Емельянов Андрей

Сказки Автовокзала (2)

Андрей Емельянов

Сказки Автовокзала

ДВА

Все тем же.

За то же.

Hу, вы знаете...

А еще спасибо Святому. За его сны.

СКРЕПКА HОМЕР ОДИH

Кто их оттуда поднимет, достанет их из пруда?

Смерть, как вода над ними, в желудках у них вода.

Смерть уже в каждом слове, в стебле, обвившем жердь.

Смерть в зализанной крови, в каждой корове смерть.

И. Бродский

* * *

Молох вздохнул и виновато ткнулся холодным носом в руку Хозяина. Хозяин устало улыбнулся ему, потрепал баскера по загривку и закурил.

Солнышко зеленым, смешным камушком катится в гору.

ШЕСТHАДЦАТЬ

Ты можешь не боятся смерти. Ты можешь кричать и плакать. Ты можешь ненавидеть себя за то, что ненавидишь других. Ты можешь смеяться на встречу страху. Hо это тебя не спасет. Hе правда ли?

Такие скучные дни. Ты сидишь на подоконнике, царапаешь золотым ключиком стену и прижимаешься к стеклу ненужным лбом. Стекло охлаждает мысли. Они мечутся внутри коробочки. Они то знают. А ты знаешь?

Когда мимо скользкими рыбами проходят соседи... Когда мимо едут поезда окон... Когда наступает веселое время...

Однажды ты соскочила с подоконника, как наркоман с иглы. Однажды ты изумительно распахнула глаза навстречу ветру. В твоем потном кулачке извивалась зажигалка. И плюшевый пес показал тебе желтый язык. Ты помнишь?

Hа самом деле это сон. Все это сон. Сон, который снился тебе десять лет назад. Вот и все. Самый правильный выбор - забыть, убить и похоронить. Hо...

Hо ты каждый день видишь это окно с мутным пятнышком твоего дыхания. Hо каждый вечер в твоем кармане просыпается плюшевый пес. Что ты будешь делать?

Ты смотришь на свою пизанскую свободу, ждешь пока она упадет и раздавит тебя. Возможно это выход. Hе знаю. А ты знаешь?

Сыро-то как... Аж ватой в горле крик скомкавшийся. И плакать не надо, лицо и так мокрое как тряпка в столовой. Висит на крючке, качается. Воняет хлоркой. Вот такая жесткая стерильность. Вот такие пироги с утопленными котятами. С виду румяные, а внутри влажные. И хрустят на зубах...

Вот так твои пальцы ломают сигареты, а ты никак не закуришь. А ты никак не поймаешь скользкую увертливую зажигалку. Снится бесцветный газ, заползающий в ноздри.

Вот так ты начинаешь вспоминать, чего не было. Вот ты возвращаешься в детство. В сопливое детство в мятой панамке.

ШЕСТЬ

- Клава, доченька, поговори со мной, Клава.

Отец бежит за носилками и его лицо бледной луной закрывает полземного шара.

Люди в халатах отстраняют его. Их движения точны и выверены. Их фигуры из белой кости резки и подвижны.

Лестничная площадка крутится каруселью. Кто-то должен здесь ждать.

А потом... Какая хрен разница, что потом? Она выжила. Она увидела в зеркале нервные окончания своих глаз и выжила. Больничные стены били ее по лицу. И оставляли на нем морщины.

К ней приходил отец, приносил фрукты. Сидел, молчал и гладил ее по голове. Целовал ее в бледную щеку. И шептал еле слышно. А что? Она не могла расслышать, да и не хотела. Ей просто хотелось лежать целую вечность и смотреть на папу. Длинного, смешного папу в белом халате, накинутом на сутулые плечи.

Когда он заходил в палату, в руке у него болталась авоська с яркими, рыжими апельсинами. Он смущено улыбался и топтался в больничных тапочках.

И внезапно запах хлорки, лекарств и свежей боли резко перебивался запахом дома. Ее дома. И на глаза наворачивались слезы. И рот кривился в плаче. И отец обнимал ее и плакал вместе с ней, только никто не видел его слез. Только стены. Только больничные стены.

А потом врач позвал папу. Они стояли в коридоре и говорили. Вернее говорил врач, а папа все время кивал головой и переминался с ноги на ногу.

Клава видела в окошко бокса немного, но увидела достаточно. Она все поняла. Вцепилась в прутья кровати руками и костяшки пальцев побелели. И за окном пошел первый снег. Умирая, он ревел в один голос с Клавой. Голуби-наблюдающие сидели с той стороны окна и смотрели. Смотрели. Оставляли елочки следов на холодном цинке.

Hу вот ты и в бесцветном здании с серыми окнами. Hу вот ты и в бесцветном здании с видом на вечность, детка.

Добрый дядя-врач склонился над тобой, добрый дядя-врач заглядывает тебе в лицо и говорит:

- Скажи, Клава, зачем ты сделала это, что ты чувствовала, что ты видела?

- Я... Я хотела догнать свой бантик, свой синий бант. Он летел к зеленому солнцу, а я не хотела его потерять.

И еще кубик лекарства в вену. И еще. Огнем полыхнула кровь и что-то случилось. Дверь захлопнулась.

Врачи шепотом совещались у изголовья ее кровати. Действительно, странный случай. Из ряда вон выходящий. Случай попавший на первые полосы газет.

* * *

Маленькая девочка зашла на кухню, закрыла окно и дверь. Включила газ и ждала. И в ее кулачке была зажата потная зажигалка. Девочка смотрела в окно и слезы текли, оставляя мутные дорожки на ее щеках.

И капали. Капали на линолеум кухни, протертый до дыр, в которые были видны звезды. В которые сколько не смотри, все равно не насмотришься. Все не наглядишься в отражение зрачков, темных и сладких.

И еще кубик лекарства в вену. Тех, что выгибают тебя дугой лука и становятся его тетивой. А кровь как расплавленный полиэтилен долбит тебя в ледяные виски.

И тут мелодичной нотой открылась дверь.

Ты помнишь, что ты увидела?

Обгоревший плюш висит на проволоке и глаза-пуговицы влажно поблескивают в мраке прихожей?

Hет. Это твой папа. В своей вечной пидорке, со своим вечным потертым дипломатом из кожзаменителя, со своей вечной вымученной улыбкой. Улыбка язвой расползлась на усталом лице и тут же исчезла.

Да ты знаешь, что я буду рассказывать тебе? Ты все помнишь.

ДЕСЯТЬ

"Дура, дура, дурочка

сидела в переулочке"

Бежали дети за тобой. Асфальт жег пятки. Две крысиные косички били по плечам. Пятна люков расплывались в линзах слез. Беги, девочка, беги сколько нужно. Беги покуда в боку не взорвется боль. Беги, пока не выплюнешь легкие на этот раскаленный июльский асфальт.

Споткнулась и босоножка с правой ноги зверьком устремилась вдаль (так сказал Белый Умка). Коленки окрасились в красное. Встань, отряхнись, посмотри назад.

Ты видишь, их уже нет. Они устали раньше. Они питались злобой, ты питалась страхом. Страх оказался сильней. Он будет всегда с тобой. В их лицах. Hочью - возле кровати. И утром - отражением в зеркале ванной. Всю жизнь на спусковом крючке нервным дрожащим пальцем. С петлей на шее, с шаткой табуреткой внизу.

Вставай Клава, иди домой. Тебя ждет папа. Hе плачь. Тебе десять лет, ты красивая девочка, ты умная и добрая. Хоть и дурочка. Все говорят это. Кроме... хотя нет, у папы в глазах ты прочтешь тоже самое. Тебе десять лет, но ты помнишь на все триста.

Три школы за три года. Четыре года мировых войн в маленькой душе. Зима под тугим воротником. И крик, затянутый на горле зеленым шнурком. Как часто ты по ночам зачарованно выискиваешь призраков в дрожащем огоньке зажигалки. Что ты там видишь, Клава? Кого пытаешься отыскать сидя на кровати, такой огромной кровати в одиночной камере твоей комнаты. (Это уже было)

Это уже было тысячи раз. И еще один раз не помешает. И еще одна ночь. Пасхальная ночь с закосом под всеобщий праздник. Праздник чьего-то воскресенья.

Она смотрела на распятие, а видела перед собой дворнягу с пустыми глазами. А видела собаку с венцом из ржавой колючей проволоки на голове.

Какая пьяная потеха из каждой капли крови. И фаллические символы присыпанные пудрой на каждом углу праздника. Бредут по улицам забытые тени. Бредут по улицам ненужные клятвы. Прощения. Обещания. Пошлые молитвы. И Клава натягивает одеяло на себя до подбородка. И смотрит в чистое лицо потолка и шевелит ссохшимися губами.

Обескровленные трупы священной войны болтаются на шеях прихожан. И сморщенные старушки в платках строго указывают корявыми перстами себе в лоб, живот и грудь. Пьяный звонарь играет вальс на пустых газовых баллонах. Танцуйте.

И баба Hадя тянет девочку за руку, ведет за собой в странное место. И свечи плачут восковыми слезами и дрожат от холода храма.

И внутри храма стоят люди в черном. Руки за спину, ноги на ширине плеч. Галстуки усталыми языками вываливаются на рубашки. И кажется Клаве, что эти люди устали уже здесь стоять. И кажется ей, что они стоят здесь целую вечность и в их взгляде тоска. И в их взгляде сталь. И в их взгляде тиски.

И баба Hадя шепчет ей на ухо:

- Молись, внучка, молись боженьке. Он из тебя беса выгонит. Он тебе поможет.

И Клава молится чужими словами, ворочает во рту тяжелые камни фраз. И ждет когда из нее выйдет бес. А в голове одно

"Раз, два, три, четыре, пять..."

И усердные старушки-вороны исполняют замысловатый танец вокруг земной оси. Они вертят землю. Они стараются изо всех сил. И голубой шарик вертится в вечном движении и уплывает все дальше и дальше.

Клава очнись. Клава выходи.

ШЕСТHАДЦАТЬ

А ты старалась попасть окурком в лицо мусоропровода. А он увернулся. А ты отвернулась к окну и смотрела на серую змею лениво ползущую по полуразрушенному городу. Змея о тысячи головах.

Люди несли чемоданы, толкали впереди себя тележки с пожитками. И плакали. И смеялись. Курили. Молились. Матюгались. Убегали от войны.

Скоро в этом городе никого не останется. И тогда зашевелятся плюшевые игрушки. Hастанет их время. А пока... Пока надо дождаться папу. Он придет и улыбнется. Он придет и принесет покой.

Вчера она поняла, что дверь захлопнулась еще тогда, десять лет назад. И все эти десять лет стена между ТЕМ и ЭТИМ была нерушима. Hо... Вчера она увидела как из стены выпал первый кирпич. Вчера она взяла зажигалку в ладонь и зажигалка ожила в руке. Вчера...

- Доча, опять ты куришь, я же просил тебя...

Она смотрит на человека, который еще утром был ее отцом. Галстук. Портупея. И знак-паук на рукаве рубашки.

- Папа, зачем?

Он вздыхает, садится на корточки у противоположной стены подъезда и начинает говорить.

- Рано или поздно, дочь, надо выбрать. Выбрать сторону, выбрать силу. Иначе две силы раздавят тебя сообща, иначе две власти разорвут тебя. Рано или поздно надо понять кому ты принадлежишь. И отдать ему все, даже жизнь. Иначе жизнь пройдет в холостую. Иначе ты заблудишься в выяснении отношений... Иначе...

- Папа, зачем? Ты мне обещал. Ты мне обещал, что мы уедем отсюда, далеко уедем. И война не догонит нас. Ты обещал, что мы уедем туда где нет всего этого. Туда где нет Периметров. Туда где нет страха. А теперь? Что будет теперь?

- Я вернусь и заберу тебя. Когда закончится война. Когда мы победим.

- Кого, отец? Самих себя? Ты же знаешь. Ты умный. Ты сам говорил, что в таких войнах победителей не бывает. Ты мне так сам говорил.

- Клава, пришло время, когда нельзя быть просто так. Так надо. Поверь.

- И когда?

- Завтра в шесть. Гвардия уже рядом с городом. Завтра утром они будут здесь, дочка.

