Тридцать человек офицеров в богатых, расшитых золотом мундирах и в орденах тесной группой окружили генерала, а в приемной для устрашения индейцев было поставлено три взвода солдат, по десяти человек каждый, то есть как раз половина всего войска, состоявшего в это время под командой генерала.

Когда все приготовления были окончены, ввели депутатов.

Индейские вожди давно уже привыкли к испанской роскоши и поэтому, не обнаруживая ни малейших признаков удивления, вошли в залу, с достоинством поклонились присутствующим и, скрестив руки на груди, стали ждать, пока с ними заговорят.

Генерал с минуту смотрел на них с удивлением. Он в первый раз видел так близко свирепых краснокожих, рассказы о кровавых подвигах которых не раз приводили его в трепет.

— Какая причина заставила моих сыновей явиться ко мне? — спросил генерал добродушным и вкрадчивым голосом. — Пусть они объяснят мне свою просьбу и, если это зависит от меня, я непременно исполню ее.

Такое вступление, которое генерал считал необыкновенно политичным, было, напротив, крайне неудачно: оно задевало гордость тех, к кому генерал обращался с речью и к которым он в своих же интересах должен был бы отнестись совершенно иначе.

Единорог сделал шаг вперед, сардоническая улыбка искривила его губы, и на речь генерала он ответил с легкой насмешкой в голосе:

— Я сейчас слышал попугая. Или, может быть, эти слова относятся не ко мне?

Генерал покраснел до белков глаз при этом оскорблении, за которое он, однако же, не имел возможности наказать виновного.

— Вождь плохо понял мои слова, — сказа он, — я вовсе не желал его оскорбить, а, наоборот, хотел сделать ему приятное.

— Команчи приходят сюда не за тем, чтобы просить милости, — гордо продолжал Единорог, — они сами сумеют отомстить за обиду.

— В таком случае, скажите мне, что нужно моему сыну?

— Поговорить с моим отцом о выкупе белых вождей, находящихся у меня в плену. Пять бледнолицых живут в вигвамах команчей. Мои воины требуют их казни. Кровь бледнолицых приятна вождю племени… Мои пленники умрут завтра же, если мой отец не выкупит их теперь.

За этими словами, произнесенными твердым и решительным голосом, наступило глубокое молчание.

Мексиканские офицеры грустно размышляли об ужасной судьбе своих товарищей.

Единорог продолжал:

— Что скажет мой отец? Привязать ли наших пленников к столбам пыток или вернуть им свободу?

— А какой выкуп назначаете вы за них? — спросил генерал.

— Слушайте меня все находящиеся здесь бледнолицые вожди и судите о милосердии и великодушии команчей: за жизнь этих пятерых вождей они требуют только жизнь двух людей.

— В самом деле, это очень немного, — заметил генерал, — а кто такие эти два человека, которых вы требуете?

— Бледнолицые зовут их: первого — дон Мигель Сарате, а второго — генерал Ибаньес.

Губернатор вздрогнул.

— Эти два человека не могут быть выданы вам, — отвечал он, -они приговорены к смерти и завтра они умрут.

— Хорошо, пленников начнут пытать сегодня вечером, — невозмутимо отвечал вождь.

— Но, — вскричал генерал, — нельзя ли будет устроить дело как-нибудь иначе?! Пусть мои братья просят у меня то, что я могу им дать, и…

— Я хочу этих двух человек, — перебил губернатора вождь, — иначе мои воины сами освободят их.

Одного из присутствовавших при этом свидании офицеров страшно возмущал напыщенный тон Единорога, и он сказал индейцу, что они не боятся угроз.

Индейский вождь обернулся к офицеру, речь которого вызвала сочувственное одобрение со стороны всех мексиканцев, находившихся в приемной, и сказал:

— Мои слова — слова человека, который ничего не боится и держит в своих руках жизни пяти человек.

— Э! — вскричал офицер. — Какое нам дело до этих людей? Мы не обязаны платить за них выкуп и, кроме того, вам уже сказали, что те, кого вы желаете взять вместо выкупа, осуждены на смерть.

— Хорошо, мы уйдем! — гордо поднимая голову, сказал Единорог. — Больше нам не о чем говорить, наши дела сами будут говорить за нас.

— Одну минуту! — вскричал генерал. — Переговоры еще не окончены!.. Мой сын — сам вождь, он человек умный и понимает, что нам необходимо время, чтобы дать ему окончательный ответ.

— Мой отец сказал мудро, — отвечал индеец после минутного размышления, — завтра в двенадцатом часу я приду за окончательным ответом бледнолицых.

— Хорошо, — отвечал губернатор. — Ну, а что будут делать до тех пор команчи?

— Они выйдут из города и расположатся лагерем в долине.

— Согласен!

— Владыка жизни слышал обещание моего отца. Если он не сдержит своего слова, если у него лживый язык, пролитая кровь падет на его голову.

Через час команчи покинули город и расположились лагерем на берегу реки, на расстоянии двух ружейных выстрелов от городской стены.

Когда мексиканские офицеры остались одни с генералом, мужество сразу вернулось к ним, и они принялись упрекать один другого за уступчивость в разговоре с индейцами и, в особенности, за данное им обещание.

Генерал с улыбкой на губах спокойно слушал их, а затем, все так же улыбаясь, сказал им:

— Обещание, за которое вы так упрекаете меня, ровно ни к чему не обязывает… До завтра еще далеко, и кто знает, может быть, завтра же мы избавимся от команчей, и нам совсем не нужно будет отдавать пленников, которых они так нагло требуют от нас.

ГЛАВА XI. Брат и сестра

Приблизительно в полумиле к западу от Санта-Фе, в овраге, под купой густых деревьев трое мужчин и женщина сидели у костра за ужином, ведя между собой оживленный разговор.

Трое мужчин были сыновьями Красного Кедра, женщина — Эллен.

— Гм! — проговорил Сеттер. — Какой это дьявол мог задержать старика так долго, он сказал нам, уходя, что вернется самое позднее через четыре часа, а теперь уже и солнце скоро сядет, а его все еще нет.

— Ба! — сказал Натан, пожимая плечами. — Уж не боишься ли ты, что с ним случилось что-нибудь! У нашего старика есть клюв и когти, а со времени последней своей встречи с доном Мигелем, которого завтра должны расстрелять в Санта-Фе, он держит себя очень осмотрительно.

— Мне нет никакого дела, — грубо отвечал Сеттер, — до того, здесь отец или нет: я хотел только сказать, что нам тут больше нечего делать и, вместо того, чтобы попусту ждать, нам следовало бы вернуться в лагерь, где наше присутствие необходимо.

— Ба! Мы совсем не нужны нашим товарищам, — возразил ему Шоу. — Переночуем здесь, а завтра видно будет… Если отец не вернется до утра, мы одни возвратимся в лагерь. Гарри и Дик прекрасно сумеют и одни управиться до нашего прихода.

— Шоу сказал правду, отец иногда бывает таким странным, — заметил Натан, — он, чего доброго, пожалуй еще рассердится на нас за то, что мы не подождали его.

— Ну, останемся, — сказал беззаботно Сеттер, — по мне это еще лучше. Нам придется только поддерживать всю ночь огонь, чтобы он не погас. Значит, каждый из нас будет по очереди сторожить, когда остальные будут спать.

— Вот и отлично! — заметил Натан. — Если старик вздумает вернуться ночью, он увидит, что мы его ждали.

Все три брата встали, Сеттер и Натан набрали побольше хвороста, чтобы поддерживать огонь, а Шоу сплел из веток уютный шалаш для сестры.

Старшие братья растянулись у костра, завернувшись в свои одеяла, и погрузились в глубокий сон.

Шоу, подкинув хвороста в огонь, сел под лиственницей и глубоко задумался.

Сидя у костра, Шоу думал о донне Кларе. Он любил ее со всем пылом страсти своей необузданной, дикой натуры.

В то время, когда он сидел под деревом, предаваясь своим невеселым думам, вдруг кто-то тихонько положил ему руку на плечо.

Шоу обернулся.

Перед ним стояла Эллен, прямая и неподвижная, похожая на бледных призраков германских легенд.

— Вы не спите, Эллен? — спросил он ее.

— Нет, — отвечала она своим мелодичным, как песня птички, голосом. — Брат, мне грустно.

— Что такое с вами, Эллен? Почему не хотите вы прилечь отдохнуть на несколько часов, ведь вам это необходимо.

— Мне грустно, повторяю я вам, брат, — возразила она, — сколько ни старалась я уснуть, сон бежит от меня.

— Скажите мне, что вас так печалит, сестра… Может быть, мне и удастся помочь вашему горю…

— Неужели вы еще не догадались, что так мучает меня, брат?

— Я не понимаю вас.

— Напротив, вы слишком хорошо понимаете меня, Шоу, — отвечала Эллен со вздохом, — в настоящую минуту ваше сердце радуется несчастью той, которую вы должны были бы защищать.

Молодой человек покраснел.

— Но что я могу тут сделать? — спросил он.

— Все, если бы вы только захотели, — возразила ему девушка.

— Нет, — отвечал Шоу, безнадежно покачивая головой, — особа, о которой вы говорите — пленница старика, а я не могу бороться с отцом.

— Вы напрасно хотите скрыть от меня свои мысли, — сказала она сурово, — я читаю в вашем сердце, как в открытой книге… Ваша печаль не искренняя, в душе вы даже рады, что будете постоянно видеть донну Клару.

— Я? — вскричал он.

— Да! Ее несчастье — для вас только средство сблизиться с ней… Ваше эгоистичное сердце, я уверена вполне, давно уже лелеет эту надежду.

— Вы слишком строги ко мне, сестра… Бог свидетель, что если бы это зависело от меня, я немедленно выпустил бы ее на свободу!

— Вы могли бы это сделать, если бы захотели.

— Нет, это невозможно… Отец слишком хорошо стережет свою пленницу.

— Он доверяет вам, и вы имеете свободный доступ к ней.

— Но то, что вы требуете, невозможно!

— Потому что вы этого не хотите, Шоу… А знаете, что я вам скажу?.. Женщины любят только тех мужчин, которые умеют жертвовать собой для них, и презирают трусов!

— Но каким же образом спасти ее?

— И вы меня еще спрашиваете, как спасти донну Клару! — отвечала Эллен. — Это уже ваше дело!

— По крайней мере, посоветуйте мне, как выйти из затруднительного положения.

— В таком серьезном деле вами должно руководить ваше сердце, вы должны повиноваться только ему одному.

— Но старик… — пробовал было снова возразить нерешительный Шоу.

— Отец не будет ничего знать об этом, я обещаю вам.

— Хорошо, — проговорил молодой человек, видимо, начинавший сдаваться, — но я даже не знаю, где теперь спрятана девушка.

— Я скажу вам это, если вы поклянетесь мне, что употребите все средства для ее спасения.

Наступило молчание.

— Я даю клятву повиноваться вам, Эллен, и, если мне не удастся похитить ее, я, во всяком случае, сделаю все, что от меня будет зависеть. Говорите, я вас слушаю, сестра!

— Донна Клара спрятана на ранчо Койота, отец поручил ее стеречь Андресу Гароту.

— А! — проговорил молодой человек. — Я даже и не подозревал, что она так близко от нас.

— Вы спасете ее?

— Как бы там ни было, но я сделаю все зависящее от меня, чтобы вытащить ее из рук приставленного к ней стража.

— Хорошо, — сказала девушка, — теперь я узнаю вас. Не теряйте же времени, отсутствие отца беспокоит меня… Может быть, в эту самую минуту он прячет свою пленницу в более надежное убежище!

— Вы подали мне отличную мысль, Эллен… Но кто знает, может быть, теперь слишком поздно отнимать у старика его добычу.

— Когда думаете вы ехать?

— Сейчас же. Я не хочу терять ни минуты… Если старик вернется, я должен буду остаться здесь… Но кто же будет стеречь лагерь, пока мои братья спят?

— Я, — решительно отвечала Эллен.

— Почему вы так интересуетесь этой женщиной, сестра, вы даже не знаете ее?

— Она — женщина и несчастна; неужели этого мало, по-вашему?

— Может быть, — отвечал Шоу недоверчиво.

— Вы совсем дитя, — прошептала Эллен, — неужели ваше сердце не может вам дать ответа на этот вопрос?

Молодой дикарь вздрогнул при этих словах.

— Правда! — громко крикнул он. — Простите меня, сестра, я — сумасшедший, но я вас люблю… Вы знаете меня гораздо лучше, чем я сам!..

Затем, вскочив на ноги, он поцеловал молодую девушку, вскинул винтовку на плечо и бросился по направлению к Санта-Фе.

ГЛАВА XII. Два приятеля

Красный Кедр недолго оставался под впечатлением нанесенного ему кровавого оскорбления.

— Итак, вы видите, сеньор падре, — сказал он, обращаясь к брату Амбросио, — что наши планы известны нашим врагам. Не позже как завтра вечером, а может быть, даже и раньше, мы тронемся в путь… Не уходите отсюда до моего возвращения. Вас слишком хорошо знают все в Санта-Фе, и поэтому вам нельзя безнаказанно показываться на улицах.

— Гм! — пробормотал монах. — Этот демон, которого я считал мертвым, оказывается очень сильным противником… К счастью, мы скоро навсегда отделаемся от его отца, а не то нам, пожалуй, так и не удалось бы довести наше дело до конца.

— Если сыну и удалось ускользнуть от нас, — отвечал со скверной улыбкой Красный Кедр, — то отцу это не удастся уж ни в коем случае… Не бойтесь, дон Мигель не будет больше мешать нам.

— От всего сердца желаю этого. Canarios! Он такой человек, который ни перед чем ни остановится… Но, признаюсь вам, я буду совершенно спокоен только тогда, когда собственными глазами увижу, как пронзят его солдатские пули.

— Вам не долго придется ждать… Я, по приказанию генерала Вентуры, должен идти торопить отряд драгун, которых он уже давно ждет, и если драгуны, как этого требует генерал, вступят в город сегодня ночью, завтра все будет кончено…

— Дай-то Господи! — прибавил затем монах, вздохнув. — Ах, как жаль, что эти негодяи бежали от нас! Мы могли бы теперь быть уже невдалеке от россыпи, и нам нечего было бы бояться наших врагов.

— Терпение, сеньор падре, что ни делается, все к лучшему… Положитесь на меня. Андреc, лошадь!

— Значит, вы сейчас едете?

— Да. Советую вам хорошенько смотреть за пленницей.

Монах пожал плечами.

— Дела наши и без того не в особенно блестящем положении, зачем же нам еще навязывать себе на шею женщину?

— Это касается меня одного, — возразил старик сердитым тоном, — советую вам никогда больше не делать этих дурацких замечаний, тысяча чертей!.. Я знаю, что я делаю…

И, вскочив на лошадь, Красный Кедр галопом выехал из Санта-Фе.

— Гм! — пробормотал Андреc Гарот, смотря ему вслед. — Какие у него дьявольские глаза! Хотя я уже и давно знаю его, но ни разу не видел его таким. Чем-то все это кончится!

Затем Андреc принялся приводить в порядок помещение, где еще недавно разыгралась драма. Покончив с уборкой, он с довольным видом окинул всю комнату.

Монах, положив локти на стол, с сигаретой в зубах, маленькими глотками пил оставшееся в бутылке вино.

— Эх! — сказал ранчеро вкрадчивым голосом. — А знаете вы, сеньор падре, что теперь всего только пять часов?

— В самом деле? — отвечал монах, чтобы только сказать что-нибудь.

— Я уверен в этом.

— А!

— А знаете, по-моему, сегодня время что-то тянется удивительно медленно?

— Да, это правда.

— Если вы не прочь, мы можем сократить его.

— Каким образом?

— О! Господи Боже! Да вот этим самым, — отвечал Андреc, показывая колоду карт.

— А! Прекрасная идея! — вскричал монах с заблестевшими от радости глазами, — значит, мы сыграем парию в монте?

— С величайшим удовольствием.

— Дон Андреc, вы просто очаровательны. Ну, а на что же мы будем играть?

— А, черт возьми! Ведь и в самом деле нужно играть на что-нибудь, — проговорил ранчеро, почесывая затылок.

— Назначим самую незначительную ставку, только для того, чтобы придать интерес игре.

— Гм! Но на это все-таки нужно иметь деньги.

— Не беспокойтесь, если только вы ничего не будете иметь против этого, я могу предложить вам кое-что такое, что отлично заменит наличные деньги.

— Говорите, сеньор. Вы человек изобретательный и всегда придумаете что-нибудь остроумное.

Монах сделал гримасу, услышав такую откровенную лесть.

— Вот в чем дело. Если хотите, мы будем играть на ту часть, какая нам придется при дележе золотых слитков, которые мы отправляемся искать с Красным Кедром.

— Согласен! — воскликнул с энтузиазмом ранчеро.

— Ну! — добавил монах, вытаскивая из кармана такую же засаленную колоду карт, как и у его партнера. — Занимаясь этим делом, мы незаметно проведем часок-другой.

— А, у вас тоже есть карты? — удивился ранчеро.

— Да, и совсем новые, как видите.

Андреc с покорным видом опустил голову.

— Начнем?

— К вашим услугам.

— Игра началась.

Хотя Андреc Гарот был отчаянным плутом и пустил в ход всю свою ловкость, брат Амбросио оказался достойным противником, и, благодаря этому, после трехчасовой игры ни тот ни другой ничего не выиграли.

Наконец брат Амбросио положил локти на стол, наклонил голову вперед и, небрежно тасуя карты, сказал ранчеро, пристально смотря ему в глаза:

— Не хотите ли вы поболтать немножко, Андреc?

— С удовольствием, — отвечал последний, сначала было привстав, а затем снова опускаясь на свое место.

— Сеньор дон Андреc, — сказал монах тихим и вкрадчивым голосом, — какое счастье для нас, что ваш бедный брат, умирая, открыл мне тайну местонахождения жилы, которую он не доверил даже вам.

— Да, это правда, — отвечал Андреc, слегка побледнев. — Это и в самом деле большое счастье для нас, сеньор падре, и я ежедневно благодарю за это Господа.

— Не правда ли? Не случись этого, громадные богатства так и не достались бы никому.

— Меня просто мороз продирает по коже, как я только подумаю об этом.

— Ну, а теперь на меня опять напал страх.

