Хелен Филдинг

Причина успеха

Моему отцу, Майклу Филдингу

Глава 1

Раньше я все время удивлялась: есть же на свете такие люди, как Генри. Поразительно, что человек может оказаться в столь чуждой ему среде и оставаться совершенно не подверженным ее влиянию. Генри будто покрыт каким-то мощным защитным средством, вроде антикоррозийного состава для океанских яхт.

Генри намазывал джем “Гордость джентльмена” фирмы “Фортнум и Мейсон” на кусок пресного хлеба, какой пекут в Намбуле.

– Сегодня утром встал и глазам своим не поверил: у моей хижины – семейство из восьми человек. Хотели передвинуть палатку поближе к реке. Говорю этому парню: “Приятель, здесь у нас лагерь беженцев, а не палаточный городок. Ладно, ладно, двигай. Кормят тут неважно, зато какой вид”.

Генри похож на Иисуса. Ему двадцать три.

В Сафиле завтракали рано, сразу после рассвета. Время затишья – всего час перед тем, как жара становилась невыносимой. Тишину нарушали лишь крики петуха и болтовня Генри, который закрывал рот только во сне. Тем утром он надоедал мне больше обычного. Я подозревала, что у него закрутилась интрижка с одной из наших эмоционально особенно уязвимых медсестер – Сиан. Она сидела рядом с ним и смотрела на него взглядом благостным, как бисквитное пирожное. У Сиан было доброе сердце. Она присоединилась к нам два месяца назад, после того как рано вернулась домой с ночной смены в Дерби и обнаружила своего мужа в постели с таксистом кипрского происхождения. Они были женаты восемнадцать месяцев. После нескольких встреч с психоаналитиком она решила продолжить свое лечение заочно.

Бетти, как обычно, говорила о еде.

– Знаете, что бы я сейчас съела? Пудинг с джемом и заварным кремом. Точно говорю. Даже, наверное, оставила бы пудинг и просто съела заварной крем. Обычный пудинг из хлебных крошек. Ммм, представляете, как вкусно? С изюмом и мускатным орехом! Может, Камаль приготовит хлебный пудинг, если мы приспособим эту жестянку из-под печенья под духовку?

Полшестого утра. Я встала из-за стола, вышла на улицу и вздохнула. Здесь всегда раздражаешься по мелочам, и при этом не замечаешь ужасов, потому что уже насмотрелась. Я зачерпнула из чана воду и пошла к обрыву – почистить зубы.

Позади меня располагалось наше поселение – несколько круглых глиняных хижин, душевые, уборные и домик, который служил нам столовой. Передо мной – лагерь Сафила, шрам посреди пустыни, отпечаток гигантской ноги на гигантском пляже. Солнечный свет – пока еще бледный, мягкий; небо едва прояснилось на горизонте. Среди дюн и дорожек, ведущих к месту, где одна синяя река впадает в другую, беспорядочно рассыпаны хижины беженцев. Пять лет назад, в середине восьмидесятых, во время Большого Голода, их было шестьдесят тысяч. В день умирало по сто человек. Сейчас осталось двадцать тысяч. Остальные перешли границу и вернулись в горы, в Кефти, где шла война.

Сухая трава зашелестела под дуновением горячего ветра. Сегодня утром не только Генри действовал мне на нервы. В лагере ходили слухи об очередном губительном для урожая нашествии саранчи в Кефти. Но поселенцы часто рассказывали страшные истории. Трудно определить, каким из них можно верить. Мы слышали, что ожидается новый приток беженцев – может, тысячи.

Лагерь наполнился шумом – блеянье коз, смех, крики играющих детей. Радостные звуки. Еще недавно мы слышали лишь стоны умирающих от голода. Я прикусила кончик большого пальца, пытаясь забыть. Невыносимо вспоминать то время. Со стороны столовой донеслись шаги. Генри возвращался в свою хижину. На нем была его любимая футболка с надписью “Почему вы решили стать волонтером?” и четырьмя вариантами ответа:

A. Из религиозных соображений.

Б. Из-за денег.

B. Потому что я неудачник.

Г. Из-за несчастной любви.

Генри выбрал Б – в шутку, конечно. Его семье принадлежит половина Лестершира. А я? Я – гибрид В и Г. И еще мне всегда хотелось делать добро.

Летом 1985 года, когда я еще жила в Лондоне, я влюбилась. Влюбиться для женщины – катастрофа, хуже некуда. Оливера – объекта своих неистовых мечтаний – я встретила на гала-концерте в Королевском Альберт-холле. Исполняли “Gloria” Вивальди, присутствовала принцесса Кентская. Я тогда работала рекламным агентом в издательстве “Гинсберг и Финк”, носила короткие юбки и прозрачные черные колготки, на совещаниях сидела нога на ногу и вовсю расхваливала достоинства каких-то людей, которые меня совершенно не интересовали. Забавно: когда тебе двадцать пять, ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез и не относились бы к тебе только как к сексуальному объекту. В тридцать пять замечаешь, что тебя воспринимают всерьез, но обеспокоена тем, что сексуальным объектом уже не являешься.

Директор нашей компании, сэр Уильям Гинсберг, любил устраивать маленькие вечера и приглашать талантливых людей и знаменитостей. Но при этом всегда держал в секрете список приглашенных. Для плохо осведомленных личностей вроде меня присутствие на таких вечерах было сущим кошмаром. Я все время боялась подойти к кому-нибудь и спросить, чем они занимаются. Вдруг окажется, что передо мной автор “Любви во время чумы” или солист “Бич Бойз”?

Я была дома у сэра Уильяма три раза. Но он все равно не вспомнил бы, кто я такая. Кроме меня в издательстве работали еще несколько молоденьких девушек, и он всегда приглашал то одну, то другую, чтобы мы веселили гостей. Мне нравилось общаться с творческими, интересными людьми. На весь вечер я погружалась в состояние благоговейного трепета и очень редко раскрывала рот. Но мне хотелось стать такой же, как они. Концерт Вивальди обещал стать самым грандиозным вечером, на который меня приглашали, и, естественно, я волновалась.

Перед концертом сэр Уильям организовал небольшой прием: аперитивы для ста человек в одном из залов Альберт-холла. За счет компании забронировали пятнадцать лож; после концерта планировалось устроить торжественный ужин для дюжины избранных. Простые смертные вроде меня, естественно, могли расслабиться.

Я нарочно опоздала, тщательно изучила свое отражение в зеркале дамской комнаты и по длинному красному коридору направилась к залу Элгара. Служитель в униформе нашел в списке мое имя и распахнул дверь из темного дерева. В глаза ударил яркий свет. Золотой зал весь светился, гости в смокингах и вечерних платьях спускались по декоративной лестнице или стояли наверху, облокотившись на позолоченные перила. На потолке сквозь тонкую завесу дыма поблескивали хрустальные светильники.

Я была заворожена. Будто все гости программы “Звезды шоу-бизнеса” собрались в одной комнате: Фрэнк Бруно, Джеффри Арчер, Аннека Раис, Нил Киннок, Терри Воган, Мелвин Брэгг, Кейт Эди, Ку Старк, Боб Гелдоф, Найджел Кеннеди, Ричард Брэн-сон. В панике я пыталась отыскать хоть кого-нибудь из нашего офиса, но безуспешно. Странно находиться в комнате, полной знаменитостей, – ты знаешь, кто они, но никто не знает, кто ты. Я направилась к столу с аперитивами, по пути улавливая обрывки разговора.

– Честно говоря, эту историю никак не забудут...

– Понимаешь, проблема Мелвина в том...

– Джером, у тебя есть мобильник?

– Мне всегда казалось, что он слишком много на себя берет...

– У меня большие неприятности с “Тоской”...

– ...проблема Мелвина в том, что он не старается...

– Джером...

Кто-то взял меня под локоть.

– Ммммм! Самая очаровательная девушка на свете. Дорогая, ты выглядишь божественно. Мое сердце разбито, точно говорю. Абсолютно уверен. Поцелуй же меня, моя дорогая, поцелуй.

Это был Динсдейл Уорбертон, драматург, один из моих самых важных клиентов. Ветеран английской сцены. Недавно он порадовал нас своими мемуарами. У Динсдейл а всегда было встревоженное выражение лица. Он был со странностями, но ко мне всегда относился по-доброму.

– Чмок, чмок. Но что это такое, дорогая? – Брови Динсдейла почти сошлись на переносице от ужаса. – Где твой бокал? Надо срочно налить тебе выпить. Срочно налейте ей выпить!

Тут что-то за моей спиной привлекло его внимание.

– О! Самый очаровательный мужчина на свете. Дорогой мой, дорогой! Ты выглядишь божественно. Вчера ты был просто неподражаем. Неописуемо остроумен и хорош.

Это и был Оливер Марчант, редактор и ведущий программы “Фокус” – популярной и актуальной передачи об искусстве на четвертом канале. Его репутация разрушителя сердец – причем в число его жертв попадали женщины, которые дружат с мозгами, – была всем давно известна. Но тогда я и представить себе не могла, как разрушительно закончится все это для меня. Динсдейл обратился ко мне:

– Ты знакома с этим неотразимым мужчиной, дорогая? Ты знаешь Оливера Марчанта?

Я запаниковала. Он же знаменитость, в конце концов. И что мне отвечать? Да, я видела его по телеку? Нет... никогда о таком не слышала?

– Да... то есть нет. Извините... кошмар.

Оливер взял меня за руку.

– А это...

– Ах! Самая очаровательная девушка на свете, мой дорогой, богиня.

– Понимаю, но у богини есть имя, Динсдейл? На минуту Динсдейл растерялся. Я была в шоке: он забыл, как меня зовут. Мы работали вместе каждый день в течение почти двух месяцев.

– Рози Ричардсон, – извиняющимся тоном произнесла я.

– Очень рад... Рози Ричардсон, – ответил Оливер.

Высокий, худощавый, темноволосый... На нем был темно-синий костюм и обычный галстук – не галстук-бабочка, – завязанный свободно. Я очень точно помню, как его темные волосы опускались на воротник, а на подбородке была едва заметная щетина.

– Рози, дорогая. Я немедленно принесу тебе выпить. Уже бегу. Ты уже в обморок падаешь от жажды, – выпалил Динсдейл и с виноватым видом поспешил к бару.

Я повернулась к Оливеру. Он разговаривал с седовласым диктором новостей. Рядом с диктором стояла его пятнадцатилетняя дочь.

– Как дела, Оливер? – диктор похлопал Оливера по плечу.

– Дерьмово как всегда, тебе ли не знать. Как дела, Сара?

Оливер – само обаяние – стал разговаривать с девушкой, смутив ее еще сильнее, чем меня. Глянул ей через плечо и улыбнулся мне, будто хотел сказать: “Подожди”.

– Пока, Сара, – мило попрощался Оливер. – Удачи на экзаменах. – Он помахал ей рукой.

Девушка с отцом отошли на приличное расстояние.

– Грязная сука, – чуть слышно произнес Оливер, глядя на удаляющуюся малолетку. – Так и лезет ко мне. – Я засмеялась. – Ну как, тебе весело?

– Немного странно, честно говоря, – призналась я. – Я никогда еще не видела столько знаменитостей сразу, в одной комнате. Кажется, тут все друг друга знают. Как в закрытом клубе. Они действительно все знакомы?

– Да. Раньше я думал, что знаменитости – это что-то вроде новой аристократии, но ты абсолютно права. Это закрытый клуб. Клуб Знаменитых. Вместо вступительного взноса надо, чтобы каждая шлюха знала тебя в лицо. – Оливер с пренебрежением оглядел зал.

– Нет, нет, ты прав, это и есть новая аристократия, – поддержала его я. – Раньше наследовали поместья и охотничьи угодья, теперь – славу. Вспомни Джулиана Леннона, Кифера Сазерленда.

– А вместо охоты на куропаток мы развлекаемся премьерами и церемониями вручения “Оскара”? Но мне все-таки кажется, что это больше похоже на закрытый клуб со своими правилами. Нужно соблюдать иерархию. Менее знаменитым нельзя приближаться к настоящим знаменитостям.

В этот момент, опровергая его теорию, к нам подошла леди Хилари Гинсберг, жена сэра Уильяма.

– Оливер, я так рада тебя видеть. Как там Лорка? Оливер растерялся всего на мгновение. Он не понял, кто она такая.

– Хилари Гинсберг. Как хорошо, что ты смог вырваться, – поспешно произнесла она, повернувшись ко мне спиной, тем самым исключив меня из разговора. – Ты знаком с Мартином?

Любовь леди Хилари к знаменитостям была чем-то вроде хронического заболевания. Я видела, как она составляет списки приглашенных. У нее есть что-то вроде собственного индекса Доу Джонса, только для определения степени знаменитости. Художники, актеры, журналисты расположены в порядке убывания или возрастания – в зависимости от веяний моды, таланта или просто желания выставить себя напоказ. Так вот, всю жизнь леди Хилари меряет этим индексом. Я не раз слышала, как она безо всякой иронии объясняла, почему нельзя не пригласить того или иного человека. Даже ее самые близкие подруги удостаиваются чести посетить один из приемов сэра Уильяма, если их котировки по индексу ползут вверх; в противном случае приходится довольствоваться обедом наедине с леди Хилари.

Оливер излагал теорию закрытого клуба известному писателю, которому его представила леди Хилари. Дрожа от волнения, я заметила, что к ним присоединился Ноэль Эдмондс и журналист Дэмиен Глит, более известный как Дэмиен Глист.

– Если поместить двух знаменитостей в комнату, где полно обычных людей, в конце концов они начнут общаться друг с другом – разумеется, только если более знаменитый первым подойдет к менее знаменитому, – разошелся Оливер. К тому моменту вся компания уже покатывалась со смеху. – Мартин, ты же звезда, ты должен знать. – Тут Оливер повернулся ко мне и стал пристально смотреть мне в глаза.

– О господи, какая замечательная идея! Может, напишешь статью для нашего журнала? – спросил Дэмиен Глист.

Оливера спас звонок, возвестивший о начале представления. Появился сэр Уильям и поднял шум, напугав всех.

– Давайте, давайте, ради бога, мы очень, очень опаздываем, пропустим вступление. – Схватив Оливера и писателя за локти, он поволок их в ложи, оставив леди Хилари стоять с таким видом, будто она только что высидела яйцо и разбила его.

Я потащилась было за ними, но тут появился Динсдейл с моим аперитивом.

– Дорогая, прости меня, прости! Я в агонии, я в шоке. Я отвратительный старый дурак, у меня дырявая голова.

Какой милый старичок!

– Не убивайтесь, ничего страшного, – ответила я.

Выяснилось, что Оливера посадили прямо позади меня. Весь концерт я провела в состоянии практически невыносимого сексуального возбуждения. Мне казалось, что я ощущаю сзади его дыхание на своем теле – я была в платье с открытой спиной. А когда он случайно задел меня рукой, я чуть не испытала оргазм.

Когда музыка закончилась и стихли аплодисменты, я не осмелилась обернуться и взглянуть на него. Я так и стояла в ложе, ждала, пока все выйдут, изучала пустеющий Альберт-холл и пыталась успокоиться. Потом я услышала, как кто-то спускается по ступенькам позади меня. Это был он. Он наклонился и поцеловал меня в шею. По крайней мере я надеялась, что это был он.

– Извини, – пробормотал Оливер, – я не мог удержаться.

Я взглянула на него через плечо, подняв бровь.

– Я бы сейчас съел пиццу, – прошептал он. – Ты можешь превратиться в пиццу?

– Я не хочу, чтобы меня съели.

– Тебя я не съем... хотя попробовать не откажусь. Так и началось это безумие, одержимость, цепь событий, которые обходными путями, медленно, но верно привели меня в глиняную хижину в самом сердце Африки. Некоторые местные жители – особенно когда голодают – смотрят на добровольцев как на святых. На самом деле мне захотелось поехать в Африку по одной причине – я влюбилась. Вот такая из меня святая, если хотите знать. Если бы в тот вечер Оливер пригласил меня на свидание, я бы, наверное, никогда и не услышала о Намбуле. Но нас прервал сэр Уильям.

– Оливер, Оливер, ты где пропадаешь? Давай, давай, все уже собрались!

Естественно, меня мой босс проигнорировал. Оливер грациозно покинул ложу, а мне пришлось смириться с тем фактом, что он отправился на ужин для избранных, даже не спросив мой номер телефона.

Всю следующую неделю после концерта Вивальди я пребывала в состоянии сексуального перевозбуждения. Я была уверена, что Оливер уже выяснил, кто я такая, и с минуты на минуту позвонит. Зачем ему тогда было целовать меня в шею? Если бы он не был заинтересован, то вряд ли стал бы это делать. У меня появились навязчивые фантазии. Самая любимая – как меня приглашают на деловую встречу в его офис, вместе с другими. В конце встречи все уходят, и он просит меня остаться... закрывает дверь, прижимает меня к стене и целует, засовывая мне в рот свой язык, – короче, по всем правилам.

В другой фантазии он наконец приглашает меня в бар. В конце вечера мы прощаемся на улице. Он наклоняется и целует меня с языком, как тогда, в офисе. Потом он идет к моей машине, открывает дверцу водителя и заталкивает меня внутрь. Я сбита с толку, обижена. Но тут оказывается, что он подошел к машине с другой стороны и сел рядом.

– Езжай, – говорит он, застегивая ремень безопасности.

– Куда? – неуверенно спрашиваю я.

– К тебе домой, – хрипло рычит он.

– Но... но... – я пытаюсь протестовать.

– Послушай, я – солидный мужчина. Мне не пристало стоять на улице с эрекцией. Езжай.

Но Оливер так и не позвонил. Так и не позвонил! Я призвала на помощь все свое воображение, чтобы найти способ с ним связаться. Неестественно часто стала назначать встречи подруге, которая работала с ним четыре года назад. Смотрела “Фокус” три раза в неделю. Позвонила в пресс-центр “Фокуса” и попросила программу на ближайшие три месяца, пытаясь отыскать что-то, хотя бы отдаленно связанное с одним из наших авторов. Начала ходить на выставки по воскресеньям. Читать невыносимо скучные статьи о художниках из Восточной Европы, работающих аэрографом. Безуспешно. Награды в виде сексуального удовлетворения не последовало.

Глава 2

Я лежу на постели обнаженная, под тонкой простыней. Тело у меня – роскошное, идеальное, гладкое как шелк. Оливер встает на колени перед кроватью и медленно стягивает простыню. Смотрит на меня. Прикасается к моим грудям, словно это редкие хрупкие артефакты, с наслаждением проводит ладонью по моему животу. Я задерживаю дыхание.

– Боже мой, Рози, – шепчет он. – Я так хочу тебя трахнуть.

Распахнулась дверь, и в кабинет ворвалась Гермиона Халлет-Макуильям.

– Меморандум готов? Сэр Уильям спрашивает, где он.

Гермиона, девушка из приличной семьи, хорошими манерами не отличалась.

– Почти готов, Гермиона, – громко проговорила я и снова уставилась в монитор.

– Чем ты занималась? – спросила она. – Я же тебе еще час назад сказала. – Гермиона сняла трубку и набрала номер. – Кандида? Привет! Я. Слушай, поедешь на уикенд в Ларкфилд? Потрясающе! Офелия тоже поедет, и Геро, и Перпетуя. Думаю, там круто. Да. Согласна. Нет, ты права. Ладно, передавай Лукреции привет. Пока.

Не удивлюсь, если скоро она будет говорить по телефону с человеком по имени Вельзевул.

Вдруг мне стало так хорошо... Я стала какой-то мягкой и светящейся, будто меня окутала голубая дымка. Мы с Оливером сидим за столом у меня на кухне, сквозь шторы просачивается солнечный свет. Мы завтракаем после первой ночи, проведенной вместе.

– Люди такие разные, правда, Оливер? – спрашиваю я.

– Что, дорогая?

– Взять, к примеру, меня. Мне нравится есть на завтрак горячий пирог со смородиной. Тебе нравятся мюсли, или омлет с копченым лососем, или рогалики с разными сырами, – при этом я открываю свой безупречный холодильник, наполненный различными соблазнительными вкусностями.

– Розмари! – Гермиона в ярости уставилась на меня. – Сколько раз можно просить? Мне нужен меморандум сэра Уильяма!

Я повернулась к монитору, чувствуя на себе взгляд Гермионы, и начала перепечатывать написанный от руки меморандум. Еще одна безумная попытка сэра Уильяма продвинуться вверх по индексу.

23 июля 1985

Сотрудникам рекламного отдела

От сэра Уильяма Гинсберга

Общественная позиция компании

Наша компания и я как директор компании пытаемся повысить осведомленность общественности в вопросах социально полезных действий.

В свете недавнего рок-концерта в помощь голодающим Африки Гинсберг и Финк тоже решили внести свой вклад.

Внезапно в моем мозгу стали появляться первые проблески гениальной мысли. Вздрогнув от снизошедшего на меня озарения, я схватила список ближайших программ “Фокуса”, лежавший поверх горы бумаг на моем столе, пробежала его глазами. И нашла то, что нужно.

Программа 25: Вслед зарок-концертами в помощь голодающим в Африке “Фокус” расследует новый феномен – благотворительность и поп-культура – и рассматривает вклад представителей различных сфер искусства в дело помощи голодающим Эфиопии.

Можно устроить, чтобы сэра Уильяма пригласили на эту программу. Хотя, очевидно, придется долго обсуждать это с продюсерами.

– Книги, – сэр Уильям ударил кулаком по большому столу красного дерева, – прекрасная идея. Мы отвезем им книги. Сбросим с вертолета. Представляете: книги, падающие с воздуха? Перевяжем поплотнее и сбросим. Отличная тема для программы.

– Вам не кажется, что жители Эфиопии предпочли бы в качестве гуманитарной помощи еду? – спросила я.

– Нет, нет, нет. Книги. То что надо. Да каждый дурак, который летит туда с благотворительной миссией, привозит еду. Люди же должны что-то читать, пока ждут свою гуманитарную помощь.

– На самом деле эта задумка с книгами очень интересна... хотя, конечно, еды им не хватает в первую очередь. – Эамонн Солт, агент по связям с прессой благотворительной организации “Содействие”, пощипывает бородку. Сэр Уильям тоже начал пощипывать свою.

– Вы серьезно? – спросила я.

– Да, разумеется. Мы пытаемся бороться с дегуманизацией туземцев в западной прессе, – сообщил Эамонн бесцветным, монотонным голосом. – Нужно показать, что среди африканцев есть образованные люди, создать образ умного африканца, стремящегося к знаниям, вытеснить созданный прессой миф, будто туземцы – что-то вроде голодающих обезьян. Ваша идея может оказаться очень полезной, она способна повлиять на общественное сознание, хотя многие мои коллеги со мной не согласятся. Разный образ мышления. Хотя, естественно, общественность будет в ярости. Наверняка вам знакомы эти доводы: напрасная трата ресурсов, мода на благотворительность...

– Чудесно! Доводы. Книги. Тема как раз для “Фокуса”, – сказал сэр Уильям.

– Но разве эфиопы смогут читать книги на английском?

– Не забывайте, вся Сахель голодает. Лучше всего сбросить книги над поселениями на границе Абути и Намбулы. У некоторых беженцев из Кефти прекрасное образование. В Кефти превосходная система образования, по английскому принципу, – сказал Эамонн.

– Где расположена Кефти? – спросила я.

– Это повстанческая провинция Абути, на границе с Намбулой, в Северной Африке. Кровавая война за независимость от марксистского режима Абути длится в Кефти уже двадцать пять лет. Высокоразвитая культура. Кефтианцы больше других пострадали от голода – благотворительные организации не имеют права предоставлять им гуманитарную помощь из-за войны и по причинам дипломатического характера. В настоящее время через границу с Намбулой хлынул огромный поток беженцев из Кефти. Все они тяжело страдают от недоедания.

– Может, отвезем и еду, и книги? – предложила я.

– Прекрасная мысль, – согласился сэр Уильям. – Первый класс. Молодец, девочка!

С непривычным для себя рвением я начала организовывать гуманитарную помощь, искать нераспроданные тиражи книг, просматривать спонсируемые рейсы. Я позвонила в “Фокус” и назначила встречу с Оливером Марчантом на следующей неделе. На встрече должны были присутствовать сэр Уильям и я. Я грезила Африкой. Перед глазами проносились образы – племена, тамтамы, ритуальные костры и львы. Я думала о Бобе Гелдофе. Думала о цели и смысле жизни. О добровольцах, которых представляла себе как людей с горячим сердцем, бедных, готовых пожертвовать собой ради спасения благодарных туземцев. Но чаще всего я думала об Оливере.

Глава 3

– Кто взял мой “Кит-Кат”?

Генри стоял у столовой и возмущенно озирался по сторонам. Мы закончили завтрак и бесцельно бродили по поселению, собираясь отправиться в лагерь. Сиан поспешила успокоить Генри.

– Мой последний “Кит-Кат”, хрустящий, шоколадный... Я оставил его в холодильнике, и кто-то его упер.

Сиан разговаривала с Генри тихим, вкрадчивым голоском.

– Генри, ты не только идиот, а еще и слепой! – прокричала я. – Твой “Кит-Кат” там, где антибиотики. Иди, проверь еще раз.

– Динь-дон! – он обернулся и многозначительно поднял брови. – Обожаю, когда ты сердишься. – И поплелся обратно в столовую. Сиан поспешила за ним.

Солнце уже обжигало. Над хижинами поднимался дым; по тропинкам через равнину медленно двигались одинокие фигуры: мальчик с ослом, везущим два пузатых кожаных мешка с водой; женщина, несущая на голове вязанку дров; мужчина в белой джеллабе с палкой на плечах – идет, свесив руки по обе стороны палки. Через несколько часов солнечный свет станет ослепительно белым, жара начнет вызывать клаустрофобию. Будет казаться, будто ты вот-вот задохнешься и перестанешь дышать. Послышались шаги по гравию – это Бетти.

– Извини, что с самого утра начинаю тебя беспокоить, – сказала она. – Хотя... – она широко раскрыла глаза и показала мне циферблат своих часов, – уже шесть часов. Я хотела поговорить кое о чем.

Бетти – толстушка под шестьдесят. И я сразу поняла, о чем она хочет поговорить. О Генри и Сиан. Она не станет говорить прямо. Не скажет: “Не позволяй своему ассистенту спать с медсестрами”. Вместо этого она поведает страшную историю о ком-то, чьего имени я в жизни не слышала, кто когда-то работал в лагере беженцев в Занзибаре или, скажем, в Чаде. Тот человек – ну надо же! – не следил за нравственностью и допустил, чтобы ассистенты спали с медсестрами, и угадайте, что произошло? Случилась эпидемия СПИДа, землетрясение, или их всех накрыло волной цунами... но с тех пор они решили, что каждый должен спать в своей отдельной глиняной хижине.

– Может, потом поговорим? – сказала я, вдруг вспомнив, что все еще сжимаю в руке зубную щетку. Подняла щетку, чтобы Бетти видела. – Я хочу почистить зубы.

Я почистила зубы и направилась по дорожке к своей хижине. Мне предстоял тяжелый день. В нашем лагере я была администратором, занималась организационными вопросами для “Содействия” – благотворительной организации, на которую все мы работали. В Сафиле я прожила уже больше четырех лет. Первые два года – в качестве ассистента администратора, а потом меня повысили, к нам присоединился Генри и стал моим ассистентом. В мои обязанности входило следить за поставками еды, лекарств и медицинского оборудования; за состоянием машин, питьевой воды, пищи и – самое сложное – следить за персоналом. Это отнимало больше всего времени.

Я открыла дверь, которая представляла из себя кусок рифленого железа, и вошла в хижину – мой дом в Сафиле. Крытый соломой домик из дерева и глины диаметром примерно двадцать футов, земляной пол покрыт тростниковыми циновками. Повсюду стоял запах пыли. У меня была железная кровать с москитной сеткой, стол, полки для книг и документов, два металлических кресла с отвратительными резиновыми подушками в цветочек и пластиковый кофейный столик. Все было покрыто слоем песка. Песок забивался между зубов, в уши, в карманы, в белье. Мне нравилась моя хижина – думаю, прежде всего потому, что здесь я могла остаться в одиночестве.

Но, видно, не сегодня. Через две минуты в дверь неуверенно поскреблись, и появилась голова Бетти. Она понимающе улыбнулась. Вошла без спросу, обняла меня и плюхнулась на кровать. На потолке слышалось какое-то копошение – потолком служила большая полотняная простыня, натянутая, чтобы ловить крупных насекомых, которые иначе падали бы прямо на голову.

– Здравствуйте, маленькие друзья, – сказала Бетти, посмотрев наверх.

Нет, только не это. С самого утра меня не оставляют в покое.

– Я вижу, что ты нервничаешь, Рози. И понимаю почему.

Ну вот, подумала я, сейчас заведет свою волынку. Про Генри и Сиан.

– То же самое было в семьдесят четвертом году, когда Джуди Эллиот была администратором в Ми-кабеле. К ним поступило несколько беженцев в очень плохом состоянии. Она сообщила в главный офис и попросила прислать дополнительных сотрудников и запасы лекарств и продуктов. Но ее лишь отчитали, сказали, что она преувеличивает. Через два месяца беженцы хлынули потоком – в разгар эпидемии умирало по сто человек в день, и, естественно, не хватало рабочих рук, не хватало оборудования.

Значит, Генри и Сиан ни при чем. Дело в саранче.

– Что ты слышала? Думаешь, стоит им верить? За те четыре года, что я прожила в Сафиле, мы наслушались рассказов о грозящих эпидемиях. Послушать беженцев, так толпы больных холерой, менингитом, элефантиазом и еще бог знает чем вот-вот перейдут границу, заражая всё на своем пути. Но никогда, ни разу за все время моего пребывания в Сафиле ничего подобного не случилось. Мы даже начали подозревать, что беженцы специально выдумывают эти страшилки, чтобы получить больше еды.

Бетти обиженно покачала головой.

– Не думай, что я пытаюсь учить тебя жизни, Рози. Ты прекрасно справляешься со своей работой. Ты знаешь, как я восхищаюсь всем, что ты делаешь. Но мы всегда должны слушать, что говорят африканцы. Прислушиваться к голосу Африки.

Внезапно мне захотелось укусить Бетти или начать мутузить ее по лицу, долго, как боксерскую грушу.

– Я тоже встревожена, Бетти, но мы не можем поднять тревогу просто так. У нас нет конкретных сведений. Ты знаешь что-нибудь, чего не знаю я?

– Эти люди, туземцы, они наш барометр, понимаешь? И Зубы Ветра – так их называют африканцы, – она сделала паузу для создания эффекта, – Зубы Ветра приходят неожиданно. Они могут лететь весь день без остановки, покрывая тысячи и тысячи миль.

– Знаю, то же самое я слышала вчера в лагере, когда раздавали еду. Что-нибудь еще ты знаешь?

– В пятьдесят восьмом году, когда Мэвис Эндерби работала в лагере в Эфиопии, нашествие саранчи погубило столько зерна, что можно было прокормить миллион человек в течение года. Конечно, больше всего меня волнует урожай, Линде я уже говорила. Представь – на многие мили небо становится черным от саранчи, будто покрытым копотью, солнца не видно.

– Я знаю, – сказала я намного громче, чем следовало, и зря – меньше всего мне хотелось злить Бетти. – Ты что-нибудь еще слышала?

– В день они съедают столько же, сколько весят, ты знала? Скоро сбор урожая, такой кошмар, и они передвигаются так быстро – целые тучи саранчи...

Этим утром мне предстояло так много сделать. Надо просто выставить ее, подумала я.

– Спасибо, Бетти, – сказала я. – Большое спасибо за помощь. Очень тревожные новости, но ты же знаешь... вместе справимся... Мне действительно нужно идти, спасибо, что зашла.

Это сработало. Замечательно. Бетти восприняла мои слова как намек, закатила глаза с показным смущением и бросилась ко мне обниматься.

– Ладно, нужно поторопиться в лагерь, если мы хотим успеть вернуться и встретить нового доктора, – сказала она, еще раз обняла меня и ушла.

Сегодня должен был приехать новый врач, американец. Бетти уезжала через три недели, и его вызвали на замену. Мы собирались устроить праздничный обед в его честь. По рассказам, одна из наших медсестер, Линда, работала с ним в Чаде два года назад. Но сама она скрытничала на этот счет и молчала как рыба. Хотя и так было ясно, что она с ним переписывалась. Линда заливалась краской каждый раз, когда мы говорили, где будет спать наш новый доктор. Я надеялась, что он окажется нормальным. Мы жили чем-то вроде очень тесной общины, уже давно притерлись друг к другу. Новый человек легко мог бы нарушить равновесие.

Я села на кровать и стала думать о том, что сказала Бетти. Несмотря на то что меня в ней многое раздражало, она была хорошим врачом и давно работала в Африке – судя по ее рассказам, чуть ли не с начала прошлого века. Слухи слухами, но если логично рассуждать – выводы неутешительные. Впервые за несколько лет в Кефти прошли дожди. В Африке, по жестокой иронии, сильные дожди после засухи создают идеальные условия для размножения саранчи. И полчища саранчи действительно могли передвигаться с огромной скоростью. Нашествие саранчи в период сбора урожая – хуже, чем война. Беженцы хлыну т моментально, в несметных количествах.

Я встала, взяла папку и стала просматривать документы. Мы пытались установить в Кефти систему раннего оповещения, но безуспешно – въезд в Кефти был строго запрещен. Запрещен организацией “Содействие”, так как Кефти – зона военных действий, и намбульским правительством, так как они не хотели проблем с правительством Абути, а Кефти воевала с Абути. Вся информация, которой мы располагали, была в этой папке. Графики цен на зерно на приграничных рынках, диаграммы роста и веса детей, документы, фиксирующие переход через границу. Я уже просматривала папку два дня назад и не обнаружила ничего из ряда вон выходящего. Просто хотела еще раз убедиться.

Мне нужно было быстро принять решение, потому что в одиннадцать часов Малькольм должен был привезти нового доктора. Малькольм тоже работал в “Содействии” – единственный патрульный полицейский на всю Намбулу. Он был немного заторможенным, но раз уж мы собирались поднять тревогу, приезд Малькольма как раз кстати. Я решила спуститься к лагерю и поговорить с Мухаммедом Махмудом. Он подскажет, что делать. Меня охватила паника. Я выпила воды и попыталась успокоиться. Выйдя на улицу, под обжигающие лучи белого солнца, я заметила, что Генри и Сиан воркуют у ее хижины. Он потрепал ее за подбородок, как кошку. Она заметила, что я наблюдаю за ними, покраснела и метнулась в хижину. Генри поднял брови и высокомерно усмехнулся.

– Генри Монтег, – строго проговорила я, – иди в свою хижину.

Он улыбнулся как ни в чем не бывало. Улыбка Генри не помещалась у него на лице – довольная улыбочка сынка богатых родителей. Даже здесь он умудрялся выглядеть элегантно. На глаза падала челка – такие были в моде как раз два года назад, когда он в последний раз был в Южном Кенсингтоне. Я все время пыталась заставить его заколоть ее заколкой.

– С тобой я позже поговорю, – сказала я. – Возьми два контейнера – они стоят рядом со столовой – и поставь в “тойоту”. Я поеду в лагерь, вернусь к приезду Малькольма.

– Хелло-о! Динь! Дон! Мисс Эффективность! – сказал Генри и обнял меня одной рукой, не проявляя ни капли уважения. Нет смысла говорить с ним о Сиан, по крайней мере сейчас, когда он ведет себя как веселый щенок, отряхивающийся после купания. Любая критика с моей стороны и просьбы проявить осторожность будут встречены кучей брызг и звонким восторженным тявканьем.

Мы сели в пикап и всю дорогу дружелюбно молчали. Я решила ничего не говорить Генри о саранче, пока не поговорю с Мухаммедом. Мухаммед Махмуд не был общепризнанным лидером в лагере, но он был умнее других, включая нас. В любом случае поговорить нам с Генри все равно не удалось бы. Вождение автомобиля в Африке требует полной концентрации, даже если ты не за рулем. Трясет и болтает, будто ты оказалась в стиральной машине, и необходимо то расслаблять, то напрягать тело, чтобы вовремя отреагировать, когда тебя подбросит на сиденье и ударит головой о крышу.

– У тебя лифчик не лопнет? – заорал Генри. Он так остроумно шутил каждый раз, но все время делал вид, будто это только что пришло ему в голову.

Дорога в лагерь вела по песчаному серпантину над крутым обрывом. Вдали показались хижины, белая пластиковая дуга больницы, квадратные, обитые тростником домишки, в которых располагались клиника, столовая, рынок, школа. За последние четыре года беженцы забыли, что такое нищета и страдания, и стали жить спокойно. И мы тоже. Но чтобы сохранять спокойствие, приходилось прилатать немалые усилия. Мы многому научились друг у друга – экс-патриоты и беженцы. Это было взаимовыгодное существование. Ночью мы ходили на их празднества, слушали тамтамы и сидели у ритуальных костров. Перед нами оживала Африка наших детских фантазий. Мы давали им лекарства, пишу и знания о медицине, которые были им необходимы. Катались на лодках по реке, играли с их детьми, чувствовали себя отчаянно смелыми. Беженцам нравилась наша энергия и наивный восторг оттого, что мы в Африке. “Мы прошли по туннелю отчаяния и поняли, что можем не только жить, но и танцевать”, – однажды сказал Мухаммед. Он всегда говорил будто стихами, и иногда меня это раздражало. Мы вместе пережили кризис и теперь были счастливы. Но беженцы полностью зависели от поставок продовольствия с Запада. Это делало их уязвимыми.

– Черт! – выругался Генри. Двое мальчишек пробежали прямо перед “тойотой”, играя в цыплят. Им было запрещено это делать.

Мы выехали на равнину и оказались на основной территории лагеря. За машиной бежали ребятишки, махали руками и выкрикивали: “Хавадга!” – белые.

Я распахнула дверь и выпрыгнула из машины. Жар ударил прямо в лицо – как из открытой духовки. Нас окружили дети. Милые, забавные малыши – те, кто посмелее, бегали кругами, кричали и смеялись; застенчивые стояли в сторонке, как стоят все дети – спрятав одну ногу за другую, потирая кулачками глаза и положив большой палец в рот, – медицинские работники уже пять лет безуспешно пытались внушить им, что так делать нельзя. У двоих мальчиков были солнечные очки из соломы – вроде наших очков. Я наклонилась и примерила их.

Все завизжали со смеху, будто я сделала что-то очень забавное.

Обычно мы обедали в двенадцать, но сегодня я попросила всех собраться в столовой в одиннадцать тридцать, чтобы поприветствовать Малькольма и нового доктора и пообедать. В десять пятнадцать я закончила все дела и уже хотела пойти поговорить с Мухаммедом, как прибежала Сиан. Один из пациентов в глазной лечебнице стал требовать, чтобы ему заплатили пять намбульских су, и только тогда он позволит осмотреть свои веки. Кто-то сказал ему, что в Вад-Даназене – большом лагере в пятидесяти милях отсюда – пациентам платят пять су за осмотр век.

– Теперь они все говорят, что здесь должно быть то же самое, – в отчаянии проговорила Сиан.

– Типично для Вад-Деназена, – сказала я. Итальянские волонтеры ужасно ленивы и слишком эмоциональны. Французы еще ничего, итальянцы куда хуже.

– Что мне делать? Ужасно – мы пытаемся им помочь, а они просят денег...

– Скажи им, что, если они не позволят себя осмотреть, ты не сможешь поставить диагноз и они ослепнут. И умрут, – ответила я. – Страшной смертью.

– Я не могу такое сказать, – глаза у Сиан округлились.

– Надо быть твердой, Сиан, – сказала я. – Они и не думают, что ты им заплатишь. Просто решили проверить на всякий случай.

– Но это ужасно...

– Они тоже люди. Ты бы сделала то же самое, если бы тебе нужны были деньги.

Я посмотрела на ее встревоженное лицо. Нет, Сиан ничего подобного не сделала бы... О господи!

Я вспомнила, как тяжело было мне, когда я только приехала. Реальность оказалась хуже пощечины. Мне захотелось остаться и поговорить с Сиан, но не было времени.

Прибежали из больницы, где кому-то срочно понадобился физраствор. Почему-то оказалось, что все наши запасы заперты в другом джипе, а ключ был только у Шарон. Шарон родом из Бирмингема, толстая, к жизни относится скептически. Когда я приехала в Сафилу первый раз, она уже была здесь. Беженцы от нее без ума. Я побежала по дорожке разыскивать Шарон, поглядывая на часы, но тут услышала голос за своей спиной: “Ро-ззи-и”. Это был Либен Али. Он стоял под деревцем, держа на руках Хазави, и улыбался мне – теплой, ласковой улыбкой. Я ощутила укол раздражения и разозлилась на себя. Мне нравился Либен Али, но он никогда никуда не торопился и вообще не знал, что это такое. Когда я впервые увидела его – это было еще во времена сильной эпидемии – он сидел со стариками и держал на руках свою малышку. Поэтому я и обратила на него внимание – он так нежно поглаживал ее по щеке и волосам. Потом я узнала, что все его дети – у него их было шестеро – и внуки, кроме Хазави, умерли. Вот почему он никогда не отпускал ее от себя. Я присела на корточки рядом с ним и пожала ему руку, потрепала Хазави за щечку и похвалила ее нежную кожу. Потом полюбовалась ее длинными ресничками и похвалила их. Повернув запястье так, чтобы был виден циферблат часов, я увидела, что очень, очень опаздываю. Ну и ладно.

Я еще долго искала Шарон. Когда наконец нашла, оказалось, что она не может пойти со мной, потому что как раз вытаскивает подкожного червя из чьей-то ноги.

– Я не могу остановиться, – сказала она. – Только что поддела эту тварь на спичку.

Я наблюдала, как она очень медленно наматывает на спичку желтого, похожего на веревку червя и вытягивает его из-под кожи.

– Смотри, какой длинный, – обратилась она к женщине. Та с гордостью улыбнулась.

Шарон продолжала осторожно наматывать червя своими толстыми пальцами, пока, наконец, он не вышел весь и извиваясь повис на спичке.

– Возьми, – она протянула червя женщине. – Пожаришь с маслом и чечевицей. – Шарон сделала вид, будто ест что-то очень вкусное, и женщина засмеялась.

– Думаешь, между Линдой и этим доктором что-то есть? – спросила Шарон. Мы бежали к машинам. – Она с ним трахается или что?

– Откуда я знаю, – ответила я.

– Сама молчит как утопленник, – сказала Шарон.

– Да уж, – ответила я. – Нам она ничего не говорит.

По дороге к хижине Мухаммеда за мной снова увязались дети. Большинство из них были обриты наголо, лишь на макушке торчал маленький хохолок. Хохолки у всех были разной формы, сверху это смотрелось забавно. Я завернула за угол и увидела Мухаммеда – он стоял у входа в хижину.

Дети убежали. Мухаммед был красивым мужчиной с огромной копной курчавых черных волос, которые стояли вертикально, как у Кеннета Конда. На нем была ослепительно белая джеллаба.

– Рози, – сказал он, – ты сегодня хорошо потрудилась. Решила увеличить продуктивность?

Мы зашли в его прохладное жилище, и я вздохнула с облегчением, оказавшись в тишине. Большинство беженцев жили в простых хижинах, но Мухаммед каким-то образом раздобыл материалы и землю и построил просторный, красивый дом. Он был похож на нашу столовую – продолговатое здание с тростниковыми стенами, пропускающими ветерок. Кое-где сквозь щели проникал резкий белый свет. Я села на низкую кровать, ожидая, пока он приготовит чай. На стене висела книжная полка. Книги нашего издательства из нераспроданного тиража все еще были здесь.

Было уже двадцать минут двенадцатого, но Мухаммеду бесполезно объяснять, что надо поторопиться. Он не спеша принялся готовить чай, не спрашивая, хочу ли я обойтись без церемоний и сразу приступить к делу. Подумаешь – я опаздываю!

Мухаммед величественно передвигался по комнате – принес две крошечные чашечки, положил в огонь два деревянных бруска. Принес сахар. Еще воды. Еще немного чаю. Еще веточку в огонь. Ложку. Будь он проклят! Он уже просто издевался надо мной.

Не прошло и двух часов, как он с самодовольной искоркой в глазах протянул мне крошечную чашечку чая, пить который было совершенно невозможно – слишком горячий, – и уселся напротив.

– Итак.

– Итак.

– Ты чем-то встревожена. – У Мухаммеда был высокий, тонкий голос, но низкий, гортанный смех.

– Нет.

– Да, – возразил Мухаммед.

Я сделала над собой усилие и многозначительно промолчала.

– Итак, – наконец произнес Мухаммед. (Ха! Один – ноль.) – В чем причина твоей тревоги? Это из-за нового доктора?

Как с ним тяжело!

– Нет, это не из-за нового доктора. Ради бога, Мухаммед.

Он засмеялся своим гортанным смехом, но вдруг сделал серьезное лицо.

– Значит, тебя тревожат Зубы Ветра, – трагическим тоном произнес он.

– Пожалуйста, Мухаммед. Называй их саранчой.

– В твоей душе нет поэзии. Это печально, – сказал он.

– Давай, Сильвия Плат, выкладывай, что ты слышал?

– Говорят, что в пяти милях отсюда кишмя кишит. Солнца не видно, земля погрузилась во тьму.

– Это правда? Что они говорят?

– Ничего хорошего, – ответил Мухаммед, на этот раз серьезно. – В горах люди голодают. Дождей не было многие годы. Люди пытаются выжить, дожидаясь урожая.

– Но в этом году будет хороший урожай.

– Да. Впервые за многие годы. Если только саранча не придет. Тогда будет сильный голод, и люди бросятся сюда.

– Как узнать, что будет нашествие саранчи? Ее много?

– Никто не видел, чтобы они перемещались по воздуху. Но видели, как они размножаются... в трех местах... Сначала они как кузнечики, но потом начинают идти полчищами – как огромный движущийся ковер.

Я посмотрела на него, пытаясь сохранять выдержку.

– Да, Мухаммед, я знаю.

– Если бы у нас были пестициды, можно было бы опрыскать и уничтожить их, но у нас ничего нет. Даже если бы у нас были химикаты, невозможно опрыскивать урожай с воздуха – там повсюду военные истребители Абути. Скоро подуют ветры с востока и запада и перенесут рои саранчи в Кеф-ти и Намбулу.

– Ты веришь всем этим слухам?

Он пожал плечами и поднял руки к небу. Потом опустил глаза и произнес:

– Это не исключено.

“Это не исключено”. Я снова почувствовала приступ паники. Обычно Мухаммед сам просил меня не обращать внимания на слухи.

– Как точно узнать, что происходит? – спросила я.

– Мы должны ждать, размышлять и обдумывать. Мне хотелось остаться и все обговорить, но часы показывали одиннадцать сорок.

– Малькольм и новый доктор приедут с минуты на минуту. – Я поднялась.

– Я хочу тебе кое-что показать, – сказал Мухаммед.

Естественно, он хотел мне кое-что показать, я ведь опаздываю. Он провел меня через черный ход. На заднем дворике, в грязи, росли три корявых кустика помидоров, покрытых крошечными плодами, вроде тех, которые в английских супермаркетах почему-то стоят особенно дорого. Мухаммед знал, что делать этого нельзя. Беженцам запрещено выращивать овощи. Тогда это был бы уже не лагерь, а постоянное поселение.

Мухаммед сорвал один из шести помидоров и протянул мне.

– Спасибо, – я была тронута. – Сделаю фаршированный помидор.

Он положил руку мне на плечо и посмотрел в глаза. Трудно понять, что выражал его взгляд – теплоту, поддержку или жалость. Я вздрогнула и засуетилась.

– Мне надо идти, – сказала я.

Вернулась к джипу. Он был закрыт, а ключи у Генри. Было уже двенадцать часов, и все отправились в лагерь, как я и просила. Я барабанила пальцами по капоту и ждала, надеясь, что Генри не уехал со всеми, забыв про ключ. Я не сказала Мухаммеду, что продовольствие у нас на исходе. Мы ожидали поставку две недели назад, но получили по радио сообщение от ООН, что продуктов не будет еще несколько недель, так как корабль с гуманитарной помощью не прибыл в порт Намбулы. Мы и без того собирались уже урезать ежедневный рацион. Теперь нам не хватало только саранчи, покрывающей Кефти движущимся ковром, полчищ насекомых с гигантскими клыками, которые пожирают все на своем пути.

Я смотрела, как дети смеясь бегают вокруг джипа, и вспоминала эпидемию, когда мы организовывали спасательные центры. В одной палатке были дети, которые сами могли есть, в другой те, что могли выжить; а в третьей те, кому предстояло умереть от голода. Внезапно к горлу подкатил комок. Мне многое пришлось вынести, но когда я вспоминала то время, меня пробирала дрожь.

Глава 4

Я мечтала случайно наткнуться на него в супермаркете. Мы бы вместе катили тележки и смеялись над другими покупателями, носились бы по супермаркету и для смеха выбирали бы дурацкую еду, которую никто никогда не покупает, – бланманже, консервированный мясной пирог, сушеное карри из курицы. Поразительно: я могла часами думать об этом, разрабатывать все в мельчайших деталях.

Накануне нашей встречи с Оливером, которая должна была произойти в реальной жизни, я окончательно сдвинулась. Будто у меня в голове свила гнездо кукушка с кукушатами. Я пыталась выкинуть его из головы и решила почитать книгу, но, после того как прочитала одно и то же предложение четыре раза, поняла, что это бесполезно. Я смотрела новости и не понимала ни одного слова, потому что думала о нем. Я могла сосредоточиться только на африканском проекте – это было хоть как-то связано с Оливером и отвлекало от мыслей о сексе. В субботу утром, перед совещанием, я убедила себя, что мне просто необходимо пойти в супермаркет, причем не в тот, что рядом с моим домом, а за несколько миль, на Кингс-роуд (рядом с его домом), поскольку в супермаркете рядом с моим домой недостаточно большой выбор приготовленной вручную лапши.

Эта было жалкое зрелище. Я несколько раз одевалась и переодевалась, готовясь к своей маленькой вылазке. Мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я специально наряжалась, хотелось выглядеть стильно, но буднично, как будто я так выгляжу каждое субботнее утро, и еще хотелось казаться худой. Я сделала полный макияж, потом решила, что при дневном свете крем-пудра будет слишком бросаться в глаза, смыла крем-пудру и оставила подводку, тушь, помаду и румяна. Потом смыла все и начала заново, на этот раз без подводки и помады. Я надела новое белое белье, потом передумала и надела черное. Долго думала, не покажется ли странным, если я надену под джинсы чулки с поясом? Но так и не смогла найти вразумительного ответа на этот вопрос.

Я провела в супермаркете больше часа, ушла и снова вернулась, чтобы купить пакет замороженных креветок, которые я терпеть не могла и никогда в жизни не приготовила бы. Он так и не появился. Мне показалось, что это какой-то заговор против меня. “Ты ненормальная, – прокомментировала моя подруга Ширли, когда я ей во всем призналась. – Если я еще раз услышу имя „Оливер", откушу тебе голову”.

Оливер заболел. Он лежал в лихорадке в своей большой светлой квартире с белыми колоннами. Я за ним ухаживала. Стирала простыни, готовила пирог с бараниной и приносила ему в постель на подносе, вместе с цветами в белой квадратной вазе. Потом я подумала, что пирог с бараниной – слишком тяжелое блюдо для больного, и заменила его на форель, приготовленную в гриле, с водяным крессом и молодым картофелем в шкурке на пару. Приехала его мать. Она была роскошной и богатой и понятия не имела, как за ним ухаживать. Он никогда не знал, что такое настоящая любовь и забота. Я сразу ей понравилась. “Никогда не видела Оливера таким счастливым, дорогая”, – прошептала она мне на ушко своим скрипучим, прокуренным голосом и заговорщически подмигнула.

Встреча была назначена на среду, на шесть часов. В пять тридцать во вторник Гермиона как-то особенно раздраженно швырнула трубку.

– Сэр Уильям хочет, чтобы ты поднялась наверх. Пришел Оливер Марчант. Говорит, что проезжал мимо и решил провести встречу сегодня.

Это была катастрофа, полная катастрофа. Я специально отвела целый вечер, чтобы как следует подготовиться к завтрашней встрече: пойти на аэробику и похудеть; сходить в сауну и натереться ароматическими маслами; придумать, что мне надеть. Если бы встречу не отложили на день, я бы вообще не пришла, потому что была бы слишком занята приготовлениями и выбором наряда. Когда Оливер появился вот так, без предупреждения, меня будто мешком по голове ударили. Я даже не успела толком накраситься.

Когда я вошла в кабинет и увидела Оливера, все мысли моментально улетучились, а язык прилип к горлу.

– Ага, – сказал сэр Уильям. – Оливер, познакомься с представителем рекламного отдела, наша лучшая сотрудница Розмари...

– Ричардсон, – подсказал Оливер, снисходительно улыбаясь. Он встал и пожал мне руку. От его прикосновения в моем теле начались бешеные химические реакции и включилась сигнализация: “Осторожно, осторожно, сексуальное предупреждение, общая готовность”.

– Как дела? – спросил Оливер.

– Хорошо, спасибо. – Голос у меня сорвался. Мы все еще смотрели друг другу в глаза.

– Хмм, – произнес сэр Уильям и кашлянул. – Так-так...

– Ты все еще не превратилась в пиццу? – спросил Оливер – очень подлый поступок, учитывая, что мой босс все еще стоял рядом и покашливал.

– Что? – спросил сэр Уильям. – Хотите пиццу?

– Может быть, позже, – Оливер смотрел на сэра Уильяма, но обращался ко мне.

Во время деловой встречи говорил в основном Оливер, по большей части обращаясь ко мне, от чего у меня окончательно съехала крыша.

– Этот феномен меня очень интересует, – говорил Оливер. – Знаменитости устраивали акции в благотворительных целях еще во время Второй мировой войны, но еще никогда это не было так популярно, как сейчас. Через пять лет ни одно благотворительное предприятие не обойдется без присутствия звезды.

Я издала странный звук. Сэр Уильям недовольно посмотрел на меня.

– Очень, очень интересно, – пропыхтел он. – Разумеется, знаменитости есть не только в шоу-бизнесе. И в других сферах есть выдающиеся личности, скажем покровители искусств.

– Согласен, – ответил Оливер. – Бизнесмены, издатели, как вы.

Сэр Уильям стал самодовольно пощипывать бородку. Я все еще не могла успокоиться из-за того странного звука – предполагалось, что это возглас одобрения.

– Но на самом деле наша программа о том, как помощь странам третьего мира превращается в явление массовой культуры. До Гелдофа голод в Африке был кошмаром из другого мира. Черно-белые конверты с утренней почтой не производят впечатления. Пожертвования во время благотворительного рок-концерта – другое дело. Это входит в моду.

– Точно, я то же самое говорил. Я сам собираюсь туда с книгами. Благотворительная миссия, – произнес сэр Уильям и посмотрел на меня. – Хмм, – произнес он и многозначительно кивнул. – Хмм...

– О, по-моему, рассказ о поездке сэра Уильяма в Намбулу – подходящая тема для вашей программы, – очень быстро проговорила я.

Оливер улыбнулся и подмигнул мне.

– Очень интересное предложение – сэр Уильям, книги, Намбула... Вы имеете в виду лагеря беженцев в Кефти?

– Да, – я поразилась его осведомленности в мировой политике.

– Что ж, я думаю, мы это обсудим, – сказал Оливер. – Когда будем разрабатывать сценарий программы.

После встречи мы с Оливером стояли на ступеньках здания “Гинсберг и Финк”. Золотистые лучи заходящего солнца пронизывали кроны деревьев. Оливер сказал: “Хочешь выпить?” – прямо как в одной из моих фантазий. Я была в шоке. Я была безумно счастлива. Через долю секунды я вспомнила, что давно не брила ноги, и ударилась в панику. Интересно, можно побрить ноги в женском туалете?

Даже в машине все было как во сне – его руки на руле, его бедро – на нем были темно-синие брюки от костюма – чуть не касается моей ноги в прозрачных черных колготках (увы!). Дверцы в машине были обиты кремовой кожей, а приборная доска – из ореха. Панели поблескивали и светились, как в кабине пилота. Он повел меня не в паб, а в один из тех ресторанов, где официанты приносят все что ни попросишь на восьмиугольной фарфоровой тарелочке. Думаю, если бы я попросила бритву, мне бы принесли ее на такой тарелочке без лишних вопросов и комментариев.

– О, Луи-и-иджи!

Мы обернулись и увидели актрису Кейт Форчун. Ее появление в ресторане сопровождалось шумом и суетой; она бросилась на шею метрдотелю. Ее длинные темные шелковистые волосы были повсюду.

– Луиджи! Как чудесно снова тебя увидеть! Чмок, ямок.

– Мадам, – сказал Луиджи, – меня зовут Роберто.

Я видела Кейт Форчун вчера по телевизору – в сериале о женщине-первооткрывателе, у которой никогда, даже в самых суровых погодных условиях, не размазывалась помада. Кейт часто снималась для модных журналов – обычно в образе феи или принцессы. Статьи о ней сопровождались соответствующими заголовками, типа “Форчун – ягодка опять”. Хуже всего, когда она появлялась в фотосессии, загримированная под великих кинозвезд двадцатых, тридцатых годов и так далее, вплоть до восьмидесятых. Более провальный способ саморекламы трудно было придумать – на Марлен Дитрих и Джейн Фонду Кейт явно не тянула. Сегодня она была одета в духе сериала “Даллас”. Я давно подозревала, что она начесывает волосы – и правда, стоило ей наклониться, кокетливо пропеть: “Оливер! Рада тебя видеть!” – и тряхнуть головой, как ее волосы попали прямо в глаза Роберто.

Оливер – сама галантность – поднялся и подставил ей щеку для поцелуя. Теперь на каждой его щеке красовался маленький липкий кружок персикового блеска для губ. Я тоже встала, но Кейт сделала вид, будто меня не существует, поэтому я снова села.

– Чудесно, – ворковала она с Оливером, теребя его пиджак, – приходи, посмотри, как я играю Шоу. Я оставлю тебе билет на следующей неделе. Расскажешь о нашей новой пьесе в своей программе?

– Дорогая, зачем мне смотреть какую-то скучную пьесу? – ответил Оливер. – Лучше пригласи меня на обед.

Кейт Форчун закатила глаза, взбила волосы и произнесла:

– Ты ужасный, ужасный человек. Я скажу Ивонн, чтобы она завтра позвонила Гвен. – Она продефилировала к своему столику, бросая на Оливера завлекающие взгляды и хлопая ресничками. Странно, что она не задрала юбку и не показала ему свое нижнее белье.

Оливер заказал шампанское. Только мы начали делиться воспоминаниями о своем первом сексуальном опыте, как в ресторан с грохотом ввалился Синьор Зилли. Синьор Зилли тогда был культовой фигурой. Веселый и бестолковый итальянец, которого играл знаменитый комик Джулиан Алман. Было очень забавно видеть его без костюма и грима.

– Оливер, привет! Дерьмо! – Джулиан Алман протопал к нашему столику. – Иди, разберись там... мою машину забрал эвакуатор. Дерьмо!

– И что я должен сделать? – Оливер скептически уставился на него. – Растолкать всех кулаками?

– Нет. Поговори с полицейскими.

Весь ресторан уставился на Джулиана, но тот, похоже, ничего не замечал.

– Ты же припарковался на двойной желтой линии. Это против правил. Это твой “порше”?

– Да. Понимаешь, я в это время был внутри.

– Внутри?

– Да, и пытался выбраться.

– Джулиан, – сказал Оливер, – я ничего не понимаю. И почему ты не мог выбраться?

– Машина слишком маленькая. Я в ней не помещаюсь.

– Так зачем ты ее купил?

– Мне хотелось именно эту модель. Новая серия, их всего три, понимаешь...

– Господи, Джулиан, неужели ты не видишь, что я занят? – Оливер махнул в мою сторону.

– Ничего страшного. Иди, помоги ему. Я не против, – сказала я.

– Отлично. Извините, спасибо. – Джулиан повернулся ко мне спиной и попытался выглянуть из окна. – Дерьмо.

Оливер ушел разбираться с полицейскими. Через десять минут он вернулся и с самодовольным видом сообщил, что все улажено.

Мы продолжили свои воспоминания о первом сексуальном опыте.

– В следующем семестре я записался на курс по Блейку, и оказалось, что наша новая преподавательница – та самая женщина, с которой я...

Принесли еду – крошечные порции на крошечных тарелочках, но аппетита у меня все равно не было. Когда Оливер закончил рассказывать о своих сексуальных приключениях в Кембридже, я поведала ему, как один раз меня и Джоэла в голом виде поймал в дюнах полицейский и спросил, можно ли присоединиться.

– Кто это – Джоэл?

– Я встречалась с ним в колледже.

– Где ты училась?

– В Девоне.

– Слава богу, что не в Гертоне, – снисходительно произнес Оливер. – Теперь понятно, почему у тебя такой ужасный акцент. И что ты изучала?

– Сельское хозяйство, – со смехом ответила я.

– Сельское хозяйство... сельское хозяйство... – Он откинул голову назад и залился смехом. – Ты как будто из романа Томаса Гарди. В колледже ты ездила верхом, носила нижние юбки и резвилась на сеновале? – Он перегнулся через стол и стал с интересом разглядывать мою юбку.

– Нет, я читала учебники по севообороту.

– А Джоэл тоже был фермером? Нет, не подсказывай, дай угадаю – он был сержантом британской армии с огромным сверкающим мечом. Нет? Школьным учителем? Пастухом?

– Он был поэтом.

– О нет! Это становится все интереснее. И что же он сочинял? “Ее отец был фермер...”

– Когда я с ним встречалась, он ничего не сочинял. Он много пил, курил травку и разглагольствовал о патриархальном капиталистическом обществе. Мои братья его терпеть не могли.

– Сколько у тебя братьев?

– Четверо. И одна сестра.

– Боже, с тобой поосторожней надо. Джоэл тоже был из Девона?

– Нет. Он приехал из Лондона, там же нашел себе издателя. “Гинсберг и Финк”, кстати. Я была от него без ума.

– Без ума? Я уже его ненавижу, – сказал Оливер. – И что же произошло? Почему ты не следишь за последом у овец и не добиваешься субсидий на полезащитную полосу?

– Я работала на ферме. Несколько месяцев, сразу после выпускных экзаменов. Но очень скучала по Джоэлу, поэтому уехала в Лондон и поселилась с ним в коммуне в Хэкни. Работала в пабе, потом стала проводить маркетинговые исследования дезодорантов.

– А Джоэл чем занимался? Варил чечевичную похлебку и жег ароматические палочки?

– В общем, да... У него совсем крыша поехала.

– И ты работала за двоих?

– Не совсем. Ну а через полтора года мы с Джоэлом пошли на вечеринку в “Гинсберг и Финк”, и я приглянулась сэру Уильяму.

– Да уж точно, грязный старый развратник.

– Все было совсем не так, – возмущенно произнесла я. – Он предложил мне захватывающую работу на лето, и я согласилась.

– И когда это было?

– Прошлым летом.

– Так что же случилось с Джоэлом?

– Это было ужасно. От бабушки мне досталось небольшое наследство, и я купила квартиру. Джоэл сказал, что я деградировала к своим патриархальным капиталистическим корням, и назвал меня никчемной мелочной потаскушкой.

– Никчемной мелочной потаскушкой? – переспросил Оливер. – Понятно. И когда это случилось?

– Квартиру я купила в январе.

– А, спасибо, Роберто.

После шампанского Оливер заказал бутылку красного вина. Мне уже ударило в голову, и я не могла больше пить, но Оливер казался совершенно трезвым. Посетители постоянно косились на него. К нам подошел пожилой мужчина и, пространно извиняясь – “С вами, наверное, это постоянно случается”, – попросил автограф для своей дочери, которая училась в Слейде. Сначала Оливер был само обаяние и вежливость, но потом слегка разозлился, когда мужчина не мог найти ручку, и очень разозлился, когда мужчина сказал, что его дочь хотела бы встретиться с ним и поговорить о работе на телевидении. Мужчина смутился, расстроился и ушел. Я сняла сережку, которая впивалась в ухо.

Оливер заказал бренди и заметил еще одну знаменитость, Билла Бонэма, который сидел в другом конце зала. Оливер встал и подошел к нему поговорить. Билл Бонэм обычно играл умных киллеров в телепостановках. Он также был режиссером и постоянно появлялся в качестве гостя разных телешоу, громко ругаясь матом и понося всех участников. Он почти облысел, а оставшиеся волосы были подстрижены очень коротко. На нем всегда был кожаный пиджак, а джинсы сидели на бедрах так низко, что казалось, его зад вот-вот предстанет на всеобщее обозрение. Я с восхищением наблюдала, как он разговаривает с Оливером – будто со старым другом. Потом они вместе пошли в туалет.

– Не думаю, что Билл более знаменит, чем ты.

– Может быть, но Джулиан точно более известен, – пробормотал Оливер и шмыгнул носом.

– Нет. Ты простудился? – ласково спросила я.

– Да, он более знаменит. Несправедливо, но это так, – мрачно произнес Оливер, снова шмыгнув одной ноздрей.

– Это разные вещи. Ты – телеведущий, а Джулиан Алман – кинозвезда.

Оливер пил уже третий стакан бренди. Он ослабил галстук и расстегнул три верхние пуговицы рубашки. Его грудь была покрыта темными волосами.

– Ты занимаешься гораздо более полезным делом, – я попыталась его ободрить. – Зрители считают тебя авторитетным человеком, интеллектуалом.

Он самодовольно сморщил нос и сжал под столом мое колено.

Официант собирал крошки мини-пылесосом, и вдруг я поняла, что он засосал сережку, которую я сняла и положила на стол. Я не решилась сказать это вслух, но прошептала Оливеру на ухо. Он покатился со смеху и тут же приказал официанту вытряхнуть пылесос.

Когда принесли счет, я достала чековую книжку и предложила заплатить пополам, но Оливер наклонился через стол, ущипнул меня за нос и вынул золотую карточку “Американ Экспресс”. Потом провел меня под руку по ресторану, прощаясь со всеми знаменитостями.

Мы подъехали к моему дому. Оливер остановил машину, выключил зажигание, снял ремень безопасности и сказал:

– Что дальше? Ты пригласишь меня на чашечку кофе?

Я занервничала, и у меня снова пересохло во рту. Поднялись по лестнице – я впереди, Оливер за мной. Я гордилась своей новой квартирой. Мне казалось, что она напоминает квартиры в парижском стиле. Но как только Оливер вошел, он тут же залился смехом. Я тоже начала весело смеяться, хотя до меня так и не дошло, в чем прикол. Но он хохотал так долго, что я не выдержала.

– Что смешного? – наконец взорвалась я.

– Какое маленькое гнездышко, – сказал он. – Мило. – Он направился в крошечную кухню. – Мне это все больше и больше нравится, – сказал Оливер. – У тебя на стенах картинки с умными надписями. – Он разглядывал картину, которую подарила мне мать. На ней было написано: “У зануд всегда порядок в доме”.

– Хммм... Понятно, почему ты повесила эту картину. – Он прошел в гостиную. – Боже мой! Ненавижу бардак.

– Какой бардак? – Я действительно не понимала, чем он недоволен.

– Кассеты без футляров, книги валяются. Что это? – Он с отвращением поднял с пола резинку для волос. – Похоже на стригущий лишай.

Я была убита. Всю жизнь я думала, что у людей, которые всё кладут на место, не в порядке с головой. У любого нормального человека в вазах для цветов лежат старые пуговицы и обгрызенные карандаши.

– Я сварю кофе, – сказала я.

На кухню я отправилась в каком-то подавленном настроении. Странное сочетание шампанского, вина и бренди, похоже, совсем не повлияло на Оливера. Он последовал за мной на кухню. Когда я включила чайник, он подошел ко мне сзади и обнял за талию. Я моментально обо всем забыла, повернулась, и мы поцеловались. Я пришла в экстаз оттого, что наконец прикоснулась к нему, – мне так давно хотелось это сделать! Спустя какое-то время его рука спустилась ниже, он погладил меня по бедру и поднял юбку. Я не хотела, чтобы он раздевал меня, потому что была в колготках с уплотненным поддерживающим верхом и в белых трусах, которые я выстирала в машине вместе с синими носками. Поэтому я взяла его ладонь и положила себе на грудь, что тоже оказалось приятно. Мы еще недолго целовались, но меня шатало, и я боялась, что грохнусь. Оливер коснулся губами моей щеки и произнес: – Можно я останусь на ночь?

– Я не уверена, – внезапно меня охватила паника.

Он снова начал целовать меня.

– Ладно тебе, не говори глупости.

Тут я испугалась, что он подумает, будто я неопытная, и сказала:

– Пойду в ванную. – По-моему, это было очень по-взрослому, и к тому же у меня появилась возможность побрить ноги и снять сине-белые трусы. Я бросилась в ванную, сорвала с себя одежду и запихнула ее в сушилку, чтобы не устраивать беспорядок. Депиляционным кремом пользоваться нельзя – слишком мало времени, и воняет он ужасно. У меня точно где-то была бритва. В панике я вытащила все содержимое шкафчика под раковиной, но так ничего и не нашла. Оливер нетерпеливо прохаживался по гостиной. Так, бритье ног отпадает. Я пригладила щетину – ничего, если вести рукой вниз, а не вверх, даже не очень противно. Я приняла душ. Надушилась в нужных местах. Почистила зубы. Вспомнила, что голубой халат в стирке, завернулась в полотенце, просунула голову – только голову – в дверь. Он сидел в моем кресле в гостиной и курил.

– Я готова, – сказала я с нервной улыбкой. Он поднял глаза. Нырнув в спальню, я поставила лампу на пол, забралась в постель и натянула одеяло до подбородка. Я стеснялась.

Он вошел, слегка пошатываясь, с пепельницей в руке. Поставил пепельницу на туалетный столик, затушил сигарету и сел на кровать. Повернулся ко мне спиной и стал развязывать шнурки – прямо как муж, вернувшийся с работы. Меня он будто не замечал – не очень-то романтично... Он встал и снял рубашку – через голову, не расстегивая пуговиц. Я разглядывала его по частям, а не целиком – рельефные мышцы на животе, на руках. Он расстегнул брюки и снял их, стоя ко мне спиной. Аккуратно сложил и положил на стульчик. Потом сложил трусы – это меня уже насторожило, – аккуратно положил их сверху брюк и забрался под одеяло.

Я повернулась к нему лицом. Мы поцеловались. Было так приятно лежать рядом с ним обнаженной. Он опустился и начал целовать мою грудь. Дыхание у меня участилось. Он положил голову мне на грудь и тихонько лежал на мне, опустив руки.

Через несколько минут мне стало интересно, что же все-таки происходит. Я слегка поерзала. Он поднял голову и снова стал целовать меня в губы. Дышал он очень тяжело. Он навалился на меня и раздвинул коленом мои ноги. Опустил руку и проскользнул внутрь – прямо так, сразу. Я безумно его хотела и начала выгибать спину, стонать и извиваться в экстазе. Но вдруг, в самый интересный момент, я поняла, что Оливер перестал двигаться. Он прижал меня к кровати своим весом, уткнулся головой мне в шею и лежал совершенно неподвижно. Я тоже перестала двигаться, и наступила тишина. И тут он захрапел.