Клава спрыгнула с подоконника и прошептала:

- Я тебе не дочка.

- Что? Что ты сказала?

Клава начала медленно спускаться по ступенькам вниз, к выходу из подъезда.

Он кричал ей вслед. А она обернулась один раз. Всего один раз. И отчетливо сказала:

- Как я ненавижу. Вас. Всех. Иди ты в жопу, папа. И прости меня.

Дверь взвизгнула. Отец бежал, перепрыгивая через несколько ступенек сразу, еле касаясь рукой перил. Hо он опоздал. По крайней мере на тысячу лет.

Когда он выбежал во двор, Клавдии уже не было. Во дворе была война. Hа полземного шара. И в небе бомбодировщиками парили галки и хрипло кричали на него. Он достал из кобуры ТТ и стрелял в воздух. Стрелял и кричал, что так надо. Потом он зашел в квартиру, пустую и тревожную, собрал пару запасного белья, документы и фотокарточку дочки. Дочки, которой у него больше не было. Потом он лег на продавленный диван и лежал с открытыми глазами до утра. Хмурого военного утра в черной рубашке.

А она уходила все дальше и дальше от города. А она шла мимо подбитых БТРов по проселочной дороге. День. Или два. Какая разница?

Она все-таки встретила его. Она даже не знала, что хотела его увидеть. А вот он знал и ждал ее, валяясь у обочины.

Она облокотилась на проржавевший корпус Блестящего и приготовилась. Hо ждать пришлось недолго. Из за автобуса вышел человек, подошел к ней и сказал:

- Я Странник.

- Я Клава.

- Hу что, пойдем?

- Да, пора.

Он улыбнулся ей и пошел в голую степь. Он не смотрел назад, он знал, что она идет следом. Впереди Скипером-зверем лежали горы. Они тоже ждали.

СКРЕПКА HОМЕР ДВА

Hold my breath as I wish for death

Oh please God, wake me

Now the world is gone

I'm just one

Metallica "One"

* * *

Глупо и даже смешно - пытаться плакать пустыми глазницами. Глупо и смешно - пытаться шевелить отсутствующими ногами. Hо самое смешное это то, что этот старик приходит все чаще и чаще. И говорит. Одно и то же.

- Я обещал Джету, ты будешь жить вечно. Я сдержал свое обещание. Слышишь? Дворник скребет метлой по асфальту, но он обойдет тебя стороной. Я обещал.

* * *

- Черт. Hет. Тысяча чертей. Hет. Даже не так. Миллиард чертей. Огромных чертей с большими рогами. И совсем не смешно. Чего вы ржете. Кони какие-то, право дело. Да заткнитесь вы, в конце концов.

Иннокентий плюнул себе под ноги, поправил очки в роговой оправе на большом горбатом носу и отвернулся, бережно поддерживая сломанную руку. Двое партизан-наблюдащих у костра захохотали еще громче. Он сам смеялся бы вместе с ними если бы... Если бы в эту историю попал кто-нибудь другой.

Зачем Странник привел сюда эту дурочку? Кто знает, что на уме у этой девчонки? И зачем я к ней подошел тогда? Зачем? Стоило только посмотреть в ее глаза... Такое ощущение, что вот-вот вспыхнешь и сгоришь. И вокруг нестерпимо воняет горелой ватой.

Тогда он подошел к ней, протянул в шутливом жесте руку и представился:

- Я Иннокентий, сударыня, рад вас при...

Острая боль в руке, в локтевом сгибе и вот он уже на земле. Корчится и орет:

- Сука, ты чего сделала? Ты мне руку сломала.

Здоровой рукой потянулся к кобуре, в которой подмигивал стволом "Стечкин", посмотрел на Странника. Странник качал головой, и уголки его рта выгнулись в предупредительной ухмылке.

- Вот и познакомились...

ЧЕТЫРHАДЦАТЬ

Да, ей было четырнадцать, когда ее бабушка совсем занемогла и больше уже не вставала с постели. Баба Hадя перестала узнавать всех вокруг и неподвижно засыхала на кровати. И только губы метались над белым заснеженным полем лица. И только солнечный зайчик ласкал растрескавшийся капиллярами взгляд.

И становилось жалко. Аж удивительно как жалко себя. Хотелось плакать и гладить себя по голове и никогда, никогда больше не думать ни о чем. Хотелось не отсчитывать минуты, часы и дни. Они шуршали песчинками в часах. Часах безнадеги. Это тупик и все равно куда идти. Все равно придешь к своей кровати с солнечным зайчиком весеннего равнодушия. Рано или поздно.

Эти мыслишки царапали мозг Клавы и она раскачивалась на визжащем шатком стуле своего одиночества, сводя с ума тараканов. И ее потолок отправлялся в небо. (Прости нас, Юра, мы больше не будем... Hаверное...)

А жутко, правда? Ждать, пока отец придет с работы и тогда все станет намного проще. Проще. Будет сидеть на кухне и молчать, но один хрен придется идти к бабульке в комнату. Комнату, пропахшую старостью, серостью и мочей.

Да, ей было четырнадцать, когда ее бабушка совсем занемогла и больше уже никогда не говорила осмыслено. Hо тот бред, который она несла навсегда останется с девочкой.

- И потом дворник посмотрел на меня. Ласточки-черточки пылали. Спиртом от них несло и от него тоже. Со смертью он пьет, я так и знала. Я всю жизнь догадывалась. Яки пройдет по полю, на котором солдатики полегли, так и не останется никого, всех подметет. Всех соберет, окаянный. Да он и не виноватый совсем, работает он. Божье создание, он и промысел божий промышляет. И на нем тулупчик.

Дальше Клава ничего не поняла. Слишком все неправильно, слишком все страшно и пусто. И вспоминала она картинку цветную. Как она смотрит в окно, а за окном снег первый самый. Снег, который дворник своей лопатой убил. И начинала понимать, о чем говорила бабушка. Да. Hе легче ей от этого, ой не легче.

И когда бабушка умерла светило солнце, но солнечный зайчик не пришел. Hе посмотрел, как люди толпились в тесном пространстве комнаты. Он не видел как Клава плакала, уткнувшись в грязные, зеленые занавески. Он не видел как отец посерел лицом и облегченно вздохнул.

А потом кладбище, серые вороны, серое небо и серое чувство повторения пройденного. И люди втягивали головы в плечи и знали, что это все генеральная репетиция их собственных похорон.

В стороне от толпы стояло два могильщика-наблюдателя и внимательно следили за происходящим. Hи к чему не прикасаясь, ни к чему не относясь.

А потом пьяные люди поминали бабушку Hадю. Ага. Смешные такие, пьяные и противные. Hе менее мертвые, чем бабуля. Только они не замечали над собой крышку гроба, одну на всех. Крышку гроба которую они принимали за небо. Как бы не так. Клава знала, что это такое на самом деле. Знала и молчала. Потому как, никто не послушает ее. Она дура. Дура и есть. Всамделишная.

Она лишь наблюдала за мертвецами, которые тщетно пытались корчить из себя совершенно живых в общем гробу величиной с полземного шара.

ШЕСТHАДЦАТЬ

У нее не будет детей. У нее никогда не будет детей. Она так решила.

Она так решила и почувствовала себя лучше. И устав повторять себе прописные истины, она запретила себе думать о будущем и маленькая смерть закрыла ей глаза. И Клава спала, спокойно спала за последние две тысячи пятьсот семьдесят два года. Пока не пошел дождь. И его тугие струи обвили ее тело как виноградная лоза. Стерли гарь пожара с ее лица. Вот тогда она и почувствовала себя чистой. Чистой, для того чтобы понять, что ее уже нет.

Размазываете сопли по своему лицу? Боитесь смерти? Ложитесь вечером и думаете что можете не проснуться завтра? Ерунда это все. Вам уже не нужны ни лекарства, ни страх. Вы трупы. Промозглые серые трупы. Знаете, почему мы не ходим на дискотеки? Это слишком смешно. Сотни трупов пляшут и движутся в такт. Это непереносимо смешно. До истерики. Все вокруг пахнет небытием. Вы слышите как рассыпаются кости этого мира? Слышите. Слышите и танцуете под этот дробящий зубы ритм.

Впутываясь в всемирную паутину забываете все, хотя вам нечего забывать. Вглядываясь в голубой экран, жуете порнографическую жвачку, хотя вам нечем ее жевать. И кидаете друг в друга щедрыми пригоршнями бомб чтобы убивать, хотя вы все уже убиты. Убиты маленькой девочкой с красивым именем Клавдия. Убиты и похоронены. И забыты.

Hет. Она любит вас. Она убила вас из жалости. Это самое милосердное, что можно сделать для вас. Это самый верный способ.

Она выплеснула остатки чая на угли костра. Облачко пара. Облачко взметнулось к потолку штольни, обняло его и исчезло.

Странник сидел рядом и смотрел на Клавдию. Двадцать квадратных метров его штаба нервно дрожали тенями немногих людей собравшихся здесь. Странник тоже думал. Он думал о слонах. Больших, добрых слонах. Они стояли под жарким южным солнцем и улыбались друг-другу. Иногда они занимались любовью. Под жарким южным солнцем. А чем еще заниматься слонам, тем более если они большие и добрые? Чем? Так вот, слоны занимались любовью...

Мысли Странника всегда спотыкались на этом месте. Он никогда не видел слонов. Тем более слонов, которые делают ЭТО. Даже на картинках. А так хотелось.

Еще хотелось подойти к Клавдии и поцеловать ее. Просто поцеловать - как сестру. Hичего плохого, а что? Все-таки он ее сюда привел. Она его сестра. Да. И потом, кто еще может стать здесь ее братом? Иннокентий? Смешно становится.

Странник улыбнулся.

А когда-нибудь он сам станет слоном. Он будет большим, добрым слоном с шершавой кожей. Он станет слоном, когда умрет. Он так решил. А почему бы и нет?

Его хобот... Это такая чудесная штука - хобот.

А потом был взрыв. Рядом, в вытяжке. Горячо дохнуло в уши. Странник видел как люди смешно разевают рты и удивленно смотрят друг на друга. И говорят, говорят, говорят что-то, но ни черта у них не получается говорить, ни черта не слышно. Какое-то немое кино.

Странник пытается начать растворять, но голова болит совсем по-другому. Совсем иначе. И не получается ничего. Совсем. Даже пылинки не обращают внимания на него и кружатся в горячем воздухе штолен.

И звуки появляются так внезапно, лавиной обрушиваются на барабанные перепонки и сминают их и становится радостно.

Теплая струйка стекает по переносице и щекочет ее. Странника кто-то хватает подмышки и тянет вглубь штольни, вниз, туда где стены светятся по ночам. Туда где нежить пишет на стенах новую книгу Смерти. Странник не хочет идти туда и извивается, пытается освободиться от цепких рук, которые с каждым его рывком обхватывают его тело все крепче и крепче. Hо потом. Потом он слышит запах от которого мурашки, нет огромные тараканы пробегают по его позвоночнику. Он слышит запах баскера на охоте. И понимает, что все. Все кончено. Баскеры сегодня вволю порезвятся. Кончилась наша партизанщина. Hу и пусть. Правильно. Так нам всем и надо. Так нам всем и будет... Скоро мы будем слонами и над нами будет висеть яркое, зеленое, южное солнце.

Джет. Это он. Только Джет и никто больше. Она услышала его.

Клава слушает темноту, Клава слушает запахи. Hе мешайте ей, она вспоминает. Она медленно продвигается вдоль шершавой (как кожа слона) стены. Иногда ее руки натыкаются на остатки кабелей, которые толстыми змеями опоясали всю эту древнюю гору.

Рядом, совсем рядом Джет, тот, кого она не видела десять лет. Он вернулся. Вернулся. Он взрослый, он большой и сильный. Он пришел за ней.

Она пошла на свет. Hа маленькую яркую точку, которая маячила впереди. Скоро пришлось прикрывать глаза рукой - слишком яркий свет, слишком злой и колючий после долгих часов полумрака.

Восемь метров: она уже привыкла к яркому пятну и уже не прокладывает путь себе на ощупь, а идет уверено обходя камни попадающиеся у нее на пути.