— Отчего, сеньор падре?

— Оттого, что мы слишком долго тянули с отъездом… Я боюсь, как бы, чего доброго, какой-нибудь из европейских бродяг, о которых мы говорили недавно, не завладел нашими россыпями. Эти негодяи чутьем умеют отыскивать золото.

— Карай! Сеньор падре, — вскричал Андреc, ударяя кулаком по столу. — Это могло бы свести меня с ума… Все дело было так хорошо обдумано, и до сих пор все шло так гладко!..

— Совершенно верно, — согласился с ним брат Амбросио. — Я никогда не забыл бы этого!

— Дьявол! Это дело и меня интересует не меньше, чем вас, сеньор падре, — отвечал гамбусино с величайшим апломбом. — Как вы знаете, я благодаря целому ряду неудачных спекуляций потерял все свое состояние и теперь надеюсь вернуть все сразу, так сказать, одним ударом.

Брат Амбросио с трудом мог удержаться от смеха. Все отлично знали, что сеньор дон Андреc Гарот был леперо, который в наследство от отца получил всего-навсего один квартильо[82]. С самого юного возраста он вел скитальческую жизнь авантюриста, а неудачная спекуляция, на которую он жаловался, была просто-напросто пагубная страсть к монте, в которую он недавно проиграл двадцать тысяч пиастров, добытых им Бог весть какими путями. Но сеньор дон Андреc прекрасно знал все хитрости обитателей прерий. На этом основании, а также и по многим другим причинам, Андреc Гарот был драгоценной находкой для брата Амбросио, и потому последний сделал вид, что вполне верит жалобам своего собеседника на злосчастную судьбу.

— Но, — прибавил он после минутного размышления, — допустим, что россыпь осталась нетронутой, нам все-таки предстоит долгий путь, прежде чем мы достигнем ее.

— Да, — подтвердил с умыслом гамбусино, — путь не близкий, об опасностях и говорить нечего, их хоть отбавляй.

— Там нужно всегда держать ружье на прицеле, палец на курке.

— Вести постоянную войну с дикими животными и с индейцами.

— А как вы думаете, не будет нас стеснять во время долгого пути женщина, похищенная Красным Кедром?

— Ужасно, — пробормотал Андреc, сверкнув глазами.

— Не правда ли?

— Я в этом уверен, сеньор падре.

— Что же нам делать?

— Не знаю, право, что и сказать.

— Она здесь?

— Да, — отвечал гамбусино, указывая пальцем на дверь. — Вот в этой комнате.

— Гм!

— Вы что-то сказали?

— Ничего.

— А что, если бы мы…

— Что?

— Нет, это и слишком трудно, и слишком опасно, — проговорил Андреc с притворной нерешительностью.

— Скажите, в чем дело!

Гамбусино, по-видимому, принял твердое решение.

— Я хотел сказать… А что, если возвратить ее родным? — проговорил он наконец.

— Я думал уже об этом.

— Да, но только нужно все это обделать похитрее… Так, чтобы нас нельзя было подозревать.

— И чтобы родные заплатили нам приличный выкуп.

— Я и сам о том же думаю.

Опять наступило молчание.

— Но, — заговорил монах первым, — кому же поручить такое деликатное дело?

— Мне, тысяча чертей! — вскричал гамбусино, глаза которого алчно заблестели при мысли о богатом выкупе.

— Значит, решено?

— Решено.

— В таком случае, не будем терять времени. Есть у вас лошадь?

— Даже две.

— Браво! На одну вы посадите девушку, а на другую сядете сами.

— И отправлюсь прямехонько на асиенду де-ла-Нориа.

— Отлично. Дон Пабло будет в восторге, когда увидит сестру, и не поскупится заплатить хороший выкуп за нее.

— Все идет как по маслу… Ну, а затем нам уже нетрудно будет добраться и до россыпи.

— Хорошо сказано.

Гамбусино подошел к двери той комнаты, где была заперта донна Клара, и вложил ключ в замок. В эту минуту два сильных удара потрясли дверь ранчо, крепко запертого после ухода Красного Кедра.

— Отворять или нет? — спросил Андреc.

— Да, — отвечал монах, — колебание или отказ могут вызвать только подозрение, а мы должны всего этого по возможности избегать.

Ранчеро пошел отворять дверь, в которую снаружи продолжали стучаться так сильно, как будто хотели выломать ее. Какой-то человек вошел в комнату. Вновь прибывший был не кто иной как Шоу, третий сын Красного Кедра.

— Кажется, я помешал вам, господа? — спросил молодой человек.

— Нисколько, — отвечал Андреc. — Наоборот, мы очень рады вас видеть.

— Благодарю вас.

С этими словами Шоу опустился в кресло.

— А вы что-то поздненько пожаловали в Санта-Фе, — заметил монах.

— Да, это правда, — отвечал, смутившись, американец. — Я ищу отца и думал найти его здесь.

— Он был здесь несколько часов тому назад, а затем уехал куда-то.

— А!..

— Если я не ошибаюсь, его превосходительство губернатор поручил вашему отцу отправиться навстречу драгунам, которые идут на подкрепление гарнизона с приказанием двигаться поскорей.

— Да, да… Я совсем забыл об этом.

Затем молодой человек снова умолк.

ГЛАВА XIII. Крупный разговор

По своей натуре Шоу принадлежал к числу людей, которые, раз решившись на что-нибудь, ни за что не отступают от намеченной цели.

Раздумье его продолжалось недолго.

Скваттер смело поднял голову и, глядя прямо в глаза своим собеседникам, сказал им:

— Будем говорить откровенно!.. Мой приход сюда в такое позднее время удивил вас, да?.. И вам очень хочется знать, зачем я сюда явился?

— Милостивый государь!… — начал было монах.

— Не перебивайте меня, — остановил его Шоу, — я сейчас сам скажу вам, зачем я приехал… Я явился сюда затем, чтобы освободить донну Клару.

— Да неужели?! — вне себя от удивления воскликнули негодяи.

— Да, я за этим именно и явился сюда… Если вы станете сопротивляться мне, я добьюсь своего силой, несмотря на то, что вас двое, а я один… Я решил непременно возвратить девушку ее отцу, и никто, слышите ли, никто не может помешать мне исполнить это.

— Но с какой стати пришло вам это в голову? — спросил брат Амбросио.

— Это уж мое дело, — отвечал скваттер. — Если вы не отдадите ее мне добровольно, я убью вас обоих и все-таки добьюсь своего во что бы то ни стало.

— Но мы вовсе не хотим…

— Берегитесь! — перебил его молодой человек угрожающим тоном и нахмурив брови. — Я не выйду отсюда иначе, как вместе с девушкой, которую я хочу спасти.

— Кабальеро! — сказал монах повелительным тоном, на миг смутившим молодого дикаря. — Позвольте мне сказать вам всего только два слова.

— Говорите, только скорее, — отвечал Шоу. — Мне некогда… И потом, я не хочу больше ждать ни одной минуты.

— Я не задержу вас долго, будьте спокойны. Вы явились сюда, как вы сейчас только что говорили, затем, чтобы освободить донну Клару?

— Да… — отвечал скваттер.

— Подождите, — перебил его монах. — Ваше странное желание, конечно, не могло не поразить нас.

— Почему? — спросил молодой человек, гордо поднимая голову.

— А потому, — спокойно продолжал брат Амбросио, — что вы сын Красного Кедра и, согласитесь сами, очень странно, что…

— Довольно болтать, — крикнул Шоу. — Желаете вы или нет отдать мне девушку, за которой я явился сюда?

— Вы должны мне сначала сказать, что вы намерены с ней делать?

— А вам-то какое дело?

— Больше, чем вы думаете. С того времени как девушка попала в плен, я сделался не сторожем ее, нет, я сделался ее защитником и поэтому считаю себя в праве знать, почему вы так смело требуете от нас, чтобы мы вам ее отдали?.. Скажите же нам, что вы намерены делать с этой молодой девушкой.

Шоу выхватил из-за пояса пистолет, прицелился в монаха и сказал ему глухим и угрожающим голосом:

— Отдайте мне донну Клару!

Брат Амбросио внимательно следил за всеми движениями американца и в то же мгновенье сам выхватил из-за пояса два пистолета и приставил их к груди своего противника.

В комнате воцарилась невыразимо томительная тишина.

Андреc Гарот, скрестив руки на груди и сардонически улыбаясь, стоял, прислонившись к столу, и любовался разыгравшейся перед ним сценой.

Вдруг дверь ранчо, которую забыли запереть, с шумом распахнулась, и на пороге показался человек. Это был отец Серафим. С первого же взгляда он понял, в чем дело и, смело бросившись между двумя противниками, растащил их в разные стороны.

— Что это такое? — взволнованным голосом сказал миссионер. — Неужели только появление мое предотвратило двойное убийство?.. Вы похожи на дикарей, которые в любую минуту могут разорвать друг друга.

— Отойдите, отец мой, вам здесь нечего делать!.. Не мешайте мне разделаться с этим негодяем, как он того заслуживает! — сказал скваттер, бросая на миссионера свирепый взгляд. — Его жизнь принадлежит мне…

— Молодой человек, — возразил миссионер. — Жизнь каждого человека принадлежит Богу, и только Он один имеет право отнимать ее… Опустите ваш пистолет! — а затем, обращаясь к брату Амбросио, сказал ему, делая ударение на каждом слове: — Вы позорите одежду, которую носите!.. Бросьте пистолеты!..

Монах поклонился и, спрятав свои пистолеты, проговорил тихим и слащавым голосом:

— Отец мой, я защищал только свою жизнь от этого сумасшедшего. Клянусь Богом, что я делал это поневоле… Этот человек явился сюда затем, чтобы заставить нас отдать ему несчастную девушку, но я и этот кабальеро, — прибавил он, показывая на гамбусино, — ни под каким видом не можем согласиться на это.

Андреc Гарот кивком головы подтвердил слова монаха.

— Я хочу вырвать девушку из ваших рук и отдать ее отцу! — вскричал Шоу.

— О ком это вы говорите, друг мой? — спросил миссионер, видимо, сильно встревоженный.

— О ком же я могу говорить с вами, — продолжал американец» — как не о донне Кларе Сарате, которую силой держат здесь эти негодяи.

— Да неужели это правда? — с удивлением спросил отец Серафим. — Неужели это правда, что донна Клара здесь?

— Спросите у этих людей! — грубо отвечал Шоу, стукнув прикладом ружья о пол.

— Правда ли это? — спросил священник.

— Правда, — подтвердил гамбусино.

Отец Серафим нахмурил брови, бледное лицо его покрылось румянцем.

— Милостивый государь, — сказал он, задыхаясь от негодования, — я приказываю вам, именем Бога, которому вы служите, немедленно вернуть свободу несчастной девушке, которую вы держите взаперти вопреки всем Божеским и человеческим законам… Я сам передам ее в руки родных, которые оплакивают ее потерю.

Брат Амбросио поклонился и, опустив глаза, отвечал лицемерным тоном:

— Вы ошибаетесь, отец мой… Я не принимал никакого участия в похищении бедного ребенка, напротив, я всеми средствами, всей своей властью пытался помешать совершению этого злодеяния… И, если хотите знать правду, отец мой, — прибавил он, — в ту минуту, когда ворвался этот сумасшедший, гамбусино и я, мы решили во что бы то ни стало освободить донну Клару и передать ее тем, кому она принадлежит.

— Я хочу верить вам, милостивый государь, и если я невольно оскорбил вас, простите меня, но все говорило против вас… Теперь же, чтобы оправдать себя в моих глазах, вам стоит только исполнить мое желание.

— Я готов исполнить ваше желание, отец мой, — отвечал монах.

По его знаку Андреc Гарот вышел. Шоу, до сих пор неподвижно стоявший в углу, вдруг вскинул винтовку на плечо и, обращаясь к миссионеру, сказал ему почтительно:

— Святой Отец, теперь мое присутствие бесполезно здесь; прощайте, мой уход доказывает вам, что я не имел в виду сделать что-нибудь дурное.

С этими словами он круто повернулся и вышел из ранчо.

Несколько минут спустя после ухода скваттера, в комнату вошел гамбусино; девушка следовала за ним.

Донна Клара оказалась одетой уже не так, как одевались в то время девушки ее круга. Красный Кедр, желая по возможности изменить ее наружность, заставил ее надеть платье индианки, которое ей очень шло.

Увидев миссионера, донна Клара, не помня себя от радости, бросилась к нему со слезами, вскрикнув раздирающим душу голосом:

— Святой Отец! Спасите меня!.. Спасите!..

— Успокойтесь, дочь моя, — кротким голосом сказал ей священник, — теперь вам нечего больше бояться — я с вами.

— Уйдемте отсюда! — продолжала она упрашивать миссионера.

— Да, дочь моя, мы уйдем отсюда… успокойтесь и не плачьте больше!..

— Вы видите, отец мой, — вмешался лицемерный брат Амбросио, — что я не солгал вам.

Миссионер бросил неопределенный взгляд на монаха.

— Мне хотелось бы, чтобы это была правда, — сказал он затем. — Господь, читающий в наших сердцах, знает, правду вы говорите или нет… Я сейчас же увожу молодую девушку с собой.

— Пожалуйста, отец мой, я очень рад, что она будет находиться под вашим покровительством.

И, подняв с полу плащ, который дон Пабло накинул на голову Красному Кедру, монах осторожно набросил его на дрожащие плечи донны Клары, чтобы скрыть ее костюм.

Отец Серафим взял за руку молодую девушку и вместе с ней вышел из ранчо.

Брат Амбросио долго следил за ними взглядом, затем он вернулся в комнату и крепко затворил дверь за собой.

— Ну, — обратился к нему с вопросом Андреc Гарот, — какого вы мнения обо всем этом, сеньор падре?

— Мне кажется, что нам тут жаловаться не на что, и потом… все, что ни делается, все к лучшему…

— А Красный Кедр?

— О! Это я беру на себя и обещаю вам сделать нас такими же белыми, как снег на вершине Caffre de Perote[83].

— Гм! Это будет трудновато.

— Увидим.

ГЛАВА XIV. Тайна

Покинув ранчо Койота, Красный Кедр пришпорил свою лошадь и галопом помчался по направлению к юго-западу.

Так ехал он около трех четвертей часа и наконец подъехал к дому, в одном из окон которого горели в качестве условного знака три свечи.

Огонь этот, очевидно, служил сигналом для скваттера, потому что, подъехав к дому, он спрыгнул с лошади, привязал ее к лиственнице и, осторожно скрываясь за кустами, три раза через известные промежутки прокричал с удивительным искусством по совиному.

Свет в окне исчез как бы по волшебству.

Из окна высунулась чья-то голова, беспокойно осмотрелась кругом, а затем снова скрылась, пробормотав настолько громко, что американец мог расслышать каждое слово:

— Кругом все спокойно.

— А между тем, — отвечал скваттер, не показываясь, — койоты бродят в долине.

— Вы можете подойти, вас ждут.

— Я это знаю.

С этими словами скваттер быстро вышел из кустов и встал перед дверью, скрестив руки на груди, как человек, которому нечего бояться.

Дверь осторожно отворилась; из дома вышел человек, плотно закутанный в широкий плащ, и смело подошел к скваттеру.

— Ну? — спросил он вполголоса. — Надумали вы?

— Да.

— И каков же результат ваших размышлений?

— Я отказываюсь.

— Безусловно?

— Вполне.

— Берегитесь!

— Я не боюсь вас, дон Мельхиор, черт вас побери.

— Не надо никого называть по имени, — с сердцем сказал незнакомец.

— Мы здесь одни.

— В пустыне никогда не бываешь один.

— Совершенно справедливо, — прошептал Красный Кедр, — будем лучше говорить о деле.

— Тут и говорить не о чем… Согласны вы или нет?

— Гм! Вы слишком торопитесь!.. К несчастью, этого нельзя сделать.

— Почему?

— Да потому, что я должен же чем-нибудь подстраховать себя.

— Вы считаете эту девушку своей гарантией?

— By God! Но зачем она вам?

— Не сравнивайте меня с собой, негодяй!

— Но какая же разница между нами? Я негодяй — это правда, но, клянусь Богом, и вы не лучше меня!..

— Слушайте, кабальеро, — сказал незнакомец, делая ударение на своих словах, — мне некогда терять время на пустые разговоры с вами… Я хочу заполучить эту девушку, и она будет моей, сколько бы вы ни старались помешать мне добиться этого.

— Хорошо! Значит, вы объявляете мне войну? — спросил скваттер с видимым беспокойством, которое он тщетно старался скрыть.

Незнакомец пожал плечами.

— Мы слишком давно и слишком хорошо знаем друг друга и поэтому можем быть только друзьями или врагами. Согласны вы со мной?

— Да.

— В таком случае, отдайте мне донну Клару, и я, в свою очередь, передам вам бумаги, которые…

— Довольно, — перебил грубо скваттер. — Эти бумаги с вами?

— Да вы меня, должно быть, считаете круглым дураком? — сказал он.

— Я не понимаю вас.

— Я, конечно, не обижу вас, если скажу, что не верю вам. Нет, бумаг этих нет со мной: я не так глуп, как вы думаете, и вовсе не желаю быть убитым вами.

— Зачем мне убивать вас?

— Да хотя бы из-за скальпа, за который вы всегда можете получить самое меньшее пятьдесят долларов.

Услышав этот не особенно лестный комплимент, скваттер также засмеялся, в свою очередь.

— Я совсем упустил это из виду.

— Выслушайте меня, Красный Кедр, и хорошенько запомните мои слова.

— Говорите.

— Ровно через месяц, в этот же день и час, где бы вы ни были, я увижусь с вами.

— Зачем? — спросил скваттер насмешливо.

— Чтобы снова спросить вас о вашей пленнице.

— И тогда, как и теперь, я отвечу вам: нет.

— Может быть; поживем — увидим. Теперь прощайте, и пусть дьявол, ваш покровитель, хранит вас до следующей встречи… Вы знаете, что я держу вас в руках, поэтому берегитесь.

— Хорошо! Хорошо! Я не боюсь никаких угроз.

— Может быть, Красный Кедр, но все-таки послушайте меня и хорошенько обдумайте мои слова.

— Повторяю вам, что я не боюсь ваших угроз.

— Я не угрожаю вам, а предостерегаю вас.

