Емец Дмитрий Александрович

Сыновья

Емец Дмитрий Александрович

Сыновья

рассказ

- Кто там?

- Домоуправление. Новые книжки.

Едва мать повернула ключ, ее отбросили вместе с дверью и ввалились двое без формы, один даже в свитере. Первый громоздких пивных очертаний, жутко пахнущий бритвенным лосьоном, остался в коридоре, крепко придерживая мать за локти, другой - с ассиметричными скулами монгольской вытески - держа руку в кармане, прошел в комнату и спросил слитно:

- Гюшилко?

Младший сын в одних трусах валялся на кровати, слушал плеер. Увидел, что кто-то пришел, снял наушники.

- Чего надо?

- Гэ-Ю-Шилко? - раздельно повторил вошедший.

- Ну.

- Одевайся. Поедешь с нами.

- Куда?

- На кудыкину гору собирать помидоры, - ассиметричный взмахнул ордером.

Гришка Шилко сел на кровати. Он был полноватый, нелепый, с изогнутым лирой тазом и гибким, словно пластилиновым лицом. Дракон на бедре, серьга в правой мочке, несколько высвеченных перьев на голове. Голос неожиданно толстый, глухой. Но в минуты волнения - как сейчас - с повизгиваниями. Смех - одна непрерывная высокая нота. Обманчивая внешность: не гей, но почти сознательно играет роль. Впрочем, многие женщины его любят - ценят причудливый надрыв и увлекаются, жалея.

В шестнадцать лет он глотал половинку лезвия, еще раньше, в тринадцать, ушел из дома и две недели жил на вокзале - в подсобке у мойщицы туалетов. Она была очень жалостлива, эта уборщица унитазов и сладковато пахнущих, в пивных подтеках, кусочков непереваренной пищи. В подсобке, выходящей одной дверью в женский туалет, а другой - в мужской, было удивительно чисто. Одуряюще пахло хлоркой. Под столом по ранжиру, во всей своей воинской, протертой газетами доблести, выстраивались собранные на вокзале бутылки. Увидеть их можно было, только если лежишь на топчане, щекой к колючей, в сине-красную полоску дорожке. От той мойщицы в памяти остались стреуголенные старостью ножки и цепкие руки, которыми она, не отрывая от пола, двигала по кафелю ведро.

- Собирайся, давай! Целый день будешь ковыряться? - сердито повторил ассимитричный.

- Вы что са-авсем? Ба-альные? Я Григорий Шилко, ясно? Чё пристали? закричал сын.

- Как же, биля, пристали... Одевайся давай, а то в трусах заберем. Сразу в камеру, пидорина!

- Сам пидорина! - оскорбленно взвизгнул Гриша.

- Ты это кому, а? Мне?! А ну руки, биля-я! - страшно возвысив голос, ассиметричный выдернул из кармана тусклую восьмерку наручников.

Увидев наручники, Гришка с заячьим каким-то придыхом скатился с кровати с другой стороны и загородился стулом. Арестовывающий замешкался, выбирая между тем, чтобы перелезть через загроможденный тарелками журнальный столик, и более простым маршрутом - через постель. Вспрыгивать на жирную посуду было чревато для новеньких блестящих ботинок, постелью же он ощутимо брезговал.

Наконец, отбросив коленом столик, он схватил Гришку и стал решительно, но неумело, заламывать ему руки за спину. Один наручник он застегнул, а второй никак не получалось, хотя он дважды и двинул парня по шее.

Тем временем в комнату вбежала мать, ухитрившаяся как-то вырваться и, причитая, повисла на ассиметричном. Тот стал оттирать ее резиновым плечом, но при этом выпустил Гришку и тот, вскочив с ногами на кровать, запрыгал в одном наручнике - перепуганный, нелепый, крича: "Отвяжитесь! Не я, не я!" Другой, громоздкий, стоявший в дверях, его не ловил, а только растопырил руки, чтобы Гришка не выбежал.