Когда я оправилась от шока, моей первой реакцией был смех. Я представила, что слышно соседям: “О, о-о-о-о, хррррр, о, о, о-о-о, хррррррррр. О”. Через некоторое время мне пришлось его разбудить, потому что я не могла пошевелиться и не хотела умереть от удушья. Он вдруг стал очень мрачным и нахмурил брови. Встал и пошел в ванную, а потом я услышала, как он возится в гостиной. Чуть позже он вернулся в спальню и стал одеваться.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Я иду домой. Завтра рано вставать.

Мне в горло словно воткнули целый набор кухонных ножей.

– Даже не думай, – сказала я. – Иди в постель.

– Но...

– Что “но”? Тебе нельзя ехать домой, ты слишком пьян, и, если сядешь за руль, я позвоню в полицию. К тому же ты только что уснул на мне, а предполагалось, что меня ждет ночь страсти. И ты храпел. Так что иди обратно в постель.

Именно тогда Оливер окончательно меня уничтожил, и моя уверенность в собственной сексуальной неотразимости превратилась в маленькую сморщенную горошинку. Он крепко сжал губы. Странно взглянул на меня и начал кивать, будто соглашаясь с мыслью, только что пришедшей ему в голову. Стащил одеяло и посмотрел на меня. Потом разделся – к моему изумлению, у него снова была эрекция – и забрался в кровать. Когда все закончилось, я была очень довольна и гордилась собой. Потому что я, Рози Ричардсон, сумела довести Оливера Марчанта до оргазма.

Позже, когда он уснул, я лежала и наблюдала за ним. Его длинные ресницы были похожи на пушистых гусениц. Я была счастлива, все дурные предчувствия исчезли. Я не могла поверить, что Оливер Марчант лежит в моей постели. Инстинктивно я понимала, что такие мужчины, как Оливер, терпеть не могут, когда их теребят во время сна, но все же рискнула тихонько поцеловать его в щеку и нежно к нему прижаться.

– Ради бога, прекрати, ты уже не маленькая, – сказал он и повернулся ко мне спиной.

Ублюдки обладают какой-то особой притягательностью для женщин, и я не исключение. “Роковые женщины более желанны, чем верные, – где-то прочитала я. – Их иногда убивают, но никогда не бросают”. С мужчинами то же самое. Встречаясь с Оливером, я забыла, что такое скука и стабильность. Но в этом и заключалась вся прелесть. Стремление изменить мужчину затягивает и щекочет нервы. Даже когда я поняла, что из себя представляет Оливер, я все равно не оставила попытки противостоять его тяжелому характеру и изменить его сволочную натуру. Мне казалось, что ему не хватает любви и заботы и что очень скоро он станет другим. Я действительно верила, что моя любовь способна на него повлиять.

Моя подруга Рода, которая была старше меня и приехала из Америки, сказала, что я страдаю опасной формой зависимости, а ублюдков типа Оливера нужно сторониться, как прокаженных.

– Хорошо, оставлю его только для секса, – легкомысленно ответила я.

Позднее Рода сказала, что поездка в Африку – еще одна разновидность моего мазохистского комплекса самоуничтожения и что мне нужно остаться в Англии, научиться любить себя и встречаться с нормальными парнями. Но я ответила, что она читает слишком много американских книг по практической психологии, и предложила ей выпить и расслабиться.

Глава 5

Когда только начинаешь встречаться с мужчиной, будто учишься кататься на водных лыжах. Встаешь на них и едешь – и вроде все нормально, но в любую минуту можешь упасть, промокнуть и безумно разозлиться. Совершенно непредсказуемо. Представьте себе такую картину: прошло три дня после той ночи с Оливером. Он не звонит. Но поскольку я тогда была еще молодой и неопытной, и к тому же без ума от него, мне в голову не пришла очевидная мысль: “Он ублюдок”. Естественно, я была не настолько тупой, чтобы сидеть дома по вечерам и гипнотизировать телефон. Я уходила и включала автоответчик, и этот автоответчик тоже мог кого угодно довести до истерики. Иногда я возвращалась и не обнаруживала ни одного сообщения, и тогда начинался кризис. Или возвращалась и видела три сообщения: два от Роды, и одно от Гермионы, которая отчитывала меня за то, что я не сказала ей, что днем Кассандра оставила сообщение и Перпетуя не придет на ужин.

Наконец на четвертый день он позвонил мне на работу. Точнее, не совсем он.

В трубке послышался раздражающе вежливый женский голос.

– При-и-вет, это Рози Ричардсон? – Да.

– При-и-вет, Рози. Это Гвен, секретарь Оливера Марчанта.

Секретарь? С какой стати мне звонит его секретарь? Уже через секунду я представила себе, что Оливер попал в больницу, и пошла фантазировать дальше на эту тему.

– Оливер хотел спросить, свободны ли вы сегодня вечером.

– Да. – Я ощутила приятное, теплое покалывание в животе.

– Чудесно. Оливер хотел пригласить вас на вручение премии Телеакадемии в Гросвенор-хаус.

– Да, это...

– Супер. Вечернее платье, шесть тридцать – семь часов. Оливер заедет за вами в шесть тридцать. Дайте мне, пожалуйста, ваш адрес.

Подобное “романтическое” продолжение нашей сексуальной встречи должно было меня насторожить, но, поскольку я была влюблена, пришлось смириться. А надо было бежать прочь сломя голову. Влюбленность похуже стихийного бедствия или своры бешеных псов.

Нас посадили за круглый стол в просторном бальном зале. На потолке сверкали четыре массивных светильника. Обнаженные плечи, украшения, телекамеры, огромные экраны. Члены съемочной группы с важным видом – на грани истерики – сновали туда-сюда, держа в руках сценарии, напечатанные на желтой бумаге. Церемония еще не началась. Все опаздывали. На сцене репетировали танцоры в сверкающих костюмах. Они исполняли высокие прыжки, будто собираясь броситься в зрительный зал, но тут же поворачивались и задирали ноги в противоположном направлении, все еще глядя в зал с приклеенными, как у стюардесс, улыбками. Справа от меня сидел Вернон Бриггс, дородный мужчина с сильным йоркширским акцентом – директор четвертого канала, по которому транслировали церемонию. Слева сидела Коринна Боргезе, соведущая Оливера по “Фокусу”. Ее темно-красные губы были плотно сжаты от заметного напряжения. Коротко стриженные волосы были выкрашены хной. Бледное лицо под темными очками дрожало, как стальные тросы подвесного моста. “Фокус” тоже номинировали на премию Телеакадемии, и Коринна, к неудовольствию Вернона, настояла на том, чтобы подняться на сцену за наградой вместе с Оливером.

– Я вкладываю в программу не меньше, чем он. Я все равно получу награду как продюсер, но если он поднимется на сцену один, получится, будто Оливер Марчант – лицо “Фокуса”. Это несправедливо.

– Послушай, милочка, сказать тебе, в чем заключается твоя работа? Ты сидишь на заднице перед экранчиком и читаешь, что там написано. – Вернон навалился на нее, тыча пальцем. У него было огромное красное лицо и выпученные глаза. – Ты читаешь вслух, и все дела. Это умеет любая школьница. Оливер – редактор программы.

– У Оливера есть член, ты хочешь сказать. И не смей называть меня милочкой, – процедила Коринна сквозь сжатые губы.

Тут у меня возникли серьезные проблемы с платьем. Когда-то это было платье подружки невесты – шелковое, с пышной юбкой, длинное, в стиле Кейт Форчун. Потом я перешила его и покрасила, и оно превратилось в черное мини-платье. Сегодня я пыталась выбрать подходящий наряд и впала в панику. Я стояла на кровати, пытаясь разглядеть себя в зеркале в полный рост, в черной юбке из лайкры, и тут в дверь позвонили. В тот момент – именно в тот момент – платье невесты показалось мне лучшей альтернативой. Только позже до меня дошло, что нельзя идти на прием в платье, даже отдаленно напоминающем наряд пастушки, – пусть даже эта пастушка только что вылезла из угольной шахты. Платье жило своей жизнью, постоянно задиралось и топорщилось. В данный момент оборки торчали во все стороны и лежали на коленях не только у Коринны Боргезе, но и у Вернона Бриггса, который повернулся спиной к нам обеим.

– Извините, – доверительным шепотом обратилась я к Коринне. – Зря я надела это идиотское платье. Перевернула весь шкаф, примерила восемь платьев и запаниковала. С вами, наверное, тоже такое бывает.

– Никогда, – ответила Коринна. – Я люблю простоту в одежде.

Динсдейл, который сидел напротив, сочувствующе улыбнулся и протянул мне сигарету. Я взяла, хотя вообще-то не курю.

– Пожалуйста, не курите рядом со мной, – прошипела Коринна.

Вечер начался скверно. Оливер не заехал за мной. Вместо этого он прислал шофера в шляпе, который сообщил, что Оливер задерживается в студии и встретит меня в Гросвенор-хаус. За этим последовали двадцать минут позора в фойе, полном знаменитостей. Все на меня смотрели, и я понимала почему. Они жалели меня из-за моего идиотского платья. На помощь снова пришел Динсдейл. К тому времени как он взял меня за руку, я уже дважды сходила в дамскую комнату, восемь минут созерцала план размещения гостей, притворяясь, что никак не могу найти “Оливера Марчанта и Гостя”. И только тогда до меня дошло, что Оливер, должно быть, уже давно знал об этом вечере. Знал, что ему понадобится спутница. Может, он пригласил меня в последний момент, потому что его спутница заболела? Наверняка какая-нибудь ухоженная красавица, критик, специалист по упадку эссенциализма в средневековой европейской новелле, с упругими ягодицами, похожими на два бильярдных шарика.

Ко мне подошел старый эстрадный комик Джимми Хоршэм, начал болтать и никак не отвязывался. Несколько раз он как бы невзначай упомянул, что снял комнату на ночь в Гросвенор-хаус. Но тут появился Динсдейл, и Джимми смущенно улизнул.

– Дорогая, дорогая! Что ты делаешь с этим грязным старым занудой? Как он только до такого додумался? Пойдем, пойдем. Попробуем канапе. Я прячусь от Барри, – заговорщически прошептал он. Барри Раис тоже был легендой театральной сцены и лучшим другом Динсдейла. – Он пришел с этой слонихой, своей женой. А ты с кем? С этим грязным старикашкой Гинсбергом?

– Нет. Я с Оливером Марчантом, – гордо ответила я.

– И где же он, моя дорогая? Почему он бросил тебя на растерзание этим хищникам? – Динсдейл уставился на меня, нахмурив брови так, что глаз стало не видно.

– Он задерживается в студии.

– Нет, моя дорогая. Нет, нет, нет. Вот он, смотри, – сказал Динсдейл. Каждая черточка его лица выражала тревогу.

Я ощутила укол обиды. Оливер, в темном костюме без галстука, стоял и смеялся рядом с Коринной Боргезе – похоже, над своей собственной шуткой. Он наклонялся к ней, выразительно махая руками. Коринна смотрела прямо перед собой, на ее губах играла снисходительная полуулыбка. Динсдейл схватил меня за руку и потащил через зал.

– Вот он, моя дорогая. Пойдем. Сейчас мы разберемся.

Я чувствовала себя как ребенок, которого забыли забрать после школы.

Увидев меня, Оливер на секунду растерялся.

– Рози! Привет, как дела? Я тебя повсюду ищу. – Он улыбнулся, наклонился и поцеловал меня. Его запах пробудил воспоминания о ночи головокружительной страсти, но Оливеру, похоже, было до лампочки. – Познакомься с Коринной Боргезе, – сказал он.

– Очень приятно, – сказала я. Наконец-то я начала понемногу разбираться в правилах Клуба Знаменитых.

– Спасибо, – ответила Коринна. Наступило неловкое молчание.

– Как дела? – спросил Оливер.

– Нормально, а у тебя?

– Нормально. Вот и поговорили.

Через час все уселись за столы, и я взмолилась, чтобы Оливер не посмотрел на меня и не заметил, что со мной никто не разговаривает. Оливер посмотрел на меня и заметил, что со мной никто не разговаривает. Я попыталась улыбнуться, но вышло неестественно, как-то по-сатанински – как у ребенка Розмари, с желтыми глазами и хлебными крошками в зубах.

– Всё о'кей? – прошептал он.

Я весело кивнула и решила рискнуть заговорить с Коринной.

– Выглядит заманчиво, – оживленно произнесла я, разглядывая меню. Лосось, цыпленок в белом вине и кремовом соусе с равиоли от шеф-повара или стейк из свежего тунца с картофелем “пармантьер”, а на десерт – мусс из белого шоколада в сахарном кружеве.

– Что такое картофель “пармантьер”? – спросила я.

– Понятия не имею, нелепость какая-то, – ответила Коринна.

Полагаю, это уже относилось к тому, что она вынуждена сидеть рядом со мной.

– Это не вегетарианское блюдо. Где официант?

– Разве вегетарианцы не едят рыбу? – отважилась спросить я. – Тут есть тунец.

– Тунец? – Коринна в шоке уставилась на меня, чуть ли не разбрызгивая желчь. – Вы знаете, что происходит при ловле тунца? Вы слышали, что они делают с дельфинами?

Попытка наладить общение потерпела крах. Я испытала огромное облегчение, когда все наконец доели сахарное кружево и вспыхнули яркие огни телекамер. Зал тут же заерзал, занервничал, будто стая голубей, но вскоре все затихло. Это было захватывающе. Тысячу раз я смотрела такие церемонии дома по телевизору, и вот я здесь. Прозвучали трубы, затем громкий голос возвестил появление ведущего, и снова – трубы. Маленький толстый человечек – организатор шоу – начал активно хлопать в ладоши, одновременно опустив подбородок к груди и говоря что-то в микрофон, прицепленный к уху. Его зад был увешан какими-то проводами. Весь зал послушно тоже стал хлопать. На платформу вышел Ноэль Эдмондс и сделал знак рукой. Хлопанье прекратилось.

Тем временем к Коринне подошел худощавый молодой человек в очках.

– Привет. Как дела? – произнес он низким, доверительным голосом, поцеловал ее и стал стрелять глазами.

– ... уже многие годы восхищает зрителей по обе стороны Атлантики... – говорил Ноэль Эдмондс.

– Ужасно, правда? Ты говорила с Майклом? Видишь Говарда? Джонатан получит премию. Точно. Я только что говорил с Жан-Полем о его речи.

– Я пойду с тобой. Не собираюсь сидеть здесь, когда он встанет и пойдет за наградой. Сексист долбаный! – Коринна поднялась и ушла.

Только что вручили приз за лучшую драму. Режиссер произнес благодарственную речь и был осыпан аплодисментами.

– Потрясно. Потрясно, черт возьми, – сквозь зубы процедил Билл Бонэм. – Он поблагодарил сценаристов, осветителей, свою долбаную жену и только потом, только потом вспомнил обо мне. Естественно. Я всего лишь сыграл главную роль. Подумаешь! Спасибо.

Даже те, кто получил награду, были разочарованы. За нашим столиком исходили ядом богатые и знаменитые. Они были переполнены горечью, разочарованием, завидовали тем, кто ухватил больший кусок.

На сцене молодой актрисе Вики Спанки вручали приз за лучшую женскую роль. Маленького роста, очень хорошенькая, с коротко подстриженными темным волосами. На ней были джинсы и кожаный пиджак. Недавно Вики попала на первые страницы таблоидов – вышла замуж за индейца, который до этого жил в тропическом лесу.

– Ты отдаешь, отдаешь, отдаешь, и тебя все время съедает жуткий страх, и хочется закричать: “Я – всего лишь человек! Мне страшно!” – объясняла Вики.

– Да ла-а-адно, – протянула Коринна. Она решила вернуться и заняла место рядом с Оливером.

Вики Спанки продолжала свой рассказ.

– Мы можем призвать на помощь наши духовные силы. Давайте задумаемся на мгновение и пошлем мысленные волны любви и разума бразильскому правительству, которое позволяет каждый день вырубать тысячи акров тропических лесов.

На большом экране позади нее, где шла прямая трансляция, появилось лицо ее мужа, Рани, который сидел за столиком и озирался по сторонам. Вместо набедренной повязки на нем был фрак, но в нижней губе все еще красовался деревянный диск. В одном интервью репортерша спросила Рани, вынимает ли он диск на ночь. Он обиделся.

– Рани, это и твоя награда, – сказала Вики. Ошеломленного Рани стали подталкивать к сцене. Юная красотка в блестящем платье помогла ему подняться по ступенькам. Зал встал, приветствуя Рани аплодисментами.

Вернон Бриггс отнял микрофон у толстого человечка и говорил озлобленным шепотом.

– Заткните ее, – шипел он. – Маркус, убери аборигена со сцены и заставь ее заткнуться, сейчас же. Заткни эту тупую куклу. Мы опаздываем на час и сорок минут. Сними индейца со сцены.

Оператор тут же подошел к нашему столику и направил камеру на Оливера, возвещая номинацию “Лучшая программа об искусстве”. Коринна изогнулась, чтобы попасть в кадр. На долю секунды в глазах у Оливера промелькнуло бешенство. Потом он стал что-то тихо говорить Коринне. Она кусала губу и все еще смотрела в камеру.

На большом экране появилась надпись: “Лучшая программа об искусстве”. Вики Спанки отключили микрофон, и девушка со сценарием в руках поспешила к ней, с извинениями выводя ее и Рани со сцены. Вики вздернула нос и поплелась к выходу. Рани шел за ней, вцепившись в награду и улыбаясь, если возможно улыбаться с диском в губе. Когда они проходили мимо нашего столика, он взял Вики за руку. Я слышала, как она зашипела: “Отвяжись, чертов придурок”.

Оливер и Коринна были в напряжении. На большом экране крутили клип последнего из четырех номинантов. Кевин Гарсайд, кантри-певец, обритый как скинхед, исполнял шахтерские гимны протеста своего собственного сочинения, под свой собственный аккомпанемент на тамбурине. Несколько гватемальских крестьян с вежливым сочувствием наблюдали за ним из своей хижины.

На камере напротив Оливера зажглась красная лампочка. На сцене Йен Маккеллен открывал конверт. Экран был поделен на квадраты. В одном из них был Оливер с расслабленной улыбкой и Коринна, которая все еще кусала губу.

– И победитель в номинации “Лучшая программа об искусстве” – Ко...

На экране Коринна лучезарно заулыбалась и начала подниматься с места.

– ...Ковайо Софама за “Плач по обездоленным”. Оливер продолжал улыбаться, пока лампочка на камере не погасла.

Софама Ковайо вручили награду, и он как раз заканчивал свою речь.

– ...в ваших “ауди”, “мерседесах” и “БМВ” подумайте о тех, у кого нет своего дома. Многие из них младше, чем ваши дети. Их слова, их переживания, поэзия их жизни создали эту программу. Это их награда.

– Ну ты и идиотка, Коринна, – сказал Оливер.

Примерно через полчаса мы направились в ресторан “Пицца на пьяцца” – необычайно притихший Билл Бонам, Коринна, какой-то парень по прозвищу Крыса – по-моему, бас-гитарист группы “Экс-гэп”, Вики Спанки – всё еще в слезах и без Рани, комик ХьюиХаррингтон-Эллис и, наконец, Оливер под руку со мной.

– Эй, Хьюи! – прокричала компания мальчишек, переходивших дорогу. – Супер-пупер! – Это было одно из его любимых словечек. Мальчишки не умолкали: – Супер-пупер, супер-пупер! – Хьюи улыбнулся сквозь зубы и помахал рукой.

– Вас, наверное, постоянно узнают на улице, – сказала я.

– Нет, – раздраженно ответил Хьюи. – Это в первый раз.

В ресторане все без исключения пялились на нас. Не было ни одного свободного столика, но менеджер разогнал каких-то подростков и уговорил их разделиться и сесть за три отдельных стола. Уже через минуту мы сидели за их столом, а вокруг порхали официанты.

– Боже, мне так неловко. Наверное, у вас постоянно просят автограф. Вы не против? – молодой парень сунул Хьюи под нос клочок бумаги.

– Разумеется, нет, – ответил Хьюи и пробурчал себе под нос: – Урод мелкий.

Вики протянула официанту фотографию с автографом, которая совершенно случайно оказалась в ее сумочке.

К Биллу Бонэму подошла девушка.

– Извините, наверное, с вами такое постоянно случается.

Я взмолилась, чтобы к Оливеру тоже кто-нибудь подошел, потому что на его лице уже появилось то самое мрачное выражение. И слава богу, появились две девушки и попросили его расписаться на меню.

– Извини, придется тебе к этому привыкнуть, – самодовольно сказал Оливер.

В дверях послышалась какая-то толкотня, и вошел Теренс Твинкл.

– Привет всем! – прокричал он нашему столику. – Господи, кошмар какой-то. Почему они не могут оставить меня в покое?

На нем была белая норковая шуба, которая волочилась по полу.

Глава 6

В поселение мы вернулись в половине первого. Малькольм уже приехал – его облепленный наклейками джип стоял у ворот. К уборной направлялась небольшая процессия, возглавляемая Бетти, которая была одета во все розовое. Она жестикулировала и добродушно смеялась, будто к нам пожаловали члены королевской семьи. Все переоделись в свою лучшую одежду – невообразимо яркие клоунские наряды: платья, рубашки и шаровары в разноцветный горошек и полоску, которые нам сшили портные в лагере. На Малькольме была желтая футболка и шляпа – на таких шляпах обычно бывают всякие идиотские надписи. Рядом с ним стоял новый доктор – среднего роста, блекло одетый. Он игнорировал Бетти и смотрел в другую сторону – в сторону лагеря.

Услышав шум мотора, члены процессии повернулись и осуждающе взглянули на нас. Мы вышли из джипа, и я увидела, что со стороны столовой бежит Сиан.

– Я сказала им, что вы срочно понадобились в больнице, – заговорщически прошептала она. – Никто и не заметил, что вы опоздали, вот только Бетти...

За этим последовал довольно неловкий момент, когда Генри, Сиан и я подошли к уборной, где остановилась процессия. Никто из нас не знал, что делать, поэтому мы просто натянуто улыбались. К счастью, на выручку пришел Генри.

– Малькольм, дружище! – заорал он, лишь только мы подошли ближе. – Как я рад тебя видеть! Привет! А вы, наверное, новый доктор, очень здорово, очень! Будет с кем хлопнуть по маленькой.

Мы подошли уже совсем близко, но Генри все еще не умолкал, будто на автопилоте:

– Жаль, что не успели к вашему приезду... Сами понимаете, больница в такой дыре... Там небольшой кризис, повсюду кровища...

У нового доктора был совершенно ошарашенный вид. Он казался приятным, но занудным. Жаль.

– Здравствуйте, – тихо произнес он. – Роберт О'Рурк. – У него был необычайно глубокий голос, как из банки.

– Генри Монтег, чудесно, чудесно, – Генри все еще не мог успокоиться. Он энергично пожимал доктору руку. – Добро пожаловать на борт. А вот наша замечательная мэмсагиб Рози, – представил меня Генри. – С виду сексуальная цыпа, но на самом деле очень строгая.

– Строгая, но справедливая, надеюсь, – сказал О'Рурк.

– Не обращайте внимания на Генри, – сказала Сиан. – Он плохо воспитан.

Лед растаял. Несмотря на свою взбалмошность. Генри прекрасно понимал, что такое на самом деле “хорошие манеры”.

– Добро пожаловать, – сказала я. – Малькольм, рада тебя видеть.

Малькольм улыбнулся своей идиотской улыбкой – сжав зубы – и замахал обеими руками.

– Вам с доктором О'Рурком предложили выпить? – спросила я.

– Нет, мы подумали, что доктор сперва захочет посмотреть лагерь, – вмешалась Бетти. – В конце концов, это место станет его домом – милым домом – на какое-то время. – Она понизила голос. – Малькольм, когда у тебя найдется минутка, я бы хотела перекинуться словечком.

Доктор пристально смотрел на Бетти. Вообще, он производил впечатление очень целеустремленного человека.

Он взглянул на меня и жестом указал в сторону лагеря:

– Здесь очень красиво. – “Гразиво”. Никак не могла разобрать, откуда такой сильный акцент.

– Очень красиво, – ответила я. Потом опустила глаза и увидела его белые носки. Меня передернуло.

О'Рурк слегка хромал. Линда повела его в новую хижину, а я попыталась исподтишка разглядеть его ногу. Может, она деревянная? Кроме аптечки из вещей у него был всего один полотняный мешок, похожий на сумку для сменной обуви. Похоже, его любовь к путешествиям налегке превзошла все разумные границы: он же приехал на два года. Мне оставалось лишь надеяться, что он не начнет клянчить у нас шампунь.

Все остальные выглядели опрятно и красиво, и я подумала, что надо привести себя в порядок. Пошла в свою хижину и взглянула в зеркало, которое висело над столом. В зеркало я смотрелась редко.

Но отлично помню тот момент, потому что именно тогда впервые заметила в своей внешности кое-что новенькое – кроме красного носа и растрепанных волос. Я увидела в зеркале первую морщину. Едва заметную – от носа к уголку рта. Наверное, свет в это время дня падал так, что она сразу бросилась в глаза. Я была в шоке. Хорошо, если бы люди старели наоборот: жизнь была бы намного более оптимистичной, если бы мы рождались морщинистыми старыми развалинами и с годами становились моложе, жизнерадостней и красивее. Меня бы очень успокаивала мысль о том, что к концу жизни кто-то с удовольствием будет играть со мной, менять мне подгузники и возить в коляске, а потом я превращусь в яйцо. Пытаясь задвинуть подальше неприятные экзистенциальные мысли, я вышла на обжигающее солнце и направилась к столовой.

Мы пообедали, и наступил напряженный момент – чтение почты. Мы нетерпеливо разрывали конверты и молча читали, не замечая ничего вокруг. Значимость почты в Сафиле было трудно переоценить. От того, получали ли мы письма, зависело колебание настроения во всем лагере. Я оглянулась и не увидела ни Бетти, ни Малькольма. Наверное, забивает ему голову баснями о Зубах Ветра. Я решила вмешаться прежде, чем она напугает его до смерти. Призвав на помощь все свое самообладание, проигнорировала стопку писем и даже адресованную мне маленькую посылку и вышла на улицу.

Завидев меня, Бетти напустила на себя виноватый вид.

– Я знаю, что Рози думает, будто я старая глупая корова, – затараторила она. – Но, Малькольм, мы обязаны что-то сделать.

Когда Бетти пыталась умничать, она по-особенному растягивала гласные – “обя-я-я-заны, сде-е-е-лать”.

Малькольму, похоже, отчаянно хотелось оказаться подальше от Бетти с ее “обя-я-я-занностями”. К нему был нужен деликатный подход. От Малькольма был толк, если все было неизменно и предсказуемо, – но в Африке это невозможно. У него был такой склад ума: он любил ходить кругами, очень медленно, держась подальше от эпицентра событий.

– Бетти рассказала тебе про слухи? – спросила я.

– Да, да. Я уже слышал нечто подобное в Сидре. Странная ситуация. Думаю, мы должны подождать, посмотреть, как будут развиваться события.

Сидра была ближайшим городком, где находился штаб ООН и телефон, который работал, когда ему вздумается.

– Дело в том, что, если наши опасения подтвердятся, все случится так быстро, что мы не успеем отреагировать. У нас и так уже не хватает продовольствия. Ты знаешь, что поставки не было? В ООН сказали, что корабль с продовольствием не прибыл в порт.

– Вообще-то, я как раз хотел съездить в Сидру, поговорить об этом и о других делах... Ну, раз у вас всё в порядке, думаю, надо мне собираться. До Сидры путь не близкий.

Я решила рассказать ему все, что знала сама, но доводы мои звучали неубедительно. Самым веским аргументом было то, что Мухаммед тоже встревожен. Но когда я попыталась донести до Малькольма свою точку зрения, слова мои прозвучали как-то подозрительно – будто я была влюблена в Мухаммеда и ждала от него близнецов.

Я заставила Малькольма пообещать связаться со мной по радио и сообщить в главный офис в Лондоне. Он сказал, что обсудит проблему с Комиссией ООН по делам беженцев, которая отвечает за гуманитарную помощь. Похоже, все это было ему не по душе. Я не была уверена, что он приложит все усилия.

– Эй, – сказал Малькольм, прерывая меня на полуслове и глядя мне через плечо, – вы не хотите вернуть мне носки?

Я обернулась и увидела О'Рурка, который растерялся, а потом произнес: “Конечно”, наклонился и снял ботинки и носки. Обе ноги у него были настоящие. Он выпрямился и взглянул на меня, сворачивая носки и протягивая их Малькольму.

– У меня было предчувствие, будто я что-то забыл, – сказал он. – Наверное, мне придется... хмм... связать носки. – Неожиданно он улыбнулся. Улыбка вспыхнула и моментально погасла.

Я проводила Малькольма к воротам и помахала ему вслед. У меня было такое ощущение, будто я что-то сделала не так. Под надзором Малькольма находились поселения беженцев по всей стране. Мне не удалось убедить его похлопотать за нас. Я прошла вперед по дороге и остановилась, глядя, как его машина едет по равнине, оставляя за собой столб пыли. Солнце поднялось высоко. Я долго смотрела Малькольму вслед, пока джип не превратился в маленькое пятнышко на горизонте, – шум мотора затих, и стал слышен только стрекот цикад. Внезапно нахлынуло одиночество. Иногда чувство защищенности и обособленности нашего маленького сообщества пропадало, и я вспоминала о том, что мы всего лишь небольшое поселение среди пустыни. Наш лагерь был похож на маленькие скопления домишек, которые видны с самолета по пути из Англии, – островки, со всех сторон на многие мили окруженные безлюдным пространством. Любое действие встречало препятствие в виде огромных расстояний и затрат времени. Даже до ближайшей Сидры было три часа езды.

Когда я вернулась в столовую, письма отвлекли меня от этих мыслей. Мама прислала новые кроссовки: черные, похожие на маленькие ботиночки. Я дожидалась их уже два месяца. Еще в посылке было пять пар новых черных трусиков. Всего мне пришло пять писем: три от мамы и два от друзей из Лондона. Я узнала почерк.

Я распечатала первый конверт, надеясь, что письмо меня развеселит. Я обожала мамины письма. Они всегда начинались так: “Я как раз собиралась попить чаю с пирожком и тут подумала – как там моя Рози?” Снаружи, со стороны ворот, послышался какой-то шум.

Я была в самом дальнем конце столовой, и к тому времени, как я добежала до ворот, у въезда сформировался такой плотный круг, что было невозможно пробиться и разобрать, что привлекло всеобщее внимание. Потом все начали расходиться, и я увидела О'Рурка, который жестами, очень деликатно, просил людей отойти – будто приглашая гостей на вечеринке пройти от аперитивов к столу. У хижины Бетти, прислонившись к стене, сидело семейство африканцев из Кефти – истощенные, грязные, обессиленные. На земле лежала женщина с тонкими, как трости, ногами, всклокоченными волосами и невидящим взглядом, какой бывает у тех, кто давно ничего не ел. Рядом отец семейства держал на руках ребенка. Только подойдя чуть ближе, я поняла, что ребенок мертв.

Я застыла на месте. Прежде мы видели подобное каждый день и научились с этим справляться – сохранять здравый смысл и держаться отстраненно, внушая себе, что мы всего лишь выполняем свою работу. Только так мы были способны помочь им. Но сейчас я была застигнута врасплох. Я попыталась напомнить себе, что надо делать: не чувствовать себя сопричастной, не думать о том, что они испытывают, что случится дальше, просто быстро решить, что нужно делать, и сделать это. Я вернулась в столовую, нашла соли от обезвоживания, высококалорийное печенье. Матери нужна была капельница; О'Рурк и Бетти принесли все необходимое, мы с Генри тем временем подогнали джипы. Мы направились в больницу в сопровождении Генри. Я везла отца и мертвого ребенка на третьей машине. Отец плакал. Было мучительно наблюдать за его естественной реакцией на горе – его семья умирает с голоду, ребенок мертв, он в отчаянии.

Мы сразу нашли людей, которые знали эту семью, – лагерь беженцев был разбит как карта Кеф-ти, чтобы жители одной деревни могли держаться вместе. Мне отчаянно хотелось поговорить с отцом, выяснить, почему они здесь. Они пострадали из-за нашествия саранчи? Будут ли еще беженцы, и если да, то сколько? Но я знала, что нужно оставить все как есть до окончания похорон. Я решила вернуться в поселение и попытаться связаться с Малькольмом по радио.

Связи не было. Я кричала: “„Содействие" в Сидре, вызывает Сафила. „Содействие" в Сидре, вызывает Сафила”, – но в ответ был слышен только треск. Тишина. Нет связи. Я снова начала вызывать Сидру, потом обхватила голову руками и попыталась сдержать подкативший к горлу комок. Послышался шум мотора. Я попыталась взять себя в руки. Мне нельзя делать глупости. От меня не будет проку, если я раскисну, я должна быть сильной. Распахнулась дверь. Это была Шарон.

– У тебя ключ от холодильника с вакцинами? – спросила она, потом заметила выражение моего лица и поспешила ко мне. – Ты в порядке?

– Да, нормально. Просто это напомнило мне...

– Знаю, – сказала она.

– У тебя всё нормально?

– Да... но... Ты же понимаешь, да?

Необходимо было связаться с Малькольмом, прежде чем он уедет из Сидры, и сообщить ему, что случилось. Всего лишь одна семья, но к нам давно уже не поступали беженцы в таком скверном состоянии, и все эти слухи... Малькольм должен узнать об этом до того, как он отправится в столицу. Я села в джип и поехала в деревню Сафила. В деревне был офис с радиосвязью – местное представительство Комитета помощи – КП, одна из многочисленных аббревиатур, которыми изобиловала наша речь: УВК ООН – Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев, АСК – Ассоциация содействия Кефти, НПО – неправительственные организации. В КП мы должны были сообщать о вновь прибывших. Если их радио работает, я смогу связаться с Малькольмом. Я двигалась к Сафиле. Жара тем временем отступила, солнце уже не так палило.

Штаб КП был окружен высоким тростниковым забором и грязным двором. В куче мусора в углу рылась свинья. На низкой кровати сидела девочка с сонным взглядом – дочка Хассана. На ней были подаренные мной сережки. Когда я вошла, она вскочила, пристально посмотрела на мои новые сережки и проводила меня в штаб.

– Хассан макуиз, – сказала она. Хассана нет.

Хассан был сотрудником КП. Я присела и попыталась связаться с Сидрой по радио. Послышался тот же глухой треск. Девочка встала на цыпочки и потрогала мои сережки. Я покачала головой и показала на те, что подарила ей в прошлый раз. Она смущенно заулыбалась. Я вертела радио, пытаясь связаться с Эль-Даманом или столицей. Тишина. Я попробовала еще раз. Бесполезно.

Когда я вышла из штаба, на улице уже стемнело. В Африке темнеет быстро, сразу после захода солнца. Фары высвечивали растения странных форм, торчащие из песчаных дюн. Я проехала мимо наших – они как раз возвращались из лагеря. Остановилась у подножия холма, не заглушая мотор. Генри сидел за рулем, рядом с ним – Сиан. Шарон, Линда и Бетти устроились на заднем сиденье.

– Как у вас дела? – спросила я Генри.

– Всё нормально.

– Кто-нибудь из прибывших говорил о саранче? – спросила я.

– Насколько мне известно, нет. Ты связалась с Сидрой?

– Нет. По радио никто не отвечает.

– Дерьмо. Не повезло. Ладно, увидимся.

– Сегодня праздничный ужин, – сказала Бетти. – Камаль жарит цыпленка.

Ночью лагерь казался совсем другим – чужим и непонятным. Двери в хижины были плотно закрыты. Изредка во тьме можно было различить огонек свечи, но в основном все уже спали. Без солнца было нечего делать. Я притормозила у больницы – белого полога, натянутого на металлической дуге. Отодвинула занавес, служивший дверью, и вошла. Около одной из низких деревянных кроватей была установлена капельница. О'Рурк прилаживал пакет с физраствором с одного конца трубки.

Мать спала. Ее дыхание было шумным и неровным. О'Рурк осторожно, чтобы не разбудить, подал мне сигнал, что с ней все в порядке, и жестом указал на дверь. Мы молча вышли на свежий воздух. Подбородок у него был покрыт щетиной.

– У вас всё в порядке? – первым делом спросил он, положив мне руку на плечо. Очевидно, как я ни старалась, мне не удалось скрыть свое смятение.

– Да, нормально, – шепотом ответила я. – Как они? Что они сказали?

Он ответил, что африканцы долго существовали, потребляя всего двадцать пять процентов дневного рациона, и перспективы не радужные. Ребенок умер от диареи, а не от холеры.

– Как отец? Где он? С ним всё в порядке?

– Да.

– Вы с ним разговаривали?

– Не было возможности.

– Я пойду и разыщу его.

– Дайте мне две минуты. Я пойду с вами.

Я подождала его, и мы направились к дому Мухаммеда. В метре от госпиталя, освещенного фонарями, уже ничего не было видно. Мы шли в тишине. О'Рурк, похоже, расслабился. “Он здесь приживется”, – подумала я. Мухаммед поприветствовал нас – он уже ждал у входа. Проводил нас в хижину, где разместили семью. Мы следовали за ним в небольшом отдалении. Внутри горела свеча. Отец вышел, сгорбившись и поправляя одежду; он выглядел еще более обессиленным, чем утром. Мухаммед начал разговаривать с ним тихим голосом. Потом подозвал нас. Отец схватил О'Рурка за руку, стал трясти ее и эмоционально что-то говорить. Потом пожал мне руку, вслед за ним то же самое сделали остальные члены семьи. На Западе так относились к знаменитостям.

Наконец мы вошли в хижину. Здесь была одна лампа, сделанная из банки из-под молока. Женщина готовила кофе на тлеющих в золе красных угольках. Мы с О'Рурком сели на кровать. Мухаммед сел напротив и стал расспрашивать отца. На полу рядком сидели трое сонных малышей. В течение сорока минут они ни разу не пошевелились и не издали ни звука. Я не могла себе представить, чтобы английские дети так тихо себя вели. Как-то я спросила Мухаммеда, почему африканские дети такие послушные. Он сказал, что стоит им в доме зашуметь, как их бьют палкой.

Мужчина говорил быстро, сбивчиво, уставившись в одну точку. Время от времени он делал паузу и издавал горлом странный гудящий звук.

– Он говорит, что ушел из деревни, потому что его ребенок заболел. Остальным жителям нечего есть, но они ждут урожая. Он видел, как саранча откладывает яйца на мелководье, и боится, что насекомые расплодятся до сбора урожая.

– А другие жители?

– Они тоже напуганы, но готовятся защищать урожай палками и факелами.

– У них нет пестицидов? – спросила я.

– Нет.

По дороге домой О'Рурк сказал:

– Думаю, их послали, чтобы поднять тревогу. И по дороге им стало хуже. Мне не кажется, что им обязательно надо было приходить.

– Еще рано, – ответила я.

– Может, ты права, – сказал Мухаммед. Когда мы вернулись к джипу, вокруг собралась небольшая толпа. Очевидно, распространились слухи о вновь прибывших. Меня дожидались два сотрудника АСК. Сначала они заговорили с Мухаммедом.

– Они хотят знать, что их ждет, – сказал он.

– Разумеется.

– Они не хотят, чтобы их братьям отказали в помощи, но продовольствия не хватает. Они хотят знать, когда придет корабль.

Мне бы тоже хотелось это знать. Сейчас не самое подходящее время для того, чтобы у нас закончились запасы.

– Передайте, что я тоже обеспокоена и сделаю все возможное. Нет причины бояться.

При этих словах О'Рурк неодобрительно фыркнул, чем меня очень удивил.

Представители Ассоциация содействия попытались выяснить что-то еще. Атмосфера становилась напряженной и неуютной.

– Мне кажется, сейчас неподходящий момент для дебатов, – прошептала я Мухаммеду.

Он кивнул и что-то сказал собравшимся. Те разошлись. Мы начали подниматься в гору, и тут я увидела Либена Али, который стоял на обочине, держа на руках спящую Хазави. Он помахал мне.

– О-о-о, я не ела паштет уже полтора года... Да и тогда это был запеченный паштет, а я его не очень люблю. В нем попадаются куски жира, – восторженно тараторила Бетти.

Паштет был подарком от О'Рурка. Оказалось, что он привез не только маленький мешочек, но и огромную коробку с едой. Теперь наш холодильник был под завязку набит пикантными сырами и шоколадом из Америки. Он привез чай “Эрл Грей”, хорошее оливковое масло и несколько бутылок вина. Поразительно, как ему удалось провезти все это через таможню. О'Рурк, похоже, пользовался всеобщим успехом. Будто в наш курятник подселили петуха, и все разом закудахтали и захлопали крыльями. Генри был расстроен. Он привык быть единственным мужчиной в нашей компании.

Полчаса разговоров о нехватке продовольствия, и О'Рурк начал дергаться.

– Как у нас сейчас обстоят дела с запасами? – произнес он тихим голосом, обращаясь только ко мне, но все тут же повернулись и стали слушать.

– Не очень, – ответила я. – До июньских дождей поставки не было, потому что корабль из Франции не прибыл вовремя. Когда он наконец появился в порту, перевозчики не смогли к нам добраться.

– Дороги размыло?

– Реки разлились, – сказала Шарон. – Вода текла сплошным потоком. Проехать было невозможно.

– Что же вы сделали?

– До августа сократили рацион наполовину, – сказала я. – Грузовики добрались до нас в начале сентября, но в ООН распорядились отправить половину наших контейнеров на юг, поэтому мы получили запас продовольствия на два месяца вместо пяти.

– Сколько осталось?

– В начале октября должна была быть еще одна поставка, но корабль снова задержался. Я уменьшила размер порций, так что нам хватит на несколько недель, может на четыре или пять, но если прибудут новые беженцы, нас ждут проблемы.

– Продовольствие поступает из Управления ООН? – Да.

– А нельзя запросить в организации “Содействие” дополнительные поставки? – спросил О'Рурк.

Я криво улыбнулась. О'Рурк, видимо, привык к тому, что крупные американские агентства в случае кризиса готовы предоставить средства по первому зову.

– “Содействие” занимается подбором персонала, а не поставками продовольствия. Они бы рады помочь, но что они могут сделать? Это всего лишь маленькое агентство с ограниченными средствами.

Наступила тишина.

– Все будет в порядке, – сказала я. – Скоро прибудет корабль.

– Ты уверена? – спросил О'Рурк. И вдруг: – Хотите еще сыру? – Тут же, осознав двусмысленность ситуации, он улыбнулся. – Мы же не хотим умереть с голоду. Пожалуйста, передай “бри”.

– Ты прав, ты прав, – согласился Генри. – Давайте есть “бри”.

Спустя некоторое время О'Рурк встал и направился в постель. Линда поднялась и вскоре ушла за ним. Все обменялись многозначительными взглядами. Но поскольку никто точно не знал, что между ними, в воздухе повисла какая-то неудовлетворенность.

– Хотите сыру? А то он скоро кончится, – сказал Генри, протягивая тарелку и обнимая Сиан за плечи.

– Рози, помнишь Монику Хатчинсон – она работала в Десси в семьдесят третьем? – спросила Бетти.

Очевидно, нет, поскольку в семьдесят третьем я еще ходила в начальную школу.

– Странно, но я почему-то сегодня о ней вспомнила.

– Да что ты!

– Да. Такая милая женщина. Все молча ковыряли сыр.

– Милая, но слишком беззаботная. О-о-о-о, у них в Десси случилось ужасное. У ее сотрудников завязались отношения – а в маленькой общине это очень опасно, уверена, ты со мной согласишься. Моника не придала этому никакого значения, думала, ничего страшного, люди есть люди. Но все закончилось очень скверно – были даже драки и ужасные истерики. В конце концов двух медсестер пришлось послать домой. Но самое худшее – на них поступила жалоба в Министерство информации. Потому что люди из штаба Министерства видели, как все происходило.

– Что происходило? – поинтересовалась я.

– Ну, сама знаешь, – ответила Бетти.

Все продолжали молча жевать. Я не осмеливалась поднять глаза.

– Знаешь, Бетти, вот уж не думал, что министры информации в свободное от служебных обязанностей время развлекаются вуайеризмом, – заметил Генри.

Шарон чуть не подавилась от смеха, но вовремя сдержала смешок, и у нее вышло что-то вроде кашля и чихания одновременно.

– Замечательная была девушка эта Моника, – продолжала вспоминать Бетти, игнорируя Генри. Видно, решила убедить нас, что это не басни. – Вышла за Колина Сигроува в семьдесят седьмом. Он работал офицером военного суда в Вадковли.

Мне хотелось остаться и еще посидеть. Эта глупая болтовня меня успокаивала, но все стали собираться и готовиться ко сну. Я пошла к обрыву и долго сидела, размышляя о сегодняшнем дне. Потом пришла Шарон – она только что приняла душ, – и мы немного поговорили о вновь прибывших, а потом стали коситься в сторону хижины Линды и перемигиваться. Когда я вернулась в свою хижину, то обнаружила, что забыла закрепить москитную сетку вокруг кровати, и в постель пробрался коричневый паук с толстыми, покрытыми наростами лапами. Я прихлопнула его газетой и выбросила на улицу. Осмотрела кровать с фонариком, но все равно ложиться было неприятно. И я не могла уснуть – перед глазами стояло африканское семейство, лежащее на земле у хижины Бетти. Залаяли собаки. Иногда эти твари лаяли всю ночь. Интересно, Линда спит с О'Рурком? Мне стало одиноко, но я напомнила себе, что на свете есть вещи похуже одиночества.

Глава 7

Я плакала, лежа рядом с ним в постели, но мне казалось, что он не замечает. Тоненьким ручейком слезы стекали по щеке и затекали в ухо. Это случилось субботним вечером, через два месяца после того, как я впервые переспала с Оливером. Я выбралась из-под одеяла и крадучись направилась к двери, пытаясь не скрипеть половицами. Потянувшись за халатом, я задела рукой стакан, который стоял на туалетном столике.

– Какого хрена!

Я застыла на месте, не говоря ни слова.

– Сколько времени?

– Не знаю. Темно, – прошептала я.

Оливер взял часы с прикроватного столика и с грохотом бросил их на пол.

– Будь ты проклята, сейчас пять утра. Я уснул полчаса назад. Спасибо.

Я не двигалась с места, пока он не успокоился, потом пошла к двери. Очень, очень осторожно повернула ручку и дернула. Дверь громко, протяжно скрипнула.

Он швырнул в меня книгой. Я увернулась и захлопнула за собой дверь.

Я приготовила себе чай на кухне и прошла в гостиную, где мои книги и кассеты теперь были расставлены на полочках в алфавитном порядке.

Всю неделю я ждала этого вечера. Моего свидания с Оливером. Он был занятым человеком. Ему нравилось со мной спать, и я, похоже, ему тоже нравилась, но он не мог встречаться со мной чаще чем раз в неделю. Разумеется, я все понимала. Ведь мне так повезло, что я сплю с Оливером Марчантом. Гермиона зеленела от зависти. Секс с Оливером казался диким и необузданным, потому что я была в нем не уверена и он постоянно держал меня в ожидании. Секс был вознаграждением за целую неделю фантазий. Когда я ощущала его внутри, мне казалось, что это сон.

Отношения – как детские качели: если все идеально сбалансировано, они замирают. Так мне казалось. Я сидела на одной стороне качелей, подвешенная в воздухе, и болтала ногами. Намного лучше, когда тебя раскачивает и кидает туда-сюда, намного веселее. Лучше мучиться и страдать, чем сидеть весь вечер вместе на диване перед телевизором, в джинсах и старой кофте, потому что тебе уже все равно, как ты выглядишь, – он любит тебя такой, какая ты есть. Я бросила взгляд на чулки и кружевные подвязки, разбросанные по полу в гостиной, и опять разрыдалась. Нет ничего смешного в том, чтобы качаться на качелях с таким маньяком, как Оливер: он поднимает тебя на самую большую высоту, а потом неожиданно грохает об землю так, что отбиваешь самые чувствительные части тела – или души. Я знала, что мне нужно встать, отряхнуться, послать его к черту и уйти. Но я не могла.

В пятницу он позвонил мне на работу и сказал, что ему очень жаль, он забыл, в субботу вечером он приглашен на вечеринку.

– Замечательно. Что за вечеринка?

– Рози, дело в том, что это закрытая маленькая вечеринка, только по приглашениям. Я даже не хочу идти туда, но...

Значит, меня он не приглашает. Субботний вечер отменяется. Каждый раз, когда он так делал, мне казалось, что он хочет со мной порвать. Гермиона подслушивала.

– Ничего страшного. Нет проблем, – сказала я, пытаясь сохранять невозмутимость.

– Я позвоню тебе сегодня вечером, о'кей?

– Ты же сегодня занят.

Почему мы не можем встретиться сегодня?

– Послушай, мне хочется побыть дома, у меня была трудная неделя.

Почему бы не посидеть дома со мной? Посмотрели бы телевизор. Но я ничего не сказала.

– Я позвоню сегодня вечером. – Теперь он разозлился. Я снова нарушила какой-то таинственный неписаный запрет.

– Может, меня не будет дома.

– Куда ты намылилась и с кем? – раздраженно спросил он.

Я ничего не ответила. Меня убило то, каким тоном это было сказано.

– Хочешь играть в свои игры, давай. Позвоню тебе утром. – Он швырнул трубку.

– Чудесно, это было бы замечательно. Увидимся. Да, чудесно. Поговорим завтра, – сказала я в никуда, улыбаясь несуществующему собеседнику, и взглянула на Гермиону. – Пока, милый.

В тот вечер я в подавленном состоянии отправилась к Ширли. Мы прикончили бутылку вина, поговорили о мужчинах – “Мужчины? Жить с ними невозможно и убить жалко”, – перемерили кучу нарядов. Домой я отправилась на такси, в хорошем настроении.

Когда я вошла в квартиру, меня ожидало одно сообщение на автоответчике.

– Привет, моя девонская тыквочка. Хотелось услышать твой голос. Извини, что так грубо поговорил с тобой днем. У меня была ужасная неделя. Я все тебе расскажу. Как хочется, чтобы ты была рядом. Захочешь – позвони, когда придешь.

Я была пьяна. Я ему позвонила. Он очень нежно поговорил со мной, потом начал говорить непристойности. Мы решили вместе пообедать в воскресенье. Потом снова заговорили о сексе. На меня нахлынули романтические чувства. Бедняжка Оливер, он находится под таким давлением, на его ужасной работе все от него что-то требуют. Он сказал: “Знаешь, давай я заеду завтра после вечеринки. Не поздно. Мне там надо просто отметиться”. И я подумала: почему бы и нет?

В субботу я позвонила Роде. Она собиралась на туже вечеринку, что и Оливер. Вечеринка проходила в старой церкви в Ноттинг-Хилл. Пятьсот гостей. Маленькая закрытая вечеринка? Может, он не знал? Может, в приглашении говорилось другое?

– Пошли его к черту, – сказала Рода.

Я осталась дома. Думала, он приедет до двенадцати. В одиннадцать переоделась в маленькую черную шелковую комбинацию и чулки. Оливеру очень нравились чулки. В час я легла в кровать, все еще в чулках. Спала я беспокойно. В три меня разбудил звонок в дверь. Он был пьян в стельку. На этот раз мне действительно стало не по себе, несмотря на то что мы занялись сексом во всех возможных местах.

Позже, когда мы лежали в постели, я спросила его, как прошла вечеринка.

– Там было много народу?

– Да, вообще-то, нет. Не очень.

– Кто там был?

Он начал говорить о вечеринке, как будто рассказывал сказку.

– ...И тут Вики Спанки не устояла перед моим обаянием.

– Ты о чем? Она же тебе не нравилась.

– Эй, эй, подумаешь, мы всего лишь танцевали и разговаривали. Она милая девочка. Какой бред, что она вышла замуж за этого идиота индейца-оппортуниста. Даю им три месяца. Спорим, при разводе он обдерет ее до нитки.

– Учитывая, как она к нему относится, мне ее совсем не жалко.

– Ты что, ревнуешь, тыквочка? Брось, брось. Хотя у нее классные сиськи.

Он стал пыхтеть мне в грудь. Я лежала неподвижно, как комок теста, и ощущала холод и пустоту.

* * *

Когда в шесть часов я забралась обратно в постель, он не проснулся. Он не проснулся и когда я встала в одиннадцать утра. Пару часов я послонялась по квартире, рассеянно листая газеты, но ни на чем не могла сосредоточиться. Правда, меня позабавила статья в одном из таблоидов. Она называлась “Двадцать неизвестных фактов о тропических индейцах”. Наверху был фотомонтаж, изображавший Рани и Вики Спанки, которая с выражением недовольства уставилась на его набедренную повязку.

В час дня Оливер все еще не проснулся. На улице стояла замечательная жаркая погода. Я представила, как счастливые парочки, девушки и молодые люди, которые хотят друг с другом встречаться, лежат на солнцепеке в парке, читают газеты, держатся за руки, потом садятся в машины и едут в деревенские пабы. И я – шатаюсь по квартире в своем голубом халатике, в полном одиночестве, пытаясь не шуметь, чтобы не разбудить его, не то он придет в ярость. Я даже не могу помыть голову и одеться.

Пошел он, подумала я. И пустила воду в ванной. В спальне послышалось копошение. Я зашла туда, чтобы взять фен и одежду.

Он лежал под одеялом, как медведь в берлоге. С налитыми кровью глазами и подбородком, покрытым щетиной. И с ненавистью смотрел на меня.

– Я пытаюсь уснуть, – процедил он.

Не говоря ни слова, я взяла фен и одежду.

Я залезла в ванну. Мне было плохо. Он меня достал, я была сыта по горло. Я ненавидела свою работу, ненавидела Гермиону, но больше всего злилась на себя. У меня не было силы воли. Или мне надо делать то, что он хочет, или он меня бросит. Самой мне нечем было его удержать, разве что угрозами уйти от него, но этого я сделать не могла, потому что любила его. Я вылезла из ванны, накрасилась, оделась и высушила волосы.

Я решила заставить себя его бросить. Сейчас я выйду на улицу, прогуляюсь на солнышке, потом вернусь и вышвырну его вон. Я как раз писала ему записку, когда он появился в дверях в одних брюках, без рубашки. Щеки у него были красные, а волосы торчали во все стороны, как у маленького мальчика. Я чувствовала, как он пытается вычислить, в каком я настроении. Он подошел и встал передо мной на колени, уткнувшись лицом в грудь. Потом взял мое лицо в ладони и погладил кончиками пальцев.

– Рози, – произнес он тихим и серьезным голосом, – ты – совершенство.

Я почувствовала, как моя решимость ослабевает. Если я оставлю его, то причиню боль нам обоим. Мне не хотелось испытывать боль. Мне хотелось любви и тепла.

– Я ухожу, – неуверенно произнесла я.

– Уходишь? Зачем?

– На улице прекрасная погода.

– Милая, милая, прости. Я ужасный зверь, я впал в спячку. Ты прекрасно выглядишь. Пойдем выпьем кофе и посидим на террасе.

Я поплелась на кухню готовить кофе. Совсем запуталась! Мои чувства менялись слишком быстро. Вернувшись в гостиную, я заметила, что убрано все, что валялось на полу. Оливер широко раскрыл руки, пытаясь меня обнять. Он был очень, очень красив. Я никак не отреагировала. Тогда он подошел, взял у меня из рук кофейные чашки, поставил их на столик, обнял меня и стал бормотать с французским акцентом: “Помни, поцелуй – всего лишь поцелуй, улыбка – всего лишь улыбка”. Мне хотелось рассмеяться, но я сдержалась. Потом он взял меня на руки и отнес в постель. Было очень трудно поверить, что я совсем ему не нужна, потому что, когда мы занимались любовью, мне казалось, что он меня любит.

На этот раз, когда мы откинулись на подушки, он не закурил, как обычно, а я не попыталась прижаться к нему. Я находилась в том “посткоитальном” состоянии, когда кажется, что твое тело претерпело глобальные химические изменения. Мой мозг все еще был одурманен, будто Оливер наложил на меня заклятие, и мне хотелось обнять его, сказать, как сильно я его люблю. Но когда я думала о том, как он меня обидел, мне вообще становилось противно к нему прикасаться.

Я видела, что он хочет, чтобы я положила голову ему на грудь, как обычно. Он потянулся и попытался обнять меня, но я отстранилась.

– В чем дело? – спросил он.

– Ни в чем. – Я боялась, что он снова взбесится, и решила ничего не объяснять.

Он погладил мои волосы и пробормотал что-то похожее на “Я тебя люблю”.

– Что? – переспросила я.

– Я тебя люблю, – сказал он. Произнес магическое заклинание, наложил новое заклятие. Избитыетри слова, которые значили всё и не значили ничего. Фокус сработал – думаю, на это он и рассчитывал.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я, потому что это была правда.

В тот день мы долго разговаривали о проблемах Оливера и о его тяжелой работе. О том, почему у него не получается построить нормальные отношения. Я приготовила вкусный ужин, выслушала его, посочувствовала, и показалось, что у нас все налаживается. Ему просто нужна любовь и понимание, решила я. Следующую ночь он тоже провел у меня. Впервые он остался у меня больше чем на одну ночь.

– А, входи, входи. Как дела? Есть новости от Марчанта?

– Я... – Клянусь, по моему взгляду сэр Уильям догадался, чем мы с Оливером занимались прошлой ночью. У меня перед глазам до сих пор стояла эта картина – Оливер набрасывается на меня под одеялом.

– Ты что, птичка, язык проглотила? – Проблема в том, что Оливер запретил мне говорить с ним о благотворительно-литературной вылазке сэра Уильяма.

– Вряд ли они отправят съемочную группу в Африку, – уклончиво заявила я. – Но, думаю, вас пригласят в ток-шоу. В любом случае все газеты наверняка будут писать об этом.

– Хмм. На какое число назначена поездка?

– Через шесть недель.

– Ну, если эта чертова затея не попадет на телевидение, не понимаю, зачем мне вообще ехать. Ты и одна справишься.

– Что?

– Поедешь одна, птичка, и проследишь, чтобы сделали хорошие фотографии.

Он впервые упомянул, что, оказывается, собирался взять меня с собой. И я не была уверена, что хочу ехать. Я никогда не выезжала за пределы Европы. Но в течение следующих нескольких недель мысль о поездке в Африку начала казаться мне все более заманчивой.

* * *

– Привет, я насчет сегодняшнего вечера. – Звонила секретарша Оливера – как обычно.

– О, привет, как поживаете? Гермиона покосилась на меня и фыркнула.

– Хорошо, спасибо. Так насчет сегодняшнего вечера. У нас ужин в честь далай-ламы у Ричарда и Анналин.

– Извините, Ричард...

– Ричард Дженнер. Вы видели его фильм?

– Только начало... Хотя, вообще-то, нет.

– О! Ну ничего. Не волнуйтесь. Мы пришлем вам кассету. Как вы думаете? Оливер заедет в восемь. Он попросил одеться скромно.

Через полчаса перезвонил Оливер – якобы просто поболтать, но я подозревала, что на самом деле он хотел проверить, что я надену. Прошло две недели с тех пор, как мы провели вместе целое воскресенье, и впервые он приглашал меня куда-то как свою девушку, официально. Он сказал, что заедет за мной в восемь пятнадцать. В дверь позвонили в восемь. Я все еще сушила волосы и к тому же не до конца выполнила домашнее задание Оливера по подготовке к вечеринке – я имею в виду ужасный фильм Ричарда Дженнера, в котором его подружка Анналин играла польскую официантку. Я нервничала до истерики и залпом глотала джин с тоником, чтобы успокоиться. За дверью стоял не Оливер, а очередной шофер в шляпе.

Мы долго ехали в Доклендс и остановились в узком проезде между черными складами. В стене здания была прорезана арка, закрытая стеклянной дверью. Внутри был указатель: “Квартира Шоу”, который торчал из горшка с тропическими цветами.

Я нажала кнопочку с надписью “Дженнер” и тут заметила рядом со звонком маленькую видеокамеру, направленную прямо на меня, – видеодомофон. Спустя какое-то время послышался женский голос.

– Алло!

– Это Рози Ричардсон. Я с Оливером Марчан-том, но он задерживается на студии.

– Заходите, квартира на третьем этаже. Раздалось жужжание, но я потянула дверь на себя, вместо того чтобы толкнуть, и она снова захлопнулась. Пришлось снова воспользоваться домофоном.

– Алло?

– Извините, дверь...

Снова послышалось жужжание, но я опять не успела открыть дверь, поэтому пришлось звонить еще раз. Женщина наверху уже не скрывала раздражения. На этот раз мне удалось войти – и я оказалась в фойе, где пахло, как в отеле. На полу было серое ковровое покрытие, заползавшее на стены. Выйдя из лифта на третьем этаже, я услышала шум вечеринки, доносившийся из открытой двери справа в конце коридора.

Войдя в дверь, я оказалась на крошечной лестничной площадке. Винтовая лестница вела в просторный зал, напоминающий пещеру. Одна стена была целиком из стекла, через него открывался вид на Темзу. Пол был подвешен на металлических шестах и окружен железной изгородью, а под ним был еще один пол. Посмотрев вниз, можно было увидеть в центре бассейн необычной вытянутой формы. Все было выкрашено в белый цвет.

На полуплатформе стояло около тридцати человек: кто-то смотрел на реку, кто-то вниз, на бассейн. Остальные сидели на очень, очень странных стульях, похожих на скульптуры из кованого железа, но с подушками. С лестничной площадки комната напоминала картину художника-сюрреалиста. Казалось, даже гости искажаются и принимают странные формы, как в кривом зеркале, в зависимости от выбранного местоположения. Я увидел а Ричарда Дженнера – он лежал в каком-то необычном шезлонге так, что ноги у него были выше головы. Это был маленький, сморщенный человечек, похожий на гнома.

Я начала спускаться по кованой винтовой лестнице, оглушительно цокая каблуками. Когда, наконец, добралась до нижней ступеньки, то остановилась в растерянности, не зная, что теперь делать. Я заметила нескольких знаменитостей, но ни с кем из них я не была знакома лично. Гости сгруппировались в маленькие замкнутые кружки, разделенные огромным пространством. Все были без обуви. Я неловко топталась в сторонке. Тут меня заметил Дженнер, перекатился, спрыгнул с шезлонга и поспешил ко мне. Он схватил меня за руку и заговорил низким голосом в нос:

– Привет, дорогая, пойдем нальем тебе выпить. Хейзел – коктейль, коктейль, коктейль, – приказал он девушке в костюме французской горничной, которая стояла за столом с разноцветными коктейлями. – Заходи, заходи, садись, познакомься со всеми. Как тебя зовут? Напомни-ка мне.

– Я Рози Ричардсон, меня пригласил Оливер Марчант.

– Конечно, конечно, дорогая, я тебя хорошо помню, мы же встречались. – Вообще-то я видела его впервые в жизни. – Рад снова тебя видеть. Вот, мой фирменный коктейль. – Он протянул мне напиток персикового цвета. – Оливер только что звонил. Он не задержится. Теперь, дорогая, сними туфли. Ты же не хочешь испачкать пол. Ты не против?

Вообще-то, я была против, потому что у меня на чулке была дырка на большом пальце. Но пришлось подчиниться, снять туфли и отдать их горничной. Без каблуков я вдруг почувствовала себя маленькой и толстой.

– Спасибо, дорогая. Боюсь, что у далай-ламы слишком плотное расписание и он вряд ли сможет прийти. Но зато Мик и Джерри обещали заглянуть – скрести пальцы. Блейк, Дейв Руффорд и Кен уже здесь, – заговорщически произнес он и махнул рукой в сторону окна. И действительно, у окна, образовав свою собственную маленькую группку, стояли молодой и напористый член парламента от либералов, барабанщик известной в семидесятых рок-группы и режиссер рекламных роликов.

который только что совершил прорыв на большой экран. Действие его нового фильма происходило в лондонской канализации.

Меня усадили на стул, напоминающий простую кухонную табуретку, но увеличенную в несколько раз и сделанную из кованого железа. Мне пришлось вскарабкиваться на стул, как на дерево. Со стороны я была похожа на грудничка в высоком детском стульчике, который потягивает коктейль. Все дамы без исключения были в черном. Другие цвета в их туалетах отсутствовали. Рядом со мной сидела женщина. Она вытянула шею, как аист, повернулась ко мне, улыбнулась одними губами и снизошла до того, чтобы спросить меня, чем я занимаюсь. Я ответила:

– Я в издательском бизнесе.

– О! Кем вы работаете?

Узнав, что я всего лишь рекламный агент, она моментально потеряла ко мне интерес и, вяло обменявшись со мной несколькими фразами, отвернулась с рассеянной улыбкой. Больше до приезда Оливера со мной никто не разговаривал – не считая официантки. С высоты, на которую я взгромоздилась, было невозможно общаться с гостями; но, чтобы слезть, мне потребовалось бы приложить невероятные акробатические усилия, а мне не хотелось веселить присутствующих. Оставалось тихонько сидеть и слушать.

На краю железного стула в неудобной позе застыл Хьюи Харрингтон-Эллис. Он разговаривал с рок-звездой семидесятых по имени Гари. Я точно не помнила, из какой он группы, но, по-моему, они до сих пор гастролировали, несмотря на преклонный возраст. С виду его можно было бы принять за банковского менеджера. К ним подошел Дэйв Руффорд с женой. Он был высокого роста, с длинным лошадиным лицом. На нем были солнечные очки и мешковатый серый костюм. Его жена, лет сорока, была очень хороша собой. Она держала на руках ребенка.

– Привет, дружище, – сказал Гари. – Как жизнь?

– Потихоньку, потихоньку, – ответил Дэйв. – Это Макс. Страшный маленький ублюдок, правда?

Хьюи поднялся со стула с преувеличенным радушием. Он наблюдал за младенцем, делая вид, что обожает маленьких детей.

– Вот что удивительно – младенцы совсем не распознают знаменитостей, – сказал он. – Ты и понятия не имеешь, кто все эти люди, да, Максимилиан?

– Ты прав, – сказал Гари.

– Страшный маленький ублюдок, – повторил Дэйв.

– Эй, ты купил лошадь?

– Да. Резвая сволочь.

– Дэйв решил заняться охотой, – пояснил Гари.

– О боже, – сказал Хьюи.

– Он считает себя благородным лордом, – на полном серьезе произнесла его жена.

– Где ты ее держишь? – спросил Дэйв.

– Мы сейчас строим новые конюшни. В старых стоят мои “феррари”. Но новые будут в том же стиле. И вино я туда перенесу, потому что мне не нравится наш винный погреб. К нам приходил этот парень и сказал, что в погребе слишком сыро, поэтому у нас будет новый погреб под конюшнями, с правильной температурой.

– Ты не боишься, что лошади нагадят в твои бочки с “Шато Марго”?

– Ха-ха, – сказал Гари. – Хмм.

– Да он не заметит разницы, даже если нагадят, – пробормотала его жена.

– Ты ездишь на “феррари”? – спросил Хьюи.

– Нет. Ну, иногда. “Феррари” – хорошее вложение капитала. Только без процентов. Не-а, обычно я беру “астон” или “роллер”. А ты? На чем ездишь?

– Добиваю старый “форд-фиеста”, – ответил Хьюи. – Понимаешь, меня слишком часто узнают на улице. Если бы я ездил на крутой машине, мне бы проходу не давали.

Дэйв Руффорд выглядел совершенно убитым. Но моментально пришел в себя.

– А у меня тонированные стекла, – сказал он. К Ричарду подошла официантка, наклонилась и что-то прошептала ему на ухо. Он вдруг переменился в лице, потом поднялся и обратился к гостям. У него был вид человека, который только что потерял родное дитя.

– Минуту внимания, минуту внимания, пожалуйста. Мне очень жаль. Мик и Джерри не смогут присоединиться к нам. У них возникли проблемы. Мне очень жаль, мои дорогие. Они передают вам огромный привет.

Когда пришел Оливер, я от нервов успела опрокинуть не один коктейль. Он изящно спустился с лестницы. На нем было широкое темно-синее пальто из мягкой ткани и белоснежная рубашка. Он окинул взглядом комнату и разразился смехом. Дженнер засеменил ему навстречу.

– Ричард, псих несчастный, что ты сотворил со своими гостями? Похоже на кошмары Иеронима Босха. – Он пожал Ричарду руку, передал пальто горничной и отказался от предложенного коктейля. – Нет уж, Ричард, я к твоему месиву больше не притронусь. Я уже знаю, что это такое. – Оливер подошел ко мне и поцеловал меня в губы. – Милая, мне очень жаль, я заработался, бедняжка ты моя. Дженнер за тобой поухаживал? Ричард, зачем ты посадил ее на этот безумный стул?

Он взял меня за руку и помог спуститься. Оказавшись на ногах, я поняла, что пьяна. К счастью, Дженнер сразу же куда-то увел Оливера, поэтому, наверное, он ничего не заметил. Я приросла к полу и тряслась от страха.

Объявили приглашение к ужину. Было забавно наблюдать, как гости, извиваясь, пытаются выбраться из металлических конструкций. Ужин был накрыт на нижнем уровне, и теперь нам всем предстояло преодолеть еще одну крученую винтовую лестницу.

Мой мозг завертелся как карусель. Я одновременно пыталась подавить нарастающий приступ паники и сконцентрироваться на ступеньках, считая шаги. Главное – не упасть и ничего не говорить, тогда никто ничего не поймет. В комнате стояли круглые столы, накрытые белыми скатертями. Каким-то чудом мне удалось забраться на стул. Я увидела перед собой белую шестиугольную тарелку, на которой лежала маленькая птичка со скрученными ножками, а рядом с ней – ее же яйцо. Оливера посадили на противоположную сторону стола, рядом с подругой Дженнера. На вид ей было лет двенадцать. Она была очень красива, одета во все черное и разговаривала с Кеном Гарсайдом – тем самым, который снял фильм про канализацию.

Я уставилась на них, пытаясь настроить фокус. До меня доносились обрывки их разговора. Она говорила нараспев, заканчивая каждое предложение на одной ноте.

– Что? О нет! Пра-а-авда? – Очевидно, с канализацией Дженнеров произошло что-то ужасное и нечто просочилось в бассейн этажом ниже. – Это о-очень неприятно, понимаете? Думаете, нам придется спустить воду?

Почему-то она думала, что Кен Гарсайд должен разбираться в сантехнике, раз он снял фильм о канализации. У Кена был озадаченный вид. Я выпила воды, думая, что в голове прояснится, но вместо этого мой желудок взбунтовался. Я почувствовала спазм, и к горлу подкатила тошнота.

Оливер спас Кена Гарсайда от канализационной темы и начал разговаривать с Анналин о фильме.

– Серьезно, Анналин, я в шоке... бросай этого старого ублюдка... расправь крылья.

Я никак не могла понять, с какой стати Оливер так распинается. Анналин была тупой, как дерево. И фильм – полное дерьмо. Но он продолжал в том же духе: “Значительно... оригинально... конструктивно”.

Кто-то дотронулся до моей руки, и я подскочила на месте.

– Передайте масло, пожалуйста. Меня зовут Лайам.

Я знала. Лайам был знаменитым актером.

– Очень приятно, Рози. – Я попыталась сосредоточиться на масле.

– С вами всё в порядке?

– Да, спасибо, всё хорошо.

Нет, не хорошо. Я покосилась на актера-ирландца. Год назад он снялся в фильме про Ирландскую республиканскую армию. В интервью он обычно говорил: “Я не считаю себя секс-символом” – и распространялся на тему преимуществ семейной жизни. На фотографиях он всегда был с двумя детьми и верной женой, с которой они встречались еще в школе. В последнее время ходили слухи, что у него роман с одной фотомоделью. Фотографы запечатлели его в тот момент, когда он показывал им поднятый средний палец и громко матерился.