— Гм! Ну, в таком случае, выслушайте же и вы меня: в пустыне всякий человек, у которого есть в руках хорошая винтовка, может никого не бояться.

— Затем? — прервал насмешливо незнакомец.

— Затем, у меня превосходная винтовка, и сам я стреляю отлично, а потому мне и говорить больше нечего.

— Значит, вы сумасшедший! Не думаю я, чтобы вам удалось убить меня!..

— Скажите мне, пожалуйста, почему это вам так сильно хочется захватить в свою власть эту женщину?

— Это вас не касается. Я не обязан отдавать вам отчет; с вас довольно и того, что я хочу получить ее.

— Она не будет вашей.

— Увидим, прощайте, Красный Кедр!

— Прощайте, дон Мельхиор, или как вас там зовут.

Незнакомец не ответил ни слова и, повернув голову, свистнул.

Из дома вышел пеон, ведя лошадь под уздцы.

Незнакомец одним прыжком вскочил в седло и, пришпорив лошадь, поскакал галопом.

Красный Кедр с выражением страшной ненависти следил за ним глазами.

— О! — пробормотал он глухим голосом. — Демон! Чего бы я не дал, чтобы только отделаться от тебя!

С этими словами он вскинул винтовку и прицелился в удалявшегося всадника.

В то же мгновение всадник заставил лошадь сделать вольт и очутился как раз перед Красным Кедром.

— Смотрите, не промахнитесь, приятель, — крикнул он, разражаясь хохотом, от которого холодный, пот выступил на лбу у бандита.

Последний опустил свое ружье на землю и глухим голосом сказал:

— Он прав, я сошел с ума! О! Если бы эти бумаги были не у него, а у меня!

Незнакомец с минуту простоял на одном месте; затем повернул лошадь и скоро исчез во мраке.

Красный Кедр, дождавшись, пока затих топот копыт в отдалении, направился к своей лошади и тоже вскочил в седло.

— Поеду разыскивать драгун, — проворчал он, вонзая шпоры в бока лошади.

Как только скваттер уехал, кусты с обеих сторон раздвинулись, и показалось несколько человек.

С одной стороны вышли Валентин, Курумилла и дон Пабло, а с другой — Единорог и Орлиное Перо.

Валентин и его друзья были очень удивлены встречей с вождем команчей, который, по их мнению, должен был находиться в лагере.

Сашем в нескольких словах рассказал им, что, расставшись с ними, он, действительно, направился к лагерю, но, проходя мимо покинутого ранчо, услышал голос Красного Кедра и спрятался в кустах.

Валентин поступил точно так же.

К несчастью, слова скваттера остались для них загадкой, ключ к которой они тщетно пытались найти.

— Странно, — сказал Валентин, проводя несколько раз рукой по лбу, — я не могу припомнить, где я видел человека, который разговаривал здесь с Красным Кедром, но я положительно уверен, что где-то я уже встречался с ним… Но где именно и когда я его видел, это я совершенно забыл.

— Что же нам делать? — спросил дон Пабло.

— Pardieu! Да все то же, о чем мы условились, — затем, повернувшись к вождю он сказал: — Желаю вам успеха, брат, я думаю, что мы спасем нашего друга.

— Я уверен в этом, — отвечал индеец.

— Помоги вам Бог, брат! — продолжал Валентин. — Пока вы будете наблюдать за тем, что делается в городе, из опасения измены, мы устроим засаду по пути гамбусинос, чтобы разузнать, куда именно они намерены ехать. До завтра, вождь!

— Подождите! — закричал вдруг кто-то задыхающимся голосом, и какой-то человек подбежал к ним.

— Отец Серафим! — вскричал с удивлением Валентин. — Каким образом попали вы сюда?

— Я ищу вас.

— Что вам угодно от меня?

— Я принес вам хорошие новости.

— Говорите, говорите скорей, батюшка… Неужели дон Мигель вышел из тюрьмы?

— Увы! Нет еще, но зато его дочь свободна.

— Донна Клара свободна! — вскричал обрадованный Валентин. — Слава Богу! Где же она?

— Успокойтесь, я устроил ее пока в безопасном месте; а теперь позвольте мне сначала сообщить вам одну вещь, которая может оказаться вам полезной.

— Говорите, говорите!

— Красный Кедр по поручению губернатора отправился навстречу драгунам, которые идут в Санта-Фе на подкрепление гарнизона.

— Карамба! — воскликнул Валентин. — Неужели это правда, батюшка?

— Да. Об этом говорили люди, которые похитили донну Клару. Если придут драгуны, тогда все погибло.

— Да, — согласился и миссионер, — но нельзя ли как-нибудь остановить их?

Курумилла тихонько коснулся руки охотника.

— Что вы хотите сказать, вождь? — спросил его Валентин.

— Команчи — воины! — отвечал отрывисто Курумилла.

— А! — радостно проговорил Валентин, ударяя себя по лбу. — Ваша правда, вождь; вы нас спасаете.

Улыбка удовольствия мелькнула на губах Курумиллы.

— Пока вы будете преследовать солдат, — сказал дон Пабло, — я ничем не могу вам помочь и поэтому я вместе с отцом Серафимом отправлюсь к бедной сестре, которую давно уже не видал.

— Хорошо, — ответил Валентин. — Идите! На рассвете вы приведете донну Клару в лагерь, чтобы я мог сам сдать ее на руки отцу.

— Отлично.

Валентин, Курумилла и Единорог поспешили к лагерю команчей, а отец Серафим и дон Пабло направились в город.

Миссионер и дон Пабло, торопясь к молодой девушке, не заметили, что за ними по пятам с величайшей осторожностью следовал какой-то человек.

Это был Натан, старший сын Красного Кедра.

ГЛАВА XV. Засада

Вечером ветер разогнал тучи. Почти в четырех милях от Санта-Фе в высокой траве двигался многочисленный отряд всадников по узенькой, едва приметной тропинке.

Это был отряд драгун, которых с таким нетерпением ожидал генерал Вентура.

Шагов на десять впереди отряда ехали, оживленно болтая, четверо или пятеро офицеров, в числе которых находился и полковник.

— Кабальеро, — сказал вдруг полковник, — признаюсь вам, я даже и представить себе не могу, где мы теперь находимся. Может, кто-нибудь из вас, господа, хоть немного знает эту страну? Эта ужасная дорога, мне кажется, никуда не выведет нас, и я боюсь, как бы мы не заблудились.

— Из нас тоже никто не знает этой местности, полковник, — отвечал один из офицеров, — и поэтому никто из нас не может сказать вам, где мы находимся.

— Честное слово, — продолжал полковник, с удовольствием окидывая взглядом расстилавшуюся перед ними равнину, — нам незачем спешить в Санта-Фе!.. Не остановиться ли нам здесь на ночь, а утром, как только взойдет солнце, мы снова тронемся в путь.

— Вы отлично придумали, полковник, — отвечал старший из офицеров, — несколько часов позже или раньше, это ровно ничего не значит, зато мы, по крайней мере, наверняка не собьемся с пути.

— Прикажите остановиться и разбить лагерь.

Офицер немедленно исполнил приказание своего вождя.

Полковник не знал, что губернатор Санта-Фе с таким нетерпением ждал его, и поэтому считал себя в полном праве соблюдать все необходимые предосторожности.

Когда бивак был разбит и часовые расставлены, полковник отрядил человек десять под командой лейтенанта осмотреть окрестности и, если возможно, добыть проводника.

Небольшой отряд, посланный на разведку, галопом удалился от лагеря.

Вскоре лошади пошли тише, и солдаты и офицер, командовавший отрядом, принялись весело болтать и смеяться, как бы совершенно позабыв о том, какое важное поручение им было дано.

Вдруг в безмолвии ночи дважды раздалось пение голубой канюки; ее жалобная и тихая песенка мелодично прозвучала в прозрачном воздухе.

— Э! — обратился один из драгун к своему соседу. — Слышите, как поздно поет эта птица?

— Дурная примета! — отвечал, покачивая головой, солдат, к которому обращались с этим вопросом.

— Canarios! Что это еще за примету выдумали вы, товарищ?

— Я не раз слышал, — отвечал с важностью второй собеседник, — что если услышишь ночное пение птицы слева, то это приносит несчастье.

— Ступайте вы к черту с вашими приметами.

В эту минуту пение голубой канюки снова прозвучало в тишине.

Лейтенант остановился и поднял голову, не понимая, что значит это странное явление.

Уже целый час, как отряд выехал из лагеря. За это время солдаты не заметили ничего подозрительного и, конечно, не нашли проводника, потому что не встретили ни одной живой души.

Лейтенант хотел уже повернуть назад, как вдруг один из драгун обратил его внимание на видневшиеся вдали темные фигуры.

— Что бы это могло быть, черт возьми? — проговорил офицер, внимательно вглядываясь в двигавшиеся фигуры.

— Caspita! Лейтенант! — вскричал вдруг один из драгун. — Теперь я знаю, что это такое: это пасутся лани.

— Лани! — вскричал лейтенант, в котором моментально пробудился дух охотника. — В таком случае, их тут по крайней мере тридцать штук.

— Нет, — отвечал драгун, — меньше.

— Гм! — проговорил офицер. — А что если нам убить несколько штук?

— Это очень трудно.

— Ба! — вскричал другой солдат. — Теперь довольно светло, и мы отлично можем стрелять в них.

— Нет, нет!.. Мы не имеем права стрелять без крайней необходимости!.. — остановил его офицер. — Если ваши выстрелы, повторяемые эхом, достигнут ушей индейцев, которые, может быть, прячутся в кустах, — мы погибли… Но как же быть в таком случае? — продолжал он в раздумье.

— Пустить в дело лассо, caspita! Вы ведь непременно хотите поохотиться на них.

— Верно, — обрадовался лейтенант, — я и не подумал об этом.

Драгуны спрыгнули на землю, привязали лошадей к придорожным деревьям и взялись за лассо.

Затем они осторожно стали приближаться к ланям с подветренной стороны и наконец подошли не более чем шагов на пятнадцать или двадцать к животным, продолжавшим спокойно жевать траву.

Но тут произошло нечто странное.

Шкуры ланей вдруг упали на землю, и перед изумленными солдатами оказались Валентин, Курумилла и с десяток воинов-команчей, которые, воспользовавшись замешательством драгун, принялись охотиться на охотников, накидывая на них лассо и валя их на землю.

Все десять человек драгун вместе со своим командиром попали в плен.

— Э! Друзья, — сказал насмешливо Валентин. — Как вам понравилась эта шутка?

Поваленные драгуны не отвечали ни слова и молча дали связать себя.

И только один из них пробормотал сквозь зубы:

— Недаром я говорил, что эта мерзкая канюка накличет несчастье!

Валентин приложил два пальца к губам и с таким искусством стал подражать пению голубой канюки, что солдат поднял глаза к верхушке дерева. В ту же минуту какой-то человек одним прыжком очутился среди пленников и охотников.

Это был Орлиное Перо, вождь корасов.

ГЛАВА XVI. Дружеская беседа

Красный Кедр, расставшись со своим врагом, — так как таинственный человек, с которым он имел такой бурный разговор, не мог быть никем другим, как его врагом, — отправился в путь навстречу драгунам с тем, чтобы поторопить их и насколько возможно ускорить вступление их в Санта-Фе.

Скваттер, против обыкновения, чувствовал страшное беспокойство, что не могло не казаться странным в таком человеке; у него из головы не выходили все подробности его разговора с незнакомцем, который принимал постоянно всевозможные предосторожности при каждом свидании с ним.

Наконец он поднял голову.

— Нет! — произнес он, поднимая сверкавшие гневом глаза. — Нет! Я не в силах бороться с этим демоном… Надо бежать, и бежать как можно скорее… Туда, в прерии Дальнего Запада… Да, я убегу, но убегу как лев, унося добычу в зубах. Мне нельзя терять ни минуты… Какое мне дело до испанцев! Генерал Вентура может послать другого лазутчика… У меня есть другое дело, поважнее этого… Мне нужно ехать в ранчо Койота… Там и только там найду я средство отомстить ему… В ранчо! By God!..

И вонзив шпоры в бока лошади, он понесся как стрела.

Монах и гамбусино, довольные неожиданной развязкой, освободившей их от донны Клары, снова принялись за игру в монте.

Вдруг, в самый разгар возникшего во время игры спора, они услышали бешеный галоп лошади, стук копыт которой звонко раздавался по мостовой.

Оба негодяя инстинктивно насторожили уши.

Лошадь остановилась перед дверью ранчо.

Всадник спрыгнул на землю, и дверь затрещала под могучими ударами кулака.

— Гм! — пробормотал гамбусино, моментально погасив свечу, тускло освещавшую внутренность ранчо. — Кто бы это мог быть в такое позднее время? А что, если я не отворю?

Странная вещь, брат Амбросио вовсе не казался испуганным; он спокойно стоял, прислонившись к стене, скрестив на груди руки и улыбаясь.

Услышав вопрос Гарота, монах как-то странно скривил свои бледные губы и ответил совершенно равнодушно:

— Вы можете делать все, что вам угодно, compadre, но только я считаю своим долгом обратить ваше внимание на следующее.

— Что такое?

— Если вы не отворите дверь, то человек, который так отчаянно стучится, просто-напросто выломает ее, а это прежде всего будет для вас убыточно.

— Хорошо вам так рассуждать, сеньор падре, — отвечал гамбусино сердито, — а что если это Красный Кедр?

— Одной причиной больше отворить дверь… Если вы будете долго раздумывать, у него могут появиться подозрения, и тогда берегитесь — он такой человек, что под сердитую руку может убить вас, как собаку.

— Увидим. Ну а вы, значит, рассчитываете и тут выйти сухим из воды.

Брат Амбросио посмотрел на гамбусино, пожал плечами, но не ответил ни слова.

— Отворите же, дьяволы! — заревел хриплый голос снаружи.

— Красный Кедр! — пробормотали оба негодяя.

— Иду, — отвечал Андреc с невольной дрожью в голосе.

И он принялся отворять дверь.

— Ну, живей, by God! — ревел скваттер. — Мне некогда ждать.

«Гм! Это он!» — подумал про себя гамбусино.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Вы спрашивали, кто я! — вскричал Красный Кедр, подпрыгивая от ярости. — Да разве вы не узнали моего голоса, черт вас побери! Или вы, может быть, смеетесь надо мной?

— Я ни над кем не смеюсь, — отвечал твердым голосом Андреc, — но я не отворю вам дверь до тех пор, пока вы не скажете своего имени.

— Я вышибу дверь!

— Попробуйте, — крикнул ему гамбусино, — и тогда я, клянусь вам Богоматерью дель-Пилар, пущу вам пулю в лоб.

— Я — Красный Кедр! Теперь вы меня узнали, черт вас возьми? — послышалось из-за двери.

— Отлично, превосходно! Теперь я могу отворить дверь и впустить вас.

И гамбусино проворно отворил дверь.

Красный Кедр, рыча как дикий зверь, бросился в залу.

— А! — проговорил он, остановившись на пороге. — Что значит эта тьма? Здесь ничего не видно… Хоть глаза выколи!

— Caspita! — отвечал нахально Андреc. — Неужели вы думаете, что я по ночам не сплю, а любуюсь на луну? Я спал, compadre, в то время, когда вы так некстати подняли меня с постели своим адским стуком.

— Очень возможно, — продолжал скваттер, — но из-за этого вовсе незачем было держать меня так долго на улице.

— Осторожность — мать безопасности. Мы не можем пускать первого встречного к себе в ранчо.

— Отлично, так и следует… Но вы узнали же мой голос?

— Да, но я боялся ошибиться и поэтому я и требовал, чтобы вы назвали свое имя.

— Довольно, — остановил его Красный Кедр, которому, видимо, надоела эта бесцельная болтовня. — А где брат Амбросио?

— Кажется, здесь.

— А он не уходил из ранчо?

— Нет, если только не скрылся в ту минуту, когда вы входили.

— А куда и зачем он ушел?

— Не знаю, вы меня спрашиваете и я отвечаю.

— А почему он молчит, если он здесь?

— Может быть, он спит.

— Неужели его не разбудил этот шум?.. Этого не может быть.

— По всей вероятности, он крепко заснул.

— Гм! — пробормотал недоверчиво скваттер. — Зажгите-ка свечу.

Андреc Гарот высек огонь, и вскоре слабый свет осветил комнату.

Красный Кедр внимательно огляделся кругом.

Брат Амбросио исчез.

— Где же монах?

— Не знаю… ушел, по всей вероятности.

Скваттер покачал головой.

— Тут что-то не так, — пробормотал он, — тут кроется измена.

— Весьма возможно, — отвечал спокойно гамбусино.

Красный Кедр устремил на гамбусино глаза, сверкавшие от злости, и вдруг схватил его за горло.

— Отвечай, негодяй, — вскричал он, — куда девалась донна Клара?

Гамбусино тщетно пытался вырваться из рук скваттера, пальцы которого впивались ему в тело и сжимали его как тисками.

— Пустите меня, — прохрипел он, задыхаясь, — вы задушите меня.

— Где донна Клара?

— Не знаю.

Скваттер сильнее сжал ему горло.

— Так ты не знаешь? — продолжал допрашивать он гамбусино.

— Ай! — вскрикнул Андреc. — Говорю же вам, что я не знаю, где она.

— Проклятье! — заревел Красный Кедр. — Я убью тебя, мошенник, если ты не скажешь мне всей правды!

— Оставьте этого человека, я скажу вам все, что вы хотите знать, — твердым голосом сказал в эту минуту человек, внезапно появившийся на пороге ранчо.

Скваттер и гамбусино с удивлением повернулись к двери.

— Натан! — воскликнул Красный Кедр, узнав своего старшего сына. — Зачем ты явился сюда?

— Я сейчас скажу вам это, отец, — отвечал молодой человек, входя в комнату…

ГЛАВА XVII. Натан

Натан не спал, как это думала Эллен, когда она требовала, чтобы Шоу пожертвовал собою для счастья донны Клары.

Когда Шоу исчез в кустах, а Эллен, бросив вокруг последний взор, с целью убедиться, что все спокойно, вошла в шалаш, Натан осторожно встал, взял винтовку и направился по следам брата.