Бестолковая такая ситуация. Гришка прыгает и матерится, мать плачет. Перекур в постановке: занавес опущен и Волк с Ягненком дружелюбно перекуривают в подсобке. Менты тоже стояли озадаченные. Казалось, теперь все быстро разойдутся - люди не любят подвешенных ситуаций, в которых выставляются не в лучшем свете.

- Ну а нужен-то кто? Муж? На кого выписали-то?

- Не он, говорю, не он... Нет его, не живет дома! - мать кинулась к столу, схватила паспорт Гришки (там была дата рождения), потом свой паспорт, где на страничке "дети" плавали два штампа, потом побежала к соседям. И всё со слезами, с причетом, всегда отчего-то пугающим даже взрослых мужчин.

Стали смотреть ордер - в ордере имени-отчества написано не было. Только инициалы, фамилия и год рождения.

Ассиметричный и его напарник, слегка озадаченные, стали совещаться, как быть. Соседи тоже подтверждали, что не тот, другой. Да только эти двое в штатском чего-то уперлись. Не положено и все. Приказ. Не для своего удовольствия ходят. Для своего удовольствия на женах прыгают. Это пошутил тот, из коридора.

- Ну да, биля, отпустим, а там окажется - не того. Очень нам надо, чтобы лампочку в задницу вкручивали. Заберем, а там пускай разбираются. Не он - не посадят. Он - посадят, - подытожил толстый. Добродушно так сказал, а Гришке велел:

- Собирайся, парнище!

Мать стала кричать, выть, хвататься за Гришку, не пускать. Её оттащили. Гришке дали переодеться в спортивный костюм, забрали и увели. Кстати, когда уводили, обнаружилось, что на лестнице был еще и третий. То ли курил, то ли страховал на случай чего - кто его знает. Он-то, третий, и придерживал дверь, чтобы мать не бросалась из квартиры и не царапалась.

* * *

Бывают семьи для одного, двоих, пятерых, семьи ни для кого. Это была семья для троих: матери и двух сыновей - двадцати и двадцати четырех лет. Зинаида Валерьевна, Георгий и Гриша.

В силу того закона, что все природные валентности должны быть заполнены, некогда существовал у них и отец - верткий, легкий, с удивительным для выпивохи носом - тонким, белым, словно алебастровым. На остальном лице синеватом, с прожилками и географическими сетками капилляров - нос смотрелся элементом чужеродным и заимствованным. Отец был не без талантов: хватался то за палитру, то за гитару, играл в самодеятельном театре. Много талантов непосильный груз. Лучше иметь один талант или не иметь вовсе. Кончилось все очень предсказуемо: кто-то из собутыльников, так и не дознались кто, избил его и бросил пьяного на морозе.

Скорее всего, умер Шилко-старший не от побоев, довольно слабых с учетом жилистой его выносливости, а просто лежал на спине, рассматривая сизые тучи, просверленные охровой точкой луны. Так спиной к земле, лицом к небу и замерз. О том, посещали ли его перед смертью значительные мысли, эдак о сущности бытия, история умалчивает. Да только навряд ли, и не потому, что он был глуп: просто всегда, когда хочешь думать о великом, думаешь о ерунде.

Известие о смерти отца было встречено в доме с непривычным изумлением: должно быть потому, что смерть была бестолковая. Мать вначале не поверила, что он умер - думала деньги выпрашивают на выпивку и даже брякнула: "Ага, умрет он, сволочь! Дожешься!"

Дети - Гришке - тогда было восемь, Гошке восемь плюс четыре - сперва озадачились, а потом побежали в отцовскую комнату делить его вещи и, главным образом, похабные фотографии - с матерью они несколько лет уже жили врозь. Вначале старший побежал - Гошка, а за ним и младший Гриша - но тот просто из чувства обычной братской конкуренции. В фотографиях у него необходимости еще не было. У Шилко-старшего в комнате обреталось много совершенно дурацких, ненужных, но особенно притягательных вещей - игра с волком, ловящим куриные яйца, шашки, новые почти карты и нож. Нож был не финка, но хороший: когда его бросали в дверь - втыкался всегда очень правильно и глубоко. Были еще стеклянные, холодной тяжестью налитые шарики - один разбился при дележе.