– Вы тут кого-нибудь знаете?

– Нет, нет.

К тому времени мне уже не хотелось ни с кем разговаривать. Это было бы опрометчиво с моей стороны. Чтобы не опозориться, мне надо было привлекать к себе как можно меньше внимания. Например, сидеть и разглядывать кусочек хлеба.

– Я тоже, – сказал он. – В первый раз в жизни вижу этих чертовых ублюдков. Даже Ричарда Дженнера. Он позвонил мне и пригласил. Чертов ублюдок.

– Так зачем вы пришли? – спросила я, пытаясь остановить карусель, бешено вертящуюся в моей голове.

Тут подошел Хьюи Харрингтон-Эллис и сел рядом со мной.

– Так, покушаем, – сказал он. При мысли о еде меня передернуло. Я воткнула вилку в несчастное маленькое птичье яичко, чувствуя себя детоубийцей. Откусила кусочек, и по нёбу разлился отвратительный привкус, к которому примешивался неприятно сладкий вкус перепелиной кожи. Усилием воли я подавила рвотный рефлекс.

Хьюи повернулся ко мне спиной и стал разговаривать с ирландским актером. Я слышала, как тот исходил злобой, ругаясь с ирландским акцентом: “Таблоиды... мразь, твари... гады... лезут не в свое дело”.

– Когда вам надо было сделать статьи с фотографиями жены и детей, вы говорили по-другому, – невнятно пробурчала я.

– Как сказал Оскар Уайльд: “В древние времена у нас были камеры пыток, теперь есть пресса”, – Хьюи полностью меня проигнорировал. – “Низшая форма жизни, твари, не способные различить велосипедную аварию и конец света”. Это Шоу.

– ...мстительные... дерьмовые ублюдки.

– ...рядом с ванной будет камин, сделанный из куска древнегреческой колонны.

С противоположной стороны стола доносился голос Оливера.

– Проблема Мелвина в том...

– Подонки, мразь.

– Продал два “феррари”.

– ...двести штук...

– ...видел ее спектакль? Полный провал.

– ...кучу денег на камин, но...

– ...иллюзии человека эпохи Возрождения...

– ...куришь себе в ванной и созерцаешь часть древнегреческой истории...

Внезапно я поняла: сейчас меня стошнит. Где туалет? Я окинула взглядом комнату. Белые стены, черные платья и яркие галстуки заплясали и запрыгали перед глазами. Пол не был прикреплен к стенам, а болтался на подвесной платформе. Мне придется пройти по деревянному полу по крайней мере пятьдесят футов и после этого спуститься по еще одной винтовой лестнице. Оливер посмотрел на меня через стол. Рвота подступила к горлу. Я стала было подниматься, потом снова села, вежливо сложила ладошки, поднесла их ко рту, и меня вырвало.

* * *

Когда тем вечером я наконец-то оказалась в своей постели и положила голову на подушку, мне захотелось умереть. Сначала Оливер был добрым. Он пулей подлетел ко мне, протянул салфетку и прошептал: “Все хорошо, все хорошо, пойдем отсюда, давай”. Он загородил меня от всех, обнял и повел к лестнице. Он считал ступеньки и приговаривал: “Давай, давай, еще немножко, еще одна ступенька”. Я взглянула вниз: все смотрели на меня, и лица у них были розовые, как у поросят.

Он отвел меня в ванную, похожую на больничную палату с белыми стенами. Я умылась, прополоскала рот и легла на холодный кафельный пол. Мне хотелось остаться здесь навечно, может, даже поселиться здесь и выйти замуж за этот прохладный пол. Снаружи доносились голоса – Оливер разговаривал с Ричардом. Судя по голосу, Оливер был в бешенстве.

Когда мы вышли на улицу, он уже не пытался скрыть раздражение. Меня снова вырвало на клумбу рядом с домом.

– Ты как сраный блюющий щенок, – процедил Оливер. Он зажег сигарету и прислонился к стене.

– Прости меня, прости меня, – шептала я.

– Никогда не пей коктейли у Ричарда дома. Это происходит каждый раз. Ты что, ни хера не соображаешь?

– Почему ты не предупредил? Долгая пауза.

– Так, значит, это я виноват, да? – произнес он с мерзкой улыбочкой. – Да, конечно. Это моя вина. Но какого хрена ты столько вылакала? – Он вконец обезумел. – Какого хрена? Нажралась как свинья. Сколько ты выпила?

Я уже знала, как себя вести, когда он впадает в истерику. Главное – молчать и никак не реагировать. Тогда он не сможет завестись еще сильнее.

– Сколько ты выпила? – снова спросил он, когда мы шли к машине. Я не отреагировала. Внезапно он резко повернулся ко мне лицом и навис надо мной.

– Сколько – ты – выпила?

Его глаза сверкали бешенством, рот дергался. Позади меня стоял почтовый ящик. Он изо всех сил грохнул по нему кулаком. Наверное, ему было очень больно, но он промолчал. Потом повернулся и открыл дверцу машины.

– В машину.

Мы ехали в гробовой тишине.

– Рози, – теперь он говорил тихо, держа себя в руках. – Я спросил тебя, сколько ты выпила. Сколько?

Я снова ощутила, что накатывает рвотная волна. Отчаянно глотнула воздух.

– Нет, только не это. Только не в машине. Остановить?

Я покачала головой.

– Сколько ты выпила? Тишина. Звук колес.

– Сколько ты выпила?

Это продолжалось до Кингс-Кросс. На Вествей он потихоньку стал приходить в себя.

Он остановился у моего дома. Я посмотрела на него. Он был очень красив. Он был похож на душевнобольного: брови сошлись на переносице, рот дергался.

– Я еду домой, – сказал он.

Что ж, справедливо. Я с несчастным видом опустила глаза. Мое пальто было все в блевотине.

– Наконец-то, – сказала я.

– Что?

– Наконец-то я превратилась в пиццу.

* * *

Я и не надеялась, что Оливер позвонит. Я опозорилась и понимала это. Я представляла опасность для себя и для окружающих. Похмелье мучило меня три дня. На четвертый день – в субботу вечером – мы с Родой отправились к Ширли. Мы лежали на диване перед телевизором и набивали животы молочным шоколадом. Впервые за все время моего знакомства с Оливером мне стало казаться, что жизнь без него возможна, что жизнь без него может быть даже приятной. Раньше я все время боялась, что у меня есть какой-то таинственный и ужасный изъян, которого я почему-то не замечаю. Это бы объяснило, почему Оливер иногда хорошо ко мне относился и любил меня, а иногда ненавидел и становился злым и холодным.

– Это не ты ужасная, а он, – сказала Ширли. – Мы же не начинаем вдруг тебя ненавидеть. Мы всегда тебя любим, постоянно.

– Я бы так не убивалась, – сказала Рода.

– Но в этом есть и моя вина, – попыталась возразить я.

– Слушай, заткнись. Ты не в состоянии рассуждать здраво, – сказала Рода.

– Подумаешь, блеванула в его машине, – сказала Ширли.

– Я не блевала в его машине.

– Ну ладно, блеванула на его друга.

– Я не блевала на Хьюи Харрингтона-Эллиса. Я блеванула в ладошки, и кое-что случайно попало на Хьюи Харрингтона-Эллиса.

– По-моему, прекрасный символический жест.

– Экзистенциальный акт.

– Вы понятия не имеете, что это для меня значит. Вам бы всё шуточки, – ответила я.

Домой я вернулась в приподнятом настроении. Да, я сделала ошибку, влюбилась не в того парня. Ну и что? С кем не бывает. Ничего страшного не произошло. Буду жить дальше. Сделаю себе большой сэндвич – упс, уронила на брюки. Ха-ха. Я свободна. Свободна как птица, как рыба в океане. И тут зазвонил телефон.

– Привет, тыквочка. Это я, твой пончик.

Бесполезно, я его люблю. Люблю его голос. Люблю его манеру растягивать слова. Люблю, когда он называет меня тыквочкой.

– Пончик, – прошептала я. Я вспомнила близость, тепло, нежность, и словно груз упал с сердца: чувство ненависти к Оливеру, которое я себе внушила, испарилось без следа.

– Ты в порядке, тыквочка? Я скучал по тебе. Я всем рассказал, как ты сказала: “Наконец я превратилась в пиццу”. Ты такая лапочка. Угадай, где я сейчас?

– Где? – Я притворялась, что совсем не рада его слышать.

– У Ноттинг-Хилл.

В пяти минутах езды. Я промолчала.

– Послушай, дорогая, извини, что я так взбесился. Я был пьян. Может, уедем на пару дней? Я тебя очень люблю.

– Правда? – смягчившись, ответила я. – Прости меня – я вела себя отвратительно.

– Приеду через пять минут, – сказал он.

На следующей неделе, за день до того как мы должны были уехать за город на выходные, он всё отменил. Сказал, что чувствует себя в ловушке, потому что наши отношения становятся слишком серьезными. Через два дня мы провели вместе чудесную ночь, и он спросил, не хочу ли я к нему переехать. Он разгонял меня на полную катушку, а потом ударял о бетонную стену. Поехали – стоп, поехали – стоп. И так постоянно. Каждый раз, когда я уже была готова смириться с болью от того, что придется с ним расстаться, он снова появлялся и вешал мне лапшу на уши. Надо было просто уйти, но я не могла.

Иногда мне очень хотелось промыть себе мозги. Вырубить в голове маленькое окошечко, поднять крышку – будто срезать верхушку вареного яйца, достать свой мозг и прополоскать его под краном, как грязную тряпку, выжимая и выжимая, пока вода не станет прозрачной. Потом взять шланг и хорошенько промыть голову изнутри, избавившись от грязи, засунуть обратно здоровый чистый мозг и закрыть крышечкой. Вот тогда можно было бы забыть о несчастьях, обидах и разочарованиях, начать с чистого листа и снова стать веселой и наивной, как одуванчик.

Но, поскольку это было невозможно, я придумала другой способ избавления от неприятностей: уехать в Африку. Я представляла себе бескрайние просторы, пустыни, саванны и думала, что в Африке жизнь намного проще. В Африке я смогла бы очиститься, смыть с себя грязь, и моя жизнь наполнилась бы смыслом.

Глава 8

Через два дня после того как в лагерь поступило африканское семейство, я сидела в штабе УВК ООН в Сидре. Курт, один из младших чиновников, разговаривал по телефону. У него был высокий голос. Время от времени он глумливо смеялся, издавая ужасно неприятное бульканье, и начинал нервно щелкать шариковой ручкой.

– Нет! Не могу поверить! Но знаешь, он плохо обращается с местными. Нет, точно говорю. Я видел, как он говорит с Камалем. Говорят, что он расист. Не знаю, но точно тебе говорю.

Я нетерпеливо поерзала на стуле. Курт прошептал одними губами: “Минутку” – и продолжил разговор. На нем был темно-синий кардиган, который носили все представители ООН, а под ним – идеально отглаженная белая рубашка, наверняка с коротким рукавом.

– Нет! – снова бульканье. – Слушай, тут ко мне пришли. Но, может, созвонимся в выходные? Приедешь в порт Намбула? Можем заняться дайвингом.

Щелк, щелк, щелк ручкой. Мне хотелось его убить.

– Слушай. Франсин говорила, что в дьюти-фри есть сыр “гауда”... Да. Настоящий, в красной пленке. – Опять бульканье. – Пятнадцать баксов, да. Можешь привезти? Возьми четыре. И можешь привезти пива?

Я встала и снова села. Вчера утром я поехала в лагерь и обнаружила, что за ночь прибыли еще четыре семьи в гораздо худшем состоянии, чем первая. В течение дня продолжали поступать беженцы. Всего сто десять человек, пятеро умерли. Радио так и не работало. Я упаковал а все необходимое, села в джип и поехала в Сидру.

Курт закрыл рукой микрофон:

– Еще минутку.

– У меня полно дел, Курт, я спешу. Мне нужно с тобой поговорить.

Он снова стал разговаривать по телефону.

– Не могу поверить! И когда это случилось? В пятницу? О нет! Но ты знаешь, ему придется следить за этим, а то его выкинут. Так что насчет дайвинга? Поедешь?

Я сказала Курту, что вернусь позже, и вышла из здания, направляясь к машине. На самом деле мне необходимо было поговорить с Андре – главой УВК ООН в Сидре, но его не было на месте. Вместо него в штабе заседал тупой, никчемный Курт. Было уже двенадцать часов, а я так и не сделала ничего толкового. Все утро я тщетно пыталась добиться встречи с нужными мне людьми, но это было все равно что пробираться через трясину. Такое случалось каждый раз, когда я приезжала в город, вот только на этот раз дело было действительно важное.

Я села в машину и поехала через город в региональный офис Комитета по делам беженцев. У меня засосало под ложечкой. Мне нужно было все уладить, доложить о проблеме, запросить дополнительное продовольствие на экстренный случай и вернуться в лагерь. При въезде на базар я резко затормозила – на дороге стоял козел, – ив меня врезался идущий следом автомобиль – грузовичок-такси с пятнадцатью пассажирами. Никто не пострадал, только спереди красовалась небольшая вмятина, и одна фара была разбита. Тут же собралась огромная толпа. Похоже, я застряла надолго.

Мы стояли на въезде на мясной рынок. Рядом был припаркован пикап, кузов которого был до краев наполнен овечьими внутренностями. От них исходила отвратительная вонь. Повсюду были люди, козлы, собаки, дети, велосипеды. Все, кого я знала в Сидре, каким-то чудом оказались здесь, и мне пришлось поздороваться с каждым, соблюдая сложный ритуал приветствия.

– Клеф? (Все хорошо?)

– Клеф. (Хорошо.)

– Домбан? (Хорошо?)

– Домбан. (Хорошо.)

– Дибиллу. (Хорошо.)

– Дел дибиллу. (Очень хорошо.)

– Джадан домбан? (Так все хорошо?)

– Домбан. (Хорошо.)

– Далек. (Хорошо.)

– Далек. (Хорошо.)

Как-то раз я подсчитала, что на приветствия в день уходит три часа семнадцать минут.

Все оживленно обсуждали аварию, и заинтересованных сторон становилось все больше и больше. Сначала сошлись на том, что я не виновата, потом снова вернулись к самому началу. Становилось очень жарко. В рот и уши набился песок, ноги скользили одна о другую от пота. Да еще я не взяла шляпу.

Атмосфера накалялась. В Намбуле так всегда: нужно держать ухо востро, иначе ситуация выйдет из-под контроля. Правила дорожного движения представляли не меньшую опасность, чем само движение. Если по твоей вине происходит несчастный случай и человек погибает, семья погибшего имеет право убить тебя на месте. Я решила, что настало время официально доложить о случившемся. Залезла в машину, игнорируя крики протеста, и поехала в штаб ООН. И слава богу, на этот раз Андре был там.

– Ты попала в аварию? Какой кошмар-р-р! Тебе надо выпить.

– Двойной скотч. Нет, лучше тройной.

Андре протянул мне фанту. Он был родом из Канады, примерно одного со мной возраста, среднего роста, с прямыми светло-каштановыми волосами, орлиным носом на широкоскулом лице и очень белыми зубами. Он все время улыбался. Андре мне нравился, хотя иногда вел себя слишком легкомысленно.

После того как мы разобрались с аварией, я начала рассказ о беженцах. Он внимательно слушал, время от времени задавая вопросы, кивая и говоря: “Угу. О'кей, о'кей. Угу”. В конце каждого предложения Андре говорил: “О'кей, о'кей”.

– О'кей, о'кей. Да, я знаю об этих слухах. Хорошо. О'кей, значит, у нас проблемы. Нет. Скорее, возможные проблемы. Слухи еще не подтвердились.

– Когда должен прибыть корабль?

– О'кей. Мы ждем корабль во вторник, о'кей? У нас такая ситуация: из-за проблем и задержек в Европе мы пропустили одну поставку. Значит, весь район существует на урезанных рационах, которых хватит на три – шесть недель. О'кей, о'кей. Прибывает корабль. Мы распределяем продукты – на это уйдет две недели, начнем с лагерей, где останется меньше всего продовольствия. О'кей? И получится, что даже поселения, где к моменту поставки кончатся запасы, смогут сразу вернуться на полный рацион, которого хватит по крайней мере на два месяца.

– Повтори еще раз. – Он повторил. Я все равно ничего не поняла.

– Значит, все будет в порядке, если на борту окажется достаточно запасов, – с сомнением сказала я.

– Да.

– И если корабль прибудет вовремя.

– И если корабль прибудет вовремя.

– А почему поставка задерживается?

– Дорогая, хотел бы я знать. Но мне кажется... О'кей, о'кей. Скажем так: связь Намбулы с Ираком портит все дело.

– Значит, мы рискуем? Он посмотрел на меня.

– Неужели тебя это не тревожит? – спросила я.

– О'кей, о'кей. Вот что я думаю. Ситуация вышла из-под контроля, поэтому уже месяц я отправляю телексы и чуть ли не каждый день мотаюсь в Эль-Даман. Историю с саранчой мы услышали всего несколько дней назад, и я отношусь к ней довольно скептически, учитывая, что напугать нас – в интересах беженцев.

– Но это не просто слухи. За один день к нам поступило сто десять человек в очень плохом состоянии.

– О'кей. Соглашусь, ситуация неприятная, и я не ожидал, что все так плохо. Я сообщу в Эль-Даман и Женеву, что мы получили очевидное подтверждение слухов о нашествии саранчи. Я попрошу, чтобы они проверили ситуацию в Кефти через каналы в Абути. Ты сообщила в Комитет по делам беженцев?

– Пока нет.

Мы с Андре вместе поехали в Комитет по делам беженцев. От комитета в Намбуле вряд ли будет толк – у них не было ни денег, ни ресурсов. Но по крайней мере они могли бы оказать давление на ООН и на другие западные агентства в столице. Дело в том, что уполномоченному представителю в Сидре приходилось управлять самой дезорганизованной из всех организаций.

Нас проводили в его офис. Он говорил по телефону, шагая по комнате с грозным видом. С ног до головы он был одет в потертую джинсу, штаны как-то странно пузырились. Он жестом пригласил нас сесть, словно хотел сказать: “Не беспокойтесь, вы в надежных руках. Я образованный, проницательный, невероятно умный и эффективный профессионал”. Салех отличался некоторым тщеславием.

– Веллибу. Фунмабат, да дирра беллботтом, – кричал он в трубку, кипя от негодования. Я плохо понимала по-намбульски – знала только основные слова, – но мне нравилось слушать забавную речь африканцев.

– Фнарбадат. Бирра бра. Дилдо бабун! – прокричал Салех и поднял к небу глаза, как бы говоря нам: “Видите, с какими идиотами приходится общаться”.

Наконец он повесил трубку, положил руки перед собой на стол и улыбнулся с закрытыми глазами.

– Итак, – сказал он, – чем могу помочь? Андре начал рассказывать, но тут Салех прервал его и произнес – внезапно серьезным, властным голосом: “Одну минутку, пожалуйста”. При этом он стал тщательно просматривать каждое маленькое отделение своего портфеля, который лежал на столе. Потом внимательно проверил все документы, заглянул в ящики стола, ничего не объясняя.

В этом не было ничего необычного. В Намбуле время не ценили – его и так было слишком много, и заставлять человека ждать не считалось неприличным. Таинственные поиски продолжались пятнадцать минут и завершились неудачей: Салех так ничего и не нашел и, естественно, оставил свои действия без объяснений. Он просто закрыл портфель, откашлялся и произнес: “Продолжайте”.

Андре начал заново.

– Я сейчас вернусь, – сказал Салех, встал и вышел из кабинета.

Мы слышали, как он разговаривает с какой-то женщиной по-намбульски. Через пятнадцать минут он вернулся и сел. На этот раз он выслушал нас до конца. Его лицо приняло выражение могильной серьезности.

– Понимаю, понимаю. Это очень серьезно. Я очень встревожен. Радиосвязь с Сафилой нарушена, иначе, я уверен, наш сотрудник, Хассан, доложил бы мне.

– Да. Поэтому я и приехала в Сидру. Я говорила с Хассаном. Мы должны поднять тревогу, нужно надавить на финансирующие организации, – сказала я.

– А, мисс Рози. Вы же понимаете, что никто не согласится выделить дополнительные средства в поддержку жителей Кефти. Нашим друзьям в Абути это вряд ли понравится. В Кефти сами виноваты в своих проблемах.

Неутешительные новости. Раньше Комитет по делам беженцев охотно помогал жителям Кефти, которые пересекли границу. Должно быть, изменилась политика правительства. Мы попытались выяснить, что происходит, но Салех на все вопросы отвечал улыбкой.

– Друзья мои, у меня нет полномочий обсуждать это.

Выходя из кабинета, я обернулась: Салех снова начал свои поиски и копошился в портфеле.

На обратном пути мы заехали в штаб ООН, чтобы попытаться связаться с Малькольмом в Эль-Дамане, но та самая линия, по которой еще несколько часов назад трепался Курт, теперь заглохла намертво. Я написала письмо, и Андре обещал доставить его Малькольму в Эль-Даман со следующей почтой.

Я покинула штаб ООН и выехала на широкие, прямые улицы Сидры. Ехала мимо одноэтажных зданий из песчаника, по бетонному шоссе. Впереди виднелись причудливые очертания красных гор Сидры. Они вырастали прямо из песка посреди пустыни, как гигантские кротовые холмы, отполированные ветром и песком. Машину потряхивало; дорога на Сафилу была усеяна камнями и впадинами. Мне не давало покоя дурное предчувствие. После прошлой эпидемии было много всяких разговоров. Нас уверяли, что такое больше не повторится. Но все тревожные знаки налицо, и никто не может ничего сделать.

Я вернулась в поселение в четыре часа. Лагерь был пуст. Развернувшись, я поехала в больницу. Все было в точности как пять лет назад: ни одной свободной койки, запах испражнений, плач и крики. Все наши были здесь, кроме Генри; и еще пять врачей из Кефти. О'Рурк склонился над ребенком, прощупывая его живот.

Бетти сразу набросилась на меня.

– Ты выбрала самый подходящий момент, чтобы уехать. У нас еще семьдесят беженцев, четверо умерли. И холера. Ты хорошо провела время?

Значит, всего сто восемьдесят беженцев. Девять смертей. И холера. Господи!

– Это ужас какой-то, ужас какой-то, – причитала Бетти. – Помнишь, что я говорила вчера утром? Бог знает, сколько еще их будет. – Она вынула платок и промокнула глаза.

О'Рурк увидел меня, встал, потом увидел Бетти и снова сел.

– Вы открыли карантинное отделение?

– Да, разумеется. Холерные там, с Линдой.

– Здесь все прибывшие? Вы изолировали остальных?

– Нет, нет. Доктор О'Рурк сделал анализы и отпустил всех здоровых в деревню. Он прекрасно справляется, знаешь.

– Они все из одной деревни?

– Да... нет. Вообще-то, я не уверена.

Я пошла на обход. Сиан измеряла рост младенца, вытягивая тонкие маленькие ножки по линейке, и рассчитывала соотношение роста и веса. Она ущипнула кожу на маленьком бедре. Бугорок долго не разглаживался, словно горка взбитых сливок на пирожном. Я подошла к О'Рурку. Он пытался отыскать вену на черепе ребенка, чтобы поставить капельницу.

– Привет, Рози, – сказал он, не поднимая глаз.

– Привет, – тихо произнесла я.

– Черт! – Он выпрямился, вытер лоб и начал заново. Наконец ему удалось установить капельницу. – Хорошо, теперь можем поговорить.

Он отвел меня в сторону.

– Ты говорила с Бетти? – Да.

– Дело плохо, но пока мы справляемся.

– Они спасаются от нашествия саранчи?

– Да, но все беженцы из одной деревни. Будем надеяться, эпидемия не распространится за ее пределы.

– А холера? Думаешь, следует изолировать прибывших?

– Я провел анализы, результат отрицательный. Думаю, не стоит отправлять в изолятор здоровых, у нас и так места не хватает.

– Мы должны быть предельно осторожны. Ты знаешь, как быстро разносится эпидемия. Вы делали прививки от кори?

– Собирались, – вмешалась Бетти, – но доктор О'Рурк сказал...

Я бросила на него уничтожающий взгляд. Он слишком раскомандовался, учитывая, что только вчера приехал.

– Мы делаем прививки, – проговорила я, – каждому беженцу. От полиомиелита, кори, дифтерии, коклюша, столбняка, туберкулеза. Еще не хватало, чтобы началась эпидемия. Нужно немедленно привить всех вновь прибывших.

– Доктор О'Рурк сказал, чтобы этим занялись врачи из Кефти, – запыхавшись, заявила Бетти. – Все прививки уже сделаны.

Генри отпер спасательный центр. Матери сидели на подстилках и кормили детей из оранжевых пластиковых стаканчиков. Здесь располагались самые тяжелые больные. На улице снова стояло три гигантских металлических котла. Генри и Мухаммед разговаривали с поварами.

Я взяла Генри на локоть.

– Как вы?

– А, это ты, Рози, старая кошелка. Ничего, ничего. Бьемся изо всех сил, все на амбразуру, и всё такое прочее. – Генри не смотрел на меня. Он был очень бледен, под глазами черные круги. Позади него стоял Мухаммед. У него на висках выступили капельки пота. Мы все понимали, что в любой момент ситуация может выйти из-под контроля и люди начнут умирать как мухи.

– Сотрудники службы здравоохранения показали вновь прибывшим зоны дефекации? Объяснили, что нельзя приближаться к реке?

– Мы всё сделали, старушка.

– Рози, мы должны связаться с Ассоциацией содействия Кефти, – сказал Мухаммед. – Беженцев гложет червь страха.

Я бросила на него красноречивый взгляд.

– Извини. Я хотел сказать, они немного нервничают.

Я направилась в аптеку проверить, как у нас обстоят дела с лекарствами, но она была заперта. Вернулась, нашла Генри и попросила его заняться лекарствами, а сама пошла в хижину Мухаммеда и стала ждать представителей Ассоциации содействия Кефти. Встреча предстояла не из легких. Это была благотворительная организация, которая не имела отношения к политике, но ее представители отличались несговорчивостью, отказывались идти на компромиссы и ревностно отстаивали свои права. У меня ломило спину. Я чувствовала, как по позвоночнику стекают капельки пота. Успокаивало одно: лагерь был очень хорошо организован, все точно знали, что делать, все было под контролем. Мухаммед вернулся, и с ним О'Рурк. – Он пришел поддержать тебя, – с хитрым видом сказал Мухаммед. О'Рурк явно чувствовал себя неловко.

Как всегда, переговоры оказались затянутым, утомительным предприятием. Сначала мы выпили кофе, потом долго говорили ни о чем. Мухаммед переводил. О'Рурк не произносил ни слова. Он сидел за столом напротив и время от времени смотрел на меня и кивал.

Я решила сразу все рассказать и передала в точности то, что мне сказал Андре. Реакция последовала незамедлительно.

– Судя по всему, они считают, что, если в некоторых лагерях запасов хватит на шесть недель и нет вновь прибывших, они должны поделиться с нами, – перевел Мухаммед. – Они спрашивают, почему ты не предложила так и сделать и не привезла еду.

Я попыталась объяснить, но снова поднялся крик. Я их прекрасно понимала. Я могла представить себе, что случится, если кончится еда, – эти упрямые молодые люди тут же превратятся в умирающих от голода и истощения. Я представила, что Мухаммед умрет от голода. Я не должна позволить этому случиться, – но разве можно считать, что жизнь одного человека важнее остальных?

Снова поднялся гул, и большинство криков было обращено ко мне.

Внезапно О'Рурк ударил кулаком по столу и поднялся на ноги.

– Ради бога! – закричал он. – Оставьте эту женщину в покое. Ей и так тяжело. Она делает все возможное. Вы сами видели, как идет работа в больнице – отлаженно, как часы. Это ее мы должны благодарить. Да, вы правы, скверно, что сегодня днем к нам не прибыли грузовики с продовольствием, но она в этом не виновата. Хотя бы соблюдайте приличия.

Мухаммед перевел. Воцарилась тишина.

– Продолжай, Рози, – сказал О'Рурк.

Я была в замешательстве. Беженцы с уважением относились к иностранкам, но иногда женщинам было тяжело поддерживать свой авторитет. Совершив рыцарский поступок, О'Рурк только усложнил ситуацию. Но я все равно продолжила. Пытаясь вложить в свои слова уверенность, которой у меня не было, я сказала, что, если количество беженцев не будет расти в геометрической прогрессии, мы продержимся до прибытия корабля.

Мухаммед поднялся на ноги и произнес речь. Представители Ассоциации начали перешептываться и закивали. Переговоры были закончены, и они покинули хижину по одному, вежливо пожав мне руку и с уважением похлопав О'Рурка по спине.

Когда они ушли, я повернулась к нему.

– Спасибо, – сказала я, – но я привыкла сама решать свои проблемы.

– О боже! Извини. Я вел себя как болван. Но мне показалось, что тебе нужна поддержка. Я пытался помочь.

– Занимайся своим делом, – сказала я и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

После захода солнца надо было возвращаться в поселение. Песчаная котловина излучала персиковый свет, который, казалось, исходит от земли, а не от неба. Ветра не было, в воздухе стоял запах земли и дыма. Издалека лагерь казался таким спокойным: пастух загонял коз под навес, мужчина ехал на ослике – слишком крупный для такого маленького животного: его ноги почти волочились по земле. По равнине, покачиваясь, шел верблюд, его длинная шея подрагивала при каждом шаге. Из лагеря доносились крики, детский смех, блеяние коз. Я снова перенеслась на четыре года назад, и долина наполнилась стонами умирающих. За четыре года мы проделали такую работу! Кормили беженцев, строили хижины, организовывали школы, делали прививки. Мы делали все, чтобы принести счастье в эту долину. Наверху, на розовеющем небе, словно грозное предзнаменование, сгущалась темная туча. Впервые я приехала в Сафилу в это же время дня, на закате. Это было в ноябре 1985 года. Торопливая благотворительная миссия с книгами сэра Уильяма. Это было похоже на туристическую поездку: из аэропорта меня отвезли в отель с кондиционером, потом на экскурсию – посмотреть достопримечательности. Тогда здесь еще не было хижин. Беженцы жили в палатках, которые на время дождя накрывали белым пластиком. В складки забивался песок. Издалека это выглядело чудесно. Помню, что, впервые увидев Сафилу, я подумала: какая красота! Я была счастлива, что я в Африке, далеко от дома.

Глава 9

– Я влюблен в тебя, но не люблю тебя.

– Но ты же говорил, что любишь меня.

– Ты мне нравишься.

– Это не одно и то же.

– Это все равно любовь.

– Значит, ты влюбился в меня, но не полюбил, то есть пока ты влюблялся, ты вроде как отклонился от курса и причалил в другом месте?

– Рози, прекрати говорить глупости...

Мы с Оливером снова играли в до боли знакомую игру: он пятился, изворачивался и хитрил, держал свои изменчивые чувства, как приманку, у меня над головой, потом позволял мне почти дотронуться до приманки рукой – и быстро отнимал, так, что я даже не успевала опомниться. Я не понимала, зачем мне все это. Я будто пыталась сдать какой-то экзамен. Как будто его чувства могли как-то повлиять на мое представление о самой себе. Как будто любовь – это вознаграждение за приложенные усилия. Если бы я точно следовала всем инструкциям во всех ежемесячных глянцевых журналах – питалась бы только сырыми овощами и блюдами на пару, избавилась от целлюлита, носила бы платья от Николь Фархи, умела бы готовить домашнюю лапшу, тренировала интимные мышцы, не давила на него, всегда бы поддерживала его и при этом оставалась самодостаточной личностью, продвигалась бы по карьерной лестнице и не становилась карьеристкой, красила ресницы в салоне, прочитала бы все существующие книги по кубизму и использовала в сексуальных играх наряд строгой кондукторши автобуса, – Оливер решил бы, что любит меня, а не просто влюблен, даже если бы раньше не подозревал об этом. Но все не так просто – иначе все мужчины влюблялись бы исключительно в девушек с рекламы спортивных машин с откидным верхом.

Мы начали ссориться и выяснять отношения, когда собирались на обед для избранных, который устраивал Джулиан Алман. Это был наш излюбленный способ заставить друг друга почувствовать себя несчастными. Я всегда была зачинщиком ссоры – в основном потому, что Оливер своим поведением вызывал у меня ужасную неуверенность в себе. Если слишком часто выяснять отношения, это входит в привычку. К сожалению, женщины от природы наделены врожденной непреодолимой тягой к выяснению отношений, и почему-то им хочется устраивать скандалы именно тогда, когда оба партнера куда-нибудь опаздывают.

Поскольку на любовном фронте мы зашли в тупик, Оливер решил пройтись по поводу моего внешнего вида, и в частности – моего сегодняшнего платья. Оливеру не нравилось, как я одеваюсь. Он никогда не говорил этого прямо, но все и так было понятно. У Оливера был безупречный вкус и куча денег. Я всегда мучилась сомнениями, что надеть по тому или иному случаю, но особенно не забивала себе голову. Подумаешь – я не умею одеваться; я примирилась с этим, как люди смиряются с лишним весом. Но с тех пор как я познакомилась с Оливером, каждая наша встреча означала придирки, издевательства и испорченное настроение. Он решил помочь мне и купил маленькое черное платье от Алайа, чтобы я стала более-менее похожа на всех других женщин, которые посещали те же приемы. И хотя сегодня нам предстоял всего лишь неформальный воскресный обед, я на всякий случай втиснулась в корсет от Алайа.

– Скажи, я толстая? – спросила я. Он вздохнул.

– Нет.

Я забралась на стул и внимательно осмотрела свой живот в зеркале туалетного столика на предмет воображаемых складок.

– Ты не толстая! – прорычал он сквозь зубы, когда я повернулась, чтобы получше рассмотреть себя сзади.

Что случилось с женщинами моего поколения? С какой стати мы должны быть обречены всю жизнь мечтать похудеть на пять килограммов? Я не страдала анорексией, булимией или еще какой-нибудь патологией, но все равно каждый раз после еды испытывала чувство вины. Я думала, что еда – это проявление слабости. Забавно вспоминать об этом сейчас.

В машине, обиженные и измученные, как непримиримые враги из древних легенд, мы перешли к поводу для ссор номер четыре – к моей поездке в Африку. С каждым днем Оливер делал меня все более и более несчастной, и с каждым днем мое желание уехать в Африку росло. Соответственно росла и его решимость остановить меня. Тогда я не могла понять, зачем он это делает. Позже я догадалась, что он просто не хотел отпускать меня на две недели.

Хотя Оливер не мог определиться, любит ли он меня или влюблен, независимо от того, что происходило у него в голове, он бешено ревновал меня – и ко всем другим мужчинам на свете, и к моему свободному времени. Но главная причина его нежелания отпускать меня заключалась в том, что ему очень хотелось, чтобы все оставалось как есть, – чтобы все мое существование зависело от него, вращалось вокруг него, а моя собственная жизнь не имела бы особого значения. Он почуял, что, если я уеду в Африку, он перестанет быть центром вселенной, и вселенная рухнет. И его предчувствия оправдались.

Скандал разразился в машине. У всех пар бывают ссоры. Влюбленные ссорятся, потому что один из них опоздал, или напился, или устал, или сыт по горло, или флиртовал на вечеринке. Но такие ссоры – обычное дело. А Оливер был настолько умен, изощрен в средствах и жесток, что после каждой нашей ссоры я чувствовала себя уничтоженной, будто мое существо и все, во что я верила, затоптали в грязь. Мне хотелось записать эти ссоры на пленку и проиграть их своим знакомым, чтобы доказать, что я не сумасшедшая. Во время ссоры он наводил на меня какой-то панический ужас. Когда мы приехали к Джулиану, я сидела вцепившись в сиденье, уставившись в одну точку и не произнося ни слова, надеясь, что он просто уйдет.

Оливер сказал: “Хорошо, если ты так хочешь, сиди в машине”. Забрал ключи и вошел в дом. Я не могла прийти в себя, совершенно убитая. Мне хотелось умереть от горя. Только через полчаса я смогла заставить себя выйти из машины и поймать такси до дома. Позже вечером он заехал и стал говорить, что хочет иметь от меня детей. Через два дня прекратил звонить, без всяких объяснений, и не отвечал на мои звонки четыре дня. Когда он наконец позвонил, то сказал, что любит меня и хочет встретиться. Потом сказал, что не может найти ежедневник, и исчез на два дня. На следующей неделе повторилось то же самое.

Иногда мне даже трудно вспомнить, за что я его так любила. Он был умен, красив и умел рассмешить; между нами существовало особое, химическое притяжение, которому невозможно было сопротивляться. Оливер отличался непостоянством, но он никогда, никогда не был занудой. И хотя позже я возненавидела его за это, в самом начале мне было приятно встречаться со знаменитостью. Когда мы выходили на люди, всем хотелось отхватить кусочек Оливера, и мне это льстило. Ведь он был со мной. Было забавно видеть, что Гермиона завидует. Забавно рассказывать маме, что я встречаюсь с тем парнем из телевизора. Я была в восторге от шикарных ресторанов, вечеринок, встреч со знаменитыми людьми. Если бы не Африка, я бы, наверное, смирилась с невменяемостью Оливера и так и продолжала дальше.

Тогда, в 1985 году, я провела в Намбуле четыре дня. Всего четыре дня.

Когда сэр Уильям узнал, что редакторы “Фокуса” отказались послать съемочную группу, он решил не ехать. Но он купил продовольствие на свои деньги. От меня требовалось убедиться, что логотип “Гинсберг и Финк” фигурирует на видном месте на всех фотографиях. Логотип прилепили на мешки с едой и дверцы грузовиков. Мне вручили коробки с полотняными сумками и закладками, и даже они гордо несли на себе надпись “Гинсберг и Финк”.

Мы ехали на такси из аэропорта Эль-Дамана. За окном проносились печальные свидетельства некогда подававших надежды, но неудавшихся проектов. Дорожки и сводчатые проходы дендропарка у реки были покрыты толстым слоем песка. Рядом с громадной вывеской со львами и леопардами, которая гласила: “Муниципальный зоопарк Эль-Дамана”, красовалась зияющая дыра в заборе. На заброшенной муниципальной площадке для гольфа паслись козы. На обочине стояли такси с висящими на петлях дверцами и валялись груды булыжника. Женщины в грязных лохмотьях и сандалиях с оторванными ремешками шли под руку по краю дороги и смеялись. К муниципальному зданию министерства труда Эль-Дамана вела потрескавшаяся дорожка; колонны у входа обрушились, белые стены были заляпаны грязью. Я ощутила ни с чем не сравнимое чувство свободы. Вот место, где можно делать все что захочешь, претворять в жизнь грандиозные фантазии, даже зная, что они ни к чему не приведут. В тот день меня возили из офиса в офис. Малькольм знакомил меня со всеми и оформлял разрешения на въезд. Сидя в его джипе, я обмахивалась подолом платья, чтобы создать хоть подобие ветерка. Я откинулась на сиденье, измученная жарой, и подумала: здесь, в Африке, нет смысла требовать слишком многого ни от себя, ни от других. Здесь ни к чему изысканно одеваться, пользоваться косметикой, выглядеть идеально, искриться остроумием, искать прекрасного принца, добиваться успеха. Здесь можно просто заняться делом и не контролировать каждый шаг, не чувствовать на себе взгляды сотен людей, которые оценивают тебя по целому списку строжайших критериев и только и делают, что ждут, когда ты споткнешься. Здесь не нужно бояться холодных неодобрительных взглядов; бояться, что кто-то все равно сделает лучше тебя. Рози, которая от страха перед окружающим миром забралась под одеяло и боялась выглянуть, наконец-то смогла спокойно выйти на свет. Я преследовала очень эгоистичные цели. Я подумала, что Африка может мне очень даже помочь.

Оказавшись в лагере первый раз, я не совсем представляла, с чем имею дело. Помню, я долго стояла и любовалась чудесным видом, потом вернулась к джипу. Фотограф и представители организации “Содействие” уже стояли у въезда в поселение. Навстречу по дороге ехал грузовик, выкрашенный в яркие цвета, с открытым кузовом и металлическим ограждением для груза. Из кузова доносились страшные звуки, не похожие на человеческие. Когда грузовик проехал мимо, я увидела, что кузов полон человеческих существ – таких исхудавших, что их головы напоминали черепа. Они набились в кузов, как скот. Вдруг одно тело проскользнуло через прутья решетки и упало на землю. Какая-то женщина в грузовике вытянула руки и закричала. Грузовик скрылся из виду. Тело лежало на дороге, прямо перед нами: шея сломана, голова свернута на сторону.

Я долго пыталась забыть те два дня, проведенные в лагере. Раньше я испытывала шок, когда смотрела программы Би-би-си о голоде в Эфиопии в ноябре 1984 года. До сих пор помню немногословный комментарий Майкла Буэрка: “Рассвет. Пронизывающий ночной холод отступает перед первыми лучами солнца... и я вижу Великий Голод, описанный в Библии. Но это происходит в двадцатом веке. Это место, по словам тех, кто побывал здесь, и есть ад на земле”.

Я была в шоке, когда смотрела рок-концерт в помощь голодающим. Помню кадр, как изнуренный голодом ребенок пытался удержаться на ногах, а на заднем плане “The Cars” исполняли свою песню. Но это был шок совсем другого рода: я понимала, что делается все возможное, звезды тоже вносят свой вклад; любой может послать пятьдесят фунтов и успокоиться, зная, что тоже помог голодающим. И больше ничего подобного не случится.

А когда я побывала в Африке, я впервые в жизни осознала, что мир – не безопасное место, где царит справедливость. Я поняла, что никому нельзя доверять и ситуацию невозможно контролировать. Мне было стыдно оттого, что я находилась в самом эпицентре чрезвычайного положения и ничем не могла помочь. Мне казалось, что я тоже несу ответственность за весь этот кошмар. Я не могла есть. Не могла спать. Меня охватила паника. Мне казалось, что я виновата во всех мировых проблемах, казалось, что меня вот-вот разоблачат, мое имя опубликуют во всех газетах, меня посадят в тюрьму. Я как будто случайно стала соучастницей темного, кровавого преступления и теперь ждала той минуты, когда последует наказание.

По возвращении в Лондоне паника не прекратилась. Было Рождество, и я сидела в праздничных домах, ощущая себя ребенком на взрослой вечеринке. Голоса гостей доносились будто издалека. Я не могла раскрыть рот. Казалось, город задыхается, душит сам себя, лабиринты улиц, перегруженные машинами, магазинами, ресторанами, затягивают смертельную петлю. У меня началась клаустрофобия. Я выводила Оливера из себя, когда ни с того ни с сего посреди вечеринки выбегала на улицу и садилась в машину. Я сидела, смотрела, как капли дождя стекают по ветровому стеклу, и думала об Африке. Я представляла африканскую ночь, бесконечное небо, усыпанное звездами, и мечтала вернуться.

Короче говоря, я стала невыносимой занудой.

– Шампанское? – Джулиан Алман весело поднял коллекционную бутылку. – С Рождеством, – сказал он. На бутылке был ценник: 27.95.

– Я хочу стакан простой воды. Оливер вздохнул.

– С газом или без?

– Из-под крана, пожалуйста.

Джулиан закрыл свой мини-бар, отделанный красным деревом, и исчез на кухне.

– Немедленно прекрати это дерьмо, – прошипел Оливер.

Я опустилась на жесткую кушетку в стиле би-дермайер.

– Я буду пить то, что хочу.

Он подошел к камину. Над камином висела картина Ван Гога.

– Уродство, да? Ничего лучше он и не мог.

Вся эта комната была уродской. Стены выкрашены в темно-зеленый цвет. Громоздкая антикварная мебель. Мраморный пол. Ван Гог висел под толстым двойным стеклом, рядом горела лампочка охранной сигнализации. На окнах были решетки.

Появился Джулиан с водой из-под крана.

– Пойдем наверх?

Он жил один в высоком, узком пятиэтажном особняке в Фулхэме. Здесь было полно всяких архитектурных прибамбасов. Мы поднялись на восемь лестничных пролетов. Перила были украшены орнаментом и завитушками. Мы проходили мимо дверей, обитых темными панелями, непостижимого количества антикварной мебели, картин в тяжелых рамах, над каждой из которых горела красная лампочка сигнализации, жестких занавесок с рюшами, которые чем-то напоминали детские панталоны с резинками. Наконец мы очутились наверху, в комнате, которая выбивалась из общего стиля. Стол был завален бумагами, из огромного коричневого вельветового дивана в стиле семидесятых торчала пружина, по голому дощатому полу были разбросаны большие круглые подушки, на стенах висели плакаты “Пинк Флойд”. Здесь Джулиан и проводил все свое время. Спал на диване, потому что его кровать семнадцатого века о четырех набалдашниках была слишком неудобной – у него болела спина.

– Вот черт, – произнес он, – забыл сигареты. – И поплелся вниз.

Я обошла стол и встала у окна, глядя на выступающий козырек крыши. На улице было темно, шел дождь. Я наблюдала, как внизу двумя встречными потоками движутся машины. Напротив высились белые особняки в георгианском стиле.

Зазвонил телефон. Оливер снял трубку. У Джулиана был телефон с коммутатором и множеством кнопочек: “Кухня”, “Гараж”, “Прачечная”, “Ванная на втором этаже”.

– Алло! Джейни, привет. – Джейни – новая девушка Джулиана. – Это Оливер, как дела, дорогая? Что ты в нем нашла? Несчастный старый ублюдок.

Джулиан загудел с нижнего лестничного пролета:

– Переключи ее на кухню.

– Подожди, Джейни. – Оливер вышел на лестничную площадку и прокричал: – Как?

– Нажми... потом нажми “Кухню”.

– Что нажать?

– Звездочку.

– Звездочку, потом “Кухню”.

– Да. Нет, звездочку, потом “Кухню”, потом перевести звонок.

– О'кей. – Оливер вернулся и взял трубку. – Сейчас соединю тебя с Джулианом, он на кухне. – Он нажал кнопки. – Черт! – Снова вышел на лестничную площадку. – Я ее отключил.

– Что?

– Связь прервалась.

– ...ради бога...

– Перезвони ей. Это Джейни.

– Кто?

– Джейни.

Джулиан – яркий пример того, как богатство превращает нормального человека в дебила.

Моя голова распухла от постоянных мыслей об Африке. Я не могла прекратить думать об этом. Ощущение было, будто я схожу с ума. На телефоне вспыхивали лампочки. Я отошла от окна и села на подушку, обхватив колени руками и склонив голову. Джинсы на коленях протерлись до дыр.

Оливер вернулся в комнату.

– Рози, чтобы я больше тебя в этих джинсах не видел. Ты на бомжиху похожа. У тебя же полно шмоток.

– Я всё продала, – сказала я, не поднимая головы.

– Что?

– Отнесла в магазин “Второе дыхание”. Мне дали пятьсот фунтов, и я пожертвовала их на благотворительность.

– Нельзя же быть такой наивной! Думаешь, это что-нибудь изменит? Как ты собираешься жить здесь, если у тебя нет нормальных шмоток?

– Главное – внутренняя красота, Оливер.

– О! Да что ты говоришь! Правда? Ну спасибо. Спасибо, мать Тереза, вы показали мне свет.

Я так и сидела с опущенной головой, не произнося ни слова.

– Господи, Рози, сколько это может продолжаться? Слушай, если уж тебе так хочется, я пожертвую на благотворительность пятьсот фунтов. Иди и забери свою одежду. Когда ты это сделала?

– Ты тоже можешь послать пятьсот фунтов.

– Я пошлю тысячу, успокоилась? Ты заберешь свою одежду, и все останутся довольны.

Я выпрямилась и взглянула на него.

– И что мне делать?

– По крайней мере, возьми себя в руки.

– Я верю, что поступаю правильно, и ты не сможешь меня купить.

– О, ради бога, прекрати, меня уже тошнит от всего этого. – Он заметил выражение моего лица. – Ладно, извини, я понимаю. Но ты не могла бы вернуться в реальный мир, Рози, хоть на минутку?

На лестнице послышались тяжелые, неуклюжие шаги Джулиана. Он вошел, плюхнулся на диван и с огорченным видом зажег сигарету.

– Маргарита ворует еду из холодильника.

– Кто? – спросил Оливер.

– Домработница. Маргарита, ты же ее видел. У меня было шесть бутылок “Moet & Chandon”, a сейчас смотрю – осталось четыре. Я и так слишком щедр. Позволил ее сыну мыть машины пять раз в неделю, так они теперь все в разводах. Что мне делать?

– Отрубить им руки, – предложила я.

– Заткнись, – огрызнулся Оливер.

Оливер заехал к Джулиану, чтобы взглянуть на сценарий рекламного ролика для “Бритиш Телеком”. Джулиан должен был играть главную роль, но волновался, что его персонаж не слишком смешной.

– Сколько? – спросил Оливер. Джулиан протянул ему сценарий.

– Сто штук.

– Мало. Проси двести.

Я встала и вышла из комнаты. Спустилась по лестнице и направилась в ванную для гостей на четвертом этаже. Ванная была размером с мою квартиру, повсюду зеркала. Пол был вырезан из цельного куска нефрита, а в центре, на ножках из кованого железа в форме орлиных когтей, стояла ванна-джакузи, подделка под викторианский стиль. Сиденье унитаза тоже было нефритовое. Я опустила крышку и села. Посмотрела в позолоченное зеркало напротив и увидела грузовик с умирающими от голода и мертвое тело на земле. Мое лицо в зеркале казалось чужим. У ног стояла мраморная табуретка, на ней – еще один телефон с коммутатором. У двери, на латунных крючках в форме орлиных голов, висели пушистые полотенца. Я встала и вышла на лестничную площадку.

Джулиан гремел на весь дом.

– Я ожидал от тебя большего, Оливер.

– Ты хоть раз сказал что-нибудь хорошее о моей программе? Хоть раз?

Я очень медленно поднялась по ступенькам и вошла в комнату. Они испуганно переглянулись, будто увидели лунатика. Я села за стол, в кресло. Они снова переглянулись, робко взяли сценарии и вернулись к своему разговору.

В куче бумаг на столе лежал чек из спортивного клуба “Лейтон”. Я взяла чек. На нем было написано: “Джулиан Алман, годовой абонемент, все услуги включены, 3500 фунтов”.

– Эй! – Они обернулись.

– Зачем тебе это? – спросила я.

– Оставь в покое бумаги Джулиана. Я показала им чек.

– Три тысячи пятьсот фунтов. Зачем?

– Мне нужно сбросить вес.

– Три тысячи пятьсот фунтов, чтобы сбросить вес?

– Рози, – сказал Оливер, – хватит строить из себя святую.

– Ты знаешь, сколько еды можно купить в Африке на эти деньги?

– Знаю, но я же делаю пожертвования на благотворительность, – извиняющимся тоном произнес Джулиан. – Себе-то надо что-нибудь оставить. И какая разница, на что я потрачу остальное?

– Вот именно, – поддержал Оливер. – Именно это я и пытался ей объяснить. Нельзя же пожертвовать все, что у тебя есть. Если у тебя есть деньги, неважно, на что их тратить. На лошадей, акции, Пикассо, микроволновки – все равно.

– Мы не имеем права жить в роскоши и жертвовать символические суммы, в то время как половина населения планеты голодает.

– Тыквочка, монашеское одеяние тебе не к лицу.

Я демонстративно встала, подошла к окну и повернулась к ним спиной.

– У нее крыша поехала. Наплюй на нее.

– Расточительство и чревоугодие. Расточительство и чревоугодие. Они разъедают душу, – сказала я, обернувшись и посмотрев на них уничтожающим взглядом, как леди Макбет. Потом снова повернулась спиной и три раза ударилась лбом о стекло.

Мне показалось, что один из них захихикал. Когда я обернулась, они оба смотрели на меня, как маленькие мальчики, и не знали, что делать дальше.

– Я пойду на улицу.

– Только не опять сидеть в машине. Это идиотство.

– Я хочу прогуляться.

– Вообще-то, я тоже не откажусь прогуляться, – сказал Джулиан.

– Вы что, тронулись? Там ливень.

– Тогда можешь остаться здесь. – Джулиан выглядел озабоченно. – Так даже лучше, нам не придется ставить на сигнализацию. – Естественно, Оливер тут же решил, что тоже хочет прогуляться под проливным дождем.

Мы несколько минут тряслись от холода на крыльце, пока Джулиан включал сигнализацию.

– Проклятье! Подождите. Мне надо зайти в дом. – Он открыл дверь. Раздался оглушительный звон. Джулиан пулей пролетел через прихожую, подскользнулся на индийском ковре на натертом полу и ударился огромной задницей о батарею.

– Дерьмо, – выругался он, вскакивая на ноги. Звон не прекращался. Через пять минут он затих, и в дверях появился Джулиан. Он тяжело дышал.

– Так, – он снова стал возиться с маленькой коробочкой у двери.

– Давай, Джулиан. Сколько можно!

– Подожди, нужно набрать год рождения моей матери, потом – номер моего банковского счета. – Он выпрямился и взглянул на нас. – Понимаете, система сама по себе очень умная: если набираешь неправильный код, нельзя попробовать снова, пока не наберешь еще один код. Поэтому нельзя подобрать случайно. Проклятье!

Снова сработала сигнализация.

Как ни странно, мне понравилось с ними гулять. Нам всем было стыдно за последние несколько часов, и каждый старался угодить другому, поэтому атмосфера неприятия исчезла, и мы хорошо провели время. Джулиан и Оливер проголодались, но я отказалась идти в ресторан и заставила их пообедать в пабе. Это был замечательный паб, с камином и рождественскими украшениями. Они предлагали рождественский ужин из трех блюд всего за 4.95, что я посчитала вполне приемлемым. У меня поднялось настроение, и я даже отщипнула у Оливера индейку.

Оливер вел себя очень странно. Раньше мне всегда казалось, что я ступаю по тонкому льду и стоит чуть-чуть отвлечься, сделать что-то, способное вызвать его недовольство, как он никогда больше не захочет меня видеть. Теперь я вела себя так, как обычно, и мне было наплевать, что он хочет. И я все думала: когда же он лопнет или исчезнет? Иногда мне даже хотелось, чтобы он исчез. Но он все время был рядом.

Ко мне вернулся рассудок. Я начала успокаиваться, осваиваться, идти на уступки, принимать мир таким, какой он есть. Это было необходимо, и именно поэтому я ощущала какую-то дисгармонию. Но в моей душе происходили глубинные изменения. Мои представления о жизни развернулись на сто восемьдесят градусов. Только потом я поняла, как это повлияет на нас с Оливером.

Глава 10

Это случилось в час ночи, в субботу, то есть уже в воскресенье, в моей квартире. Оливер поднялся с дивана – его лицо было чернее грозовой тучи. Стал надевать пальто: широкое темно-синее пальто из мягкой ткани, которое я так любила.

– Что ты делаешь?

– Иду домой.

Нет, нет, подумала я, как всегда. Пожалуйста, пожалуйста, не уходи. Он проделывал это уже в который раз. Я знала, что последует дальше: я рухну на кровать, буду истекать слезами, несчастно лежать полночи без сна, проснусь в воскресенье утром в холодной постели, и не будет ни секса, ни веселья, и зря я покупала круассаны, гладила одеяло, выбирала самые сексуальные трусики. Даже Ширли и Рода не смогут меня успокоить – не буду же я звонить им так рано утром. Я унижена, отвергнута, с Оливером все кончено.

Обычно именно в этот момент у меня начиналась истерика, я обнимала его, извинялась, сама не понимая за что, умоляла его остаться. Все знакомые чувства были на подходе, даже глаза наполнились слезами. Я встала, готовая умереть от раздирающей меня боли, подошла к нему, подняла глаза, увидела его перекошенное от раздражения лицо, и тут внезапно меня что-то остановило. Все чувства исчезли. Как будто кто-то взял и вырубил гигантский предохранитель. ВЫКЛ.

– Ну пока, – сказала я. – Не забудь закрыть дверь в подъезде.

И включила телек. Показывали “Дорогу на Хибр”. На столе лежал рождественский сапожок, который прислала мама, – он был доверху набит разными шоколадными конфетами. Мне вдруг захотелось хрустящего шоколадного драже, и я съела целый пакет.

В дверь позвонили. Я долго размышляла, а потом решила открыть еще пачку конфет. Позвонили еще раз. Потом еще раз. Потом нажали на кнопку и держали.

Бззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззз. Это было невыносимо. Бзззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззз. Должно же надоесть! Бзззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззз.

Нет, не надоело.

Я поплелась к домофону.

– Да, – сказала я.

– Милая, прости меня. Я поднимаюсь.

– Нет.

– Что?

– Нет.

– Я не понял, что ты сказала? Не слышно.

– Нет. Ты хотел идти домой. Вот и иди. Тишина. Бззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззз. Снова тишина.

Я прикончила конфеты и стала смотреть “Дорогу на Хибр”. Впервые, с тех пор как я вернулась из Африки, я вдруг ощутила сильный приступ голода. Я съела “Милки Вэй” и тут вспомнила, что у меня есть круассаны. Шоколадные круассаны. Пошла на кухню, положила на тарелку три круассана и вернулась в гостиную. И тут услышала, как в замке поворачивается ключ. Вот дерьмо! Я оставила ему ключ на время поездки в Африку.

У Оливера в руках был пучок розово-желтых цветов, которые обычно продаются на бензозаправках по 2.95. Пучок был завернут в целлофановое кружево.

– Тыквочка, – сказал он и протянул мне цветы.

– Я сказала нет.

– Ну ладно тебе, иди сюда. – Он широко развел руки и самоуверенно ухмыльнулся.

– Ты сказал, что хочешь домой. Иди домой. Он недоверчиво уставился на меня.

– Ладно тебе, подумаешь, рассердился.

– Ты делаешь это слишком часто.

– Рози, прошу тебя. – Он подошел и попытался обнять меня. – Пожалуйста. Сейчас два часа ночи.

Я холодно вырвалась из его объятий – в точности как он, когда я пыталась успокоить его.

– Думаешь, можешь включать и выключать меня, как заводную игрушку? Когда ты хочешь быть со мной, я тут как тут. Когда не хочешь – тебе все равно. Знаешь, что прибегу по первому зову. Уходи, Оливер. Я серьезно. Вон.

– Не делай этого, – страдальчески произнес он. – Это слишком... слишком... жестоко.

– Слишком жестоко? – повторила я. – Слишком жестоко? А то, что ты сделал полчаса назад, не слишком жестоко? А когда ты взбесился после вечеринки у Билла Бонэма? А после того, как мы ходили на “Инопланетянина”? А после ужина с моим братом? А когда я сказала, что твой репортаж о Лорке – не самая лучшая программа за всю историю телевидения? Это не было слишком жестоко? Ты хоть раз подумал о том, что я чувствую, когда ты уходишь и посреди ночи оставляешь меня одну? Вот, возьми круассанчик наутро. Шоколадный. Очень вкусно. – Я откусила кусок круассана и стала жевать. Его лицо почернело.

– Не выводи меня из себя, – угрожающе произнес он. – Я очень устал, и ты испытываешь мое терпение.

– Мммм, – произнесла я. – Вкуснятина.

Он медленно направился к двери, лопаясь от злости, но тут на него нашло уныние.

– Я не хочу так с тобой расставаться. Это слишком болезненно. Пожалуйста, подумай об этом. Подумай о том, что это для нас значит.

– Я думала об этом тысячу раз, – тихо произнесла я. – Теперь делай что хочешь.

– Я не понимаю, почему ты так поступаешь. – Он чуть не плакал.

Тут я слово в слово повторила те обидные, унизительные вещи, которые столько раз слышала от него.

– Слушай, я чуть ли не на пальцах объясняю тебе, что сегодня мне хочется побыть одной. И хватит нудить. Позвоню тебе на недельке, о'кей? Теперь, прошу, оставь меня в покое. Ты ведешь себя как избалованный ребенок, которому не купили игрушку. Спокойной ночи.

Когда мне наконец удалось выставить его, он плакал. Он был пьян и споткнулся на лестнице. Снова пытался вернуться. Мне было так хорошо! Но вскоре эйфория прошла, и я почувствовала себя злобной и подлой. Я вспомнила слова своей матери: “Не желай зла другому”.

Наши отношения продолжались – вяло, на автопилоте, – но это было бессмысленно. У меня открылись глаза, и стало очевидно, что ничего не получится. Эти отношения были основаны на моем желании завоевать его. Но если раньше его непоследовательность и жестокость казались мне препятствиями, которые я должна преодолеть, то теперь это были всего лишь мерзкие черты характера, которые бросались в глаза. Меня ужасало собственное безразличие. Если бы мне так сильно не хотелось послать все к черту, я бы, может, и задумалась о любви, о том, что человека нужно принимать таким, какой он есть, со всеми недостатками. О том, что я тоже виновата, потому что позволила ему вовлечь себя в эту игру и обращаться со мной как с полным дерьмом. Но тогда для меня существовало только черное и белое. Мир раскололся надвое.

* * *

Я уже десять минут смотрела на экран компьютера. Мне нужно было написать пресс-релиз, но я не могла. Гермиона то и дело нервно посматривала в мою сторону. С тех пор как я приехала из Африки, она стала лучше ко мне относиться. Сэр Уильям подумал, что я сдвинулась. Он очень беспокоился, что я исхудала и постоянно несла какой-то бред, и отнес мое странное состояние на счет расстройства желудка. Я подозревала, что он наказал Гермионе не приставать ко мне. А может, она просто стала уважать меня, как человека, побывавшего в зоне бедствия.

Я в ярости уставилась на экран, заставляя себя сосредоточиться. К счастью, в этот момент зазвонил телефон.

– А, привет, это Гвен. Как дела?

– Хорошо, спасибо.

– Я насчет сегодняшнего вечера. Внезапно меня охватило сильное раздражение.

С какой стати Оливер всегда назначает мне свидания через свою секретаршу? Это же унизительно. Иногда мне казалось, что он делает так, чтобы я не задавала лишних вопросов.

– Ничего личного, Гвен, но почему Оливер не может мне сам позвонить?

– Э-э-э, вы ведь знаете, как он занят.

– И что же он сейчас делает?

– Ну... он... хмм... Он велел передать, что занят.

– Понятно. Что еще он велел передать?

– Он сказал, что не сможет приехать раньше десяти, у него деловая встреча. О, и он не будет ужинать, поэтому начинайте без него.

– Хорошо, спасибо.

Опять то же самое. Какая-то неожиданная деловая встреча до десяти вечера, в ресторане, о которой он побоялся сообщить мне лично. Супер. Я весь обеденный перерыв носилась по универмагу, покупала продукты к ужину. Кто на этот раз? Вики Спан-ки? Коринна? Еще кто-нибудь? Я буду весь вечер сидеть дома, а в полдвенадцатого он ввалится, пьяный в хлам и с виноватым видом? Ну уж нет, подумала я. С меня хватит.

– Гермиона!

– Что?

– Можешь сделать для меня кое-что? Гермиона с опаской взглянула на меня.

– Что?

– Ничего особенного. Нужно позвонить по этому номеру и сказать, что ты мой секретарь. Извинись за меня перед Оливером и скажи, что я не смогу сегодня с ним увидеться, потому что у меня деловая встреча и закончится она в час ночи.

– Ты серьезно?

– Да. Ну давай, не будь занудой. – Я подмигнула Гермионе. Мне было наплевать, что она подумает. Я все равно ненавидела эту работу.

– Давай. Пожалуйста. – Я протянула ей бумажку с номером Оливера. – Он всегда делает то же самое.

– Хорошо, – согласилась она и сделала все как я сказала. Повесив трубку, Гермиона завизжала от восторга. – Класс! Вот это прикол! Надо рассказать Кассандре. Гениально! Он получил сполна!

Через несколько минут у меня зазвонил телефон. Гермиона схватила трубку прежде, чем я успела двинуться с места, и сказала Оливеру, что я на совещании. К сожалению, она немного увлеклась.

– Разумеется, я ей передам, но она о-о-о-очень занята. Даже не знаю, удастся ли мне ее застать. Может, перезвоните позже? Скажем, через полгодика?

Она швырнула трубку и торжествующе посмотрела на меня, надеясь, что я ее похвалю. Но я была в ужасе.

– Через полгодика? О нет!

– Ради бога, не раскисай. Так ему и надо. Хочешь поехать в Ларкфилд на уикенд?

Когда я вышла из здания, он стоял через дорогу с букетом красных роз. Мы опять затеяли любимую игру – качание на качелях, вот только теперь все было наоборот. Моя квартира стала похожа на цветочный киоск. Я месяцами строила планы, как заставить его относиться ко мне лучше, и вот все получилось само собой. Если бы я притворялась, у меня ничего бы не вышло. Ничего.

Свадьба Джулиана Алмана и Джейни была назначена на 14 февраля 1984 года, День святого Валентина. Оливер был дружкой. Это был головокружительный роман. Джейни быстро окрутила Джулиана, да он особенно и не сопротивлялся. Джейни была щедро наделена красотой, добротой и спокойствием. Иногда ее три раза за вечер показывали по телевизору – в рекламе лифчиков или дезодорантов. Высокая, стройная блондинка с миндалевидными глазами и идеальными скулами, она казалась воплощением изящества и шика, но стоило ей открыть рот, как от первого впечатления не оставалось и следа. На самом деле Джейни была шумной, слегка грубоватой, забавной и смешной до колик, но уж точно не изящной. В бальном зале Клэриджа родственники Джейни из Ист-Энда глушили спиртное и не испытывали никакого стеснения в общении со звездными гостями Джулиана. Но Джейни была в слезах.

– Папа не хочет произносить речь, стесняется перед гостями.

Глядя на собравшихся здесь воротил шоу-бизнеса, я прекрасно понимала мистера Хупера. Но все же. Это свадьба его дочери. Кто еще расскажет о том, что вытворяла Джейни, когда была совсем маленькой?

– Может, поговорим с ним? А твои братья не хотят выступить?

– Нет, я хочу папу! – Рыдания и всхлипы возобновились. – Это еще не самое худшее. Джулиан тоже не хочет произносить речь.

– Почему?

– Говорит, что у Оливера получится лучше.

Оливер и Джулиан разошлись по разным углам. Я видела, как Оливер лихорадочно склонился над своими маленькими карточками и репетировал шутки. Джулиан ходил кругами во фраке, стрелял глазами туда-сюда, бормотал себе под нос, нервно сжимал и разжимал пальцы. Он выглядел несчастным и сбитым с толку, а ведь сегодня был день его свадьбы.

Я подошла к Оливеру и обняла его.

– Оливер.

Он даже не взглянул на меня.

– Ты что, не видишь, что я репетирую? Можешь оставить меня в покое?

– Запросто. – Я развернулась и пошла прочь. Он тут же побежал за мной и обнял меня за плечи.

– Извини, милая, извини. Я весь в своих мыслях. Хочешь, прочитаю тебе свою речь?

– Нет.

– Извини, что набросился на тебя, тыквочка. Что ты хотела?

– Ты знаешь, что Джулиан сказал Джейни, что он не хочет произносить речь, потому что боится, что твоя речь окажется смешнее его?

– И в этом вся проблема? Тогда не надо было вообще просить меня готовить речь.

– Оливер, он сегодня женится.

– Вот именно. Это он женится. Он должен был всё продумать.

– Иди, поговори с ним. Скажи, что у него тоже хорошо получится.

– Что-то я сомневаюсь. Хотя – он же у нас знаменитый комик. Он сам сможет о себе позаботиться.

– Ты давно с ним знаком? Ты же знаешь, что он всего лишь актер, не сценарист. Поделись с ним своими шутками. Скажи, что всего лишь скажешь короткую речь.

– Я не могу. Все будут ждать от меня чего-то особенного.

– Если кто-то из вас двоих должен произнести речь, это должен быть Джулиан. Иди и поговори с ним.

Но он так и не поговорил, ублюдок. Он готовил свою вонючую речь целую неделю, и, естественно, зал взорвался аплодисментами. А Джулиан волновался, начал запинаться и спотыкаться. Никто его не слушал, и в конце концов он опустился на стул с убитым видом. О Джейни вообще все забыли. По дороге домой в машине мне было гадко и противно, как никогда.

* * *

Что мне было делать? Ощущение было такое, будто каменная плита, на которой я строила свою жизнь, рассыпается в песок. Я была уверена, что всепоглощающая страсть, которую я испытывала к Оливеру, была ответом на все вопросы. Он был капитаном фон Траппом, я – Марией. Я думала, что, оказавшись в чудесном сверкающем мире шоу-бизнеса, закружусь в вихре впечатлений. Я только поднялась на новую ступень в иерархии избранных и думала, что это будет захватывающе. Но нет. Вместо этого меня окружал океан пустоты и небытия. Мне казалось, что почва уходит из-под ног. Теперь я часто звонила матери.

– Ты еще не нашла себя, – говорила она. – С Оливером у тебя ничего не получится. Некоторые люди похожи на сточные канавы: они только всасывают энергию, но не отдают, – так вот, Оливер один из них. Сделай что-нибудь. Возьми ситуацию в свои руки. Действуй.

Проблема была в том, что я его боялась. Меня переполняла решимость оставить его, но я знала, что стоит уязвить его гордость, как он начнет мстить. Мы и так причинили друг другу слишком много боли. И тут у меня появилась блестящая идея.

– По-моему, нам нужно пожениться, – сказала я.

Это было в субботу вечером. Оливер лихорадочно стучал по клавишам, пытаясь закончить сценарий, прежде чем мы уйдем в театр. На самом деле сценарий был нужен ему только в среду. Просто Оливер искал повод для истерики. Мы уже опаздывали.

Он уставился на экран компьютера. Потом очень медленно повернулся ко мне.

– Что ты сказала?

– Нам нужно пожениться. Мы встречаемся уже восемь месяцев. Мне не нужны отношения, которые ни к чему не приведут. Я должна быть уверена, что у тебя серьезные намерения.

Я предъявляю требования, оказываю эмоциональное давление. Его рот сжался, лицо перекосилось – реакция пошла.

– Ты что, считала?

– Да.

– Значит, мы встречаемся восемь месяцев и двенадцать дней. И ты полагаешь, что поэтому я должен на тебе жениться?

– Мне нужен человек, который возьмет на себя обязательства.

– Ага. – Он встал и прошелся по отполированному полу, остановившись у стеклянной полки, чтобы поровнее поставить журнал по архитектуре. – Обязательства. – Подошел к окну и встал ко мне спиной. Он все еще вел себя тихо – затишье перед бурей. – Восемь месяцев, и я должен на тебе жениться. – Он сжал кулаки и начал шагать по комнате. – Пошла ты, Рози. Пошла ты знаешь куда? Мне это не нужно. Я вообще никогда не хотел быть с тобой. Я даже не хотел спать с тобой.

Я понимала, что он говорит это нарочно, но мне все равно стало обидно.

Он ударил кулаком по белому столику.

– Проклятье! Да что с тобой такое? Ты что, эмоциональный урод? А? Отвечай!

От него исходили волны негативной энергии – я ощущала их даже с другого конца комнаты. Я села на стульчик поближе к двери, ища глазами сумку.

– Отвечай! Я приказываю тебе, отвечай немедленно! Ты – эмоциональный урод?

– Извини. Я такая, какая есть. Мне нужна любовь, нужна уверенность в том, что меня любят. Вот что мне нужно.

Тр-р-рах. Снова удар кулаком.

– Значит, вот что тебе нужно? Вот что тебе нужно? И я должен это выслушивать? Я что, виноват в том, что тебе нужно?

Я приготовилась нанести следующий удар.