Таким образом, он скоро достиг одиноко стоящего домика, невдалеке от которого несколько человек вполголоса о чем-то разговаривали. Натан остановился и стал слушать. Но он был слишком далеко, и слова не долетали до него; тогда он лег на землю и ползком стал пробираться вперед.

Наконец он достиг группы деревьев, которые росли в нескольких шагах от того места, где стояли незнакомцы, разговор которых он хотел подслушать, и скрылся в кустах.

Люди, за которыми шпионил Натан, были: Валентин, Курумилла, Единорог, дон Пабло и отец Серафим. Через минуту они разделились на две группы. Валентин, Курумилла и Единорог пошли по направлению к прерии, а дон Пабло и отец Серафим, напротив, повернули к городу.

Валентин, проходя мимо купы деревьев, обратил на них внимание, а Единорог заглядывал даже в середину росших рядом кустов, но ни тот ни другой не заметили молодого человека и спокойно продолжали свой путь.

Оставшись один, Натан с облегчением вздохнул несколько раз и бросился вслед за доном Пабло и миссионером.

Так прошли они большую часть города, причем старший сын скваттера все время шел следом за ними.

Подойдя к довольно большому красивому дому на углу калле-де-ла-Мерсед и пласа-Майор, они остановились.

— Здесь, — объявил миссионер.

— Идем туда, — сказал дон Пабло.

Слабый свет пробивался сквозь окно в нижнем этаже.

Прежде чем войти в дом, миссионер и его спутник инстинктивно обернулись.

Натан прижался к стене соседнего дома. Они не заметили его. Отец Серафим постучал в дверь условленным сигналом. Дверь в ту же минуту отворилась.

Они вошли и сейчас же захлопнули за собою дверь.

Натан остановился посредине улицы и несколько минут пристально смотрел в окно, которое одно только и светилось в целом доме. Вскоре на занавеске замелькали тени.

— Хорошо, — прошептал сын скваттера, — я не ошибся… но каким образом дать знать мне старику, что голубка в гнезде?

Вдруг чья-то тяжелая рука опустилась на его плечо.

Натан обернулся и в то же время невольно схватился рукой за кинжал. Перед ним стояла молчаливая и мрачная фигура, плотно закутанная в плащ. Американец вздрогнул.

— Проходите своей дорогой, — сказал он угрожающим тоном.

— Что вы здесь делаете? — спросил незнакомец.

— А вам какое дело! По улице можно ходить всем.

— Нет.

Слово это было произнесено глухим прерывающимся голосом.

Натан, сколько ни присматривался, не мог угадать, кто такой этот незнакомец, хотя и голос и манеры последнего ему были очень знакомы.

— Уходите-ка вы лучше отсюда, — сказал он, — если не хотите, чтобы была пролита кровь.

Вместо всякого ответа незнакомец взял в правую руку пистолет, а в левую — кинжал.

— А! — проговорил Натан, саркастически улыбаясь. — Значит, вы хотите драться.

— Я вас спрашиваю в последний раз, уйдете вы или нет?

— Да что вы, черт вас возьми, с ума сошли, что ли, кабальеро? Улица принадлежит всем, повторяю я вам. Это место мне нравится, и я останусь здесь.

— А я хочу остаться здесь один.

— Значит, вы хотите меня убить?

— Если иначе нельзя от вас отделаться, я готов, пожалуй и убить вас.

— Только не надо без толку шуметь… довольно и ножа… К тому же в этой стране только одно это оружие и употребляется при поединках.

— Хорошо, — отвечал незнакомец, — итак, вы не хотите уступить мне место?

— Да вы смеетесь, что ли, надо мной? Неужели вы и в самом деле думаете, что я исполню ваше дурацкое требование? — спросил американец.

— Так вините себя самого в том, что будет пролита ваша кровь!

— А может быть, и ваша.

Оба противника отступили на шаг и, обмотав плащом левую руку, стали один против другого, сжимая в правой руке нож.

Враги с минуту пристально рассматривали друг друга. Вдруг Натан испустил глухое восклицание и, размахивая ножом, бросился на своего противника. Враги бились грудь в грудь. Наконец незнакомец, громко вскрикнув, упал: кинжал Натана пронзил ему грудь.

— Уж не убил ли я его? — пробормотал Натан, наклоняясь, чтобы рассмотреть своего противника.

Но вдруг он выпрямился с криком ужаса — он ранил или убил своего брата Шоу.

— Что теперь делать? — сказал он. — Ба! — прибавил он вслед за тем беззаботно. — Тем хуже для него!.. Зачем он попался мне на дороге!

ГЛАВА XVIII. Раненый

Натан, покинув своего брата на улице, быстрыми шагами направился к ранчо Койота, где и нашел своего отца.

Услышав голос своего сына, Красный Кедр выпустил гамбусино, который, задыхаясь и шатаясь, прислонился к стене.

— Ну, — спросил Красный Кедр, — где же донна Клара?

— Пойдемте со мной, отец, — отвечал молодой человек, — я провожу вас к ней.

— Ты знаешь, где она теперь?

— Да.

— Я тоже знаю, — объявил брат Амбросио, вбегая в залу с возбужденным лицом, — я был уверен, что узнаю это.

Красный Кедр с удивлением уставил на него глаза.

Монах не дрогнул.

— Расскажите-ка мне, что тут такое случилось? — проговорил скваттер, подозрительно посматривая на монаха и на гамбусино.

— Очень просто, — отвечал брат Амбросио тоном неподдельной искренности, — два часа тому назад сюда явился ваш сын Шоу.

— Шоу! — вскричал скваттер.

— Да, ваш младший сын; если я не ошибаюсь, его, кажется, так зовут.

— Да, продолжайте.

— Он сказал нам, что вы поручили ему увести с собой пленницу.

— Он?

— Да…

— Что же вы сделали? — перебил рассказчика скваттер.

— Что же мы могли тут сделать?

— Э! By God! Вы не имели права отдавать ему девушку.

— Caspita! Да неужели вы думаете, что мы так-таки и отпустили ее? — все тем же спокойным тоном отвечал монах.

— Ну, — спросил скваттер, обманутый этой кажущейся откровенностью и правдивостью, — чем же кончилось?

— Кончилось это неожиданным вмешательством новой личности, с которой мы не смели спорить, и которая в этом деле встала на сторону вашего сына.

— Кто же это такой? Кто осмелился…

— Э! — перебил Красного Кедра монах. — Это был священник, который и вас заставлял не раз уступать ему дорогу…

— Меня?!

— Да.

— Вы, кажется, начинаете смеяться надо мной, сеньор падре, — вскричал рассерженный скваттер.

— И не думаю даже. Я не уступил бы ни за что никому другому, но тут я ничего не мог поделать… Отец Серафим выше меня по сану, и я должен повиноваться ему.

— Отец Серафим! — повторил скваттер, нахмурившись. — А! Так он не умер?

— Да, — отвечал, иронически улыбаясь, монах. — И как это странно, Красный Кедр: оказывается, что все убитые вами изволят себе преблагополучно здравствовать.

— Довольно! — крикнул скваттер, рассерженный этим намеком. — Если я и не всегда убиваю сразу, зато я, по крайней мере, знаю, как добиться своего… Где же теперь донна Клара?

— В доме, который находится неподалеку отсюда, — отвечал Натан.

— Ты видел ее? — спросил скваттер.

— Нет, но я шел по следам дона Пабло и французского миссионера до самого дома, куда они вошли… Я уверен, что девушка спрятана именно там.

На лице старого бандита мелькнула мрачная улыбка.

— Хорошо, — проговорил он, — раз птичка в гнезде, мы сумеем найти ее. Который час?

— Три часа утра, — отвечал Андреc Гарот, — скоро станет светать.

— В таком случае, надо спешить… Идите все за мной. — А затем он спросил: — А куда же девался Шоу? Неужели никто из вас не знает этого?

— Вы найдете его, по всей вероятности, у дверей того дома, где теперь донна Клара, — глухим голосом отвечал Натан.

— Это еще что такое? Неужели мой сын перешел на сторону моих врагов?

— Вероятно, потому что он согласился по их просьбе похитить вашу пленницу.

— О! Если только это правда, я убью его! — скрежеща зубами, произнес скваттер, и лицо его при этом имело такое выражение, что, глядя на него, становилось страшно.

Натан сделал два шага вперед, вытащил нож из-за голенища и, показывая его отцу, сказал:

— Он уже наказан. Шоу хотел убить меня, а вместо этого я убил его.

Скваттер провел своей мускулистой рукой по покрытому холодным потом лбу, и вздох, подобный рычанию зверя, вырвался из его стесненной груди.

— Он был самым младшим, — проговорил он разбитым от волнения голосом, несмотря на все свое усилие казаться хладнокровным, — он виноват и заслуживал смерть, но родному брату не следовало убивать его.

— Отец! — пробормотал Натан.

— Молчи! — крикнул на него Красный Кедр. — Что сделано, то сделано… Плохо придется теперь детям моего врага! Я так отомщу им, что мороз продерет по коже всякого, кто услышит об этом.

И он бросился вон из ранчо.

Все поспешили вслед за ним.

Между тем дон Пабло и миссионер вошли в дом.

Отец Серафим поместил девушку в одно семейство, которое было ему обязано очень многим и, в свою очередь, было очень счастливо оказать ему услугу.

Приютившее донну Клару семейство отвело ей прекрасную комнату и прежде всего позаботилось снять с нее индейскую одежду и переодеть ее в другое, более удобное и более подходящее для нее платье.

Молодая девушка, страшно измученная событиями последних дней, готовилась уже лечь в постель, когда отец Серафим и дон Пабло постучались в дверь ее комнаты.

Дон Пабло, беседуя с сестрой, ни одним словом не намекнул ей о несчастье, постигшем ее отца; он не хотел омрачать ее надежд на скорое свидание с отцом.

После недолгой беседы они решили покинуть девушку, чтобы дать ей отдохнуть несколько часов перед длинным путешествием на асиенду, куда хотел ее отправить монах.

Отец Серафим предложил дону Пабло провести остаток ночи в его скромном жилище, находившемся невдалеке от пласа-Майор.

Выйдя на улицу, дон Пабло обратил внимание на лежавшего перед домом человека.

— Кто это? — спросил он с удивлением.

— Несчастный, которого, по всей вероятности, убили грабители, — отвечал миссионер.

— Очень возможно.

— Но может быть, он еще жив, — продолжал отец Серафим, — и как христиане мы обязаны помочь ему.

— Зачем? — спокойным тоном спросил дон Пабло. — сеньор, чего доброго, еще обвинит нас в убийстве.

— Сын мой, — возразил ему миссионер, — пути Господни неисповедимы… Если Он нашел нужным послать нам этого несчастного, значит, Он хотел, чтобы мы оказали ему помощь.

— Хорошо, — согласился молодой человек. — Пусть будет по-вашему, если вы уж так этого хотите, но вы, должно быть, забываете, что в этой стране дела милосердия приносят только массу неприятностей.

— Это правда, сын мой, но тем не менее, мы все-таки обязаны исполнить свой долг, — сказал миссионер, наклоняясь над раненым.

— Хорошо, — отозвался дон Пабло, подходя к нему.

Шоу — это был он — не подавал никаких признаков жизни.

Миссионер осмотрел его, затем встал, схватил дона Пабло за руку и, указывая ему на лежавшего на земле человека, сказал:

— Посмотрите!

— Шоу! — удивился мексиканец. — Каким образом этот человек очутился здесь?

— Помогите мне, и мы узнаем это. Несчастный вовсе не убит, а только потерял сознание вследствие слишком большой потери крови.

Они подняли раненого и осторожно понесли его в жилище отца Серафима.

Едва успели они завернуть за угол, как с противоположной стороны показалось несколько человек.

Это были Красный Кедр со своими сообщниками.

Подойдя к дому, они остановились.

В доме, по-видимому, все спали: ни в одном окне не было видно света.

— Где комната молодой девушки? — шепотом спросил скваттер.

— Вот эта, — отвечал Натан, указывая на одно из окон.

— Отлично! Вы, брат Амбросио, становитесь на одном конце улицы, а вы, Гарот, — на другом и стерегите хорошенько.

Монах и гамбусино отправились на указанные им места.

ГЛАВА XIX. Индейская дипломатия

Теперь мы вернемся к Валентину и его друзьям. Внезапное появление вождя корасов сильно взволновало охотников и команчей.

Валентин, протягивая руку Орлиному Перу, сказал ему:

— Добро пожаловать, друг мой. Какие новости принес нам вождь?

— Хорошие, — лаконично отвечал корас.

— Тем лучше, — весело проговорил охотник, — а то в последнее время мы получали только дурные вести.

Индеец улыбнулся, услышав это замечание, но не ответил ни слова.

— Пусть мой брат говорит, — продолжал Валентин, — здесь одни друзья.

— Я это знаю, — отвечал вождь. — Прошло уже две луны с тех пор, как я покинул моего брата… Я ходил на другую сторону великих озер в деревни моего племени.

— Хорошо. Мой брат великий вождь, и его, конечно, хорошо приняли вожди корасов великих озер.

— Моокапек — знаменитый воин своего племени, — гордо отвечал индеец. — Вожди с радостью встретили его; по дороге он снял шесть скальпов с гачупинов.

— Вы имеете полное право поступать таким образом, вождь, и я не могу порицать вас за это…

— Мой брат хорошо говорит, он хотя и бледнолицый, но сердце у него красное.

— Гм! — пробормотал Валентин. — Я просто люблю справедливость и считаю, что за измену нужно мстить… Продолжайте, вождь.

Курумилла стал молча, по своему обыкновению, раздевать испанских пленников и так крепко привязал их всех к деревьям, что бедняги не могли даже пошевелиться.

Валентин слишком хорошо знал характер краснокожих и поэтому, несмотря на то, что им была дорога каждая минута, не торопил Орлиное Перо и решил предоставить краснокожему рассказывать по-своему, не спеша.

— А долго прожил мой брат там? — спросил Валентин.

— Два солнца. Орлиное Перо оставил здесь друзей, к которым влекло его сердце.

— Благодарю вас, вождь, за добрую память о нас.

Индеец поклонился.

— Вожди собирались у огня совета, чтобы выслушать слова Орлиного Пера, — продолжал корас. — Они содрогнулись от гнева, узнав об избиении своих детей… Орлиное Перо сообщил им свой план, и двести воинов встали под его тотем.

— Это хорошо, — заметил Валентин, — значит, мой брат отомстит своим врагам.

Вождь улыбнулся.

— Да, — отвечал он, — прибывшие со мной воины знают, чего я от них хочу.

— Отлично. Значит, они недалеко отсюда?

— Нет, далеко, — отвечал вождь, отрицательно качнув головою, — Орлиное Перо идет не вместе с ними, он прячется под кожей апачской собаки.

— Ну! — вскричал Валентин. — Что значат эти слова моего брата?

— Мой брат очень торопится, — заметил нравоучительным тоном Единорог, — Пусть он не мешает говорить Моокапеку. Он — великий и мудрый воин.

Валентин покачал головой.

— Гм! — сказал он затем. — Отвечать изменой за измену, — так не поступают воины моего народа.

— Племя моего брата велико и сильно, как серый медведь, — возразил Единорог, — оно не имеет надобности пробираться по непроходимым тропинкам, а бедные индейцы слабы, как бобры, но зато они так же хитры, как бобры.

— Верно, — отвечал Валентин, — хитрость даже необходима в борьбе с таким опасным врагом, который беспощадно готов напасть на вас в любую минуту… Я сознаюсь, что не имел права этого говорить; продолжайте, вождь, и скажите мне, какую такую штуку придумали вы?

— О-о-а! Мой брат увидит. Красный Кедр скоро выступит в пустыню… мой брат, конечно, знает об этом?

— Да, знаю.

— А знает ли мой брат, что гринго просил проводника у апачей?

— Нет, этого я не знаю.

— Хорошо. Станапат, великий вождь апачей, послал в проводники к Красному Кедру одного воина…

— Ну?

— Орлиное Перо оскальпировал этого воина.

— А! Значит, Красному Кедру нельзя еще отправиться в путь?

— Да, но он может отправиться, как только захочет.

— Как так?

— Потому что Орлиное Перо заменит собой проводника.

Единорог улыбнулся.

— Мой брат очень хитер, — заметил он.

— Гм! — с досадой проворчал Валентин. — Может быть, это и очень хитро, но только вы ведете очень рискованную игру, вождь. Старый негодяй-скваттер хитрее десяти обезьян и десяти опоссумов, вместе взятых, и, поверьте мне, он скоро разнюхает, в чем дело.

—Нет.

— Желаю вам успеха, потому что иначе вы погибли.

— Хорошо, пусть мой брат не беспокоится, Орлиное Перо — воин… Он увидится с бледнолицым охотником в пустыне.

— От всего сердца желаю вам этого, вождь, хотя и очень боюсь, что этого может и не случиться… Ну да делайте, как знаете… Когда думаете вы идти к Красному Кедру?

— Сегодня ночью.

— Значит, вы хотите покинуть нас?

— Сейчас же… Орлиное Перо все сказал своему брату.

И, церемонно поклонившись всем присутствующим, вождь корасов скользнул в кусты и почти моментально исчез.

Валентин проводил его глазами. Затем он обернулся к Курумилле и спросил:

— Мундиры?

— Здесь, — так же лаконично отвечал ему араукан, указывая на сложенную в кучу одежду.

— Зачем нужна моему бледнолицему брату эта одежда? — спросил Единорог.

— Мой брат сейчас увидит, — отвечал, улыбаясь, Валентин. — Мы все переоденемся в эти мундиры.

Вождь команчей гордо выпрямился.

— Нет, — возразил он, — Единорог не снимет одежды своего племени… да и зачем нужно нам это переодевание?

— Затем, чтобы проникнуть незаметно в лагерь испанцев.

— О-о-а! Зачем? Единорог позовет своих молодых людей, и они проложат ему дорогу по трупам гачупинов.

Валентин покачал головой.

— Это правда, — сказал он затем, — мы могли бы сделать это, но зачем же проливать кровь напрасно? Нет. Пусть мой брат доверится мне.

— Охотник сделает все очень хорошо… Единорог знает это и не станет мешать ему, но Единорог — вождь и поэтому не может надеть одежду бледнолицых.

Француз не стал спорить с индейцем, а сначала приказал своим спутникам переодеться в мундиры драгун, облекся и сам в мундир, а затем велел отдать лейтенанту снятое с него платье.