Мать была обычная русская женщина. Хотя нет, обычных людей не бывает. Бывают незаметные. Мать была незаметная. Маленькая, по-воробьиному взъерошенная, по-воробьиному бестолковая. Даже нос у нее был птичий и детям она говорила, когда маленькие были: "Поцелуй мамулю в клювик!" Женщина-воробей. И по школе прыгала также - полубоком. Работала учительницей домоводства. Пирожки, двойная строчка, выкройки на газетах... В плане прокорма хорошая работа, особенно когда проходили выпечку пирогов и кексов.

Гришка был в мать - такой же мягкобокий, гладкоплечий, с той же суетой в движениях, с той же ладной, немужской совсем грацией. Старший - Гошка - пошел в отца, жилистый, нервный, рано, едва ли не в двадцать лет уже плешивый.

Но отец был идеалист, а Гошка был жулик, причем жулик неудачливый, с завалом в идеализм. И наркоман, с трехлетним уже стажем. По этой причине таскал из дома что придется. Тостер из кухни, видеомагнитофон, у матери кольцо обручальное. Только у младшего брата не воровал, чуял безошибочно: тот не спустит. У Гришки с детства осталось не давать себя в обиду. Правда, тогда он железки всякие хватал, палки, клюшки, зажмуривался и начинал быстро махать. Бестолково махал, но неостановимо. Его и в школе дразнили "псих". Психом быть неприятно, но выгодно. Брат его за это уважал. Он сам был такой - тощий, но задорный.

Гошка был уже под судом. За сбыт краденого. Пожалели на первый раз, дали три года условно. Мать его лечила очень капитально: кровь прогоняли через фильтр, давали что-то глотать, крутили перед глазами шарик, при виде которого Гошка начинал неостановимо ржать. Он месяц продержался, а потом снова стал колоться и сбывать. Сам брат не крал - кишка была тонка - только спускал через рынок и в комиссионках то, что воровали его приятели и приятели его приятелей. Сбывать самому было опаснее, чем отдавать перекупщику, но тот платил смешные деньги. Чаще же и денег не давал - таблетками расплачивался и уколами, гад...

* * *

Гошка объявился ночью, около часа. Открыл дверь своим ключом. До этого он два дня не ночевал дома. Мать сидела на кухне на табуретке и раскачивалась. Она уже пережила деятельный период беготни, звонков кому придется. Ее выслушивали сочувственно, но как-то отрешенно: чужое горе заразно, от него выгоднее отстраниться.

Георгий - Гошка - не очень удивился. Он мало чему удивлялся: не тот бы человек.

- Вот козлы, - сказал он. - Ну, ничего, мать. Фотки сличат и выпустят. Мои в деле есть, а у него рожа другая... Значит, все-таки лоханулся, придурок.

Придурком Гошка назвал не брата, а другого, из-за которого все и затеялось. Дело было очень простое и неказистое. Один его приятель - скорее приятель приятеля, ну да это неважно - разбил ночью в машине стекло, снял паршивеньку корейскую панель "Эл-Джи" и взял с заднего сидения вельветовую куртку. Отошел метров на триста, а потом вернулся - решил еще пошарить, тем более, что машина не завыла. А хозяин, оказывается, в окно все видел. Только пока в штанах путался, соседа звал, по лестнице прыгал - подзадержался. Так что возвращение оказалось очень кстати: хозяин с соседом даже опешили от такой наглости. Попинав незадачливого вора, пока не устали, его на той же машине с разбитым стеклом отвезли в ментуру. Там его снова обработали, но уже не так капитально, потому что парня стало ломать. В ломке он рассказал все, что знал, продиктовал адреса и улегся в зарешеченую палату лечиться от гепатита.

- Вот дурак! Зачем он во второй раз вернулся? - воскликнула мать.

Гошка передернул плечами. Он был философ и не искал объясний уже свершившемуся.

С возвращением старшего у матери наступил второй период оживления: спать она не могла, ждала утра, чтобы вызволять Гришку. Ждать спокойно было не в ее воробьиных привычках: она стала ожесточенно мыть посуду, потом полы, потом подоконники. Гошка наблюдал.