– Но Джулиан и Джейни поженились.

– А, так вот в чем дело! Мы должны повторять все, что делают Джулиан и Джейни. Мы должны стать Джулианом и Джейни. Так вот, может, Джулиан действительно любит Джейни. Может, Джулиан хочет быть с Джейни. Может, он хотел на ней жениться.

– А ты не хочешь жениться на мне?

Он посмотрел на меня как на ненормальную.

– Нет, Рози. Нет. Я не хочу на тебе жениться. С какой стати ты взяла, что я захочу жениться на такой, как ты?

– И ты никогда не хотел спать со мной? Никогда не хотел меня? Значит, я просто тебя заставила. И как я должна себя после этого чувствовать?

Тр-р-рах. Бабах. Листки сценария разлетелись по полу.

– Ну всё, ты меня достала. С меня хватит! – заорал он.

Ну вот. Он сказал это, и я вскочила с места. Взяла пальто, сумку и направилась к двери. Черт, слишком быстро: он начал паниковать. Его лицо смягчилось, он двинулся ко мне.

– Это ужасно, что все это время тебе приходилось терпеть меня, Оливер. Прости. Я слишком любила тебя. Ты слишком хорош для меня. Я не хочу быть тебе обузой. – Произнесено неуверенным, слабым голосом – идеально. Он застыл на месте, и по лицу начала расползаться самодовольная ухмылка. Надо сваливать. Срочно. Я повернулась к двери. Открыла ее. – Мне жаль, что ты зря потратил на меня время, – печально произнесла я.

Я захлопнула за собой дверь и побежала. Пулей, вниз, по ступенькам. В коридоре услышала, как он кричит мне вслед:

– Рози, вернись!

Я распахнула входную дверь, закрыла ее, добежала до конца улицы, обернулась, увидела, что он бежит за мной, остановила приближающееся такси, села и захлопнула дверцу.

– В Кэмден-таун, пожалуйста.

Поеду к Ширли. Только не домой. Дома нельзя появляться еще несколько дней.

Глава 11

– Почему вы хотите стать волонтером? Миссис Эдвина Роупер, менеджер по персоналу организации “Содействие”, холодно смотрела на меня из-под больших очков в дорогой оправе.

– Я хочу помогать людям.

– Есть множество способов помочь людям, для этого необязательно ехать в Африку. Вы можете заниматься сбором средств, рекламными акциями.

– Я хочу, чтобы моя жизнь обрела смысл. Хочу совершать значительные поступки.

– Думаю, со временем вы поймете, что работа с африканскими беженцами – не такой уж значительный поступок, как вы себе представляете. На данный момент что вас не устраивает в вашей жизни?

Я посмотрела в окно. Дождь лил стеной. Взглянула на ряд магазинчиков напротив с отвратительными грязными витринами – газетная лавка, подержанная сантехника. У витрины стояла ванна без кранов и унитаз без сиденья.

– Меня все не устраивает. В моей жизни нет никакого смысла.

– Вы все многого хотите от бедной маленькой Африки. Нелегко вернуть разочарованной Рози Ричардсон радость жизни.

– Я думала, вы будете только благодарны, – робко произнесла я.

– Понимаю. Благодарность тут ни при чем. Вы просите меня взять вас на работу – и это очень интересная работа.

– Я знаю, что в Сафиле есть вакансия. Я хочу получить эту работу. У меня прекрасно получится.

– Почему вы так думаете?

– Потому что уверена. Я специалист по сельскому хозяйству.

– Как раз это вам в Сафиле не пригодится.

– Знаю. Но я разбираюсь в водопроводных и... э-э-э... дренажных системах.

Миссис Роупер подняла бровь.

– У меня отличные организаторские способности... я смогу организовать... поселение, легко нахожу общий язык, у меня много энергии, и я очень, очень хочу этим заниматься. Почему люди вообще едут в Африку?

Она просмотрела мое резюме.

– Мне кажется, вы нам больше пригодитесь здесь, в качестве добровольца.

– Но я не хочу этим заниматься. Если вы откажете мне, я обращусь в другое агентство, и кто-нибудь обязательно меня наймет. Я знаю, что в Африке нехватка персонала. Я была там. Я представляю себе, что это такое.

Она встала и оперлась о стол.

– Я считаю, что, если человек отправляется в Африку по личным причинам, на месте он может стать источником неприятностей. Вы недавно расстались с мужчиной, Рози?

Я была ошеломлена. Откуда она узнала?

– Д-да, – ответила я. – Но я не поэтому хочу уехать. Всё совсем не так, как вы думаете. Я порвала с ним, потому что хотела изменить свою жизнь и сделать что-нибудь стоящее.

– Вы уверены, что это вы порвали с ним? – доверительно произнесла она, наклоняясь вперед.

Это было невероятно. Может, Оливер каким-то образом добрался до нее?

– Вы знакомы с Оливером Марчантом?

Она вернулась на место, села в кресло и, подперев подбородок руками, посмотрела на меня с теплой улыбкой.

– Нет. Но я уже давно здесь работаю. Я ничего не ответила.

– Если вы действительно хотите поехать, вам нужно время, чтобы принять решение. Мы нашли на вакансию в Сафиле временную замену. Наша компания организовала курсы по оказанию помощи в районах бедствий. Обучение рассчитано на шесть месяцев, занятия будут проходить недалеко от Бэзингстока. Если хотите, могу вас порекомендовать.

Я поплелась в свою квартиру, чувствуя себя отвергнутой. На автоответчике были тысячи сообщений: от Джулиана Алмана, Билла Бонэма, даже от проклятой Вики Спанки. Все они выражали сочувствие по поводу того, что Оливер меня бросил, и интересовались, всё ли у меня в порядке. Очевидно, Оливер уже преподнес им свою версию истории. Ну и ладно, подумала я. Пусть это будет унизительно, главное – чтобы он меня не трогал.

Я перезвонила Джулиану. Естественно, он тут же попытался перевести меня на другую линию и отрубился. Но сразу же перезвонил.

– Извини, хмм... связь прервалась.

– Я звоню поблагодарить за сообщение. Очень мило с твоей стороны.

– Ох, я... хмм... Джейни и я... ну, ты понимаешь. Ты в порядке?

– Да, все замечательно. Может, это странно, но без Оливера мне стало намного лучше.

– А, ну ладно. Хмм... Да. Это заметно.

– Как медовый месяц?

– Хмм... Ну, ты знаешь, отношения – непростая штука...

О господи, только не это!

– Мне можешь не рассказывать. Слушай, не беспокойся, у меня все будет хорошо. И передавай привет Джейни.

– Хорошо, мы просто хотели, чтобы ты знала, нам очень жаль, и, что бы ни случилось, мы всегда готовы помочь.

– Спасибо. Я собираюсь ненадолго уехать. Так что желаю удачи, и, надеюсь, скоро увидимся.

– Да. Куда ты едешь?

Я чуть было не ляпнула “в Бэзингсток”, но потом решила, что лучше оставить это в тайне.

– Так, за город. Я позвоню. Привет Джейни.

– Очень жаль, птичка. Очень жаль. Шерри?

– Благодарю.

Сэр Уильям возился с графином и одновременно пытался дергать свою бородку.

– Я вот думал... Я вот думал: может, такой девушке, как ты, нужно что-то большее...

– Пожалуй, мне сейчас нужно полностью изменить свою жизнь.

– Я же говорил, всё эти таблетки.

– Что?

– Таблетки, контрацепция. Катастрофа. Парни теперь не понимают, что такое ответственность. Не замечают, что рядом с ними хорошая девушка.

Я сглотнула. Неужели Оливер и ему рассказал? Что, он так и будет меня преследовать? Сэр Уильям протянул мне шерри.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – сказала я. – Но мне было очень приятно работать с вами. Спасибо, что согласились отпустить меня на время. Мне очень жаль расставаться с вами.

– Я вот думал, может, перевести тебя в другой филиал? В Шотландию, не хочешь? Как раз сезон охоты на куропаток. Познакомлю тебя с отличными парнями. Охотниками. Всё серьезно.

– Вы очень добры, но я уже всё спланировала. Я хочу работать в Африке.

– Да, да, я слышал. Жена Роупера рассказывала. – Значит, Эдвина Роупер знакома с сэром Уильямом. Очевидно, каждый мой шаг уже известен широкой публике. – Очень, очень достойный поступок. Уважаю. Я бы и сам поехал. Только у меня слишком много обязательств.

На минуту его взгляд застыл в одной точке, и я представила себе сэра Уильяма, который посылает все к чертям и зависает в африканской деревне.

– Все равно не хочу, чтобы ты приняла поспешное решение.

– Я всё обдумала.

– Значит, ты уже не передумаешь? Мне нравятся целеустремленные девушки. Ну ладно, ладно. Когда ты хочешь уехать?

– Как можно скорее. Мне придется отработать еще месяц?

– Нет, нет, нет. К черту формальности. Уходи когда хочешь. Иди, иди. Удачи тебе.

Неприятности начались ровно через неделю после того, как я сбежала из квартиры Оливера. В субботу вечером, в шесть сорок пять, раздался звонок в дверь. Я так и знала, что это он.

– Да?

– Привет, тыквочка. Это я.

– Я сейчас спущусь. – Я не хотела пускать его в квартиру.

Он стоял на крыльце в своем темно-синем пальто. В белоснежной рубашке, без галстука. Красавец, красавец Оливер. Он обхватил меня руками, я ощутила знакомое тепло и запах, и меня тут же стали обуревать сомнения.

– Иди наверх и надень пальто.

– Нет, Оливер.

Он обиженно надул губы, как маленький мальчик. Он казался таким беззащитным, таким несчастным. О, Оливер. Я-то думала, что любила его.

Я поднялась и взяла пальто.

– Куда мы едем? – спросила я, когда мы сели в машину.

– Увидишь.

Мы ехали через Гайд-парк. Шел дождь, машины двигались медленно, я молча слушала скрип дворников по стеклу. Оливер не произносил ни слова. Рот у него дергался. Он нажал на гудок и долго не убирал руку. Из машины спереди показался средний палец. И тогда я поняла, что с ним рядом опасно находиться. На светофоре он повернул на красный, проехал мимо уродливых зданий из красного кирпича на выходе из парка. Потом повернул на стоянку Альберт-холла. По крайней мере, тут было полно народу.

– Мы идем на концерт?

– Я же сказал – увидишь.

Мы поднялись по ступенькам, прошли сквозь стеклянные двери и очутились в тусклом петляющем коридоре. Гости бесцельно бродили по залам. Мы поднялись на лифте, потом по лестнице, прошли по длинному красному коридору и оказались в зале Элгара. Служитель в униформе поздоровался с Оливером и распахнул темные деревянные двери. В глаза ударил яркий свет. Золотой зал весь светился, но был совершенно пуст. Двери закрылись. Внезапно мне захотелось закричать от ужаса.

– Здесь мы впервые встретились, – он говорил спокойно, подозрительно спокойно.

– Да.

Я надеялась, что служитель стоит за дверью и сможет прийти мне на помощь. А вдруг Оливер дал ему взятку, чтобы он избавился от трупа? Я представила, как служитель невозмутимо выкатывает мое тело на тележке с канапе.

Оливер взял меня за руку. Нужно сохранять спокойствие, тогда он не выйдет из себя. Нужно со всем соглашаться, что бы он ни говорил. Он повел меня по красному ковру и позолоченной лестнице с разукрашенными перилами. Я дрожала от страха. В центре комнаты стоял стол, накрытый красной скатертью. На нем было серебряное ведерко с шампанским и два бокала.

Мы подошли к столу. Оливер театрально встал на одно колено, вытащил из кармана маленькую коробочку и щелкнул крышкой. В коробочке лежало кольцо с огромным бриллиантом.

– Ты выйдешь за меня замуж? – сказал он...

– Рози, я прошу тебя выйти за меня замуж.

Я застыла на противоположном конце стола, опустив голову. Его голос все еще звучал спокойно, уравновешенно.

– Я прошу тебя выйти за меня замуж. Молчание. Я почувствовала, как он начал дергаться.

– Я задал тебе вопрос. Ты выйдешь за меня?

– Мы уже это обсуждали. Вспомни, что ты сказал на прошлой неделе. Ты сказал, что я тебе не нужна. У нас ничего не вышло. Теперь у меня другие планы. Я уезжаю.

– Я прошу тебя выйти за меня замуж.

– Мы постоянно ссорились. Так не должно быть. Я сыта по горло и уверена – ты тоже. Нам будет лучше друг без друга.

Он схватился за край стола и стал сжимать его так крепко, что красная скатерть натянулась, и ведерко с шампанским медленно поползло в его сторону.

– Ты слышишь меня, Оливер? Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Я задал тебе простой вопрос и хочу получить простой ответ. Ты – выйдешь – за – меня?

– Нет.

Он дернул скатерть. Один из бокалов упал на пол и разбился.

– Оливер, прошу тебя, хватит. Пойдем отсюда. Поговорим в другом месте.

– Я жду ответа. Ты выйдешь за меня?

– Нет.

Второй бокал со звоном упал на пол. Ведерко со льдом стояло на самом краю. Я подняла глаза и посмотрела на тускло мерцающие светильники.

– Рози, я прошу тебя выйти за меня замуж.

– Да пошел ты, ублюдок, пошел ты к черту! – сказала я и на полной скорости рванула к дверям.

* * *

Дома мне пришлось взять отвертку и отсоединить домофон. Его машина стояла под окнами еще час. Потом зазвонил телефон. Машина все еще стояла под окнами. Вдруг это Ширли? Я сняла трубку.

– Я люблю тебя.

– Ты любишь меня.

– Я люблю тебя.

– Ты уверен? Уверен, что это любовь? Может, я тебе просто нравлюсь? Или, может, ты влюблен в меня, но не любишь, или, может, дает о себе знать уязвленное самолюбие?

Он швырнул трубку. Но через секунду перезвонил. Я залезла под стол и выдернула шнур из розетки. Наступила тишина.

Машина стояла под окнами всю ночь. Она все еще была там, когда я проснулась в четыре утра. И когда почистила зубы. Я позвонила Ширли и попросила разрешения пожить у нее несколько дней. Стала собирать сумку. В десять часов он начал колотить в дверь – кто-то впустил его в подъезд. Я взяла сумку, вышла на балкон, перелезла через перила и постучала в стеклянную дверь своему соседу. Саймон – худощавый инженер в очках – был очень удивлен. Долбеж не прекращался.

– Можно я выйду через твою дверь? Он глупо заулыбался.

– Ага. Твой опять закатил истерику?

– Пожалуйста. Я не шучу. Впусти меня.

– Что происходит? – Саймон перегнулся через балкон и попытался заглянуть в мою гостиную. Грохот в дверь продолжался.

– Эй, хватит долбиться! Люди спят! – прокричал Саймон и усмехнулся. Стук прекратился.

Я пулей пролетела через комнату, распахнула дверь, рванула вниз по лестнице, за угол, еще раз за угол и села в такси. Плюс: я научилась очень быстро бегать, минус: все эти поездки на такси значительно подорвали мой бюджет.

* * *

В понедельник утром я нарочно опоздала на работу, хоть и знала, что Оливер не осмелится туда заявиться. Он ни за что не станет выставлять себя дураком на людях. Я забрала свои вещи, вернулась домой, упаковала чемоданы, выключила автоответчик и поехала к родителям, в Девон. Занятия на курсах по оказанию помощи уже начались, но я убедила их принять меня, несмотря на опоздание, и переехала в Бэзингсток. Оливер раздобыл адрес моего почтового ящика и стал посылать письма. Некоторые из них были полны угроз и оскорблений, некоторые – заверений в вечной любви. Он писал о слабости моего характера, о том, что я заставила его почувствовать себя в ловушке, я давила на него, потому что слишком любила. Он обзывал меня легкомысленной дурой, говорил, что я смотрю на мир сквозь розовые очки. Писал, что я разрушила его жизнь, хотя он совсем не хотел быть рядом со мной. Что я во всем виновата, потому что я такая слабая. В других письмах он пространно описывал мои добродетели и говорил, что я разбудила в нем лучшие чувства. Он умолял меня вернуться. Но в конце концов прекратил.

Поначалу я испытала огромное облегчение. Хорошо было вновь оказаться в тишине и одиночестве, спокойно заниматься своей работой. Но мне все равно было очень горько, потому что я потеряла веру в любовь и в себя. То, что я наконец покончила с Оливером и его бесконечными играми, ни капельки не помогало. Зачем вообще нужна любовь, если для того, чтобы мужчина влюбился в тебя, нужно делать вид, будто он тебе безразличен, и наоборот? Эта бессмысленная игра может продолжаться бесконечно.

И в чем смысл моей жизни, если я позволила себе зациклиться на Оливере, сделала его центром своего существования, а потом просто выкинула на помойку?

Иногда я воображала Оливера настоящим чудовищем, и мне становилось легче. Наверное, на свете много таких, как он. Некоторым мужчинам необходимо всегда держать всё под контролем и наказывать тех, кто пробуждает в них человеческие эмоции. Они окружают тебя нежностью, и начинаешь верить, что ты в безопасности, – и тут со всего размаху получаешь пощечину. Таких мужчин невозможно любить, не потеряв собственного достоинства. Им просто необходимо унижать тех, кто их любит. Но я же влюбилась именно в такого, и чем все закончилось?

Я решила, что мне нужно стать более жесткой. Все свои силы я отдавала занятиям, вечерами штудировала книги. Я поддерживала связь с Сафилой и Эдвиной Роупер из “Содействия”. Мириам, администратор лагеря в Сафиле, написала, что ее временный помощник уезжает в августе, и пообещала замолвить за меня словечко. Преподаватель с курсов предоставил мне блестящие рекомендации. В июне из “Содействия” пришло письмо с подтверждением: меня приняли на работу. Я сдала квартиру, со всеми попрощалась и 15 августа 1986 года уехала в Намбулу.

Глава 12

– Какой смысл было работать все эти годы, если люди опять начнут умирать с голоду? – сказала Шарон.

На следующий день после того, как я ездила к Андре в Сидру, мы сидели в столовой и пили кофе после ужина. Сегодня пришлось работать допоздна – почти до полуночи. Все были на пределе. К нам прибыло четыреста новых беженцев из разных районов Кефти, и все они наперебой твердили о саранче и погубленном урожае.

– Думаю, мы должны продержаться несколько дней, открыть спасательные центры, привыкнуть к новой ситуации, – я пыталась говорить уверенно. – Мы отлично справляемся. Я очень горжусь тем, что вы сделали вчера.

Моя попытка произнести воодушевляющую речь повисла где-то над серединой стола и плюхнулась, как большая мокрая рыбина.

– Все это просто замечательно, но такого вообще не должно было произойти, – произнесла Линда, поджав губы.

– Рози в этом не виновата, – сказала Сиан. Шарон выглядела оскорбленной.

– Я этого и не говорю. Вовсе нет. Просто все так навалилось.

– Ты права. Во всем виновата система, – сказал Генри. – Тебе идет размазанная тушь, Сиан. Очень сексуально. Я весь горю.

Сиан с расстроенным видом стала тереть глаза. Обычно веселый Генри и тот сегодня поник. Бедняжка Сиан, педантичная чистюля, – у нее даже не было времени умыться! В другой день Генри не стал бы отпускать колкости, но сегодня атмосфера в лагере изменилась. Мы уже не были уверены друг в друге. Мне казалось, что я – плохой организатор. Другой на моем месте давно бы поставил всех на уши и добился результата.

– Если завтра радио по-прежнему не будет работать, я поеду в Эль-Даман, – сказала я. – Не волнуйтесь. Мы не допустим, чтобы случилась еще одна катастрофа. – Опрометчивое обещание. – А пока мы должны показать, на что мы способны.

– Кому показать? Кому мы должны показать? – спросила Линда.

Она была права. Мы были совсем одни. Что нам было делать? Мы могли попробовать сдержать эпидемию, но как только кончатся лекарства и продовольствие – нам конец. Если голодающие и больные будут и дальше прибывать такими темпами, они потащат за собой на дно наше ветхое суденышко. Мы сидели в тишине и слушали стрекот сверчков где-то в темноте. Вдалеке раздавались печальные крики ослов, похожие на автомобильную сирену.

Наконец О'Рурк нарушил молчание.

– По-моему, мы так пессимистично настроены из-за усталости, – сказал он. – Вполне вероятно, что через несколько дней наплыв беженцев прекратится. В любом случае мы не можем нести ответственность за все, что здесь происходит. Мы – всего лишь маленькая группка людей. Мы и так делаем все, что в наших силах. Правда? – он взглянул на меня. Он пытался помочь.

– Да, – ответила я.

– Вот именно, народ. Тема закрыта. Забудем об этом на какое-то время. Перерыв, – сказал Генри.

Но в воздухе все еще чувствовалось напряжение. Я попыталась включиться в общую беседу, но мне совсем не хотелось разговаривать. Да и остальным, наверное, тоже.

– Жаль, что нельзя позвать кого-нибудь из взрослых. – Слова выскочили сами по себе, против моего желания, но, похоже, я попала в точку.

– Мне тоже, честно говоря, – согласилась Шарон.

– И мне, – сказал Генри.

– Я взрослый, но тоже хочу к маме, – сказал ОРурк.

Нам сразу стало лучше. Только Бетти промолчала. Поев, она сразу же ушла, что было на нее не похоже. Меня это встревожило. Я отбросила беспокойные мысли, но потом решила пойти к ней.

Бетти удивилась, увидев меня на пороге. Я редко заходила в ее хижину. Она рассеянно провела рукой по волосам, задев очки.

– О, привет. Я тут... хм... решила немного прибраться.

Я заглянула ей через плечо. На пластиковом столе стояла баночка с полиролью и лежала губка. Бетти полирует пластик? Да, у каждого свой способ успокоить нервы. Она все еще стояла на пороге, загораживая проход.

– Можно войти? Я хотела поговорить. – Я вспомнила, как часто она врывалась в мою хижину без приглашения.

– Конечно заходи. Хочешь воды?

Она повернулась ко мне спиной, чтобы налить воды, и тут я заметила, что у нее дрожат плечи. Она плакала. Я было поднялась с кровати.

– Бетти...

– О нет, пожалуйста, только не надо меня жалеть. Она отвернулась и вытерла глаза рукавом.

– Я просто старая дура. Никчемная старая идиотка.

Вообще-то в определенной степени я с ней согласна. Но у нее был такой несчастный, такой понурый вид, и она так убивалась! Я села рядом с ней.

– Я старая, старая. Старая развалина. Посмотри на меня. Все думают, что я глупая старуха. Я вам больше не нужна. У вас есть О'Рурк. Он намного лучше меня. Вы были бы рады от меня отделаться. Тогда останутся одни молодые. Я никчемная, никчемная.

– Ты не никчемная. Как ты можешь говорить такое? Ты – замечательный врач.

– Какая разница! Ну какая разница? Мы все равно ничего не можем поделать.

Она опять разрыдалась.

– Можем. Мы уже многое сделали. Мы справимся.

От этих слов она расплакалась еще сильнее. Слезы перешли в истерику.

– Бетти, посмотри на меня.

Она с надеждой взглянула на меня. Ее глаза за стеклами очков превратились в узенькие красные щелочки, как у поросенка.

– Я пришла, чтобы попросить тебя остаться. Ты нужна нам.

О господи! Что же я такое несу! Но тогда мне показалось, что это прекрасный способ приободрить ее.

Она действительно слегка приободрилась, но потом снова начала рыдать.

– Ты говоришь так, чтобы успокоить меня. В Англии меня никто не ждет.

– А твой муж...

– Чудовище... Изменил мне с молоденькой девчонкой. Никому я не нужна. Вот подожди, когда будешь в моем возрасте. Никому, никому не нужна. Хоть на свалку выбрасывай.

– Не говори так. Это несправедливо. Это глупые предрассудки. На самом деле всё не так.

Она продолжала всхлипывать.

– Ты – прекрасный врач, очень ценный специалист, ты знаешь все, что только можно знать о медицине в Африке. В лагере все тебя любят. Что мы будем делать, если ты уедешь? Я поеду в Эль-Даман и скажу Малькольму, что ты остаешься. Нам предстоят трудные времена.

– Но у вас теперь есть О'Рурк.

– О'Рурк не сможет заменить тебя. У него нет твоих... твоих... качеств. Ты останешься?

Похоже, она успокоилась.

– Ну, – хлюп, хлюп, – ну, если ты хочешь... если Малькольм разрешит. – Она глотнула воздух и взяла себя в руки. – Знаешь, я понимаю, что я ужасно надоедливая старуха, но я так люблю вас всех.

Когда я уходила, она уже окончательно успокоилась, залезла в кровать и почти дремала. Я вдруг поняла, что мы нужны Африке, но иногда она нужна нам гораздо больше.

За ночь пришли еще тридцать беженцев. К утру радио так и не заработало. Я решила, что ничего не остается, как ехать в столицу и разбираться с Малькольмом и ООН. Они наверняка получили наши сообщения, но не приняли их всерьез. Нужно заставить их поверить, что ситуация критическая. Я выехала на бетонированное шоссе, ведущее в Эль-Даман, в пять часов. В Намбуле это час пик: пустыня оживает, и янтарный свет накаляет песок. Автобусы, грузовики и ржавеющие машины заполоняют дороги вперемешку со стадами коз и верблюдов, направляющихся на водопой, и с вьючными животными, которых почти не видно под вязанками соломы – только смешные тонкие ножки тащатся по земле. Впереди, как гигантская кровавая таблетка, падало и растворялось солнце, окрашивая песчаные волны в огненно-красный цвет.

Я напряженно следила за дорогой. Грузовики в Намбуле напоминали караван бродячего цирка – украшенные разноцветными лампочками, изображениями экзотических животных, жестянками и елочными игрушками. Разболтанные колеса отчаянно виляли, перегруженные кузова заносило под немыслимым углом. Каждые несколько миль попадались яркие свидетельства из серии “Это могло случиться и с вами”: перевернувшийся вверх колесами грузовик; разбитый грузовик и три машины, сплющенные в лепешку; тягач, потерявший управление посреди дороги, а под ним – крошечный автомобиль.

Я не попала в аварию, но пару раз меня остановила дорожная служба, и пришлось дать взятку, чтобы отпустили. В окрестности Эль-Дамана я въехала к одиннадцати вечера. Даже в это время на улицах было полно машин. Я проехала мимо лачуг, освещенных факелами, мимо мерцающей тысячами огоньков громады “Хилтона”, построенной в стороне от гама и вони и похожей на средневековый замок. Я свернула на оживленное шоссе на аэропорт, объехав центр города, и оказалась в районе, где жили иностранцы. На тихих, широких улицах возвышались дома правительственных служащих и офисы благотворительных организаций, окруженные бетонными решетками. Подъехав к воротам дома Малькольма Колторна – здание служило одновременно офисом и резиденцией организации “Содействие”, – я увидела, что все спят. Охранник был на посту, но он тоже спал – стоя.

Я кричала и колотила в ворота до тех пор, пока он не проснулся и не впустил меня. На цыпочках я прошла в комнату для гостей и с наслаждением уселась на настоящий диван. Я давно не была в настоящей комнате с настоящими стенами.

* * *

Я испытываю необъяснимый страх перед потолочными вентиляторами. Каждый раз, когда вижу тяжелые вращающиеся лопасти, похожие на крылья альбатроса, я представляю себе, как они сорвутся, упадут и бешено полетят по комнате, отрубая головы и руки. В вентиляторе в офисе Малькольма была какая-то неисправность. Я не сводила с него глаз, на всякий случай прислонив голову к стене. Лопасти медленно крутились в одну сторону, потом резко останавливались и начинали вертеться в другую.

Малькольм все утро объяснял мне, что ему только что намылили шею из главного офиса за то, что он поднял ложную тревогу. Поступило сообщение, что на северной границе, где шла гражданская война, выстроились в ряд по крайней мере десять тысяч голодных, голых сирот, вооруженных автоматами Калашникова. Когда их наконец обнаружил журналист агентства “Рейтер”, их оказалось всего двадцать, и вооружены они были тоненькими палочками. Видимо, Малькольм пытался прозрачно намекнуть, что не собирается выставлять себя идиотом второй раз за две недели и пугать руководство страшными историями.

Я невозмутимо наклонилась вперед, положила локти на стол и пристально на него посмотрела. Ему нужно было время, чтобы расслабиться.

– Малькольм, – сказала я, – мы работаем вместе уже четыре года, и за это время я хоть раз тебя о чем-нибудь просила?

– Конечно, – ответил он. У Малькольма был голос военачальника, призванного утихомиривать войска. – Ты постоянно чего-нибудь требуешь. Ты очень требовательный человек.

Я сделала вторую попытку.

– Я хочу, чтобы ты понял, – я это все не придумала, я говорю серьезно и уверена на сто процентов, что права. Ситуация в Кефти может привести к катастрофическим, разрушительным последствиям и угрожает жизни многих людей. Потенциальная угроза настолько высока, что мы должны сообщить об этом в Лондон немедленно. Не сегодня вечером, не в понедельник. Немедленно.

Было время, когда Малькольма в шутку называли Малькольм Непобедимый. Сегодня утром он не оправдал свое прозвище. Я совсем запугала его и заставила написать письмо, угрожающе нависая над ним, как злая ведьма. Он захныкал и стал что-то бормотать себе под нос. Вот что у нас получилось:

“Содействие”,

Эль-Даман – Лондону.

Срочно, экстренное сообщение.

Докладывает Рози Ричардсон. Сафила приняла 440 беженцев из Кефти в состоянии сильного истощения. 24 случая холеры и 19 смертей. Нашествие саранчи в горных районах (по сообщениям, саранча размножается и роится) и распространение эпидемии холеры неизбежно вызовут массовый приток беженцев, если ситуация ухудшится. Сообщения соответствуют ранее неподтвержденным слухам, активно распространяемым сотрудниками АСК в последние две недели.

Тем не менее (это Малькольм добавил от себя) системы раннего оповещения не показывают отклонений от обычного хода событий. Естественно, сообщения невозможно подтвердить, поскольку персоналу “Содействия” запрещено въезжать в Кефти.

Как вам известно, поставки продовольствия в Восточную Намбулу задерживаются. Все лагеря региона вынуждены сокращать рационы. В лагере Сафила продовольствия хватит всего на несколько недель. Также не хватает медикаментов, в частности солей от обезвоживания, физраствора, антибиотиков, вакцины от кори.

Просим Лондон обратиться за помощью в УВК ООН и ЕС и на время чрезвычайного положения сохранить должность за доктором Бетти Коллингвуд.

Пожалуйста, ответьте сегодня же.

Трусишка Малькольм настоял на том, что сообщение исходит от меня, а не от него. Позже я увидела, что он добавил от себя целый параграф:

Надеюсь, вы понимаете, что это сообщение составлено по настоянию Рози Ричардсон. Я лично не отвечаю за достоверность информации и оставляю свое суждение при себе.

Короче говоря, он отказался поддержать мои действия. Чем больше я пыталась доказать свою правоту, тем сильнее Малькольм убеждался, что я слишком бурно реагирую. Он напомнил мне, сколько раз подобное случалось в прошлом и сколько раз страхи оказывались беспочвенными. Он сказал, что я совершаю дипломатическую ошибку. Потом приказал вернуться в лагерь и провести более тщательное расследование.

Была пятница – священный день, – и все учреждения были закрыты. Я позвонила в ООН, другие агентства, Комитет по делам беженцев, ЕС. Никого не было на месте. Все надежды я возлагала на сегодняшнюю вечеринку в доме Гарета Паттерсона, британского консула. Там должны быть все нужные люди.

Целый день я торчала в офисе, писала письма, звонила по телефону (но никто не брал трубку), следила за телексом. Съездила на склад ООН в аэропорту, но охранник меня не пустил. Из Лондона не отвечали. Я была в ярости и злилась на Малькольма. Это он виноват. Из-за него мой телекс наверняка отправился в мусорную корзину. А часы продолжали тикать.

Когда в шесть тридцать мы с Малькольмом подъехали к резиденции британского консула, вечеринка была в самом разгаре. Его дом был похож на роскошный отель в африканском стиле на Кенийском побережье. Паттерсон сам занимался дизайном интерьера, сделав ставку на обитые тростниковыми панелями комнаты открытой планировки, бамбуковые стулья, мягкие подушки, пышную тропическую растительность и батик. В большой деревянной клетке сидел попугай. Все комнаты, кроме экзотически обставленной спальни, находились на первом этаже. Вот только вместо пляжа с белоснежным песком и голубых волн Индийского океана за окном текла мутная коричневая река с грязными, размытыми берегами.

В этой части реки была одна интересная достопримечательность. Несколько лет назад Намбула купила у компании “Афганские авиалинии” подержанный самолет. В свой первый полет пилот горделиво пролетел над Эль-Даманом, увидел огни посадочной полосы и совершил посадку. Вот только не на полосу, а в реку. Никто не пострадал, со стороны приземление, точнее приводнение, выглядело очень даже изящно. Пассажиры вброд добрались до берега. И вот как раз напротив дома Паттерсона, на маленьком островке, самолет нашел свое последнее пристанище, изогнувшись под немыслимым углом. Он все еще был там, являясь непрестанным поводом для шуток.

На деревьях висели электрические гирлянды. В бокалах торчали коктейльные зонтики – Паттерсон умудрился достать ящик рома и намутил что-то вроде пунша. На террасе играл оркестр. Было очевидно, что Паттерсону уже давно хочется в отпуск и он проводит все свободное время, листая туристические брошюры с пляжами Куони. Мы с Малькольмом стояли на подъездной дорожке, наблюдая за вечеринкой через лужайку. Сразу можно было понять, кто из гостей служит в полиции: патрульные так часто переезжали с места на место и бегали по поручениям, что одежда висела на них мешком. Джун Паттерсон порхала от одной группки гостей к другой с подносом бокалов с зонтиками, количество которых уменьшалось с катастрофической быстротой. Ее светлые кудряшки напоминали связку пончиков. На ней был похожий на пижаму облегающий голубой нейлоновый комбинезон и блестящие босоножки на шпильке. Никто не обращал на нее внимания. Паттерсон заметил это, оставил своего собеседника и торопливо подошел к ней. Он ласково отнял у нее поднос с напитками, наклонился и стал разговаривать с ней, как воспитатель детского сада с нашкодившей пятилеткой. Он заботливо обнял ее, на секунду притянул к себе и поцеловал в лоб. Жена-алкоголичка – не подарок для британского консула в мусульманской стране, особенно в стране, где с каждым днем крепли фундаменталистские настроения. Но Паттерсон любил свою жену. И дорожил ею больше, чем своей работой, больше, чем своей репутацией. Ему было наплевать на то, что подумаю я, или Малькольм, или посол Франции, или представитель ООН. Именно это мне в нем и нравилось.

Он взял спасенный от жены поднос и растворился в толпе. Паттерсон был хорош собой. В своем голубом костюме для сафари и с бакенбардами он был похож на персонажа из семидесятых – ведущего игрового шоу или поп-исполнителя, из тех, которые пели дуэтом с симпатичными партнершами, сидя на одинаковых высоких стульях, и одевались в расклешенные комбинезоны. Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. Я обернулась – никого.

– Ха-ха! Попалась? – Рядом со мной как из-под земли вырос Паттерсон. Это был его любимый розыгрыш. – Почему стоите здесь? А где коктейли? Какая ты сегодня красавица! Пойдем, пойдем в дом.

– Привет. – Ко мне подошел Каспар Уаннамейкер из агентства “США – странам третьего мира”. Высокий, светловолосый, смертельно занудный парень из Техаса. – Как дела?

Я рассказала, не вдаваясь в подробности.

– Ад кромешный, – сказал он. – Но ты особенно не парься. Понятное дело, тебе хочется проверить слухи в Абути, оповестить свое агентство, но сама подумай, Сафила – не единственный лагерь в стране. Нельзя бить международную тревогу каждый раз, когда появляется пара беженцев.

– По-твоему, четыреста человек – это пара беженцев?

– Да ладно тебе. Это обычное дело. В любом случае поставка будет со дня на день. И никаких проблем.

Затем он прочитал мне маленькую лекцию о том, что нельзя слишком сближаться с беженцами.

– Ты должна сохранять дистанцию, понимаешь? Смотреть объективно. Нельзя позволять им манипулировать тобой. Ты – не одна из них, так что хватит терзаться угрызениями совести.

Я вежливо улыбнулась и отошла в сторону. Сотрудники маленьких европейских неправительственных организаций, таких же, как “Содействие”, сбились в одну кучку. Я присоединилась к небольшой компании французских врачей и медсестер, одетых по последнему слову высокой африканской лагерной моды: тонкие хлопковые брюки цвета хаки и свободные шелковые топы с необычными вырезами.

– Как типично, даже смешно, – произнесла Франсина, педиатр, тряхнув головой и раздраженно затянувшись ментоловой сигареткой. Она говорила в нос, резко обрывая слова, и была копией Шарлотты Рэмплинг.

– Идиотская система, – сказала Джеанн, маленькое, нервно подергивающееся существо. – С этими парнями из УВК ООН бесполезно даже разговаривать. Этот козел Курт, который там живет, вообще ни фига не соображает. В Вад-Деназене то же самое, все твердят о нашествии саранчи. Они тоже ждут новых беженцев.

Французы работали в Вад-Деназене с итальянцами. Их лагерь располагался в пятидесяти милях к северу, тоже почти на границе с Кефти.

– Что вы намерены делать? – спросила я.

– Мы связались с нашими представителями в Париже, но это же агентство по найму медицинских работников. Мы не имеем отношения к продовольствию. Что мы можем сделать?

– У нас кончается физраствор и антибиотики. Вы поможете нам, если ситуация выйдет из-под контроля? – сказала я.

– Если нам самим будет хватать, то да, – сказала Франсина, – но вы же понимаете, у нас такие же проблемы.

– Спасибо. Мы будем очень благодарны. – Но я знала, что лишних медикаментов у них не останется.

С кем мне действительно нужно было поговорить, так это с Понтером Брандом, главой УВК ООН в Намбуле. Этот человек обладал большим влиянием среди финансирующих организаций. У него была панибратская манера общения, огромная, как у лошади, голова и оглушительный смех. Издалека было слышно, как он грохочет на всю комнату. По-английски он говорил без акцента, очень уверенно. Я увидела его – он разговаривал с Андре.

– И тут он сказал: “Потому что у них в голове – вакуум”. Ха-ха-ха. А-а-ахахахаха. А-а-а-ахахахаха, – гоготал Понтер.

Вообще-то, я не была знакома с ним лично. Он приехал в Эль-Даман всего шесть недель назад, но уже прослыл крутым парнем благодаря своей работе в Центральной Америке.

– Привет! – сказал Андре. – Рад тебя видеть. Понтер, ты знаком с Рози Ричардсон, администратором лагеря Сафила? Она из “Содействия”.

– Привет, рад знакомству. Классная вечеринка, а? Вы хоть раз видели в Африке такой странный дом? У вас, англичан, специфические вкусы.

– Когда Паттерсон рисовал план своего особняка, он выпил слишком много пинаколады.

Гюнтер никак не отреагировал. Андре поспешил мне на выручку.

– Ты видела пр-р-рическу его жены? Что стряслось с этой женщиной? Я-то думал, что я алкоголик, но в самом деле – так же нельзя.

Меня взбесило, что канадец и немец кроют англичан, – как если бы они за глаза порочили мою тетку.

– Андре рассказывал вам о проблемах в Сафиле? Мы очень обеспокоены, – сказала я.

Андре стоял за спиной Гюнтера, отчаянно тряся головой.

Гюнтер раздраженно поморщился.

– Да, Андре говорил мне о ситуации в Сафиле, – ответил он.

– И что вы собираетесь предпринять?

– Я полагаю, Андре сообщил вам, что в данный момент мы проводим расследование.

– При всем моем уважении, Гюнтер, я считаю, что у нас на это нет времени.

Он бросил на меня злобный взгляд.

– Это неподходящее место для подобных разговоров, но я выскажу вам свое мнение. Думаю, вы правы, в Кефти нашествие саранчи. Но это не катастрофа. Да, саранча будет размножаться и погубит урожай. Но очаги будут локализованы. Возможно, к вам поступят еще сотня-две беженцев, и мы уверяем, что вам, как и всем остальным лагерям на границе, которые испытывают аналогичные проблемы, будет оказана помощь. Все говорят, что нас ждет то же, что было в восемьдесят четвертом. Поверьте мне – того, что случилось в восемьдесят четвертом, больше не повторится. Вас просто пытаются напугать. Тем не менее мне было бы очень интересно ознакомиться с вашим отчетом в письменном виде, если найдете время заехать. А теперь извините, приятно было познакомиться. – И он ушел, очевидно, подальше от меня, на другой конец комнаты.

– Катастр-р-рофа, катастр-р-рофа, – заверещал Андре.

– Заткнись.

– Сказать тебе, кто такой Гюнтер, о'кей? Гюнтер всегда прав, о'кей? Ему не надо никому доказывать, что он профессионал. Он не собирается оправдываться в ответ на твои претензии, он привык сам их предъявлять. И он ненавидит говорить о работе во внерабочее время. О'кей?

– Значит, я облажалась по всем пунктам?

– До единого, – со смехом ответил Андре. – Ладно, забудь, хочешь сигарету?

– Нет, спасибо.

– Теперь послушай, не волнуйся насчет Гюнтера, о'кей? Всё под контролем. Я говорил с ребятами из Вад-Деназена. У них полно запасов. Я попросил их поделиться с Сафилой лекарствами и продовольствием, если что.

– И что они сказали?

– Согласились, хоть и без особого энтузиазма. О'кей?

– Но они говорят, к ним тоже прибывают беженцы.

– Хватит так паниковать. Ты все время представляешь себе худший сценарий. Ты сообщила в главный офис?

– Сегодня отправила телекс. Безрезультатно.

– О'кей, о'кей. Когда возвращаешься обратно?

– Завтра утром. У нас четыреста сорок беженцев из трех разных районов Кефти.

– Умершие есть?

– Девятнадцать.

– О господи! Город живых мертвецов. О'кей, предоставь всё мне. Завтра после обеда буду проезжать мимо твоего офиса и поговорю с Малькольмом. Ты слышала, что корабль прибудет через десять дней? До того времени продержитесь?

– Нет. Ну, это зависит от того, сколько будет новых поступлений и сможем ли мы совладать с эпидемией. С лекарствами тоже беда. Нужна вакцина от кори, регидратационные соли, антибиотики.

– О'кей, о'кей. Я всё достану. Привезу, когда приеду.

– К тому же радио не работает. А у нас холера.

– О'кей. Слушай. Это никуда не годится. Ты начинаешь истерить. О'кей, о'кей. Давай, выпей коктейль. Расслабься. Я знаю, о чем ты думаешь, но этого не произойдет, о'кей? Корабль вот-вот прибудет в порт. Ты в начале списка. Получишь все необходимое в течение двух недель. О'кей?

– Может, сам приедешь и посмотришь?

– Хорошо, приеду и сам посмотрю. Внезапно он засомневался.

– Ты уверена, что будет много беженцев?

– Это вполне возможно.

Андре огляделся и отвел меня в сторонку.

– Послушай, это я тебе говорю неофициально, о'кей? Думаю, нам еще долго придется ждать этого корабля с грузом. Думаю, ты правильно сделала, что начала дергаться.

– И что мне делать?

– Думаю, нужно найти конкретные доказательства, что нас ждет массовый приток беженцев, о'кей? За последние несколько лет слишком много раз поднимали ложную тревогу. Это как с тем мальчиком из сказки, который кричал “Волк, волк!”. Финансирующие ассоциации не горят желанием помогать Намбуле. Доклад из Абути помог бы делу, но на это понадобится три недели, а то и месяц. Лучше всего, если ты сможешь что-нибудь разузнать через свои каналы, достать убедительные свидетельства, о'кей? Может, послать кого-нибудь в Кефти?

– Ты знаешь, что нам запрещен въезд.

– Конечно, конечно. Знаю. В любом случае подумай о том, что я сказал. Только не вздумай ехать сама. Пошли гонца. А теперь пойдем выпьем. Вечеринка у Паттерсона!

– Извини, я не могу. Постарайся приехать в Сафилу как можно скорее.

Я попрощалась и поблагодарила Паттерсона. Джун уже ушла. Малькольм решил остаться на неопределенное время и разрешил мне взять джип – сказал, что кто-нибудь его подвезет. Я пошла через лужайку и чуть не ткнулась в Джейкоба Стоуна, который стоял на подъездной дорожке.

– Уже уходишь? Пойдем покурим.

Мы сели на капот его машины. Джейкоб, высокий врач-еврей с густой черной бородой, приехал сюда, еще когда Намбула была мирным мусульманским государством, а премьер-министр – юристом, получившим образование в Великобритании. Как и О'Рурк, он был врачом одной из неправительственных организаций. Через два года, когда был объявлен шариат, все изменилось.

Джейкоб был свидетелем того, как ампутацию производили ржавым мечом. Он присутствовал на одном из тех публичных мероприятий, когда преступнику на глазах у толпы отрубали правую руку до локтя и левую ногу до колена. Джейкоб открыл больницу для людей, ставших инвалидами таким образом. Насмотревшись на ужасы гангрены, он предложил правительству фундаменталистов свои услуги в качестве хирурга. Он предложил выполнять ампутации в стерильных условиях, под наркозом. Они согласились.

Джейкоб забивал косяк, как обычно, с видом мастера и одновременно с беспокойством на лице, а я рассказывала о своих проблемах. Он сильно постарел с тех пор, как я встретила его в первый раз. Я спросила, уверен ли он, что поступает правильно. Мог ли он своей человечностью бороться со зверствами и несправедливостью и облегчить участь людей? “Человечность – основа всего, она есть в каждом из нас”. Джейкоб был под кайфом – явно не первый его косяк за сегодня.

– Такие как я не в силах сдвинуть гору. Но мы можем подняться по склону горы и сделать все возможное. Если в сердце есть любовь... Рози, посмотри на луну. Мы не можем попасть на луну, но это не значит, что мы не можем доехать до Сидры.

Бедный Джейкоб. Сейчас он кочует между домом и дорогой частной психиатрической клиникой “Клойстерс” в Котсвольдсе.

В тот вечер он посоветовал мне пойти и прислушаться к своему сердцу – пусть оно подскажет, что верно, что нет. Джейкоб сказал, что каждый добрый поступок имеет значение; даже если я спасла жизнь одного человека, я уже сделала добро, и значит, живу не напрасно.

– Но речь идет о жизнях тысяч людей. Система работает медленно, необходимо соблюсти сотни формальностей. Что мне делать?

И тут у него впервые появилась эта идея.

– Используй свои знакомства среди знаменитостей.

– Ты о чем? Какие знаменитости?

– Ты говорила, что в Лондоне у тебя была куча знакомых в шоу-бизнесе. Это прекрасная возможность. Возвращайся и попроси их о помощи. Ты можешь организовать собственную благотворительную акцию, выступить по телевидению. Устрой большую шумиху. Так ты сможешь очень быстро добиться реакции. Если Сафила попадет во все газеты, катастрофа будет предотвращена. Подумай об этом. Саранча. Это просто сенсация. – Он вдруг громко чавкнул и хлопнул в ладоши. – Отличная история!

– Но я приехала сюда именно потому, что хотела распрощаться со всем этим миром шоу-бизнеса раз и навсегда!

– Тут уж ничего не поделаешь. Так устроен современный мир.

Он сделал глубокую затяжку.

– Участие звезд – причина успеха любого начинания, – сказал он и передал мне самокрутку.

Какое-то время мы курили в тишине. Потом он спросил:

– Тебе это нужно?

– Как ты можешь спрашивать такое? – прошептала я.

– Значит, все средства хороши. Сделай это. Будь прагматичной.

В тот вечер я еще долго не могла уснуть и лежала в кровати с открытыми глазами. Представила себе, что сейчас творится в лагере: в темноте, спотыкаясь, бредут вниз по холму новые беженцы; ждут погребения обернутые мешковиной тела. Мне нельзя покидать лагерь и возвращаться в Лондон. Неужели это единственный выход? Я еще не дошла до пределов отчаяния, чтобы вернуться с протянутой рукой.

Глава 13

На следующее утро я отправилась к Малькольму в офис. Он стоял у окна и читал телекс. На нем была розовая футболка с надписью: “Парашютисты делают это в штанах”. Он протянул мне телекс.

“Содействие”, Великобритания, Лондон

Мы обеспокоены Вашим сообщением о наплыве беженцев в Сафилу. Ожидайте задержек поставки продовольствия. Доктору Бетти Коллинг-вуд разрешено остаться до дальнейшего уведомления. Мы сделаем все возможное, но необходимо подтверждение слухов и конкретные факты. Ждем ответа ООН, официальных агентств. Держите нас в курсе дальнейших событий.

Хорошо, что мы получили хоть какой-то ответ, но я сомневалась, что “Содействие” сможет что-то сделать. Даже если бы у них имелись запасы продовольствия на экстренный случай, каким образом они бы организовали поставку? Ведь у них нет денег. Мы могли бы ждать очередного корабля до бесконечности. Я снова завязла в трясине. И не могла двинуться с места.

Я села и написала отчет для Понтера. Попросила Малькольма, чтобы тот отвез отчет в ООН и проследил, чтобы они связались с офисом “Содействия” в Лондоне. Мне нужно было возвращаться в Сафилу.

Бетти обрадовалась, что ей разрешили остаться. За ужином она твердо решила всех развеселить и сыграть местного Санта-Клауса. Когда я вошла в столовую, она оживленно щебетала:

– Так, так. Что мы придумаем на рождественский ужин? В этом году все должно быть как положено. – Все в изумлении уставились на нее.

– Индюшку можно купить на рынке, как в прошлом году. Но на этот раз я не собираюсь ее резать! Ха-ха-ха. Еще у меня есть отличный рецепт начинки – из хлебных крошек, помидоров и чеснока с яйцом и лимонным соком. Конечно, жаль, что у нас нет грибов. Кто-нибудь просил родственников прислать рождественский пудинг? Нам нужно два или три.

О'Рурк схватился за голову.

– Сладкую кукурузу достанем. Колбасу возьмем из “Хилтона”. О, а как же брюссельская капуста? Что за Рождество без брюссельской капусты?

– Сделаем сами, склеив листья, – предложил О'Рурк.

В лагере меня ждало еще одно нововведение – у входа в столовую расположился человек с грибковой инфекцией на ноге. Как только кто-нибудь из нас проходил мимо, он начинал кричать и обвиняюще тыкать пальцем в свою ногу.

– Мы отправили его обратно в деревню, но он все время возвращается. Он из Сафилы, – объяснила Сиан. – Его нога безнадежна. Запущенная инфекция. Мы предлагали отвезти его в больницу в Сидру, но он не хочет. Говорит, боится, что ампутируют ногу.

– Я ее ему кухонным ножом ампутирую, если он так и будет сидеть, – сказал О'Рурк. – Бетти, я придумал, из чего сделать начинку.

– Ради бога, Роберт, – сказала Линда. – Мне не нравятся твои шуточки про африканцев.

Линда всегда ко всему относилась серьезно. В школе она, должно быть, была звездой женской хоккейной команды – стройная, напряженная, как струна, с очень прямой спиной.

О'Рурк закурил и уставился в одну точку.

В столовую вошел Мухаммед. Увидев его, я вздрогнула. Щеки у него впали, кожа вокруг глаз натянулась.

– Боже, Мухаммед, ты выглядишь ужасно.

– Рацион сократили вдвое, Рози.

Мне пришло в голову, что Мухаммед нарочно недоедает, чтобы заставить нас действовать. Мы спустились в лагерь. Я пристально всматривалась в лица поселенцев. Мне казалось, что многие похудели и ослабели. Или, может, воображение разыгралось?

В спасательном центре я взяла таблицы с указанием роста и веса беженцев и направилась в хижину, чтобы показать их Мухаммеду. Но его там не оказалось. Вместо него я обнаружила О'Рурка, который кипятил воду для чая. Он сказал, что Мухаммед вернется через минуту.

Я села на одну из кроватей и стала изучать таблицы. Подошел О'Рурк и встал за моей спиной, разглядывая графики.

– Кто их составлял? – спросил он. – Этого не может быть.

Указывая на один из графиков, он случайно коснулся моей руки.

– Это провокация. На самом деле всё не так плохо. Я повернулась и взглянула на него. Он смотрел на меня в упор. У него были зеленовато-карие глаза. Я смутилась и уткнулась обратно в таблицу.

– Значит, в ООН сказали ждать? Что ж, типично. А что думает Малькольм? – спросил он.

– Осторожничает. Считает, что я преувеличиваю. О'Рурк покачал головой.

– Пытается сохранить нейтралитет. Вернулся Мухаммед и произнес:

– Нужно действовать.

Со всех сторон на меня лились потоки ложной информации. Я не знала, что и думать. Жители Кефти явно пытались представить ситуацию в невыгодном свете, от ООН не было никакого толку.

– Андре говорит, кто-то должен съездить в Кефти и посмотреть, что к чему, – сказала я.

* * *

Мухаммед отправился на поиски солдат НОФК – Народного освободительного фронта Кефти, чтобы обсудить с ними сложившуюся ситуацию. По закону солдатам не разрешалось находиться в лагере без формы – как бы мы тогда отличили их от простых беженцев? О'Рурк стоял в противоположном конце комнаты. Я не совсем понимала, что он здесь делает. Он всегда был рядом, когда происходило что-то важное. Хорошо, что он пришел меня поддержать.

Через несколько минут вернулся Мухаммед. В хижине было четыре кровати, сделанные из бревен, перевязанных веревками. Они были расставлены в форме подковы. Солдаты заходили и садились на кровати, некоторые остались стоять.

Мухаммед разговаривал с ними и переводил ответы.

– Они говорят, что могут показать места размножения саранчи и беженцев, которые направляются к нам, спасаясь от голода. Они встретят нас на границе, со своими машинами.

– Сколько времени это займет? – спросила я. Солдаты стали переговариваться.

– Может, день или два.

– Если мы соберемся ехать, – сказала я, – нужно действовать без промедления – завтра или послезавтра. Сделаем снимки и отправим их в Эль-Даман, в штаб ООН.

– Посмотрим, можно ли будет поехать завтра, – сказал Мухаммед.

– Подождите, подождите. В Кефти война, – вмешался О'Рурк. – Мы сильно рискуем? Что может случиться?

– Мины, налеты с воздуха, засады войск Абути, – ответил Мухаммед. – Всего-то.

– В таком случае чего мы ждем? – сказал О'Рурк.

– Серьезно, это очень опасно? – спросила я Мухаммеда.

Последовало обсуждение.

– Нам придется проехать от границы к подножию холма, спуститься в ущелье и дальше – по равнине в горы. Дорога от границы к ущелью разминирована, мины не попадались уже много месяцев. Мы поедем вслед за грузовиком, так что, если наткнемся на мину, они ее детонируют, и мы будем в безопасности.

– В отличие от ребят в грузовике, – сказал О'Рурк.

– Они солдаты, это война, – ответил Мухаммед.

– А налеты с воздуха? – спросила я.

– Авиация не приближается к границе – по договоренности с Намбулой. Из ущелья выедем уже ночью. Ночью истребители не летают.

– А засады?

Мухаммед что-то сказал солдатам. Они засмеялись.

– Там нет засад. Дорога хорошо охраняется.

– На них можно положиться? – спросила я. – Они хотят, чтобы мы поехали с ними?

– Я не позволил бы им вас обмануть, – сказал Мухаммед.

– Значит, бояться нечего? – спросила я.

– Я объяснил тебе, как обстоят дела. Не думаю, что мы подвергаемся огромному риску, но тебе ехать не советую. Я поеду сам.

– Какой смысл, если ты поедешь один? Ты – беженец, твое слово ничего не стоит. Должен поехать кто-то из нас.

– Я поеду, – вызвался О'Рурк.

– Нет. Поеду я, – сказала я.

Мы оба хотели участвовать в этом. Цель оправдывала риск – мы должны были знать, что нас ждет, что ждет Сафилу. В современном мире мы редко сталкиваемся с настоящими приключениями, а это было самое настоящее приключение. Мы вели себя отчаянно и храбро, но преследовали и собственные, эгоистические цели.

– Рози, тебе незачем ехать, – сказал Мухаммед. – Пусть лучше поедет доктор с Запада. Он оценит ситуацию и, если произойдет несчастный случай или кто-нибудь заболеет, сможет помочь. Я буду переводчиком.

– Мне придется общаться с представителями ООН. Если я хочу убедить их, мне йадо увидеть всё собственными глазами, самой сделать фотографии.

– Лучше пусть едет мужчина.

– С какой стати?

– Значит, поедем послезавтра, – наконец произнес О'Рурк. – Втроем.

За ужином все возмущенно обсуждали мою поездку в Эль-Даман. Наш план поехать в Кефти встретил неоднозначную реакцию.

– Если вас подстрелят по дороге, кому-то придется вытаскивать вас оттуда, – сказала Линда. – Подумайте, как отразится на репутации агентства сообщение о том, что персонал “Содействия” разъезжает по Кефти в компании повстанцев, врагов правительства Абути.

– А если в новостях Би-би-си покажут умирающих от голода беженцев Сафилы, это хорошо отразится на репутации агентства? – сказал О'Рурк.

– Это совсем другое, – возразила Линда.

– Ты считаешь, что легче прокормить тысячи голодающих, чем вытащить три трупа из Кефти?

– Ради бога, Роберт, – вздохнула Линда.

– Проклятье, атмосфера накаляется, пойду-ка я лучше в хижину, надену бронежилет и заберусь под одеяло, – пробормотал Генри и вышел из столовой.

– Я не хочу, чтобы вас убили, – сказала Шарон. – Не стоит так рисковать.

– Нас не убьют, – вмешалась я. – Мы всё обсудили с Мухаммедом и солдатами Освободительного фронта.

– По-моему, риск вполне оправдан, учитывая, чего мы планируем добиться, – произнес О'Рурк.

– Знаете, мои дорогие, все это очень хорошо. Только помните, там идет война, – сказала Бетти.

Вернулся Генри и принес бутылку бренди. Наверное, берег для особого случая. Он долго разливал по чуть-чуть в оранжевые пластиковые стаканчики. Все понемножку выпили – даже Линда, даже Бетти.

Спустя какое-то время О'Рурк сказал:

– Это опасный, необдуманный, безответственный, преступный и рискованный план.

– Согласна, совершенно безответственный, – добавила Линда.

– Безрассудная, опрометчивая, самовольная, неосмотрительная, предательская затея, – сказала я.

– Надо ехать, – сказал О'Рурк.

В дверь моей хижины громко постучали.

– Черт, что происходит? У тебя что, мужчина под кроватью? Негр? – Генри вломился в хижину с бутылкой джина и пакетом сухого апельсинового сока.

– Слушай, у тебя есть бутылка воды? – спросил он. – Я подумал, пока ты еще состоишь из одного кусочка, руки-ноги на месте, такая красивая, как богиня, надо выпить по маленькой в последний раз.

Внезапно меня захлестнула волна нежности – наверное, потому, что мне было страшно. Я обняла его.

– Спокойно, спокойно, старушка. Хочешь, вернемся к остальным – или посидим здесь?

Генри уже достаточно принял. Когда он был пьян, то становился серьезным, что было для него нехарактерно.

– Ты уверена, что эта безумная, необдуманная, фанатичная, поспешная благотворительная миссия того стоит?

Сегодня все будто помешались на длинных цепочках прилагательных.

– Не виляй, Генри. Говори, что у тебя на уме.

– Дорога заминирована. С неба падают бомбы. Если тебя поймают, лишишься работы. Опять бросаешь лагерь на четыре дня. Это того стоит, старушка?

– Я бы не поехала, если бы не была уверена. Он уже отхлебывал прямо из горла.

– Мне бы твою уверенность, старушка. Должен сказать, меня беспокоит, кого ты выбрала себе в компаньоны.

– Но Мухаммед – прекрасный человек.

– Я имею в виду не Мухаммеда, а нашего секс-символа.

– Кого?

– Нашего секс-символа, доктора. Значит, он ревнует к О'Рурку.

– О'Рурк – не секс-символ. – На самом деле я так не думала. – Он добрый, умный, ответственный, серьезный, упорный, смелый человек. Он любит командовать, но никогда не переступает черту. И ты знаешь, что он должен поехать со мной.

– Знаю, знаю. Нужный человек. Кто-то должен пришивать оторванные руки, ноги. Я этого не умею. К тому же надо оставить кого-то в лагере за старшего, но не доктора. Бетти тоже нельзя поехать – она доктор, но не мужчина. Безумие какое-то.

Похоже, Монтега занесло. Он уже совсем не соображал, что говорит.

– Ты прав. Поэтому О'Рурк должен поехать.

– Донжуан долбаный.

– Не будь идиотом. Между мной и О'Рурком ничего нет, и он не донжуан. К тому же не тебе клеветать на него – учитывая твои грязные любовные делишки.

Он захихикал.

– Это другое.

– То же самое.

– По-моему, лучше мне поехать вместо тебя.

Я не помню, чтобы Генри раньше так напивался. Я и забыла, что он совсем еще мальчишка. Он был напуган. Может, он боялся оставаться в лагере за главного?

– Я уезжаю всего на четыре дня. С тобой все будет в порядке. Вот увидишь, скоро все будет позади. Ты прекрасно знаешь, что делать.

Вдруг он плюхнулся на кровать, обнял меня за шею и уткнулся Головой в плечо, как маленький ребенок.

– Я боюсь, Рози. Все рушится. Не хочу, чтобы ты подорвалась на мине. Не хочу, чтобы все полетело к чертям, чтобы повсюду валялись мертвяки и умирающие с голоду.

Куда делся прежний Генри – храбрец и задира? Но таким он мне нравился больше. Я погладила его по голове и стала успокаивать, как ребенка.

Сорок минут назад мы пересекли границу между Намбулой и Кефти. О'Рурк нервничал – обычно он вел машину, придерживая руль снизу и выставив локоть в окно, а сейчас крепко вцепился в руль, повернув его влево. Я изучала его колени, которые чуть касались моих. Он был в джинсах, я – в хлопковых брюках. Это отвлекало меня от происходящего. Мы следовали за грузовиком Освободительного фронта на расстоянии двухсот ярдов, точно по отпечаткам колес. В грузовике сидели трое повстанцев и Мухаммед – он настоял на том, чтобы ехать с ними до опасной зоны. С нами в “тойоте” ехали двое солдат – на заднем сиденье. Мы планировали добраться до опасной зоны и дождаться темноты. Потом Мухаммед пересел бы к нам, и мы отправились бы дальше с притушенными фарами. Сейчас было три часа дня, солнце палило вовсю.

Дорога пошла в гору. Мы выехали из пустыни, по обе стороны дороги появились кусты и деревья. Повеяло прохладой и свежестью, в воздухе ощущалась сырость. Грузовик исчез за поворотом. И тут послышался глухой взрыв. О'Рурк резко затормозил.

Над деревьями клубился черный дым. Двое солдат позади закричали, выпрыгнули из джипа и бросились в кусты слева от нас.

Я потянулась к дверной ручке.

– Оставайся в машине, – тихо произнес О'Рурк.

– Вдруг это засада? Мы должны выйти. – Я тоже говорила шепотом.

– Подожди.

– Мы должны догнать их, там Мухаммед...

– Подожди.

И тут раздался второй взрыв. Воздух перед нами стал плавиться, как над раскаленным асфальтом. Мы ждали, застыв в напряжении. Казалось невероятным, что все произошло так быстро.

– О'кей, – спустя какое-то время произнес О'Рурк. Он завел мотор. Мы медленно ехали по следу грузовика, ожидая увидеть за поворотом нечто ужасное.

– Господи Иисусе!

Кабину отнесло футов на пятьдесят от кузова. Слева на обочине валялась оторванная нога. Кузов грузовика перевернулся, сбоку зияла дыра. Из нее торчала джеллаба Мухаммеда, забрызганная кровью. Одна нога безжизненно свисала; из другой, оторванной ниже колена, хлестала кровь. О'Рурк схватил сумку и выскочил из машины. Я открыла дверцу со своей стороны.

– Выйди с этой стороны и следуй за мной.

Я сделала как он сказал. Мы приблизились к Мухаммеду. Он был в сознании, но говорил бессвязно.

О'Рурк затянул жгут над коленом Мухаммеда. Обрубок все еще истекал красной артериальной кровью. Я отвернулась, меня вырвало. В глазах потемнело. На минуту мне показалось, что я упаду в обморок.

– Присядь. Не смотри.

– Я пойду проверю кабину, – сказала я и направилась вверх по дороге мимо грузовика.

– Подожди, – сказал О'Рурк. Я не останавливалась. Мне казалось, я веду себя нормально. Он прикоснулся к моей руке. Развернул меня к себе лицом и схватил за плечи. Он очень спокойно смотрел на меня. – Подожди, – сказал он. – Стой здесь. Две минуты. Стой и следи за мной.

Он вернулся к грузовику, достал что-то из сумки и сделал Мухаммеду укол. Мухаммед лежал на скамейке в грузовике; нижняя часть его тела свисала из пробоины в кузове. О'Рурк поднял то, что осталось от его ног, и положил его на сиденье. По рубашке О'Рурка расползалось темное пятно пота. Его руки были по локоть в крови. Он вытер ладони о джинсы и взглянул на меня.

– Всё в порядке. – Он энергично улыбнулся, как будто мы участвовали в конкурсе на выживание и пока были впереди всех. Потом подошел ко мне, обнял за плечи и повел к кабине. – Так. Не смотри, пока я сам не узнаю, что там.

Колеса отлетели, и кабина держалась на нишах. О'Рурк открыл дверь и забрался внутрь. Я заглянула ему через плечо и увидела водителя – его голова разбилась в лепешку о приборную доску. Он истекал кровью и какой-то прозрачной жидкостью. Кровь быстро сворачивалась. Старшего солдата будто переломили пополам. Я снова отвела взгляд.

– Оба мертвы, – произнес О'Рурк, выходя из кабины. – Где третий?

Мы нашли его в кустах неподалеку. В животе у него торчал кусок металлической обшивки кузова. Я помогала О'Рурку, приносила необходимые инструменты из медицинской сумки. Темнело. Мы перетащили солдата к грузовику – я держала его за ноги. Железяку О'Рурк не тронул. Кровавое пятно расползалось по одежде, как чернильная клякса, темнея по краям. Мы подняли солдата в кузов: я поддерживала его за ноги, а О'Рурк залез наверх. Потом вслед за ним забралась и я. Мы положили солдата на скамейку напротив Мухаммеда. О'Рурк накрыл его одеялом. Он все еще был без сознания. О'Рурк вколол ему обезболивающее.

Я села на скамью рядом с Мухаммедом. Положила его голову к себе на колени и провела рукой по волосам. Он весь горел и тяжело дышал. Хорошо, что он пока не понимает, что с ним случилось.

– Думаешь, с ним будет все в порядке? – спросила я.

– Возможно, – прошептал О'Рурк.

И тут до меня дошло: я была инициатором этой поездки, и, значит, я во всем виновата. Я виновата в том, что Мухаммед потерял ногу. Все завертелось перед глазами. Целую вечность спустя я услышала голос О'Рурка: “Теперь всё хорошо, хорошо”. Я лежала под одеялом, было темно. О'Рурк стоял передо мной на коленях – я видела его лицо в свете карманного фонаря. Тут я вспомнила, что случилось. О'Рурк протянул мне воды.

– Мы должны отвезти Мухаммеда обратно в Сафилу, – сказала я. – Ему можно двигаться?

– Шшш. Успокойся.

– Думаешь, нам надо вернуться в лагерь?

– Мне кажется, мы всего в нескольких милях от Ади-Вари. Думаю, надо отвезти его туда. Будем надеяться, что там есть больница; если нет, возьмем подкрепление и вернемся в Сафилу.

– Поедем на машине?

– Нет.

– Значит, подождем до рассвета и пойдем пешком?

– Да, наверное. Мухаммеда понесем.

– А солдат?

– Он не доживет до утра. Если вынуть кусок металла из живота, он умрет сейчас. Если оставить все как есть – умрет завтра утром.

В грузовике стоял тошнотворный металлический запах крови. Курить было нельзя – по полу был разлит керосин. Мы вылезли из кузова и закурили. Можно было бы развести огонь и сделать чаю, но риск был слишком велик – нас могли заметить с воздуха. Так что мы поели хлеба и выпили немного воды. Снова забрались в грузовик, сели на скамью рядом с Мухаммедом и завернулись в одеяла. В “тойоте” было бы намного удобнее, но мы не хотели передвигать раненых. Мухаммед лежал тихо, но солдат бредил и часто вскрикивал.

Мы изучили карту – до Ади-Вари было всего четыре мили. О'Рурк предложил мне снотворное, но мне хотелось быть начеку. Но, наверное, он все-таки подсыпал что-то мне в воду, потому что я моментально отключилась и проснулась только утром. Но помню, как перед сном я прислонилась к нему, как он обнял меня – крепко, даже слишком крепко. Меня переполняли смешанные чувства – волнение, шок, чувство вины и ужас. Но в то же время я ощущала странное ликование – оттого, что осталась в живых.

Глава 14

Меня разбудил серый свет, проникавший сквозь брезент. Когда случается несчастье, самое страшное – момент после пробуждения. Голова после сна чистая, но стоит открыть глаза – и тут же вспоминаешь.

Мухаммед и солдат впали в кому. О'Рурка нигде не было. Я вылезла из грузовика и пошла в туалет – в кусты. У меня началась паранойя. Мне казалось, что это я во всем виновата, что я – ужасный человек.

Я вернулась к грузовику. О'Рурк стоял и потирал затылок. С одной стороны его волосы торчали, как утиный хвостик. Лицо покрылось щетиной. Но он надел чистую рубашку и был похож на цивилизованного человека. Своим видом он внушал мне, что контролирует ситуацию.

Я приблизилась к нему. Он обнял меня и начал баюкать.

– Ты в порядке, боец?

Я промолчала. Он отвел меня в “тойоту”, посадил в кабину и стал разговаривать со мной. В то утро он обращался со мной очень ласково. Думаю, с несчастьем тяжелее всего совладать, когда чувствуешь вину или стыд. Невозможно вообразить себя героем. Представляю, какие муки испытывают люди, ставшие причиной несчастного случая. Но из самой жуткой ситуации можно выйти целым и невредимым, если убедить себя, что ты ни в чем не виноват. Мне повезло, что со мной был О'Рурк. Он напомнил мне, что каждый из нас сам решил ехать. Мы взвесили все за и против и пришли к выводу, что цель оправдывает средства. Все понимают, что чудовищные несчастья подстерегают нас на каждом шагу, но когда что-то подобное случается с нами или нашими близкими, нельзя терять веру в мир и в себя. Мир не изменился, не стал хуже или лучше. Просто мы начали лучше понимать законы жизни.

– Я не смогу взглянуть Мухаммеду в лицо, – сказала я.

– Нет, сможешь, – ответил О'Рурк. – Вот увидишь. Он сильнее нас с тобой. Он не придаст этому такого значения.

Как потом оказалось, О'Рурк был прав. В Африке потерять ногу – не такая трагедия, как на Западе. Мой знакомый врач-протезист из Красного Креста рассказывал, как его пациенты в швейцарской клинике примеряли тысячи протезов, прежде чем находили тот, который был бы незаметен под брюками. Зато его пациенты в Кефти прикрепляли первую попавшуюся деревянную ногу, и больше он их не видел. Главное, чтобы нога была, – значит, можно продолжать жить дальше. И они не заботились о том, чтобы скрыть недостаток. Может, дело в войне – на мину можно было наткнуться на каждом шагу. Но мне казалось, что африканцы ценят внутренний мир человека гораздо больше, чем мы.