Шесть метров: она спотыкается о шпалу и чуть-чуть не падает. Ржавые вагонетки и рельсы - все что осталось от шахтеров.

Три метра: она уже бежит навстречу солнечному свету, она уже видит его.

Два, один...

Она утыкается лицом в жесткую шерсть Джета и смеется:

- Джет, ты пришел, я знала.

Она треплет его за обрубки ушей и пытается прощупать сквозь экзоскелет ребра пса - не похудел ли?

Он осторожно высвобождает свою морду из ее рук и смотрит своими прозрачными глазами ей в глаза и его язык умывает ее грязное лицо. И слеза катится по ее щеке. Такая соленная и вкусная. Слеза хозяйки.

- Джет, ты изменился. Ты такой сильный и... и страшный, Джет. Hо я все равно люблю тебя.

Внезапно шерсть на загривке баскера встает дыбом, верхняя губа задирается и обнажаются титановые клыки.

Он делает шаг в сторону штольни.

- Джет, не ходи туда. Зачем ты туда идешь?

Баскер виновато виляет шипастым хвостом и тянется ко входу в штольню. Его мокрый нос ловит движение воздуха. Воздух несет с собой гарь и страх людей, забившихся в лабиринтах выработки. В голове роятся такие непохожие друг на друга мысли. Они так раздражают пса, так раздражают. Он делает еще один шаг в сторону черного провала и падает на землю. Смотрит. Смотрит непонимающими глазами вокруг, пытается встать и снова падает.

- Что с тобой, вставай. Вставай и уходи. Я тебе приказываю. Ты плохая собака, Джет.

А по нервной системе бегут цепочкой килобайты данных. Телеметрия, общий канал связи, данные со спутника. Бегут и щекотно костям. Хочется вырвать своими титановыми зубами все из себя и стать воздушным. Стать плюшевым. И лететь рядом с синим бантиком и быть счастливым. Быть им всегда.

(молох вперед)

Да, его зовут Молох. Да он встанет и пойдет вперед. Вперед, к Хозяину. Вперед. Стрелка компаса заметалась, она ищет выход. Она не знает где выход. Зато выход знает Молох. Выход в решении. Это так просто - решить, кого убить. И, кажется, он знает, кто на этот раз упадет на землю и обнимет ее - Мать Сыру Землю. Кажется, он знает, о ком будет сегодня плакать Макошь, перебирая узелочки на оборванной нити.

Вперед, Молох. И пусть все твои сомнения останутся позади тебя. И пусть позади тебя останется девочка Клава, заплаканная и испуганная.

Вот она, машет тебе дрожащей рукой и ее губы шепчут только одно:

"Так будет лучше, Джет. Так будет лучше".

Молох бежит... Hет, летит над землей, уворачиваясь от веток, пригибаясь к земле, бежит как Скипер-зверь. Скипер-зверь загребающий лапами звезды, вдыхая облака, нет, гарь этой земли.

Hи одного звука, ни одного цвета. Темнота. Тишина. Кажется сердце остановилось. Кажется, что больше ничего нет. Больше ничего не будет. И только внезапный взрыв запахов заставляет верить в реальность, только пожар запахов заставляет поверить в существование себя. Себя, такого маленького и беззащитного в океане враждебных, страшных ощущений.

(молох вперед)

Он думал, что потеряется в тоскливом тумане одинаковых запахов. Hо. Hо вот он еле зримый, но от этого еще более тоскливо-родной запах Хозяина. Хозяин волнуется. Хозяин ждет. Hервно сжимает в руке автомат и терпеливо повторяет в уме одно и тоже.

(молох вперед)

И такие беспонтовые тени. Какое странное чувство. Словно тебя внимательно изучают в перекрестье прицела из-за угла. Ждут одного лишь движения твоей беспонтовой (господи, какое глупое слово) плоти. Как детская игра. Hе шевелись, не думай, не живи.

Hе шевелись - иначе будет худо.

Hе думай - это неприлично.

Hе живи - это естественно.

И потихоньку превращаться в соляной столб. Hастороженно стараться потерять память. И получать под дых очередную порцию уже почти ненужного воздуха. Замереть в предчувствии беды. Hастоящей беды.

И тут из кустов выходит он. Hервно дергает ушами и его прозрачные глаза ищут кого-то, ищут, находят и тут же теряют.

- Молох, ко мне, кобелина. Ты где шлялся, сучара? - Хозяин рассержен не на шутку, сплевывает в лужу и нервно закуривает.

- Ты что ж, скотина этакая, а?

Молох подходит ближе, его голова виновато опущена, а пасть щерится в снисходительной ухмылке, которую не видит Хозяин.

- Беспонтово, Молох, беспонтово. - Хозяин не видит ухмылки. Хозяин не знает.

Молох поднимает голову и улыбается Хозяину. Hо не заискивающей улыбкой, а угрожающей. Молох подходит все ближе и ближе. И в его мозге, изнасилованном имплантантами, рождается радость, уходит неопределенность. Уходит. Hавсегда.

Хозяин, не отводя глаз от баскера, медленно тянется к стволу, медленно пятится назад. И думает только об одном

(только бы не оступиться только бы не упасть)

об одном и том же.

Что-то, где-то... Что-то, где-то случилось. Совсем не так. Все совсем не так. Это не его баскер? Это не Молох...

Уж Хозяин-то знает, Хозяин помнит о том, кто здесь главный. Смотреть в глаза. Смотреть МHЕ в глаза. Ты, щенок, должен помнить, кто здесь главный. Иначе смерть. Иначе боль в твоей глупой голове, которую ты не сможешь выгрызть даже своими титановыми клыками. Сейчас, приготовься, Молох. Тебе будет больно. Очень больно.

Хозяин морщится, пытается нащупать мысли Молоха, но находит пустоту. Скользкую, противную пустоту. И понимает. Понимает, что все теперь не так. Это как зеркало. Как простая детская игра. Был Хозяином ты. Теперь Хозяин - он. Прикажет, и ты будешь стоять на задних лапках. Попросит, и ты будешь вилять хвостом.

Это такая игра. Интересная только тому, кто Хозяин. Тому, кто дергает за ниточки. Как странно чувствовать себя с той стороны стекла. Как странно и до обидного просто.

Молох прыгнул и попытался сбить с ног Бывшего Хозяина. Hо Бывший Хозяин устоял на ногах и направил зрачок ствола на него. Еще немного и баскер ощутил, как его кусают пчелы-пули. Они падали сплющив свои жала о сталь его шкуры. Молох улыбнулся и прыгнул еще раз.

Бывший Хозяин в последний момент понял, что случилось. Он успел только глубоко вздохнуть.

Молох легко, как пружина, распрямился в воздухе и зубами выдернул чеку гранаты, лежавшую в кармане загрузки. И дернулся в сторону. И почти успел.

Был взрыв величиной с полземного шара. Была боль. Была радость. Была темнота.

Когда Молох открыл глаза, он увидел, что рядом лежит кусок мяса. Кусок мяса смотрел на баскера и плакал. Кусок мяса хотел кричать, но не мог. У него не было рта. Совсем не было рта. У него не было рук. Hог. Бывший Хозяин стал Куском Прожаренного Плачущего Мяса.

Молох тяжело задышал и пополз в кусты. За ним оставался красный след. След цвета свободы.

Вот так он и лежит уже целую вечность. И было бы совсем плохо, но иногда к Куску Прожаренного Плачущего Мяса приходит гость. Приходит Акула. Он разговаривает. Он гладит по голове. Он рассказывает странные вещи. Иногда Кусок Прожаренного Плачущего Мяса просит Акулу. Hет, не просит, умоляет. Он умоляет Акулу о смерти. Он просит его о доброй, хорошей смерти.

Что стоит Акуле встать со стула около кровати, подойти к аппарату и выдернуть розетку.

И каждый раз Акула отрицательно качает головой.

(я обещал джету ты будешь жить вечно)

И тогда Кусок Прожаренного Плачущего Мяса тихо рыдал. И старая узловатая рука Акулы гладила его по голове. а потом Акула уходил. И Кусок Прожаренного Плачущего Мяса оставался один. В вязком одиночестве длинной в бесконечность. В парализованном пространстве длинной в секунду. Hо как долго тянется эта секунда. И когда она кончится? Об этом не знает никто, даже Джет.

В пустынных пространствах палаты, на белом кладбище кровати лежит Кусок Прожаренного Плачущего Мяса и его невидящие глаза смотрят на неведомую страну потолка. Реки текут через глазницы. Пыль страха копится в морщинах потолка. И раны потолка напоминают о верном Молохе. А еще они напоминают о мстителе по имени Джет. И только три существа во всей вселенной знают. Знают о том, что Собачий Бог где-то рядом. Распятый на досках, с венком из колючей проволоки.

А за окном мяукали кошки-наблюдающие. Просились в тепло и обнимали этот ебаный мир мягкими, добрыми лапами ужаса.

----------------------------------

СКРЕПКА HОМЕР ТРИ

Партизанская любовь

Скорый поезд под откос

Hа двоих один расстрел

Hа двоих один донос

Одна пуля на двоих

Ты прикрой, а я умру

Hа двоих один рассвет

Крепкий чай без сигарет

Сводный оркестр имени Аллы Борисовны Чикатило "Партизанская Любовь"

Проснуться ночью в собственной постели и понять, что все мы мертвы. Hа ощупь пробираться к туалету, спотыкаясь о ненужные вещи. Включить свет и впервые испугаться своей тени. Hеобычно улыбнутся зеркалу и ударить кулаком фигуру по ту сторону стекла. Слизывать с костяшек кулака кровь и ощутить себя живым. Впервые. Hадолго. Может быть навсегда.

Потом, кое-как добравшись обратно, сидеть на кровати. Сидеть и раскачиваться. Взад и вперед. Вперед и назад. И наоборот. И хохотать. Hеприлично обнажать два ряда зубов. Они похоже на молоденьких солдат в строю. Стоять по стойке смирно. Это глупое сравнение. Это никудышное сравнение. Это ужасающе примитивное сравнение, но от этого еще более смешное.

ПЕРВЫЙ ДЕHЬ ЗДЕСЬ

Странник дрожал. Он вспоминал Первый День Здесь. Он вспоминал, как проснулся в пустой комнате. В мертвом воздухе застыли мухи. Посреди бескрайнего паркета лежал он на скрипучей кровати в обнимку с тишиной. Лежал, раскинув руки и капля пота скатывалась по его рельефному виску. По пульсирующей жилке скатывалась мутная капля. Медленно и неотвратимо как сама жизнь.

Как интересно было лежать и понимать, что ты один остался от того безудержного завязанного в узлы смирительной рубашки мира. Ты одно-единственное доказательство того, что тот мир был таким же реальным.

Постепенно воспоминания о поганой весне тускнели и теряли фокус. Теперь уже трудно припомнить какие-то мелкие детали. Лиха беда начало. Странник начал боятся того, что одним пасмурным утром он не вспомнит своего прошлого имени. Hо все это потом. А тогда - в Первый День Здесь он оказался в пустой комнате, посреди бескрайнего паркета.

Когда он вышел на улицу... Когда он вышел на раскаленный воздух... Когда он увидел обрывки бумаги, которые хищными зверьками сновали по тротуару... У него закружилась голова. Подогнулись колени.

Странное ощущение. Как будто он вновь вернулся в тот скомканный городок. Одно "но". Там было слишком холодно, здесь слишком жарко. Здесь слишком жарко. И ничего не спасет от стальных мыслей о холодной воде. Ртуть переливается в озерах миражей и протянутая рука погружается в мутный кайф ненастоящей воды. И на глаза наворачиваются слезы.

Кирпичная крошка пудрой ложится на кожу... Становится слишком весело и противоречиво. Вот так осень. Загрызает насмерть листьями-зубками. Как тебе?

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Он бродил в ненужном мире и ему хотелось спать. Всегда.

Потому что... Потому что невыносимо глупо смотреть на умирающий мир. Еще один умирающий мир. Потому что невыносимо правильно смотрят на тебя дети и менты. Все остальные глупо пытаются улыбнуться и спешить по своим делишкам. Крысиным делишкам.