- У нас больше нет ничего грязного? - спросила мать.

- Я откуда знаю? Вроде, ничего.

- Ночевать-то не здесь будешь?

- Не-а.

- А где?

- Да там у одного...

- Это у плоского такого? - мать провела вдоль своего лица ладонью. Она удивительно умела передразнивать.

- Ага. Такой, - усмехнулся Гошка.

Его всегда удивляло, как мать догадывались, что за "один" и что за "другой" - хотя он ей никогда ни о ком не рассказывал и имен не называл.

Через час Гошка ушел и больше домой не приходил.

А мать, дождавшись восьми, отправилась вытаскивать младшего. К Гришке ее не пустили, сказали, чтобы ждала следователя и с ним разбиралась. Она его прождала до обеда, а когда дождалась, тот сообщил, что передал дела другому. Его, мол, отзывают на усиление. Назвал фамилию, то ли Панкратов, то ли Панкратьев: "Обращайтесь теперь к нему".

Когда мать вернулась, у квартиры стояли три милиционера, совсем еще зеленые, один, самый бойкий, даже с угрями на лице. Бедняга их, видно, давил, а они под кожу уходили, красными такими блинками. Милиционеры в сотый раз уже звонили и прислушивались: все им мерещилось, что кто-то ходит. Ходил кот.

Увидев мать, милиционеры стали наскакивать на нее с петушиным задором, но она была такой пепельной и безразличной к наскокам, что они вскоре угомонились.

Эти молоденькие, особенно тот, с блинками, самый дотошный, долго интересовались, где ее старший, рылись в бумагах, искали записные книжки - их у Гошки никогда не было. "Ничего не знаю. Дома не ночует. Не знаю!" - не прислушиваясь к вопросам, повторяла мать.

Тогда они стали звонить кому-то по телефону (рация в квартире не тянула) и отчитываться. Мать сообразила, что начальство вроде собиралось посадить этих троих в засаду, но как бы не до конца хотело, а так, неопределенно. То ли людей не было, то ли дело пустяковое. И эти молодые тоже не хотели сидеть, отнекивались и мычали в трубку. Отмычались и ушли.

А потом вообще уже не приходили, а только звонили и спрашивали Гошку разными голосами - первый раз женщина звонила, другой раз парень. Вроде друзья. Но мать как-то сразу просекала: была не дура - и отвечала то же самое: ничего не знаю.

Тому, что ее старшего искали, мать по-своему была даже рада: значит, там просекли, что взяли не того. А если просекли, то Гришку отпустят.

Но прошел день, другой, третий, а он всё сидел. К следователю мать все никак не могла пробиться, а в прокуратуре было такое столпотворение, что мать почуяла сердцем: не будет толку. Но заявление все же подала и штампа на ней добилась: советовали знающие люди.

Наконец мать прорвалась и к следователю. Робко толкнула красную дверь с блестящими пупырышками. Перед окном у сейфа сидел лысеватый дядька средних лет. Жилистый, очень собранный, конкретный. Сидел и писал что-то с явным усилием, будто гвоздем царапал на блестящей крышке парты. Писал не только рукой, но и лицом, бровями, губами. Старался.

- Читать не умеете? Свидетельские в соседней, - сказал он, не отрываясь.

- Я не "свидетельские".

- А чего?

- Я мать Шилко. Григория Шилко.

Следователь поднял голову и посмотрел на мать. У него было красное пористое лицо и белые ресницы. Простое такое, совсем никакое лицо. Встреться такое на улице или в транспорте - проскользнуло бы мимо памяти, как мокрый обмылок между пальцев.

- А-а, - сказал следователь.

Мать приготовилась долго объяснять и начала уже, но следователь оборвал ее:

- Не надо. Мать, говоришь, его?.. Знаю, что не он, но не выпущу.

- Как не выпустишь? - мать привалилась спиной к стене. Опешила.

Следователь встал - не резко так, и сказал:

- Давай по порядку. Твой сын знал, что брат укрывает? Знал. Ты не знала? Знала. И что вы сделали? Сообщили? Предотвратили? Вот и расхлебывайте сами свое дерьмо. Я не собираюсь. Пускай теперь сидит, раз взяли. Ясненько?