Когда переодевание было окончено, он обратился к Единорогу и сказал ему:

— Вождь останется здесь и будет стеречь пленников.

— Хорошо! — отвечал команч. — Разве Единорог старая болтливая женщина, что воины не хотят взять его с собой?

— Мой брат не понимает меня. Я вовсе не хотел оскорбить его, но дело в том, что он не может проникнуть вместе с нами в лагерь.

Вождь презрительно пожал плечами.

— Воины-команчи ползают, как змеи, — возразил он, — Единорог войдет в лагерь.

— Пусть мой брат идет, если он хочет этого!

— Хорошо, мой брат рассердился! Облако прошло по его лицу; он не хорошо делает: его друг любит его.

— Я знаю это отлично, вождь, и вовсе не сержусь на вас, но мое сердце обливается кровью при мысли, что такой знаменитый воин хочет, чтобы его убили задаром.

— Единорог — вождь и он должен подавать пример молодым людям на тропе войны.

Затем все вскочили на лошадей, только один Единорог оставался пешим.

Валентин поместил лейтенанта рядом с собой.

— Кабальеро, — сказал он ему, — вы нас проведете в лагерь. Мы не станем убивать ваших соотечественников, а хотим только на некоторое время лишить вас возможности следовать за нами… Если вздумаете обмануть нас, я прострелю вам голову… Не забывайте же этого.

Испанский офицер молча поклонился.

Пленники, привязанные Курумиллой к деревьям, не могли и думать о бегстве.

Маленький отряд двинулся в путь.

Единорог исчез в кустах.

Когда они подъехали к биваку, часовой окликнул их:

— Кто идет?

— Отвечайте, — шепотом приказал Валентин своему пленнику.

Офицер ответил, и они проехали.

Часовой, захваченный врасплох Курумиллой, был мгновенно связан и положен на землю с заткнутым ртом.

Такая же участь постигла и остальных часовых.

В лагере все спали, и через минуту весь лагерь был в руках Валентина и его отряда.

Полк драгун был захвачен без боя.

Спутники Валентина спрыгнули с лошадей.

Охотники пробирались от пикета к пикету и, связывая лошадей, выгоняли их в открытую степь из лагеря.

Не более чем через десять минут в лагере не осталось уже ни одной лошади.

Валентин подошел к палатке, где спал полковник, и поднял полог.

Здесь он встретился с Единорогом.

Окровавленный скальп висел на поясе вождя.

Валентин отступил в ужасе.

— Что вы здесь делали, вождь? — сказал он тоном упрека.

— Единорог убил своего врага, — спокойно отвечал команч. — Когда вожак антилоп убит, стадо бежит в разные стороны, то же сделают и гачупины.

Валентин сделал шаг вперед и бросил взгляд на изуродованный труп полковника.

— Бедняга, — прошептал, тяжело вздохнув, охотник.

Лошадей и взятый в плен патруль отвели в лагерь команчей.

ГЛАВА XX. Неизвестный

Отец Серафим и дон Пабло Сарате перенесли раненого в дом, где остановился миссионер.

Отец Серафим нанимал за десять реалов в месяц комнатку у бедной вдовы, которая имела на калле-де-ла-Пескадерия небольшой домик, выстроенный из саманового кирпича и тростника.

Комнатка была маленькой, с одним окном, выходившим в коридор; она отличалась строгостью монастырской обстановки и чистотой и походила на келью.

Отец Серафим зажег сальную свечку, вставленную в медный подсвечник, и с помощью дона Пабло уложил раненого в постель.

Дон Пабло бросился на бутаку, чтобы перевести дух от усталости.

Отец Серафим, которого, несмотря на его хилую наружность, казалось, не брала никакая усталость, вышел запереть наружную дверь, оставленную открытой.

В ту минуту, когда он хотел захлопнуть ее, кто-то сильно дернул дверь, и какой-то человек вошел в патио, где находился миссионер.

— Извините, батюшка, что я вас побеспокоил… — сказал незнакомец, — позвольте мне остаться здесь.

— Вы, должно быть живете в этом доме? — спросил священник.

— Нет, Святой Отец, — отвечал холодно незнакомец, — я даже совсем не живу в Санта-Фе… Здесь я совершенно чужой.

— Вы просите меня приютить вас на ночь? — продолжал отец Серафим, удивленный этим ответом.

— И не думаю, преподобный отче.

— В таком случае, что же вам здесь нужно? — спросил миссионер, удивление которого все более и более возрастало.

— Я хочу вместе с вами пройти в ту комнату, где вы положили раненого.

— Милостивый государь, — проговорил нерешительно миссионер — эта просьба…

— Вовсе не должна удивлять вас. Мне крайне необходимо узнать, в каком состоянии находится теперь молодой человек…

— Но вы, по крайней мере, знаете, кто он такой?

— Знаю.

— Вы родственник его или, может быть, один из его друзей?

— Ни то ни другое… Еще раз повторяю вам, что мне очень важно узнать, в каком положении он находится; я хочу не только видеть его, но и говорить с ним, если только это возможно.

Отец Серафим бросил проницательный взгляд на незнакомца.

Неизвестный был человеком высокого роста и в полном расцвете сил; черты его лица, насколько это возможно было рассмотреть при бледном свете луны, были очень красивы.

На нем был надет костюм богатого асиендадо, и в правой руке он держал американскую винтовку, затейливо украшенную серебром.

Миссионер раздумывал, не зная, как ему поступить.

— Ну, — снова заговорил незнакомец, — на что же вы решились, батюшка?

— Милостивый государь, — отвечал отец Серафим твердым голосом, — не принимайте в дурном смысле того, что я вам скажу.

Незнакомец поклонился.

— Я не знаю вас, — продолжал священник, — я встретился с вами ночью, при таких странных обстоятельствах… вы с непонятным для меня упорством настаиваете на свидании с молодым человеком, в котором я принял участие из чувства христианского милосердия, и мне кажется, что я не имею права допускать вас к нему.

Досада омрачила лицо незнакомца.

— Вы правы, батюшка, — отвечал он, — обстоятельства против меня, но, к сожалению, теперь я ничего не могу сказать вам, а между тем время бежит, и мне дорога каждая минута. Все, что я могу сделать для вашего успокоения — дать вам торжественную клятву, что я прошу об этом не с дурным намерением… Я еще раз повторяю вам, что желаю только добра тому человеку, которого вы подняли… В настоящее время я караю великое преступление и надеюсь, что Господь поможет мне в этом деле, как помогает Он и всем, посвятившим себя добру.

Незнакомец произнес эти слова с такой искренностью и таким убедительным тоном, что миссионер почувствовал себя побежденным. Он поднял вверх висевший у него на груди крест и, обращаясь к своему странному собеседнику, сказал:

— Клянитесь!

— Клянусь, — отвечал тот твердым голосом.

— Хорошо, — сказал священник, — теперь вы можете войти в комнату… Я даже не стану спрашивать у вас ваше имя.

— Мое имя ровно ничего не скажет вам, батюшка, — произнес незнакомец печальным голосом.

— Идите за мной.

Войдя в комнату, незнакомец обнажил голову и встал в углу.

— Не обращайте на меня внимания, батюшка, — проговорил он тихо, — и верьте данной мною клятве.

Миссионер отвечал только кивком головы.

Раненый все еще не подавал никаких признаков жизни и, бледный, неподвижно лежал в том же положении, как его опустили на постель.

Отец Серафим подошел к нему.

С осторожностью и кротостью, свойственными только вполне отрекшимся от мира и посвятившим свою жизнь на пользу ближнего, принялся он ухаживать за раненым.

Но все употребляемые им средства не давали никакого результата, и молодой человек все так же продолжал лежать пластом.

Дон Пабло с безнадежным видом покачивал головой.

Миссионер одно за другим употребил все известные ему средства для того, чтобы привести Шоу в чувство, но безуспешно.

Тогда к постели раненого приблизился незнакомец.

— Святой Отец, — проговорил он, слегка касаясь руки миссионера, — вы сделали все, что доступно человеку, но все ваши усилия не принесли никакой пользы.

— Увы! Да, — отвечал печально миссионер.

— Не позволите ли вы теперь мне попытаться привести его в сознание?

— Неужели вы думаете, что будете удачливее меня? — спросил с удивлением священник.

— Надеюсь, — спокойно сказал незнакомец.

— Но вы же видите, что я употребил все средства, которые предписываются в таких случаях.

— Совершенно верно, батюшка, но индейцы обладают некоторыми тайнами, известными только им одним, и эти таинственные средства производят изумительное действие.

— Да, я слышал об этом. Значит, вы тоже знаете эти таинственные средства?

— Да, мне известны некоторые из них и, если вы позволите, я испробую действие их на этом молодом человеке, который находится в безнадежном состоянии.

— Увы! Я опасаюсь этого.

— Мы ведь все равно ничем не рискуем, испробовав на нем крайнее средство, которое я предлагаю.

— Да, это правда.

— В таком случае, разрешите мне сделать пробу.

— Делайте что хотите… Дай Бог, чтобы труды ваши увенчались успехом, — проговорил с печальным вздохом миссионер.

— Только Он один и в состоянии помочь мне.

Незнакомец наклонился над молодым человеком и с минуту пристально всматривался в лицо раненого. Затем он вынул из-за пазухи граненый хрустальный флакон с зеленой как изумруд жидкостью.

Он просунул острие кинжала между стиснутыми зубами раненого и влил ему в рот четыре или пять капель жидкости, находившейся во флаконе.

Вдруг произошло нечто удивительное.

Шоу испустил глубокий вздох, открыл несколько раз глаза и, как бы под влиянием какой-то сверхъестественной силы, сел на постели и обвел вокруг себя удивленным взглядом.

Затем раненый провел рукой по бледному лбу и пробормотал глухим голосом:

— Эллен, слишком поздно… Я не могу спасти ее!.. Смотри, смотри, они уносят ее… она погибла!

И он упал на постель.

Все бросились к нему.

— Он спит, — вскричал миссионер с удивлением.

— Он спасен, — сказал незнакомец.

— Но, — спросил с беспокойством дон Пабло, — что значат слова этого человека?

— Вы не поняли их? — спросил незнакомец.

— Нет, и напрасно ломаю себе над этим голову.

— В таком случае, я могу объяснить вам это.

— Вы!

— Да, я. Слушайте. Этот юноша хотел освободить вашу сестру.

— Откуда вы это узнали?

— Правда ли это? — воскликнул дон Пабло.

— Правда… Продолжайте, — сказал священник.

— Его нашли перед домом, где ее приютили. Он лежал с кинжалом в груди.

— Дальше!

— Его ранили потому, что он мешал снова похитить ее у вас.

— О! Не может быть.

— А между тем это верно.

— Почему вы все это знаете?

— Не знаю, а угадываю.

— А! — вскричал дон Пабло в отчаянии. — Батюшка, бежим туда… к моей сестре!..

И они оба бросились вон из комнаты.

Неизвестный, оставшись один, завернул раненого в плащ, взвалил его себе на плечи с такой легкостью, как будто это был ребенок, и вместе со своею ношей вышел из дому.

ГЛАВА XXI. Генерал Вентура

Было около шести часов утра.

Генерал Вентура, губернатор провинции, удалившись в свои апартаменты, спал еще глубоким сном, как вдруг дверь в спальню с шумом распахнулась, и в комнату вошел офицер.

— Что такое случилось, капитан Лопес? — спросил губернатор, тщетно стараясь придать твердость своему голосу, который невольно дрожал от какого-то страшного предчувствия.

На заданный ему губернатором вопрос капитан лаконично отвечал таким тоном, который сам по себе уже предвещал беду:

— Ничего хорошего.

— Что значит «ничего хорошего»? Уж не взбунтовался ли народ?

— Клянусь честью, нет. Я думаю, что никто даже и не помышляет об этом.

— В таком случае, — сказал повеселевший генерал, — скажите мне, какого черта вам нужно от меня, что вы явились в такую рань?

— Мне ровно ничего не нужно, — отвечал капитан могильным голосом, — вас хочет видеть какой-то солдат, который явился неизвестно откуда… Я пришел спросить вас, что делать с ним.

— Постойте, — перебил его генерал, лицо которого внезапно потемнело, — кто такой этот солдат?

— Как будто драгун.

— Драгун!.. Ведите его сюда, ведите его сюда!… Как вы меня напугали, прости вас Господи, своей странной манерой говорить обиняками!… Этот солдат, по всей вероятности, явился сообщить мне о скором прибытии отряда, который должен был бы давным-давно быть здесь.

Капитан с видом сомнения пожал плечами.

— Что такое еще? — спросил генерал, которого сильно испугала эта выразительная пантомима. — Что такое еще смущает вас?

— Ничего кроме того, что солдат этот явился в таком печальном виде, что едва ли он может принести вам приятное известие.

— Мы сейчас узнаем, в чем дело. Позовите его.

— Да, это правда, — согласился капитан.

И он вышел.

Генерал вскочил с постели и быстро оделся.

Вдруг с пласа-Майор донесся сильный шум, генерал подошел к окну, поднял занавеску и взглянул на улицу.

Целая толпа с громкими криками и в страшном беспорядке двигалась со всех сторон к площади.

— Что там такое происходит? — с тревогой спрашивал себя генерал. — Что означает весь этот шум?

В это время крики еще больше усилились, и отряд коман-чских воинов показался с калле-де-ла-Мерсед, быстро и в строгом порядке направляясь к дворцу.

При виде этого зрелища генерал остолбенел.

— Опять индейцы! — пробормотал он. — Каким образом осмелились они явиться сюда? Значит, им ничего еще неизвестно о прибытии драгун? Меня более чем удивляет эта смелость с их стороны!..

Он опустил занавеску и отошел от окна.

Солдат, о котором докладывал ему капитан, стоял перед ним и ждал, пока губернатору угодно будет обратиться к нему с вопросом.

Вид солдата заставил генерала содрогнуться с головы до ног. Солдат был страшно бледен, мундир его был разорван и весь в грязи, как будто он совершил длинный и утомительный переход.

Генерал Вентура решил сразу рассеять все сомнения. Он уже открыл было рот, чтобы приступить к допросу, как вдруг дверь отворилась и в комнату вошло несколько человек офицеров, а с ними капитан Лопес.

— Генерал, — сказал капитан, — идите скорей… вас ждут в зале совета… Индейцы явились за ответом, который вы обещали дать сегодня утром.

— Э! Чего это вы так испугались, господа? — строгим тоном сказал генерал. — Насколько мне известно, в городе все спокойно… Индейцы не подожгли его… Я не успел еще обсудить, что отвечать этим дикарям… пусть они подождут, пока я дам им аудиенцию.

— Хорошо, хорошо, генерал, — грубым голосом отвечал капитан Лопес, — город еще не загорелся с четырех концов, но это легко может случиться, если вы будете продолжать поступать таким образом.

— Как! Что это значит? — вскричал генерал, бледнея от страха. — Неужели дела наши так плохи?

— Да хуже этого ничего и быть не может, и нам нельзя терять ни минуты, если мы хотим избавить город от больших бед.

— Кабальеро, — сказал генерал прерывающимся от страха голосом, — мы прежде всего должны заботиться о спасении города… я иду вместе с вами.

И, не обращая больше внимания на солдата, генерал направился в зал совета.

Беспорядок, царивший на улице, отразился и на дворце.

Собравшиеся в зале офицеры спорили, перебивая друг друга. Выйдя в зал, генерал бросил тревожный взгляд на присутствующих. Все сели на свои места. Заседание, по крайней мере внешне, носило строгий и спокойный характер. Со стороны можно было подумать, что здесь собрались люди, сознающие лежащие на них обязанности и твердо решившиеся исполнять свой долг до конца.

Индейцы в данную минуту были полными хозяевами города. Против них мексиканцы не могли выставить ни одного солдата и поэтому им оставалось только постараться покончить дело с команчами на возможно более выгодных для себя условиях. Но так как офицеры хотели сохранить наружное приличие, то началось совещание, причем все снова поочередно высказывали свое мнение; затем, по окончании прений, генерал поднялся со своего места и попросил собрание выслушать его.

— Кабальеро, — начал он голосом, дрожавшим от волнения или, лучше сказать, от страха, — все мы, собравшиеся здесь, — люди мужественные и не раз имели случай доказать это в затруднительных обстоятельствах. Одним словом, если бы дело шло о том, чтобы пожертвовать нашей жизнью для спасения несчастного населения, мы не задумываясь сделали бы это, потому что все мы отлично понимаем святость долга и знаем, что бывают моменты, когда нельзя отступать, но увы! Жертва наша не принесла бы пользы и не устранила бы опасности для тех, кого мы должны защищать. Поэтому мы должны вступить в переговоры с дикарями. К сожалению, мы не можем выставить против них войска. Может быть, нам и удастся отвратить опасность и спасти женщин и детей. Но если мы даже и не достигнем желаемых результатов, у нас, по крайней мере, останется сознание свято исполненного долга.

Оглушительные аплодисменты приветствовали такое заключение речи губернатора, и он, обернувшись к часовому, неподвижно стоявшему у двери, приказал ввести главных индейских вождей.

ГЛАВА XXII Команчи

Валентин и его друзья проснулись на рассвете.

Команчи, уже с оружием в руках, были совсем готовы к выступлению.

Единорог, одетый в великолепный воинский наряд, подошел к охотнику.

— Мой брат уже выступает? — спросил его Валентин.

— Да, — ответил вождь. — Я отправлюсь в крепость за ответом вождя бледнолицых.

— А что намерен предпринять мой брат, если ему ответят отказом?

Единорог улыбнулся.

— У команчей длинные копья, — сказал он, — бледнолицые не откажут ему.

— Я буду сильно беспокоиться во время вашего отсутствия, вождь. Испанцы — изменники; берегитесь, как бы вам не попасть в засаду.

— Они не осмелятся сделать этого, — гордо отвечал Единорог. — Если они не отдадут мне вождя, которого любит мой брат, испанские вожди будут замучены на площади Санта-Фе, город сожжен и разграблен. Я сказал, пусть мой брат не беспокоится.

— Хорошо! Единорог — мудрый вождь, он сделает все, что следует.

Вдруг в лагере произошло какое-то смятение, и двое запыхавшихся людей подбежали к Валентину и Курумилле, разговаривавшим с Единорогом.