Забравшись в кузов грузовика, я увидела, что Мухаммед очнулся и сел. Я была в шоке: впервые после взрыва я увидела его при дневном свете, в грязной джеллабе, посеревшей от дыма, покрытой засохшими сгустками крови.

– Рози. – Он протянул руку. – Я стал инвалидом войны. Теперь ты будешь любить меня еще сильнее?

Я взяла его за руку, но не смогла произнести ни слова.

– Не расстраивайся. Прошу тебя. Ты должна радоваться, что я жив. Видишь, я жив, я с тобой, хоть у меня и нет ноги.

– Заткнись. Тихо.

Я подумала: какой же О'Рурк грубиян – испортить такой момент! Но тут услышала самолет – отдаленный гул с востока. Уже через несколько секунд гул перерос в оглушительный рев – такое впечатление, будто самолет находился в грузовике рядом с нами. Я застыла на месте. Сейчас случится ужасное, подумала я, сейчас начнется бомбардировка и мы все умрем. Солдат очнулся, вздрогнул и закричал от боли. О'Рурк наклонился и зажал ему рот. Мухаммед сидел, закрыв глаза и сложив руки на животе. Мы ждали, что вот-вот раздастся взрыв. Но шум начал стихать – похоже, самолет пролетел мимо. Наконец наступила тишина.

– Я думал, им не разрешено подлетать так близко к границе, – произнес О'Рурк удивительно спокойным голосом.

– Теперь они знают, что мы здесь, – сказал Мухаммед.

– Мы должны двигаться вперед, – сказал О'Рурк.

– Но как... как же солдат? – спросила я. Он лежал тихо, но глаза сверкали, как у безумного. Он был в шоке.

– Оставь его, оставь – он умрет, – сказал Мухаммед.

Солдат не понимал по-английски, но его зрачки расширились от ужаса.

– Мы не можем оставить его в таком состоянии – это бесчеловечно, – сказал О'Рурк.

– Вы не понимаете. Мы в Африке, здесь идет война. Он солдат, – ответил Мухаммед.

– Но он мучается от боли, – сказала я.

– Вы можете прекратить его мучения, – ответил Мухаммед.

О'Рурк промолчал. Очевидно, у него были лекарства.

– Вы не можете убить его, – сказала я.

– Мы просто ускорим естественный процесс, – возразил Мухаммед.

– Подождем, – сказал О'Рурк.

– Доктор, если бы вы не вмешались, этот человек был бы уже мертв. Вы в самом сердце Африки, здесь вы не можете применять западные стандарты медицины.

– Если бы я этого не сделал, вы были бы мертвы.

– Это не имеет отношения к нашему спору.

– Как вы можете так говорить? – О'Рурк рассердился. – В ваших рассуждениях нет никакой логики.

– Позвольте не согласиться.

– Пошел ты, Мухаммед! – закричал О'Рурк. – Ты подстраиваешься под ситуацию. Это глупо.

– Мы говорим о жизни этого человека. Я предлагаю выход из положения. То, что случилось со мной, не имеет к нему никакого отношения, так же, как и любое другое увечье.

– Ты рассуждаешь нелогично.

– Разве логика не меняется в зависимости от обстоятельств?

– Ради бога! – взорвалась я. – Вы ходите кругами. Давайте решим что-нибудь.

Мы решили перенести Мухаммеда чуть вперед, а потом вернуться за солдатом. Перед нашим уходом О'Рурк дал ему снотворное. Мы взяли Мухаммеда под руки и так попытались двигаться. Но ничего не получилось – здоровая нога с трудом выдерживала вес тела. О'Рурк принес носилки, мы уложили Мухаммеда и понесли его. Он был на удивление легким.

Мы вошли в лес. Вокруг росли низкие, сучковатые деревья. Ветви пропускали мягкий свет солнца и образовывали причудливый рисунок на траве. Все происходило как во сне. Я не могла поверить, что идет война. Примерно через полмили мы заметили большое дерево с круглой кроной, похожее на шелковицу. Мы положили Мухаммеда в тень, оставив ему немного воды, и направились обратно.

Возвращаться к машинам было совершенно неразумно. Это было опаснее, чем все наши предыдущие затеи. Мне было очень, очень страшно. Всю дорогу я молчала. Когда мы уже прошли половину пути, снова послышался гул самолета. Мы вытянулись на траве в тени кустарника. Шум становился все ближе, и вот пронеслись два самолета – совсем низко, прямо над нашими головами. Земля под нами вибрировала и дрожала от шума. Я схватила О'Рурка за плечо, вцепившись в него ногтями. Серое брюхо самолета заслонило небо над моей головой. Раздался взрыв, и мы зарылись лицом в траву. Мир вокруг раскололся на части, затрясся, задрожал, завертелся.

* * *

Мы были живы. Мы лежали на земле. Зато от нашей “тойоты” и грузовика осталась лишь груда металлических щепок, заполнивших кратер примерно в пятидесяти ярдах от нас. Странно, но мне в голову лезли эгоистичные мысли. Я могла думать только о том, что теперь у меня будут неприятности: я взяла “тойоту”, принадлежавшую агентству, поехала в Кефти, и ее разорвало на кусочки.

– Ну вот, наша маленькая моральная дилемма решена, – пошутил О'Рурк.

От солдата ничего не осталось. Мы поискали тело, но ничего не обнаружили. Оказалось, что рано утром О'Рурк похоронил двух солдат в неглубоких могилах на окраине леса. Могилы были целы.

Когда Мухаммед увидел, что мы невредимы, он улыбнулся так радостно, что, казалось, его лицо вот-вот треснет. Никогда еще я не видела его таким счастливым. Он обнял нас и вытер слезу.

– Думаю, теперь Аллах показал вам, что к чему, – сказал Мухаммед.

– Что?

– Все-таки логика была на моей стороне.

У нас не было припасов, только вода, сумка О'Рурка и кусок сыру. Было девять часов. Надо было двигаться вперед, пока не поднялось солнце. Но мне казалось, что мы не должны уходить просто так. Надо было почтить память солдат. Мухаммед и О'Рурк посчитали меня ненормальной, но я заставила их помолиться вместе со мной. Я с трудом вспомнила слова молитвы: “Господи, отпусти рабов своих с миром”.

Мы шли пешком, пока впереди не показались горы Кефти – иссиня-черные, угрюмо нависшие над ущельем. Ласковое солнце освещало зеленую поляну, щебетали птицы – как будто мы в воскресный день отправились на неспешную прогулку. Меня вдруг переполнило ощущение безграничной свободы, точно я оторвалась от земли и сейчас воспарю в воздух. Думаю, другие чувствовали то же самое.

Внезапно О'Рурк затрясся от смеха.

– Твой обряд, Рози, – сказал он. – “Господи, отпусти рабов своих с миром”. Это неправильно. Они же только отправляются к Господу. Значит, должно быть: “Господи, прими рабов своих”.

Мне вдруг показалось, что это самые нелепые слова, которые я только слышала в жизни. Мы с Мухаммедом тоже начали истерично смеяться и повторять: “Господи, прими рабов своих”. Носилки пришлось опустить. Мы просто падали от смеха, хватаясь за животы и сгибаясь пополам. И тут в ста ярдах раздалась пулеметная очередь.

Это были солдаты Освободительного фронта из Ади-Вари. Они искали нас. Их было восемь человек. Солдаты вывели нас на надежную тропу и понесли Мухаммеда на носилках. Дорога резко пошла в гору – мы прошли две мили и вернулись на главную трассу, по которой ехали через границу. Тропа заворачивала и огибала холм. Впервые мы смогли разглядеть ландшафт: темная холмистая местность, разорванная на две части глубоким красным ущельем; позади нависают горы, покрытые лесом. На краю ущелья сгрудилось несколько домишек – поселок Ади-Вари. Жестяные крыши яркими, слепящими бликами отражали солнце.

Нас ждал грузовик, который сразу же направился в больницу. Больница Ади-Вари – квадратная постройка, окруженная большим зеленым двором, – была намного чище и опрятнее, чем госпитали Намбулы. Жители Кефти вообще были более организованны, многие получили хорошее образование. О'Рурк разговаривал с местными врачами. Убедившись, что с Мухаммедом все будет в порядке, я сказала О'Рурку, что хочу поговорить с людьми из Освободительного фронта насчет саранчи. О'Рурк предложил мне немного отдохнуть, но я отказалась. Я была рада, что он отпустил меня и не стал со мной возиться.

Я уже собралась уходить, но тут подошла медсестра и сказала, что Мухаммед хочет поговорить со мной. Он был в палате один; лежал на спине, запрокинув голову. В стене виднелись пулевые отверстия и квадратная дыра, наполовину обнажавшая железный решетчатый каркас.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – загадочно произнес он.

Я опустилась на кровать.

– Есть одна женщина, – прошептал он. – Ее зовут Худа Летей. Запомнишь? Худа Летей. – Его лихорадило. – Я хотел попросить... может, ты...

– Что? – поторопила его я.

– Расспроси о ней. Найди ее, когда будешь в горах.

– Конечно. Кто такая Худа?

– Эта женщина... – Да?

Он закрыл глаза.

– Не беспокойся, я найду ее.

– Ее зовут Худа Летей. Она доктор экономических наук.

– Как мне ее найти?

– Думаю, она может быть среди беженцев, в горах. Я хотел сам ее отыскать.

– Не волнуйся. Я расспрошу о ней.

– Она была моей студенткой в университете Эзареба.

– Почему ты хочешь, чтобы я нашла ее? Он отвернулся, будто ему стало стыдно.

– Я собирался на ней жениться. Собирался жениться. Я знала: Мухаммед всегда держит слово.

– Что случилось?

– Ее родители были против. Они нашли ей богатого жениха. Она не осмелилась пойти наперекор их воле.

– Как мне найти ее?

– Она очень красивая.

– А поконкретнее?

– Летей – ее девичья фамилия. После замужества она взяла фамилию Имлахи. Я только хочу убедиться, что она в безопасности. Она родом из Эзареба. У нее длинные темные волосы, необычайно блестящие, и она постоянно смеется. Если ты найдешь ее и окажется, что она больна... или осталась одна... может быть, ты согласишься...

– Я привезу ее, – сказала я. У Мухаммеда, как и у всех нас, была мечта.

– Спасибо.

Мухаммед был не похож на самого себя. Его дух был сломлен. Он должен был помнить, кто он такой, иначе его охватит отчаяние.

– Хочешь, я передам ей стихотворение? – спросила я.

В его глазах зажегся живой огонек.

– Посмотришь направо – саранча, посмотришь налево – саранча, – начала я. Это была наша любимая игра.

– Как-то вечером прошелся я по Бристол-стрит, – Мухаммед повеселел. – Толпы людей на улице кишели, как...

– ...саранча, – закончила я. Он улыбнулся. – Ты сравнишься лишь с...

– ...саранчой. Ты невинна, как...

– ...саранча. Одиноко я брожу, словно...

– ...саранча.

Он засмеялся – глухо, с горечью, – но все же засмеялся.

– Октябрь – самый жестокий месяц, – начал он. – Саранча размножается...

– ...оставляя за собой мертвую землю, – закончила я. Это было уже не смешно. Я крепко сжала его руку, вышла из палаты и направилась в штаб Народного освободительного фронта Кефти.

* * *

Я сидела напротив регионального военного командира. Ему было не больше двадцати шести лет. Он специально приехал в город, чтобы встретиться с нами. Мы находились в вытянутой узкой комнате, совершенно пустой, если не считать стола, за которым сидели мы с командиром, книжной полки, полной потрепанных тоненьких брошюрок, и еще одного стола в другом конце комнаты. Кроме нас здесь было еще шестеро солдат: двое стояли за спиной командира, остальные расположились вокруг стола. Мне было немного не по себе в одной комнате с кучей огромных мужиков в военной форме – я вдруг почувствовала себя физически уязвимой. У командира было узкое, умное лицо и борода. Своей обходительной манерой общения он напомнил мне Мухаммеда.

Командир долго извинялся за взрыв и налет с воздуха. Он подчеркнул, что разминирование было проведено самым тщательным образом, что в течение шести месяцев на отрезке между Намбулой и горной дорогой не произошло ни одного взрыва, – нам просто не повезло. Истребители Абути, должно быть, заметили дым, – как правило, они никогда не пролетают над приграничным регионом. Он всё знал о нашей миссии и, похоже, был очень заинтересован в ее успехе.

Я объяснила, что мы не можем рисковать и ехать дальше, но командир обещал пустить вперед две машины, предоставить грузовик и вооруженный эскорт. Передвигаться будем только ночью. Маршрут, на котором мы наткнулись на мину, использовался редко; по другой дороге постоянно ходили машины. Эпицентр нашествия саранчи находился всего в четырех часах езды. Стоило проехать чуть дальше – в Тессалай, – и можно было увидеть беженцев, спускающихся с гор. Весь путь занял бы одну ночь. Цель нашей миссии была так близко – учитывая, через что нам пришлось пройти. Я ответила, что мне нужно вернуться в больницу и посоветоваться с О'Рурком. Командир извинился и вышел из комнаты.

Когда он ушел, я поняла, что должна довести дело до конца, даже если О'Рурк будет против. Бессмысленно возвращаться обратно, так ничего и не добившись, только нажив себе неприятности. Командир вернулся и привел женщину-солдата. Ее звали Белай Абрехет. Она должна была стать моим проводником в Ади-Вари. У нее был усталый вид, на лице ни тени улыбки.

Я навела справки о маршруте. Хотелось знать, чем мы рискуем. Мосты через ущелье были разрушены, так что придется ехать на север до перевала, спускаться в ущелье, подниматься с другой стороны и двигаться дальше на север по устью пересохшей реки, где и откладывали яйца самки саранчи. Потом, если захотим ехать дальше, мы можем повернуть на восток и подняться в горы. Я расспросила командира о размерах нашествия и ущерба урожаю и об эпидемии холеры, но он сказал, что нужно поговорить с людьми из Ассоциации содействия Кеф-ти. Я предложила сразу поехать туда и решила, что вернусь в больницу после того, как поговорю с представителями АСК, и в четыре-пять часов мы снова встретимся в штабе. Часы показывали два.

На улице стояла жара, но не такая, как в Намбуле: солнце так же обжигало кожу, но в воздухе чувствовалась прохлада, и в тени было холодно. Городок Ади-Вари располагался на склоне холма, спускающегося к краю ущелья. Вниз вела широкая каменистая тропа – это была главная улица, вдоль которой громоздились постройки из грубого камня и бетона с жестяными крышами. Дорога кишела людьми, собаками, козами. Солдаты слонялись по улице, сбившись в небольшие группки. В отличие от Намбулы здесь никто не носил джеллабу. Жители были одеты в дешевую европейскую одежду или накидки темных цветов. В Ади-Вари не было военного гарнизона – он служил бы слишком заметной целью для бомбардировок. Жители Кефти хранили оружие под землей. Там же находились и больницы.

Мы спустились по холму и остановились у какого-то строения, стены которого почернели от копоти; посередине горел огонь. Мужчина, стоявший у входа, наклонился к очагу и вынул четыре подгоревших кружочка хлеба. Я давно ничего не ела, и теплый, мягкий хлеб пришелся как раз кстати и успокоил желудок. Я почувствовала себя очень хорошо – даже лучше, чем обычно. Мои силы были на подъеме. Думаю, это была защитная реакция после шока.

По дороге в штаб АСК Белай немного развеялась. Я предложила ей кусочек хлеба, и она рассмеялась. Ей было двадцать четыре. Она немного говорила по-английски. Белай поднесла руку к моему лицу, потрогала мои сережки и попросила подарить их ей. Я уже к этому привыкла, сняла серьги и протянула ей. Я спросила, принимала ли она участие в сражениях, и она ответила: “Немножко”, потом отвернулась и уставилась в одну точку, будто не хотела говорить об этом. Мимо проходили солдаты, они приветствовали ее, как школьные друзья.

Я представляла себе войну совсем по-другому. Когда я еще жила в Лондоне, мне казалось, что бои идут не прекращаясь, как в окопах Первой мировой. Я думала, что стоит оказаться в зоне военных действий, и тут же попадешь под обстрел. Но я ошибалась. Просто в новостях обычно показывают только стрельбу. Здесь жизнь шла своим чередом – если не считать нескольких опасных точек. Этих мест старались избегать, знали, чего нельзя делать, – как в детстве, когда взрослые запрещают играть на проезжей части. Конечно, иногда случалось непредвиденное и люди погибали – взрывы раздавались словно ниоткуда. Но в остальное время все продолжали жить обычной жизнью, ходили за хлебом.

Мы спустились по главной улице к обрыву. Я увидела остатки разрушенного истребителями моста – толстую бетонную колонну, вмонтированную в скалу, из которой торчал клубок ржавеющих металлических скоб. Утес не обрывался резко вниз – в ущелье глубиной двести ярдов, виляя меж красных скал, вела узкая дорожка. Река вилась пенистой ленточкой меж берегов, покрытых галькой или поросших травой. У меня промелькнула дикая мысль, что это отличное местечко для пикника.

Мы повернули налево и пошли вдоль обрыва, потом вернулись на склон и вошли в поселение. Я заметила вывеску АСК и несколько “лендроверов”, припаркованных у ворот. В штабе на стенах висели картины художников Кефти – примитивные военные сцены. Я и раньше видела эти картины. В городской ратуше Сидры, которую японцы построили еще в шестидесятых, иногда проводились выставки африканского искусства.

Мне нужно было поговорить с Хагозом Волду, главой АСК в регионе Ади-Вари. Его имя я часто слышала в нашем лагере. Оказалось, он только что уехал в штаб НОФК. Мы вернулись туда, лишь чтобы узнать, что Хагоз уже уехал в штаб АСК на встречу с нами. Мы отправились обратно. Когда наконец удалось застать его, Хагоз оказал нам очень теплый прием.

– Мисс Рози, большая честь с вами познакомиться. Мы очень благодарны вам за вашу работу в Сафиле.

Хагоз был очень высокого роста. На нем были слишком короткие коричневые кримпленовые брюки и очень старая джинсовая рубашка с цветочками на манжетах и воротнике.

Он отвел меня в кабинет, где на столе была разложена большая карта Кефти. Горы окружали пустыню кольцом; снаружи раскинулась равнина, изрезанная паутиной рек. За ущельем Ади-Вари, где мы сейчас находились, высились горы в глубоких расселинах. Огромное овальное плато со всех сторон было окружено утесами.

Хагоз поставил на карту миниатюрные хижины разных размеров, похожие на домики из “Монополии”, чтобы показать плотность населения в разных частях равнины. Красные флажки обозначали зоны военных действий, зеленые – очаги размножения саранчи. Вся пустыня в центре карты была испещрена зелеными флажками; много их было и на равнине за пределами горной цепи. Скопления зеленых флажков вдоль берегов, у устьев рек, вниз по течению к равнине за ущельем. Я спросила, как ему удалось собрать информацию, – ведь у АСК не было возможности вести наблюдение с воздуха. Хагоз ответил, что карта составлена со слов очевидцев.

Тучи насекомых передвигались к западу от сердца пустыни, уничтожая урожаи на западных склонах. Жители начали миграцию вдоль границы.

Было трудно разобраться, можно ли верить его словам. В его интересах было ввергнуть меня в панику, чтобы я вернулась в Намбулу и объявила чрезвычайное положение. Я вспомнила, что говорил Гюнтер на вечеринке в посольстве. Но меня интересовали только те районы, которые связаны с Сафилой. Я должна была собственными глазами увидеть, что беженцы направляются к нашему лагерю. Тогда я точно буду знать, чего нам опасаться.

Прямо к востоку от Сафилы горный хребет был перерезан перевалом Тессалай. Именно здесь в середине восьмидесятых телевизионщики снимали самые душераздирающие сцены массового голода.

Хагоз пожаловался на нехватку средств борьбы с насекомыми. У жителей Кефти не было пестицидов, и даже если бы имелась возможность опылить урожай с воздуха, летать было слишком рискованно. В данный момент они пытались бороться с саранчой, разгоняя рои палками. Они рыли траншеи между полями и разводили в них костры. Очевидно, истребители Абути заметили с воздуха эти приготовления и разбомбили две деревни. Хагоз добивался амнистии, чтобы силы ООН получили разрешение распылить пестициды с воздуха. Слишком поздно, слишком поздно, подумала я. На это уйдет не меньше трех месяцев.

Хагоз собирался послать с нами в горы представителя АСК и предупредить жителей деревень, мимо которых мы будем проезжать. Он обещал съездить в штаб НОФК и обсудить маршрут.

Мы с Белай вернулись в больницу. Мне сказали, что Мухаммед уснул, а О'Рурк отправился на мои поиски. Сегодня все шло наперекосяк. Я оставила записку, в которой говорилось, что мы будем ждать в штабе НОФК от четырех до пяти часов, и отправилась за покупками.

Купила хлеб, помидоры, грейпфруты и сыр в жестяных банках. Небо посерело и покрылось облаками. Подул холодный ветер, я поежилась. Решила купить несколько одеял. Белай пошла навестить родственницу. У штаба НОФК стоял О'Рурк и несколько солдат. Они заглядывали под кузов грузовика – проверяли, все ли исправно.

– Думаете, можно достать другой грузовик? – спросил О'Рурк у одного из солдат, когда мы подошли ближе.

– Думаю, это можно устроить.

– Сколько понадобится времени?

– В Гофе можно найти хороший грузовик.

– Нет. Не в Гофе. Я не хочу ехать в этом грузовике. Задняя ось раздолбана. В Ади-Вари есть еще машины?

– Возможно.

О'Рурк заметил меня и кивнул. Его терпение было на пределе. Солдаты горячо обсуждали что-то на кефти. Они наклонились и разглядывали заднюю ось. Мы отошли в сторону, чтобы нас не подслушивали.

– Я искала тебя в больнице, – сказала я. – Ты хочешь продолжить путь? Мне сказали, что дорога к месту размножения насекомых займет всего четыре часа. Тебе необязательно ехать, если не хочешь...

– Нет-нет, я поеду. Я говорил с ними. Вроде всё в порядке, но я не верю, что потребуется всего четыре часа. Послушай, ты здорова? – Он дотронулся до моей руки и потер ее ладонью. – Ты замерзла. Вот, возьми. – О'Рурк снял свитер.

– А ты?

– Мне не холодно.

– Но...

– Надевай, ты вся дрожишь.

Я натянула мягкий серый шерстяной свитер. Свитер пропитался его запахом. Мне очень нравился этот запах.

– Что с грузовиком?

– Груда металлолома. Встанет через пять миль. Придется ждать другого.

С Мухаммедом было все в порядке. Днем О'Рурк провел операцию на ноге. Удалось сохранить колено. В какой-то момент я подумала: боже, мы сошли с ума. Разве можно продолжать эту безумную затею? Что со мной будет?

К тому времени как пригнали второй грузовик, уже стемнело. О'Рурк тщательно осмотрел его с фонариком, заставил солдат поменять шину и положил в кузов запасное колесо. Он великолепно держался.

* * *

Разумеется, за четыре часа мы до места не добрались. Мы тащились со скоростью улитки, с притушенными фарами – можно было различить лишь тусклый отсвет на земле и два красных огонька грузовика, двигавшегося перед нами. Было очень холодно. Мы с О'Рурком сидели в кабине третьего грузовика. Меня зажали в середине, между водителем и О'Рурком. Мы завернулись в одеяла. Я пыталась уснуть, откинувшись на спинку сиденья. О'Рурк сказал: “Можешь прислониться ко мне”. Положила голову ему на плечо, но так было неудобно. Тогда он выпрямился и обнял меня. Я заснула.

Очнулась я на переправе через ущелье. Дорога петляла под немыслимым углом, мотор пыхтел. На дне ущелья мы остановились и вышли. Луна спряталась за облаками. Было холодно и промозгло; со всех сторон нависали огромные утесы. Справа шумела река – мелкая, как ручей. У меня сильно затекли ноги, я с трудом могла пошевелиться. Все тело ныло. Шея болела, во рту как будто кошки нагадили. Я вернулась в кабину, съела кусок хлеба и грейпфрут и выпила воды. Меня трясло от холода. Колонна снова тронулась в путь. Мы пересекли реку и поднялись вверх по ущелью. Когда выехали на ровную дорогу, я снова задремала.

В четыре утра мы оказались у пересохшего устья реки. Именно здесь было самое большое скопление зеленых флажков. Темно было – хоть глаз выколи. Мы остановились и стали ждать. Я приготовила фотоаппарат.

Темнота рассеивалась. На горизонте появилась полоска серого цвета. Мы стояли у обрыва, впереди текла неглубокая река, позади, примерно в полумиле, футов на пятьдесят возвышался широкий откос.

Постепенно из темноты стали проявляться тусклые контуры предметов. Я вгляделась прямо перед собой и вздрогнула от ужаса: пересохшее русло реки двигалось гигантскими волнами. Насекомые живым ковром покрывали землю на полмили вперед. Это напомнило мне сцену из фильма ужасов – блестящие спинки насекомых в лучах восходящего солнца.

Горизонт озарился оранжевым светом, и долина расцвела красками. Как только первые лучи солнца коснулись страшного живого ковра, рой саранчи взметнулся в воздух и заплясал на свету, как сноп огненных искр.

Глава 15

Мы проехали вдоль откоса в обе стороны, наблюдая насекомых с высоты. Живой ковер простирался на пять километров вперед. Мы даже спустились вниз, в гущу саранчи, и самое отвратительное – насекомые никак не отреагировали. Они оставались недвижны, остервенело вцепившись в землю, даже если мы давили их ногами. Со стороны мы, наверное, напоминали пришельцев, прилетевших с секретной миссией на другую планету. Время от времени, лишь только солнце поднялось чуть выше, рои насекомых взлетали в воздух безо всякой причины. Человек из АСК взял одну из тварей и показал нам ее крылья. Они полностью сформировались.

Меня беспокоило, будет ли то, что мы видели, веской уликой. Нашего описания и странных изображений на фотографиях может быть недостаточно. Кишащие насекомые – не самый удачный объект для фотографирования. Мы посадили нескольких тварей в полиэтиленовый пакет, чтобы взять их с собой. Я также решила снять письменные показания под присягой. В идеале показания должны были давать незаинтересованные стороны. Но проблема была в том, что незаинтересованных сторон тут не было.

Солдаты нервничали из-за возможных налетов с воздуха, поэтому мы проехали пять километров на запад, в сторону деревни, где было подземное укрытие. Это была довольно большая деревня: в маленькой долине под нами стояло около двухсот хижин; на поле росли сухие желтые стебли. Люди начали собирать урожай, хотя зерно еще не созрело, – ведь как только саранча сможет летать, ветер отнесет рой насекомых именно в этом направлении.

В деревне кипела бурная деятельность. Все жители вышли в поле. Их спины ритмично сгибались и разгибались и издалека напоминали извивающихся червяков. На каждом поле зерно убирали бороздками, а потом рыли глубокие траншеи и наполняли их соломой, чтобы в случае нашествия насекомых разжечь огонь и защитить урожай. По мере приближения к деревне слышалась веселая болтовня, рев животных, визг детей, крик петуха. Страшно было подумать, что эта безмятежность может быть нарушена в любую минуту. Два часа, маленький самолет и немного пестицидов – и все проблемы были бы решены.

Мы сидели в помещении НОФК, пили чай. И вдруг солнце закрыла туча. Сразу же раздался крик, протяжный стон, который в Кефти знаменует смерть близкого. Это была саранча. Мы вышли за ограду и увидели огромное облако, нависшее над полем.

Поселяне побежали на поле. Мы последовали за ними и попали в самую гущу саранчи. Насекомые проносились мимо, ударяя крыльями по лицу и незащищенным частям тела, будто во все стороны летели деревянные щепки. Из траншеи вверх поднималось пламя, и повалил густой дым – кто-то бросил в костер отсыревшую солому. Стало темно, почти как ночью. Я на время забыла о том, что надо фотографировать, натянула свою голубую шаль на голову и побежала в поле. Селяне молотили воздух палками, к концам которых были привязаны пучки прутьев. Кто-то сунул палку мне в руки. Я застыла, не в силах сдвинуться с места. На каждом узком желтом листе и на колоске кишело по семь-восемь насекомых. Я видела, как один лист просто исчез, и насекомые упали на землю, но тут же взметнулись вверх. Я начала колотить по стеблю, но саранча будто прилипла и не двигалась с места. Вокруг стоял оглушительный рев. Прямо напротив сквозь дым, языки пламени и темноту я увидела худую старуху, которая колотила по колосьям. Коричневая ткань, обернутая вокруг ее тела, соскользнула, и обвислые груди тряслись в такт ударам. Она выпустила палку из рук, подняла руку и сжала ослабевшие пальцы в кулак. Ноги ее подкосились, будто в реверансе, и она рухнула ниц, уткнувшись лицом в землю.

Через четыре часа урожай был уничтожен. Селяне кричали от горя, выли, рвали на себе волосы, вздымая руки к небу, и падали на землю, – всё было как в кино, сцена публичного оплакивания. И я понимала, почему они убиваются. Полуденное солнце палило белым светом, выжигая сухую землю, мерцая предательским миражом на горизонте. Следующего урожая ждать придется шесть месяцев. Деревня осталась без еды.

Мы, работники благотворительных организаций, были не в силах помочь. Мы двигались по иссушенной земле и молча наблюдали, как целая нация остается без пропитания. Что можно было сделать? Некоторые жители получили ожоги и тепловые удары, и О'Рурк помог им. Я делала снимки, чувствуя себя вуайеристом-извращенцем. Мы могли лишь предупредить их, что в Сафиле продовольствия на всех не хватит.

Поспав в подземном укрытии, с наступлением темноты мы двинулись в путь. Теперь я ненавидела темноту. У подножия холма тропа резко пошла вверх. Нас окружали высокие горные вершины. Воздух становился все чище. Мы долго поднимались, пока не оказались на вершине, и начали спускаться в узкую долину. Скалы располагались под прямым углом к тропе. Истребители Абути не рискнули бы летать здесь в темноте, особенно безлунной ночью.

Внезапно наш водитель поднял руку и театрально произнес: “Тессалай”.

Это была самая высокая гора, которую мне доводилось видеть. Расщелина в горном хребте вела к перевалу Тессалай – коридору сквозь самый высокий участок западного нагорья длиной в четыре мили. В конце скалистый проход замыкала невысокая горная цепь, формировавшая расселину в хребте. Тропинка змеилась вверх по хребту и вниз, в ущелье.

Даже прежде чем мы начали взбираться на холм, в темноте на краю дороги показались очертания человеческих фигур. Фары осветили небольшую группу людей. Один из них вышел на дорогу и помахал нам. Похоже, они и не надеялись, что мы остановимся, – они видели грузовики Освободительного фронта, а военные ничем не смогли бы им помочь. Мы поднимались по серпантину, а людей становилось все больше и больше. В конце перехода группы беженцев попадались с интервалом в пятьдесят футов. Увидев, что мы приближаемся, все они делали одно и то же – выпрямлялись и неуверенно поднимали руки, надеясь, что мы остановимся.

Достигнув вершины, грузовики остановились. Я представила, как выглядел бы перевал, простиравшийся под нами, в свете луны. Мне хотелось запечатлеть передвижение беженцев, увидеть, сколько их. Водители попытались повернуть фары так, чтобы мы могли видеть фигуры, карабкающиеся вверх по серпантину. Те, кто проходил мимо, выглядели не так плохо, как я опасалась. Истощенные, но не умирающие с голоду; за спинами у них были мешки. Может, они учли прошлый опыт и решили отправиться в путь, пока еще были силы. Но до Са-филы было очень далеко. Двигаться через Тессалай было опасно: истребители Абути знали о передвижениях беженцев и каждый день бомбили ущелье с воздуха. Из-за бомбежек дорога стала непроходимой для грузовиков. Ночью беженцы старались преодолеть как можно большее расстояние, а с рассветом скрывались в бомбоубежищах в долине.

Уже светало. Мы решили отыскать убежище и провести осмотр. На самом верху горного хребта мы нашли большую пещеру, которая легко вместила бы все три грузовика. Поверхность земли у входа была залита черным машинным маслом, повсюду валялись запчасти. Рядом стояли военные грузовики. Это походило больше на ремонтную мастерскую, чем на бомбоубежище. Люди курили, несмотря на разлитое масло. У меня появилось предчувствие, что живыми мы оттуда не выйдем. Я не хотела там оставаться. Поделилась своими соображениями с О'Рурком, и он согласился.

Мы проехали как можно дальше по другой стороне хребта, пока не оказались в кратере. Вышли и направились к ближайшему убежищу. Водители остались, чтобы отогнать грузовики в безопасное место. Пешком мы пошли зря: как только люди поняли, что мы иностранцы и, значит, у нас может быть еда и деньги, на нас набросились. Нас окружили мгновенно – беженцы дергали меня за одежду грязными руками и агрессивно тыкали пальцами себе в рот. Я не боялась, потому что видела такое тысячу раз и понимала, что они не причинят нам вреда. Они просто разыгрывали пантомиму, пытаясь продемонстрировать свое бедственное положение.

Солдаты начали бить людей палками. Они ударяли не сильно, но тем не менее получалось, что мы с О'Рурком, заботливые ангелы-хранители с Запада, продирались сквозь толпу, спеша спасти голодающих, а наш военный эскорт расчищал дорогу, калеча голодных женщин и детей. Через пятнадцать секунд О'Рурк застыл как вкопанный и заорал во всю глотку:

– Прекратите их бить!

Пораженная толпа тут же перестала его дергать. Наступило молчание.

– Уберите палки, – обратился он к солдатам. – Уберите палки!

Они посмотрели на него, как на умалишенного, но опустили палки.

– Дайте нам пройти, – обратился он к толпе беженцев. – Дайте пройти, – он жестом показал им, что делать.

Толпа расступилась перед ним, как Красное море перед Моисеем, и мы двинулись вперед. Я обернулась и увидела, что солдаты за нашей спиной опять начали колотить беженцев палками. Беженцы смеялись.

Нас проводили в укрытие, напоминавшее широкий туннель, вырытый в склоне холма. Внутри ровными рядами лежали подстилки и стояли низкие деревянные кровати. На них спали люди. В центре пещеры было открытое пространство, где сидели те, кто не спал. Мы поставили стол, взвесили и измерили детей, расспросили беженцев. Соотношение роста и веса в среднем равнялось восьмидесяти пяти процентам, что было не так уж плохо, – главное, чтобы индекс не опускался ниже восьмидесяти процентов. Значит, к тому моменту, как эти беженцы доберутся до Сафилы, они будут истощены, но не так сильно, как те, кто поступил несколько дней назад.

Беженцы шли из деревень, расположенных на западном взгорье, на расстоянии сорока миль в обе стороны от той точки перевала Тессалай, где сейчас находились мы. Пока урожай был уничтожен лишь на этом небольшом участке. Я вспомнила, что говорил Понтер на вечеринке в посольстве, – он оказался прав. Но тем не менее саранча только что вылупилась, бог знает, что будет через несколько недель. К тому же мы не представляли себе, что происходит в других районах Кефти. Пока было ясно, что в Сафилу направляются от пяти до семи тысяч беженцев. Я расспросила беженцев о Худе Летей, но среди них не оказалось никого из Эзареба. Видимо, крупные города кризис пока не затронул.

О'Рурк устроился в углу. Он осматривал больных. Всех мучили обычные для голодающих болезни: понос, дизентерия, проблемы дыхательных путей, корь. Ничего неожиданного, и слава богу – не было случаев менингита. Но у нас все равно не хватит лекарств. Если все эти люди попадут в Сафилу, наш лагерь очень скоро превратится в кладбище, как четыре года назад.

Мы попросили представителей АСК сделать объявление – предупредить беженцев, что в Намбуле не хватает продовольствия, и сказать, что им лучше оставаться на месте. Но люди только пожали плечами и рассмеялись. Очевидно, они считали, что там, где находится штаб западных агентств и ООН, всегда найдется еда. Они слушали человека из АСК, а я внимательно вглядывалась в их лица и думала: да, я увижу их всех снова, когда их кожа натянется на скулах, застыв в постоянной улыбке, волосы выпадут, они не смогут ходить, их дети умрут, и никто из нас не сможет помочь. Ужасное ощущение – когда ты чувствуешь ответственность, но не в силах ничего сделать. С наступлением темноты мы уехали в Ади-Вари.

Приехав в больницу, мы обнаружили, что Мухаммеда уже забрали в Сафилу. О'Рурк задержался, чтобы осмотреть нескольких больных, а я пешком направилась в штаб АСК. Я объяснила Хагозу ситуацию с продовольствием в Восточной Намбуле и предложила ему направить беженцев по деревням, где еще оставалась еда. Но в ответ увидела знакомое выражение лица, которое означало: “Не надо рассказывать мне сказки. Будто я поверю, что люди с Запада не смогут прислать еду, когда захотят. Будто я не знаю, что у вас горы зерна и реки вина”. Когда я вернулась в штаб НОФК, О'Рурк нашел “лендровер”, на котором мы могли бы добраться до Сафилы, и договорился, чтобы до границы нас сопровождал грузовик с вооруженной охраной. От границы мы поедем одни.

Теплело, и из окна доносился приятный запах земли Намбулы. Грузовик впереди нас остановился, и О'Рурк тоже притормозил. Через минуту грузовик снова двинулся в путь, свернув на другую дорогу. Мы подъезжали к границе. Солдаты НОФК точно знали, где проходит разделительная линия. Через полчаса грузовик опять остановился, и на этот раз солдаты вышли из кабины. Мы тоже вылезли из джипа и попрощались с ними с преувеличенной сердечностью, пожимая руки и обнимаясь, будто мы встретились на отдыхе, а теперь разъезжаемся по домам.

– Только не надо обмениваться телефонами, – сквозь зубы процедил О'Рурк, освободившись из крепких объятий солдата. Тот обнимался с ним уже второй раз. – Еще немножко, и он попросит меня стать крестным отцом его ребенка или постирать ему носки.

Какое-то время мы стояли в пустыне и ждали, пока затихнет рев отъезжающего грузовика. Небосклон был усыпан звездами, каждая из которых светила ярко, как маленькое солнце.

– Ты молодец, – сказал О'Рурк, кивая в сторону Кефти.

– Ты тоже.

У меня закружилась голова. Я ощутила под ногами холодный песок. Мы стояли очень близко и смотрели друг на друга.

– Поехали? – сказал он.

Нужно было скорее отъехать подальше от границы: здесь было небезопасно. К тому же было уже десять – а до Сидры не меньше пяти часов езды. Я села за руль. Спустя какое-то время мы поменялись. Мы оба вымотались. Выехав из Кефти, мы испытали огромное облегчение, но тут же навалилась усталость. Лампочки с приборной доски отбрасывали свет на лицо О'Рурка.

Он закатал рукава до локтей. У него были сильные, крепкие руки и запястья. Вдруг мне показалось, что у О'Рурка самые красивые запястья, какие я только видела, – сильные, мужественные, прекрасные запястья.

– Как далеко мы заедем сегодня ночью? – спросил он и смутился, осознав двусмысленность своих слов.

– Не знаю, ты же за рулем.

Чуть позже он остановил джип и выключил зажигание.

Мы разожгли костер и сели на кусок брезента. О'Рурк достал бутылку виски.

– Откуда у тебя виски? – удивленно спросила я.

– Из штаба НОФК.

Еще у него была марихуана. Мы смотрели на костер. Большое черное бревно белело и покрывалось трещинами, расщепляясь на угольки. Передавая мне косяк, он нечаянно коснулся моей руки. Сначала мы сидели в тишине, но потом я откинулась на брезент, и мы стали разговаривать. Он тоже лег на брезент, чуть поодаль.

О'Рурк рассказал, что его отец был дипломатом. Они жили в разных частях Африки и на Дальнем Востоке. После окончания медицинского колледжа он записался в Корпус Мира. Его отец умер, мать жила в Бостоне. Он разочаровался в медицине и долгое время работал в Нью-Йорке, снимал рекламные ролики для фармацевтических компаний и независимое кино. Заработал кучу денег.

– Потом все рухнуло.

– Почему?

Минуту он молчал, затем произнес:

– Я не хочу об этом говорить... ты не против?

– Хорошо.

– Теперь расскажи, как ты здесь очутилась, – сказал он.

Я рассказала ему почти всё, ведь я была под кайфом. Но не сказала ни слова об Оливере. Наступила тишина. Он передал мне косяк, и наши руки снова соприкоснулись. Мы были совсем одни. Он сидел совсем близко, невыносимо близко. Мы не должны этого делать, подумала я. Вспомнила о Линде. О том, что будет, когда мы вернемся в Сафилу. Я легла на брезент и посмотрела на звезды. От марихуаны мысли парили где-то далеко. Я затянулась и подумала: не все ли равно, что мы сделаем сегодня ночью?

– Посмотри, – произнесла я через несколько минут. – Посмотри на звезды. Глядя на них, я чувствую себя такой ничтожной, такой беспомощной. Маленькой песчинкой во вселенной. – Я облизала губы. – Зачем мы живем на земле, О'Рурк?

– Ты уже летаешь, да?

– Летаю, как маленькая фея, – ответила я и протянула ему косяк.

Он помолчал, а потом ответил:

– Чтобы жить правильно, наверное.

Он поднялся и пошел к грузовику. Я слышала, как открылась дверь. Он что-то искал. Потом дверь закрылась. Он вернулся и принес одеяла, протянул мне. Потом наклонился и поцеловал меня, будто желая спокойной ночи. Потом поцеловал еще раз. В третий раз это был уже не дружеский поцелуй.

– Я буду спать здесь, – сказал он. – Если тебе что-нибудь понадобится, только свистни.

Я проснулась в два часа. Во сне я придвинулась к нему совсем близко. Я села и огляделась. Костер догорел, и угли побелели, но в середине все еще торчал черный кусок дерева, тлеющий снизу. Нас окружали деревья с большими круглыми листьями – такие же росли в Сафиле. О'Рурк спал, тяжело дыша и закрыв рукой лицо. Я легла и снова стала смотреть на звезды. Все еще было тепло, лишь изредка проносилось легчайшее дуновение ветерка. Натянув одеяло повыше, я повернулась лицом к спине О'Рурка. На нем была тонкая рубашка цвета хаки. Я лежала так близко, что лицом почти касалась его спины. Он повернулся, устраиваясь поудобнее. Я заметила, что дышит он уже по-другому, и поняла, что он проснулся. Я тихо лежала, слыша биение своего сердца. Мне были видны лишь очертания его подбородка. Потом я увидела, как он приоткрыл один глаз, взглянул на меня и снова закрыл. Он медленно повернулся на бок, ко мне лицом. Протянул руку и дотронулся до моей спины, затем обнял за талию. Я задержала дыхание. Наши губы были совсем близко, почти соприкасались. Он привлек меня к себе. Я прижалась к нему, прижалась бедрами и почувствовала сквозь джинсы его твердый член. Он придвинулся чуть ближе и поцеловал меня. И на этот раз противостоять было невозможно – в свете костра, одни на тысячи миль вокруг, после ужаса, который нам пришлось пережить.

Глава 16

Я проснулась, чувствуя, как по всему телу разливается тепло. О'Рурк уже встал и кипятил в котелке воду. Было еще очень рано – солнце только показалось за горизонтом. Я открыла глаза и тут же зажмурилась. Нам не следовало этого делать. Все было прекрасно, но это неправильно. Может, между Линдой и О'Рурком больше ничего не было, но она явно была влюблена в него. Я не хотела расстраивать ее, не хотела расстраиваться сама и ставить О'Рурка в неловкое положение, особенно в такое непростое для всех нас время. Но, к сожалению, романтические чувства уже всколыхнулись во мне и с каждой минутой становились все сильнее, не проявляя ни малейшего уважения к кризисной ситуации, в которой мы оказались.

Он не заметил, что я проснулась. Я украдкой наблюдала за ним, старалась запомнить каждую черточку его лица. Он смотрел на огонь, опершись локтем о колено, ткань цвета хаки натянулась на спине. Я разглядывала его задумчивый, спокойный профиль и понимала, что со мной происходит. В Африке несовместимые вещи сосуществовали бок о бок – комедия и трагедия, серьезность и легкомыслие, и это уже давно перестало меня удивлять. Даже когда происходило ужасное, я все равно раздражалась по мелочам. И мое сердце не утратило чувствительности – наоборот, ощущения стали в сто раз острее, накалились до предела.

Со времени неудачного романа с Оливером прошло четыре года – долгий период воздержания. Но отсутствие секса с лихвой компенсировалось полным душевным спокойствием. И вот теперь, как раз когда мне необходимо быть уравновешенной и собранной, – вот это. Мне нужно было взять себя в руки. Меньше всего я хотела вновь попасть в эмоциональную мясорубку, как было с Оливером. Сейчас совсем неподходящий момент, даже если бы и Линды не было. Нам придется просто забыть о том, что случилось прошлой ночью, притворяясь, что ничего не изменилось.

Я сделала вид, что зеваю и потягиваюсь, чтобы он понял, что я проснулась.

Он взглянул на меня.

– Извини за то, что произошло ночью, – сказала я. – Не знаю, что на меня нашло.

Похоже, он почувствовал облегчение.

– Хочешь чаю? – спросил он.

– Через минуту. – Я встала и огляделась.

– Ни одного кустика, – сказала я.

– Иди за “лендровер”. Увижу кого-нибудь – крикну, – сказал он с улыбкой. До самого горизонта не было ни души.

На обратном пути в Сидру мы вели себя очень по-взрослому, просто невероятно по-взрослому. Мы обсудили все аспекты кризиса и продумали все возможные способы борьбы с нашествием саранчи. Как будто ночью ничего и не случилось. Вопреки моим ожиданиям О'Рурк держался очень непринужденно. Я-то думала, что он будет напряжен, в плохом настроении – я привыкла к этому с Оливером и автоматически решила, что О'Рурк тоже пожалеет о том, что случилось, и не захочет общаться. Но он вел себя совершенно нормально. Примерно через два часа езды по безлюдной пустыне на горизонте показался какой-то объект. Подъехав ближе, мы увидели два грузовика, которые столкнулись бамперами. Мы рассмеялись. Как они умудрились столкнуться нос к носу на дороге, где на пятьдесят миль не было ни одного поворота, ни одного препятствия и заграждения?

– Наверное, они влюбились друг в друга, – предположил О'Рурк. – Это судьба.

Грузовики действительно выглядели очень мило, прижавшись друг к другу носами. Авария, должно быть, произошла несколько дней назад. Груз увезли, и на месте несчастного случая никого не было, кроме англичанина на велосипеде с рюкзаком за спиной. На нем был костюм для сафари и мягкий шлем.

– Во имя задницы, – заорал он, когда мы подъехали, – скажите мне, как такое могло случиться? Бред какой-то. Это дорога в Кефти?

– Вот поэтому, – пробормотал О'Рурк, выключая зажигание, – я никогда не возвращаюсь в Англию.

– Я подумала то же самое.

Продолжив свой путь, мы все еще смеялись и повторяли: “Во имя задницы...” Оказалось, англичанин решил в одиночестве пересечь континент с запада на восток, чтобы собрать средства для заповедника диких ослов в Норфолке. Он был удивлен, услышав, что в Кефти уже два десятилетия идет война. Мы убедили его двинуться обходным путем.

До Сидры оставался час пути. Вскоре на горизонте показались причудливые очертания красных гор. Со стороны я, наверное, казалась такой же спокойной, как и О'Рурк. Но перед глазами постоянно проносились воспоминания о прошлой ночи. Я представила, как заворачиваю эти маленькие кусочки страсти в бумагу и убираю далеко в чулан. Меня охватывала нежность, и внезапно я почувствовала себя уязвимой. В моем сердце происходило что-то непонятное. Мы уже подъезжали к Сидре, и я осознала, что та близость, которая возникла между нами за эти несколько дней, вот-вот нарушится. С каждой минутой мне становилось все хуже и хуже. Я не могла себя контролировать. Бесполезно. Мне опять захотелось знать, какими дальше будут наши отношения.

Приезд в Сидру меня слегка отвлек. Я предложила отдать фотографии в проявку, перекусить и заехать к Андре в УВК ООН отчитаться. Мы сидели в грязном кафе на главной площади, пили кока-колу и ждали, пока принесут обед. Никто из нас не произносил ни слова. Я сделала вид, будто наблюдаю за происходящим на площади. Мимо проехала лошадь, запряженная в тележку с углем и вся покрытая сажей. Мальчик, завернутый в мешок, двигался через площадь к нам. Его лицо было в песке, он протягивал руку, прося милостыню. С ним было что-то не так. Прохожие кидали монеты в его миску, будто привыкли к нему.

– Думаешь, он ненормальный? – спросила я О'Рурка безразличным тоном.

– Не знаю. Может, шизофреник.

Бесполезно. Все началось по новой. О'Рурк теперь казался мне неотразимым. Прекрасный человек, такой сдержанный, целеустремленный. И теперь нас разлучат чужие люди. Я все время вспоминала прошлую ночь. Что это для него значило? Мне показалось, что я ему небезразлична, – так ли это на самом деле? Что с нами будет? Я чувствовала, что вот-вот не выдержу и выплесну все, что думаю.

Боже, ну почему я не мужчина?! Я села на своиладони и плотно сжала губы.

– Рози, ты в порядке?

– Да. А что? – напряженно спросила я.

– Ты... у тебя странный вид, вот и всё.

– Я в порядке.

Он наклонился и прикоснулся ладонью к моему лбу.

– Хмм...

Мне от этого стало только хуже. Мне хотелось закричать: “Что ты чувствуешь? Что происходит?” Но вместо этого я сказала: “Пойду прогуляюсь немножко”. Он в недоумении уставился на меня.

Когда я вернулась, обед уже был на столе. Мне стало легче. Кризис миновал. Если повезет, я скоро снова стану железной женщиной.

Треть фотографий не получилась. На некоторых из них была сплошная чернота. Мы решили назвать их “Ночь”. Другие изображали размытое пятно. “„Туман"? – предложил О'Рурк. – „Мех"?” Некоторые получились хорошо. Их было достаточно.

Мы заказали по двенадцать отпечатков с хороших фотографий и отправились в штаб ООН, на поиски Андре. По дороге мне пришло в голову, что у нас могут быть неприятности из-за взрыва. До этого я как-то не задумывалась о возможных последствиях.

– Что я тебе говорил? – сказал Андре, как только мы вошли в его офис. – Не вздумай ехать туда сама. С тобой все в порядке?

Я протянула фотографии.

– О бо-о-о-оже.

– До поставки десять дней? – спросила я.

– Хотелось бы верить, – мрачно ответил он.

– Вы хотите сказать, корабля не будет? – спросил О'Рурк.

– Будет, но не через десять дней.

– А когда?

– Матерь божья, вы думаете, я знаю? Говорят, через две или три недели.

О'Рурк протянул Андре сигарету и закурил сам. Задержка поставки – еще не самое худшее. В другие лагеря к северу от границы тоже валом валили беженцы.

– Извините, ребята. Не знаю, что сказать. Это был уже не тот весельчак Андре, которого я знала, который всегда был готов прийти на помощь и никогда не падал духом. Сейчас это был человек, который нес ответственность за жизнь четверти миллиона людей, у которых кончались запасы пищи.

– Я знаю, от тебя ничего не зависит, – сказала я. – Но не понимаю, как могут все эти правительственные организации снова облажаться, и это после такого унижения в Эфиопии. В восемьдесят четвертом мы это уже проходили, неужели они ничему не научились?

Андре воздел руки к небу и закатил глаза.

Он рассказал, как отреагировали на нашу поездку в Совете безопасности. Очевидно, Абдул Джербил, глава Совета безопасности Сидры, рвал и метал, узнав о нашей поездке. Абдул наслаждался своей властью вне всяких разумных пределов. Он никогда не снимал темных очков, носил джеллабу и дурацкую прическу в стиле клоуна Коко.

– Он взбесился не потому, что вы поехали в Кефти, а потому, что ему об этом ничего не было известно, – объяснил Андре.

– Неприятности начнутся, когда дело попадет в прессу, – сказал О'Рурк. – Вот тогда он действительно взбесится. Кому-нибудь еще это известно?

– Нет. Думаю, всё в порядке, – сказал Андре. – Я сказал своим ребятам, чтобы держали язык за зубами.

– А Малькольм? – спросила я.

– Он ничего не знает.

– Думаю, скоро узнает. Вопрос времени.

Мы решили заехать в офис Совета безопасности. Удача нам улыбнулась – Абдул Джербил уехал на север на целый день. Мы постарались засветиться перед как можно большим количеством людей и передали Джербилу официальное письмо, где говорилось, что мы приезжали обсудить печальные события. Затем чуть не бегом кинулись к “лендроверу” и рванули прочь.

Мы высадили Андре у штаба ООН. Он пообещал написать отчет и послать фотографии в Эль-Даман.

– Я отправлю Малькольму сообщение, пока он там не разбушевался, попытаюсь его успокоить.

– Спасибо, – сказала я. – Думаешь, он уже знает про “тойоту”?

– Может, и нет. Я не знал.

– Хорошо. Тогда не говори ему.

– Да нет, скажу обязательно. О'кей. Слушай, если вам нужны машины, можете взять у нас, тут есть пара лишних, о'кей? Возьмете?

Невероятно: у них были лишние машины!

– Да, спасибо.

Джип ООН пришелся очень кстати: не очень-то хорошо разъезжать по Сидре в машине Народного освободительного фронта Кефти, пусть даже без опознавательных знаков. Мы знали, что в Сидре есть неофициальный штаб НОФК, и пригнали туда “лендровер”. В Сафилу ехали уже в джипе ООН.

– Тук-тук, есть кто-нибудь дома? – Бетти игриво постучала по моей голове. Я вздрогнула и подняла глаза. Генри, Линда, Сиан, Шарон и О'Рурк сидели за столом. Перед ними стояли тарелки с недоеденным ужином.

– Извините. Я задумалась.

– Бедная старушка, – сказал Генри.

– Тебе надо лечь пораньше, – добавила Шарон.

Было приятно снова вернуться в поселение, слушать милую болтовню персонала в столовой. Человек-грибок был все еще здесь, но он уже решился на ампутацию. Генри напился и выкрасил собаку йодом. В лагере происходили презабавные вещи, но беззаботность была чисто внешней – мы все были напряжены и нервничали. У трети детей индекс опустился ниже восьмидесяти пяти процентов. С тех пор как мы уехали, лагерь принял триста беженцев; количество смертей росло с каждым днем.

– Если вы не против, я пойду, – сказала я. – Мне нужно выспаться.

Когда я подошла к выходу, О'Рурк схватил меня за руку – он сидел ближе всех к двери.

– Ты в порядке? – прошептал он.

– Да... просто устала. Увидимся завтра.

Я подумала, заметили ли другие, что между нами происходит что-то странное.

* * *

Следующий день начался скверно. Я проспала – когда встала, было уже восемь часов. Выйдя из душа, завернутая в полотенце, с мокрыми волосами, я увидела через дорогу прямо перед собой гигантскую лошадиную голову Понтера Бранда. На него напал человек-грибок, который изображал бензопилу, якобы перерезающую ему ногу, – он дергал головой и кричал. Очевидно, ему показалось, что Понтер лучше всех справится с ампутацией. Псих – наш раскрашенный пес, жертва эксперимента Генри – лаял и носился вокруг них кругами. Что здесь делает Понтер? И где все?

Я бросилась в хижину. Если приехал Понтер, значит, у нас появился шанс. Я оделась ровно за две секунды и вышла на улицу с ослепительной улыбкой.

– Понтер, рада вас видеть. Псих, сидеть! – властно приказала я, но была не уверена, что Псих меня послушается. – Уф, я решила освежиться. Совсем замоталась сегодня утром. Хотите выпить? Проходите! – Я жестом пригласила его в столовую, загораживая своим телом от человека-грибка. Тот ткнул меня ногой и сделал вид, что рубит ее топориком. – Заткнись и уходи, – прошипела я, отчаянно жестикулируя. – Уходи. Уходи.

Псих бежал за Понтером всю дорогу до столовой, рыча и хватая его за ноги. Понтер вцепился в свой портфель и пританцовывал, пытаясь увернуться.

– Почему собака такого цвета?

– Ха-ха, – весело засмеялась я. – Так. Что вам принести? Чего-нибудь холодненького? Чашку чаю?

Наш повар, Камаль, испарился. Чайник исчез.

– Чашку чаю, пожалуйста.

– Странно, что-то я не могу найти чайник. Может, выпьете колы, а я пока поищу?

Я открыла холодильник. На меня упали две пачки сыра “бри”. Заглянув в наш холодильник, можно было подумать, будто богатая мать двенадцати детей, страдающая алкоголизмом, только что вернулась из гипермаркета. Полки были до отказа забиты бутылками “Пулли-Фуи”, малиновой водкой, коробками шоколада “Линдт”, банками паштета и четвертинками “Стильтона”. Я быстро запихнула “бри” обратно, обернулась и увидела, что Понтер уставился на меня. К воротам подъехал автомобиль – судя по звукам, это был джип ООН, который одолжил нам Андре. Понтер не должен узнать об этом, и уж тем более о том, что “тойота” взлетела на воздух. Может, он и не придаст особого значения нашей поездке в Кефти, но только если не пронюхает о взрывах. Это уже дипломатический инцидент.

– Черт! – Гюнтер в ярости опустил глаза и затряс ногой. Похоже, Псих решил заняться сексом с его сапогом.

– Псих! Хватит! – Я схватила пса за шкирку, чтобы привести его в чувство. – Пойдемте в другую комнату, – предложила я. – Вы просто ему понравились. Сейчас я его прогоню.

Я вышвырнула Психа на улицу, а сама выбежала на дорогу – притормозить пикап. Но это была всего лишь одна из наших “тойот”. За рулем сидела Шарон.

– Здесь Гюнтер из УВК ООН, – прошипела я. – Ты можешь спуститься и попросить их спрятать пикап ООН?

– Хорошо, – бодро ответила она. – Мне только нужно заехать в магазин, но я передам.

Я вернулась в столовую. Гюнтер раздраженно ходил взад-вперед. Я чуть-чуть приоткрыла холодильник и выудила две банки колы.

– Извините, что никто не вышел вас встретить.

– Это был очень необычный прием.

– Андре не с вами?

Вот черт! В пепельнице на столе лежал недокуренный косяк и распотрошенная пачка папирос.

– Нет, он уехал в порт.

Я накрыла пепельницу рукой. Интересно, он заметил? Вроде нет.

– Да? Что он там делает? Не хотите сесть? Я только поищу чайник!

Атрибуты наркопритона отправились в помойку. Поиски чайника не увенчались успехом. Я зачем-то взяла грейпфрут и протянула его Понтеру, который уселся на стул. Он странно на меня посмотрел. Разговор не клеился. Похоже, Гюнтер проводил спешный рейд по лагерям с целью поднятия морального духа персонала. Я начала рассказывать ему о наших проблемах. Снова раздался шум колес. Я взмолилась – только бы это был О'Рурк! Или хотя бы не Бетти.

– Вот видите, – говорила я Гюнтеру, – мы продержимся всего три недели.

Хлопнула дверь. Женский голос. Мужской голос. Голос О'Рурка. Хорошо. Вот только в женском голосе слышались истеричные нотки. Голоса становились все слышнее – они направлялись в столовую. Если Шарон не застала их, задержавшись в магазине, они понятия не имели, что я все еще здесь.

– Ты спишь с Рози. Я знаю, не отрицай.

Это была Линда. Они стояли у столовой. Я в ужасе взглянула на Понтера. Он уставился на меня.

До меня донесся голос О'Рурка – спокойный, рассудительный. Но я никак не могла разобрать, что же он говорит.

– Только потому, что... в Кефти с Рози... сплю с Рози.

– Не понимаю, как ты можешь такое говорить. Как ты смеешь! – кричала Линда.

– Но... какое... к тебе? – Я все еще не могла понять, что он говорит.

– Прямое.

Они уже почти вошли в столовую. Я приросла к полу.

– Но ты – не моя девушка. Между нами ничего нет. Я никогда не говорил, что еду к тебе. Ничего не обещал. Это было бы неправильно.

Мысли бесновались в голове. Они зашли на кухню.

– Ты спал с ней, да? Признайся. Ты спал с ней.

– Линда, перестань.

– Я спинным мозгом чувствую, что ты трахал нашу администраторшу всю вашу разведывательную поездку в Кефти, и, учитывая наши отношения в прошлом и то, что мне придется работать с вами обоими, думаю, я имею право знать правду.

– Нет, не имеешь. – Они уже входили в комнату, где сидели мы.

– Ты трахнул Рози. Не отрицай. Когда это произошло? Где?

– Хорошо. Ты сама этого хотела. Да, я трахнул Рози. Два дня назад. В пустыне. На куске брезента, – сказал он, и тут они появились в дверях. Мы с Понтером уставились на них с широко раскрытыми ртами.

О'Рурк попытался сделать вид, будто ничего не было. У него почти получилось.

– А, у нас гости. Привет! Рад познакомиться. Меня зовут Роберт О'Рурк, я должен занять место главного врача в Сафиле. Это Линда Брайант, медсестра и диетолог.

– О'Рурк, Линда. Это Понтер Бранд, – я отчаянно вступила в игру, – комиссар ООН по делам беженцев в Намбуле. – О'Рурк в ужасе взглянул на меня. – Понтер, это Роберт О'Рурк, наш новый доктор, прямиком из Соединенных Штатов. Линда Брайант. Она работает у нас уже два года. Вы не видели чайник?

Я попыталась вызвать Линду или О'Рурка на кухню и тайком попросить их избавиться от пикапа, но у Линды был такой вид, будто она в любую секунду разрыдается. К тому же от испытанного шока она не могла сдвинуться с места. А О'Рурк с упорством маньяка пытался отвлечь Понтера – никогда не слышала, чтобы он так много разговаривал. В руке он держал ключи, беззаботно поигрывая ими. Я принесла напитки. Понтер с ума сойдет. Я пошла на кухню. Значит, между ними ничего нет? Вернулась в комнату. Вдруг подъехала еще одна машина. И прежде чем я успела вымолвить хоть слово, в столовую ворвался Генри и заорал:

– Привет! Я тут пригнал ооновский пикап, как заказывали. Это вы из ООН? Спасибо, что одолжили нам пикап. Молодец. Большое спасибо.

О'Рурк взял инициативу на себя и рассказал Понтеру правду о происшествии в Кефти. Как ни странно, он не рассердился, скорее был озадачен. Он слушал нас, с озабоченным видом разглядывал фотографии и таблицы и задавал много вопросов. Он придерживался мнения, что нашествие саранчи затронуло лишь некоторые районы, и стал спорить с нами по поводу количества беженцев, направляющихся в Сафилу. Но сам факт, что он был здесь и разговаривал с нами, означал, что он признает проблему.

Понтер захотел осмотреть лагерь, и там, слава богу, все было в порядке. В спасательном центре матери сидели рядами и кормили малышей с ложечки из оранжевых пластиковых стаканчиков. Мы стояли за котлами. И тут позади нас кто-то отчетливо произнес:

– Ты спишь с Рози?

Это была Сиан. Очевидно, она стояла по ту сторону тростниковой стены.

– Признавайся!

Я была в шоке. Какой дьявол в них сегодня вселился?

– Разумеется, нет, ты что, ненормальная? – раздался голос Генри. – Она для меня слишком старая.

– Но ты все время с ней.

– Сиан, идиотка, я же ее ассистент.

– Почему мне нельзя переехать в твою хижину?

– Там нет места, лапочка.

– Это потому что у тебя роман с Рози, да?

Гюнтер уничтожающе посмотрел на меня.

– Сиан, я не сплю с Генри. Генри, я не старая, – сказала я сквозь стену и одарила Гюнтера лучезарной улыбкой. – Пойдемте, Гюнтер?

Завершающим аккордом стало появление Абдула Джербила – в развевающейся джеллабе и съехавших набок очках. Он ворвался в лагерь, когда мы с Гюнтером следили за распределением сухих рационов. Брызгая слюной от злости, он выложил все, что думал об истории в Кефти, – об убитых солдатах, взорванной “тойоте”, ноге Мухаммеда, моей полной безответственности, безрассудстве, неуважении к власти. В конце Абдул назвал меня самовольной дурой и заявил, что я не имею права занимать должность администратора.

Генри отвез Гюнтера обратно в поселение, а я сказала, что поеду следом. У меня еще оставались кое-какие дела. Когда я уже садилась в джип, ко мне подошла Линда. Она направлялась в больницу.

– Надеюсь, вы собой довольны, – сказала она.

– Мне очень жаль. Это случилось не по моей воле. Мы находились в экстремальной ситуации.

Она посмотрела на меня.

– Я вас не виню, – проговорила она. – Перед ним невозможно устоять.

– Я этого не хотела.

– Это он виноват. Ублюдок.

– Ублюдок? У вас был роман?

Вид у нее был такой, будто она вот-вот заплачет.

– Очевидно, нет.

– Но раньше?

– У нас было что-то вроде романа... наверное. В Чаде. Всего несколько недель. Потом я уехала в Нигер. Но, когда я узнала, что он приезжает к нам... Вы знаете, как это бывает... Я вообразила, что...

– Знаю, – ответила я. – Поверьте мне.

– Правда?

Я кивнула. На сердце у меня было гадко.

– А как же вы? Что будет между вами?

– Это был всего лишь... Это больше не повторится, – решительно произнесла я.

– Хорошо, – сказала Линда, – спасибо.

И тут я подумала: а ведь мне хочется, чтобы это повторилось! Дерьмо.

В поселении Гюнтер захотел поговорить со мной с глазу на глаз.

– Конечно, подойду через минуту.

Я зашла в свою хижину и с силой ударила себя по лбу. Все летело к чертям. Теперь Гюнтер ни за что не окажет нам специальную помощь. Он вообще может уволить меня.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, – повторяла я.

У двери раздалось шуршание, и появилась Сиан.

– Извини за то, что я наговорила о вас с Генри. Не знаю, что на меня нашло...

– Ничего страшного. Прости, я не могу сейчас... Мне нужно...

Она села на кровать.

– Из-за всех этих неприятностей я чувствую себя так неуверенно, я...

– Я понимаю, но сейчас я не могу разговаривать. С какой стати ты взяла, что...

– Ну, вы с Генри так близки, и иногда он ведет себя очень странно.

– Но он же мой ассистент. Извини, мне правда нужно идти. Мы можем поговорить позже?

– Я просто хотела извиниться. Извини. Просто... я сейчас так нервничаю...

– Знаю. Я чувствую то же самое. Послушай, мне нужно идти. Гюнтер собирается прочитать мне нотацию.

– О нет, мне так жаль. Я просто...

– Выброси из головы. Поговорим позже. Гюнтер стоял у входа в хижину и раздраженно щелкал пальцами. Только бы он не подслушивал!

– Давайте пойдем к обрыву, – сказала я. – Там можно спокойно поговорить.

Мы шли молча до самого обрыва. Я знала, что он скажет. Я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Я хотел поговорить вот о чем, – начал он. – Да?

– Я тоже работал в лагерях беженцев – много, много лет. Однажды в Камбодже я спал с тремя медсестрами сразу, и ни одна из них не подозревала о существовании другой. – Он откинул свою огромную лошадиную голову и закатился смехом. – Твоя поездка в Кефти – очень необдуманный поступок. В Эль-Дамане у нас могут возникнуть серьезные дипломатические проблемы, я уверен, ты прекрасно всё понимаешь. Ты не сможешь получить страховку за машину.

– Я знаю.

– Но ты проявила инициативу. И преданность своей работе. И храбрость. Ты сама фотографировала и собирала данные?

– Да.

– Так пойдем и посмотрим, что у нас есть. – Он положил руку мне на плечо. – Работа в лагере организована необычайно разумно и эффективно. Я поражен. Ты и твой персонал очень... хмм... энергичны.

Он откинул голову и опять зашелся хохотом. Он напугал меня, и прекрасно понимал это.

Глава 17

Перед отъездом Гюнтер взглянул на фотографии из Кефти и выслушал наш отчет с показной невозмутимостью. Я надеялась, что на этот раз мне удалось убедить его и он пообещает что-нибудь предпринять. Но вместо этого он заверил нас, что УВК ООН в Абути все известно о саранче и беженцах, и они не считают ситуацию серьезной. Поскольку корабль прибудет со дня на день, мы справимся с любыми неприятностями. Так и сказал. Меня охватила паника. Я попыталась спорить с ним, доказывать, что, если корабль не придет, случится катастрофа, – нам уже не хватает продовольствия и медикаментов. Гюнтер пообещал обо всем позаботиться. Весь день мы с Генри занимались обустройством зоны приема гостей и разбивали новое кладбище.

В пять часов ко мне подошла Сиан. Она не могла смотреть мне в глаза.

– Рози, тебе нужно поехать в больницу. Там Хазави и Либен Али.

Я прокляла всё на свете, что не попросила кого-нибудь позаботиться о них, пока буду в отъезде.

Либен Али держал Хазави на руках – кости, обтянутые кожей. У нее был сильный понос, рвота и высокая температура. Он вытирал ей попку тряпкой. Слезы бежали по его щекам, оставляя бороздки. Он поднял глаза и увидел меня. Лишь на секунду в его взгляде застыл упрек, но этой секунды было достаточно.

Хазави умерла в восемь. Либен не мог смириться с тем, что ее больше нет. Окружающие люди перестали для него существовать. Он вымыл ее маленькое тельце и надел на нее зеленое платьице, в котором она всегда ходила. Потом положил ее на плечо и очень медленно вышел из больницы, теребя ее за щеку, как всегда делал раньше. Я вышла за ним, но он не понимал, что я рядом. Было темно, из больницы доносился пронзительный горестный плач. Вдруг Либен присел на корточки на обочине и взял Хазави одной рукой, как грудного ребенка. Он расправил ее платьице и погладил то, что осталось от волос.

Я села рядом с ним и взяла его за руку, но она была холодной и безвольно висела. Я сидела так очень долго. Наконец я ушла, чтобы найти старшину деревни. Он привел африканцев, которые знали Либена. Они подняли его и отнесли в хижину. Хазави должны были похоронить на следующий день, утром.

В тот вечер за ужином в столовой мы не разговаривали как обычно. Мы все вернулись из лагеря в разное время, перекусили чем попало на кухне и сразу отправились спать. О'Рурк все еще был в больнице. Все остальные уже разошлись по хижинам. Я лежала на кровати лицом вниз и не могла уснуть. Казалось, будто меня распяли, проткнули спину железным прутом. На моих глазах происходила катастрофа, а я ничего не могла сделать.

Мне казалось, что нас окружили кирпичной стеной. Это была самая кошмарная ночь в моей жизни.

Когда я наконец заснула, то увидела, что со всех сторон надо мной нависают высокие черные горы. Джейкоб Стоун освещал их огромной лампой, какие бывают на съемочной площадке. Вверх поднималась стеклянная лестница, по обе стороны горели огоньки. И тут я очнулась.

Я посветила фонариком на циферблат часов. Было четыре часа утра. Скреблись мыши. Я знала, что они под потолком, но ощущение было такое, будто они ползали по полу. Я встала и зажгла фонарь, потом откинулась на подушку и стала думать о своем сне. Вспомнила, что сказал Джейкоб Стоун, когда мы курили после вечеринки Паттерсона в посольстве в Эль-Дамане.

Всю ночь я сидела в кровати и думала.