Мать подалась вперед. Она поняла только одно: этот с белыми ресницами хочет отобрать у нее обоих сыновей и возненавидела его так, что если бы можно было изрезать его на мелкие кусочки тяжелыми портновскими ножницами - изрезала бы.

- Не имеете права держать.

Следователь удовлетворенно кивнул. Видно, не первый раз слышал.

- Жаловаться будешь, мать?

- Буду.

- Давай жалуйся, чего встала? Сейчас и жалуйся! - белесый услужливо подвинул звякнувший телефон. - Вот и номера: прокуратура, суд... Да только...

В руках следователя появилась папка из серого картона. Новая и совсем тонкая. Папка открылась, и картонная серость на столе удвоилась.

- Вот смотри... Имеется свидетельство, что он - младший твой - принимал от последственного Рубахина Н.В., 1971 г.р., телевизор "Сони", диагональ пятнадцать, серийный номер такой-то... для передачи брату, имея ясное представление о криминальном происхождении телевизора. Подпись твоего сына вот она - подтверждает факт...

Воробей в матери ожил, как всегда в минуты волнения. Два полпрыжка к столу, полпрыжка назад. Схватить бумагу, порвать... Нельзя.

- Да как же... он же разве...

Следователь хлопнул ладонью по столешнице. Несильно хлопнул, но отработанно. Телефон звякнул. Мать вздрогнула.

- Короче, слушай, мать: больше повторять не буду. Не в игрушки играем. Сдашь старшего - получишь младшего. Не сдашь - будет сидеть дальше. Парень податливый - много на него накрутить можно. Да не только накрутить - сама думай.

Каким внутренним чутьем мать просекла, что кричать бесполезно, плакать тоже. Следователь был не страшный, но какой-то внутренне собранный, тяжелый. Человек-ядерцо.

- Дома не ночует, не звонит. Вот и вчера заходил ваш товарищ, запричитала она.

- Врешь, мать. Ну ври, ври... Только там, в коридоре.

Следователь кивнул матери на дверь, сел и стал писать.

Тогда мать быстро, неумело, опустилась на колени и стала кланяться. Зачем? Сама не знала. Только поняла вдруг, что стоит на коленях. И сама в глубине удивилась: откуда взялись эти поклоны, ведь в церковь-то сроду не ходила.

Следователь коротко посмотрел и отвернулся. Видно, и к этому привык. Мать стала плакать, потом спросила:

- А сколько сидеть-то?

Это был уже торг. Почти сговор. Сговор двоих во имя третьего предать четвертого.

- Так... - следователь деловито заглянул в папку. - У него уже три есть. Условно. Ну еще четыре дадут, за рецедив. Считай, мать: семь, но по факту лет пять. При хорошем поведении года четыре. И если сам придет - тоже зачтется.

Белесые ресницы пытливо моргали. Он ждал, очень довольный собой. И мать это поняла.

- Значит, сына тебе привести, говоришь? Зачтется, говоришь, да?

- Зачтется...

Мать шагнула к столу, откинулась и неумело плюнула. Плевок упал почти отвесно, попав между папкой и телефоном. Потом мать повернулась и вышла.

Следователь схватился было за трубку, но передумал. Вместо этого вытащил из корзины скомканный лист и аккуратно, начиная от краев, вытер плевок. Потом взял еще один лист и промокнул насухо, пока не остался доволен.

* * *

Через два дня мать вновь пришла к следователю, за рукав, почти насильно, волоча за собой старшего. Нашла у того плосколицего.

- На, жри мясо!

Младшего брата выпустили сразу, как посадили старшего. Гришка несколько дней пролежал на диване носом в подушку, а потом отлежался и стал жить дальше.

Старший, хотя суд уже был, сидит пока не на зоне - в городе. Мать ходит к нему часто: навещает, носит передачи. Писем Гошка почти не присылает, а если присылает, то стандартные - с жалобами и просьбами присылать шерстяные носки и сигареты. Говорит: на них все можно выменять.

Content

Емец Дмитрий Александрович
Сыновья