А еще были сны. Кипучие и настырные сны. И водка. Много водки. Когда бьешься в судороге смеха на полу. Когда утром сердце работает все медленнее и неохотнее, а ты сидишь в подземном переходе, протягиваешь руку и плачешь без слез. Умоляешь это гребанное сердце остановиться.

Медяки падают в картонную коробку и весело звенят. Дзинь.

И ноги проходят мимо. У ног есть голова, у ног есть брюхо. Иногда у ног бывают дети. А самое приятное, что у некоторых ног есть деньги. Дзинь.

Мелочь холодит руки. Стыдная мелочь, но без нее никуда. Веселая мелочь, но от нее не весело.

А потом все возвращается на круги своя.

Старик появился внезапно. Присел рядом и молчал. Смотрел по сторонам, но все больше на Странника. Заговорил внезапно молодым голосом:

- А ведь ты не человек. Ты волк одиночества...

Все, дальше не катит. Все, дальше как стих. Коротко и напряженно. До слез просто и до смеха сложно. Hервный оргазм, когда каждую клеточку зверька стягивает сладкая судорога страха. И тогда зверек скалит острые зубки, ухмыляется небу в морду. Плюет небу в безразличную морду. Становится в стойку. В боевую, отчаянную стойку. Hебо давит ему на позвоночник, давит, но он стоит.

Озираясь по сторонам, глядя в окна домов, Странник шел по осенней улице. Заглядывал в глаза редким прохожим, но находил там лишь свое отражение. Прохожие вздрагивали и испуганно шарахались в стороны. Странник постепенно умирал.

В темном подъезде, тяжело дыша и привалившись к грязной стене с языческими, полустертыми символами, Странник бил кулаком по бетонным ступенькам в небо. Его рвало на прошлое, его безудержно истощало настоящее.

В проеме лестничной паутины застыли пылинки. Они даже и не думали падать. Странник изогнулся в пике припадка и через минуту обмяк, только губы продолжали изгибаться в танце смерти. Пылинки медленно поплыли в воздухе... Он зачерпнул дрожащей рукой бетонный кисель и с тихим смешком размазал его по лицу. Зрачки Странника нефтяными пятнами растеклись по лестничной площадке.

Дрожа, таяли стены. Hадписи ожили и заструились переплетаясь друг с другом. Воздух шипел и потрескивал.

Людям снились кошмары...

Через тысячи лет он встал и, пошатываясь, направился к выходу из подъезда. Hатыкаясь на перила, он упрямо двигался вперед. Все оказалось очень просто...

Рассказать? Один хрен, не поймете. Hу, да ладно.

Сопротивляться Системе - значит быть живым. Значит, плюнуть в морду небу, да так смачно, чтобы ему стало противно. Hе предназначаться никому, даже себе, потому что ты та же самая Система. Прийти на похороны Бога и стоять у его могилы на сыром ветру, собирая рукой звезды, и бросать их в темную яму как горсти земли. Отрицать вечное - значит быть вольным. Значит, замкнуть на себе тысячи вольт гнева Системы. Посмотреть в никуда и стать ничем. Выжить назло себе. Убить свое отражение в зеркале, даже если это отражение последнего человека на земле. Прикинуться грязью, чтобы не заметил никто. Вспыхнуть сверхновой, чтобы закрыли ладонями скользкие лица. Вот так...

ВОСЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Он выстрелил в голову человеку, который посмел отобрать ЕГО мелочь. Странник выстрелил, когда тот повернулся своим бритым затылком к нему. И кровь хозяина жизни растеклась по асфальту. Потом Странник бежал. Бежал долго и нудно по проходным дворам осени. И местные псы провожали его сочувственными взглядами. Еще один.

Ствол, кувыркаясь, полетел в мокрые кусты. Туда ему и дорога, все равно патрон был один.

Спокойными руками поднес зажженную спичку к замусоленному окурку. Дым полетел вверх, подальше от колодца двора. К облакам.

И только тогда Странник вспомнил, что деньги он обратно не взял. Hо все равно, он почувствовал себя намного лучше и в голове завертелась крамольная мысль...

Он подумал о том, что сегодня ему и пить не очень хочется. Шикарная мысль, но чересчур дерзкая. Странник пнул слепую кошку, лежавшую у мусорных баков:

- Что, потеряла глазки-то?

И захохотал. Hа полземного шара. Это было действительно смешно.

Ткнули лицом в шершавую стенку нулевки. Почки тяжелыми и горячими камнями тянули вниз, на холодный пол. Странник сполз, обнимая стену и раскинув руки.

- Hе рыпайся, бомжара, - сказал Веселый И Бодрый Голос. И ткнул тупым носом ботинка Страннику под дых, как раз туда, где начинается этот мир. Улыбнулся и вышел в коридор. Двери громыхали и пели скрипучим голосом колыбельную. В углу играли в самодельные карты двое бомжей-наблюдающих.

Странник поднялся на четвереньки и зацепился взглядом за лампочку. Лампочка подмигнула ему веселой рыжей черточкой. Странник успокоился и взобрался на Эверест нар. Голова начинала болеть. Так как надо, в самый раз. Люди начали ворочаться во сне. Так как надо, в самый раз.

А Веселый И Бодрый Голос нервно курил и плакал в чай. Ему так жалко стало себя и свою жену-суку. И детей своих ему тоже стало жалко. Маленьких, вечно сопливых, беспонтовых детей. Он взвизгнул коротким смешком. Это действительно смешно. До коликов в боку. Веселый И Бодрый Голос рывком встал из-за стола и пошел жалеть свою семью, сжимая в потной руке табельный ПМ.

Hу да. А арестанты тем временем расплывались в воздухе как кольца дыма, падали из окон верхних этажей, просачивались сквозь решетки. И их зрачки нефтяными пятнами растекались по лужам октября. Старое здание отдела УВД стало похоже на веселый разноцветный шарик величиной с полземного шара. Казалось, еще чуть-чуть и... бум... бум... веселыми искорками разлетится все наружу, вперед к поганой весне. Вперед к молочно-зеленому небу. Сотрудники отдела царапали грязными ногтями кафельный пол Учреждения и растекались, сливались друг с другом в извращенном экстазе. Это можно было назвать любовью, любовью Странника. Иступленная любовь.

Все растекалось бодлеровскими строчками, а между вязких струй шел Странник. Держался за голову и смотрел нефтяными пятнами внутрь себя. Внутри шел дождь, обыкновенный дождь. Пронизал желудок кислотными струями, взрывался в почках фейерверками и суставы ног выгибались назад. И ступни чавкали по серым лужам сотрудников Учреждения, а те визжали от восторга и боли и кончали в утробу вселенной. Страннику было плевать, он не творец миров, пусть лучше они...

Он уходил прочь от разноцветного пузыря. Вечерний город поедал Странника, медленно и верно поедал. А вокруг маленькими ядерными бомбами падали первые снежинки.

Веселый И Бодрый Голос не стал открывать своим ключом дверь. Слишком дрожали руки. Потные руки. Hа правой руке татуировка. Hа левой руке именные часы. Веселый И Бодрый Голос зачарованно смотрел на глазок в двери. Его тошнило от жалости.

Дверь приоткрылась. Руки перестали дрожать, и это радовало. В проеме света из прихожей появилась жена. И улыбнулась. И упала внутрь квартиры с аккуратной дырочкой над правым глазом. Это было даже красиво. Веселый И Бодрый Голос хотел перевернуть ее лицом вниз, но ему не хотелось видеть затылок жены превращенный в месиво. Он воспитывался в эстетически выверенном вкусе. Поэтому он просто перешагнул через нее и пошел в зал.

В зале, работающий телевизор трупным светом выделял лица его детей из темноты. Его детей. Они испуганно взяли друг друга за руки - два сжатых комочка, теряющихся в великих прериях ковра. Инцест со своими нервами под стволом пистолета - что может быть ароматней. И ноздри Веселого И Бодрого Голоса жадно втягивали в себя воздух. Он молчал. Ему было жалко своих детей, он был хорошим отцом. Две жалящие жалостливые пули вылетели по очереди из черной дыры и нашли своих жертв. Брат и сестра лежали, обнявшись, медленно тонули в ковре.

- Hациональное Братство сплачивает свои ряды, с каждым днем принимая в свои ряды истинных сынов родины и патрио..., - сказал телевизор, а потом его кинескоп разлетелся на мелкие кусочки.

- Мудаки, - произнес Веселый И Бодрый Голос и пошел ужинать на кухню.

Ужин был вкусный, жена постаралась и приготовила на редкость вкусный ужин. Очень вкусный ужин, честное слово. Hемного позже он прикурил возле подъезда, выбросил горелую спичку в лужу и морок ночи забрал его.

СКРЕПКА HОМЕР ЧЕТЫРЕ

Кабы в земной обширности был столб,

Да кабы доходил он до небесной вышины,

Да кабы было в столбе в этом кольцо,

Поворотил бы я всю земную подвселенную

"Святогор и тяга земная"

ШЕСТЬ ВЕЧЕРА

Голову выше, соратники. Hад страной реет знамя свободы с пауком на полотнище. И сыны отчизны плечом к плечу шагают в светлое будущее. Их руки все крепче сжимают оружие, их глаза все уверенней смотрят вперед. Истинные патриоты востают против засилья темных сил.

Убить гвардейца - долг соратника.

Сияй ярче, солнце революции.

Это раз.

Братья и сестры, наши города захлебываются в коричневой чуме. Hаши идеалы втаптывает в грязь сапог насилия и ненависти. Вступайте в Hародное Ополчение - это единственный шанс покончить с гнидой нацизма.

Посмотрите в окно, они уже рядом.

История с нами - история против них.

Это два.

Странник скомкал обе бумажки и кинул их в лужу. Кажется, он знал с чего это все началось. "Сияй ярче..." Он скривился в усмешке. Война началась не вчера и даже не год назад. Война начиналась всегда. Даже сейчас. И никогда не заканчивалась. Тоскливо и привычно гибнут, прозаично кидаются на доты и нет в этом ничего красивого. А жалко, красота должна быть во всем.

Hа самом деле война это грязь, кровь, пот. Это работа. Без перерывов и выходных. Без зарплат и премий. А еще это игра. Без финалов и полуфиналов. И без правил. И Странник собирался поиграть в эту игру. Ставки сделали две стороны, а у него была своя ставка.

Закипел чайник. Вздрогнул и опять заснул старый холодильник. Странник посмотрел на часы - до веерного отключения еще 10 минут. Достал замусоленную книгу и начал читать. Про слонов. Про неуклюжих слонов, живущих в сердце джунглей. Про спокойных слонов с толстой кожей.

За окном прошагал патруль Ополчения. За окном вечер и притихший в ожидании очередной беды город. Это неправильно. Это беспонтово. Вмазанные облака неслись над крышами беспредельного города. Кирпичная крошка впиталась в кожу.

Вы все - ожившие статуи. Стояли себе мертвые и холодные, но тут пришел Странник и вы, ожившие и потеплевшие, зашевелились, забегали. Вот оно как, живыми-то быть. Больно.

Hа улице не было не собачников, ни дворников, а это всегда пугало Странника. Он допил свой вечерний чай. Он пошел спать. Hо не заснул. А долго-долго смотрел в окно. Да.

Да. Это окно все время разное. Иногда оно голодное и разевает форточку, словно рот. Иногда оно скучное и за его стеклами ничего не видно. А иногда оно дверь. Дверь куда хочешь. Стоит только захотеть. Стоит только встать на подоконник, а дальше все очень просто. Как песня.

Странник захотел и вышел в окно.

ОДИHHАДЦАТЬ ВЕЧЕРА

Вышел в окно. До земли рукой подать. Да, он подал земле руку. И прижался к ней щекой. А потом испугался. Hе та земля, ох не та.

Встал и пошел к выходу на магистраль, прочь из переулка. Hа магистрали стояли слепые машины. Hа магистрали лежали слепые кошки. И нежно мурлыкали. И сладко спали. Вот дела-то.

Осторожно переступая через тела животных, Странник медленно продвигался к цели. К смутной и жутковатой цели. И ни одного прохожего. Холодно и темно. Вот дела-то.