Вновь прибывшими были дон Пабло, сын дона Мигеля, и отец Серафим.

Подбежав к своим друзьям, они в полном изнеможении опустились на траву

Спустя некоторое время миссионер первым оправился от почти бесчувственного состояния.

Дон Пабло точно обезумел: слезы ручьем лились из его глаз, грудь надрывалась от рыданий, он не мог произнести ни слова.

Валентин страшно взволновался при виде такого горя своего друга.

— Господи, Боже мой! — в испуге повторял он. — Да скажите же мне, что такое случилось? Может быть, дон Мигель…

Миссионер отрицательно покачал головой.

— Нет, — отвечал он наконец, — с доном Мигелем, насколько мне известно, не случилось ничего дурного.

— Слава Богу! Так что же это значит? Какое несчастье случилось еще, батюшка?

— Да, сын мой, случилось большое несчастье, — отвечал миссионер, закрывая лицо руками.

— Говорите же, что такое? Ваше молчание убивает меня!

— Донна Клара…

— Ну! — перебил его охотник.

— Сегодня ночью Красный Кедр похитил ее из того убежища, где я укрыл ее.

— О! — вскричал с глухой яростью Валентин, гневно топнув ногой. — Опять этот демон! Проклятый Красный Кедр! Попадись только он мне!..

— Увы!.. — проговорил в отчаяньи священник.

— Соберитесь с мужеством, батюшка, — сказал Валентин, — спасем сначала дона Мигеля, а затем, клянусь вам, я верну ему и его дочь!

— Отец молитвы, — сказал Единорог кротким и твердым голосом, обращаясь к отцу Серафиму, — у вас доброе сердце, команчи любят вас, и Единорог поможет вам. Молитесь вашему Богу, и Он поможет вам… вы ведь сами говорите, что Он может все сделать.

Затем вождь повернулся к дону Пабло и, тяжело опустив ему руку на плечо, сказал:

— Плачут только женщины, а мужчины мстят. Разве у моего брата нет винтовки?

— Да, вы правы, вождь, — отвечал дон Пабло, преодолевая волнение, — пусть плачут женщины, которые не имеют другого оружия для защиты… Я — мужчина, я буду мстить.

— Хорошо. Мой брат говорит хорошо, он — воин… Единорог уважает его… он прославится на тропе войны.

На минуту упавший духом, дон Пабло снова вернул себе всю свою энергию, и теперь это был уже другой человек.

— Куда вы отправляетесь? — спросил он.

— В Санта-Фе, освободить вашего отца.

— Я пойду с вами.

— Пойдемте, — согласился Единорог.

— Нет, — решительно вмешался Валентин, — ваше место не там, дон Пабло… Пусть команчи одни делают то, что им нужно… Вы гораздо лучше сделаете, если останетесь здесь.

— Приказывайте, друг мой, — покорно отвечал молодой человек, — я вполне доверяю вашему опыту.

— Прекрасно, вы благоразумны, мой друг… Брат, — прибавил он, повернувшись к вождю, — вы можете ехать. Солнце уже поднялось над горизонтом, и да поможет вам милосердный Господь!

Единорог подал знак к выступлению. Команчи, размахивая оружием, испустили военный клич и, окружив привезенных ночью испанских пленников, тронулись в поход.

Курумилла встал и старательно завернулся в бизонью шкуру.

— Мой брат покидает нас? — спросил его Валентин.

— Да, — лаконично отвечал араукан.

— Надолго?

— На несколько часов. Отыскивать лагерь гамбусинос Красного Кедра, — отвечал с тонкой улыбкой Курумилла.

— Хорошо. Мой брат — мудрый вождь, он ничего не забывает.

— Курумилла любит своего брата, он думает за него, — сказал вождь.

С этими словами он грациозно поклонился присутствующим и удалился по направлению к Пасо-дель-Норте.

Валентин следил за ним глазами до тех пор, пока тот не скрылся, затем он задумчиво опустил голову на грудь, пробормотав глухим голосом:

— Славная и великодушная натура! Какое преданное сердце! Одна только эта правдивая душа и осталась мне как последнее воспоминание моих первых похождений!.. Единственный человек из всех моих старых и верных друзей!.. Луи, бедный Луи!.. Где-то вы теперь?

Глубокий вздох вырвался у охотника, и он крепко задумался.

Наконец Валентин поднял голову, провел рукой по лбу, как бы желая отогнать нахлынувшие на него печальные воспоминания и, обращаясь к своим друзьям, сказал:

— Простите меня, иногда я ухожу в себя. Увы, я также очень сильно страдал!.. Но оставим это, — добавил он весело, — что было, то прошло, займемся теперь нашими делами.

Он жестом пригласил их сесть рядом с собой, порылся в переметных сумках и, достав оттуда запас провизии, разложил перед ними.

— Подкрепитесь, — обратился он к ним, — мы не знаем, что случится с нами через несколько часов и должны собраться с силами. Потом, когда вы позавтракаете, вы подробно расскажете мне о том, как произошло похищение донны Клары: мне необходимо все знать.

Но друзья охотника, несмотря на все свои усилия, не могли проглотить ни одного кусочка и принуждены были отказаться от еды.

Увидев, что дон Пабло и отец Серафим ничего не могут есть, охотник положил обратно в сумку оставшиеся съестные припасы, закурил индейскую трубку и приготовился слушать рассказ о похищении донны Клары.

Оставим их беседовать между собой и присоединимся к команчам Единорога.

Как и накануне, все жители при появлении команчей бросились бежать куда глаза глядят с криком: «Закрывайте двери!.. Закрывайте двери!..»

Крик этот из конца в конец облетел весь город.

Через несколько минут на улицах уже не было ни души.

Прибыв на пласа-Майор, индейцы остановились перед ратушей.

По приказанию Единорога полуобнаженные пленники были помещены на некотором расстоянии впереди первого ряда. Возле каждого из них стоял вооруженный с ног до головы индеец, готовый по знаку Единорога размозжить голову пленнику. Паук, исполнявший уже один раз обязанности парламентера, подъехал к ратуше и объявил, что желает говорить с губернатором.

Офицер, которым был не кто иной как дон Лопес, вежливо попросил индейского воина подождать несколько минут, а сам отправился к генералу Вентуре.

Наконец через полчаса капитан дон Лопес вернулся и сказал Пауку, что губернатор вместе со своим штабом ожидает в зале совета вождя племени и троих самых заслуженных воинов.

Паук передал этот ответ Единорогу.

Последний сделал знак согласия, спрыгнул с лошади и направился к ратуше вместе с Пауком и тремя другими вождями.

ГЛАВА XXIII. Переговоры

Когда Единорог вместе с тремя индейскими вождями вошел в залу совета, губернатор едва заметным кивком головы ответил на церемонный поклон команчей и выпрямился в кресле, как будто хотел обратиться к ним с речью. Но если он и намеревался сделать это, Единорог не дал ему времени открыть рот.

Сашем решительными шагами направился к генералу Вентуре, который тревожно следил за ним.

Не доходя шага четыре до генерала, Единорог остановился, скрестив руки на груди.

— Приветствую моего отца, — начал он высокомерным и твердым голосом, — я пришел за ответом.

Генерал раздумывал, не зная, что сказать.

— Я жду, — продолжал индеец, зловеще сдвинув брови.

Генерал, припертый к стене, видел, что ему волей-неволей приходится исполнить данное слово.

— Вождь, — отвечал он, внутренне содрогаясь от страха, — ваши слова удивляют меня. Мексиканцы, насколько мне известно, не находятся во враждебных отношениях с вашим племенем, я не помню, чтобы белые сделали что-нибудь такое, на что вы имели бы право жаловаться. Почему же захватываете вы беззащитный город и вмешиваетесь в дела, которые нисколько не касаются вас?

— Мой отец не отвечает на мой вопрос, — сказал индеец, разгадавший уловку генерала, — но чтобы теперь же покончить со всеми обращенными ко мне упреками, я сейчас отвечу на все его вопросы. Во-первых, мои белый отец прекрасно знает, что между краснокожими и бледнолицыми со времени их прибытия в Америку ведется непрестанная борьба… она окончится только тогда, когда одно из двух племен, красное или белое, вымрет окончательно и уступит место другому. Во-вторых, отец мой сказал, что они не сделали ничего такого, на что мы могли бы жаловаться. Мой отец ошибается, причины есть… И одна из них — заключение в тюрьму дона Мигеля Сарате, который, будучи сам индейцем по происхождению, всегда нам покровительствовал. Пусть отец мой не спрашивает меня, по какому праву я здесь, — каждый честный человек имеет право защищать невинного… Теперь перейдем к другому. Когда вчера я был здесь, мой отец дал мне понять, что он согласен на мое предложение и сегодня произойдет обмен пленников.

— Может быть, вождь. — отвечал генерал, невольно принимая добродушный вид. — Но на этом свете все происходит так, что никто не знает накануне, что случится завтра. Ночью я много думал и нашел ваши условия неподходящими.

— О-а! — удивленно воскликнул индеец.

— Да, — продолжал генерал, воодушевляясь. — Мне было бы совестно согласиться на эти условия: это имело бы такой вид, как будто я уступил, испугавшись ваших угроз… Нет, я не согласен на это… Люди, которых вы требуете, признаны судом виновными: они умрут; и если вы вздумаете мешать исполнению справедливого приговора суда, мы будем защищаться, и Господь поможет правому делу.

Презрительная улыбка скользнула по гордым устам вождя команчей.

— Хорошо. — отвечал он. — Отец мой говорит хорошо. Койоты смелы, когда они целой стаей нападают на бизона. Мой отец много думал и понимает все последствия своего ответа… Он хочет войны?

— Нет, — перебил индейца губернатор, — сохрани меня Бог от этого; мне, напротив, очень хотелось бы миролюбиво покончить с этим делом, вождь, но честь запрещает мне согласиться на постыдные условия, которые вы нам предлагаете.

— Неужели честь продиктовала моему отцу этот ответ? — спросил иронически индеец. — Я не верю этому!.. Но мне не нужно знать, почему он поступает таким образом, и мне остается только уйти: здесь делать больше нечего… Но прежде чем сделать это, я хочу сообщить моему отцу одно известие о его друге, которого он, наверное, с нетерпением ждет.

— Что означают ваши слова, вождь?

— А вот что, — отвечал индеец. — Воины, которых ждет мой отец, рассеяны моими людьми, как листья, сорванные осенним ветром… Они не придут.

Ропот удивления, почти ужаса, пронесся по рядам офицеров.

Сашем отбросил назад длинный плащ из шкуры бизона, в который он так живописно драпировался, схватил окровавленный скальп, висевший на поясе, сорвал его и бросил к ногам генерала.

— Вот, — сказал он мрачным и зловещим голосом, — волосы человека, который командовал воинами моего отца! Узнает ли их вождь бледнолицых? Этот скальп я снял с черепа того, кто должен был прийти и кто теперь отправился в благословенные поля своего племени.

Трепет ужаса пробежал по рядам мексиканцев при виде брошенного на пол скальпа.

— Вождь! — спросил генерал дрожащим голосом. — Неужели это правда? Неужели вы сделали это?

— Да, я сделал это… — отвечал сашем. — Теперь прощайте! Я пойду к своим людям, которые ждут меня с нетерпением.

С этими словами команч гордо повернулся спиной к губернатору и сделал несколько шагов к выходу из залы.

— Подождите одну минуту, вождь! — крикнул ему генерал. — Мне кажется, что мы покончим с этим делом скорей, чем вы думаете.

Команч бросил на своего собеседника взгляд, который заставил того задрожать.

— Вот мое последнее слово, — сказал он. — Я хочу, чтобы оба пленника были освобождены.

— Они будут освобождены.

— Хорошо, но только без измены и предательства.

— Мы исполним свое обещание, — отвечал генерал, которому теперь уже и в голову не приходило обижаться на индейца за нанесенное ему оскорбление.

— Увидим. Если через час пленники не будут освобождены, то находящиеся у меня в плену бледнолицые будут безжалостно умерщвлены, а город предан разграблению. Я сказал.

Генерал поклонился в знак согласия, будучи не в силах произнести ни слова; вид скальпа отнял у него всякую охоту к дальнейшему сопротивлению.

Единорог вышел из залы, сел на лошадь и хладнокровно стал ждать исполнения данного ему обещания.

Офицеры окружили генерала Вентуру и настойчиво требовали, чтобы он сдержал данное индейцам слово.

Генерал решил воспользоваться счастливым для него моментом, чтобы снять с себя всякую ответственность и сделать вид, что действует так под давлением общественного мнения.

— Кабальеро, — сказал он, — вы видели этого человека и слышали его дерзкие угрозы. Неужели же мы не можем безнаказанно перенести такое издевательство над нами наглого дикаря? Неужели мы можем допустить оскорблять нас таким образом в самом городе жалкой горсти негодяев, не наказав их по заслугам? У нас есть ружья, кабальеро, пусть же лучше они перебьют всех нас, чем покроют позором честь испанцев, завещанную нам предками.

Эта горячая речь произвела именно то впечатление, на которое рассчитывал генерал, то есть она увеличила, если можно так выразиться, страх присутствовавших, и они все снова стали требовать исполнения условий, поставленных сашемом команчей.

Генерал только и ждал этого. Он составил протокол заседания, где говорилось об усилиях генерала заставить присутствовавших на совещании офицеров оказать сопротивление индейцам и о невозможности принудить их к этому; затем, когда этот документ был подписан всеми членами совета, генерал опустил его в карман.

— Раз вы этого так настойчиво требуете, — сказал он, — и категорически отказываетесь от всякой борьбы с индейцами, я, во избежание всяких недоразумений, сам отправлюсь в тюрьму и освобожу дона Мигеля Сарате и генерала Ибаньеса.

— Только делайте это поскорей, — отвечали ему офицеры.

Генерал, в душе весьма довольный тем, что ему так ловко удалось вывернуться из такого затруднительного положения, вышел из ратуши и, перейдя через площадь, направился к тюрьме, которая находилась на противоположной стороне.

ГЛАВА XXIV. Освобождение

Дон Мигель Сарате и генерал Ибаньес ровно ничего не знали о том, что происходило в это время в городе.

В тюрьме было глухо как в могиле.

Вдруг снаружи послышался сильный шум, стук оружия донесся до пленников; кто-то торопливыми шагами направлялся к той комнате, где они содержались.

— О! — Сказал генерал Ибаньес. — Должно быть, церемония-то совершится сегодня!

— Слава Богу! — отвечал дон Мигель. — Я очень рад, что они решились-таки покончить с нами.

— Я тоже рад, клянусь честью, — весело подтвердил генерал. — Время и так стало тянуться невыносимо медленно в этой тюрьме, где нет никаких развлечений.

Между тем шум все усиливался, гул голосов смешивался с бряцаньем сабель и шарканьем подошв о плиты.

— Они идут, — сказал дон Мигель, — и через минуту будут здесь.

— И мы их встретим с распростертыми объятиями, если они несут нам смерть, эту утешительницу несчастных, — заметил генерал.

В эту минуту ключ щелкнул в замке, и дверь отворилась.

Оба пленника с нескрываемым удивлением во все глаза смотрели на губернатора, который торопливо вошел в комнату в сопровождении нескольких офицеров.

Осужденные никак не ожидали увидеть самого генерала Вентуру.

Удивление генерала Ибаньеса было так сильно, что у него вырвалось невольное восклицание, полное злой иронии, составлявшей отличительную черту его характера.

— За каким чертом явились вы сюда, господин губернатор? Уж не сделались ли вы, чего доброго, таким же заговорщиком, как и мы?

Генерал, не отвечая ни слова, опустился на стул и принялся вытирать платком пот, обильно катившийся по его лицу, так сильно он торопился попасть поскорей в тюрьму.

— Или, может быть, вы раздумали нас казнить и хотите выпустить на свободу, милейший мой губернатор? — сказал генерал Ибаньес, который, на самом деле, не допускал даже и мысли об этом. — Это был бы самый любезный поступок с вашей стороны, и мы, конечно, были бы очень признательны вам за это…

Генерал Вентура поднял голову и, устремив на пленников сверкавшие радостью глаза, сказал прерывающимся от волнения голосом:

— Да, друзья мои! Да, я хотел сам объявить вам, что вы совершенно свободны… Я не хотел поручить никому другому объявить вам эту радостную весть!

Заключенные невольно отступили назад.

— Ах! Черт возьми! — вскричал генерал Ибаньес. — Да вы это серьезно говорите?

— Идите, идите! — повторял генерал Вентура. — Эта трущоба ужасна, и вам нельзя оставаться в ней ни минуты больше.

— А! — заметил с горечью дон Мигель. — Теперь и вы находите эту трущобу ужасной, хотя вы могли бы давно уже заметить это… Мы уже целый месяц живем здесь, а вы как будто даже и не знали об этом…

— Не сердитесь на меня, дон Мигель, — перебил его губернатор, — вы содержались здесь так долго совершенно против моего желания… И если бы это зависело только от меня, вы давным-давно были бы свободны… Но, слава Богу, все кончено и вам незачем больше сидеть в этом тесном чулане.

— Извините, кабальеро, — возразил ему резким тоном дон Мигель, — но, с вашего позволения, мы пробудем здесь еще несколько минут.

— Почему? — спросил генерал Вентура, с удивлением раскрывая свои заплывшие глазки.

— Вы сейчас узнаете это.

Дон Мигель жестом пригласил губернатора сесть и сел сам. Генерал Ибаньес тоже опустился на кровать.

— Я жду вашего объяснения, — проговорил губернатор, торопившийся выйти поскорее из тюрьмы, так как истекал срок, назначенный Единорогом для исполнения его обещания освободить заключенных.

— Вот в чем дело, — сказал наконец дон Мигель. — Вы сказали нам сейчас, что мы свободны, но вы не сказали нам, на каких условиях.

— Как, на каких условиях? — спросил губернатор, с недоумением глядя на своего собеседника.

— Конечно, — подтвердил генерал Ибаньес, — нужно еще, чтобы мы согласились принять свободу на ваших условиях… Вы и сами должны понимать, что мы не можем выйти отсюда, не зная, на каких условиях получаем мы свободу… Мы не бродяги, от которых можно отделаться таким образом… Мы должны сначала решить, можем ли мы принять ваше предложение.

