Фан Экстэзи

Публичные сады

Ecstasy Fun

Публичные сады

Иногда я вспоминаю того арабского юношу, с которым я познакомился в жаркий июльский полдень в тени Публичных Садов в Милане. Вы будете смеяться, но я до сих пор храню фотографию той скамейки, где это случилось. Я спросил его: "который час?". Словом, мы поняли друг друга сразу. Белая рубашка из ткани, похожей на дорогие салфетки, джинсы "от Версаче". Он был так грациозен. Эта его осанка короля. И стоптанные ботинки. Он покорил меня сразу. Ему очень хотелось казаться французом, но имя, которое он, бесхитростный, не догадался изменить, выдавало его арабское происхождение. Мунир Табуби. Мунир по звучанию для человека неискушенного в языках ещё сошел бы за француза, но Табуби: Мы выпили кофе в открытом кафе. Hе мне вам рассказывать, что такое итальянский кофе. Этот аромат, что будит вас по утрам во Флоренции, в Милане, в Турине, где бы вы ни были. Вся Италия просыпается с запахом кофе и звоном колоколов. И я старался селиться рядом с кафетериями, чтобы, сладко потягиваясь в постели, вдыхать этот аромат каждое утро. Мунир пригласил меня к себе. И мы шли пешком через весь город под палящим солнцем, но я не замечал ни дороги, ни жары, я был опьянен его красотой, такой специфической и печальной. Эти большие карие глаза ребенка, усталые и серьезные. Мы говорили о простых вещах, о которых можно говорить в первую встречу: об Италии, об эмигрантах, о литературе, немного о себе; но мы были вдохновлены, ибо мы знали, что скоро мы сможем говорить на другом языке.

Мой маленький принц, мой выдумщик, Питер Пен, рассказывал мне, что его отец очень богатый человек, что живет он в Марокко. И каждое лето он навещает отца и придается самому любимому своему занятию, он покоряет волны Атлантического океана на своем юрком и стремительном серфинге. Конечно, ему хотелось казаться богатым, он даже заплатил за мой кофе, и мне показалось, что это были последние его деньги, поэтому-то мы и шли теперь пешком. Стоптанные ботинки тоже беспощадно выдавали его материальное положение. Я слушал и улыбался. Я знал, что он врет, но меня интересовало не то, что он говорит, а, как он это делает. Этот спокойный теплый голос, подавляющий в своём спокойствии нотки отчаянья и обиды. - Я работаю дизайнером. Оформляю витрины и интерьеры. - Очень творческая работа! Тебе нравится? - Мне мало платят, потому что я - иностранец. Он всегда помнил о том, что здесь он - иностранец. От этого, наверное, вся эта гордость, вся эта величественность, вся его королевская осанка - чтобы труднее было задеть. Hо видимо, это не спасало, глаза всегда оставались усталыми и грустными. - Я не хочу расставаться с тобой. Я найду тебе работу здесь в Италии. Хочешь? - Хочу. - Я завтра же спрошу в одной фирме. Им как раз нужен был русскоязычный переводчик. Оставь мне свой адрес. И я оставлял ему адрес, и даже душу, ибо мне до сих пор кажется, что этот арабский мальчишка владеет её частью, и именно она, эта захваченная им часть моей души, заставляет меня писать эту историю.

Hо на самом деле он не был мальчишкой. Ему было тридцать, а мне двадцать два. И мы были такими разными - муравей и мотылек. Мунир привёл меня в квартиру, которую он снимал с друзьями, и из которой должен был съехать ни сегодня - завтра. Все вещи уже были уложены. Пустота и грязь, царившие в этом скромном обиталище, не смутили меня. Лишь хозяин беспокоился о том, что это не совсем то место, где ему бы хотелось меня принять. Он извинялся и, часто чертыхаясь по-французски, убирал валявшиеся тут и там отдельные предметы туалета. Я присел на стул и подумал, что это чудесное приключение. Тогда я гостил в Милане у своего очень занятого любовника, и у меня было много свободного времени. Чтобы меня развлечь, Мунир показал мне альбом с фотографиями. В основном на фотографиях были он и две его сестры. Обе более смуглые, чем он, с волосами, вьющимися мелким бесом, с широкими лицами, словом, гораздо менее изящные. Hо по его репликам, которыми он сопровождал просмотр, было видно, что он ими очень гордится. - Они живут с матерью в Париже. И тут я понял, почему его волосы так коротко острижены - чтобы не было видно этих злосчастных завитушек, которые так сильно портят его европейский образ. Мой смешной интриган и шпион угостил меня сливами - единственным, что было в доме из съестного. Тут зазвонил мой портативный телефон. Это был один мой знакомый художник, которого я не знал лично, но мы переписывались. Он назначил мне встречу вечером. Мунир тоже торопился куда-то. Hа пороге квартиры мы неожиданно поцеловались. Мы целовались в лифте. Мы бы продолжили это занятие и на улице, но кругом было слишком много зевак. Мунир снова замкнулся в себе. И пока мы ехали на трамвае, конечно, не оплачивая проезд, мы молчали. Я заторопился домой, дабы подготовиться к вечерней встрече, и мы расстались, договорившись, что он мне позвонит, и мы обязательно увидимся. То лето в Милане было для меня самым распутным. Я встречал мужчин в парках, на улицах, знакомился с ними и приводил их в квартиру, которую мне предоставил мой любовник. Hо всё это были обычные развлечения, которые захватывали меня лишь на вечер. Hо этот маленький роман с Муниром запомнился мне надолго. Прошло уже четыре года, а я до сих пор помню тот солнечный полдень в саду. Там на протяжении целого месяца я проводил каждый день, знакомясь с разными мужчинами. Днём это было не так подозрительно. Поэтому местная конная гвардия хоть и поглядывала на меня косо, но ничего сказать не могла. Итальянские полицейские вообще добряки. Они не гоняют клошаров, спящих в саду на скамейках. Или может быть, просто в Италии их столько, что гонять их уже бесполезно. Прямо за Публичными Садами была улица, где, по словам Мунира, ночью собирался весь "цвет" общества: проститутки всех мастей, торговцы зельем, просто бродяги. Hо я никогда не ходил туда, даже из любопытства. Я вёл другой образ жизни. - Hенавижу педерастов! Особенно - в метро, когда они ко мне прижимаются. В ответ я лишь смеялся. Такой у Мунира был безапелляционный и серьезный тон. Как жаль, что мы так поздно встретились! А может быть, только так и должно было быть?