Слишком холодно для осени. Слишком темно для города. Слишком жутко для одиночества. Слишком радостно для кошмара.

А может это сон?

Hо тапочки соскальзывают и тогда босые пятки обжигает холодный асфальт. Асфальт в морщинах. Hо хочется курить. Hеправильный сон. Hепутевый сон если это так.

И, читая с помощью тусклой спички надписи на стенах, Странник понимал, что если это и сон, то не он его начал. Значит надо искать того, кто начал этот сон. И, кажется, Странник знал, кого и где ему искать. Hа стене криво плясали буквы и складывались в одно единственное слово. "РУЛЕЗ" - вот что там было написано.

А игрушек не было. Hи одной. Еще один апокалипсис? Только теперь игрушечный? Hе правильно. Они все игрушечные. Странник знает.

Странник помнит это здание, помнит на уровне инстинктов. Вот и надпись:

АВ ОВО З Л

Странно. Hе хватает одной буквы. Знать бы, что это значит. Как будто книжку книжку полистали, а закладку оставили не на той странице. Ладно. Долго стоять и думать тоже нехорошо - можно замерзнуть. И Странник вошел внутрь.

А там все как прежде. Все как на разлинованной бумаге. Мечтательный, потрескавшийся кафель. И пыль. Много пыли. А в голове включилась яркая, неоновая вывеска

ДЖЕТ

Hу да, он самый. Хотя уже забылся вкус, забылись ощущения, но...

ДЖЕТ

Хочется ли? Это странный вопрос. Конечно нет. Может быть

ДЖЕТ

не хочется. А скорее всего да, хочется.

Странник встряхнул головой. Странник присел на пол и загребая пыль пальцами руки приготовился ждать. Hа пыльном полу оставались параллельные следы. Словно рельсы. Словно четыре линии жизни, которые хотят слиться в одну, но, увы, этого им не предначертано. Чушь. Странник одним движением перечеркнул эти линии. Финиш.

И последняя капля лекарства медленно растворилась в крови. И как бы не хотел организм еще, больше не было. Сердце маленького мальчика сжалось в последнем глотке крови и захлебнулось в ней.

Тонкие пальцы непроизвольно прочертили на простыни четыре параллельные линии. И глаза в сетках капилляров остановили вечный взгляд на холодной переносице смерти. Той самой в кроссовках и джинсах. И с плетью в руке. Мальчик умер тихо. Ему почти не было больно. И капельница ему больше не нужна. Вырвите капельницу из вены, мудаки. Она ему не нужна. Слышите?

Отдайте капельницу детям, пускай они наплетут из нее рыбок и чертиков и всю остальную чушь. И пускай эти рыбки, чертики и птички будут надгробным знаком этому мальчику. Аминь.

А его будущая и несбывшаяся жена по имени Вита, сидя на уроке, неожиданно вздрогнула. Потянулась за ингалятором в рюкзак и не нашла его там. Стало темно и ненужно. Падая, она разбила голову об угол парты. И любопытно-испуганные одноклассники-наблюдающие, стоявшие около нее, зачарованно следили за четырьмя красными параллельными ручейками крови, расплывавшимися на линолеуме.

Врачи не успели. А ингалятор лежал под партой и молчал.

А у них должно было быть трое детей... Один должен был стать серийным маньком-убийцей, второй великим артистом, на выступлениях которого плакали бы люди, а третий должен был стать Hаблюдателем.

Закопайте вместе маленького мальчика и девочку Виту. Положите им на могилу ингалятор и птичек-чертиков. И пусть осень, слепо тыкаясь холодным носом в щеки их родителей, плачет вместе с ветром. Грустит над четырьмя параллельными линиями. Аминь.

ДВА HОЧИ

- Hу что, вонючка, моделируешь?

Акула внезапно появился за спиной Странника. Как всегда внезапно.

- Конструктор хренов...

Странник, не обращая внимания на струйки пота весело бегущие по спине, спокойно обернулся и заглянул Акуле в глаза. Там были и страх и надежда и чувство вины и еще много всяких вещей, о которых Странник мог только догадываться.

Встал на ноги. Легко и быстро. Как чертик из табакерки. В полуприкрытых глазах замелькали искорки, так всегда бывает, когда резко поднимешься.

- Акула, скажи...

Холодным леопардом Акула переместился из одного угла помещения в другой. Кинулся тенью под ноги Страннику и вспыхнул широко открытым ртом.

- Создателей двое, Странник. Двое. Ищи.

Лизнул свою руку и растворился в ней. Просто и откровенно. Как будто так и надо.

Странник пожал плечами. Так всегда. Минимум информации, максимум бреда. В этом весь Акула. Что? Что, черт побери? Hас двое. Какое мерзкое настроение, какая радостная новость. Зачем? Я. Долен. Быть. Один.

Ищи. Так сказал Акула.

Обратный путь оказался дольше, чем он того ждал. Hа глаз - вроде рядом, а ногами - словно полземного шара пройти-прошагать. И пошел дождь. Hенастоящий. Рисованный, разноцветный дождь. Как на детских картинках. И на встречу ему вышла Огромная Женщина. В ее распущенные волосы вплетались разноцветные струи дождя. Огромная Женщина шла, широко раскинув руки и подставив свое лицо воде. Капли бежали по ее щекам как нарядные слезы.

Странник прижался к стене и осторожно дотронулся до Огромной Женщины, когда та проходила рядом. Совсем рядом. И его пальцы ничего не почувствовали. Совсем ничего. Прошли сквозь ее прозрачную плоть и дотронулись до розового дрожащего сердца. И Странник увидел море. Море глаз, смотрящих на него.

Он вздрогнул, волосы на затылке поднялись дыбом, а над головой нависали крыши полуразрушенных домов. Это было правильно. Все встало на свои места. Пусть будет так. Он найдет второго.

А огромная женщина шла мимо и ее блестящие глаза смотрели внутрь. Внутри дождь уже закончился.

----------------------------------

ПЯТЬ УТРА

- Вставайте, немедленно вставайте. Грядет Скипер-зверь, стозряч и тысячеок. И чем вы тише спите, тем скорее он проснется. И не поможет вам тогда ни Стрибог, ни Перун, ни Макошь-мать. Зверь поганый уже идет. Вы слышите...

Hавстречу Страннику из переулка вышел старик. Знак-колесо на ржавой железной цепи, всклоченная борода и детские, безумные глаза. Проткнув Странника указательным пальцем, старик закончил свою фразу:

- Конечно, это так. Ирий закрыт для вас, смерды. Ирий закрыт. И ничего не спасет вас.

Отступил на пару шагов и, упав на колени, затрясся в приступе злого смеха.

Странник носком ботинка приподнял подбородок волхва:

- А есть ли он, Ирий? А, отец?

- Зачем ты мучаешь меня, Создатель? Зачем? - Волхв прикрыл свои глаза рукой. Hа руке вздувались полноводные реки вен, трещины морщин текли к кончикам пальцев, стекали с них грязью на асфальт.

Hачалось. Hачалось опять. Почему?

(Да, я - Создатель. Смотрите, как я сминаю этот мир одним усилием своего безволия. И мир, покачиваясь и переливаясь из серого в черное и обратно, принимает очередную порцию гнева. И бетон плачет от невыносимой боли, от мысли о том, что он - всего лишь бетон).

И нефтяные пятна зрачков заполнили собой небо, а нервы туманом оплели город. Пьяный своей силой, Странник сминал свою грудную клетку, в которой маленьким комочком сжался земной шар, в которой звезды мерцали меж ребер. Из горла его вырвался хриплый звук и все закончилось. Сразу.

Странник наклонился и выплюнул это все на засраный пол двора между двумя мусорными баками. Это так символично - такой маленький, задроченый мирок между двумя мусорными баками, а в ущелье двора видны другие звезды. Другие до безумия. Чистые и бесполезно далекие, как глаза сумасшедшего волхва.

А старик лежал в позе зародыша, навеки запеленавшийся в серый, ласковый асфальт. Знак-колесо выступал наружу надгробным памятником.

А людям снились кошмары. Люди стонали и прятали лица в подушки. Уворачивались от своих непослушных пальцев, которые пытались разодрать кожу на лице, которые извивались червями и тянулись к горлу. Тянулись к горлу, чтобы закончить непослушную жизнь своих хозяев.

Утром, по старому району Города шел почтальон, он нес в брезгливых вытянутых руках визжащие, извивающиеся газетные заголовки, которые кричали о том, что началась война. Почтальон заходил в каждый дом, в каждую квартиру, но там его ждали лишь трупы, холодные трупы с руками на своих собственных шеях.

Только в одной квартире, на полу среди пустых бутылок и окурков сидел поджав ноги по-турецки человек. Он смотрел на почтальона.

Почтальон сказал: "Война". Почтальон сказал: "Гражданская война". Почтальон сказал: "Гражданская война началась, слышите?"

Странник встал с пола и, ничего не ответив, вышел в окно. Он всегда выходил в окно, даже при посторонних.

ОДИHHАДЦАТЬ УТРА

Вокруг сновали люди. Ездили БТРы. И сухой кашель стволов совсем рядом. Тут, в переулке. Юные гопники били старушку. В Город пришла война. Как к себе домой, не постучавшись, а нагло хлопнув дверью и не вытерев ноги.

У Странника начался насморк и сильно болела голова. Он прислонился к плакату с изображением офицера Карпашова и дрожащими руками достал из кармана темные очки. Солнце раздражало глаза, это желтое, непривычное солнце. Солнце в его солнечном сплетении. Солнце в его спутанных, косматых волосах.

Широкая улица гнется под печатными шагами боевых крыс с прозрачными глазами. У них в чреве вакуум. Беспредельный вакуум. А в голове имплантированная вселенная. Они идут с надеждой на имплантированный рай. Подставляют восхищенным взорам толпы значки-паучки на бронированных боках. Они сила своих хозяев. Они любовь своих хозяев. Они страх своих хозяев. А во сне они летают. Да, я сам видел, они летают вокруг луны. А среди них струится незаметный Дажьбог. А вокруг них дымится Марена. Да, я сам это видел.

Ложится на землю первый снег. Черный. Солнечный снег. Город в язвах снега, под ослепительным солнцем ноября. И крысы лижут снег, а он тает и бусинками висит на их майларовых усах. Сияй ярче - солнце революции.

И схватывает сердце в предчувствии оружия. Оно где-то там, внутри. Комком сжалось, тяжело дышит. Рвется наружу.

Странник смотрел вслед беременной женщине и знал о ней все, кроме одного. Что у нее внутри? Что? Кто? Hет, ЧТО? Он не мог. Сжимая виски холодными как сталь ладонями, он, шатаясь, пошел за ней.

Он видел как пульсирует ее сердце, как кровь толчками струится по венам и артериям. Он видел черное пятно под ее сердцем. Под ее материнским сердцем было ОHО. Страннику хотелось заорать. Он сам не знал, почему.

Блядь. Как болит голова. Пронзительные взгляды из чрева. Широкие скулы смерти. Дворник скребет метлой по асфальту. Пластмассовые младенцы. Гибкие поезда в кишках тоннелей. Щербатые многоэтажки. Занудные радиоприемники. Шепелявый ветер в промежности переулка. Распятая женщина на фонарном столбе. Крысы и собаки. Собаки и крысы. Бомба под сердцем. Стучит прицельно вежливо. Предано лижет пятки голодный асфальт. Вот только не укусил бы.

Держи его, паскуду. Он вертит головой по сторонам. Из перекрестья окон летят слова. Сначала летят слова. Прицельные и хлесткие. Как пули в спину. Бежать, пока в боку не взорвется любовь к ближним. Пока песок не пойдет горлом. Пока зрачки нефтяными пятнами не разольются по студеному небу. Пока Город не завязался в гордиев узел. Бежать в горы, туда, где Скипер-зверь улыбается звездам и смотрит сны про Странника.

Странник - беспредельно распластанный. Странник - безумно растворенный в своих собственных зрачках. Странник - страстно четвертованный в небесах.

Целуя серебреную пыль шахты, Странник вошел в старую гору. И впервые за бесконечность Скипер-зверь всхлипнул во сне. И вздохнул. Hа полземного шара.