— Генерал сказал правду, — вмешался асиендадо, — наша честь не позволяет нам воспользоваться свободой, которая может запятнать ее…

Губернатору первый раз в жизни приходилось иметь дело с такими странными преступниками.

— Сеньоры, — сказал он, подделываясь им в тон, — я понимаю вас и я счастлив, что не ошибся в вас. Вы можете совершенно безопасно покинуть тюрьму и снова занять в обществе принадлежащее вам по праву положение. Я не ставлю вам никаких условий, вы свободны безо всяких условий. Вот документы, относящиеся к вашему процессу. Берите их, уничтожьте их и не вините меня слишком строго в том, что с вами случилось.

С этими словами губернатор достал из бокового кармана мундира толстую пачку бумаг и протянул дону Мигелю. Последний брезгливо отодвинулся от них, но генерал, менее щепетильный или более опытный, быстро завладел бумагами, просмотрел, чтобы убедиться, что губернатор не обманул его, и бросил всю связку в очаг.

— Я жду вас, господа, — сказал губернатор.

— Еще одно слово, если позволите, — возразил асиендадо.

— Говорите, я вас слушаю.

— Куда мы должны отправиться из тюрьмы?

— Куда хотите, господа. Повторяю вам, что вы совершенно свободны и можете делать все, что хотите… Я даже не требую от вас слова не устраивать больше заговоров.

— Очень рад слышать это, — отвечал дон Мигель, протягивая руку генералу Вентуре. — Ваш поступок трогает меня! Благодарю вас еще раз!

Генерал покраснел.

— Идите, идите, — повторял он, стараясь скрыть свое замешательство по поводу так мало заслуженной похвалы.

Оба пленника, не задумываясь уже больше, последовали за ним.

Между тем известие об освобождении дона Мигеля с быстротой молнии разнеслось по городу, и перед тюрьмой собралась целая толпа народа, которая встретила его громкими криками.

Единорог приблизился к губернатору.

— Мой отец исполнил свое обещание, — сказал он торжественным тоном, — я исполню свое обещание… Белые пленники свободны… Я ухожу.

Губернатор, весь красный от стыда, выслушал этот ответ.

Сашем стал во главе отряда и, сопровождаемый восторженными криками ликующей толпы, быстро удалился из города.

Губернатор, проводив до дверей ратуши своих пленников, которых толпа приветствовала громкими криками, воспользовался удобным моментом и скрылся в ратуше, радуясь, что расквитался так счастливо с заговорщиками.

— Ну? Какого вы мнения об этом? — спросил асиендадо своего друга, когда ушел губернатор.

— Гм! — пробормотал генерал Ибаньес. — Губернатор ведет себя очень подозрительно. Ну, да это все равно… Самое главное — мы свободны. Признаюсь вам, я вовсе не прочь уехать отсюда куда-нибудь подальше. Здешний воздух, несмотря на все уверения генерала Вентуры, слишком вреден для нас.

В эту минуту, раньше, чем дон Мигель успел ответить ему хоть одно слово, генерал почувствовал, что кто-то тихонько коснулся его руки.

Перед ними стоял, весело улыбаясь, Курумилла.

Дон Мигель и генерал невольно вскрикнули от радости при виде честного и преданного индейца.

— Идите, — лаконично сказал он им.

Они последовали за ним, с трудом прокладывая себе дорогу сквозь густую толпу, приветствовавшую их радостными криками, и наконец свернули на небольшую, почти пустынную улицу, примыкавшую к площади, где Курумилла подвел их к одному из домов.

— Здесь, — сказал он, постучав два раза в дверь.

Дверь отворилась.

Они вошли во двор. Пеон держал под уздцы трех оседланных лошадей.

— Благодарю, брат, — сказал асиендадо растроганным голосом, пожимая руку вождя, — но скажите, пожалуйста, каким же образом узнали вы о том, что мы освобождены?

Араукан тонко улыбнулся.

— Едем, — сказал он вместо всякого ответа.

— Куда же мы едем? — спросил дон Мигель.

— К Кутонепи, — ответил Курумилла.

Через десять минут они уже выбрались из города и ехали по открытой степи.

ГЛАВА XXV. Встреча

Доехав до того места, где тропинка раздваивалась, Курумилла остановился. Двое всадников последовали его примеру.

— Вот ваша дорога, — сказал вождь арауканов. — В конце этой тропинки вы увидите костер Кутонепи, а я должен с вами здесь расстаться.

С этими словами Курумилла повернул лошадь и ускакал в противоположную сторону, махнув им рукой на прощанье.

Оставшись одни, генерал и дон Мигель придержали лошадей и поехали дальше легким галопом.

Всадники так были погружены в свои мысли, что почти целых полчаса ехали рядом, не обменявшись ни одним словом. Вдруг на повороте тропинки, в тридцати шагах от них, они увидели всадника, стоявшего посреди дороги и как бы умышленно преградившего им путь.

Дон Мигель и генерал инстинктивно сунули руки в седельные кобуры.

Они были пусты.

— Что делать? — спросил асиендадо своего спутника.

— Ба! Ехать вперед… Мы только что избавились от гораздо большей опасности, чего же нам бояться теперь? Я и мысли не допускаю, чтобы этот таинственный незнакомец, который стоит перед нами, как конная статуя, намерен был причинить нам зло.

— На все воля Божья! — прошептал дон Мигель и пришпорил лошадь.

Шагах в десяти от незнакомца всадники ловко осадили лошадей.

— Добрый вечер, кабальеро, — дружеским тоном крикнул им незнакомец.

— Добрый вечер! — отвечали в один голос дон Мигель и генерал Ибаньес.

— Приветствую вас, дон Мигель Сарате, — продолжал незнакомец, — и вас также, генерал Ибаньес. Я очень рад, что вы целы и невредимы вырвались из когтей генерала Вентуры, который, если бы только это зависело от него, наверняка не выпустил бы вас живыми.

— Кабальеро, — отвечал дон Мигель, — благодарю вас за ваше доброе пожелание, но вы доставили бы мне большее удовольствие, если бы сняли маску.

— Господа, вы сильно разочаруетесь, когда я сниму маску, потому что вы меня совсем не знаете. Не сердитесь же на меня за то, что я не исполню вашего желания, и знайте, что я самый искренний ваш друг.

Оба мексиканца вежливо поклонились.

Незнакомец продолжал:

— Я знал наверняка, что, получив свободу, вы отправитесь к храброму французскому охотнику, поэтому я решил дождаться вас здесь, чтобы сообщить вам очень важное известие, близко касающееся вас.

— Я вас слушаю, кабальеро, — отвечал дон Мигель невольно начиная волноваться, — и заранее прошу вас принять мою искреннюю благодарность за ваш благородный поступок по отношению ко мне.

— Вы поблагодарите меня за это в свое время, дон Мигель… Теперь я только сообщаю вам важное известие, но впоследствии я надеюсь и помочь вам.

— Говорите, говорите, кабальеро! Ваши слова невольно возбуждают мое любопытство, и я горю нетерпением узнать новость, которую вы хотите сообщить мне.

Незнакомец печально покачал головой. Затем он снова заговорил:

— Прошло уже целых два месяца, дон Мигель, с того времени, как вы арестованы благодаря предательству Красного Кедра и заключены в Санта-Фе. Много событий произошло за это время. Вечером в день вашего ареста, в тот самый момент, когда вы отдавали свое оружие, ваша дочь была похищена Красным Кедром.

— Моя дочь! — вскричала асиендадо. — Что же делал в это время Валентин, которому я поручил ее и который поручился мне за нее?

— Валентин сделал все возможное для ее спасения, но что может сделать один против двадцати?

Дон Мигель печально опустил голову.

— После бесполезных и долгих поисков одному человеку с чудесной помощью отца Серафима удалось ночью вырвать донну Клару из рук похитителей, но Красный Кедр узнал об этом каким-то непостижимым образом и снова похитил ее.

— О! Я отомщу ему за это! — скрежеща зубами от ярости, вскричал асиендадо.

Глаза незнакомца метали молнии сквозь отверстия маски.

— На биваке Валентина вы увидите вашего сына и отца Серафима… Сегодня вечером Красный Кедр вместе с отрядом гамбусинос должен отправиться в степи Рио-Хилы на розыски золотой россыпи, о которой ему сообщил монах Амбросио.

— Брат Амбросио! — проговорил вне себя от удивления асиендадо.

— Да, ваш прежний капеллан. Он был шпионом скваттера, открыл ему все ваши планы и указал ему, как проникнуть в асиенду, чтобы похитить вашу дочь.

— Хорошо! — прошептал глухим голосом дон Мигель. — Я не забуду этого.

— Красный Кедр берет с собой вашу дочь в прерии.

— Я последую за ним, хотя бы для этого мне пришлось пройти тысячу миль, — сказал твердым голосом дон Мигель. — Благодарю вас за то, что вы так подробно сообщили мне это. Но почему вы так сильно интересуетесь мною, хотя, как вы сами говорите, я даже не знаю вас?

— Позже вы узнаете, дон Мигель, а теперь, прежде чем проститься с вами, я хочу сказать вам еще одно слово.

— Я вас слушаю, кабальеро.

— Не говорите никому — ни французскому охотнику, ни вашему сыну о нашей встрече. Пусть эта тайна умрет в вашей груди. Когда вы приедете на Дальний Запад и найдете на одной из стоянок кусочек красного дерева с отпечатком лошадиной подковы, то встаньте в полночь и постарайтесь выйти из лагеря так, чтобы никто не следил за вами. Когда вы будете в ста шагах от лагеря, в густой и высокой траве, свистните три раза. Вам ответят точно таким же свистом, и тогда вы узнаете все, что вам нужно знать, но чего я не могу сообщить вам теперь.

— Хорошо, благодарю вас еще раз. Я сделаю так, как вы говорите.

— Вы мне даете слово?

— Клянусь честью дворянина! — отвечал дон Мигель, снимая шляпу.

— Я принимаю вашу клятву, прощайте.

— Прощайте!

Незнакомец вонзил шпоры в бока лошади, ослабил поводья, и животное понеслось вперед, как бы подхваченное вихрем.

Оба всадника долго следили за незнакомцем глазами, любуясь грацией и гибкостью его движений.

Наконец, когда лошадь и всадник исчезли вдали, дон Мигель, задумчиво опустив голову, поехал дальше. Потом он снова выпрямился и, обращаясь к генералу, проговорил:

— Кто может быть этот человек?

— Я знаю его не больше, чем вы, — отвечал его друг. — Но, клянусь вам, я последую за ним, хотя бы для этого мне пришлось обыскать все кусты и пещеры в пустыне.

— Как! — воскликнул дон Мигель. — Вы поедете со мной?

— Неужели вы сомневались в этом, дон Мигель? Этим вы только оскорбили бы меня. Вам будет мало всех ваших друзей, чтобы отправиться на розыски вашей дочери и наказать по заслугам этого демона-скваттера, этого гринго. Нет, я не покину вас в такое время — это было бы величайшей подлостью. — прибавил он с улыбкой. — Для меня, пожалуй, будет даже лучше, если правительство позабудет немного о моем существовании.

— Благодарю вас, друг мой, — отвечал асиендадо, протягивая руку, — я знаю, как вы преданы мне и меня может только радовать это новое доказательство вашей дружбы…

— Которое вы, конечно, и принимаете? — перебил его генерал.

— От всего сердца, — отвечал дон Мигель. — Помощь такой твердой руки и мужественного сердца могут оказать мне громадную услугу при моих грустных обстоятельствах.

— Отлично! Итак, мы покончили с этим вопросом… Мы поедем вместе! И, клянусь вам, мы освободим донну Клару.

— Дай Бог! — прошептал грустно асиендадо.

Через четверть часа они подъезжали уже к лагерю Искателя Следов.

ГЛАВА XXVI. Красный Кедр

Валентин не более четверти часа тому назад узнал от Единорога о результатах его переговоров с губернатором Санта-Фе и об освобождении пленников и с нетерпением ожидал их прибытия. Завидев их издали, он вместе с доном Пабло и миссионером поспешил к ним навстречу, тем более, что всадники тоже уже заметили их и во весь опор летели к ним.

Свидание отца с сыном и Валентина с его друзьями было очень трогательным.

Беседа их, которая продолжалась несколько часов, всецело была посвящена обсуждению двукратного дерзкого похищения молодой девушки и тех мер, которые следовало предпринять для ее освобождения.

Отец Серафим хотел вместе с Единорогом проникнуть в селения команчей и надеялся встретиться со своими друзьями в прериях.

Вечером вернулся Курумилла. Араукан весь был в пыли, обильный пот струился по его лицу.

Валентин не задал индейцу ни одного вопроса до тех пор, пока тот не отдохнул немного, и только тогда он, положив руку на плечо, спросил:

—Ну?

— Курумилла видел их, — отвечал ульмен.

— Хорошо! А много их?

— Десять раз столько, сколько у меня пальцев на обеих руках, и еще десять человек.

— Карамба! — вскричал Валентин. — Неужели их так много? Нам будет очень трудно справиться с ними.

— И все они смелые охотники, — прибавил вождь.

— А вы узнали, когда они отправляются?

— Сегодня вечером, когда взойдет молодой месяц.

— Я понимаю их план, — проговорил охотник, — они хотят ночью перейти брод дель-Торо.

Курумилла утвердительно кивнул головой.

— Они придумали хорошо, — продолжал Валентин, — потому что, раз они переправятся через дель-Торо, они будут в пустыне, где им нечего уже будет бояться или, по крайней мере, они так думают. Да, как это ни досадно, а приходится сознаться, что негодяй Красный Кедр все-таки очень умный человек и умеет все предвидеть и обо всем позаботиться… Ну, да на этот раз ему придется иметь дело с людьми, которые не хуже его знают все эти штуки… Я беру это дело на себя и надеюсь, что с Божьей помощью я выиграю у него партию.

— Что же теперь нам делать? — спросил дон Мигель.

— Спать, — ответил Валентин. — У нас еще много времени впереди, и поэтому самое лучшее, что мы можем сделать теперь, это лечь спать. Собираясь вести борьбу с Красным Кедром в пустыне, мы особенно должны заботиться о своем здоровье. Поэтому необходимо дать отдых и душе, и телу.

Курумилла встал и через минуту вернулся с двумя винтовками, пистолетами и ножами.

— У моих братьев нет оружия, — сказал он, складывая свою ношу к ногам мексиканцев.

Последние горячо поблагодарили его. Предусмотрительность индейца, который позаботился обо всем, давала им возможность смело отправиться в пустыню.

Через несколько минут все они уже спали глубоким сном.

Воспользуемся их сном и возвратимся к Красному Кедру.

Разбив стекло, бандит одним прыжком проник в комнату.

Донна Клара в испуге вскочила с постели и пронзительно вскрикнула, увидев неумолимого врага, неожиданно появившегося перед ней.

— Молчать! — прошипел угрожающим голосом Красный Кедр, замахиваясь на нее кинжалом, — если только вы крикнете еще раз, я вас зарежу.

Бандит завернул несчастную девушку в ребосо, лежавшее на постели, взвалил ее на плечи и через окно спустился со своей ношей на улицу.

Здесь к нему подошли его сообщники, и все направились к ранчо Койота.

Дорогой бандиты не встретили никого.

Гарот отворил дверь, зажег свечу, и похитители вошли в дом, заперев дверь на засов.

Красный Кедр отнес полубесчувственную донну Клару в комнату, положил на кровать, вышел в залу и запер за собой дверь.

— Ну, — весело сказал он, — дело сделано, овечка опять в овчарне. Верно я говорю, преподобный отче? Будем надеяться, что на этот раз она уже не ускользнет от нас.

Монах улыбнулся.

— По-моему, нам надо как можно скорее уходить отсюда, — сказал он.

— Почему?

— Потому что они знают теперь это местечко и, наверное, скоро снова явятся сюда.

Скваттер пожал плечами.

— Слушайте, брат Амбросио, — сказал он, делая на своем лице гримасу, долженствовавшую изображать улыбку, — я наверняка могу сказать вам, что, несмотря на всю свою подлость, вы умрете в шкуре дурака, если только раньше с вас не сдерут эту шкуру с живого, в чем нет ничего невозможного.

Монах вздрогнул: веселость Красного Кедра имела ту особенность, что в этом настроении он был еще более ужасен, чем в гневе.

Скваттер сел на скамью и, повернувшись к гамбусино, грубым голосом крикнул ему:

— Водки!

Гарот налил кружку мескаля и поставил ее на стол перед Красным Кедром.

Последний поднес кружку ко рту и пил до тех пор, пока у него не захватило дыхание.

— Гм! — проговорил он, щелкая языком. — Хорошая это штука, когда тебе жарко и хочется пить. Ну, а теперь слушайте, что я вам буду говорить и, если вам дорога собственная шкура, советую вам исполнить все именно так, как я вам скажу.

Слушатели в ответ молча наклонили головы.

— Ты, Натан, — продолжал скваттер, — пойдешь со мной. Тебе незачем оставаться здесь, тогда как ты очень нужен в Серро-Прието, где стоят лагерем наши товарищи.

— Я пойду вместе с вами, — послушно отвечал молодой человек.

— Хорошо. Ну, а теперь вы двое зарубите себе на носу следующее. Нашим врагам даже и в голову не придет, что я сделал такую, по их мнению, глупость и привел пленницу опять сюда. Они ни за что не догадаются об этом, и поэтому можете быть уверены, что вас никто здесь не потревожит. Завтра, как только взойдет луна, вы заставите маленькую дурочку надеть индейскую одежду, посадите ее на лошадь и отправитесь ко мне в Серро-Прието. Как только вы приедете, мы сейчас же тронемся в путь.

— Хорошо, — отвечал брат Амбросио, — мы постараемся.

— Смотрите и помните, что иначе я не дам ни одного квартильо за вашу проклятую шкуру, преподобный отец.

Закончив разговор этими любезными словами, скваттер схватил кружку мескаля, залпом допил ее и бросил через всю комнату в угол, где она разбилась вдребезги. Это доставило очень большое удовольствие бандиту.

— Ну, а теперь прощайте!.. Завтра увидимся! — сказал он. — Пойдем, Натан.

— До свиданья! — ответили ему монах и гамбусино.

Скваттер и его сын вышли из ранчо и молча пошли рядом. Невеселые мысли теснились у них в голове.