Как только рассвело, я поехала в лагерь. Над рекой все еще висела дымка. Кукарекал петух. В дверях хижин показались женщины в белых сорочках, со спутанными волосами. Сонные дети цеплялись к их ногам и терли ручонками глаза.

Мухаммед лежал на кровати и читал.

– Наконец-то ты пришла.

– Извини... я...

– Не извиняйся.

– Не вставай.

– Но я должен приготовить чай.

Он уже хорошо передвигался на своей культе.

– Теперь я готовлю чай еще медленнее, чем раньше, – он обернулся с хитрой улыбкой. – Но ты не можешь жаловаться, ведь я инвалид.

Чай был в сто раз хуже, чем обычно.

– Я пришла сказать, что возвращаюсь в Лондон. Он никак не отреагировал.

– Я уезжаю сегодня днем.

– Правда? – как ни в чем не бывало спросил он через минуту.

– Да. – Еще минута молчания.

– И можно спросить почему?

Я поведала ему свой план. Я собиралась попасть на рейс Эль-Даман – Лондон завтра утром. В Лондоне я сделаю все возможное, чтобы история попала в газеты, и попытаюсь убедить известных людей выступить в свою поддержку. В идеале я намеревалась попасть на телевидение. Таким образом мне удастся собрать достаточно средств или найти спонсоров, которые немедленно зафрахтовали бы самолет и отправили в лагерь необходимое продовольствие.

– Ты уверена, что это возможно сделать за такой короткий срок? А знаменитости согласятся делать то, что ты скажешь?

– Ох, не знаю. – Я угрюмо уставилась в чашку. – С некоторыми из них я была хорошо знакома. Может, и получится. В любом случае это единственный способ быстро собрать средства. Что мне терять?

– Извини, я, наверное, задаю слишком много вопросов. По-твоему, сейчас разумно покидать лагерь?

Естественно, если я решу поехать в Лондон, меня вышвырнут в два счета. Поэтому я сказала Мухаммеду, что сама подам на увольнение. Если мой план сработает, в “Содействии” наверняка согласятся принять меня обратно. У нас есть еще три недели до массового наплыва беженцев. Лагерь хорошо организован, и с помощью Мухаммеда Генри вполне справится. Если все получится так, как я планирую, я смогу вернуться сразу вслед за благотворительной помощью.

Мухаммед задумчиво изучал тлеющие угли.

– Что ты думаешь?

– Корабль не придет через десять дней, – сказал он.

– Нет.

Он снова задумался. Его щеки сильно впали.

– Думаю, ты права, нужно попробовать. Я расслабилась.

– Спасибо.

Но Мухаммед все еще смотрел на угольки, и тут я вспомнила о его подруге, Худе Летей. Надо было сразу ему сказать.

– Помнишь, когда ты был болен, ты просил меня найти женщину. Худу Летей? – спросила я.

– Ты ее не нашла.

– Нет.

Он с несчастным видом поднялся и поставил сахар на полку.

– Среди беженцев не было жителей Эзареба. Они сказали, что голод еще не добрался до больших городов. Извини.

– Нет, это хорошо. – Он обернулся – его лицо снова стало спокойным. – Значит, она в безопасности. А теперь ты должна набраться сил и выполнить задуманное.

– Что тебе привезти?

– Ну... не знаю, может, пятьсот тонн еды?

– Я имею в виду лично тебе. Он задумался.

– Книжку “Гамлет”.

– Собираешься принять участие в этом телеспектакле?

Он громко захохотал.

– Может быть. Я должен думать о своих зрителях.

Все собрались за завтраком. Бледные, измученные лица. Я рассказала им, что собиралась делать.

– Это забота ООН, – произнесла Шарон. – Конечно, хорошо, что ты пытаешься помочь. Но что ты сможешь сделать? Несколько мешков зерна и кинозвезды, обнимающие африканских детей, нас не спасут.

– Если удастся быстро организовать поставку, мы спасем хоть кого-то, – сказала я.

– У нас тяжелые времена. Представляешь, что случится, если по лагерю будут расхаживать знаменитости? – Шарон скорчила рожу. – Кошмар какой-то.

– А по-моему, стоит рискнуть, – сказала Линда.

– Что мне терять?

– Ты нужна нам здесь, – произнесла Сиан.

– Как долго тебя не будет? – с надеждой спросила Линда.

– Может, три недели. Вы без меня справитесь?

– Конечно, старая кошелка, – сказал Генри. – Не волнуйся. Мы все умрем организованно. – Пессимизм был не в характере Генри. – Ну, мы и так умрем, если у нас кончится еда и лекарства, – добавил он.

– Вот именно, – сказала я. – Вам не кажется, что более разумно хотя бы попытаться раздобыть продовольствие?

– Что скажут в “Содействии”? – спросила Шарон. – Ты потеряешь работу. Что, если тебе не удастся уговорить этих кинозвезд?

– Я все-таки рискну.

О'Рурк подозрительно молчал, уставившись в чашку с чаем.

– Ну, старушка, если у тебя получится, это будет потрясающе, – сказал Генри. – Если нет – будешь выглядеть полной идиоткой.

– Рози, дорогая, по-моему, это чудесная идея, – прощебетала Бетти. – Просто супер. Когда сомневаешься, надо действовать, а не сидеть без дела, вот что я всегда говорила. К тому же я вспоминаю Марджори Кемп из лагеря Уолло. В восемьдесят четвертом году они шесть месяцев пытались добиться помощи, крича о голоде на каждом углу, и что получили? Ничего. Только когда они попали на Би-би-си, лед тронулся. Если к нам приедут знаменитости, мы сможем оказать им достойный прием. К тому же они наверняка смогут ггривезти кое-что и для нас. Попроси, чтобы привезли брюссельскую капусту.

О нет! Я представила себе, как Бетти приветствует знаменитостей, и чуть не передумала ехать.

Когда я собирала вещи, в хижину зашел О'Рурк.

– Мне кажется, тебе лучше остаться, – сказал он.

Я посмотрела на него.

– Почему?

– Послушай, я не думаю, что ты безответственная. Я знаю, у тебя есть причины. Ты здесь всё очень хорошо организовала. Они продержатся еще несколько недель.

– Так в чем дело? Он почесал затылок.

– Думаешь, тогда мы ничего больше не добьемся от ООН и финансирующих организаций? – спросила я.

– Нет, скорее даже наоборот. Им будет стыдно.

– Так в чем же дело, во имя задницы?

Он улыбнулся – на секунду, – но его лицо сразу же приняло серьезное выражение. – Мне не нравится твоя идея по поводу звезд шоу-бизнеса. Не думаю, что мы должны позволить знаменитостям разгуливать по Сафиле.

– Почему нет?

– Потому что само понятие “знаменитость” – полный абсурд. Это лишь доказывает людскую наивность.

– Но знаменитости в этом не виноваты.

– Знаю. Просто весь мир сошел с ума. Люди воображают, что можно достичь непомерной славы и богатства, как знаменитости. Поэтому и платят за то, чтобы прочитать о своей мечте в желтой прессе. Но причина, по которой знаменитости достигли всего, что у них есть, как раз в том, что люди соглашаются платить, чтобы посмотреть на них и прочитать о них. Это бессмысленно.

– Но звезды жертвуют огромные суммы на благотворительность.

– Да ладно тебе! Еще неизвестно, кто кому помогает. Благотворительность – всего лишь составная часть имиджа. Это модно.

Мы стояли в противоположных концах хижины, лицом друг к другу. А я-то надеялась, что он меня поддержит!

– Полагаешь, я об этом не думала?

– О чем ты думала?

– Мне кажется, существует очень тонкая грань, – сказала я. – С одной стороны, знаменитости помогают голодающим, но, с другой стороны, голодающие очень даже помогают знаменитостям.

– Нельзя так рассуждать. Посмотри хотя бы на наш лагерь – у каждого из нас были свои причины оказаться здесь, совсем разные причины. В любом случае у тебя вряд ли что-нибудь получится – слишком мало времени.

Пожалуй, в этом он был прав.

– Это не идеальный выход из положения, но какая разница, если у нас будет еда?

– Это вопрос человеческого достоинства. – Он потер шею. – Мы с тобой понимаем, что пропасть, разделяющая Европу и Африку, должна уменьшиться. Но этого не происходит. Западные кинозвезды, разгуливающие по мертвым полям и опустошенным голодом деревням, – вопиющее свидетельство этой пропасти. Это все равно что сказать: “Эй! Нас все устраивает. Мы дали вам немного денег и можем спать спокойно”. Это ложь, средство для успокоения больной совести.

– По-твоему, лучше вообще ничего не делать?

– Может, нет, а может, да – если верить, что знаменитости делают большие пожертвования, но на самом деле эти пожертвования ничтожны.

– Они могли бы спасти Либена Али.

– Его жизнь без Хазави ничего не стоит. – Он увидел, как я изменилась в лице. – Извини. Но благотворительные концерты с участием знаменитостей всегда, по определению, устраиваются слишком поздно. Они скорее реакция на случившуюся катастрофу. И ты это знаешь.

– Не всегда. Может, на этот раз все будет по-другому. У нас есть еще три недели. Может, мне удастся внушить им, что потом будет слишком поздно.

Он посмотрел на меня и покачал головой.

– Ты такая наивная.

– Это ты наивный. Так устроен мир. Мы не можем ничего изменить. Люди прислушаются к знаменитостям.

– Почему бы тебе просто не найти спонсора и не зафрахтовать самолет? Необязательно поднимать на ноги весь мир шоу-бизнеса.

– Потому что не только Сафила нуждается в помощи. А другие лагеря? Если нам удастся привлечь телевидение, правительства вынуждены будут предпринять ответные действия.

Он покачал головой.

Я отвернулась и продолжила собирать чемоданы. Его присутствие меня смущало.

– Мне нужно собираться.

– Хорошо, – сказал он и вышел.

Я села на кровать и задумалась. В его словах был здравый смысл, но я не видела другого выхода из сложившейся ситуации. Самое важное сейчас – срочно организовать поставку продовольствия. Но все же мне не нравилось, что он настроен против моей поездки.

В дверь постучали. Это опять был О'Рурк. Он принес фотографии из Кефти и наши записи.

– Они тебе пригодятся.

– Спасибо. Я оставлю фотокопии Малькольму. Он сел на стул.

– Если ты твердо решила, что поедешь, я готов поддержать тебя.

– Спасибо.

– Тебе нужны деньги?

– Нет.

– Подумай хорошенько – билеты на самолет, одежда, такси, Лондон. Ты уверена?

– Уверена. В любом случае спасибо.

Он посмотрел на меня. Его зеленовато-карие глаза изучали мое лицо.

– Ты в порядке? – спросил он. Почему-то, когда кто-нибудь проявлял обо мне заботу, мне всегда хотелось плакать. Внезапно мне захотелось прижаться к нему и почувствовать его сильные руки на своей спине. Но с той самой ночи он не дал ни единого повода думать, что хочет, чтобы это повторилось.

– В порядке, – соврала я.

– Я хотел сказать... та ночь в пустыне, этот идиотский разговор с Линдой... Ты нормально себя чувствуешь? Не злишься, не расстраиваешься?

Ничего ему не говори, внушала я себе. Не стоит рисковать, не сейчас.

– Я в порядке.

– Я не хочу, чтобы ты уехала в Лондон, думая, что...

– У тебя ничего нет с Лин...

– Нет. У нас была короткая связь, три года назад. Но с тех пор...

– Не имеет значе...

– ...с тех пор как я приехал, она не дает мне покоя. Я даже не знал, что она здесь, когда получил работу. – У него был озадаченный вид. – Но я...

– Слушай, всё в порядке. Забудь об этом. – Я не хотела его слушать. Я знала, что он скажете “И с тобой мне тоже не следовало связываться”. Я чувствовала, что вот-вот разрыдаюсь.

Я встала.

– Если не возражаешь, буду собирать вещи, иначе так никуда и не уеду.

Отвернувшись, я стала складывать вещи, потому что не хотела, чтобы он видел мое лицо.

Он стоял на месте, а я продолжала укладываться. Спустя какое-то время он тихо произнес:

– Ты кажешься такой уязвимой. Я не ответила.

– Тебя кто-то сильно обидел? – спросил он.

Я вытерла слезы тыльной стороной руки и продолжала складывать вещи.

– Мне нужно упаковать чемодан, – сказала я. – Я попрощаюсь со всеми перед отъездом.

Он помедлил еще минуту и вышел, задвинув за собой кусок рифленого железа.

Глава 18

– Гельденкрайс, Аримасия, Бет-Луи, откройте свою ауру и излечитесь. Впустите Нефритового Воина. Прозрейте... испытайте... ощутите.

Билл Бонэм плавал в слабо освещенном контейнере с водой. Над ним покачивалась бирюзовая пирамидка, с которой свисали водоросли. “Транс шаман-тантры!” – прогремел он и с трудом вылез из контейнера. С белого одеяния капала вода. “Где? Где гопи?”

Я уже начала думать, что зря сюда приехала. Я присутствовала на премьере экстравагантного шоу одного актера под названием “Освобождение энергии чакр”. В анонсах говорилось, что это “театральный прорыв девяностых в стиле нью-эйдж. Исследование духовного потенциала человека через перформанс”. Билл, циничный приятель Оливера, всегда ходил в кожаном пиджаке, совершенно не понимал шуток и постоянно бегал в туалет нюхать кокаин. По крайней мере, таким я его помнила. Но, очевидно, участие в шоу одного актера и написание сценария окончательно пошатнули его психику. Теперь он верил, что происходит из древнего ацтекского рода и призван открыть Путь к экстазу. Он считал, что экстаза можно достигнуть, если одеваться только в бирюзовое.

Ничего, думала я, весьма полезное времяпрепровождение. Клуб Знаменитых развлекался на всю катушку; видимо, поиск гопи был последним писком моды. Через четыре места от меня сидела Кейт Форчун, как обычно вся в рюшечках. Она была поглощена происходящим на сцене, жирный слой блеска для губ отражал мерцающие пурпурные огоньки. Она то и дело взбивала волосы. Здесь был и маленький сморщенный лесной эльф – режиссер Ричард Дженнер, со своей подружкой Анналин. Я не видела его с тех пор, как меня вырвало на стол у него дома. Кислая Коринна Боргезе, соведущая Оливера по “Фокусу”, дергалась на своем сиденье и закатывала глаза. Ее крашенные хной волосы были подстрижены так коротко, что голова казалось почти бритой наголо. Она была в солнечных очках – как нельзя кстати. Через проход я заметила знаменитые профили Динсдейла Уорбертона и Барри Раиса. Они бесстрастно уставились перед собой, будто смотрели “Короля Лира” в постановке Королевского Шекспировского театра. Рядом со мной сидел Джулиан Алман и тщетно пытался починить свой карманный электронный органайзер.

Мой самолет приземлился в Хитроу рано утром. Я остановилась у Ширли и проспала весь день. Вечером позвонила Джулиану. Из всех друзей Оливера мы были особенно близки с Джулианом и Джейни. Я застала некогда самого смешного комика Великобритании в глубокой депрессии. Он только что расстался с Джейни и с радостью согласился встретиться со мной. Он и пригласил меня на эту премьеру. Мне представилась прекрасная возможность осуществить задуманный план.

Зал наполнился звуками волн, криками чаек и китов. Билл Бонэм распластался на краю сцены.

– Дух Лошади! – провозгласил он. – Где, где Дух Лошади?

Его лицо приняло озадаченное выражение. Мокрые пряди волос прилипли к блестящей лысине.

– Ищи, ищи, ищи. – Из колонок раздалось пение ацтекского хора.

Наступила тишина. Потом прозвучал гонг, а рядом со мной что-то пронзительно запищало.

– Вот черт, – прошептал Джулиан, – мой мобильник. Черт! – Он порылся в карманах пальто и вытащил телефон, на котором сигналили зеленые огоньки. – Алло! Джулиан Алман слушает.

– Шшш, – зашипела на него Кейт Форчун, не отрывая глаз от сцены.

– Выключи телефон, – прошептала я.

– Шшш, – послышалось с заднего ряда.

– Послушай, Джейни, мы не можем дальше... – шептал Джулиан в мини-микрофон.

– Дух Лошади с нами.

Кейт Форчун взглянула на Джулиана, раздраженно подняв брови, и сразу же обернулась к сцене, взбив волосы.

– Я же говорил тебе, мне нужно прийти к согласию со своим внутренним “я”, прежде чем...

Я отняла у него телефон.

– Джейни, это Рози. Джулиан сейчас в театре. Он перезвонит через полчаса. – Я выключила телефон и положила к себе в сумку. Джулиан с тоской взглянул на меня.

Где же Оливер? Интересно, он здесь?

Билл Бонэм вышел на сцену. Теперь на нем были джинсы и кожаный пиджак. Он сидел на груде костей у края сцены, освещенный единственным прожектором.

– Вы смеетесь, конечно, – чакры, бла-бла-бла, какое дерьмо. Но потом думаете – боже, кто это смеется? Я смеюсь? Или обиженный ребенок внутри?

Через проход Динсдейл затрясся от смеха. Свет погас.

– Откройте чакры.

Сцена озарилась розовым светом.

Пирамида и платформа начали вибрировать, и внезапно на платформе появился Билл Бонэм. Он распростер руки ладонями кверху.

– Каналы открыты.

Вокруг плавучего контейнера клубился дым от сухого льда. В первом ряду зрители начали кашлять.

– Оплодотворение Звездного Семени! Платформа начала подниматься, а с ней и Билл. Вспыхнул красный свет, и на секунду прожектор осветил лицо Билла, который широко улыбался через весь зал. Голова его была подвешена на самом верху в какой-то коробке. Потом весь зал погрузился в темноту. Когда снова вспыхнул свет, коробка была пуста.

* * *

Зрители волной хлынули на улицу, навстречу оглушительному шуму, беготне, огням и прохладе Пиккадилли-серкус. Динсдейл и Барри – возможно, самые знаменитые актеры британской сцены – стояли посреди тротуара и спорили, не заметая собравшуюся вокруг толпу.

– Куча свиного дерьма! – орал Барри. – Бессмысленная, gридурочная, невнятная постановка! Полное безумие.

– Не надо, мой дорогой, не надо, – успокаивал его Динсдейл. – Я не выно-о-ошу, когда ты так ругаешься. Мальчик выглядел чудесно, ты знаешь. Как только подумаю о его крепеньких бедрах, просвечивающих сквозь намокшие божественные одеяния... О, смотри, вот этот чудесный индус, юное поэтическое дарование! – Динсдейл заметил Раджива Ша-стри, который, ссутулившись, нетвердой походкой направлялся к ним. На нем был плащ с эмблемой “Оксфам”.

– Как поживаешь, дорогой? – кокетливо пропел Динсдейл.

– Зол как собака, – ответил Раджив. – Сраный ублюдок послал мне билеты на свое сраное шоу и не подумал пригласить на сраную афтапати. Дискриминация...

– Но-но, дорогой, не злись! Я тебя проведу. Будет чудесно!

Динсдейл изобразил удивление, когда две старушки попросили у него автограф.

– Автограф? У меня? Какая честь, какая прелесть, какая неожиданность! Благослови вас бог, дорогие мои. Но разве вы не хотите попросить автограф у моего замечательного друга и коллеги Барри Раиса?

– Ради бога прекрати, идиот! – в ярости прогремел Барри. – Ты уже сорок лет так делаешь. Это и раньше было не смешно, а теперь тем более. Я пошел на вечеринку.

– Здравствуйте, Динсдейл! – сказала я, когда старушки ушли.

– Здравствуй, дорогая, чем могу помочь? – Он повернулся, видно ожидая, что я попрошу автограф.

– Рози Ричардсон, – представилась я. Он в недоумении уставился на меня.

– Рози Ричардсон? А, хмм...

– Я была вашим рекламным агентом в “Гинс-берг и Финк”, помните?

Он раскинул руки и демонстративно заключил меня в объятия.

– Дорогая, как я ра-а-а-ад тебя видеть! Выглядишь чудесно. – Он так не узнал меня. – Ты знакома с самым замечательным, самым талантливым мальчиком во вселенной? – Он махнул рукой в сторону Раджива.

– Как дела, Раджив? – сказала я.

– Отлично. Да. Всё прекрасно. Первая читка в четверг.

– Как тебе это замеча-а-а-тельное шоу? Не правда ли, божественное, удивительно смелое представление? Ты когда-нибудь видела что-нибудь па-а-а-добное? Разумеется, мои дорогие. Благослови вас бог. Для кого?

К нему опять подошла какая-то старушка за автографом.

– Рад был тебя видеть, драгоценная моя. – Он тактично давал мне понять, что разговор окончен. – Благослови тебя Бог.

– До свидания, – покорно ответила я.

Как обидно – больше всего я рассчитывала именно на Динсдейла. Я вернулась к Джулиану, который стоял у входа в театр, нервно зажав мобильник между плечом и подбородком. К нему приближалась девушка в леггинсах и дутой куртке. В руке у нее был блокнот.

– Вы такой забавный, понимаете? – тараторила она. – Когда мы смотрим ваше шоу, нам, типа, очень смешно, понимаете? Типа, нет проблем, понимаете?

Он увидел меня за ее спиной.

– Джейни не понимает, что я должен прийти к согласию с внутренним “я”, прежде чем формировать отношения, – хныкал он. – Но подожди. – Он снова начал набирать ее номер.

Я отняла у него телефон.

– Пойдем на вечеринку.

– Эй, спасибо! – в недоумении крикнула девушка.

– Восхитительно. Он не боится духовно обнажаться. Я в шоке, реально.

– Полный провал... Конец его карьере... Я так люблю этого парня.

– Редко можно увидеть такое смелое исполнение.

– Подтирка для задницы.

– Что скажем Биллу?

Вдоль стен банкетного зала “Кафе Ройал” выстроились ларьки, торгующие оккультными товарами: кристаллами, рунами, какими-то штучками из перышек. Под самым потолком на проволоке была подвешена люцитовая пирамидка, отбрасывавшая свет на самое впечатляющее сборище Клуба Знаменитых, какое я только видела.

– Не знаю, с чего начать, – обратилась я к Джулиану. – Как ты думаешь, кого лучше попросить?

– Понимаешь, мне так спокойно, когда мы вместе, – твердил Джулиан. – Так спокойно. Но зачем, думаю я, мне нужна поддержка?

Он говорил о Джейни, не замолкая ни на минуту с тех пор, как позвонил мне в дверь, прервавшись лишь на время “Освобождения энергии чакр”. У Джейни родился ребенок. Она обнаружила, что беременна, сразу после развода. Джулиан настоял, чтобы ребенка назвали Иронией. Все мои попытки заговорить о кризисе в Восточной Намбуле он встречал отсутствующим взглядом.

– О, мой ангел!

Кейт Форчун набросилась на юную девушку, которая держала на руках младенца, взбила волосы, схватила младенца и прижала его к груди. Сверкнули вспышки, защелкали фотоаппараты, папарацци сбежались, отпихивая друг друга.

– Младенец из Румынии, – сказал Джулиан. Зазвонил телефон. – Извини, я на минутку. Я тебя догоню. – И он убежал в угол.

Я заметила Коринну Боргезе. Презрительно скривив рот и поглаживая бритую голову, она разглядывала спину Глории Ханнифорд. Что ж, посмотрим, что она скажет сейчас. Я больше не безмолвная вторая половина Оливера, я многого добилась. Она не посмеет смотреть на меня свысока.

Я направилась к ней, пробираясь сквозь толпу.

– Коринна, здравствуйте. Как поживаете? Она уставилась на меня.

– Извините? Я вас знаю?

– Рози Ричардсон.

– Ах да! Да. Привет. Давно вас не было видно.

– Да уж. Я была в Намбуле, работала в лагере беженцев, – как ни в чем не бывало проговорила я.

Коринна тряхнула головой.

– О нет, ради бога, только не еще одна неоколониалистка. Вы понимаете, что мы стоим на пороге войны с государствами третьего мира из-за снисходительного отношения Запада к арабским странам?

– Извините. Можно пройти? – Мимо протиснулась Кейт Форчун, а за ней няня с младенцем на руках.

– Добрый вечер. Как поживаете? – сказала я.

– Извините? – Она взбила волосы и рассеянно взглянула на меня.

– Рози Ричардсон. Я... встречалась с Оливером Марчантом, – неуверенно произнесла я.

– О, о. Разумеется, – с сомнением в голосе ответила Кейт. – Знаю, знаю, правда, он прелесть? Я привезла малышку из Румынии, как вы, наверное, уже знаете. Не могу передать, она изменила всю мою жизнь. Как поживаете? Извините, я никак не могу найти свой...

– Хорошо. Послушайте, у вас есть минутка? Я хотела рассказать о благотворительной акции, которую организую в помощь голодающим в Африке.

– Разумеется. Поговорите с моим агентом, мы обязательно вышлем вам чек. Извините, никак не могу найти...

– Нет, дело в том, что я работала в лагере беженцев, и у нас критическая ситуация... Я хотела бы собрать всех и организовать программу для сбора средств...

– Понимаете, я сейчас все силы отдаю Румынии... из-за малышки... Но если вы поговорите с моим агентом...

– Это срочно.

– Лапочка, позвоните моему агенту утром. Я уверена, мы всё устроим. Рада была снова увидеться. О-о-очень рада. Чао.

Я обернулась и увидела, что Коринна сверлит меня взглядом. Все оказалось намного сложнее, чем я предполагала.

– Ммммм... Обними меня покрепче, дорогая, обними. – Ричард Дженнер прижался ко мне, как пиявка. – Так-так, птичка, напомни, как тебя зовут?

– Рози Ричардсон. Нас познакомил Оливер Марчант.

– Конечно. Конечно. Конечно. Ха-ха-ха! Вы – та самая девушка, которую стошнило на стол! Ха-ха-ха! Хотите выпить? Вас точно не вырвет? Ха-ха-ха! Как вам Билл? Катастрофический провал, не правда ли? Здесь Пол и Линда. Вы видели? Вон они. Нет, смотрите, вон там. О боже, Нил и Гленис! Мы должны поздороваться. Пойдем.

Он схватил меня за руку.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала я. – Последние несколько лет я работала в лагере беженцев в Африке, сейчас в Кефти голод и эпидемия... ООН отказывается помочь. – Он тащил меня навстречу Нилу и Гленис.

– Я слушаю, слушаю, говори.

– Нет. Подождите. Остановитесь на минуту. Ричард остановился и обернулся.

– Помощь нужна срочно. Поэтому я и вернулась в Англию. Мне нужна помощь... ваша и всех ваших знакомых, – нескладно закончила я. Мне казалось, все смотрят на меня как на идиотку.

– Какая помощь? Вам нужны деньги или еще что-то? – Он с мольбой косился в сторону Нила и Гленис. Они уходили.

– Нужны деньги, но самое важное – огласка. Я хочу выступить по телевидению. Может, организовать поездку знаменитостей в Африку, в наш лагерь.

Он взял меня за руку.

– Посмотри вокруг. Нет, посмотри внимательно, дорогая. Оглядись.

Я оглянулась.

– Видишь Кейт Форчун с младенцем? Я кивнула.

– Румыния. Дэйв и Никки Руффорд? – тропические леса. Хьюи – фонд Теренса Хиггинса. Благотворительное шоу в пятницу. Я выпишу чек, птичка. С радостью выпишу тебе чек. Позвони моему агенту утром, мы что-нибудь придумаем. Но благотворительная акция? Нет, радость моя. Нет. Потребуются месяцы, долгие месяцы тщательной подготовки. Нет. Это безумие. Полное безумие. Аннека! Обними меня, птичка. Мммм, мммм. – Он подмигнул мне через плечо Аннеки. – Дорогая, позвони в офис утром. Я их предупрежу.

Это было ужасно. Я решила потоптаться возле прилавков в углу, создать впечатление, что я хоть чем-то занята, потом отыскать Джулиана. И тут сквозь образовавшийся просвет в океане голов я увидела Оливера.

Его голова отдернулась, будто он резко затормозил. Мы уставились друг на друга, как кролики на фары несущегося навстречу автомобиля. Океан голов сомкнулся, и он исчез. Дрожа от шока, я повернулась к прилавку и сделала вид, что разглядываю пирамидки, перышки и брошюры. “Фэн-шуй и дизайн интерьера”, “Быстрая ходьба как путь к просветлению”. Внезапно мне захотелось оказаться подальше отсюда.

Я продиралась сквозь толчею. В женском туалете было прохладно и тихо. Я зашла в кабинку, заперла дверь, опустила сиденье унитаза и села. Открылась дверь, и кто-то вошел.

– Видела ее спину? – Сухой, дребезжащий скрежет – Коринна Боргезе.

– Ты имеешь в виду бывшую Оливера? – Сахарный голосок Кейт Форчун. – Позор. Бедная девочка.

– Мне стыдно рядом с ней находиться. Можно подумать, она первая, кто поехал работать в лагерь беженцев.

– О, какой кошмар! Знаешь, хочется что-то сделать... но всем все равно не поможешь.

– Ты права. Помнишь Роберту Гелдоф? Сколько можно, всех достала эта Африка.

Они ушли, а я еще долго сидела, уставившись на дверь кабинки. Мне словно отвесили пощечину. Я прекрасно их понимала. Они пришли на вечеринку, а тут появляется какая-то девица, которую они едва помнят, с роскошным тропическим загаром, и начинает требовать занести ее в ежедневник. Я вспомнила о лагере. О совете О'Рурка, о беженцах, спускающихся с гор. О Шарон, Генри, Бетти, Мухаммеде. Они ждут, что я вернусь и приведу помощь. Но у меня ничего не выйдет.

Я злилась на себя и чувствовала себя идиоткой. Стала искать Джулиана, но его нигде не было. Решила, что самое лучшее, что я могу сейчас сделать, – поехать домой. Только надела пальто и поплелась к выходу, как из мужского гардероба появился Оливер. Он не изменился – лицо чуть располнело, волосы отросли, – но это был все тот же Оливер.

– Рози! – Он с улыбкой подошел ко мне – спокойный, обаятельный. Ни следа прежней раздражительности. – Выглядишь чудесно. – Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и знакомый запах, темная щетина на щеке, его губы, едва коснувшиеся моих, запустили старую химическую реакцию. Атомы и частицы пришли в движение, возвещая появление романтической угрозы. ОПАСНОСТЬ! ОПАСНОСТЬ! Все системы, готовность номер один.

О нет, подумала я. О нет. Только не это. Не сейчас. Неужели я все еще... Ради бога, только не это. Я отодвинулась на несколько футов.

– Привет. – Неестественный писк. Я откашлялась. – Привет, – произнесла я низким, грудным голосом. – Как дела?

– Тыквочка! – Он крепко обнял меня. – Я так по тебе скучал. Как Африка?

Какой он нежный. Мы обменялись новостями. Я рассказала ему, зачем приехала.

– ...и в результате, там уже никто не мог помочь, я всё перепробовала, к кому только не обращалась. Это единственный выход.

Он с нежностью посмотрел на меня. Прикусил нижнюю губу и понимающе склонил голову набок.

– Ты права, – ответил он. – Нужно что-то придумать.

Я в изумлении уставилась на него. В голову лезли всякие мысли. Он изменился. С его помощью я смогла бы организовать акцию. Единственный из всех моих знакомых, которого мне следовало бы избегать, но, похоже, лучшей возможности не представится.

– Что тебе нужно?

– Самолет с продовольствием и медикаментами. А лучше два или три, если возможно.

– Сколько у нас времени? – мягко спросил он.

– Три недели, – ответила я. И тут он переменился в лице.

– Три недели? – сказал он. – Три недели? Знакомый тон. Он смотрел на меня и говорил со мной так, будто я была самым ненавистным, жалким, презренным существом на планете Земля. Я уж давно забыла, что это за чувство.

– Ты совсем спятила, – произнес он властным, не допускающим возражений тоном, будто присутствовал на совете директоров и собирался уничтожить оппонента. – Организовать такую акцию за три недели – дикий бред. К тому же я слышал, сегодня ты опозорилась перед всеми.

Спокойно, внушала я себе, ты выше всего этого.

– Помнишь правила, которым я тебя учил? – сказал он. – А? Избранные и их друзья? Ты должна знать границы. Признавать свое низшее положение, не привлекая к себе внимания. Тебе нельзя вести себя как полноправному члену общества. Нельзя смотреть прямо в глаза, оглядываться в поисках знаменитостей, подходить к ним, заговаривать первой, просить об одолжении, утешать и читать нотации. Ты вернулась в Клуб и сразу нарушила все правила. Я следил за тобой – ты выставила себя идиоткой перед всеми. У тебя была идеальная возможность – ты же старый друг, поэтому к тебе относятся с доверием. Если бы ты не лезла со своими африканцами, то стала бы одной из нас. Но ты облажалась. Забыла все, чему я тебя учил. – Его внимание привлек кто-то за моей спиной. – Тыквочка, – сказал он, но на этот раз не мне.

Это была Вики Спанки, актриса, которая была замужем за индейцем из тропического леса. Ее темные блестящие волосы были уложены в аккуратный боб. На ней было надето нечто странное, очень похожее на набедренную повязку ее индейца.

– Может, пойдем, Олли? – Она подошла к нему и дотронулась пальчиком до лацкана.

– Вики, ты же помнишь Рози? – Он взял ее за руку, как пятилетнюю воспитанницу детского сада. Интересно, что случилось с индейцем?

– Рози приехала из Африки, чтобы реализовать несколько нереалистичный план. К сожалению, – со смехом произнес он, – я вернул ее обратно в чудовищный реальный мир.

– Спокойной ночи, – произнесла я и спустилась по лестнице.

“Спокойной ночи”. Нет, мне надо было попрощаться с ним совсем по-другому. Я ехала в такси по Риджент-стрит, от ярких огней болела голова. Нет, мне следовало сказать: “Спокойной ночи, мешок дерьма”. Нет, лучше так: “Спокойной ночи, подтирка для задницы”. Кто это сегодня сказал? “Отвали, маленькая сучка”, – ответил бы он. “Все еще страдаешь от перепадов настроения, Оливер? Дать телефон психиатра?” Нет, надо было проявить великодушие. Надо было прервать его тираду об избранных и их друзьях и сказать: “Ты очень плохого мнения о своих друзьях. Думаю, они этого не заслуживают. Не все такие, как ты, Оливер”. На пути из Вест-Энда в северный Лондон я успокоилась. Правильно сделала, что не стала с ним пререкаться. Правильно сделала, что ушла и оставила его в покое. Надо было сматывать удочки, как только я его увидела.

Глава 19

У меня выпадали зубы. Я держала их в руке, плотно закрыв рот, чтобы те, которые остались, не вывалились и никто не увидел. Открыла глаза. Пробежала языком по деснам, проверить, на месте ли зубы. И вспомнила о вечеринке. Ночь прошла ужасно. Я то засыпала, то просыпалась от кошмаров. Ширли спала на кровати рядом со мной, ее длинные волосы рассыпались по подушке. Я лежала неподвижно, стараясь не разбудить ее, и вспоминала о том, что произошло. Мне не следовало уезжать из Сафилы. Беженцы уже на пути, но кормить их нечем. Я всё бросила ради безумного плана, который ни к чему не привел.

Первые часы пребывания в Лондоне потрясли меня намного сильнее, чем я предполагала. Я думала, что в Африке стала новым, сильным человеком; что мне никогда больше не придется пережить унижения, которым меня подверг Оливер. Но всего двадцать четыре часа пребывания в Лондоне, и я уже не была так в этом уверена. Может, над притяжением между двумя людьми, которые когда-то были влюблены друг в друга, время не властно? Я в унынии уставилась в потолок. Оливер и Клуб Знаменитых – две основные составляющие моего плана, и в обоих случаях – полное поражение. Всё очень плохо. Голова просто лопалась от этих мыслей. При воспоминаниях о вечеринке и о лагере к горлу подкатил комок, и в довершение я вспомнила поездку в Кефти. Мне хотелось, чтобы рядом был О'Рурк. Но это только бы все осложнило – Оливер, О'Рурк, и оба на мою голову.

Проснулась Ширли.

– Как ты? – спросила она.

– Нормально.

– Не вздумай опять связаться с этим психом, – сказала она. – Пообещай. Не хочу, чтобы ты мучилась и не спала ночами.

– Обещаю, – неуверенно произнесла я.

Как я обрадовалась, когда подумала, что Оливер поможет! Но он ни капельки не изменился, и нужно держаться от него подальше. Что же мне делать? Я всё испортила. Я безнадежна.

Около пяти утра я наконец задремала. Через час меня разбудило жуткое завывание и скрежет, скрип заржавевшего мотора, звук рвущегося металла, будто жестянку резали ножом. Я в ужасе села на кровати. Скрежет сопровождался пронзительным у-и-у-и-у-и-у-и-у-и-у-и. И вдруг наступила тишина. Потом раздался оглушительный вой сирены. Вскоре скрежет повторился, уже где-то поблизости.

– Извини, – сквозь сон пробормотала Ширли, – это мусоровозки. Еще два грузовика приедут в восемь. Теперь у каждого магазина свой собственный мусорный грузовик, а наш мусор так и валяется.

– А сирена?

– Сигнализация, – объяснила Ширли. – Когда они приезжают, в магазине всегда срабатывает сигнализация. Проклятые мусорщики, – она засмеялась и закрыла рукой лицо.

Я подождала, пока она уснет, и тихонько прижалась к ней.

Утром параноидальные мысли меня уже не одолевали. Я решила подойти к проекту более основательно – для начала обзвонить редакции газет и поговорить с представителями “Содействия”. В конце концов, у меня еще целых три недели.

– Вы разговаривали с УВК ООН? – спросил Питер Керр, глава отдела зарубежных новостей “Таймс”.

– Да, и с представителями организации “Содействие”, и с Комитетом по делам беженцев в Намбуле. Поставки продовольствия обеспечивает ООН.

– Хорошо. Джеральдина! – крикнул он через комнату. – Позвони в библиотеку, детка. И в архивы, спроси, что у них есть за последние шесть месяцев. – Он вопросительно взглянул на меня. Я кивнула. – Информация о Намбуле и Кефти за последние шесть месяцев. Статьи о беженцах. Попробуй еще под заголовками “Благотворительность”, “Саранча”.

Он просмотрел фотографии.

– Вы работаете в “Содействии”?

– Уже нет. Я подала на увольнение в Эль-Дамане, перед отъездом. Сегодня собираюсь зайти в главный офис.

– Вы понимаете, что сейчас неподходящее время для голодающих?

– Вы о чем? – спросила я. – Что значит “неподходящее время”?

– Бросьте, вы же понимаете. Сейчас главные темы – Восточная Европа, Персидский залив.

– Неужели вы думаете, что проблема решена? Это не так. Посмотрите.

Я выбрала из стопки фотографий ту, на которой Либен Али опускал Хазави в могилу.

– Это мой друг, – дрогнувшим голосом произнесла я. – Фотография сделана на прошлой неделе. У нас нет времени. Можно подумать, весь мир – кафе-мороженое, а Персидский залив – “вкус месяца”. Речь идет о жизни людей.

Он оглянулся по сторонам, резко вырвал у меня из рук фотографию и положил в пачку.

– Послушайте, милая моя. Я вас прекрасно понимаю. Я просто пытаюсь объяснить, что так – дела – не – делаются. Понятно? Это газета. – Он почесал шею. – Мы могли бы предоставить вам колонку – впечатления очевидца. Напишете о работе в лагере, о своей миссии, обратитесь за помощью лично.

– Нет, это должно пойти как экстренные новости, на первой странице.

– Это не вам решать, дорогая моя, – процедил он и ударил кулаком по столу. – Я обо всем позабочусь, милая. Посмотрим, что можно сделать. Но на вашем месте я бы особенно не надеялся.

Я была в отчаянии. В Лондоне было холодно, как в морозилке. Здание редакции находилось в районе бывших доков, ледяной ветер завывал и бил в лицо, над головой нависали громадины из стекла и бетона. Какой-то мужчина отпихнул меня и прошел мимо. На нем был отвратительный малиново-зеленый костюм. Мимо с воем пронесся грузовик и обрызгал грязью пальто, которое мне одолжила Ширли. Серое небо, покрытое свинцовыми тучами. Я представила Сафилу на закате: красная земля, горячий ветер, бескрайняя пустыня, наполненная радостными звуками. Может, это потому, что в Африке всё совсем по-другому, может, Африка просто слишком далеко? Так далеко, что люди не могут представить, где это?

Вернувшись к Ширли, я смыла с пальто грязь, заварила чай и стала думать, что же делать дальше. Я ехала сюда, представляя, как моя история сразу попадет на первые полосы. Газеты опубликуют фотографии, которые я сделала в Кефти. Уговорить знаменитостей будет проще простого. Но если раньше, в качестве второй половины Оливера, еще можно было на что-то рассчитывать, то теперь, оставшись в одиночестве, я потеряла для них всякую ценность. Мой взгляд упал на телефон. Надо было позвонить в “Содействие”, но у меня не было конкретных свидетельств, что мой план сработает.

Что же делать? Я больше не могу просить об одолжении кино – и телезвезд, которые даже не помнят, кто я такая. Прямо как дочка Хассана из Сафилы, которая постоянно клянчила сережки. Но придумал же Мухаммед, как завоевать уважение иностранцев и заставить нас считаться с его мнением. Я напрягла мозги. Что бы сделал на моем месте Мухаммед, если бы ему нужно было организовать акцию в помощь Кефти? Точно не натворил бы глупостей, как я вчера. Он никогда не действовал напрямую, подумала я, вспоминая ооновские вечеринки. Слишком грубый, неразумный подход. Он бы обратился за помощью к другу, иностранцу. Нужно было найти кого-то, кто смог бы мне помочь. Но кого? Я решила обзвонить редакции других газет.

На автоответчике горела красная лампочка. Я прослушала сообщение.

– Привет, Рози. Это Оливер. Твоя мать дала мне номер. Извини за вчерашнее, я вышел из себя. Надеюсь, у тебя все получится. Вот и всё. Если я могу чем-то помочь, позвони.

Я обрадовалась, но ровно на четыре минуты. Потом восторги утихли. Оливер взялся за старое. Вчера поначалу он был добрым, а потом взбесился. Сейчас опять подобрел, но скоро снова сойдет с катушек и будет вести себя отвратительно. Он настоящий псих. И очень плохо на меня влияет – до сих пор. Оливер мог бы мне помочь. Ведь он теперь работает программным директором на Ай-ти-ви. Все еще ведет “Фокус”, но теперь уже на Ай-ти-ви – он мне вчера рассказал. Он мог бы предоставить мне эфир. И к его словам прислушаются многие знаменитости. Звезды ему доверяют – по крайней мере, в профессиональном плане.

Но зачем все это такому цинику, как Оливер? И тут меня осенило. Совесть! Большинство знакомых и коллег Оливера считали его добрым, достойным человеком с высокими моральными устоями. Я была уверена, что в глубине души этот ублюдок наверняка хочет быть таким или, по крайней мере, воображать себя таким. Может, сыграть на этой слабости? А я? Интересно, он все еще небезразличен ко мне? В таком случае я могу на него повлиять. Однажды я его отвергла. Скорее всего, он так и не смог с этим смириться – он впадает в истерику, когда ситуация выходит из-под контроля. Но разумно ли пытаться раздобыть пищу для умирающих от голода, манипулируя помешанным на контроле психопатом? Нет. Неразумно.

Через полчаса я взяла телефонный справочник и позвонила в телекомпанию.

– Оливера Марчанта, пожалуйста. – Все мое существо противилось этому. Но мне нужно было использовать любую возможность.

– Соединяю.

Равновесие в мире нарушилось. Мир раскололся на две части, и мы были уязвимой половиной. И если наши жизни должны зависеть от таких изменчивых явлений, как политика, экономика, мода, настроение Оливера Марчанта, – что ж, пусть будет так.

– Приемная Оливера Марчанта. – О боже! Это была Гвен. Мерзкая крыса все еще работала у него.

– Здравствуйте, это Рози Ричардсон. Можно поговорить с Оливером?

– О!.. Здравствуйте. Хмм... он сейчас очень занят.

– Я понимаю. Но он сам просил меня позвонить.

– Понятно... Он на совещании. Он перезвонит вам позже.

– Вообще-то он звонил, чтобы уточнить время. Сегодня днем я должна была заскочить в офис. – Небольшая ложь, но ничего, не повредит. Всё лучше, чем дожидаться, пока он перезвонит.

– Подождите, пожалуйста, – произнесла она ледяным скептическим тоном.

Черт, сейчас она спросит у него. Я ждала. Наши отношения тут ни при чем. Я просто поговорю с ним как профессионал с профессионалом, попробую разбудить в нем человеческие чувства.

– У него есть окно в шестнадцать тридцать.

– Шестнадцать тридцать? Отлично. Спасибо.

В шестнадцать двадцать пять я стояла на седьмом этаже здания “Кэпитал Дейли Телевижн”. Гвен поджидала меня у лифта.

– При-и-ивет, Рози. Боже, тебя не узнать! О чем это она?

– Сюда, пожалуйста. У него мало времени. Тебе повезло, что он вообще нашел время. Тебе понравилось в Африке?

– “Понравилось” – не совсем подходящее слово.

– Садись, – сказала она. – Он освободится через минутку.

Двадцать пять минут я наблюдала, как Гвен стучит по клавишам. Я сидела как на иголках. Оливер был умнее меня. Внезапно распахнулась дверь. Оливер смотрел на часы. Меня он полностью проигнорировал.

– Позвони Полу Джексону, скажи, что я задержусь. Входи, – он даже не взглянул на меня. – Сэм Флетчер звонил?

– Да. О, и Грег Дайк, – сказала Гвен.

– Перезвоню, когда закончу с Рози. Через десять минут.

Десять минут? Всего-то?

Он проводил меня в огромный кабинет с белыми стенами и деревянными полами. Вдоль стен стояли мягкие диваны из черной кожи. Из французских окон позади стола открывался панорамный вид города. В центре комнаты возвышался ступенчатый постамент из матового черного камня, на котором на разной высоте были расставлены золотые статуэтки – телевизионные премии. Оливер сел за стол. На столе ничего не было, кроме плоского черного телефона, плоской черной пепельницы и черного ежедневника в твердой обложке, открытого на девственно чистой странице. Справа от Оливера на стене висели фотографии: Оливер с Миком Джаггером, Оливер с Кеннетом Браной, Оливер с Маргарет и Денисом Тэтчер.

Я опустилась на высокий стул напротив Оливера.

– Итак, что случилось? Извини, у меня мало времени.

Он держался отстраненно, по-деловому. Вытянул перед собой руки, покрытые темными волосами. Его длинные пальцы казались такими родными!

– О чем ты хотела поговорить? – он смотрел на часы с матовым черным циферблатом, которые мы выбирали вместе. Вел себя так равнодушно, будто я – совершенно незнакомый человек, который пытается протолкнуть сценарий нового сериала. Мне это не нравилось.

– Ты знаешь, о чем я хочу поговорить, – ответила я.

Он непонимающе заморгал.

– Ты позвонил мне сегодня утром. Что, уже забыл? Память дырявая стала?

Он опустил глаза, три раза насмешливо фыркнул носом, откинулся в кресле и закинул руки за голову.

– Так, так. Ты не изменилась, Рози, – произнес он.

– Нет, изменилась, – сказала я. – Спасибо, что позвонил.

– Не за что.

– Ты – единственный человек, который может помочь организовать акцию. Я знаю, у тебя доброе сердце. Мне нужна твоя помощь.

Я следила за выражением его лица. Он разомлел. Моя затея сработала.

– Что ты предлагаешь?

– Ничего сложного. Это простой проект. Нам нужно привлечь несколько знаменитостей. Ты прав, вчера я вела себя неправильно. Но если ты попросишь их участвовать, они согласятся.

– В чем заключается твой проект?

– Телепередача. Небольшое выступление.

– Но тебе необходимо уложиться в три недели.

– Трех недель вполне достаточно. Ты мог бы посвятить этому один из следующих выпусков “Фокуса”.

Он встал и прошелся к центру комнаты. Подумал, потом повернулся ко мне и покачал головой.

– Извини, Рози. Я хочу помочь, но это невозможно. Слишком мало времени.

Тут я взглянула на постамент, и у меня появилась идея. Я поднялась, подошла к постаменту и взяла одну из наград.

– Помнишь программу, за которую ты получил эту награду? Сколько времени тебе понадобилось, чтобы сделать ее? Десять дней.

– Помню, – тихо ответил он.

Он смотрел на меня сверху вниз, прямо в глаза, слишком долго не отводя взгляд, точь-в-точь как раньше. Я не выдержала и опустилась на стул. Он переменился в лице.

– Ничего не получится, – сказал он. – Ты легко можешь собрать средства на одну партию продовольствия. Я сам пожертвую несколько тысяч. У Дэйва Руффорда на счету миллионы, и он не знает, что с ними делать. Если ты готова выслушать нытье Джулиана, он отдаст хоть последнюю рубашку. У Билла Бонэма вообще крыша поехала. Достаточно сказать, что, помогая голодающим, он облагородит карму, и ты получишь чек на любую сумму. Сколько тебе нужно?

– Нужны не только деньги на еду, но и грузовой самолет. Чтобы найти финансирующую организацию, необходимо привлечь внимание общественности. Помощь нужна не только моему лагерю. Я хочу объяснить причины кризиса, чтобы подобное больше не повторилось. Мне не нужна очередная слезливая история.

– Ты звонила в газеты?

– Сегодня была в редакции “Таймс”, но мне сказали, что голодающие нынче не в моде.

– Ты была в редакции “Сегодня”?

– Нет. Я сказала, что была в “Таймс” сегодня.

– Нужно попробовать попасть на страницы таблоидов. Я замолвлю за тебя словечко в “Ньюс”. Можно раздуть такой скандал! “Ангел милосердия выкручивает руки бывшему любовнику, чтобы помочь голодающим”.

– Хватит, Оливер, – сердито произнесла я.

– Отличная история, и фотографии можно сделать. Ну-ка, расстегни верхнюю пуговку.

Я бросила на него уничтожающий взгляд.

– Извини, извини. Я просто издеваюсь.

– Не надо.

– Ты действительно изменилась, Рози? – уничижительным тоном спросил он.

– Да.

– Слушай. Я не могу тебе помочь. Идея хорошая, но неосуществимая. Нельзя просто запихнуть десяток кинозвезд в студию и ждать, что из этого выйдет.

– Я и не говорю, что все будет так. Мы всё тщательно продумаем. Поэтому мне и нужна твоя помощь, офис, квалифицированный персонал.

– Ничего не выйдет. Что я могу сказать? – Он театрально воздел руки и уронил их на колени.

– Мог хотя бы пообещать помочь. Оливер, я знаю, ты хороший человек.

– Я в этой телекомпании новичок и не могу носиться с безумными и заведомо провальными идеями.

– Оливер, я понимаю, как это трудно, но прошу тебя, попробуй. Хотя бы на минуту задумайся о том, что в мире есть вещи важнее твоей карьеры. – Я встала. – В одиночку мне не справиться, но, если ты мне не поможешь, я найду кого-нибудь еще. Я добьюсь своего. Вот увидишь.

Вот и отлично, больше никакого давления, нужно просто уйти. Я взяла сумочку и пошла к двери.

– В любом случае спасибо, что выслушал меня. Очень любезно с твоей стороны. Может, увидимся еще через пару лет. Пока.

Что вы думаете – только я вошла в квартиру, как на автоответчике замигала красная лампочка.

– Рози, привет, это Оливер. – Великолепно, великолепно. – Послушай, если тебе все еще нужна моя помощь, я буду в “Граучо” в восемь часов. Может, увидимся.

Я плюхнулась в кресло и вздохнула. Слава богу.

Глава 20

– Баррри! – рявкнул Динсдейл через всю комнату, как обезумевшая слониха. Отличное начало.

– Барри, скажи, ты будешь вести собрание? Я этого не вынесу. Я так хочу быть председателем. Сгораю от желания. Умираю.

– Заткнись, старый козел, ради бога, заткнись. Ты прекрасно знаешь, кто ведет собрание. Где чертова выпивка? Вот что я хотел бы знать. Безумие какое-то.

Если уж Оливер решил действовать, он действовал. Всего через пять дней с тех пор, как я встретилась с Оливером в “Граучо”, в конференц-зале “Кэпитал Дейли Телевижн” собралось более дюжины знаменитостей – Клуб в ключевом составе плюс два-три специальных гостя. Эдвина Роупер и бородатые пресс-атташе из “Содействия” образовали небольшой кружок с Оливером, Вики Спанки и Джулианом. На Вики был жакет цвета хаки в стиле “милитари” и остроконечная каска, увенчанная серпом и молотом.

Оливер излучал обаяние и с покровительственным видом расхаживал по комнате, настраивая гостей на нужный лад. Разговаривая с Эдвиной Роупер, он прикасался к ее руке и смотрел на нее так, будто она была самым интересным человеком в мире. Эдвина была очарована – она слегка покраснела и кокетливо поднесла руку к горлу.

Ирландский актер Лайам Доил и еще трое актеров из Королевской Шекспировской труппы стояли поодаль тесным кружком. Билл Бонам уже сидел за столом и колдовал что-то себе под нос – очевидно, повторял свою мантру. Раджив Шастри и его друзья тихо и раздраженно разговаривали, то и дело стреляя глазами по сторонам. За ними Коринна Борге-зе отчитывала персонал “Фокуса”. Дэйв Руффорд, экс-рок-звезда с миллионами на счету, показывал всем фотографии своего пятилетнего сына Макса. Макс восседал верхом на шотландском пони, облаченный в костюмчик для охоты на лис.

Я разговаривала с Найджелом Хоггартом, очень опрятным молодым человеком в сером костюме. Найджел представлял “Серкл Лайн Карго”, компанию по грузовым перевозкам, которая готова была бесплатно доставить первую партию продовольствия в обмен на хорошую рекламу.

В дверях послышалась возня, и влетела Кейт Форчун, сопровождаемая няней, младенцем и двумя помощницами. Она бросилась через комнату и прямо-таки упала на Оливера, откинув волосы в глаза Барри, который намеревался поздороваться.

Динсдейл взял меня за руку.

– Дорогая моя, мне так жаль. Прости престарелого идиота. Я и понятия не имел, что это ты, тогда, у театра. Вспомнил, когда ты уже исчезла, и был в шоке, в агонии. Ты, наверное, думаешь, что я чудовищный занудный старый монстр.

– Ничего страшного, я очень рада...

– Не поможешь ли мне, дорогая? Просветишь меня? Зачем мы собираем пожертвования? Для чего? Для кого? Сделай одолжение, объясни мне. Куда отправятся наши денежки?

– В Намбулу.

– О, На-а-а-а-амбула. – Его карие глаза встревоженно разглядывали меня. – Ах, да. Намбула. Воинственные племена, опасные границы. В чем там проблема? Повстанцы Кефти? Беженцы? Снова здорово? Мы должны собраться и помочь им. Должны поддержать. Это наш долг.

– Повстанцы Кефти? Вот уж не знала, что вы так хорошо разбираетесь в африканской политике, Динсдейл.

– О, знаешь, я же читаю газеты. Каждый день, дорогая моя, от корки до корки, ничего не пропускаю. Барри! – взревел он.

– Что еще, старый ублюдок?

– Это На-амбула. Намбула.

– Да, точно, точно. Ну и что, из-за этого ты поднял такой шум?

Эдвина Роупер постучала меня по плечу.

– Рози, ты умница, всех подняла на ноги! Потрясающе! Оливер Марчант – просто чудо, правда?

– Позвольте представить вам Найджела Хоггарта из компании “Серкл Лайн Карго”. Они организуют перевозку – если все получится. – Я заискивающе улыбнулась Саймону.

– Да, понимаю. Эта девушка всю неделю не дает нам покоя! – ответил Найджел. – И, похоже, добилась своего. – Он подмигнул Эдвине.

– Нет новостей от правительственных организаций? – спросила я ее.

– Я говорила с официальными агентствами. Боюсь, ничего хорошего. Они в курсе происходящего в Кефти и очень обеспокоены, но в данный момент не могут предоставить средства. Необходимы дополнительные бюджетные вложения, особенно если речь идет об авиаперевозке.

– Из Сафилы что-нибудь слышно?

– Боюсь, ничего нового. Радио все еще не работает. Малькольм уехал. Но из Вад-Деназена и Чабулы приходят сообщения о новых поступлениях.

– Что думают в ООН? Эдвина покачала головой.

– Ничего нового, Рози. Твой проект – наша единственная надежда.

Оливер был на высоте. Ему удалось создать на совещании одновременно непринужденную и официальную атмосферу.

– Далее, – произнес он, окинув взглядом стол. – Как мы назовем наш проект? “Актеры”? “Акт”? “Африка”?

– “Актеры для Африки”, – предложила Вики, с надеждой глядя на Оливера.

– “Протянем руку помощи”? – сказала Кейт Форчун. – Или “Сердца”? “Сердца Африки”?

– “Разбитые сердца Африки”, – презрительно огрызнулась Коринна.

– “Африканский кризис”, – произнес Джулиан. – Нет, нет, “Драма”. “Драма и кризис”. Что-нибудь в этом роде.

– “В Африку с любовью”, – сказала Кейт Форчун. – “С любовью детям Африки”. “Рука помощи детям”?

– Мы должны использовать слово “актеры” или “звезды”, – сказал Оливер. – “Актеры в пользу Африки”, “Звезды в борьбе с голодом”, “На помощь...”.

– “Актеры спешат на помощь”? – предложил Раджив.

– Неплохо, – засмеялся Оливер. – Как думаете? Не слишком легкомысленно?

– Полное безумие.

– “Звездный десант”. – Он повернулся ко мне с самодовольным видом. – Как насчет “Звездного десанта”? – И мы сошлись на “Звездном десанте”.

– Могу предоставить эфир в “Фокусе” через две или три недели, но если программа выходит в десять часов вечера, ее должен одобрить Вернон Бриггс. Значит, ничего хорошего. И повторный эфир тоже зависит от него.

Послышалось недовольное хныканье. Босс Оливера Вернон Бриггс был ветераном старой школы работников телевидения, и знаменитости моложе двадцати пяти терпеть его не могли.

– О'кей, если придется работать с Верноном, я сматываю удочки, – сказал Раджив.

– Ради бога, – отрезал Оливер.

– Думаете, эта тема вообще подходит для “Фокуса”? – сказала Коринна. – Все-таки “Фокус” – программа об искусстве.

– Но мы же актеры. По-твоему, кино не искусство? Театр не искусство? – разнервничалась Вики. – Я, например, считаю себя художником. Все мы своего рода художники, не так ли?

– Бред какой-то. Сидим здесь и болтаем всякую чепуху! – заревел Барри. – Это, по-вашему, искусство? Черта с два. Что такое театр? Что такое игра? Никто из нас не имеет ни малейшего представления, о чем мы вещаем со сцены. Безумие, полное безумие.

– Не обращайте на него внимания, дорогие мои. Он лишился-рассудка, выжил из ума, уже давно.

– Нет, он прав, – сказал Оливер. – В чем суть проекта? Сценарий должен быть очень сжатым, мы рассчитываем всего на час. Зрители должны понять, на что они собираются пожертвовать свои деньги. Они захотят увидеть вас в необычном качестве. Надо придумать что-то простое, связанное с театром...

– Извините, можно перебить вас на минутку? – затянул Эамонн Солт своим занудным голосом. – Мы, конечно, очень благодарны вам за то, что вы согласились помочь...

– Мы очень благодарны, – поддержала его Эдвина Роупер. – Спасибо, что нашли время и силы и поверили в этот чудесный проект. Спасибо за вашу необычайную щедрость и великодушие.

– Да, – присоединилась я. – Я тоже хочу поблагодарить всех вас от лица сотрудников лагеря Сафила.

– Минуточку, – сказала Коринна. – Извините, вам не кажется странным, что сотрудники благотворительных организаций рассыпаются в благодарностях перед актерами? Тем более что дело займет всего пару дней. Наоборот, мы должны вас благодарить.

– Хорошо, давайте все поблагодарим друг друга и продолжим работу, о'кей? – произнес Оливер. – Эамонн, что вы хотели сказать?

– Мне кажется, – затянул Эамонн, – лучше, если программа будет отражать саму суть проблемы. То есть не фокусировать внимание на сборе средств. Деньги – всего лишь кратковременная помощь, речь идет о политике. Есть вещи, которые нам как благотворительной организации очень трудно донести до общественности, и вы могли бы озвучить наше мнение.

– Минуточку, – сказала Коринна. – Что же нам говорить, если мы все соберемся перед камерой? То, что мы думаем, или то, что выдумаете? Знаете, меня и так все время обвиняют в том, что я просто дубина, читающая ползущий по экранчи-ку текст. Так, может, нам все-таки высказать собственное мнение?

– Давайте послушаем, что думают по этому поводу наши друзья из “Содействия”, – сказал Оливер.

– Да, конечно. Основной причиной миграции беженцев в Кефти была война, а война явилась результатом коррупции и произвола правительства Абути. Поставки продовольствия в лагеря беженцев задерживаются из-за бюрократических препон и потому, что ООН, и в первую очередь правительства западных стран, очень медленно реагирует на сложившуюся ситуацию. Наше правительство и правительство Франции не произвели обещанных поставок в срок, поэтому в данный момент лагеря страдают от нехватки продовольствия и медикаментов.

Кейт Форчун сосредоточенно рассматривала ноготь на указательном пальце, потом начала ковырять им большой палец. Джулиан играл с электронным органайзером. Эамонн был явно не лучшим из ораторов.

– Обратимся к прошлому, – продолжал нудить Эамонн. – Если бы правительство Намбулы не сгибалось под тяжестью огромного внешнего долга, причиной которого явились займы Всемирного банка во время нефтяного бума семидесятых, оно бы использовало свои плодородные земли, чтобы прокормить беженцев и преодолеть кризис. Но сейчас все земли отданы под товарные культуры.

– Что ж, за полчаса мы вполне сможем передать смысл происходящего понятным человеческим языком, – сказал Раджив.

– Да, да, но послушайте, что я скажу. Вам не кажется, что людей больше всего волнует судьба маленьких детей? – вмешалась Кейт Форчун. – Если мы увязнем в политических вопросах, станет неинтересно. Прежде всего нужно подумать о детях.

– Дубина, – пробормотал Барри.

– Милый, что, если мы представим живые картины, в стиле елизаветинского театра? – воскликнула Вики Спанки, восторженно взглянув на Оливера. – Живое воплощение причин голода – Война, Долг, Плохое Правительство!

Это безумно позабавило Барри.

– Точно! Чур, я изображаю Плохое Правительство! В образе жадного толстяка на огромном золотом “роллсе”, – прогремел он своим знаменитым ревущим басом.

– О! Тогда я буду Некомпетентностью... – начал Динсдейл.

Кейт Форчун вскочила, часто моргая, – вот-вот расплачется.

– Извините, по-моему, не стоит так шутить, когда... когда... умирают дети.

– Хорошо. Да, давайте успокоимся, – сказал Оливер, взглянув на Вики. Та побагровела от ярости.

Тут выступил Билл Бонам.

– А что, если не просто рассказать о том, что происходит в мире – в настоящем, но попытаться связать все это со спиритическим поиском кармы? Делая добро, мы облагораживаем свою карму. Можно представить всё в качестве астрального путешествия.

– Да, спасибо, Билл, – сказал Оливер, процедив сквозь зубы: “Я услышу сегодня хоть одно вменяемое предложение?”

– Мне кажется, мы вообще зря взялись за это дело, – сказала Коринна.

Все мгновенно замолчали.

– По-моему, мы вообще не должны этим заниматься, – объяснила она. – Это забота правительства тори, а тут появляемся мы и говорим: “Ничего, ребята, мы возьмем на себя все обязательства”. С какой стати?

– Но мы же не собираемся брать на себя все обязанности правительства, – возразил Оливер. – То, что мы делаем, всего лишь капля в море, не так ли?

– Вообще-то, общая сумма, собранная Гелдофом на благотворительных рок-концертах, составила менее пяти процентов бюджета правительства на помощь странам третьего мира на тот год, – сказал Эамонн Солт.

Все взгляды тут же обратились к нему. Мы были поражены.

– Но все же Гелдоф сделал великое дело, – обиженно сказал Джулиан.

– Да, – раздраженно поддержал его Дэйв Руффорд.

– Разумеется, Гелдоф и рок-звезды оказали неоценимую помощь, – заявила Эдвина Роупер. – Они полностью изменили само понятие благотворительности. Появился целый сегмент новых финансирующих организаций, которого раньше просто не существовало. Огромное подспорье для благотворительных агентств. К тому же рок-концерт – это весело.

– Да. Это был настоящий бунт. Мы кричали в лицо правительству тори: “Эй, ублюдки, мы этого не потерпим!”

– О, да, когда-то это было модно, – Коринна пыталась скрыть зевок. – Но момент уже прошел. Сейчас каждая дешевая моделька несется на край света и фотографируется с исхудавшими африканскими детьми. Чудовищно! Вы понимаете, что это худшее проявление культурного империализма? Вроде как мы, знаменитости, спешим на помощь маленьким обезьянкам. Да ла-а-адно, бред собачий для успокоения больной совести. Все были в шоке.

– Да, ты права, точно, – согласился Раджив. – Я полностью поддерживаю Коринну. Я в этом участвовать не буду.

– Значит, все отменяется? – огорченно спросил Джулиан.

– Так. Это стоит учесть, – сказал Оливер. – Пропустите меня, я должен помочь, я знаменитость, бла-бла-бла. Вы правы, это безответственно. – Он выглядел так, будто у него груз с плеч свалился. Я пришла в ужас. Мы уже почти всё сделали, неужели теперь все откажутся?

– Полное дерьмо. Мы вводим в заблуждение тысячи людей, – сказал Раджив.

– Вот именно, – Коринна была очень довольна собой. – Почему задерживается поставка? Чья это вина? Вот что мы должны узнать, вместо того чтобы вытягивать гроши у пенсионеров.

– Именно. Грабить бедняков и выгораживать этих ублюдков, – заявил Дэйв Руффорд.

– Точно, – согласилась Коринна. – Да просто вам пудрят мозги.

– Вы с ума сошли! – Барри Райс поднялся и ударил кулаком по столу. – Вы что, окончательно тронулись? – Он стоял как недвижная глыба, яростно сверкая глазами и приподняв одну бровь. – Безумцы! Тысячи людей, – он простер вперед руку и посмотрел прямо перед собой, – тысячи людей в самом сердце Африки погибают от голода. Они молят нас о помощи, – его голос опустился до шепота, – и мы говорим “нет”. Вы бы сказали “нет”, стоя у постели умирающего ребенка, который протягивает к вам свои ручонки и просит накормить его? – Он выдержал паузу и взглянул в лицо каждого из присутствующих. – Так давайте же, говорите “нет”, будьте вы прокляты, – проревел он.

– Я же говорила, – пролепетала Кейт Форчун. – Самое главное – дети...

– Да ла-а-адно, вам пудрят мозги, – прошипела Коринна. – Это злостная пропаганда неоколониализма...

Динсдейл вскочил.

– Барри, старый болван, впервые за пятьдесят лет слышу, чтобы ты говорил дело, – прогремел он. – Мы должны сделать всё возможное, дорогие мои, о чем вы только думаете? Мы должны помочь! Вперрррред!

– Да, Динсдейл, ты прав, черт возьми. Что тут прохлаждаться, когда бедняги мрут с голоду, – сказал Дэйв Руффорд.

– Да.

– Точно.

– Я с вами, – произнес Джулиан. – Готов внести свой вклад. О, проклятье! – У него опять зазвонил телефон.

После выступления Барри и Динсдейла все пошло как по маслу. Амбиции заводили Оливера всё дальше и дальше. Он уже предлагал организовать спутниковую трансляцию из лагеря. Я была поражена. Похоже, даже Коринна изменила свое мнение.

Тут Кейт Форчун резко поднялась на ноги.

– Хочу сказать, что с огромным удовольствием поехала бы в Намбулу.

Барри хлопнулся головой об стол.

– Кто из нас поедет, решим позже, – сказал Оливер. – Вернемся к основной программе. Несколько человек могут выступить с речью, произнести небольшие монологи, но нам нужно что-то объединяющее, какое-то театральное представление.

– Шекспир, – произнес Барри. – Это должен быть бард.

– Может, этюд по мотивам шекспировских пьес? – предложил Джулиан. – Комическая сценка.

– Оригинально, – ответил Оливер. – Может, сокращенная версия? Пятнадцатиминутный “Гамлет”. Возьмем пьесу за основу и потом придумаем всё остальное.

– Я могу быть Офелией, – обрадовалась Вики.

– Я тоже, – сказала Кейт.

– Ты, скорее, сойдешь за Гертруду, дорогая, – пробормотал кто-то из гостей.

И так продолжалось дальше. Мне было все равно. Главное, что все устроилось, программа состоится. Мне пришло в голову, что, если бы Мухаммед и сотрудники АСК оказались в Клубе Знаменитых, они вели бы себя так же отвратительно. Передвижение беженцев, политические интриги – все это часть одной игры. Жители Кефти хотели избавиться от голода и болезней и жить нормально, как все, улучшить свое положение. В глубине души и они были тщеславны, и, будь у них возможность, они бы так же рисовались и потакали своим слабостям, как те, кто был сейчас в этой комнате.

– Итак, – Оливер закрыл свой большой матовый черный ежедневник и ударил по нему рукой, – всем спасибо. Встречаемся на следующей неделе в то же время, в том же месте. К тому времени мы получим разрешение и наброски сценария.

– Подождите. Кто занимается кастингом? – спросил Лайам Дойл.

– Я, – ответил Оливер. – Большое спасибо, собрание закончено.

Оливер под столом сжал мое колено. Я взяла его руку и положила обратно на стол.

Он немедленно откашлялся и раздраженно произнес:

– Кстати, особенно не обольщайтесь: возможно, Вернон Бриггс завалит проект. Помните, этот человек уверен, что “Гамлет” – это такие маленькие сигары, а комический этюд – это его теща, банановая кожура и три расистские шутки. Будем держать вас в курсе. Всем большое спасибо.

И зачем только он это сказал? Словно вылил на голову ведро холодной воды. А мы так разгорячились...

Глава 21

Колесики завертелись. Оливер нашел свободный офис четырьмя этажами ниже. Время от времени заглядывали ассистент редактора и маркетолог из команды “Фокуса” и куда-то звонили. Мне поручили вести дела со спонсорами грузового рейса, поддерживать связь с представителями “Содействия” и распечатывать информационные листки для знаменитостей. С каждым днем в офисе появлялось все больше и больше людей из съемочной группы, столы были завалены таблицами, папками и бумажками, но от этого мы не чувствовали себя увереннее. Любопытно – на следующий день после нашего первого большого собрания до Оливера было невозможно дозвониться. Один раз он высунул голову из дверей своего кабинета, но поговорить с ним так и не удалось – он был слишком занят. Оставалось две недели.

Днем, в окружении сотен людей, нагруженная тысячами поручений, я чувствовала себя еще сносно. Но с наступлением темноты меня охватывал ужас. Я думала об оставшихся в лагере, которым сейчас светят те же звезды. После того случая со взрывом в Кефти я возненавидела темноту. Было больно даже вспоминать об этом. Страх и тревога завладевали моим существом, и я еще долго не могла успокоиться. Ночами я лежала без сна и думала о Сафиле. Радиосвязь так и не восстановилась. Может, они пытались послать сообщения, которые сейчас лежат в почтовой сумке на заднем сиденье “лендровера” или в самом низу груды бумаг на столе Малькольма. Тишина не означала, что ничего не происходит. В этих богом забытых местах могли происходить чудовищные вещи, но никому об этом не было известно. До той поры, пока на мир не обрушивалась очередная катастрофа, и все думали, будто все случилось внезапно, за одну ночь.