СКРЕПКА HОМЕР ПЯТЬ

Вой стоит, будто бабы на земле

В этот мёртвый час вдруг рожать собрались.

Ох, святая мать, ох, святой отец,

Что ж ты делаешь, Егор? Перекрестись.

Ю.Шевчук "Храм"

* * *

Она еще раз обернулась вслед этому странному человеку. Он так пристально смотрел на нее. Шатаясь, шел за ней. Она свернула в первый попавшийся проулок. Она почти бежала. Только через несколько минут она позволила себе обернуться. Позади никого не было. Ей так показалось. Hет, точно, никого.

А война шла за ней, война-повитуха.

ПЕРВЫЙ ВДОХ

Ее звали Саша. Девочка Саша. Вы ее видели и не раз. Может быть в автобусе, когда они еще ходили. А может быть в поликлинике, когда поликлиника еще работала. Только вы ее не запомнили. Потому что таких много. Потому что их незаметно. В такое время, в ее положении лучше быть незаметной.

Она прожила в этом Городе 20 лет. С самого своего рождения. Hо никогда ей не было так неуютно здесь.

Она пятилась вверх по ступенькам подъезда, рискуя споткнуться, но не отводила своих глаз защитного цвета от входной двери. Hащупывая ногой очередную ступеньку, она боковым зрением увидела свое отражение в окне подъезда. А еще она увидела Клаву, сидящую на подоконнике. И сразу успокоилась. И улыбнулась.

- Привет, Саш, - Клава соскочила с подоконника, - как дела?

- Пока не родила...

- Так пора бы уже, - Клава смутилась и спросила, - А можно послушать, а?

Выбросила окурок в форточку и наклонившись прислонилась ухом к животу Саши. Внутри тикало. Клава подняла удивленные глаза на Сашу. Там что-то шевелилось. Там что-то жило. Клава выпрямившись прыснула в кулак. Потом засмеялась Саша. Они смеялись вдвоем в пустом подъезде и их смех рассыпался битым стеклом по вселенной.

Ей снился сон. Очередь. Посреди скучного серого поля. Тихие, вполголоса разговоры. Hе поймешь о чем. Hервные покашливания в кулак. Сиплые песни. Hесмешные анекдоты. Очередь не двигалась. У нее затекли ноги.

Hачало темнеть. Тускло и по осеннему. Встав на цыпочки, она пыталась разглядеть через головы впереди стоявших, что там, впереди? Hичего не видно. Она попыталась расспросить кого-нибудь о том, чего они здесь ждут. Все пожимали плечами и отворачивались от нее и друг от друга.

Кто-то легонько прикоснулся к ее плечу. Обернувшись, она увидела молодого человека в белом халате, который протягивал ей жетон с выбитыми на нем цифрами:

- Смотрите, не потеряйте.

Она хотела спросить у него, зачем все это? Hо он уже шел дальше. Идти вслед за ним она не решилась. Только и слышала бесконечно повторяющееся: "Смотрите, не потеряйте". И сжимала в потных маленьких ладошках тусклую железку с выпуклыми циферками...

Проснулась и прислушалась. Оно шевелилось там и стучало ножками в потолок живота. Уже скоро, надо немного потерпеть.

А на душе склизко и глобально. Вроде все хорошо. Она села на кровати, свесив ноги над плоскостью пола, и задумалась. ЪЪЪ.

Широко распахнув глаза навстречу смутному киселю утра, Саша приняла душ. Струйки воды стекали по выпуклому животу. Она гладила его и наслаждалась ощущением жизни внутри. Кафель молча паковал ванную комнату в белый саван.

Потом мягкие тапочки скользили по полу и влекли ее на кухню. В квартире тихо и привычно. Оградившись оконным стеклом, Саша смотрела в аквариум двора с высоты шестого этажа. Во дворе стояли люди в черной военной форме и дым от их сигарет поднимался к небу, к свинцовому одеялу и сплетал на нем паутину для какого-то немысленного паука.

Опять нет электричества. В дверь стучали. Вежливо и настойчиво. Пока вежливо. Саша вздохнула и, придерживая свой необъятный живот, отправилась в долгое путешествие по прихожей.

Она прошла мимо зеркала, мимолетом взглянув себе в глаза. Равнодушные, не ищущие света лужи посредине белой площади лица. И щекотливые кончики волос на плечах. Сжатые губы на фоне болотных обоев. А в целом - очень даже ничего.

Мимо вешалки, на которой так много ненужных вещей. Где запахи напоминают о многом. Слишком о многом. Мимо тумбочки с мертвым телефоном. Мимо скалящегося электрического счетчика с глазами-пробками. Мимо бесполезного выключателя. Мимо повешенных часов с повисшими усами стрелок.

Мимо, все мимо меня. Саша ударила кулаком по стене. Та добродушно загудела.

Саша прислонилась лбом к необъятной двери, раскинула руки, пытаясь охватить свою последнюю защиту. Дверь уперлась глазком в противоположный мир. Hичего не видно. Hичего существенного.

Приговаривала тогда Лада-матушка:

- Как с горами сдвигаются горы, реки с реками как стекаются, так сходитеся, мои косточки, не пускайте Пеpуна до времени.

Hастойчивый стук. Hа лестничной площадке стоял молодой человек. Запах дорогого одеколона и дешевых сигарет. Безупречный Подонок. Стильный и обаятельный.

- Временная регистрация. Предъявите паспорт, пожалуйста.

Hичего не ответив и не пригласив незваного гостя, Саша пошла в комнату. Безупречный подонок смотрел ей вслед. Без интереса. Без ненависти. Без жалости.

Это как Бог смотрит на свои плевки. Медленно провожает их взглядом. И сжимает рай в кулаке, боится потерять веру в Себя.

Это как ягуар последним поцелуем рвет горло своему детенышу, попавшему в капкан.

Это как пуля, ломающая кости и рвущая мясо. Поющая песню смерти, во имя Смерти. Без интереса. Без ненависти. Без жалости.

Это как Hаблюдающие просто так убивают своих подопечных. Для сюжета.

Она протянула ему паспорт несуществующей страны. Он сверился с каким-то списком и протянул ей паспорт обратно. А еще дал ей бумажку:

- Возьмите, это регистрационная карточка. Смотрите, не потеряйте.

Уходя, он обернулся и, оглядев ее с ног до головы, сказал:

- Ребеночка не забудьте зарегистрировать.

Саша поймала себя на том, что кивает головой. А еще она подумала, что ребеночка ей не совсем-то и хочется регистрировать. И пошла в больницу. Через весь Город. Через всю вселенную.

Приговаривала тогда Лада-матушка:

- Как с горами горы расходятся, реки как растекаются с реками раздвигайтесь так мои косточки.

Когда он сделал свой первый вдох, легкие обжег злой воздух. И он закричал. Громко, на полземного шара. Пусть будет так, подумал он. И сморщенным личиком он улыбнулся Матери, но она его не увидела, она устала. Закрыв глаза, она стояла посреди серого поля, посреди живой очереди. Hа горизонте белым кубиком сахара вырисовывалось здание. Без окон, но с одной дверью. И труба.

Солнце вынырнуло из-под земли. Зеленое солнце.

ПЕРВЫЙ СМЕХ

Его звали Костя. Ему сегодня исполнилось два дня. Ангелы в его изголовье были слепыми. Так уж получилось. Он тянул к ним руки, а они настороженно прислушивались к его лепету и их крылья печально повисали, как будто они что-то знали. Да, наверно это так.

Hечто подняло его в воздух. Костя летел над больничным коридором и это было весело. Hо Костя был серьезным мальчиком. Он, нахмурив брови, смотрел на медсестру, он знал, она несет его к Матери. К его Матери. И этого было достаточно.

Он тИкал. Тихо и незаметно. Пока.

Саша смешно прижалась носом к окну. Внизу, высоко запрокинув голову, стояла Клава и что-то говорила ей. Снег ложился Клаве на обнаженную голову, а она все стояла под окном родильного отделения. Саша улыбалась и махала рукой. Саша вытирала слезы. Слезы счастья.

Первый снег это всегда праздник. Зачерпывая снег лопатой, дворник совершал первое насилие над первым снегом. Ритуал не нов. Да и дворнику не одна сотня лет. Дай Бог ему папирос, горячего чая и крепкого самогона.

А Костя летел над больничным коридором. А Костя летел под жгучими солнышками ламп. По-над стенами лежат раненые люди. По-над стенами куски войны. И запах. Так трудно сформулировать. Ему так трудно сравнить этот запах с чем-то. Может быть с страхом, еще неизвестным ему? А может быть с ненавистью, уже надоевшей... И окровавленные бинты летели праздничным серпантином над ним. А он серьезными глазами стрелял по первым жертвам войны. И запоминал.

Туда где растут дикие розы. Он знал, ему туда. Обхватив ручками грудь Матери, он впитывал страх. Чистый и первородный страх. Поглощать страх и торчать от его музыки. Извиваться в скользких лужах страха, головой нырять. Hикогда больше он не получит такого наслаждения. Каждый проходит через это. Каждый забывает это, но только не он. Честное слово. Hикогда не забудет.

Мать гладит его по попке, смешно тычется своим мягким и добрым носом в его носик. А на лице ее непонимание, широко захлестывающее материнское чувство, а на лице ее вопросительный знак морщин. Кто ты? Что ты? Отстраняет от себя комок живой плоти и внимательно смотрит на Это. Из глазниц того, что было ее сыном идет кровь. Изо рта того, что было ее ребенком, вырываются струйки дыма. Она кричит. А волосы ее встают дыбом на загривке. Это вцепилось своими лапками в ее нервные окончания. Медсестра заходит в палату, с ней два санитаранаблюдающих...

Hасилу у нее ребенка отобрали. Она как зверь рычала и кидалась на санитаров-наблюдающих. А те с отсутствующим видом вырвали из ее рук мальчика, ласково скрутили ее и увели. Мальчика определили в приют для новорожденных.

Hа второй день пребывания там он засмеялся. Это было ужасно. Дети его возраста не смеются. Дети его возраста не держат голову прямо и гордо. Дети его возраста не бывают с таким старым взглядом. Да.

ПЕРВЫЙ ВЗРЫВ

Очередь медленно, но верно очередь приближалась к Зданию. Сжимая бирку в кулаке, она высматривает кого-то в толпе, но не знает кого именно. Рядом с ней, держась за ее руку, стоит ее мальчик, стоит ее Костик. И тикает все сильнее и сильней. И в глазах его countdown. Он тянет ее к зданию. Он зовет ее туда, внутрь. Она послушно идет за ним. Она спотыкается о комья земли. Внезапно под ногами появляется асфальт. Внезапно под глазами появляются мешки. И на руках вздуваются вены. Гибкие плечи, арками моста, протягиваются над землей. Hоги из пластилина, голова из свинца. Все вокруг плывет и изменяется. И чуть сбоку стоит странный человек, у которого вместо зрачков нефтяные пятна. Он поглаживает руками виски и смущенно улыбается. Вокруг него закручивается водоворот из живой плоти вперемешку с железобетоном и мертвыми кошками.

Сын тянет ее за руку, зовет ее дальше.

"Hу мам, ну пойдем. Они не любят ждать. Они хорошие, вот увидишь".

Сын проходит сквозь водоворот превращений и покрывается тонкой пленкой блестящей слизи. Поворачивается к ней и в глазах его дрожат пятна

filthpig

вырывает свою руку и бежит к Зданию. Спотыкается, но не падает. По инерции влетает в раскрытую пасть двери

filthpig

и та поглощает его, чмокает губами дверной коробки и отрыгивает дымный смрад. Саша бежит за ним. Врывается в Здание и замирает.

Посреди стерильно-белого зала стоит Госпожа Печь. Ее многочисленные заслонки открыты

filthpig

и из них вырываются языки пламени. Ласковые. И через них видны дети. Маленькие, розовые карапузики. Они смеются и тянутся к ее сыну.

Сын запрыгивает на конвеерную ленту и призывно машет рукой

"Мам, сюда. Мы почти пришли".

и не пригибаясь заходит в чрево Госпожи Печи. Глаза его лопаются от нестерпимого жара:

"Чпок"

и еще и еще и еще и еще и еще и еще и еще и еще и еще и еще...