Скоро они вышли из города. Ночь была темная, но эта темнота, по-видимому, нисколько не смущала скваттеров, которые и ночью умели так же хорошо ориентироваться, как днем.

Так шли они довольно долго, закинув винтовки за плечи и не обмениваясь ни одним словом, в то же время чутко прислушиваясь ко всякому шороху и пристально вглядываясь в окружавший их мрак.

Вдруг они услышали шаги человека, идущего навстречу.

Скваттеры взялись за винтовки, так как еще не знали, кого им посылает судьба.

В ту минуту, когда в ночной тиши раздалось щелканье взводимых курков, послышался и голос приближавшегося человека, хотя его все еще не было видно.

— Пусть мои братья не стреляют: они убьют друга.

Слова эти были произнесены на языке апачей, хорошо знакомом скваттерам.

— Это индеец, — проговорил Натан.

— Неужели ты думаешь, что я не узнал его? — грубо возразил Красный Кедр, затем он ответил на том же языке: — В пустыне ночью нет друзей. Пусть мой брат сойдет с дороги, иначе я убью его, как койота.

— Так вот как встречает Людоед того, кого Станапат, великий сашем апачей, посылает ему в проводники? В таком случае, прощайте, я ухожу.

— Подождите минуту, by God! — крикнул индейцу скваттер, опуская винтовку и подавая знак сыну последовать его примеру. — Я ведь не знал, кто вы такой… Идите смело, брат, не бойтесь ничего, я давно уже жду вас.

Индеец подошел. Он был одет и раскрашен как апачский воин, одним словом, он был так хорошо переодет, что даже сам Валентин не узнал бы в нем своего друга Орлиное Перо, вождя корасов, так мастерски изменившего свою наружность.

Красный Кедр, обрадованный приходом проводника, оказал ему самый радушный прием.

Скваттер давно уже знал Станапата, великого сашема одного из самых свирепых индейских племен, бродящих по безграничным пустыням Рио-Хилы, и с которым мы скоро познакомимся.

Задав несколько вопросов, на которые Орлиное Перо отвечал без всякого замешательства, Красный Кедр убедился, что перед ним действительно тот самый человек, которого вождь апачей обещал прислать ему, и, отбросив в сторону всякую осторожность, дружески стал разговаривать с ним, расспрашивая о некоторых знакомых ему воинах.

— Как зовут моего брата? — спросил скваттер в заключение.

— Каменное сердце, — отвечал Орлиное Перо.

— Хорошо, — сказал скваттер, — у моего брата хорошее имя, он, должно быть, знаменитый воин в своем племени.

Индеец молча наклонил голову.

Через несколько часов трое пешеходов прибыли наконец в лагерь гамбусинос, занимавших грозную позицию на вершине скалы под названием Серро-Прието.

ГЛАВА XXVII Брод дель-Торо

Красный Кедр рассуждал, как истинный мудрец, говоря, что донна Клара будет находиться в полной безопасности в ранчо, и никто не явится искать ее там.

Около девяти часов на темно-голубом небе, усеянном звездами, показался наконец молодой месяц.

— А что, не пора ли нам собираться в путь, compadre? — спросил брат Амбросио. — Лунный свет пробивается уже сквозь листву красных дубов и мастичных деревьев сада вашего соседа.

— Да, нам пора ехать, сеньор падре, позвольте только докончить эту партию, мне ни разу еще не приходили такие чудесные карты.

— В самом деле, это замечательная семерка копас: банк будет сорван почти наверняка.

— Caspita! Я готов поставить золотой самородок толщиной в мой палец за семерку копас.

— Держу за двойку эспадас[84]. Мне почему-то кажется, что она выйдет первой, особенно если вы отвернете рукава своей куртки, которые должны вам страшно мешать в то время, как вы сдаете карты.

— Нет, нисколько, уверяю вас… А что, не правду разве я вам говорил? Вот и двойка копас.

— Да и в самом деле. Это просто удивительно, — отвечал с притворным изумлением брат Амбросио, который прекрасно видел все плутовство гамбусино. — Но мне кажется, нам все-таки пора ехать.

— Сейчас, — отвечал Андреc, пряча грязные карты в голенище.

Затем он пошел в комнату, где была заперта девушка, которая через минуту вышла оттуда вся в слезах.

— Ну-ну, — старался успокоить ее гамбусино, — осушите ваши слезы, сеньорита, мы не хотим сделать вам ничего дурного, напротив! Кто знает? Может, все кончится гораздо лучше, чем вы думаете… Если не верите мне, можете спросить монаха, и он подтвердит вам мои слова.

Брат Амбросио утвердительно кивнул головой.

Донна Клара ничего не ответила на утешения гамбусино, который тем временем принялся переодевать ее в индейский костюм.

— Нужно быть прямо-таки сумасшедшим, — бормотал Андреc Гарот, бросая алчные взгляды на украшавшие ее драгоценности, — чтобы бросать так золото и жемчуг. Не лучше ли было бы приобрести на все это что-нибудь полезное? На ней навешано по крайней мере на три тысячи пиастров! Какую бы великолепную партию в монте можно было сыграть на эти деньги! Какое монте!.. И если бы только этот демон Красный Кедр согласился! Ну, да это мы еще увидим!.. Потом можно будет устроить и это…

Рассуждая таким образом, гамбусино в то же время заканчивал переодевание девушки. В заключение он накинул ей на плечи сарапе; затем Андреc и монах тоже сели на лошадей и, поручив дом Провидению, все тронулись в путь.

Между тем Красный Кедр не терял времени даром, и весь лагерь скоро был готов уже к отъезду. Вновь прибывшие не слезали с лошадей. Как только они прибыли в лагерь, караван, состоявший, как мы уже говорили раньше, больше чем из ста человек, выстроившихся по-индейски, в одну шеренгу, углубился в прерии, отрядив двух разведчиков для осмотра окрестностей

Отряд гамбусинос, молчаливый и угрюмый, с величайшей осторожностью продвигался вперед, прислушиваясь к малейшему шороху и тщательно осматривая каждый кустик, попадавшийся на дороге. Так ехали они целых три часа. Кругом все было спокойно, торжественная тишина царствовала в природе. Их опасения по немногу рассеялись и, достигнув берегов дель-Норте, где находился брод дель-Торо, они начали разговаривать вполголоса и смеяться над своим страхом.

Скваттер отыскал брод дель-Торо, что было, впрочем, не трудно, потому что в этом месте один только этот брод и есть. Через несколько минут весь отряд был уже в воде. На берегу оставались только Красный Кедр, Орлиное Перо, служивший проводником, донна Клара и Андреc Гарот.

Монах переехал в числе первых.

— Теперь очередь за нами, Каменное Сердце, — сказал Красный Кедр, обращаясь к Орлиному Перу, — вы видите, что наши люди вне опасности и ожидают только нас, чтобы ехать дальше.

— Женщина первая, — отвечал лаконично индеец.

— Верно, вождь, женщина поедет первой, — отвечал скваттер и, обратившись к своей пленнице, сказал ей суровым тоном: — Поезжайте.

Молодая девушка не посмела возразить ни слова и не колеблясь заставила лошадь войти в воду. Трое мужчин последовали за ней.

Красному Кедру показалось, что лошадь донны Клары шла не по броду, а отклоняясь влево, как будто ее подхватило течением. Он заставил свою лошадь войти в воду, чтобы убедиться в этом, но вдруг чья-то сильная рука схватила его за правую ногу, и, прежде чем он успел что-нибудь сообразить, он был сброшен в воду и схвачен за горло индейцем.

Андреc Гарот бросился к нему на помощь.

Между тем лошадь донны Клары, подчиняясь какой-то таинственной силе, все более и более отклонялась вправо от того места, где пристали гамбусинос. Некоторые из них, имея во главе Дика, Гарри и сыновей скваттера, бросились в воду, на помощь своему вождю, в то время как остальные, под предводительством брата Амбросио, поскакали вдоль реки, чтобы перехватить лошадь донны Клары, когда она достигнет берега.

Андресу Гароту после долгих усилий удалось наконец овладеть лошадью Красного Кедра, и он подвел ее к бандиту в ту самую минуту, когда тот пронзил кинжалом своего врага и снял с него скальп.

Американец вскочил в седло, достиг берега и прежде всего позаботился водворить порядок в отряде, который со страхом следил за всеми перипетиями безмолвной драмы, разыгравшейся в реке между Орлиным Пером и молодой испанкой.

Сашем корасов бросился вслед за донной Кларой, и они оба почти на одной линии плыли по течению. Первая лошадь старалась приблизиться ко второй, которая, наоборот, уходила все дальше и дальше.

Вдруг лошадь кораса сделала прыжок, болезненно заржав, и начала передними ногами бить воду, которая вокруг нее окрасилась в красный цвет.

Вождь, видя что его лошадь смертельно ранена, высвободил ноги из стремян и решил вплавь догнать лошадь молодой девушки.

В это мгновение отвратительная рожа с дьявольским смехом на устах выставилась из воды, и чья-то рука хотела схватить его.

Корас с непоколебимым хладнокровием, не покидающим никогда индейцев, выхватил из-за пояса томагавк, раскроил череп своему врагу и спрыгнул в воду.

Вслед за тем страшный воинственный клич раздался в лесу, полсотни выстрелов загремели сразу с обоих берегов, и огонь на минуту осветил мрачную картину.

Шайка краснокожих ринулась на гамбусинос, произошла ужасная схватка. Застигнутые врасплох, мексиканцы сперва слабо защищались, отступая назад и стараясь укрыться за деревьями, но громовой голос скваттера, творившего чудеса храбрости, вернул им мужество, и они смело ринулись на индейцев.

Сражение продолжалось недолго. Краснокожие — это была шайка пауни-мародеров — струсили и исчезли так же стремительно, как и появились.

Как только индейцы рассеялись, Красный Кедр с беспокойством устремил свой взор на реку.

Здесь борьба также была окончена. Орлиное Перо, сидя на крупе лошади позади молодой испанки, плыл к берегу и вскоре достиг его.

— Ну? — спросил его скваттер.

— Пауни — трусливые койоты, — отвечал корас, указывая пальцем на два окровавленных скальпа, висевшие у него за поясом, — они бегут, как старые женщины, когда увидят воинственные пучки перьев у воина моего племени.

— Хорошо, — веселым голосом сказал скваттер, — мой брат — великий воин, у него есть друг.

Корас поклонился, причем на губах его в эту минуту играла странная улыбка. Цель его была достигнута: он приобретал доверие того, кого намеревался погубить.

Донна Клара, Эллен и жена скваттера были помещены в центре каравана, и отряд двинулся в путь.

Через час после этого другой конный отряд тоже переехал брод дель-Торо. Этот отряд был гораздо малочисленнее первого. Он состоял всего только из пяти человек. И этими пятерыми были: Валентин, Курумилла, дон Мигель, дон Пабло и генерал Ибаньес.

Примечания

1

Имеются в виду Мексиканские Соединенные Штаты.

2

Речь идет о реке, которая в Мексике носит название Рио-Браво-дель-Норте, а в США — Рио-Гранде.

3

Главный оросительный канал (исп.).

4

Цветочная луна (индейск.).

5

Шерстяной плащ.

6

Мачете — большой нож, используемый для резки сахарного тростника и в качестве оружия.

7

Вперед! (исп.).

8

Ягдташ — охотничья сумка.

9

Пульке — национальный мексиканский слабоалкогольный напиток из перебродившего сока агавы.

10

Миткаль — легкая хлопчатобумажная ткань.

11

Скво — женщина (индейск.).

12

Арауканы — группа индейских племен, живущих на юге Чили.

13

Ульмен — так в Чили называют вождей индейцев-араукан.

14

Аукасы — племена, входящие в арауканскую группу.

15

Во время американо-мексиканской войны 1846-1848г.г. Мексика потеряла почти половину своей территории: Новую Мексику, Аризону и Верхнюю Калифорнию.

16

Тлатоани — верховный правитель ацтекской империи.

17

Верные индейцы.

18

Воинственные индейцы.

19

Хакаль — хижина, крытая пальмовыми листьями.

20

Уицилопочтли — одно из верховных божеств древних ацтеков, бог молодого солнца, ясного голубого неба, бог войны и охоты.

21

Теокали — храмы и другие культовые постройки древних ацтеков.

22

Пекари — дикая свинья, распространенная в Южной и Центральной Америке.

23

Реал — мелкая монета.

24

Людоед (индейск.).

25

Контрфорс — вертикальная выступающая часть здания.

26

Пеон — слуга.

27

Американский соловей (индейск.).

28

Манада — стадо, табун.

29

Мажордом — здесь — управляющий имением.

30

Янки — распространенное название американцев.

31

Кентуккиец -уроженец американского штата Кентукки.

32

Легины — ноговицы, гамаши, напоминающие собой отдельно надеваемые штанины, верхними концами крепящиеся к поясу.

33

Гризли — порода медведей, обитающих в Северной Америке, которые отличаются крупными размерами и шкурой серого цвета.

34

Rangers (англ.) — скитальцы, бродяги.

35

Ранчерия — селение, поселок.

36

Корасы — так автор именует индейское племя кора, обитающее на севере Мексики.

37

Касик — индейский вождь.

38

Мескаль — крепкий алкогольный напиток из агавы.

39

Опоссум — сумчатое животное, обитающее в Северной Америке.

40

Янки Дудл — американская народная песня, возникшая в эпоху войны за независимость США (1775-1783).

41

Сашем — индейский вождь.

42

Новозеландский лен.

43

Ребосо — короткая мантилья, накидка, которой прикрывают низ лица.

44

Патио — внутренний дворик.

45

Еще бы! (фр.).

46

Вента — харчевня, постоялый двор.

47

Харабе — род мандолины.

48

Виуэлла — мексиканская шестиструнная гитара.

49

Пласа — площадь.

50

Калле — улица.

51

Агуардиенте — водка.

52

Митассе — штаны.

53

Гачупины — Носители башмаков — такое прозвище индейцы дали испанцам еще в эпоху завоевания (примеч. автора).

54

Гамбусино — золотоискатель, авантюрист.

55

Речь идет о буканьерах, выходцах из Европы, занимавшихся, наряду с пиратством, охотой, торговлей, скотоводством.

56

Монте — карточная игра.

57

Наваха — складной нож.

58

Леперо — нищий, бедняк.

59

Ей-богу! (англ.).

60

Стихарь — церковное облачение с широкими рукавами.

61

Приятель (исп.).

62

Олбани — город на северо-востоке США.

63

Водоотводный канал, водосток (исп.).

64

Хочикалько — озеро вблизи Мехико, по берегам которого ацтеки построили множество теокали.

65

Gente de razon (исп.), буквально значит «человек рассудка» — вежливое выражение, употребляемое белыми для того, чтобы отличаться от индейцев, которых они считают грубыми животными и у которых даже не признают души. (примеч. автора)

66

Квакер — член христианской религиозной секты.

67

Орден Лазаристов — монашеский орден, основанный итальянскими рыцарями во время крестовых походов.

68

Этот способ укрощать лошадей хорошо известен индейцам. (примеч. автора)

69

Мексика и независимость! (исп.)

70

Что за люди? (исп.)

71

Пронунсиаменто — государственный переворот.

72

Пречистая дева Мария! (исп.)

73

Непорочное зачатие! (исп.)

74

Альфальда — люцерна.

75

Клянусь телом Господним! (исп.)

76

Кучиллада — удар ножом.

77

Гаррота — казнь через удушение.

78

Лучше забыть то, чего нельзя поправить (исп.).

79

Неофит — новообращенный.

80

Хижина врачевания — хижина для ритуального очищения, изгнания злых духов, являющихся, по верованиям индейцев, причиной всех болезней и несчастий.

81

Душица, майоран.

82

Квартильо — мелкая мексиканская монета.

83

Высокая гора в Мексике, вершина которой покрыта вечным снегом. (примеч. автора)

84

Копас, эспадос — карточные масти испанской колоды, изображающие соответственно чашу и скрещенные шпаги.

Content

Густав Эмар
Искатель следов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — Красный Кедр

Глава I. Девственный лес

Глава II. Борьба

ГЛАВА III. Дон Мигель Сарате

ГЛАВА IV. Пекари

ГЛАВА V. Рана

ГЛАВА VI. Хакаль скваттеров

ГЛАВА VII. Рейнджеры

ГЛАВА VIII. Долина Бизонов

ГЛАВА IX. Красный Кедр

ГЛАВА Х. Сашем корасов

ГЛАВА XI. Беседа

ГЛАВА XII. В венте

ГЛАВА XIII. Красный Кедр

ГЛАВА XIV. Два охотника

ГЛАВА XV. Брат Амбросио

ГЛАВА XVI. Две разновидности злодеев

ГЛАВА XVII. Ущелье Стервятника

ГЛАВА XVIII. Отец Серафим

ГЛАВА XIX. Единорог

ГЛАВА XX. Охота на диких лошадей

ГЛАВА XXI. Неожиданное нападение

ГЛАВА ХХII. Встреча

ГЛАВА XXIII. Похищение

ГЛАВА XXIV. Восстание

ЧАСТЬ ВТОРАЯ — Крепость Санта-Фе

ГЛАВА I. Ранчо Койота

ГЛАВА II. Кучиллада

ГЛАВА III. Охотники

ГЛАВА IV. Солнечный Луч

ГЛАВА V. Усыновление

ГЛАВА VI. Миссионер

ГЛАВА VII. Свидание

ГЛАВА VIII. Тюрьма

ГЛАВА IX. Посольство

ГЛАВА Х. Депутация

ГЛАВА XI. Брат и сестра

ГЛАВА XII. Два приятеля

ГЛАВА XIII. Крупный разговор

ГЛАВА XIV. Тайна

ГЛАВА XV. Засада

ГЛАВА XVI. Дружеская беседа

ГЛАВА XVII. Натан

ГЛАВА XVIII. Раненый

ГЛАВА XIX. Индейская дипломатия

ГЛАВА XX. Неизвестный

ГЛАВА XXI. Генерал Вентура

ГЛАВА XXII Команчи

ГЛАВА XXIII. Переговоры

ГЛАВА XXIV. Освобождение

ГЛАВА XXV. Встреча

ГЛАВА XXVI. Красный Кедр

ГЛАВА XXVII Брод дель-Торо

Примечания