Каждое утро я бежала к газетному киоску и просматривала последние новости. Ничего. Два часа я разговаривала со знакомой Оливера из газеты “Ньюс”. Казалось, мне удалось ее заинтересовать. Я рассказала о кризисе в Кефти и о своем проекте. Позже, в тот же день, она мне перезвонила, но статья так и не вышла. Из Намбулы вестей не было. Иногда мне казалось, что я сошла с ума и все это происходит лишь в моем воображении.

На следующей неделе в колонке новостей “Ньюс” появилось крошечное сообщение.

БЕЖЕНЦЫ: КРИЗИС В НАМБУЛЕ

По сообщению сотрудников благотворительных организаций Восточной Намбулы, более 10 000 беженцев из Кефти, повстанческой провинции Абути, пострадавших в результате гражданской войны и нашествия саранчи, в данный момент находятся на пути в лагеря. Администрация лагерей беженцев опасается, что из-за нехватки продовольствия и медикаментов катастрофа может достигнуть масштабов массового голода 1985 года.

На следующий день в разделе зарубежных новостей “Таймс” появилась статья на две колонки. Корреспондент докладывал из Эль-Дамана. Количество беженцев, по его словам, уже равнялось двадцати тысячам. Он приводил заявление каких-то “сотрудников благотворительных организаций”, которые утверждали, что запасы продовольствия в лагерях иссякнут через две недели. Корреспондент также процитировал мои слова, довольно бессмысленно и не к месту, и добавил, что я уволилась из “Содействия”, разочаровавшись в его бездействии. Правительство Эль-Дамана отделалось стандартной фразой: у них не хватает продовольствия, чтобы прокормить собственный народ, не говоря уж о беженцах. Представители ООН выступили со следующим заявлением:

Сообщения о передвижении беженцев из горных районов Кефти к границе с Намбулой невозможно подтвердить из-за нестабильной обстановки в регионе. Представитель ООН посетовал на равнодушие чиновников и бюрократическую путаницу.

Может, эта заметка послужит своего рода импульсом, движущей силой? Я летела в офис как на крыльях. Но комната была пуста. Я позвонила Оливеру – узнать, что случилось, но Гвен сказала, что он на совещании и освободится не раньше обеда.

Зазвонил телефон. Это был Эамонн Солт.

– Вы видели “Таймс”? – взволнованно спросила я.

– Да, конечно. Статья не слишком хорошо отразится на репутации “Содействия”, как вы думаете?

– Почему? О чем вы?

– Упоминание о вашем увольнении. У нас не было возможности сказать слово в свою защиту.

– Но я же говорила вам, что была в редакции “Таймс” и “Ньюс”. Вы им звонили?

Молчание.

– Так в чем же проблема?

– Мне кажется, нужно разработать особую стратегию общения с прессой. Тщательно продумать тактику, организовать пресс-конференцию. Можно поговорить с Оливером?

– Он будет занят все утро. Может, договориться о встрече?

– Да, конечно. А пока предлагаю вам обзвонить всех знаменитостей и проследить за тем, чтобы никто не сболтнул лишнего, прежде чем мы не продумаем стратегию.

Так я и сделала. В половине случаев мне пришлось говорить с агентами, в половине – с автоответчиками, но я сообщила всем, что не стоит выпускать кота из мешка, пока не наступит время.

Остаток дня я провела за составлением таблиц и переговорами с “Серкл Лайн” о перевозке груза и деталях спонсорской сделки. Все прошло без проблем: если мы обеспечим хорошую рекламу и снарядим первую партию продовольствия, они готовы предоставить самолет через две недели.

Но съемочная группа “Фокуса” все так же бесцельно слонялась по офису, явно без дела. Работа застопорилась.

Оливер позвонил в пять часов.

– Привет, зайдешь на минутку?

Он лежал на кожаном диване, закинув руки за голову. Пиджака на нем не было.

– Заходи, садись.

Я присела на противоположной стороне дивана и протянула ему “Таймс”.

– Здорово, правда? – спросила я, когда он закончил читать.

– Для беженцев вовсе не здорово, – произнес он, возвращая газету.

В дверь постучали, и появилась Гвен с двумя чашками чая.

– Ты свободна, Гвен, – сказал он. – У тебя сегодня французский?

– Да, большое спасибо, – с обожанием ответила она.

– Что ты делаешь завтра вечером? – спросил он, дождавшись, пока она уйдет.

– А что?

– Поужинаем вместе.

– Зачем?

– Хочу поговорить.

– О чем? Давай сейчас поговорим. Он вздохнул и помешал ложечкой чай.

– Мне звонил твой Эамонн Солт, насчет пресс-конференции, – сказал он.

– Понятно. Когда лучше ее устроить? Внезапно он вскочил на ноги и подошел к постаменту.

– Ты вообще слушаешь, что я говорю? – сказал он.

Я уставилась на него.

– Я же сказал: ничего точно гарантировать нельзя. Мы просто рассматриваем возможность, ничего больше. Вряд ли что-нибудь получится. Устраивать пресс-конференцию на этой стадии разработки программы – полный бред. Я ничего тебе не обещал. – Его рот дергался. – Я чувствую, как ты на меня давишь. Ты вынуждаешь меня действовать.

Меня прошиб холодный пот. Если ничего не получится, будет уже слишком поздно обращаться за помощью к кому-то еще. Невероятно! Он провел собрание, с десяток крупнейших кинозвезд дали свое согласие. У нас был офис, мы привлекли съемочную группу “Фокуса”, ассистент редактора уже договорилась, чтобы в Намбулу из Найроби отправили спутниковую тарелку. В его власти всё прекратить. Я ничего не ответила. Это было так типично, совсем как раньше, когда он уверял, что хочет провести со мной остаток жизни, но на следующий день даже не утруждался позвонить.

– Обсудим всё за ужином, – заключил Оливер. Он очень странно смотрел на меня. Я не понимала, что происходит. И опять промолчала.

– Я прошу тебя поужинать со мной. Я опустила голову.

– Рози, я прошу тебя поужинать со мной.

Он опять взялся за старое, завел любимую пластинку, пытался вовлечь меня в знакомую игру, где наши роли были давно расписаны: он бесится, я молчу, и так до бесконечности. Я понимала, на что иду, и знала, чем все кончится. Но неужели он так ведет себя даже с коллегами по работе?

– Ты можешь конкретно сказать, что не так с программой?

Он обернулся и непонимающе уставился на меня.

– Почему это вдруг у нас ничего не получится?

– А, из-за Вернона Бриггса.

– Из-за Вернона Бриггса?

– Да. Он не захочет со всем этим связываться – актеры, искусство, благотворительность. Сейчас все силы направлены на получение лицензий, бюджет ограничен. Он ни за что не согласится.

– Но он же знает, что программа уже готовится. Ты же разговаривал с ним. Что он сказал?

Он молчал. И тут до меня дошло.

– Оливер, ты разговаривал с Верноном Бриггсом? Он не поднял головы.

– Оливер, я задала тебе вопрос. Ты разговаривал с Верноном Бриггсом о проекте “Звездный десант?”

Молчание.

– Разговаривал? Тишина.

Я сняла трубку и позвонила на коммутатор.

– Офис Вернона Бриггса, пожалуйста. Оливер в ужасе взглянул на меня, но почему-то ничего не сделал.

– Да. Это офис Оливера Марчанта. Оливер хотел бы зайти к мистеру Бриггсу, нужно поговорить.

– Минутку.

Сердце бешено стучало. Оливер заставил меня поверить, что все получится, и теперь я не позволю, чтобы проект уплыл у меня из-под носа.

– Вернон освободится через десять минут.

– Спасибо. И передайте, что с Оливером будет мисс Рози Ричардсон.

Оливер сидел на диване, понуро опустив голову.

– Мы оба ненормальные, – сказала я. – Если бы кто-нибудь это увидел, нас отправили бы в психушку.

Он взглянул на меня и виновато улыбнулся.

– Я знаю.

А потом сказал:

– Садись ко мне на колени.

– Боже, да пошел ты, мерзкий старый ублюдок.

* * *

Вернон Бриггс с трудом поднялся из-за инкрустированного золотом стола и, потирая ладоши, подошел поздороваться с нами.

– Приветствую вас, друзья! – пробубнил он с грубым йоркширским акцентом. – Дохну от скуки. Хотите выпить?

– Нет, спасибо. Ты помнишь Рози Ричардсон?

– Боже милостивый! Да эта женщина могла бы стать матерью моих детей, встреть я ее пораньше! Какая отрада для уставших глаз! Вы снова вместе, да, дети мои? Пришли просить благословения у дядюшки Вернона? Как дела, цыпочка?

Ума за эти годы Вернон Бриггс явно не набрался. Зато у него появились огромные усы, как у баварского бюргера.

– Нравятся? – Программный директор пощипал навощенный кончик уса. – От девок отбоя нет.

Он зашагал к своему столу по черному ковру с пушистым ворсом. В центре лежала искусственная шкура зебры. Я обернулась еще раз взглянуть на нее. Надеюсь, она действительно была искусственная.

– Привет, сынок, – Вернон протянул руку и ударил Оливера по плечу. – Рад тебя видеть. Чем обязан?

Оливер молчал как рыба.

– Э-эх! Хватит дуться, сынок. Что насупился? Не хмурься, лучше покажи, на что способен, покрути своей оксфордско-кембриджской задницей. Помнишь бригаду старых сапожников на этой неделе? Видел рейтинги? Две целых четыре десятых миллиона! Ха! Знаешь, что нам нужно? Чтобы зрители не могли оторвать задницу от дивана. Задница – диван. Вот что нам нужно. Долой псевдоинтеллектуальную брехню!

На стенах висели постеры в стиле семидесятых в позолоченных рамах. Розово-лиловые картинки изображали длинноволосых и длинноногих девиц. Девицы вылезали из розовых спортивных машин, потягивали розовые коктейли из треугольных стаканов, облокачивались о розовые стойки баров, выставив круглые попки, обтянутые розовыми платьями. Жаль, что Коринны здесь не было.

– Садитесь, садитесь.

Мы уселись напротив, на черные с золотом лаковые стулья в китайском стиле.

– Так, так, карты на стол. В чем дело? Оливер тяжело вздохнул.

– Помнишь, мы говорили о конкурсе на лицензию, – начал он. За последние десять минут я очень жестко его проинструктировала.

– Да, сынок. Точно. Говорили. Попал в яблочко, – сказал Вернон, подмигнув мне. – Такой умный он, этот Оливер. Хвалю за рвение, сынок, можешь не делать домашнее задание по латыни.

Оливер поправил галстук, будто задыхался.

– Так вот, в наших интересах было бы сделать проект на актуальную и общественно значимую тему, который можно было бы быстро подготовить к эфиру. – Первый раз в жизни я видела, чтобы Оливер говорил так неубедительно.

– Ага, ага. Наконец-то до него дошло. Наконец-то он сообразил, чего это я так долго ему талдычу.

Оливер дернул ногами в идеально скроенных брюках.

– У меня есть на примете конкретный проект, отвечающий всем требованиям.

– Только послушай! – Вернон стал передразнивать Оливера. – У него на при-и-мете есть ка-а-а-анкретный пра-а-экт. а-а-атвечающий тр-р-р-ре-бованиям. Давай сынок, мне нужны имена. Кто участвует?

– Барри Райс, Динсдейл Уорбертон, Вики Спанки... – перечислил Оливер.

– Ай-яй-яй! Голодранка Спанки! Куда ж без нее.

– Джулиан Алман, Лайам Дойл...

– Подожди, подожди, дальше сам угадаю. Чудо в перьях и рюшах?

– Кейт Форчун?

– Так и знал. У-у-уф! Ничего компашка собралась. Извините, переведу дух. Так, так, теперь та часть, где говорилось об общественной значимости. Что ты придумал?

– Хмм... так, Рози только что вернулась из Нам-булы, она работала в лагере беженцев. К ним в поселение направляется семь тысяч умирающих от голода, продовольствие на исходе. Срочно нужна поставка, грузовой самолет. Суть проекта: мы готовим специальную сокращенную постановку “Гамлета” с участием звезд и одновременно призываем зрителей делать пожертвования. Идея не слишком оригинальна, но...

– Продолжай, сынок, продолжай. Оливер в замешательстве уставился на него.

– Проблема в том, что программа должна выйти в эфир в практически неосуществимые сроки. Две-три недели.

– Да, полностью согласен. В этом загвоздка. Да. Загвоздка. Не-а, забудь. Слишком мало времени.

– Это вполне осуществимо, – вмешалась я. – Мы нашли спонсора для перевозки первой партии продовольствия. Намбульские авиалинии предоставят бесплатные билеты для съемочной группы и для актеров. Мы спасем тысячи жизней, может, десятки тысяч.

Оливер безвольно сидел на стуле, как мешок с картошкой. Я наступила ему на ногу. Он подскочил.

– Подходящая тема для “Фокуса”, – пробормотал он. – В Найроби есть передвижная спутниковая тарелка.

– Медлить нельзя, будет слишком поздно, – сказала я. – В лагере уже двадцать тысяч беженцев, они слабеют с каждым днем, продовольствия не хватает, а если будут новые поступления...

На одутловатом лице Вернона промелькнула тревога.

– Детишки болеют, да?

– Если бы вы только видели!

Вернон отвернулся. Он растрогался до слез. Кончики усов дрожали, он все время теребил их пальцами.

– Детям всегда тяжелее всего, понимаете? Это самое худшее.

– Мы сделаем это, – сказал он и вскочил. – Мы сделаем это. Тащите туда тарелку. Обзвоните всех. Хватит сидеть на заднице и болтать о глобальном... как его там...

У Оливера был такой вид, будто он пытался проглотить целую устрицу в раковине.

– Смастерите большой плакат: “Спасибо, „Кэпитал Дейли Телевижн””. Пусть негритосики его держат.

Я открыла было рот, но решила промолчать.

– Кейт Форчун нарядим в костюмчик для сафари. Может, позовем Тарби? Или Монкхауса? Нам нужен положительный герой, с добрым сердцем.

Оливер потер шею.

– В “Фокус” это не пойдет. “Фокус” смотрят одни старые пердуны. Это мейнстрим. Выпустим негри-тосиков в эфир прямо перед восьмичасовыми новостями, чтобы все увидели. Хочу, чтобы все рыдали. Даже сам не удержусь, наверняка.

Вернон стоял прямо посередине зебриной шкуры, погруженный в глубокие размышления, и меланхолично пощипывал кончик уса.

– Да, потрясающая идея. Я и сам могу поехать. Последний раз был в Африке в сорок втором году. Хотелось бы съездить еще разок. Может, даже произнести небольшой монолог. – Он повернулся ко мне. – Не волнуйся, цыпочка. С детишками все будет в порядке. Чудесно, сынок. Давай за телефон. Звони Яну Паркеру, скажи, Вернон Бриггс велел позвонить и передать, что завтра утром тарелка и съемочная группа должны быть на пути в Намбулу. Об эфире я сам позабочусь. Ты займись актерами. Хватит с нас бедных Йориков. Найди приличных актеров, и начнем съемки.

Давай же, Оливер, думала я. Скажи хоть что-нибудь. Неужели ты не видишь, что это противоречит нашим планам? Вернон собирается превратить серьезную акцию в слезливый слет герлскаутов. Но Оливер будто онемел. Это было не-ве-ро-ят-но.

– Что, язык проглотил? Давай, сынок, за дело. – Вернон открыл дверь и помахал нам рукой. – Жду вас завтра в это же время. Расскажете, как продвигаются дела. Так, быстро встали и вон отсюда.

Оливер поплелся, и я за ним следом.

– Не волнуйся, цыпочка, я за всем прослежу, – сказал Вернон и шлепнул меня по заднице.

На полпути к кабинету Оливера я расхохоталась.

– И что нам теперь делать? – беспомощно спросила я. – Конечно, хорошо, что он взялся за это, но...

– Хорошо, – Оливер тоже начал смеяться, – но нельзя пускать его в Африку.

– Там от девок отбоя не будет.

– Не волнуйся, – сказал он. – Я с ним справлюсь.

– Так я поэтому и смеюсь, – прыснула я. – Тебе с ним не справиться!

– Ладно, пойдем, выпьем, – произнес он с идиотской улыбкой.

И мы выпили. И поговорили, совершенно нормально. По-дружески. На равных.

Когда я вернулась домой, я была очень счастлива. Все складывалось наилучшим образом. Вернон на нашей стороне. Оливер вроде бы ненадолго пришел в себя. Грузовой самолет я нашла. В “Содействии” обещали подготовить первую партию продовольствия еще до того, как мы соберем пожертвования. Работа над сценарием шла полным ходом. Звезды согласились помочь. Я целый час принимала ванну и жарила на кухне тосты с сыром. В девять часов решила посмотреть телевизор и увидела на каминной полке записку от Ширли: “Звонила Кэтрин Келли из „Дейли Ньюс"”.

* * *

Кэтрин Келли – знакомая Оливера из газеты. Я встречалась с ней через день после моего первого визита к Оливеру в офис, еще когда “Звездного десанта” не существовало. Рассказала историю с беженцами во всех подробностях. Кэтрин слушала с большим интересом, но с тех пор так и не перезвонила.

Я подняла трубку и позвонила в “Дейли Ньюс”.

– Кэтрин? Одну минуту. Извините, она ушла домой пять минут назад. Что-нибудь передать?

– Скажите, что звонила Рози Ричардсон.

На следующее утро я, как обычно, первым делом бросилась к газетному киоску и взволнованно пролистала свежий выпуск “Дейли Ньюс”. Ничего, ничего, ничего. И тут я открыла газету на центральном развороте и чуть не упала в обморок. Во всю страницу красовалась моя фотография в вечернем платье. Рядом был пририсован кузнечик с огромными клыками, угрожающе нависший над снимком умирающих от голода африканских детей. Заголовок гласил:

СПАСТИ ГОЛОДАЮЩИХ ИЛИ ВЕРНУТЬ ЛЮБИМОГО?

ОТВЕРГНУТАЯ СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ ОБРАЩАЕТСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ К ЗВЕЗДАМ

– Дайте еще пачку “Ротманс”.

Под кузнечиком была фотография Оливера в обнимку с Вики Спанки. Внизу в рядок располагались снимки Джулиана, Лайама, Динсдейла и Барри.

Я тут же вспомнила, что еще вчера утром просила всех участников проекта не общаться с прессой. Не проболтаться до начала пресс-конференции. Но нет. Откуда они взяли мою фотографию? На мне было то самое платье пастушки-трубочистки. Снимок был сделан четыре года назад, на церемонии вручения телепремии, где мы были вместе с Оливером. О черт! Черт! Что произошло? Я рассказывала журналистке о Кефти, но ни словом не обмолвилась о знаменитостях. Тогда никто из них еще не дал согласия.

На этой неделе в Лондон прилетела бывшая возлюбленная ведущего и редактора программы “Фокус” Оливера Марчанта, 38 лет. Рози Ричардсон, 37 лет [мне было не 37, а 31], прибыла в столицу с драматической благотворительной миссией – спасти жизни тысяч беженцев, которым угрожает нашествие саранчи библейских масштабов. Четыре года назад Оливер Марчант отказался жениться на Рози и бросил ее, что вызвало серьезную психическую травму. Поклявшись никогда не возвращаться в Англию, она уехала в Восточную Африку и стала работать в лагере беженцев в Намбуле, где и оставалась до недавнего времени. Но за последние несколько недель лагерь наводнили рои насекомых. Жуткие твари заслоняют солнце, нападают на беженцев и сжирают урожай. Разочарованная бездействием благотворительных агентств, Ричардсон оставила лагерь, пообещав вернуться в Англию и просить о помощи своего бывшего любовника, забыв прошлые обиды.

“В Лондоне мне пришлось снова привыкать к роскоши. Это было очень трудно, учитывая те ужасные условия, в которых я жила последнее время”, – признается Ричардсон.

Ничего подобного я не говорила. О господи, может, и говорила, но имела в виду первый раз, когда я вернулась – в 1985 году. К тому же к интервью это не имело отношения – мы просто болтали перед ее уходом. Что еще я ей наговорила?

Не в силах оправиться от пережитого шока – ее старый друг, Либрен Алин, потерял 26 детей во время массового голода, – Ричардсон сказала: “Звезды купаются в деньгах и обязаны помочь”.

Вообще-то, я сказала, что звезды чувствуют, что обязаны помочь.

“Они получают невообразимые гонорары. Они обязаны помочь обездоленным, и я заставлю их сделать это”.

Никогда не говорила ничего подобного.

Ричардсон прошла стажировку в Бэзингстоке, на курсах оказания помощи в чрезвычайных ситуациях, и была принята на работу в благотворительное агентство “Содействие” в качестве администратора двадцатитысячного лагеря беженцев в Сафиле, на востоке Намбулы... Беженцы покидают Кефти [Отлично, отлично!]... бросая вызов смерти на опасном одиноком пути в горнило войны. “В ООН работают абсолютно некомпетентные люди”, – заявляет Ричардсон. [О боже!] ... В ярости оттого, что представители “Содействия” отказываются верить ее рассказам и организовать поставку продовольствия, она со скандалом уволилась и села на первый же самолет до Лондона. “Знаменитости и британский народ – наша единственная надежда”.

Дальше – хуже.

По словам Марчанта, Ричардсон преследовала его после разрыва, поэтому сначала он отказался помочь, мотивируя это тем, что ее план невозможно осуществить за такое короткое время. Но невеста Марчанта, звезда фильма “Последние листья бабьего лета” Вики Спанки, 26 лет [клянусь, ей было не меньше тридцати], была тронута мольбой Ричардсон и уговорила Марчанта прийти на помощь.

Вики Спанки. Вот в чем дело. Это точно она. Они упомянули почти всех участников, кроме Кейт Форчун и Коринны. Это точно мерзавка Спанки. Я внимательно взглянула на фотографию африканских детей. Снимок был сделан не в Намбуле и не в Кефти, скорее всего в Мозамбике. В самом конце статьи были приведены слова представителя ООН: сообщения о нашествии до сих пор не подтверждены, но в ООН делают все возможное. Далее было еще кое-что.

Представитель “Содействия” Эамонн Солт вчера подтвердил, что Ричардсон больше не работает в агентстве. “Нашему персоналу строго запрещено пересекать границу Кефти по соображениям безопасности и дипломатическим причинам. Любой нарушитель этого предписания будет наказан со всей строгостью”. Организации “Содействие” ничего не известно о проекте “Звездный десант”. В телекомпании “Капитал Дейли Телевижн”, где красавчик Оливер Мар-чант работает программным директором [Вернону бы это не понравилось], тоже ничего об этом не слышали.

Друзья Марчанта обеспокоены тем, что Ричардсон использует кризисную ситуацию в личных целях, пытаясь отбить Марчанта у звезды телеэкрана Вики. “Разумеется, мы все хотим помочь голодающим африканцам, – говорит один из них, – но иногда люди руководствуются самыми низменными мотивами”. Марчант и Спанки планируют пожениться в следующем году.

Глава 22

Я закурила “Ротманс” и чуть не подавилась. Обратно в квартиру я шла как в тумане.

Звонил телефон. Я села в кухне на стол и не стала брать трубку. Телефон замолчал, но через минуту зазвонил опять. Бррр-бррр. Бррр-бррр. Бррр-бррр. Бррр-бррр. Я сняла проклятую трубку. Послышался слабый писк, будто сработала автомобильная сигнализация. Потом механический голос произнес: “Пожалуйста, положите трубку”. Дуи-дуи-дуи-дуи-дуи. “Пожалуйста, положите трубку”. Я положила. Телефон сразу же зазвонил снова. Я наклонилась и выдернула шнур из розетки. Попыталась закурить и опять подавилась, потушила сигарету, схватила голову руками и чуть не разрыдалась.

Возьми себя в руки, внушала я себе. С виду я хрупкая, но внутри сильная. Я вытерла лицо кухонным полотенцем, кинула “Дейли Ньюс” в помойку и отправилась на работу, напустив на себя невозмутимый вид.

Телефон зазвонил, не успела я войти в офис.

– Отвергнутая сестра милосердия? Добро пожаловать в Клуб Знаменитых.

Это был Оливер.

– Заткнись. Это чудовищно.

– Чудовищно? Не будь идиоткой. Вот увидишь, что сейчас будет. Любая реклама – хорошая реклама, знаешь это?

– Но я всех предупредила, чтобы не болтали с прессой. Они подумают, что я просто хотела перетянуть внимание на себя.

– Думаю, ты их недооцениваешь. Успокойся. Снова звонок.

– Рози Ричардсон, пожалуйста.

– Кто это?

– Пэт Уилсон, “Экспресс”.

– Позвоните в пресс-центр.

– Только что звонил. Мне дали этот номер...

– Позвоните... перезвоните им и скажите...

– Нет. Хватит играть в испорченный телефончик, детка. Мне нужно взять интервью у Рози Ричардсон сегодня же и сделать снимки. У тебя есть ее номер?

– Извините, вы должны позвонить в пресс-центр, это не... ничем не могу помочь. – Бррррр.

– Ну понятно, “Дейли Телевижн” сами напросились. Я вам это припомню. Пока.

Звонок.

– Алло, это “Женский час”. Можно... Меня осенило.

– Я соединю вас с пресс-центром. Опять звонок.

– Алло, можно поговорить с Рози Ричардсон?

– Вам нужен пресс-центр. Соединяю.

– Это и есть пресс-центр.

– Э-э-э...

В этот момент Оливер просунул голову в дверь.

– О боже... простите. Да... да... о боже... понятно... да... Мелисса. Можно на минутку... да, мне очень жаль... о господи.

– Дай мне. – Оливер отнял у меня трубку.

– Это Оливер Марчант. В чем дело? М-да. М-да. М-да. Так в чем проблема? – Он закатил глаза. – Вы сотрудник пресс-центра, вам за это платят. Да. Что-нибудь еще? Отлично. Пока.

Телефон не умолкал. Оливер снял трубку.

– Алло. М-да. М-да. Да ладно тебе, Коринна, ради бога. Можно подумать, с тобой такого не случалось. Разумеется, она это не нарочно. М-да. Да, думаю, Вики приложила к этому руку. О'кей. Я с ней поговорю. Хорошо. Увидимся завтра.

– Коринна передает свои соболезнования, – сказал он. – Правда, пришлось прочистить ей мозги. И не забивай себе голову.

Телефон решил свести меня с ума. На этот раз я подняла трубку.

– Алло, это “Звездный десант”?

– Кто это?

– Здравствуйте. Хорошо, что я до вас дозвонился. Меня зовут Майк де Сайке. Я представляю Надю Симпсон.

Последовала многозначительная пауза.

– Что за Надя Симпсон? – шепотом спросила я у Оливера.

– Супермодель.

– Что? – прошептала я.

– Очень знаменита.

– А... алло. Чем могу помочь? – спросила я.

– На самом деле мы очень удивлены, что вы нам раньше не позвонили.

– Извините?

– Дай сюда. – Оливер опять попытался отнять у меня трубку. Я затрясла головой и стал отбиваться.

– Вы знали, что Надя из Намбулы?

– Она из Намбулы, – прошептала я Оливеру. Он откинул голову и расхохотался.

– Из Хаддерсфилда.

– Шшш... Шшш... Нет, не знала.

– Надя очень хочет помочь. Она крайне обеспокоена тем, что происходит в ее родной стране. Девочка в ужасе. Теперь самое главное, вам это понравится! Надя Симпсон готова отправиться в Намбулу.

– О!

– Она хочет поехать в Намбулу, – прошептала я.

Оливер сделал вид, будто его тошнит.

– Надя хочет зайти сегодня днем. У нее окно в три часа, вас это устраивает?

– Боюсь, я буду занята до вечера.

– Тогда в “Граучо”. В шесть тридцать.

– Шесть тридцать, клуб “Граучо”. Хорошо, я буду ждать.

Оливер покачал головой.

– Ты зря тратишь время.

Проклятый телефон не умолкал. Оливер наклонился и стал нажимать на кнопки.

– Гвен, ты можешь принимать звонки Рози? Это ненадолго. Спасибо.

Он сел на край стола.

– Так, моя очаровательная отвергнутая сестра милосердия. Раз наша история уже всем известна, пора организовать пресс-конференцию. Давай в четверг, в десять или в три, в конференц-зале. Я поговорю с Мелиссой, она тебе поможет. Сам проинструктирую знаменитостей, только дай мне распечатки. И нужно поторопиться со съемками в Африке, определить, кто поедет. Кейт Форчун мне уже два раза звонила. Хватка у нее как у бультерьера.

– Это была моя идея! – Между мной и стойкой бара сидел лысый человечек в роговых очках и жалобно хныкал. Я наблюдала за сценой в зеркало. В конце дня в клубе “Граучо” собрались лучшие представители мира массмедиа – выпить по рюмочке и поделиться новостями, погрузившись в мягкие темные кресла.

– Я был уверен, что это Джереми придумал. Привет, Роланд, как дела?

– Роланд, привет. Как ты? Джереми написал предварительную версию сценария. Но задумка моя. Мы сидели здесь. Я, Джереми и Рори, на том самом месте, где сейчас сидит Джером с Саймоном. Я говорю: “Может, социальные работники? Сериал из двенадцати серий, бедные районы Лондона, гамлеты Тауэра, несчастное детство, депортация, неплатежеспособность”. И Джереми сказал: “Уа-а, скукотища...” Привет! Как дела? И вот, на следующий же день Джереми уже несет сценарий Джонатану, тот одобряет, начинаются съемки... Нет, серьезно, у меня есть полное право позвонить Джонатану и все ему рассказать. Дело в том... Привет! Как поживаешь? Это была моя идея.

– Вуаля. – Майк де Сайкс, низенький, толстый человечек в белом костюме, принес наши коктейли. – Надя будет через секунду. Спустилась вниз, слегка освежиться. А, вот и она. – Он посмотрел на дверь. – Наша девочка. Рози, ты в нее влюбишься.

Надя была очень красивой девушкой. Ее восточные черты лица были безупречны, но почему-то она напоминала мне овцу. Может, из-за странной прически – волосы были затянуты в два тугих высоких хвоста и опускались на плечи мелкими колечками. Уже через несколько минут мы перешли к серьезному разговору. “Мы” громко сказано, так как говорила в основном Надя.

– И Майки говорит: “Надя, ты должна поехать в Намбулу”. Я думаю – зачем? И обижаюсь на него. Понимаешь? И тут он показывает мне эти фотографии. И говорит: “Надя, это твой народ”. И я смотрю на эти снимки, на умирающих с голоду детей и думаю: все это происходит на самом деле, понимаешь? На самом деле. Это мой народ. И я говорю: “Майки, я хочу поехать в Намбулу”.

– Надя очень добрая девушка, – Майки зачерпнул горсть чипсов и отправил в рот.

– А Майки говорит: “Надя, слезами делу не поможешь”. И я смотрю на эти снимки и думаю – на самом деле, я туда поеду. Я поеду в Намбулу.

– О каких снимках вы говорите?

– О тех, что напечатали в “Дейли Ньюс”, детка, – Майки зачерпнул еще горсть чипсов. – Надя была в шоке, когда увидела этих детишек.

– Если мы говорим об одной и той же статье, там была всего одна фотография, и она сделана не в Намбуле. Мне кажется, снимок из Мозамбика, хотя кто знает.

– Разве Намбула не в Мозамбике? – спросила Надя.

– Нет. Нет. Намбула – отдельное государство на севере. Две тысячи миль к северу от Мозамбика.

– Значит, на фотографии не намбульские дети?

– Надя, не расстраивайся.

– Как я могу не расстраиваться, Майки? Не расстраивайся! Тебе легко говорить. Знаешь, как это для меня важно? Напечатали фотографию каких-то мозамбикцев под видом намбульских детей. Поэтому я и должна поехать в Намбулу.

– Вы родились в Намбуле? – спросила я.

– Это я Майки сказала. Нет, я не из Намбулы. Знаете, почему я хочу поехать в Намбулу?

– Но ваши родители из Намбулы?

– Майки, говорю я, моя мать англичанка, мой отец англичанин, – с сильным южным акцентом сказала Надя, – так с какой стати я вдруг родом из Намбулы?

– Твой отец из Намбулы, детка. Его отец жил в Намбуле.

– Значит, ваш дедушка из Намбулы?

– Да, ее дедушка из Намбулы. Надя ощущает особую связь с народом Намбулы.

– Но мы пытаемся помочь народу Кефти.

– А? Майки, ничего не понимаю.

Через полчаса Надя наконец разобралась в этнических различиях между Намбулой и Кефти.

– Мне очень скучно, понимаешь? – говорила она. – Я хочу изменить свою жизнь. Знаешь, как это для меня важно? Мне кажется, если я поеду в Намбулу и мы сделаем фотографии, моя жизнь станет лучше.

– Чем конкретно ты хочешь заняться в Намбуле? – раздался знакомый голос. За моей спиной стоял Оливер с ухмылкой на лице. Какого черта он тут делает?

– Хей! Оливер Марчант. Сэр. Большой босс. Сейчас принесу вам выпить, сэр. – Майки вскочил с кресла. – Оливер Марчант, это Надя Симпсон.

– Очень приятно. Давай, давай, говори дальше, – Оливер пододвинул кресло и сделал знак официанту. Большой скотч, пожалуйста, Ханнес. Вы что-нибудь будете? Продолжай, Надя.

– Надя хочет, чтобы люди узнали, что происходит.

– А что происходит?

– Ее народ страдает, – сказал Майк.

– Почему? – спросил Оливер. – Послушайте, это очень важно. Это серьезная политическая проблема.

– Что? – Надя вдруг занервничала. – Я не хочу ввязываться в политику. Я в политике ничего не понимаю.

– Надя в политике ничего не понимает.

– Я не интересуюсь политикой. Но знаете, мне кажется, нужно действовать, не просто смотреть и возмущаться.

– Действовать, непросто проливать слезы, – подтвердил Майки.

– Понятное дело, она хочет проливать слезы перед камерой, – со смехом произнес Оливер. – Что ж, очень мило, но, боюсь, наша программа совсем не об этом.

Надя обиделась и вдруг стала похожа на маленькую девочку.

– Здорово, что выхотите помочь, – торопливо произнесла я.

– Подождите минутку. Ничего не понимаю, – сказал Майки. – Ничего непонимаю. Надя Симпсон готова пожертвовать своим драгоценным временем и поехать в Намбулу ради вас, не требуя гонорара, только оплата дорожных расходов, и вы говорите “Спасибо большое, мы вам перезвоним”? – Вот именно, – Оливер откинулся в кресле, потягивая скотч. – Многие знаменитости хотят принять участие в проекте, У нас очень строгий отбор. Если человек собиратмся выступить перед миллионами зрителей в телетрансляции из лагеря беженцев, он должен быть хорошо информирован и говорить ответственные вещи.

– Пошли, Надя. – Майки встал.

– Но Надя хочет участвовать, – вмешалась я. – Пошли, детка. Я не позволю, чтобы он так с тобой разговаривал.

– Хей, подожди, Майки, я хочу поговорить с девушкой. О'кей, Майки? Я хочу поговорить с этой девушкой.

Она поправила овечьи хвостики.

– Люди ко всему относятся негативно, понимаешь? Я хочу сделать доброе дело, а они воспринимают это негативно. Я не понимаю, зачем они так делают, я же пытаюсь помочь. Им нравится все критиковать.

– Нет, им нравится говорить правду, – сказал Оливер.

– Пошли, Надя. Мы зря тратим время. Пошли отсюда.

Майки помог ей встать и толкал к выходу.

– Но ты же сам сказал – езжай в Намбулу.

– Мы и едем в Намбулу, детка. Мы уже одной ногой в Намбуле.

Он открыл дверь и вытолкал ее наружу.

– Завтра весь мир узнает, что ты собралась в долбаную Намбулу.

– Зачем ты с ней так грубо? – спросила я, когда они ушли.

– Ничего не грубо. Я помог предотвратить катастрофу. Подумай, Рози. У тебя дел по горло. Зачем тратить время с этими идиотами?

– Мог хотя бы поблагодарить ее.

– За что? За что мне ее благодарить? Что она может нам предложить? Вот что я тебе скажу. Бизнес – это двусторонний обмен. Если бы благотворительные организации набрались ума и задали пару лишних вопросов, вместо того чтобы распускать слюни перед звездами, у них было бы куда меньше неприятностей.

– Ты совсем забил бедную девочку.

– Ладно, милая, расслабься. Выпей еще. Я тут набросал сценарий для Африки. Взгляни-ка.

Он написал сценарий за два часа. Блестящий сценарий. Я расслабилась.

Мне было нелегко с Оливером. Я знала все о его недостатках и не доверяла ему. Но Оливер был моим покровителем, и он был более талантлив, чем я. Его обаянию было трудно сопротивляться. В течение последующих нескольких дней, что мы провели в Лондоне, он организовал пресс-конференцию, встретился со спонсорами, подготовил партию продовольствия, договорился об эфире, написал сценарий. Когда у меня возникали трудности, он всегда поддерживал меня. Глядя, как под его умелым руководством мой проект претворяется в жизнь, я чувствовала, что Сафила скоро будет в безопасности, но вот я, похоже, окончательно потеряю почву под ногами.

Глава 23

Мы целовались у Оливера в квартире. Жадно, страстно целовались. Его рука была у меня под рубашкой. Это случилось вечером после пресс-конференции. Мы целый день провисели на телефоне, разговаривая со спонсорами, актерами, постановщиками, операторами, журналистами. И сейчас мне ничего больше не хотелось, кроме как забыться в чувственном экстазе с Оливером. Он скользнул рукой по моей спине, одним ловким щелчком расстегнул лифчик, а другой рукой снял рубашку.

– Это неправильно, – произнесла я с закрытыми глазами, прерывисто дыша.

– А по-моему, правильно, – прошептал он, уткнувшись мне в шею.

Я вырвалась.

– Что с тобой? – сказал он, взяв меня за руку. Я отодвинулась от него подальше.

– Сам знаешь, что со мной.

Я сидела и терла лоб. Он налил себе выпить. Я поправила одежду, застегнулась и попыталась понять, как оказалась в такой ситуации. Он опять попросил меня поужинать с ним. Мы так хорошо ладили, в последнее время он вел себя очень спокойно и так много сделал для проекта, что отказаться было бы просто невежливо и эгоистично.

Перед ужином он захотел пойти в кино – по его словам, чтобы расслабиться и забыть о работе хоть ненадолго. Единственный фильм, на который мы успели, оказался зрелищной эпопеей о вьетнамской войне. Сначала я думала, что все будет нормально, но как только раздалась первая пулеметная очередь и живот солдата в форме цвета хаки окрасился в красный цвет, свежие шрамы дали о себе знать.

Я встала, извиняясь, прошла через весь ряд, выбежала из зала, спустилась по лестнице и вышла на улицу. На тротуаре играли дети. Я прислонилась к стене, пытаясь утихомирить внутренних демонов. Оливер искал меня по всему кинотеатру. Я не собиралась рассказывать ему о взорвавшейся мине. Чудовищное происшествие превратилось бы в анекдот. События, которые, как сказала бы Надя Симпсон, были важны для меня и причиняли боль, другим показались бы всего лишь развлечением. Прекрасный, но слишком уж дешевый способ повысить свою популярность.

Но в конце концов я все-таки ему рассказала. Он проявил понимание. И, поскольку я была слишком расстроена, чтобы идти в ресторан, он отвел меня к себе домой и заказал пиццу. И тут, я думаю, мы оба вспомнили ту старую шутку про пиццу, и что-то во мне всколыхнулось. Когда мы вошли в квартиру и закрыли дверь, он бросил пальто на пол и крепко обнял меня. И я, потрясенная, измученная одиночеством и разгоряченная его близостью, тем, что он был мне так нужен, химической реакцией, которая пошла снова, даже не сопротивлялась.

Оливер вернулся с двумя стаканами и зажег сигарету. Он был в бешенстве.

– Ты понимаешь, что я не могу сделать это?

– Понимаю. Мы не должны этого делать.

– Я не имею в виду это. Я имею в виду “Звездный десант”.

Мне показалось, будто мои внутренности резко встряхнули, как в миксере.

– Что ты такое говоришь? – сказала я. – Как ты можешь сейчас отказаться?

– Проект уже в действии. Пусть им займется Вернон.

– Но ты сам знаешь, Вернон безнадежен. У нас все и так на соплях держится. Если тебя не будет, все развалится. Мы зависим от актеров. Они знают, что он превратит программу в посмешище.

– Он все равно захочет командовать, буду я там или нет. Он едет в Африку. Ты сама сказала, что мне с ним не справиться.

– Почему ты говоришь, что не можешь заниматься этим?

– Если участвует Вернон – а он участвует, – ноги моей там не будет. К тому же у меня нет времени.

– Но ты проведешь телемост из Лондона? – Я старалась сдержать дрожь в голосе.

– Нет.

– Почему? Почему ты решил это именно сейчас?

– Как я тебе уже говорил, у меня нет времени. На минутку я задумалась.

– Если бы я тебе только что не отказала, – осторожно сказала я, – ты бы нашел время?

Его лицо почернело.

– Ты ничего не соображаешь, да? Ничего! Возвращаешься, задрав нос, забиваешь всем мозги своими голодающими и этим идиотским проектом. Я думал, ты вернулась ради меня. Ты играешь в игры, чтобы добиться своего. Я люблю тебя. Я не могу работать с тобой. Не могу ехать с тобой в Африку и притворяться, что мы всего лишь коллеги по работе.

Он лжет. Я не дала ему ни малейшего повода. Ни разу даже не намекнула. Он не любит меня. Он просто хочет убедиться, что я примчусь, стоит ему только захотеть.

– Как же Вики?

– Бр-р-р, Вики! С ней все кончено.

– А если я соглашусь переспать с тобой? Неужели он опустится до такого? Нет, на это даже он не способен.

– Тогда все будет намного проще. Оказалось, способен.

Он в ярости бросился на кухню. Часы показывали одиннадцать. Я понимала, что без Оливера программы не получится. По стеклу струились капли дождя. В лагере уже темно, только в больнице и спасательном центре горит свет. До эфира осталось двенадцать дней. Еды им хватит на десять. Новые беженцы прибудут со дня на день. Наверное, они уже идут через пустыню по направлению к Сафиле, спускаясь с гор и пересекая границу. Пять, может, десять тысяч, и все умрут от голода. Мне пришло в голову, что моя личная жизнь не имеет никакого значения. Так же, как и личная жизнь Оливера, и Вики Спанки. Может, мне нужно просто сделать это.

Дважды прозвенел звонок, и включился автоответчик. Голос Вики Спанки эхом отдавался от деревянных полов.

– Олли, это Вики. Я знаю, где ты. Ты не с Джулианом. Ты с Рози, да? Или с Кирсти. – Послышался трудноопределимый звук, похожий на всхлипывание. – Позвони, когда придешь. Пожалуйста.

Оливер показался в дверях кухни и бросился к телефону, выключая автоответчик.

– Привет, я дома. О чем ты говоришь?

Он пошел с телефонной трубкой в ванную, таща за собой длинный провод, и захлопнул дверь.

По непонятной причине голос Вики послышался снова.

– Олли, позвони мне, когда вернешься.

Я медленно подошла к автоответчику. Вместо того чтобы выключить, Оливер нажал кнопку “Прослушать сообщения”. Только я хотела выключить, началось другое сообщение.

– Привет. Это Кирсти. Просто звоню... хммм... ты обещал перезвонить после того, как... хмм... и... – Раздался сигнал.

– Олли, где же ты? – Опять Вики. – Ты сказал, что мы... я звонила Джулиану, и он сказал, что вы сегодня не встречаетесь. Почему ты со мной так поступаешь? Я чувствую себя полной идиоткой. Ты издеваешься надо мной. Ты меня используешь. Что будем делать на выходные? Я этого больше не вынесу.

Я понимала Вики, как никто другой.

– Оливер, это мама. Пожалуйста, позвони мне, дорогой. Я все время оставляю тебе сообщения, а ты уже два месяца не звонишь.

Раздался сигнал – очевидно, кто-то повесил трубку, – потом опять сигнал и другой женский голос.

– Привет, извращенец. Звоню сказать, что кризис предотвращен. Жирный Хряк все проглотил. В понедельник работаю допоздна, о'кей? Надеюсь, уделишь мне минутку. Не звони мне домой. Сама позвоню завтра. Целую взасос, сам знаешь куда.

Я оставила автоответчик включенным, взяла пальто и ушла.

Он догнал меня у автобусной остановки на Кингс-роуд.

– В машину, – скомандовал он.

– Я жду автобус.

– Я отвезу тебя домой.

– Нет, спасибо.

– Слушай, извини. Давай я хотя бы отвезу тебя.

Шел проливной дождь. Я села в машину. Мы ехали на север в напряженном молчании. На полпути через Гайд-парк он резко развернулся у Серпентайна и выключил зажигание. По берегу озера прогуливалась семейная пара – японцы. Он обнимал ее за плечи. Две утки целенаправленно рассекали темную воду.

У Оливера был расстроенный, понурый вид.

– Я очень несчастлив, – сказал он.

Он прекрасно знал, что многие женщины, увидев несчастного мужчину, начинают испытывать острое желание залечить его раны. Но я не за тем вернулась в Англию, чтобы играть с Оливером в его идиотские игры.

Он со страдальческим видом потер лоб рукой.

– Ненавижу себя.

Поразительно, на что он готов ради того, чтобы я переспала с ним.

– Моя жизнь катится к чертям.

– Включи печку.

Он всего лишь обычный человек. Вышел из себя, опять взбесился – ему же нужно все держать под контролем, это его фетиш. Надо дать ему шанс.

– Ты просто со злости сказал, что не будешь участвовать в программе?

– Да, – неуверенно произнес он. В машине становилось тепло.

– Последние две недели ты был просто замечательным. Ты всё уладил, всё организовал, стал движущей силой проекта. Если у нас что-нибудь получится, то лишь благодаря тебе. Я думаю о лагере, обо всех этих людях, чьи жизни зависят от тебя, от твоей доброты.

Лицо его озарилось счастьем, как у ребенка. Самое удивительное, что я говорила чистую правду.

– Я знаю, что тебе небезразлична судьба беженцев. Ты отложил все дела, чтобы заняться этим проектом. Даже поговорил с Верноном. Ты не можешь сейчас всё бросить.

Надеюсь, мысленно добавила я. Я видела, что он размышляет.

– Зачем нам снова ввязываться во все это, причинять друг другу боль? У нас прекрасные отношения.

Он уставился на свои ладони.

– Мне действительно небезразлично. Может, он на самом деле изменился?

– Мне кажется... мне очень нравится заниматься этим проектом. Понимаешь? Это... – Он опустил глаза и потер ладонь большим пальцем. – Мне нравится делать добро. Мне нравится помогать людям. О господи, это звучит так избито. Но мне действительно нравится.

– Значит, ты остаешься?

– Да, – сказал он. – Я хочу довести дело до конца.

Он наклонился и тихонько поцеловал меня в губы.

– Я бы все равно это сделал, – спокойно произнес он.

Ублюдок!

Глава 24

В воскресенье утром, за шесть дней до отъезда в Африку, съемочная группа “Звездного десанта” собралась в роскошном особняке Дэйва Руффорда на первую серьезную репетицию. Актеры околачивались в домашней студии звукозаписи и ждали начала репетиции. Вернон обеспечил нам самое потрясающее время эфира – один час вечером в среду, на следующей неделе. Через десять дней. Я окинула взглядом собравшихся в комнате и засомневалась, что мы успеем в срок.

Актеры с довольным видом расселись на диванах, налетели на рогалики со свежим сыром и копченым лососем, капуччино и лимонад, стали листать газеты. Вокруг списка участников сокращенного “Гамлета” собралась небольшая группка. Они смеялись. Коринна в ярости сверлила присутствующих взглядом. Все были в темных очках. Оливер бродил по комнате, отчитывая звезд, как директор школы – учеников, злобно уставившись в сценарий. Слава святого спасителя голодающих явно ударила Оливеру в голову. Дэйв Руффорд баловался с пультом дистанционного управления, так что картины старых мастеров, украшенные накладными усами, въезжали в стену и выезжали обратно. Он нажимал на кнопочки, а деревянные панели с шумом опускались и поднимались. Оливер заорал на ассистентку и со всего размаху налетел на пятилетнего Макса Руффорда, который въехал в комнату на миниатюрном “астон-мартине” с настоящим мотором, работающим на бензине, оставляя следы на полированном деревянном полу.

– Боже мой! – воскликнул Оливер. – Что же это такое? Мы же собираем средства в помощь голодающим!

Кто-то из съемочной группы “Фокуса” протянул мне конверт.

– Вам прислали из “Содействия”.

Это была копия телекса от Генри. Первая весточка из Сафилы со времени моего отъезда.

Надеюсь, у тебя всё в порядке. Твоя помощь нужна как никогда. Беженцы прибывают. От УВК ООН ничего не слышно. Корабля нет. Лекарств нет. Андре помог с медикаментами. АСК в панике, массовый наплыв беженцев. Количество смертей в день удвоилось. Пока держимся. К приходу беженцев не останется ничего. Вся надежда на тебя, старушка.

Генри

Впервые я получала от Генри столь немногословный доклад. Я взглянула на дату. Телекс отослали из Эль-Дамана пять дней назад. Значит, ему уже неделя. Может, и больше. Я попыталась представить, что происходит в лагере. В панике оглядела собравшихся в комнате.

– Дорогой! У нас катастрофа. – Динсдейл в ужасе размахивал списком актеров. – Великолепный список. Ты просто мастер кастинга, Оливер. Но где? Где Призрак?

Оливер рассеянно поднял взгляд. Динсдейл нахмурил брови.

– Позволь мне вмешаться. Не бойся, мой мальчик. Я воспользуюсь случаем и возмещу этот недостаток. Я, Динсдейл, сыграю Призрака! Он станет лучшей ролью в моей карьере.

– Ты же играешь Клавдия, идиот! Ты не можешь одновременно играть треклятое привидение и убийцу треклятого привидения. Совсем спятил! – заорал Барри.

– А что, хорошая идея. Семейное сходство, – сказал Оливер, вновь погружаясь в изучение сценария.

– Совсем тронулся, – сказал Барри.

– Заткнись, страшный вонючий старик. Ты просто завидуешь, что я получил две роли, а ты только одну.

– Оливер, можно тебя на минутку? Извини, но я не хочу играть старуху. Извини, милый, я против. Извини, я не хочу.

– Минутку, Кейт. Так, все подойдите сюда. Начинаем репетицию, пожалуйста, пододвигайте стулья.

Никто не обращал на него внимания.

– Где Джулиан? – спросил Оливер, решив сорвать злость на мне. Он раздраженно поглядывал на часы.

– Он уже едет. Я звонила в машину, телефон занят.

– Если бы ему платили за это, приехал бы вовремя. Но раз он оказывает нам услугу, значит, можно и опоздать? Позвони еще раз.

– Слушай, не подумай, что я капризничаю, но мой персонаж такого говорить не будет, – сказал Лайам Доил, семеня за Оливером. – Так не пойдет.

– Заткнись, Лайам, ради бога.

– Только что звонил Джерри Джонс насчет Натали Д'Арби, – сказала Никки, жена Дэйва Руффорда. – Он говорит, что вы обещали найти для нее роль.

– Чуть собачья.

– Я просто в бешенстве, – обратилась ко мне Кейт, с обидой глядя на Оливера. – Все эта интриганка Вики Спанки – добилась, чтобы меня заставили играть женщину вдвое старше меня.

– Я уверена, мать Гамлета на самом деле была очень молода, – сказала я. – В средневековье детей рожали в подростковом возрасте.

– Правда? Вы уверены?

– Макс, вон отсюда! – сказала Никки, когда ее сын чуть не проехал ей по ногам на своем автомобиле.

– Оставь его в покое. Он никому не мешает, – огрызнулся Дэйв.

– Пожалуйста, пододвиньте стулья, пора начинать! – прокричал Оливер. – Лучше бы я репетировал “Аиду” со стадом овец.

Я облокотилась о пианино и просматривала почту, поступившую со дня пресс-конференции. В пятницу утром история с беженцами попала на первые страницы “Ивнинг Стандард” и большинства других газет. Нас показали по Би-би-си и Ай-ти-эн. К субботе в офисе накопился мешок писем. Никто не ожидал такой реакции – восьмилетние дети присылали однофунтовые монеты, приклеенные липкой лентой к рисункам, пенсионеры – двадцатифунтовые банкноты. Это было невероятно. Динсдейл, Барри, Джулиан, Оливер и Никки в то утро послали анонимные чеки. Еще до выхода в эфир у нас было достаточно средств, чтобы снарядить первый самолет с продовольствием.

Процесс усаживания на стулья затянулся. Половина сценариев куда-то делась или попала не в те руки, потом оказалось, что кто-то забыл очки в машине, срочно понадобился стакан воды, кому-то захотелось в туалет, позвонила няня. Оливер стоял посреди всего этого безобразия и кричал:

– Ради бога, соберитесь! Где Динсдейл? Голос Барри вибрировал в огромном коридоре, разбивая вдребезги акустические панели.

– Защитите нас, о ангелы и посланники божьи! – грохотал он.

Он в ужасе вытаращил глаза на Динсдейла, который появился в дверях звукоизолированной будки, завернувшись в простыню и надев очки в форме полумесяца.

– Ты добрый дух или проклятый демон? – возопил Барри.

Динсдейл в раздражении снял простыню и очки.

– Ты все испортил, несчастный старый урод! Мое первое появление, самый важный момент. Подло, несказанно подло. Не прощу тебя. Никогда в жизни больше не буду с тобой разговаривать.

– О боже! Что еще? Стыдись! Спокойно, спокойно, сердце мое. – Барри хватался за грудь и эффектно пошатывался. Все начали смеяться.

– Вы издеваетесь! – заорал Оливер. – Немедленно прекратите!

Все вытаращились на него.

– Вам должно быть стыдно – ведете себя как маленькие, а от вас зависят жизни людей.

Наступило молчание.

– Думаю, нельзя забывать, ради чего мы это делаем, – недовольно произнес он.

Я ждала, что он скажет: “Это не смешно, не остроумно, а просто глупо”. Но он только рассерженно отвернулся, сел в кресло и начал барабанить пальцами по сценарию.

Я с беспокойством потерла лоб тыльной стороной ладони. Потом решила вернуться к мешку с письмами и не забивать голову.

– Ты в порядке, дорогая? У тебя измученый вид. Ты завтракала? – Ко мне подошла Никки Руффорд и облокотилась о пианино. Я просматривала вырезки из газет – позднее хотела сделать копии для наших актеров.

– О боже, зачем только Дэйв так делает, – вздохнула она, глядя на картину Хольбейна с приклеенными усами и бородой.

– Вы, наверное, очень устали. Устроили замечательную акцию в защиту тропических лесов. Спасибо, что разрешили нам собраться здесь.

– Ничего. Дэйву все это нравится. – Она нежно засмеялась. – Он очень взволнован, что его выбрали Могильщиком.

Мы наблюдали, как они репетируют в другом конце комнаты. Стоило всем собраться, и дело пошло очень быстро.

– Бедный Йорик! Мой старый друг. Не отвлекайтесь, друзья. Не отвлекайтесь. Я только зашел проверить, как идет подготовка. Продолжайте. Я пропустил “Быть или не быть”?

В комнату с важным видом вошел Вернон Бриггс. Он кричал:

– Продолжайте! Не обращайте на меня внимания. Продолжайте, ребята!

Естественно, все тут же прекратили репетировать.

Вернон вперевалку подошел к нам с Никки.

– Девочки! Девочки, привет, сладкие мои. Как я рад вас видеть, как я рад...

– Очень приятно, – процедили мы, чувствуя себя по-идиотски.

– Куча старых бездарей, – он произнес это слишком громко, махнув головой в сторону актеров. – Не волнуйся, цыпочка. – Он вытянул руку и схватил меня за ягодицу. – Негритосики не пострадают. Я приглашу лучших мастеров. Тарби, вот кто нам нужен. Он выжмет из зрителей слезу. И нечего Марчанту командовать, нечего читать нам лекции об осаде проклятого Омдурмана. И в Африке ему нечего делать. Ну, я ненадолго. Мне надо попасть в Ньюбери в четыре пятнадцать. Хочу поговорить со всеми, кто едет в Африку. Последи за ними, чтобы держали себя в рамках, хорошо, цыпочка?

Коринна, Джулиан и Кейт нервно переводили взгляд с Оливера на Вернона. Именно им придется высадиться на черный континент в качестве “Звездного десанта”. Пожалуй, это был не идеальный выбор, учитывая антинеоколониалистское рвение Коринны, эмоциональную нестабильность Джулиана и непоколебимую уверенность Кейт в том, что тисканье младенцев – верный путь к миру во всем мире. Но это все, чего мы смогли добиться за две недели. Спасибо и на том, что мобильник Джулиана в Сафиле принимать не будет.

– Я планирую снять вступительную часть и три основных эпизода – в каждом из них будет фигурировать один из вас, в разных частях лагеря: в спасательном центре, в больнице и у одной из хижин, – говорил Оливер. – Везде установим кабели. Поговорим с беженцами, узнаем их мнение, отношение к гуманитарной помощи с Запада, понимание причин бедности и границы между югом и севером...

– Ага, сделай это, сынок, и твои зрители обзеваются со скуки. Нет уж, я направлю камеру на Кейт Форчун с детишками на руках, пустим фоновую музыку и бегущую строку с телефонами горячей линии. Даже знаю, какую песню – “Когда рождается ребенок”.

Джулиан, Оливер и Коринна заговорили одновременно.

– Но...

– Я должен...

– Я категорически...

Лишь Кейт лучилась восторженной улыбкой, глядя на Вернона.

Он шел напролом.

– Так, сынок, а кто займется шоу в Лондоне, пока нас не будет?

– Хмм... “Гамлета” и специальные выступления запишем в среду, Маркус Майлс смонтирует живые вставки в день эфира.

– Что? Думаешь, эта куча дерьма будет готова к среде? Не знаю, не знаю. Тарелку уже выслали. Что с самолетом? У нас уже есть еда? Когда отправляется грузовой самолет?

– В пятницу утром. На борту – партия продовольствия и съемочная группа с оператором.

– Всё бесплатно?

– Собранные средства покроют затраты на продовольствие. “Серкл Лайн” предоставляет самолет для первой поставки бесплатно, в обмен на рекламу.

– Мы улетаем в субботу?

– Да, в два часа, аэропорт Хитроу.

– Прививки все сделали? Аптечки собрали?

– О, Рози, я как раз хотел спросить, – вмешался Джулиан. – Нам обязательно брать бутылки с водой, которые ты купила? Я нашел флягу с кожаной ручкой, она цепляется к поясу. Такого же объема.

– Вы подготовили распечатки? – спросила Коринна. – Я не могу просто читать готовый текст. Я должна знать, о чем идет речь.

– Распечатки получите в конце дня.

– В лагере есть розетка? Мне нужен фен, – сказала Кейт.

– Таблетки в белой бутылочке нужно было принимать каждый день?

– Какой авиакомпанией мы летим? – спросил Оливер.

– “Намбульские авиалинии”.

– Это надежная авиакомпания? – спросил Джулиан.

– У-у-ух! Лети, лети высоко, мой маленький кокосовый орех, – пропел Вернон.

Я прикусила кончик большого пальца. Похоже, они и не подозревали, что их ждет в Сафиле. И Сафила не подозревала, что ее ждет.

Глава 25

– Если мы разобъемся, можно я тебя съем? – спросил Оливер.

Была суббота. Самолет “Намбульских авиалиний” задержался всего на пять в половиной часов. Салон ходил ходуном, наполнившись разнообразными нехарактерными для исправного мотора звуками, а гул и визг в ушах, который, по заверениям стюардессы, должен был пройти вскоре после взлета, никак не проходил. Впрочем, это никого не удивляло.

На видеоэкранах загорелось изображение нашего самолета, но тут же исчезло, после чего на экране вспыхнула белая линия и появился роскошный спортсмен на водных лыжах. Темные волосы развевались по ветру. Он помахал в камеру и улыбнулся. Камера отодвинулась, и оказалось, что спортсмен двигался мимо глиняных хижин на берегу грязной реки, в самом центре Эль-Дамана. Сейчас он балансировал на одной ноге. Позади виднелись едва различимые гребешки сытых крокодилов. Я была зачарована этим зрелищем: Намбула как курорт для плейбоев. Но уже через минуту лыжника постигла судьба самолета – он тоже исчез, и на его месте опять вспыхнула белая линия. Следующий кадр изображал закат в пустыне, играла арабская музыка, на горизонте вырисовывался силуэт кочевника на верблюде и горы Сидры. При виде гор меня охватила неописуемая радость. Я украдкой покосилась на Кейт Форчун, узнать, разделяет ли она мой восторг. По-видимому, нет. На лице Кейт застыло выражение глубокого шока, которое не проходило с той самой минуты, как она вошла в самолет и обнаружила, что сидит рядом со сморщенным человечком в очень грязной джеллабе, на коленях у которого лежали завернутые в газету яйца. Через подлокотник она затеяла с ним изощренную психологическую игру: демонстративно коснувшись персиковой габардиновой ткани своего рукава, она отодвинула ее подальше от его некогда белого хлопкового рукава и многозначительно посмотрела ему прямо в лицо. Он взглянул на нее, на свой рукав и снова на нее – в недоумении. Все еще глядя на Кейт, он засунул руку в складки джеллабы, вытащил пучок листьев и сунул их в рот.

– Извините.

Джулиан был зажат между двумя намбульскими женщинами в два раза толще него. Они были закутаны в сильно пахнущие мускусом цветные одеяния новобрачных.

– Извините. – Джулиан пытался привлечь внимание стюардессы, но та лишь скучающе взглянула на него и не двинулась с места.

Рот у сморщенного старичка в джеллабе стал кроваво-красного цвета, из него торчали ошметки листьев. Он поднес руку к губам, засунул в рот большой и указательный палец и вынул комочек сжеванных листьев. Затем с ласковой улыбкой протянул комочек Кейт. В какой-то момент мне показалось, что на ее лице впервые промелькнула искренняя улыбка.

– Извините.

Джулиан пытался протиснуться между двумя невестами, но его необъятный живот застрял. Захлебываясь в жировых складках, он наконец выбрался и направился к стюардессе, которая, как и все пассажиры, подозрительно следила за ним.

– Извините, можно перейти в салон первого класса? – осторожно спросил Джулиан.

– Нет первый класс, – нарочито громко ответила стюардесса.

– Шшш. Я знаю, что есть, вижу через занавеску, – сказал Джулиан, нервно оглядывая салон.

– Нет первый класс.

– Миссис Карар у стойки регистрации сказала, что мы сможем перейти в салон первого класса после взлета, – процедил Джулиан сквозь зубы.

– Вы садиться.

– Мы с телевидения. – Джулиан скорчил непонятную рожу. – Я большой человек. Первый класс.

– Где ваш билет?

Джулиан порылся в карманах. На пол выпала пачка двадцатидолларовых банкнот. Худенький человечек в коричневом кримпленовом пиджаке с дыркой на локте наклонился и протянул Джулиану купюры.

– Спасибо. Дерьмо!

Наконец он отыскал билет и показал его стюардессе.

– Телевидение. Собираем деньги для беженцев. – Джулиан потер голодный живот. – Первый класс?

Стюардесса изучала билет.

– Миссис Карар... – снова затянул Джулиан.

– Это билет бесплатный, – сказала стюардесса.

– Да. Точно. “Намбульские авиалиниии” предоставили мне бесплатный билет, потому что мы снимаем передачу, чтобы помочь Намбуле, поэтому миссис Карар сказала, что я могу перейти в салон первого класса. – Джулиан побагровел.

– Вы за билет не платить. Вы садиться быстро. Из салона раздался хохот. Джулиан с убитым видом заковылял на свое место.

– Извините.

Стюардесса подняла подбородок и удостоила Оливера взглядом.

– Принесите скотч с содовой.

– Нет алкоголь.

– Извините?

– Намбула – мусульманский страна. Алкоголь нельзя.

Оливер в панике вытаращился на меня.

– Ты взяла скотч?

– Нет.

– Что-о-о? Долгая пауза.

– Я забыл солнечные очки, – сказал он.

– О боже, – ответила я. Еще одна пауза.

– Проклятье! – сказал он. Я вздохнула.

– Что еще?

– Забыл солнцезащитный крем, – сказал Оливер.

– Ничего, наденешь шляпу.

Вскоре в салоне наступила сонливая тишина – мы все повиновались таинственному ритму авиаперелета. Коринна Боргезе спала в маске для глаз, покрытой зеленым гелем. Вернон дремал, выпятив брюхо и сжимая початую бутылку виски – я видела, он дал взятку стюардессе. Оливер ерзал на соседнем кресле, обуреваемый смешанными чувствами: с одной стороны, ему тоже хотелось виски, но он ни за что не признался бы, что Вернон оказался умнее. Поэтому он не переставая ныл по поводу солнечных очков.

Наш салон был своего рода мостиком между двумя мирами: явно современный самолет, в котором тем не менее ничего не работало, запах козлятины и мускуса, витающий над деловыми костюмами из “Маркс и Спенсер”, неопознанные объекты, завернутые в газеты и перевязанные бечевкой, которые то и дело падали кому-нибудь на голову с верхних полок. Здесь начинаешь осознавать ценность и незаменимость каждой мелочи в своей сумке, вспоминаешь о том, что есть места, где некоторые вещи купить или достать невозможно, и ударяешься в легкую панику. Мы скользили по наклонной, оставляя позади напряженные расписания, мы переставали следить за часами и уже никуда не спешили. Порядок, эффективность, логика – этих понятий здесь попросту не существовало.

Я откинулась на спинку кресла, ощущая полную свободу. Наконец-то нас не будут беспокоить телефонные звонки. Десять часов спокойствия. Вчерашний день был сущим кошмаром – каждую минуту мне приходилось делать тысячу дел. В пять тридцать, застряв в пробке в такси, когда мне нужно было успеть купить еще восемнадцать пунктов по списку, я собственной рукой порвала колготки.

Только все уснули, появилась стюардесса. Она катила зловонную тележку. Оливер откинул столик и с нетерпением стал барабанить по нему пальцами. Стюардесса протянула мне лоток с обедом и швырнула лоток на столик Оливеру.

– Извините... – обратился Оливер к ее удалявшейся спине, поднимая крышку. Он даже не посмотрел, что внутри. – Извините...

Я спохватилась слишком поздно. Лоток соскользнул с края расшатанного столика. Я попыталась закрыть колени Оливера собой, и на мою руку вылилось нечто коричневое, сильно напоминающее жидкий стул.

Африканцы веселились от души. Оливер стоял в проходе, яростно растирая коричневое пятно, которое растекалось от воротничка белоснежной рубашки к молнии темно-синих брюк.

– Где старший стюард? – вопил он на стюардессу, которая с безразличным видом протягивала ему грязную салфетку. – Где представитель авиакомпании? Это полный абсурд! Я не в состоянии так путешествовать! Мне нужно переодеться!

– Первый класс. – Джулиан с надеждой выглядывал из-за спины Оливера. – Вы должны перевести его в салон первого класса.

– Давай, сынок, снимай штаны, вот смеху-то будет, – заржал Вернон. – Напяль на себя намбульскую национальную ночнушку.

В этот момент в проходе появилась Коринна, с тревогой глядя на стюардессу.

– Туалет засорился, – сказала она. – Вонь жуткая.

– Первый класс? – с надеждой спросил Джулиан.

* * *

На следующее утро, в воскресенье, я проснулась в номере отеля “Хилтон Эль-Даман”. С того дня, как я уехала из Намбулы, прошло три недели. Эфир был запланирован на четыре часа в следующую среду. Все выступления были записаны. Динсдейл и Барри должны были вести программу в Лондоне с прямыми включениями из Сафилы, если все получится так, как мы планировали.

На сердце было беспокойно. Слишком много зависело от этого эфира. Колонна беженцев вот-вот прибудет в Сафилу, а запасы практически истощились. Еды, которую привезли мы, хватит максимум на неделю. И если обещанный корабль наконец не появится, все будет зависеть только от нас. В Лондоне у “Серкл Лайн” стоял наготове второй самолет. Продовольствие было готово к отгрузке. Оставалось всего лишь получить пожертвования по кредитной карте в среду вечером. Тогда мы смогли бы наладить регулярные авиаперевозки до тех пор, пока опасность не минует. Если эфир пройдет успешно, все будет в порядке.

Нам предоставили номера в “Хилтоне” со скидкой. Я была в восторге. Фойе служило местом встречи элиты Эль-Дамана. Сотрудники авиакомпаний, дипломаты, представители ООН и Европейского сообщества приходили в эту маленькую гавань, чтобы поиграть в теннис, поплавать, выпить фруктового пунша и обменяться сплетнями. Сотрудники неправительственных организаций считали времяпровождение в “Хилтоне” греховным и продажным занятием. Гораздо более приемлемо, по их мнению, было собираться в вонючем ресторане отеля “Эль-Соук”, где кормили блюдами сомнительного происхождения. Но, как только появлялся достойный предлог – например, встреча с иностранным журналистом, – все пулей бросались в “Хилтон” и ныряли в бассейн.

В восемь часов я спустилась в фойе. Я использовала все туалетные принадлежности, включая пену для ванны и купальную шапочку, попросила у горничной еще и спрятала в сумочку, чтобы принять душ в Сафиле. Знаменитости разошлись по номерам и уснул и. Мне нужно было отыскать съемочную группу, оператора, звукорежиссера, ассистента и фотографа из “Ньюс”. Они вытянули короткую спичку и отправились в Намбулу на грузовом самолете. С ними была и Эдвина Роупер, наш куратор из “Содействия”. Они должны были прилететь вчера днем, но в отеле не зарегистрировались. На ресепшн мне оставили два сообщения. Первое – от Малькольма.

Привет тебе и летающему цирку. Извини, срочно нужно ехать в порт Намбулы. Нет времени оформить разрешение на въезд. Желаю удачи.

Малькольм

Прекрасно. Второе сообщение было от Паттерсона, британского консула.

Ваша съемочная группа и менеджер по персоналу задержаны в аэропорту. Извините, сегодня ничем не смогу помочь, моей жене нездоровится. Назначил вам встречу с генералом Фаруком, главой Отдела безопасности, в центральном офисе Отдела безопасности в девять утра.

Я взглянула на часы. Восемь пятнадцать. Надо выезжать, но у нас не было машин. И тут из вращающихся дверей вышел Андре из УВК ООН.

– Привет. Как дела-а-а? Рад видеть тебя. О'кей. Мы поцеловались в обе щеки.

– Как поживает отвергнутая сестра милосердия?

– Боже! И ты это видел.

– Видел! Да у нас уже целую неделю только об этом и говорят.

– Вранье, все это вранье.

– Не волнуйся. Это только на пользу. Знаешь, как Гюнтер после этой статьи завертелся?

– Паттерсон прислал сообщение. У меня встреча с Фаруком.

– Знаю. Я заехал за тобой. Фарук ждет тебя в восемь тридцать.

– Паттерсон пишет в девять.

– Паттерсон ничего не соображает.

– Как дела в Сафиле? Корабль прибыл?

– О'кей, о'кей. Корабля все еще нет. И скорее всего – не буду объяснять почему – в ближайшее время поставок не предвидится. Беженцы, как ты и предсказывала, идут толпами не только в Сафилу, но и во все лагеря на границе.

– Что сейчас творится в Сафиле? Он замолк на минуту.