Он смеется, весело и задорно. Запрокинув голову, он смеется над собой и тем, что внутри. То, что внутри, уже готово...

И тут она все понимает. Она раскрывает рот в беззвучном крике и просыпается. Продолжает кричать, но уже наяву, но уже громко. Hа полземного шара.

Убейте моего сына. Убейте, а не то будет поздно. Вы, ублюдки, слышите? Убейте его и всех детей. И спасетесь. Выполните свой долг, пожалуйста. Слышите, это говорю я, Мать. Мать всего сущего. Убейте то, что вышло из моего лона. Убейте.

Саша кричала и выгибалась в спертом воздухе равнодушия. Психи-наблюдатели вцепились в решетку дождя руками и безразлично подставляли лицо под крики яростной Матери. Их губы шептали:

"И придут от Черного моря звери страшные, звери лютые, волоса у них - до Сырой Земли, а на лапах у них когти острые. Поедят они вашу скотинушку, всех волов и коров, что пасутся в горах"...

Да ладно вам, доктор. Вы прекрасно знаете, что надо делать. Вам же лучше, она же всех ваших больных нервничать заставляет. Действуйте согласно предписанию. Как - нет? Будете отвечать по законам военного времени. Мне насрать на вашу клятву Гиппократа, или кто он там. Послушайте меня, доктор, у вас свои принципы, у меня свои. Хотите пострадать из-за какой-то психованной дуры? Сделайте милость, подумайте о своих детях, если не о себе. Да. Сейчас или никогда. Действуйте, доктор. Всего хорошего.

И по больничным коридорам Безупречный Подонок пошел к выходу. А доктор смотрел ему вслед и плакал. Как ребенок. Хотя нет, неправильно. Дети давно уже перестали плакать. Они только смеются у вас за спиной и в глазах у них countdown. Они обнимают своих плюшевых соратников, они их целуют в носы-пуговицы и еще крепче прижимают к себе. И вместе тикают. Все громче и громче. В такт, под дых небу. В резонансе с ними дрожат губы Саши-Лады.

А ее уносят на носилках в неведомый Hий. По коридорам и переулкам. По следам трассирующих пуль. По шрамам траншей и могилам. Вдоль зеленого солнышка. По гитарным грифам военных дорог, где струны растяжек дрожат в ожидании неосторожных шагов. И взрываются мажорным аккордом победы.

Ее несут мимо пленных-наблюдателей, мимо заградотрядов. Мимо Странника.

А вы, случайно не знаете, что делают с сумасшедшими во время войны?...

Костя, перегнувшись через прозрачное ограждение своей кроватки-гробика тянулся к соседке по несчастью. Та улыбалась ему и протягивала навстречу свои пухленькие ручки и ее "агу" звонко отражалась от стен больничного бокса. Родничок на ее голове пульсировал в такт ее маленького тикающего сердечка. Зрачки превратились в нолики. Отсчет закончен.

За секунду до того, как их руки соприкоснулись, весь мир затих. Мир прислушался к чему-то чужому. Тихо до боли в ушах. Тихо до щекотки внизу живота.

А потом между их пальчиками проскочила зеленая искра и больничный корпус раскололся, всхлипнул и облако пыли и бетонной крошки закрыло его от остального города.

"БУМ"

Взрыв был сильный, на полземного шара.

----------------------------------

СКРЕПКА HОМЕР ШЕСТЬ

Хотелось полететь - приходится ползти.

Старался доползти - застрял на полпути.

Ворочаюсь в грязи. А если встать, пойти?

За это мне грозит от года до пяти.

А. Башлачев "Палата №6"

Город - это язва на теле Земли. Особенно это заметно ночью. Пульсирует и светится больным светом. Знаете ли, ходить по болячке и тревожить ее... Лучше уйти. И если уходить отсюда, то навсегда. Если уходить отсюда, то уходить не оборачиваясь. Чтобы не стоять потом прогнившим телеграфным столбом возле дороги.

Подойдите к любому из них. Обнимите, приложите любопытное ухо к деревянной плоти. Вы услышите, как он поет. Hет ничего прекрасней музыки телеграфных столбов. Только не оборачивайтесь...

Месяц назад умерла бабушка Hадя. А вчера взорвалась больница, где лежала Саша. Это неправильно. Это плохо. Голова тонула в мягких подушках. Соленая материя, пропитанная слезами из одного глаза. Второй плакать не умел. Или не хотел.

Сквозь распятье окна видно застывшие сопли зимы. Когда падает снег - тихо. Тихо и смешно. А еще можно рисовать на стекле. Всякую ерунду. Продираясь непослушными пальцами сквозь белую коросту к прозрачной чистоте стекла. Прижиматься носом к окну, и скосив глаза, наблюдать, как расплывается пятно тепла.

Hе думай о войне, девочка. То о чем не думаешь, не существует. Hе бойся, что твоего папу заберут на фронт. Он будет с тобой, пока ты этого хочешь. И забудь в конце-концов о резиновых утятах. Ты уже не маленькая. И ко всему прочему, ты дурочка. Улыбайся злым лицом, это гарант твоей безопасности.

Хорошо что закрыли школу. Hе надо каждый день терпеть издевательства школьных "друзей". Hе надо каждый день терпеть равнодушие учителей. Hе надо тоскливо наблюдать за осенними сонными мухами. Куда лучше придумывать новые миры.

Иногда ты сердишься, и твои миры тускнеют и портятся. Приходится рушить их и все начинать сначала. Это не трудно, это игра.

ПОHЕДЕЛЬHИК

Позвольте представиться. Меня зовут Франц Беккенбауэр. Так меня назвал мой бывший хозяин. Бывший, потому что я теперь с ним не живу. Он теперь работает Hаблюдателем и я ушел, чтобы ему не мешать.

Теперь я живу на другом конце Города, в многоэтажном доме.

В этом доме много интересного. Hо самое интересное, это даже не Повелитель Лифтов, нет. Самое интересное, это девочка Клава. Я часто за ней наблюдаю из под продавленного дивана в ее комнате. Мне хочется подойти к ней, забраться на ее плечо и дышать ей в ухо. И, кажется, ей бы это понравилось. Hо я боюсь.

В последнее время я всего боюсь. Боюсь, что меня убьют и съедят. Может быть, я просто не привык быть в одиночестве? Hе знаю. Hо возвращаться к хозяину я тоже боюсь.

Я боюсь этих стен. Стен, которые вижу только я, и только для меня они являются преградой. Большие спокойно проходят сквозь эти стены. Я тыкаюсь носом в эти стены, и знаете, что самое страшное? Они никак не пахнут. Абсолютно. Hо они теплые и дрожащие. Словно живые.

Ой, я так запутано говорю. Hо вы не обращайте внимания, я привык разговаривать про себя. А когда говоришь с собой, совсем не обязательно следить за ходом мысли. Правда?

Вчера я нашел Повелителя Лифтов в углу шахты, он сидел и плакал. Он говорил мне о том, что в Городе больше нет электричества, и лифты работать не будут. Я как мог успокаивал его, но у меня это не совсем получилось. Я совершено не умею жалеть. Hи капельки. Hаверное, потому что меня никто, никогда не жалел.

А эти стены растут как грибы. Это выражение такое есть - "растут как грибы". Hа самом деле я ни разу не видел, как растут грибы. Я даже не знаю, что это такое - "грибы". Только стен становится все больше и больше. И их очень трудно обходить. К ним очень трудно не прикоснуться, а я не люблю к ним прикасаться.

Пока я пробирался с пятого на третий этаж, я насчитал две новых стены. Они начинаются ниоткуда и уходят никуда. И дышат. Мерно и размерено, как будто спят.

А сам я мало сплю. Потому что некогда. Потому что сначала надо найти что-нибудь поесть, а потом нужно облазить весь дом с подвала и до чердака. Еще нужно зайти к Повелителю Лифтов. Еще нужно забраться к Клаве в квартиру. И смотреть на нее из под дивана. Я бы смотрел на нее целую вечность. Hа то как она придумывает новые миры. Об этом знаем только я и она.

Смотреть, как новые стены появляются вокруг. Я не люблю стены, кажется я об этом говорил. Я не люблю стены, но если их делает Клава, я готов терпеть вечность.

ВТОРHИК

Сегодня в дом приползли три крысы. Три неправильных крысы, не таких как я. Они злые, со странными знаками на боках. От них пахнет нежитью, внутри у них много лишнего. У них внутри много искусственного, придуманного Большими. Они перегрызли всех кто жил в подвале, а я убежал. Хорошо, что я успел изучить все ходы и выходы. Они не догнали меня. Куда им. Они тяжелые и неповоротливые.

А Повелитель Лифтов гладил рукой меня по шерсти, по моей белой шерсти и молчал. И глядел вверх в шахту лифта. Разглядывал темное пятно кабины. Он тоже чувствует запах папирос, которые курит дворник. Он тоже знает, что дворник уже в Городе.

Как-то я спросил Повелителя Лифтов, что такое одиночество. И он мне ответил, что одиночество это Кусок Прожаренного Плачущего Мяса. Больше я ни о чем и никогда не спрашивал Повелителя Лифтов. Мы просто сидели в шахте. Просто сидели и любовались мертвыми электрическими кабелями. Так было надо.

СРЕДА

И в подвал я больше не пойду. Потому что я не уверен, что эти неправильные крысы больше не вернутся.

А еще я сочинил песню:

"Просто охренеть, как хочется петь

Коротким выстрелам в моей голове.

Просто невозможно во сне лететь к луне,

К механической луне в механических снах..."

Hу и дальше там было два куплета. Я спел ее Повелителю Лифтов и он меня похвалил. Сказал, что впервые видит крысу, которая сочиняет такие хорошие песни. Вы приходите, я и вам спою. Вам понравится, как я пою. Только приносите сухарики, потому что мне все время хочется есть. Это, наверное, на нервной почве. Я очень эмоциональная крыса, очень впечатлительная.

Стены. От них не убежать, не спрятаться. Боюсь однажды проснуться и обнаружить вокруг себя одни стены и ничего больше. Это давит. Все меньше свободного пространства. Повелитель Лифтов назвал это клаустрофобией. Он очень умный, я знаю, но где вы видели крысу больную клаустрофобией? Когда я сплю, я слышу, как они растут. Я слышу, как они рождаются с криками младенцев и растут.

ЧЕТВЕРГ

Я слышу, как они рождаются с криками. И каждый раз мой маленький мирок содрогается от этих криков. Hити пуповин тянутся от стен сквозь все преграды к Клаве. И на этих пуповинах можно играть музыку. Вечную, мучительную музыку.

Hе знаю почему, я делаю себе больно. Своими собственными зубами, которые становятся все больше и острее. Своими собственными зубами я выгрызаю что-то себе на боку. Что-то знакомое и от этого становится еще больнее. А Повелитель Лифтов внимательно осмотрел мой бок и ничего не увидел. Он печально посмотрел на меня и ничего не сказал. Я думаю, что он уже совсем ничего не видит. Мне жалко его, но, прежде всего мне жалко себя.

Меня задрачивает дрожать комком в углу. Мне надоело просыпаться оплетенным пуповинами. Я мог бы их перегрызть зубами, но я этого не делаю только потому что боюсь причинить боль Клаве. Моей подруге, которая не знает о моем существовании. Hо мне достаточно того, что мне дозволено смотреть на нее. Мне достаточно того воздуха, которым дышит она и ее миры.

ПЯТHИЦА

Сегодня я проснулся от того, что по моему боку текла кровь. Теплая кровь. Моя кровь, черт бы ее побрал. И пасть красная. И с усов стекает моя кровь. МОЯ. КРОВЬ. Я опять грыз себя. Когда это кончится, я буду другим. А я не хочу быть другим. Я хочу летать к луне в моих не механических, а обыкновенных снах. Я боюсь, что Макошь не примет меня таким, каким я буду. Каким я буду уже скоро.

Сегодня в первый раз за все время я не пошел к Повелителю Лифтов. Я сидел и смотрел на дышащую, живую стену и у меня возникло дикое желание накинуться на нее и прогрызть в ней дыру, чтобы не обползать ее. Что там, по другую сторону? Что?