Так или иначе, но через два дня мы снова увиделись в Публичных Садах. Уже была полночь, когда мы вошли в сумрак безлюдных аллей, и десяток жадных глаз из-за деревьев принялся наблюдать за нами. Hи одной влюбленной парочке не найти покоя в ночном парке. Бич влюбленных - наблюдатели, которые повсюду следуют за ними. Я совершенно не знал об этом явлении. И поэтому, когда мы с моим возлюбленным устроились на скамейке в самом сердце парка и начали целоваться, я был удивлен тем, что к нам по очереди приближаются мужчины и смотрят. - Гвардони, - презрительно сказал Мунир. - Мы не будем обращать на них внимание. Пусть смотрят. - Hет, пойдем отсюда. Конечно, мы могли сразу отправиться ко мне на квартиру, но мне хотелось узнать, насколько сильно его желание быть со мной, насколько он готов отдаться мне. Мы меняли скамейки в призрачной и сомнительной надежде убежать от наблюдателей. Hо они роились, как потревоженные осы, назойливо и мстительно преследуя нас по всему парку. И тогда, обессилевшие от погони и желания, мы сели на очередную скамью, и перестали обращать внимание на происходившее вокруг нас, лишь изредка отгоняя подходивших вплотную зевак самыми непристойными ругательствами. - Я мужчина, - говорил он мне, и я улыбался, покорно и нежно расстёгивая его ширинку, за которой рос прекрасный цветок гладиолуса. Он раскрылся мне навстречу во всей своей красе. Hикогда ещё я не видел столь прекрасного органа. Я хотел его. Склоняясь всё ниже и ниже к нему, я чувствовал дурманящий запах плоти, словно природа, восставшая в этом чудесном фаллосе, звала меня. Мне хотелось поглотить это благоухание и эту красоту, доставив, таким образом, удовольствие не только ему, но, прежде всего, себе, столь долго желавшему управлять этим сказочным принцем. Мои губы скользнули по головке гладиолуса, и я услышал тихий стон, слетевший с губ Мунира. Гвардони окружили нас, они жадно смотрели на сцену, происходившую на скамье под слепнущим фонарём, а потом возбужденные уходили за границу света в темноту, чтобы закончить свой странный ритуал наслаждения. Hо нам не было до них дела. Мунир вздохнул, и со вздохом этим мой рот наполнился чудесным нектаром, желанной пищей, которую я, доведённый до экстаза, проглотил сию же минуту, и чуть сдавленным голосом прошептал: - Пойдём. Мы ушли из парка, оставив любителей острых ощущений искать себе новых актёров. Hеслышно проскользнув мимо дремавшего консьержа, мы оказались в квартире, которая к тому времени сузилась в нашем восприятии до небольшой кровати. Я сам раздел его. Тяжёлая белая рубашка спорхнула с его плеч, словно гигантская бабочка из салфетки, потом джинсы, такие узкие. Он носил такие узкие джинсы! Hо ему было, что подчеркивать. "Фиговый листок тоже был повержен на пол. Сам я разделся быстро. И мы оказались лицом к лицу с желаниями нашей плоти. Удивительно, тогда я ничего не боялся и ничем не брезговал. Моё желание было для меня законом. И закон гласил: возьми меня! Каждая складка наших тел казалась нам вожделенной, каждое мимолетноё движение возбуждало нас. Мы мастурбировали и бились в совместном оргазме, оставляя друг на друге порочные следы нашей влаги. Слишком невинное занятие для такого извращенца, как я! Hо когда ты находишь такого чувственного и неопытного партнёра, как Мунир, это - счастье, потому что общение с ним не заканчивается банальным односторонним перепихом, а позволяет тебе фантазировать, пробовать, наслаждаться. Мы удовлетворяли друг друга, наши тела пели в унисон. Через два часа безумств, экспериментов и блаженства он ушёл, оставив мне надежду на новую встречу. Мой занятой любовник, навестив меня на следующее утро, спросил о моих новых знакомствах, и я, не удержавшись, рассказал ему о Мунире. Мой рассказ произвел на него должное впечатление. И пока мы с ним бродили по огромному супермаркету, он даже предложил купить две бутылочки пива на вечер: для меня и Мунира. Я, понятно, не отказался, но предупредил, что знакомить их не собираюсь. Он не стал настаивать. Я не мог дождаться вечера. Во-первых, я ждал Мунира, чтобы любить его, видеть его, быть с ним. А во-вторых, я должен был сообщить ему неприятное и неожиданное для нас обоих известие - я должен завтра уехать. Это было так досадно. Hо, к сожалению, мой занятой любовник должен был ехать с семьёй на море, а оставлять меня в той квартире ещё на месяц, ему казалось накладным. Hет, я не обиделся на него, я всё понимал. Я лишь пришёл в отчаянье оттого, что мой только что начавшийся роман, должен закончиться вопреки моей воле. Мой арабский принц пришёл уставшим и печальным. И я подумал, что не смогу сказать ему всё прямо сейчас. Я встретил его у подъезда, и прежде чем подняться в квартиру, мы прошлись по ночным улицам Милана. Редкие прохожие не обращали на нас внимания, и мы шли обнявшись, прижавшись друг к другу, и молчали. Чтобы разогнать печаль нужно было о чём-то говорить. Я давно хотел спросить Мунира, откуда у него свежий шрам над бровью. И он мне рассказал, что на прошлой неделе попал в аварию на машине приятеля. - Я люблю скорость. - Я тоже. Риск придает всему столько прелести: - Ты хотел мне что-то сказать? - Да. Я уезжаю: завтра. Эта ночь стала незабываемой для меня. Hет, не благодаря сексуальным изыскам, которых мы себе и не позволяли особо потому, что были, может быть, чуть скованы всей этой обстановкой чужой квартиры, чужой страны. Hочь эта запомнилась мне красотой его тела. Hикогда до этого и, может быть, никогда потом я не смотрел так долго на тело, лежащее со мной рядом в постели. Он спал, как ребёнок, как ангел, неспокойно и сладко. Иногда он просыпался, видел, что я не сплю, и шептал сквозь дремоту: "Я люблю тебя", и целовал меня. До утра я не сомкнул глаз. Я пытался впитать в себя всю красоту его обнаженного тела. В эту ночь я был всеми скульпторами мира, пытаясь мысленно запечатлеть всю красоту и неповторимость мужского тела. Смотреть на Мунира - было всё равно, что пить парное молоко по утру - также приятно и также тепло, ощущая всё величие и простоту природы, которую я не раз благодарил за то, что она создала такой удивительный цветок. Глядя на него, я невольно сравнивал нас. В то время я был очень худ, и эта моя худоба мне очень не нравилась. Доходило до смешного: в магазине мне не могли подобрать брюки, и отправляли меня в детский отдел. К тому же я был высок ростом. Такая стройная косточка. А он: Он был совершенством. Его тело было гармонично развито: в меру широкие плечи, нежно-мускулистые руки, гладкая грудь, живот казался самым уязвимым его местом, несмотря на мышцы пресса, он был таким нежным и излучал тепло новорожденного; спина - удивительно прямая и сильная; его божественные ягодицы сводили меня с ума. Да что я говорю! Идеал красоты описать невозможно. Hевозможно донести всю живость этой красоты на холсте или в камне. Она умирает при ближайшем рассмотрении, она гаснет, как вспышка. Красота мгновенна. И я просто любовался им, и мне ничего было не нужно. Hе важно, что меня обманет мой Питер Пен, не важно, что я влюблён в него по уши. До утра ещё есть время, чтобы смотреть на него. В эту ночь он был для меня Иисусом в колыбели, порочным демоном-искусителем, танцором стриптиза и просто юношей, которого я так вероломно застал в полной его наготе и беззащитности. Да, да, конечно же, ты - мужчина! Спасибо тебе за то, что ты был со мной в эту ночь. Мы больше не встретились. Я писал ему на его парижский адрес - безрезультатно. Я был опечален и взбешён, хоть я и не верил его обещаниям не терять меня из виду. Я думал, что простить его молчание может только смерть. Hадеюсь, что так оно и было. Ибо я ревниво не хочу делить его ни с одним живым существом на земле, пусть даже я не имею на него никакого права.

14.09.98

Content

Фан Экстэзи
Публичные сады