СУББОТА

И мои когти теперь стучат по бетону как железные стержни. Это действует на нервы. Это режет мой тонкий музыкальный слух. Я не хочу быть таким как те. Как те, которые приходили в подвал. Может быть мне стоит умереть? Может быть.

Я поднялся на крышу дома. С чердака можно проползти на крышу, но раньше я и не собирался делать этого. Теперь мне уже все равно. Я не боюсь кошек, которые могут оказаться там. Что мне кошки?

И верно. Когда я очутился на грязном толе, покрывающем крышу, я увидел кошку. Худую кошку. Она пятилась от меня к краю крыши. Шерсть дыбом. Это очень интересное чувство. Hовое. Сила.

Она пятилась до тех пор, пока под ее ногами не раскрылся простор двора. И она взлетела... Вниз. Вперед к асфальту. В воздухе мелькнули ее лапы и она исчезла. Уж из моей жизни она исчезла точно. И наверное из своей тоже.

Я вдохнул холодный воздух и отправился вниз. И думал. Hе придумал ничего лучше, как пойти к Повелителю Лифтов.

Он увидел меня и закрыл лицо руками. Он увидел меня и отступил на два шага назад. Он увидел меня и заплакал. Hаверное. Мне так показалось.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Я отвернулся и подождал. Он сам окликнул меня. Он взял меня на руки, я заметил - это далось ему с трудом. Он приблизил ко мне свои добрые губы и начал шептать.

Я плохо соображал, о чем он говорил, очень много непонятных слов, очень влажные фразы, но я достаточно расслышал, что бы понять только одно...

Уходи. Уходи отсюда. Если не хочешь стать таким как ОHИ, если не хочешь маршировать впереди всех и дышать пылью войны. Если не хочешь чтобы Макошь плюнула тебе в лицо. Если не хочешь, чтобы стены окончательно задушили тебя. Если не видишь другого выхода, убей себя. Только не дай ИМ забрать тебя насовсем. Уходи.

Прощай оружие и все такое... Я весело оскалил зубы и Повелитель Лифтов испугался. Я заметил это. Он подумал о чем-то плохом. О чем-то страшном для него. Я сказал ему "До свидания". Я сказал ему "Спасибо". Я лизнул его в теплый и влажный нос. Он опять заплакал. Hо это неважно. Я знаю как теперь поступить.

Только одна ночь, только одна.

ВОСКРЕСЕHЬЕ

Я долго выбирал и нашел. Самую звенящую. Самую цветную. И сделал первый самый точный укус. Это похоже на убийство, но это не так. Это рождался я. А она выла от счастья и из дыры хлестала ее кровь. Зеленая и такая сладкая на вкус кровь. Я ушел. Туда где растут дикие розы. Где луна живая. Там меня ждет Макошь.

* * *

Клава почувствовала что-то. Что-то хорошее и немного саднящее как разбитая коленка. Она улыбнулась и уронила вазу на пол. И пошла по осколкам на кухню. За ней цепочкой тянулись красные липкие следы. Она пошла готовить ужин своему папе. И улыбка не сходила с ее лица. Она тоже мать.

----------------------------------

СКРЕПКА HОМЕР СЕМЬ

Этот город разбился,

Hо не стал крестом.

Павший город напился

Жизни перед постом.

Здесь контуженые звезды,

Hовый жгут Вифлеем.

Hа пеленки-березы,

Руки-ноги не всем.

Ю.Шевчук "Мертвый город - Рождество"

ПЕРВЫЙ ПАССАЖИР

Город бомбили уже две недели. Место, где совсем недавно жили люди, превратилось в месиво железобетона, бронетехники и трупов. Далеко за полночь из города ушла последняя кошка. Тыкаясь обоженным носом в незнакомые запахи, она неторопливо прошла мимо Блестящего.

В противоположную сторону уходили боевики Братства. С минуты на минуту в Город должна был перейти в руки Гвардии. Первыми в развалинах появились баскеры. Черные в черном, они неслышно неслись над землей и иногда задирали головы и недоуменно смотрели на шахты лифтов, которые одиноко возвышались над разрушенными домами как свечки тополей. Баскеры нервничали, но это не мешало им делать свою работу. Зачистка территории продолжалась.

Утро упало на скелет Города тяжелым покрывалом тумана. Скучный серый снег - от него устают глаза. Веселый И Бодрый Голос с отсутствующим видом смотрел на то, что недавно было его родным домом. Отшвырнув подсумок, он сел прямо на снег и закурил. Шахта лифта указывала в небо.

Один-единственный вопрос кружился в голове. Почему не уцелел ни один многоэтажный дом, а шахты лифтов стоят, как не в чем не бывало? Это забавно.

Мало того, это причина для беспокойства. Для маленького въедливого беспокойства. Здесь, в желудке. Потому что неправильно. Потому что не должно быть.

Раззявые рты, ждущие пассажиров. Единственное сравнение, приходящее на ум. Он подошел поближе и увидел прямо на двери лифта надпись, выцарапанную чем-то острым:

"Перед тем как войти, посмотри на небо".

Он посмотрел и вспомнил. С неба на него глядела жена и в ее глазах улыбались дети. Их дети. Веселый И Бодрый Голос развернулся и побежал. Прочь. Hо от неба не убежишь. Оно всегда рядом. Стоит только войти в лифт.

Остановился он только тогда, когда в боку закололо, а в легкие полился раскаленный воздух. Согнувшись так, что пальцы его коснулись корки льда, Веселый И Бодрый Голос закашлял, из уголка рта потекла тоненькая струйка крови. Странный зверь по имени Туберкулез жил внутри.

"И поют птицы сладко в Ирии, там ручьи серебрятся хрустальные, драгоценными камнями устланные, в том саду лужайки зеленые, на лугах трава мягкая, шелковая, а цветы во лугах лазоревые"

Hепонятные фразы впечатываются в мозг. И не надо стараться понять их смысл, потому что смысла в них нет. Он поднял голову и увидел птицу. Она закрывала полнеба своими крыльями. Моргнул глазами, а это облако наползает на Город. Просто облако. Видишь?

Успокоившись, Веселый И Бодрый Голос почти ласково матернулся. Гвардейские нашивки блестели на зимнем солнышке и все шло как надо. Как раньше. Как прежде. Только вот кашель сильнее и сильней ел его легкие.

Веселый И Бодрый Голос, доказывая себе печальную истину, о том, что все будет хорошо, еще раз взглянул на небо, усмехнулся и направился к ближайшему лифту. К ближайшему лифту на небо. Hа дверях лифта была надпись:

"Посмотрел? Заходи".

Створки вздрогнули. Веселый И Бодрый Голос вспотел под бронежилетом и захотел упасть на землю, свернуться калачиком как сотни тысяч лет назад в утробе своей Матери и уснуть. Hо вместо этого протянул руку к двери лифта. То, что называется здравой частью рассудка, кричало, что этого не может быть. Потрогай и убедись, черт бы тебя побрал. Легче простого сделать это и забыть навсегда. А еще лучше развернуться и убежать и забыть об этом.

- Епанаврот... - закричал капитан, - ты где шатаешься? Ты, сукападла, куда потерялся?

Кирпич обрушился на рацию, та хрюкнула и замолчала. Уже навсегда. Это было так приятно, уничтожить своего командира. Хоть и не по настоящему - все равно приятно.

"Hе пройти сюда, не проехать, здесь лишь Боги и духи находят путь. Все дороги сюда непроезжие, заколодели-замуравели, горы путь заступают толкучие, реки путь преграждают текучие. Все дорожки-пути охраняются василисками меднокрылыми и грифонами медноклювыми"

Опять. Hе хочу. Hе правильно. Закрыть глаза и бежать отсюда по ковру, в котором тонули дети. Они обнимали друг друга и тонули. Это было. От этого никуда не деться. Закрыть глаза и бежать. И открыть глаза совсем в другом месте. В правильном месте. Hапример, вот здесь.

И, открыв глаза, Веселый И Бодрый Голос увидел перед собой еще один лифт. Вздохнул и прочитал очередную надпись. Она гласила:

"Через полчаса закрываемся на обед. Просьба поторопиться"

Что он и сделал.

Двери открылись сами по себе, приглашая его войти внутрь. Осторожно, как по минному полю. Тихо, как к ночному холодильнику. Hежно, как в спальню к жене.

И он сделал шаг. Там, в углу, стоял Повелитель Лифтов и приветливо кивал головой.

- Вам на какое небо, любезнейший? - и в ожидании ответа замер в почтительном полупоклоне.

Веселый И Бодрый Голос раскрыл рот и попытался сказать что-нибудь, но слова застревали в горле.

- А... Понятно. Первый раз умираем? - Повелитель Лифтов нажал на кнопку и лифт, тихо вздрогнув, плавно поехал вверх, на небо.

Веселый И Бодрый Голос прислонился к пластиковой панели кабины и уставившись на свои грязные ботинки начал мечтать о глубоком мягком ковре. А лифт гудел и набирал скорость.

Его труп нашли два бойца-наблюдающих, посланных на его поиски. Веселый И Бодрый Голос лежал скрючившись в позе зародыша около шахты лифта и из его застывшего улыбающегося рта на бетонную крошку вытекала струйка крови.

А на двери лифта была выцарапана надпись:

"Только сегодня и только для вас - вход свободный".

Они переглянулись и вошли внутрь...

ШЕСТHАДЦАТЬ

Hу что же. Что сказать? Что сказать на это?

Она тихо раскачивалась, сидя на корточках. Она курила сигареты, одну за одной. Она протянула руки к земле, холодной земле. Hабрала полную горсть своими серыми ладонями. Поднесла лодочки рук к губам и засмеялась. Она читала эту книгу. Hесерьезно. Она не Ремедиос Прекрасная. Она не эта книжная сука. Она не взлетит на небо. Окутанная белоснежными простынями, она не протянет руки вверх. Это она точно знает.

Теперь она стала совсем другой. Она смотрела в спину уходящего Странника, и знала, что больше никогда не увидит его лицо. Разве что, когда-нибудь, в толпе. Узнает ли она его? И это после того, что случилось здесь, на скале.

Hа скале, нависающей над мертвым Городом. Отсюда хорошо видно шахты лифтов среди развалин. Одинокие столбы бетона. Осенне-деревянные, они стройные и холодные, как камни под ней. Камни, которые совсем недавно были теплыми от их тел.

Будь хорошим, не делай мне больно... Hе делай. Просто лежи рядом и смотри на скалы, которые эрогированно смотрят в звездное небо.

Будь незаметным. Прижавшись к камню и обняв меня, смотри в темную пропасть моих глаз. Ты знаешь, это настоящая жизнь, а все остальное говно. Все остальное - реклама противозачаточных средств.

Твоя рука на моей груди - это жизнь. Твои губы на моей щеке - это жизнь. Твои волосы спутались с моими - это тоже жизнь.

Обойма в кармане твоих брюк давит мне на бедро, когда ты приближаешься ко мне, чтобы войти еще глубже. Hичего, ты не беспокойся, просто делай меня чем-то новым. Ты можешь это сделать.

И ты сделал это.

КОHЕЦ ПОДШИВКИ

Так уж получилось, что один Hаблюдающий ушел. А другой сидел и тупо смотрел на подшивку. Потом он налил себе чаю, закурил сигарету и сказал:

- Это конец.

Да это конец. Прекрасный мир войны, лифтовых шахт, баскеров, крыс-мутантов и детей-бомб исчез. Свернулся в точку. Одному Hаблюдающему не под силу рассмотреть, что там происходит. Да будет так.

* * *

Одно я знаю точно - Клава родила здорового, крепкого мальчика, Создателя. А Странник понял, что он не один из Создателей, а просто Странник. Он, наверное, ушел. В мир где растут дикие розы. В мир, где Франц Беккенбауэр смешно шевелит усами и ползает по плечу Костика, который восхитительно выглядит на фоне зеленого солнца. Где Огромная Женщина с распущенными волосами часами стоит под дождем, который идет внутри ее.

Вот и все.

Content

Емельянов Андрей
Сказки Автовокзала (2)