– О'кей, скажем так. Сколько тонн на самолете “Серкл Лайн”?

– Сорок.

– Разгружайте и немедленно везите в лагерь. Значит, всё плохо. Я быстро заморгала.

– Доброе утро, милая. – Это был Оливер. – Ну и ночка, кошмар. Каждые полчаса завывания из мечети. В мини-баре – абрикосовый сок. В четыре тридцать звонят с ресепшн и говорят, что время вылета моего рейса не изменилось. План на сегодня – срочно найти скотч.

На долю секунды мне захотелось придушить его. Толку от него здесь никакого, только будет путаться под ногами.

– Оливер, это Андре Мишель из УВК ООН. Анд-ре, это Оливер Марчант. Он... он...

– Режиссер программы. Приятно познакомиться, Андре. Что происходит?

– Хочешь позавтракать до начала съемок? – Я подтолкнула Оливера к кофейне.

– Ты нашла съемочную группу?

– Нет.

– Они в отеле?

– Нет.

– Что? Где же они тогда?

– О'кей, вот в чем проблема, – сказал Андре.

– Говори всё как есть, – нервно произнесла я.

– Ваша съемочная группа и менеджер по персоналу в камере в аэропорту.

– В камере? Господи Иисусе! – произнес Оливер. – Они что, в тюрьме?

– Это не тюрьма, – я пыталась его успокоить. – Это обычная камера.

– Камера? Ну ладно, тогда всё нормально. Раз это обычная камера, значит, всё в порядке. Моя съемочная группа заперта в клетке в аэропорту, беспокоиться незачем. Прекрасно. Обычная клетка, никаких проблем.

* * *

Мы ехали по улицам Эль-Дамана в офис Отдела безопасности. Вдоль пыльной дороги выстроились крошащиеся колониальные здания, над головой висели спутанные провода. Дома были покрыты струпьями облупившейся краски, все в трещинах, грязные. Выли автомобильные гудки, повозки, запряженные ослами и верблюдами, уворачивались от несущихся на безумной скорости грузовиков и такси.

– В субботу вечером, в девять часов, звонит мне Паттерсон, – рассказывает Андре. Оливер откинулся на заднее сиденье и пялился в окно, периодически разражаясь потоком богохульств.

– Вот Паттерсон и говорит: “В аэропорту задержана съемочная группа „Звездного десанта” из трех человек и сотрудница „Содействия"”, – продолжает Андре. – “Паттерсон, – говорю я, – и с какой стати ты мне звонишь? Я-то при чем?” И тут оказывается, что Малькольм уехал в порт Намбулы, а сам Паттерсон не может выйти из дому, потому что его жена напилась. О'кей, о'кей. Я еду в аэропорт. Разыскиваю вашу съемочную группу и Эдвину Роупер и вижу их в той самой клетке. Время – одиннадцать вечера. Я бужу охранников. Визы в порядке. О'кей, о'кей. Там почему они в клетке, спрашиваю я? Потому что правительство больше не разрешает впускать в Намбулу сотрудников благотворительных организаций, если те не исповедуют мусульманство.

На обочине в сточной канаве сидели дети. Они визжали от смеха, ныряли и брызгались.

– Господи Иисусе! – произнес Оливер.

Дальше у дороги, на груде коробок, сидел мужчина. Его джеллаба задралась от порыва ветра, открывая на обозрение пару разбухших яичек, одно из которых было размером с футбольный мяч.

– О боже! Господи, это отвратительно.

Впереди с рекламного плаката улыбался президент Рашид, военный правитель Намбулы, заключив в объятия Саддама Хусейна.

– Правительства финансирующих стран не бесятся, глядя на это? – спросила я, кивнув в сторону плаката.

– Еще как бесятся. Но это любовь, настоящая любовь. Саддам и Рашид скоро поженятся, и у них будут дети. У Рашида очередная мания – он считает, что в Намбуле слишком много белых. От финансовой помощи не отказывается, но белых видеть не может.

– И что говорят финансирующие организации? Они против?

– Угадала. Особенно американцы. Официально они не заморозили будущие поставки, но ни один корабль пока не покинул Соединенные Штаты.

– Понятно.

– Рашид настроен и против западной прессы, он журналистов видеть не хочет. Поэтому ваши друзья все еще в аэропорту.

– О господи! Что ест этот ребенок? – в ужасе прошептал Оливер.

– А почему всех остальных пропустили? – спросила я.

– Хороший вопрос. О'кей, может, потому, что вы скорее не пресса, а организация по сбору средств. А может, потому, что ваш оператор ляпнул что-нибудь не то. В любом случае вашему положению не позавидуешь. Я бы на твоем месте остерегался Понтера. Он тоже не горит желанием видеть вас здесь. По крайней мере, пока не прибудет корабль. Вам тут прислали спутниковую тарелку, вы знаете?

– О, черт! Я совсем забыла. Когда прислали?

– Сегодня утром. Она в штабе “Содействия”. Ребята собирались после завтрака зайти в “Хилтон”. Я бы на вашем месте глаз с нее не спускал. Рашиду наверняка захочется спутниковую тарелку. Тогда он заставит всех смотреть свои чудовищные военные парады.

Мы свернули на дорогу, огибающую базар. В центре площади земля от времени просела, образовав яму, вдоль и поперек заставленную дервянными прилавками под грязными навесами. Вокруг кусков потемневшего мяса жужжали мухи. Как раз когда мы проезжали мимо прилавка, продавец взмахнул топором и отсек голову живой курице.

– О нет, господи, нет, – пробормотал Оливер. Продавец грязными пальцами зажал обрубок, из которого хлестала кровь. Курица еще дергалась, отчаянно сжимая когти.

– Господи Иисусе!

– Что с нашим самолетом? Начали разгрузку? – спросила я.

– В семь тридцать еще никого не было, – ответил Андре.

– Но Малькольм пригнал грузовики, как мы договорились?

– Грузовики стоят. Не знаю, Малькольм их пригнал или нет.

– Но съемочная группа все еще в камере? – Да.

– Можете остановиться на секунду? Мне нужны солнечные очки.

Оливер увидел прилавок с очками как у Майкла Джексона. Андре резко притормозил.

– Оливер, у нас нет времени...

– Я на минутку. – Он уже вышел из машины.

– Мы очень спешим...

– Слушай, я только хочу купить очки, – настырно проговорил он. Свою идиотскую привычку впадать в бешенство по поводу и без повода он перевез с собой через континент. Я с нарастающим раздражением следила, как он идет к базару. На нем была панама, кремовые льняные брюки и светло-зеленая шелковая рубашка. По одному ему понятной причине он сжимал под мышкой барсетку.

– Я пойду за ним.

– Оставь его в покое, никуда он не денется, – хитро произнес Андре. – Он же режиссер.

Все дети в радиусе ста ярдов тут же бросились к Оливеру с криками “Хавадга!” и начали тыкать в него пальцем. Он в ужасе вытаращился на безногого калеку, который передвигался на огромных мускулистых руках. Со всех сторон его окружили агрессивные продавцы. Они совали ему под нос змеиную кожу, креозот, овечьи пузыри.

– Оливер, следи за ба... – крикнула я было из окна, но не успела: маленький мальчик выхватил барсетку из-под мышки Оливера и бросился наутек.

Оливер повернулся и посмотрел на меня так, будто его только что заставили обезглавить курицу. Толпа обступила его со всех сторон.

– Давай, Андре, повеселились, и хватит.

– О'кей, – угрюмо произнес он, завел мотор и медленно направил машину в толпу, выжимая гудок. Толпа расступилась, но Оливер будто испарился.

– Останови машину, – сказала я и выпрыгнула.

В центре люди сгрудились плотным кольцом. Куда он делся? Маленький мальчик взял меня за руку и ткнул пальцем в землю. Сквозь складки джеллаб я едва разглядела коричневый мокасин от Гуччи.

– С дороги! – закричала я.

Он лежал в куче мусора. Африканцы с беспокойством склонились над ним, нажимая со всех сторон. Я опустилась на колени. Его веки подергивались.

– Что произошло? – шепотом произнесла я. – Ты в порядке? Ты не ушибся?

Он открыл глаза.

– По-моему, я... хмм... потерял сознание, – глупо произнес он. Тут на его лице застыл ужас. – О господи! – Он испуганно опустил глаза и взглянул на кремовые брюки. – Где здесь туалет?

Пришлось доставить Оливера в “Хилтон” на такси. К тому времени как мы прибыли в офис Отдела безопасности, генерал Фарук уже уехал. Отправился в аэропорт на встречу с важным государственным гостем. Два часа мы метались между разными министерствами и наконец, мокрые от пота, вышли на свет божий, сжимая в руках пачку проштампованных документов. Теперь у нас было разрешение на разгрузку самолета, разрешение на передвижение, фотосъемку, обмен валюты и еще одна непонятная бумага, позволявшая членам съемочной группы излучать спутниковые волны.

В двенадцать часов, захватив наши новые приобретения, мы помчались в аэропорт и ворвались к начальнику Отдела безопасности, который сообщил, что Эдвину Роупер уже отправили обратно в Лондон, а членов съемочной группы выпустить невозможно, потому что генерал Фарук не подписал разрешение. Потребовалось еще несколько часов, чтобы все уладить. К тому времени как угрюмые члены съемочной группы уехали в “Хилтон”, бормоча себе под нос что-то о сверхурочных, жара спала, водители грузовиков разошлись, и никто не захотел открыть самолет.

В десять вечера Андре отвез меня обратно в отель. Я помахала ему на прощанье. В этот момент в воротах показался правительственный эскорт на белых лимузинах. На капотах колыхались маленькие флажки. Прежде чем машины остановились, из каждой двери выскочили два вооруженных солдата и сформировали почетный караул у вращающихся дверей. Из второго лимузина вышел генерал Фарук – высокий мужчина в военной форме. Он галантно обернулся и протянул руку высокой, стройной женщине в ярких кенийский одеяниях и с немыслимой прической. Затем из лимузина выкарабкался низенький толстяк в обтягивающем мятом белом костюме. Он был похож на Майка де Сайкса. Я присмотрелась повнимательнее и поняла, что это и есть Майк де Сайке. Майк де Сайке и Надя Симпсон. Так вот каких важных государственных гостей генерал Фарук ездил встречать в аэропорт!

Когда я вошла в фойе, консьерж странно на меня посмотрел.

– Чем могу помочь? – спросил он с некоторым подозрением.

Тут я поняла, что похожа на чучело. Умылась в женском туалете и пошла в бар. Вернон, Коринна и Джулиан со скучающим видом сидели за стойкой. Над стойкой висели четыре гигантских позолоченных шара. Изысканно одетые сотрудники благотворительных агентств переговаривались возбужденным шепотом. Пилоты и техники, которых легко можно было узнать по загорелым лицам и выгоревшим усам, смотрели по сторонам, умирая от скуки. Здесь и там за столиками сидели вооруженные солдаты в темно-зеленой униформе и потягивали фруктовый пунш из высоких стаканов.

Я взглянула на Вернона и чуть не подавилась. Между его ногой и ножкой стула была зажата полупустая бутылка скотча.

– Хмм, Вернон. Вы знаете, что эти мужчины в униформе – служба охраны? – Мой голос прозвучал как тонкий писк.

– Не волнуйся, детка. В моем заднем кармане толстая пачка зеленых.

– Прошу вас, Вернон, спрячьте бутылку. – Еще не хватало, чтобы нас арестовали за употребление алкоголя. Не хватало еще одного конфликта с Отделом безопасности.

– Еще чего! – Вернон потянулся за бутылкой и отвинтил крышку.

– Вернон, уберите скотч. Он злобно сверкнул глазами.

– Ты сейчас у меня договоришься, детка.

– Да ла-а-дно тебе, что ему будет, – огрызнулась Коринна.

– Ты где пропадала? – жалобно прохныкал Джулиан. – У Оливера живот болит, он не встает с кровати. Кейт очень расстроилась после того, что ей сделали с волосами. Я сказал, что она выглядит нормально, но...

Я всё рассказала.

– Соберись, девочка моя, – сказал Вернон. – Если будешь и дальше так плохо работать, наше шоу загнется.

– Погрузку закончат через час, – сказала я. – Водители заедут в отель подтвердить, что все прошло нормально, потом поедут в Сафилу. На рассвете уже будут там.

– Что? – переспросил Вернон. Я повторила.

– Послушай, детка, грузовики никуда сегодня не поедут.

– Почему?

– Можешь считать меня старомодным. Но я-то думал, что мы здесь снимаем телепрограмму о массовом голоде. Когда грузовики поедут в лагерь, мы должны заснять, как они едут в лагерь. А когда они приедут, мы заснимем, как они въезжают в лагерь. Сечешь? На телевидении это называется “делать программу”.

– Да ла-а-дно, – протянула Коринна.

Я сделала несколько глубоких вздохов. Потом объяснила ситуацию с самого начала.

– Грузовики должны отправиться в Сафилу сегодня.

– Нет, нет. Наоборот, нужно оттянуть этот момент как можно дольше. Я уже представляю себе эту картину: мы врываемся в лагерь, шесть грузовиков под конвоем. “Капитал Дейли Телевижн” спешит на помощь, привозит продовольствие и побеждает голод.

Он был просто пьян. Не понимал, что говорит.

– Грузовики отправятся сегодня, – угрожающим тоном произнесла я.

– Грузовики, моя девочка, без меня никуда не уедут.

– Тогда собирайте вещи. Выезжаем через час.

– Проклятье! Правильно, – вмешался Джулиан. – Правильно, Рози.

– Сядь на место, сынок. В темноте нельзя снимать. Ничего не получится.

Все было бесполезно. Он уперся. На помощь пришла Коринна.

– Вернон, – она наклонилась и обняла его, – подумай о детишках. – Она положила руку ему на колено. – Вспомни о бедных негритосиках, которые умрут с голоду, потому что ты надрался.

Через пять минут Вернон утирал слезы. Мы заключили сделку. Всего было шесть грузовиков. Три отправятся сегодня с грузом. Еще три – завтра в семь утра. Мы поедем следом.

Глава 26

– О, только посмотри. Проклятье! Проехали. О, смотри, еще один. – Джулиан высунул голову в окно и что-то разглядывал в пустыне.

– Один кто?

– Верблюд. Эй, может, остановимся и сфотографируем?

– У тебя уже двенадцать фотографий с верблюдами.

– Но сейчас солнце позади, это намного лучше, потому что...

– Подожди, вот Оливер опять захочет в туалет, тогда остановимся.

Бедному Оливеру то и дело приходилось бежать через песок к одинокому чахлому кустику и присаживаться на корточки с рулоном туалетной бумаги.

– Может, дать беженцам немного денег, как думаешь? Или им нужна только еда? – спросил Джулиан.

– Можешь предложить денег, но так, чтобы они не обиделись.

– Можно еще конфету?

– Конечно можно. Вот. – Я протянула ему конфету. Он бросил фантик мне в сумку.

Мы выехали в семь утра. Воздух над бетонированной дорогой плавился от жары. По обе стороны простиралась бесконечная пустыня. Слева теплым коричневым пятном сгрудились хижины. Справа, на расстоянии четверти мили, стоял верблюд, который вызвал у Джулиана такой восторг. Он с усилием дергал куст верблюжьей колючки. На спине верблюда неподвижно восседал кочевник, завернутый в серо-голубые одеяния.

– О-о-о! А! А! – закричала Кейт Форчун.

Грузовик, ехавший перед нами, слегка затормозил. Кейт схватилась одной рукой за сердце, другой – за голову.

– У-уф. О, простите. О!

Водитель Файед окинул ее презрительным взглядом из-под тюрбана. Наш грузовик шел в конвое вторым.

– Извините. Мне кажется... Знаете, у меня дома ребенок, о котором я должна заботиться, это небезопасно.

Она протянула было руку, чтобы взбить волосы, но тут ее лицо исказилось. Вчера Кейт решила зайти в парикмахерскую отеля и сделать легкую завивку. Это опрометчивое решение превратило ее длинные, прямые, шелковистые волосы в иссушенную мочалку с ломающимися концами. Теперь она была похожа на старушек с овощного рынка, у которых на уме есть что поважнее укладки. Всю дорогу Кейт усиленно смазывала голову бальзамом, но сочетание вязкого бальзама и сухого, горячего воздуха превратило ее волосы в клейкий комок.

Она громко всхлипнула и стала отчаянно дергать липкую паклю.

– Не могу поверить, что это случилось со мной. Это самое ужасное, что могло произойти. Как я появлюсь перед камерой? Я подам на них в суд, подам в суд! – Она с мольбой взглянула на меня. – Скажи, я выгляжу ужасно?

– Можно надеть шляпу, – предложил Джулиан. Кейт завыла. Файед гневно сверкнул глазами.

– Или косынку, – ободряюще добавил Джулиан.

– Тебе даже идет, Кейт, – солгала я. – Хорошо, что ты сменила имидж перед программой. Тебе так хорошо.

– Ты правда так думаешь? Правда? – Она схватила зеркало заднего вида и повернула, чтобы получше себя разглядеть. Файед пробормотал что-то непонятное и вернул зеркало на место. Теперь он то и дело подозрительно поглядывал на нее, видимо решив, что она опасна для общества. Кейт снова разрыдалась.

Мне стало ее даже жалко. Люди умирают от голода, но это не значит, что наши проблемы не имеют значения.

– Внешний вид не так важен. Главное – внутренняя красота, – робко произнесла я.

– Значит, я на самом деле выгляжу ужасно, – завыла Кейт.

Файед резко переключил скорость.

Колеса грузовиков подняли песчаное облако. Мы закрыли окна и выключили кондиционер, но пыль так быстро наполнила кабину, что пришлось обернуть платки вокруг головы, чтобы песок не попал в глаза и в рот. Кейт пыталась вытащить контактные линзы, прикрываясь кусочком белого хлопка.

– Что это? – спросил Джулиан.

Мотор идущего впереди грузовика застонал и заглох. Машина дала задний ход. Я проследила за взглядом Джулиана и увидела обнаженное тело, скрючившееся в позе эмбриона. Оно уже затвердело, ребра покрылись слоем песка.

Конвой остановился. Я попросила Джулиана выпустить меня, но он первым вышел из грузовика. Наш шофер и водители других грузовиков подошли к телу. Я направилась к первому грузовику. Мы находились в месте обнажения пород – горы выступали посреди пустыни, как гигантские кротовые холмы. По обе стороны высились груды песчаника, гладко отполированного ветром. Песок заволок горы желтой дымкой. Ветер больно ударял в лицо, песчинки жалили, как пчелы, и я завернулась в шаль. За нами в “лендкрузере” ехали Коринна и оператор. Лицо Коринны было закрыто темными очками, она слушала плеер. Я велела оператору попросить остальных оставаться в машинах. Не хватало еще, чтобы вокруг мертвеца собралась толпа.

Водители обернули тело куском мешковины. Я подошла ближе и попросила развернуть саван. Умершая была очень старой женщиной, исхудавшей до костей. Она умерла с широко раскрытыми глазами и ртом. Зубов не было, десны высохли и потрескались, рот был полон мух. Водители отнесли тело в кузов первого грузовика.

– Как ты думаешь, что случилось? – спросил Джулиан, когда мы снова двинулись в путь. По его вискам тек пот.

– Не знаю. Они не могут оставить мертвое тело непохороненным. Может, она была сумасшедшей.

– Почему сумасшедшей?

– Иногда сумасшедших выгоняют из деревень в пустыню. Поэтому она и умерла в одиночестве. По крайней мере, я надеюсь, что все было именно так.

– Надеешься? Почему? Я не ответила.

– Почему, Рози? – повторил он.

– Потому что если она не сумасшедшая, значит – беженка из Кефти, а беженцы из Кефти обычно не бросают умирающих, и тем более не оставляют тело без погребения.

– Так почему они оставили ее?

Заткнись, ради бога, дай мне сосредоточиться, подумала я.

– Потому что они в отчаянии, – ответила я. Чтобы пересечь этот психологический барьер, жители Кефти должны были дойти до крайних глубин отчаяния. На ней не было даже савана.

– Но почему они должны...

– Прошу тебя, помолчи! Смотри, песчаная крыса – вот, следи, куда я показываю.

Мы приближались к повороту, за которым опять начиналось открытое пространство. Я боялась того, что мы увидим за поворотом. Эта дорога шла параллельно границе Кефти и на каком-то отрезке пересекалась с маршрутом миграции беженцев. Первый грузовик исчез за поворотом. Мы двигались вслед за ним. Я затаила дыхание. Под туманным желтым небом простиралась пустыня – ровная, бесконечная и мертвая. Я была поражена. Где они? Не было видно даже отставших. Если все они уже в Сафиле, это будет началом катастрофы.

Через полчаса езды по пустыне вдалеке послышался гул самолета.

– Эй! Что это?

– Самолет, Джулиан.

– Чей самолет?

– Скорее всего, ООН, – с уверенностью заявила я.

Но на самом деле я вовсе не была так уверена. Водитель встревоженно покосился в мою сторону. Самолет, летевший так близко от границы, – было от чего занервничать. Идеальная боевая цель для истребителей Абути: девять машин с гуманитарной помощью для беженцев из Кефти посреди безлюдной пустыни.

– Слушай! – Джулиан сделал большие глаза. – Слушай, это же не могут быть истребители повстанцев?

– О нет, не могу поверить! – Кейт Форчун учащенно дышала. – Вы обещали, что я буду в полной безопасности. Невероятно! У меня дома маленький ребенок. Вы обещали, что я буду в безопасности.

– Вы в безопасности. Всё в порядке. Мы же в Намбуле, – солгала я веселым голосом, пытаясь определить модель самолета по звуку мотора. На “МиГ” не похоже. Точно, это не “МиГ”. Это маленький самолет: летит довольно низко. Самолет был уже прямо над нами. Мы пытались разглядеть его через ветровое стекло – темно-зеленый корпус с логотипом Отдела безопасности на одном боку. Самолет направлялся в Сафилу. Почему? Я была сбита с толку.

Когда до Сафилы оставался всего час езды, мы решили пообедать в деревенском ресторане, точнее – в грязном сарае с кипящими котлами и бочками с содовой. Земля была покрыта высохшей желтой травой, погибающие деревья склонили крючковатые ветви. Небо все еще было затянуто тяжелыми облаками, жара стояла нестерпимая, несмотря на ветерок. Было три часа дня. Мы должны были попасть в Сафилу вовремя, чтобы успеть раздать продовольствие до темноты. Оливер семенил сквозь невысокий кустарник, сжимая в руке рулон туалетной бумаги. Остальные потихоньку выходили из грузовиков, потирали затекшие спины, разминались. Непонятно откуда появились люди в джелла-бах и окружили грузовики. Мы задерживались, зря теряли время. А ведь были уже так близко! Мне отчаянно хотелось попасть быстрее в лагерь. Я расспросила менеджера ресторана, не было ли новостей из Сафилы. Он слышал, что дела там совсем плохи. Трудно было поверить, что пережитое в восемьдесят пятом может повториться, но я знала, что могло случиться то, чего мы больше всего боялись. В любой момент ситуация могла окончательно выйти из-под контроля.

– Хмм... Не вредно так много есть? – спросил Вернон, махнув рукой в сторону котла.

– Зависит от того, насколько сильно вы проголодались, – сказала я.

Коринна сидела под тростниковым навесом на металлическом стуле. Отгородившись от всего мира темными очками, она слушала плеер. Ее поведение показалось мне очень странным, но я подумала, что, должно быть, она просто в шоке и пытается взять себя в руки. Кейт позировала фотографу “Ньюс”, присев на корточки в окружении кучи детей. Она приказывала им обнять ее. Но вдруг все они резко повернули головы в одном направлении и рванули к Джулиану, моментально окружив его кольцом. Он наклонился, улыбнулся, как Санта-Клаус, приложил руки к ушам и стал изображать осла. Дети визжали от восторга.

Джулиан радостно взглянул на меня.

– Чудесные детишки! Проклятье. Сейчас, сейчас. Что бы еще придумать? – Он снова изобразил осла.

Оливер облокотился о капот одного из “лендкрузеров”. Видок у него был так себе. Он похудел килограмма на четыре. Я подошла к нему.

– Ты пил что-нибудь?

– Нет.

– Тебе нужно много пить. Я принесу тебе соли.

– Нет, нет. Не нужны мне никакие соли. И пить не хочу.

– Тебе нужно много пить, ты потерял много жидкости.

Он одарил меня взглядом серийного убийцы.

– Я же сказал, я не хочу пить, понятно? Стоявшие рядом с ним африканцы засмеялись.

Он стал чернее тучи и уничтожающе посмотрел на них. Они стали смеяться еще громче. Тяжелый характер в Африке считается чем-то вроде болезни, поэтому такие люди редки. Оливер со своей внезапной беспричинной сменой настроения был просто недоступен пониманию простых африканцев.

– Господи Иисусе! – заорал Оливер. Намбульцы, запрокинув головы, схватились за живот. – Дерьмо, дерьмо! – Он ударил кулаком по капоту машины, провоцируя очередной взрыв хохота и восторженные аплодисменты. Вокруг него собралась целая группа зрителей. Они с нетерпением ожидали, что же он выкинет дальше. Я в отчаянии оглядела членов нашей команды и подумала: боже, что же они будут делать в Сафиле в самый разгар эпидемии холеры и голода? Кто-то потянул меня за рукав. Это был повар ресторана.

– Это очень плохой человек, – сказал он. – Очень плохой человек. – Он показал на Вернона, который пытался ухватить за ягодицу молодую африканку в чадре – судя по всему, жену повара, – и побежал к нему.

Кейт сидела в “лендкрузере” и эмоционально жестикулировала. У машины собралась толпа.

– Хватит пялиться, – говорила она и показывала пальцем на глаза. – Хватит пялиться, неприлично так пялиться.

– Па-а-алицца, – хором повторили африканцы.

– Хватит, – она чуть не плакала, – хватит. Дети, окружившие Джулиана, развизжались не на шутку. Там было и несколько взрослых африканцев. Джулиан раздавал банкноты. Я поспешила к нему.

– Не давайте им денег! – крикнула я.

– Почему? – Если он еще раз спросит “почему”, честно – я ему врежу.

– Потому что они всегда клянчат у иностранцев. Дайте денег старейшине, так, чтобы никто не видел.

Он поник, и я почувствовала себя злобной ведьмой. Увидев Джулиана, все последовали его примеру. Члены съемочной группы бросали детям монеты и конфеты. Фотограф “Ньюс” делал полароидные снимки и раздавал их.

– Отстаньте от меня, идите к черту! – заорал Оливер, вызвав очередной приступ хохота.

– Па-а-алиц-ца, – тянула толпа, окружившая Кейт.

Менеджер ресторана стоял в сторонке и довольно улыбался.

– Какой смешной люди! – крикнул он мне. – Все очень смеяться.

Я не знала, что мне делать. Нет смысла просить деревенских жителей оставить моих спутников в покое. Им было слишком весело. Я подошла к Оливеру, который теперь стоял у джипа, обхватив голову руками. Африканцы с волнением ожидали новых трюков.

– Перед отъездом в Сафилу нужно собраться и поговорить, – сказала я. – Вам всем будет легче, если я кое-что объясню.

– Не смотри на меня, – произнес Оливер. – Я хочу домой. Сейчас же.

Я решила поговорить с Верноном. Он поглощал мясное рагу, помогая себе куском хлеба. Подливка текла с подбородка, на бюргерских усах повис хрящ.

– Перед отъездом в Сафилу нужно собрать всю группу и предупредить о том, что мы можем там увидеть.

– Ты права, черт возьми, – сказал он, отодвигая тарелку. – Ты права. Только посмотри на них. Хиляки несчастные. Посмотри на нашего нытика из Оксбриджа – уже улегся на капот. Надо промыть им мозги. Главное правило Джонни Африканца – показать, кто здесь босс, не болтать, а отдавать приказы и не давать им ни пенни. Не волнуйся, цыпочка. Я поговорю с ними как следует.

– Хотя, – я посмотрела на часы, – нам уже пора двигаться. Проинструктируем всех на месте. Да, я уверена, так будет лучше. Замечательно. Чудесно. Я скажу, чтобы рассаживались по машинам.

Я села в кабину первого грузовика. Как только на горизонте показалась Сафила, я велела грузовикам остановиться и всем выйти. Я произнесла свою маленькую речь прежде, чем Вернон успел понять, что происходит.

– Кратко обрисую ситуацию, – обратилась я к недовольной команде. – В поселении, куда мы направляемся, чрезвычайное положение. Вы должны быть готовы к тому, что увидите очень неприятные вещи. В лагере могут находиться пять, а то и десять тысяч умирающих от голода. У них нет еды, кроме той, что мы привезли, поэтому на раздаче возможны драки. Попытайтесь понять, почему это происходит. Эти люди полностью зависят от успеха нашей передачи. Но мы должны помнить, что они такие же человеческие существа, как мы, и заслуживают достойного отношения. Они ожидают, что вы проявите к ним то же уважение, что оказывал персонал “Содействия” на протяжении многих лет. Работники лагеря сейчас крайне восприимчиво реагируют на любой раздражитель. Они окончательно измотаны – пожалуйста, отнеситесь к ним с пониманием. Спасибо.

– Жду не дождусь встречи с этими восприимчивыми измотанными неоколониалистами, – с ядовитой улыбкой прошипела Коринна, когда все разошлись по машинам. – Может, они заставят меня изменить свое мнение.

– Старушка Рози! – завопил Генри, бросившись через двор с улыбкой до ушей. Кейт, Коринна и я решили ускорить движение и обогнали колонну грузовиков.

– Как я рад тебя видеть, наша богиня! – не замолкал он. – Без тебя тут не осталось ни одной симпатичной девчонки. В нашей черной дыре стало совсем глухо. Привет! – обратился он к Кейт и Коринне. – Динь-дон! Еще богини! Добро пожаловать в Сафилу.

Коринна застыла на месте и в недоумении воззрилась на Генри.

– Камаль! – крикнул он в сторону столовой, где Камаль скрючился над плитой. – Сваргань по-быстренькому второй завтрак, договорились, старик?

Камаль засиял и помахал мне.

– Очень хорошо! – крикнул он. – Я делаю второй завтрак. Добро пожаловать, добро пожаловать.

Коринна сняла очки, взглянула на меня, потом на Камаля, потом опять на меня.

– Генри, – поспешно сказала я, – это Коринна Боргезе и Кейт Форчун. Кейт, Коринна, Генри – ассистент администратора в нашем лагере. Точнее, сейчас он за главного, – поправилась я, вспомнив, что здесь больше не работаю.

– Очень приятно, я очарован, очарован, – сказал Генри, протягивая руку Кейт, которая, похоже, его не замечала. Она рассеянно оглядывала хижины, руки ее порхали, как мотыльки. Мне хотелось поскорее пойти в лагерь. Я не могла больше ждать. Я не могла заставить себя спросить Генри, как дела в лагере. Боялась услышать самое худшее. Он пытался храбриться, как обычно, делал вид, будто ничего не случилось, но я-то видела, что ему тяжело. Под глазами залегли тени, он побледнел и осунулся.

– Как дела в лагере? – тихо произнесла я.

– Отлично, отлично, старушка, – его лицо просияло. – Куда лучше, чем когда ты уехала. Ты слышала, что мы получили поставку из ЕС?

Я уставилась на него, потеряв дар речи.

– Пять дней назад прислали большую партию продовольствия. Как раз подоспели вовремя. Они нашли склад зерна в Эль-Файеде. Мы даем дополнительные рационы.

– Почему ты не сообщил? В Эль-Дамане знают об этом?

– Потому что еду прислали с севера. Радио все еще не работает. Я послал сообщение почтой, но...

– Новые поступления есть?

– Нет. Даже странно. Ни слуху ни духу. Мухаммед считает, что беженцы, как только начали переход через равнину, попали под обстрел бомбардировщиков Абути и укрылись в горах. С тобой едут сотрудники безопасности?

– Несколько человек. А что? – Я попыталась переварить только что услышанное. Картинка не складывалась. Я видела этих людей. Их было слишком много, все они не смогли бы укрыться в подземном убежище. Может, на самолетах Абути беженцам доставили гуманитарную помощь? Но разве такое возможно?

Генри все еще твердил что-то об Отделе безопасности.

– Их самолет приземлился недалеко от деревни. Я подумал, они прилетели для встречи с тобой.

– Что прислали из ЕС?

– Сухое молоко, растительное масло, соевую смесь и лекарства.

– Сколько?

– Продержимся до прибытия корабля.

– Почему они раньше не сказали, что на складе есть зерно?

– Они сами не знали. Говорят, ошибка при инвентаризации.

Коринна злорадно расхохоталась:

– Ну что? Развернулись и поехали домой? К нам подошел сияющий Камаль.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Второй завтрак готов. Прошу к столу.

Коринна сняла очки и с ненавистью посмотрела на меня.

– Этот человек – ваш слуга? – прошипела она.

Глава 27

Я остановила машину на вершине холма, откуда открывался вид на лагерь. Вниз по тропинке, ведущей к реке, бежали дети. На пригорке паслись козы – объедали кустарник. Через равнину неторопливо двигались одинокие фигуры. Все было в точности как до кризиса. Я была рада, что они в безопасности, но чувствовала, что попала в идиотское положение.

Уезжая, я строго проинструктировала Генри, который бегал в поисках розетки для фена Кейт, найти занятие для всех членов команды “Звездного десанта” и никого не пускать в лагерь. Я включила зажигание и двинулась вниз по откосу. Меня слегка заносило по скользкому песку. Когда я наконец добралась до подножия холма, ко мне тут же подбежала малышня. Они приветственно махали руками.

Я припарковалась и, окруженная горланящей малышней, направилась к больнице. Их вес все еще не вернулся к норме, ребра торчали. Но Генри был прав – они выглядели уже намного лучше. Нужно только проследить, чтобы они правильно питались и получали лекарства, и жизнь вернется в прежнее русло, мы очень быстро всё наладим. Генри отлично потрудился. Может, я им уже не нужна.

В дверях больницы появилась запыхавшаяся Бетти. На ней был ее лучший наряд – розовый облегающий костюм с местного базара, похожий на пижаму.

– Привет, дорогая! Повеселилась в Лондоне? Ты и представить себе не можешь, что мы пережили. Это был ужас. Работаем круглосуточно, едва успеваем перекусить. Выглядишь чудесно. Хорошо отдохнула?

– Не совсем, – ответила я.

– Ты все прекрасно рассчитала. Только мы разобрались со всеми проблемами, теперь будет намного легче. Генри рассказал тебе о поставках ЕС? Он прекрасный администратор. Как только мы получили продовольствие, он придумал великолепную систему распределения пищи. Работал до седьмого пота. О'Рурк тоже – не покладая рук. Очень сильный человек, прекрасный врач. Наши знаменитые гости уже здесь?

– Да. И сорок тонн продуктов.

– О! Я уверена, они очень пригодятся, – с сомнением произнесла она. – В любом случае я с радостью пообщаюсь с нашими звездами. Встретим их по первому классу – пусть поймут, что значит жить в Африке! Камаль подумывает устроить пикник на берегу реки, как в старые добрые времена.

Я представила Коринну на пикнике, но усилием воли отогнала неприятную мысль.

– Как дела в больнице?

– О, намного лучше, – сказала Бетти. Шарон и Сиан бросились мне навстречу. Мы обнялись.

– Слышала, что на нас с неба свалился груз продовольствия? – спросила Шарон.

– Да, слышала.

– Ты привезла?..

– Привезла кинозвезд. И целый самолет с едой.

– Закон подлости, – заключила Шарон.

– Ну... знаешь... если бы не поставка ЕС... или если бы пришли новые беженцы... мы сейчас кусали бы локти.

– Но вы получили поставку, и беженцев нет, поэтому, похоже, локти кусать ни к чему, – с горечью произнесла я.

– Ну... в любом случае ты молодец.

– Спасибо, – я попыталась изобразить благодарность.

– Еда из ЕС кончится через две недели. Ты всё правильно сделала, – сказала Шарон.

Мы сделали обход втроем. Кризис миновал, но беженцы все еще были в плохом состоянии: многие страдали от поноса, пневмонии, малярии, менингита. Поступили трое младенцев с задержкой умственного развития и несколько человек в крайней степени истощения.

– По крайней мере, здесь можно вести съемку, – сказала Шарон. Мы обменялись косыми взглядами.

– В холерном отделении куда хуже, – ободряюще произнесла Сиан.

– Пойду посмотрю, – сказала я.

Холерное отделение под тростниковой крышей располагалось в отдалении, на небольшом возвышении. Я шла по твердой земляной тропинке и тут увидела О'Рурка. Мое сердце екнуло, из груди чуть не вырвался стон. Мне хотелось броситься к нему со всех ног.

Я шагала ему навстречу. Он зажег сигарету, задумчивый, поглощенный своими мыслями, посмотрел на реку, потом перевел взгляд на тростниковые хижины и на меня. Увидев меня, он вздрогнул, затушил ногой сигарету и поднял обе руки. Улыбнулся и махнул рукой в сторону реки. Потом начал спускаться по склону холма, слегка хромая. Тропинка сворачивала налево и вела как раз в этом направлении. Я торопливо спустилась. Его не было видно за хижинами. Слева тропинка огибала высокую земляную насыпь, красные скалы и шла дальше по берегу реки. Он стоял там. Мы бросились друг к другу, но резко остановились в смущении.

– Значит, ты все-таки сделала это – уговорила знаменитостей приехать?

– Да. Но оказалось, что в этом нет необходимости. Четыре телезвезды, сорок тонн продовольствия, журналист, фотограф, съемочная группа в полном составе плюс два лицензированных маньяка и наземная спутниковая станция.

– Отлично. Умница. Молодец.

Как мило с его стороны, учитывая, что он был против с самого начала.

– Где же они? Надеюсь, не в лагере?

– Нет. Генри их развлекает.

– Хорошо. Это хорошо.

– Не волнуйся. Они очень хотят помочь, и я их предупредила. Не думаю, что они доставят нам особые неудобства, – сказала я. – Но я не знаю, что мне с ними делать, ведь проблема решена.

– Ну, нужно вырыть новые канализационные ямы, – произнес О'Рурк со знакомой улыбкой – она вспыхнула на его лице, но тут же исчезла. И добавил: – Но, разумеется, главная проблема так и не решена.

– Должна признать, что я с трудом... – начала было я.

– Мы с тобой видели беженцев в Тессалае собственными глазами, – сказал он. – Куда же они делись? Не могли же они просто исчезнуть, раствориться в воздухе. Мне становится очень не по себе, когда я представляю, что сейчас происходит в горах.

Только он произнес эти слова, как поблизости послышались раздраженные голоса.

– Они не умирают с голоду, Майки. Ты говорил мне: “Надя, твой народ умирает с голоду”, и я приехала сюда, чтобы быть рядом с моим народом, увидеть, как они умирают. Но никто не умирает!

– Они худые, Надя. Посмотри, какие они худые.

– Худые, говоришь? Посмотри на меня. Я тоже худая. Я очень худая. Но я же не умираю с голоду. Они не умирают, Майки.

– Не расстраивайся, детка.

– Я расстроена, Майки. Я очень расстроена. Мой народ не умирает. И я расстроена.

Мы вышли на поляну, окруженную хижинами. Надя Симпсон была в мягких кожаных сандалиях со шнурочками, которые обвивали ногу до колена. На ней был очень короткий саронг из шкур животных, с неровным подолом, полностью открывающий длинные шоколадные ноги. Волосы были зачесаны высоко наверх и заколоты костью.

– Это тоже твоя знаменитость? – спросил О'Рурк, в ужасе вытаращившись на меня.

– Эти люди голодают, детка, – ободряюще произнес Майки. – Они очень хотят есть.

– Голодают? Хотят есть? Я тоже хочу есть, Майки. Я очень хочу есть. Я даже нормально не позавтракала. Я тоже голодна, Майки.

Надя и Майк стояли к нам спиной. На другой стороне поляны собралась группа африканцев и разглядывала Надю. Пухлая белая женщина в больших очках в золотой оправе и мокром костюме цвета хаки сидела на корточках и фотографировала ребенка. Рядом с ней стоял Абдул Джербил из штаба Отдела безопасности в Сидре. Должно быть, Надю привезли в Сидру на самолете. На Абдуле была темно-зеленая униформа, а не джеллаба, как обычно, но он все так же щеголял прической клоуна Коко. Он злобно тыкал рукояткой пистолета, разгоняя толпу. У открытого чемоданчика, до краев набитого косметикой, со скучающим видом сидела белая девушка в леггинсах и узкой белой футболочке, открывающей пупок.

Женщина в мокром костюме выпрямилась и застенчиво взглянула на Надю и Майка.

– Надя! – позвала она. – Надя! Надя угрюмо повернулась.

– Ты же любишь детей, правда, Надя? – спросила она. – Не хочешь взять одного из этих малышей на руки? Ради меня, Надя? Возьмешь? Тебе не кажется, что пора подарить малышам их заботливых медведей?

Майк де Сайке достал маленький флакончик аэрозоля и стал обрызгивать Надю, готовя ее к съемке.

Послышался гортанный, булькающий смех. Краем глаза я увидела знакомую фигуру в белой джеллабе – Мухаммед следил за приготовлениями и улыбался во весь рот.

– Куда мы идем. Майки?

– В больницу, детка.

– В больницу? Там, наверное, противно, да? Вся процессия – Надя, Майки, Абдул Джербил, визажистка, фотограф из журнала “Хей!” и зеваки из деревни поплелись по тропинке. О'Рурк, Мухаммед и я пошли следом.

– Мне нужно в больницу. Я плохо себя чувствую, Майки. Кажется, меня сейчас стошнит.

– Тебя не стошнит, детка. Не стошнит. Я не позволю, чтобы тебя стошнило.

– Ты говоришь, что не позволишь, чтобы меня стошнило. Майки? А меня стошнит. Но подожди, подожди минутку. – Лицо Нади просияло. – Если меня сейчас стошнит, люди смогут больше узнать о Намбуле!

– Верно, детка. Они всё узнают о Намбуле. Ты всё понимаешь, детка. Наконец-то ты всё поняла.

– Это для меня так важно, Майки, понимаешь? Здесь все по-настоящему, не то что в Лондоне. Здесь всё по-настоящему.

– Чудесно, детка, просто чудесно.

При ходьбе саронг у Нади задрался так высоко, что тугие очертания ее ягодиц уже показались из-под подола. Мухаммед внимательно разглядывал ее сзади. Он уже отлично приспособился передвигаться на одной ноге, опираясь на палку.

– Ноги этой женщины в больнице не будет, – сказал О'Рурк.

– Но доктор, вы же сами говорили, что пациентам полезно отвлечься и повеселиться, – захихикал Мухаммед.

– Но не таким способом, – сказал О'Рурк, не сводя глаз с Нади. – Это унижение достоинства беженцев.

– Но я тоже беженец и ощущаю, что резко пошел на поправку с того самого момента, как увидел эту женщину, особенно вот эту кость у нее в волосах, – сказал Мухаммед. – Я будто заново родился.

– Не думаю, что у нас есть выбор, – вмешалась я. – Если Отдел безопасности разрешает ей бродить по лагерю, значит, ей можно бродить по лагерю.

– Представь себя на моем месте, – угрюмо произнес О'Рурк.

– А мне она нравится, – сказал Мухаммед, с любопытством глазея на Надины ягодицы.

– Похотливый осел, – обозвала я его. – Я привезла тебе “Гамлета”. Это отвлечет тебя от низменных помыслов.

– Ты не забыла, – произнес он, взяв мою руку. – Не забыла. Какая ты добрая.

Книга была у меня в сумке. Полное собрание сочинений в кожаном переплете. Но я не хотела вручать подарок здесь. Меня тронула за руку какая-то африканка. Она протянула мне сверток ткани и показала пальцем на Надю, похлопав себя по бедрам, потом дотронулась пальцем до рта – жест, означающий голод и бедность. Я развернула сверток. Это было платье. Женщина снова встревоженно посмотрела на Надю и сказала что-то на кефти. Я ничего не поняла. Мухаммед расхохотался.

– Она думает, что Надя очень бедная, раз носит одежду из шкур животных, едва прикрывающую тело. Хочет подарить ей это платье. Это ее лучшее платье. Она говорит, что если Надя придет к ней домой, то она ее накормит.

Он что-то сказал женщине. Она выслушала и тоже начала хохотать, громко ухать, хлопать себя по лбу и хвататься за живот, согнувшись пополам. Она поделилась веселой историей со всеми стоявшими рядом, и те тоже схватились за животы.

– Я сказал ей, что Надя очень богата, а богатые женщины с Запада любят одеваться как беженки.

Наверное, Надя думает, что африканки одеваются именно так, – сказал Мухаммед.

– Очень смешно, – сказал О'Рурк. – Но я остаюсь при своем: ноги этой женщины не будет в больнице.

Он нагнал процессию и зашагал рядом с Абдулом Джербилом. Я слышала, как он сердито говорит что-то на кефти.

– Биррра белли бра. Виббит.

– Донгола фнирра.

– Синабат. Фнаррабут. Воп.

Женщина из журнала “Хей!” начала нервничать из-за освещения. Из-за облаков солнца не было видно, но через час должно было стемнеть. Когда мы подошли к больнице, я увидела, что рядом с моим джипом припаркован еще один. Я взмолилась, чтобы это был Генри, а не кто-нибудь из “Звездного десанта”. О'Рурк и Абдул Джербил все еще горячо спорили на кефти у входа в больницу.

– Ребята, больше ждать нельзя. Я теряю свет, – сказала женщина-фотограф, прорываясь вперед. – Шари, подойди сюда, детка. Припудри ее.

Надя, Майк, фотограф и визажистка направлялись ко входу в больницу. О'Рурк и Джербил спорили и не видели их. Я бросилась вперед и попыталась остановить их.

– Майки! Что она здесь делает? – Увидев Кейт Форчун, Надя сбилась на американский акцент.

На низкой деревянной кровати у самого входа в больницу сидела Кейт в тюрбане персикового цвета. В каждой руке она держала по умственно отсталому ребенку. Фотограф из “Ньюс”, лежа на полу, смотрел в объектив. Мать третьего ребенка держала его под немыслимым углом, прямо над коленями Кейт.

– Можешь чуть подвинуться, радость? – обратился фотограф к матери. – Повыше, повыше. Нет, так слишком высоко. Ровно в середину.

– Вон отсюда.

Все замолкли. Пациенты, Джейн, Линда, Кейт Форчун, Надя Симпсон, оба фотографа и визажист-ка Шари уставились на О'Рурка, раскрыв рты.

– Вон отсюда. Все. Сейчас же убирайтесь.

– Эй, друг, послушай, у нас эксклюзивное... – начал было фотограф из “Ньюс”, пытаясь подняться на ноги.

О'Рурк наклонился, взял его за воротник рубашки и швырнул к выходу. Потом повернулся лицом к остальным.

– Вы все слышали, – сказал он. – Убирайтесь.

– Но... – сказала фотограф из “Хей!”.

– Майки... – захныкала Надя.

– Мои пациенты, – проревел О'Рурк, – не модные аксессуары. Убирайтесь! Все вон отсюда.

Нарушители обиженно вышли. Кейт Форчун передала младенцев матерям и побежала к выходу, поправляя тюрбан.

Взбешенных звезд удалось успокоить – более или менее. Мы убелили Абдула Джербила, что в Вад-Деназене дела обстоят намного хуже. Узнав, что где-то неподалеку ее народ все-таки голодает, Надя развеселилась и согласилась уехать. Кейт и ее фотограф вернулись в поселение. Было уже темно. Лягушки на реке, как всегда, отчаянно громко заквакали. В некоторых хижинах еще горел свет, но большинство беженцев уже спали.

– Я, пожалуй, тоже вернусь, – сказала я О'Рурку. Часы показывали почти семь.

– Ты очень устала, – сказал О'Рурк. – Почему бы тебе немного не побыть здесь? Посидишь с Мухаммедом. Расслабишься.

– Потому что мне нужно всё организовать. Нужно найти всем место для ночлега, помочь расположиться.

– Генри обо всем позаботится. У нас полно свободных кроватей.

– Но нужно проследить за ужином, душевыми. У меня еще бог знает сколько дел.

– Побереги силы. Тебе еще нужно следить за тем, чтобы твои звезды не вышли за рамки разумного. Я съезжу в поселение и скажу, что у тебя дела в больнице.

И я сидела в хижине у Мухаммеда. Здесь было так спокойно! Он вскипятил чайник на углях, зажег благовония. Повсюду мерцали лампы. Я подарила ему книгу. Он очень обрадовался. Заходили знакомые и садились к огню.

Пришел Либен Али. Он улыбнулся, кивнул и взял меня за руку, но его глаза ничего не выражали, они были мертвы. Я привезла ему пару кроссовок. Казалось, он доволен. Все беженцы мечтали о кроссовках. Но, сделав подарок, я почувствовала себя гадко – ведь единственное, что имело смысл в его жизни, утеряно без возврата.

Какое-то время мы сидели в тишине, как обычно. Я попросила Мухаммеда объяснить Либену Али, что мы снимаем передачу, и сказать, что это делается для того, чтобы напомнить людям на Западе, что страшный голод не должен повториться снова. На мгновение мне показалось, что в его глазах вспыхнул огонек, но искра тут же погасла, и Либен снова погрузился в уныние.

Когда Либен ушел, Мухаммед сказал что-то мальчику, который стоял у хижины, потом вернулся и произнес:

– Хватит с тебя посетителей. Теперь отдохни. Но он же и не дал мне отдохнуть. Он поковылял к стене, сделанной из тростниковых циновок. Там он прицепил карту Кефти.

– Мои соотечественники, ради которых я пожертвовал своей ногой... – мелодраматично начал он, потом повернулся проверить, возымели ли его слова желаемый эффект.

– Да-а... – протянула я.

– Где они? – прошептал он. В свете лампы кожа его приобрела совсем темный оттенок. – Отдел безопасности говорит, что они спрятались в укрытиях из-за сильных бомбежек марксистских автократов.

– Как это спрятались? – спросила я. – Им же нечего есть.

– В том-то и дело, – сказал он. – Им нечего есть.

– И что происходит?

– Думаю, они укрылись в низине, но ночью продолжают путь. Двигаются медленнее, потому что в открытой пустыне им необходимо сооружать укрытия, где можно было бы спрятаться в дневные часы.

– Когда они доберутся до нас?

– Я жду новостей.

– Ты отправил кого-то на поиски?

– Я жду новостей.

– Не хочешь открывать свои источники? – спросила я.

– Возможно, скоро у твоих звезд умирающих детей будет пруд пруди, – сказал он, проигнорировав мой вопрос. – И нас ждут большие потери. Программа в среду?

– Да, послезавтра. Сейчас мне лучше вернуться в поселение.

– А я начну писать речь. Ты же позволишь мне выступить? Позволишь народу Кефти высказаться в свою защиту? Или мы должны слушать женщин с Запада с костями в волосах, которые ничего не понимают?

– Это несправедливо. Они тоже знакомы с ситуацией. Но, разумеется, ты можешь высказаться. – Я вспомнила Вернона Бриггса и засомневалась в своих словах. – По крайней мере, я надеюсь, потому что не я здесь заправляю.

– Но последнее слово, – произнес Мухаммед, провожая меня в полумраке, – всегда остается за женщиной.

– Хотела бы я тебе верить.

– На этот раз стоит поверить.

Глава 28

В поселение я вернулась очень поздно, но свет в столовой еще горел. В тени у входа стояли О'Рурк и Коринна. Я ощутила укол ревности. Неужели она ему нравится? Не может быть – даже в темноте она не снимала темных очков.

– Да ла-а-адно, – тянула она. – Это культурный империализм в откровенной форме. Я не могу здесь оставаться, совесть не позволяет.

– Я полностью разделяю ваше мнение. Хотите, отвезу вас в деревню? – вежливо предложил О'Рурк.

– Там есть гостиница? – хрипло спросила она.

– Да, маленький пансион. Свободен от всех проявлений колониализма, обычного и нео, никакого расизма. У вас есть москитная сетка? А фонарик? Я принесу воды. И захватите собственные простыни. Пансион под открытым небом, но не беспокойтесь, дождя не будет. Это комната в общежитии. Там в основном мужчины, но они придерживаются политики равноправия – хотя, на всякий случай, раздеваться не советую.

Он моментально ее раскусил.

– Привет, – поздоровался О'Рурк, завидев меня. – Коринна не хочет ночевать в лагере.

– Да, я слышала, как вы разговаривали. Ты едешь в деревню?

Коринна тряхнула головой.

– Боюсь, я не могу позволить, чтобы меня обслуживали чернокожие рабы. Это противоречит моим принципам.

– Камаль не раб. Он повар.

– О да, легко спрятаться за семантикой, не так ли? Так вот на что пойдут наши пожертвования? Вот зачем мы сюда приехали? Заставлять британский народ платить, чтобы белым прислуживали чернокожие повара? А вы сами и пальцем пошевелить не можете. Это отвратительно.

О'Рурк хотел было закурить.

– Пожалуйста, не курите рядом со мной. Он отошел на пять шагов и зажег сигарету.

– О'Рурк объяснил тебе, почему мы нанимаем чернокожих?

– Не-а, – раздался его голос из темноты.

– Людям в деревне нужна работа.

– О, да ла-а-адно, – сказала Коринна. – Я уже выяснила, сколько вы им платите. Гроши. За рабский труд.

– Дело в том, что мы не можем платить больше стандартной зарплаты, иначе вся местная экономика полетит к чертям.

– Да ла-а-адно. Если не хотите подорвать местную экономику, сами вытирайте столы.

– Глупо заставлять медсестер заниматься домашним хозяйством, когда у них в лагере дел по горло, а людям нужна работа.

– Да ла-а-адно. Можно подумать, так трудно ужин приготовить.

– Отлично. Может, приготовите нам завтра цыпленка? – предложил О'Рурк. – Только вам придется самой его убить. О'кей?

– Как вам должно быть известно, я вегетарианка, – прошипела Коринна.

– А вам никогда не приходило в голову, – мягко произнес О'Рурк, – заняться спасением тропических лесов? Так что, отвезти вас в деревню?

– Не говорите глупости, – отрезала она. – Я не могу жить в таких условиях, это же очевидно.

Мне казалось, я не выдержу, если перепалка продлится еще хоть минуту. Слишком уж он над ней издевался.

– Может, пойдем в столовую? – предложила я. – На ужин что-нибудь осталось?

– Я иду в постель, – сказала Коринна. – Судя по всему, спать придется с Кейт Форчун.

– Спокойной ночи, – произнес О'Рурк. – На завтрак вас не будить, так я понимаю?

– Зависит от того, кто принесет завтрак, – гортанным голосом произнесла она и недвусмысленно на него взглянула.

Я в недоумении уставилась на нее – она направлялась к хижине, покачивая бедрами. Никогда в жизни не видела, чтобы она к кому-нибудь приставала.

– Хмм, – пробормотал О'Рурк, когда она ушла. – Ты поговорила с Мухаммедом?

– Да. – Мне хотелось поговорить и с О'Рурком тоже, но внезапно меня охватило смущение.

– Устала, наверное, – сказал он. – Да.

– Тогда спокойной ночи. – Он засомневался на минутку. – Спокойной ночи. – И ушел в темноту – интересно куда, подумала я.

Все уже легли. Только Бетти в дальнем углу столовой щебетала с членами съемочной группы. На ней все еще была розовая пижама. На столе стояла бутылка джина. Лицо у Бетти приняло тот же оттенок, что и пижама; она размахивала руками еще сильнее, чем обычно. Джулиан нашел себе новую жертву для рассказов о Джейни – Шарон. Они склонились друг к другу над кухонным столом.

– Понимаете, я испугался, когда у Джейни появилась Ирония – наш ребенок. Не смог свыкнуться с мыслью, что у меня младенец, потому что в душе я сам еще ребенок.

– Понимаю, – кивнула Шарон.

– А, – Джулиан просиял, увидев меня. – Я как раз говорил Шарон, что почувствовал сегодня в деревне, когда меня окружили дети. Знаешь, сегодня я впервые ощутил, что кому-то нужен. Я нужен этим детям, – он посмотрел на меня счастливыми глазами. Очевидно, про доллары он уже забыл.

– Замечательно. Рагу еще осталось?

Я поужинала и стала искать сумку, но ее нигде не было. Ни в джипе, ни в столовой. Когда сильно устаешь, самая глупая мелочь начинает раздражать и прямо-таки доканывает тебя. Мне хотелось закричать и ломиться во все двери с палкой. Теперь я не могла даже почистить зубы перед сном. Я пошла к хижине, пытаясь взять себя в руки. Вошла и, не включая фонарик, стала на ощупь продвигаться по комнате, ища спички, чтобы зажечь лампу. Полыхнуло пламя, и я услышала, как позади кто-то зашевелился. Резко повернулась и вскрикнула от неожиданности – на кровати лежал совершенно голый Оливер.

– Привет, милая, – произнес он с сонной улыбкой.

– Что ты здесь делаешь? – прокричала я. Я чуть не плакала. Я так устала. Схватила полотенце, лежавшее на стуле, и швырнула ему. – Прикройся.

Он сел на кровати, обернул полотенце вокруг бедер и двинулся ко мне.

– Я подумал, что тебе захочется ласки. Разве нет?

– Мне хочется спать.

Он подвинулся совсем близко и навис надо мной, как башня, стоя спиной к свету. Лица его я не видела.

– Подумал, что ты напугана, – продолжал он. – Такое напряжение – готовить передачу, а ты совсем одна в глиняной хижине. Разве не хочешь, чтобы я полежал рядом с тобой?

– Нет. Нет. Я просто хочу побыть в тишине и покое.

– Но ты же совсем одна, а тут повсюду пауки, крысы, змеи. – Его голос слегка задрожал. – Я слышал барабаны и, кажется, гиену.

Внезапно я все поняла и попыталась сдержать улыбку.

– Ты боишься спать один?

– Нет, нет, что ты, – он ответил слишком быстро. – Мне просто... ну, мне просто...

Раздался грохот, и дверь из рифленого железа рухнула наземь.

– Она сказала “нет”. – В дверном проеме стоял О'Рурк. – Ты всё слышал. Она сказала “нет”.

О'Рурк тоже был голый, если не считать обернутого вокруг бедер полотенца. Я ожидала, что Оливер выйдет из себя и начнет орать на О'Рурка, но он лишь стоял посреди комнаты, сжавшись от страха.

– Что же вы за человек? – О'Рурк пораженно уставился на Оливера. – Ваше поведение непристойно.

Двое мужчин в полотенцах пожирали друг друга взглядами.

– Убирайтесь, – произнес О'Рурк.

Похоже, прогонять всех и отовсюду вошло у него в привычку.

Оливер взял свою одежду со столика и, придерживая полотенце, тихонько засеменил к двери, приговаривая:

– Теперь мне негде спать.

– Можете переночевать у меня в хижине, – сказал О'Рурк.

На следующее утро мы организовали обзорную экскурсию по лагерю, разделив нашу команду на группы. Члены съемочной группы остались в поселении устанавливать оборудование. Коринна тоже не поехала, заявив, что не желает глазеть на людей, словно на животных в зоопарке.

Облака развеялись, и стало жарко – даже для Сафилы. Я шла к больнице с Джулианом и Оливером. Все утро Оливер травмированно молчал. Он был бледен и вел себя странно, шарахаясь от беженцев. Поначалу я думала, что он впал в уныние после того, что случилось ночью. Но позже, понаблюдав за ним, я вспомнила, что, впервые столкнувшись со всем этим, вела себя так же. Как еще можно реагировать на вонь, лица, облепленные мухами, гноящиеся глаза, ампутированные конечности?

Когда мы вошли в больницу, я заметила, что, с тех пор как я заходила сюда полтора часа назад, фотограф “Ньюс” так и не сменил позу – он все так же сидел на полу, направив объектив на голову одной из пациенток.

Ко мне подбежала Сиан, широко раскрыв глаза. У нее был встревоженный вид.

– По-моему, надо попросить его уйти, – сказала она.

– Что он делает? – спросила я.

– Думаю, ждет, пока она умрет.

– Господи Иисусе, – выдохнул Оливер и шатаясь вышел на свежий воздух.

– Ладно тебе, дорогая, – уговаривал меня фотограф. Солнце палило так, что казалось, с меня слезет кожа. – Ты не разрешаешь фотографировать Кейт с детьми. Не разрешаешь фотографировать пациентов в больнице. И что же мне делать? Милочка, у меня задание – сделать фоторепортаж. И хочешь не хочешь – нужно его выполнить.

По тропинке нам навстречу шел Вернон Бриггс. Он тяжело дышал, истекал потом и вытирал лоб красным носовым платком.

– Это тебе не фоторепортаж, это правда, черт возьми! – заорал он. – Здесь черт знает что происходит. Пора бросить все к чертям и пойти играть в солдатики.

Позади шла Кейт с оператором, Мухаммед и Генри. Процессию замыкала Бетти, которая болтала со звукорежиссером.

– Как мы можем просить о помощи, – продолжал Вернон, – если с этими людьми ничего страшного не происходит?

– О чем ты говоришь? – в ужасе произнес Оливер. – Ты только посмотри на них. Как они могут так жить? Это невозможно.

– Только не надо сантиментов, сынок. То, что ты видишь, – обычное дело, мы, черт возьми, в Африке. Это не кризис. Да по их понятиям чертовы ниггеры купаются в роскоши.

– Должна признать, я разочарована, – сказала Кейт.

– Разочарована? Это катастрофа. Ложная тревога, так всегда делается во всех благотворительных агентствах.

– Это не ложная тревога, – сказала я. – Толпы беженцев могут прибыть с минуты на минуту.

– Но не завтра и не послезавтра, черт возьми. Послушай, детка, я не для того сюда приехал, чтобы выслушивать твои “если”, “но”, “с минуты на минуту”. Мое время стоит кучу денег. У меня тут эта треклятая тарелка из Найроби. Техническая группа, съемочная группа, Кейт Форчун, Джулиан Алман, Коринна Боргезе, директор и замдиректора “Кэпитал Дейли Телевижн” – все вышли на охоту за дикими гусями? За нами следит мировая пресса, я освободил эфир в среду вечером, на карту поставлена моя лицензия и моя репутация. Если бы мы не застряли у черта на рогах, я бы уже давно позвонил в Лондон и отменил все дельце. Это катастрофа, черт возьми.

– Катастрофа? – Мухаммед стоял совершенно неподвижно. – Почему катастрофа? Потому что катастрофы нет?

Вернон медленно повернулся. Остальные тоже остановились.

– Вы разочарованы. Почему? – Мухаммед окинул их испепеляющим взглядом. – Вы приехали, чтобы нажиться на нашем несчастье?

После обеда по предложению Мухаммеда мы собрались у него в хижине. Через входную дверь можно было увидеть спутниковую тарелку, примостившуюся на краю холма над лагерем.

– Животрепещущий вопрос. Нужно ли вообще призывать делать пожертвования? Есть ли у нас достаточные на то основания? – спрашивал Оливер.

– Да, – сказал Мухаммед.

– Вы с ума сошли? – ответил О'Рурк. – Как только вы можете спрашивать такое? Или, по вашему мнению, люди заслуживают помощи, только когда умирают?

– Что мы скажем в нашем обращении? – вмешался Вернон. – У беженцев все о'кей, да? Они получили партию продовольствия от ЕС. Еще одну партию – от нас. И скоро прибудет корабль от ООН. Они ни хрена не делают, просто сидят на заднице и ждут, пока их накормят. И вот наше обращение – пожалуйста, делайте пожертвования, чтобы купить каждому беженцу по бумбоксу?

– Это совершенно неоправданно, – сказал Оливер.

– О, только не лезь со своей сентиментальной чушью для среднего класса. Пора назвать вещи своими именами. Ты облажался, сынок.

– Это ты облажался, – сказал Мухаммед. – И скажи спасибо, что я не называю вещи своими именами.

– Ох, ох. Тебя еще не хватало, Мумба-Юмба.

– Тихо! – проревел Мухаммед. – Вы в моем доме, поэтому молчите и слушайте, что я скажу. Вы приехали сюда, ничего вокруг себя не видите, ничего не слышите, ничего не понимаете, поэтому послушайте, что я скажу.

Он вышел на середину земляного пола, опираясь на палку.

– Вы думаете, нам хочется просить у вас милостыню? Думаете, у нас нет гордости? Почему мы опустились до уровня нищих, что тому причиной? Объясните мне, – произнес он, глядя на Вернона.

– Засуха, война и лень – только и ждете подачек, – враждебно пробурчал Вернон.

– Англичане голодали, когда боролись за свою свободу? В Аризоне голодали во время засухи? Вы знаете, что это такое – бежать по лезвию бритвы?

Кейт Форчун смущенно кашлянула.

– Лень? Вы называете нас ленивыми? Вы знаете, что значит пройти пять миль в поисках источника воды, а потом все пять миль нести воду обратно домой в глиняном горшке за спиной? Приниматься за работу с первыми лучами солнца, когда серая дымка еще не рассеялась, и заканчивать с последними алыми лучами заката?

Только не перестарайся, Мухаммед, подумала я. Ради бога, не перестарайся.

– А вспахивать сухую землю кровоточащими, потрескавшимися руками, чтобы добыть пропитание для своих детей? Рыскать по бесплодным горам в поисках дров, чтобы не дать близким замерзнуть до смерти в ледяную ночь, и при этом понимать, что с каждой срезанной веткой, с каждым срубленным деревом погибает земля и пустыня подбирается все ближе? Радоваться, когда первые зеленые ростки пробиваются сквозь пыль, и знать, что, если дождей не будет, мы умрем, а если дожди выпадут, придет саранча, и мы тоже умрем?

– Так, значит, нечего было ввязываться в эту чертову войну, раз у вас и так полно неприятностей, как думаешь, сынок? – прервал его Вернон.

– Все, что у нас было, уходило на налоги. Приехали солдаты на танках и увели на войну наших детей, изнасиловали наших женщин. Забрали у нас земли. Нас преследовали за нашу веру. Вы бы не ввязались в войну? Если бы вы оказались в таком положении, неужели мы бы не помогли вам?

Мухаммед замолк и коснулся лба пальцами.

– Нам нужно совсем немного – семена, пестициды, мотыги, лекарства. Если бы все это у нас было, мы бы выжили. Но Запад не хотел помогать развиваться стране Абути. Запад был против марксизма. Запад не хотел помогать марксизму развиваться. Мы тоже были против марксизма. Но на Западе думали, что мы тоже из Абути.

– Но теперь вы здесь. Вам ничего не грозит.

– Как долго? Если придут беженцы и кончится еда, через несколько недель мы все погибнем. Мы словно лампы на ветру. Одно дуновение ветерка – и мы погасли.

– У вас есть река. Даже две реки. Там растут эти чертовы водоросли. Почему бы вам не поднять задницу и не вырастить себе еду, вместо того чтобы клянчить у других?

– Нам запрещено выращивать культуры.

– Как это?

– Запрещено правительством Намбулы. Если мы захотим заняться сельским хозяйством, то вынуждены будем покинуть лагерь.

– Значит, во всем виноваты они?

– Почему же? Они не могут прокормить свой народ.

– Намбула получает благотворительную помощь с Запада.

– Уже нет. Даже до Саддама, что это была за помощь? Подряд тракторному заводу – для поставок в Германию. Голландский завод по производству цемента. Люди не могут есть цемент.

– Все это очень хорошо, сынок, но мы говорим о программе на телевидении в лучшее эфирное время. Никто не хочет сидеть и слушать лекции по экономике. Это вам не Открытый университет, черт возьми.

– У западных государств есть средства. У третьего мира нет, – сказал Мухаммед. – Это очевидно, и это глупо. Это очевидная, глупая реальность. Неужели вы не понимаете?

– На такое никто не купится, сынок. Зрители должны увидеть голодающих детишек, прежде чем достать чековые книжки. То, что вы предлагаете, невозможно. Мы выставим себя идиотами.

– Дело не только в... – начал было Оливер.

Но Мухаммед смотрел сквозь него, будто находился в комнате один. У него был вид отчаявшегося человека – таким печальным он еще не был.

– Понимаю, – произнес он. – Понимаю. – Его глаза наполнились слезами. – Ну что ж, думаю, ваши зрители переживут, если не увидят, как наши дети умирают с голоду, как они пытаются устоять на рахитичных ногах и падают на землю, как протягивают ручонки к камере и плачут, прося пощады, как извиваются в агонии, как желудочный сок начинает разъедать стенки их желудков. А для нас, когда мы увидим все это, будет уже слишком поздно.

Мухаммед окинул собравшихся убийственным взглядом, повернулся и медленно заковылял к выходу, осталяя за собой пораженную тишину.

– Жаль, что мы это не засняли, – сердито произнес Оливер и потер рукой глаз.

Я вышла следом за Мухаммедом. Он стоял ко мне спиной, глядя на лагерь. Я не могла найти нужные слова. Не знала, как всё объяснить, как извиниться. Я дрожа протянула руку и коснулась его плеча.

Мухаммед повернулся. На его лице играла горькая улыбка.

– Как тебе моя речь? – спросил он.

На следующее утро в девять часов весь лагерь был опутан толстым кабелем – начиная от тропинки, ведущей к спасательному центру, и заканчивая столовой на холме. Передвижной телевизионный центр управления расположился у больницы. Техники бегали взад-вперед, настраивая переключатели. Тарелка работала, но “Звездный десант” все еще торчал в столовой, споря о том, что же делать. До трансляции оставалось семь часов. Пламенное выступление Мухаммеда оказало на Вернона незабываемое воздействие, и теперь он грозился подойти к передаче с полной ответственностью. Это меня и пугало.

Оливер пытался перехватить инициативу.

– Каждый из нас – Кейт, Джулиан, Коринна и я – представит эпизод, снятый в разных частях лагеря: холерное отделение, кризисный центр, больница. Объясним, как там все устроено, почему им нужна помощь.

– А Мухаммед? – вмешалась я. – Нужно предоставить ему слово.

– Нет, подождите-ка минутку, подождите! – Вер-нон вскочил на ноги. – Хватит нести всякий бред. Я дал добро, но нельзя же выставлять себя полными придурками. Публика захочет увидеть знакомые лица, тех, кому она доверяет. Нельзя позволять каждому Абдулу Дуда выступать с речами. Мы так не договаривались. Я здесь главный. Будете делать и говорить то, что я скажу.

– Хорошо, – выдохнул Оливер, подождав минуту. – Давай, тебе и карты в руки.

– Поставим оператора в больницу, пусть снимает больных детишек. На заднем плане пустим трагичную музыку, выжмем слезу.

– Какую музыку? – спросила Коринна.

– “Хелло” Лайонела Ричи, – сказал Вернон. – Это верняк. Красивая песня. Грустная. – Он откашлялся и запел первый куплет.

– О нет, – произнес О'Рурк.

– Да ла-а-адно, – сказала Коринна.

– О поставке из ЕС ни слова, – продолжил Вер-нон, игнорируя всех присутствующих. – Покажем наши грузовики крупным планом и скажем, что до нашего приезда весь лагерь помирал с голоду. Усекли?

– Послушай, старик. – Часы показывали одиннадцать, мы спустились в лагерь, и Генри пытался успокоить О'Рурка. – Чудовищная безвкусица, согласен, но чего не сделаешь во имя добра. Цель оправдывает средства. Чего кипятиться?

– Я этого не позволю. – О'Рурк не был настроен на компромиссы. Когда он так пыжился, то вызывал у меня глубокое уважение, но одновременно смешил до колик.

– Неужели в мире уже ничего не делается бескорыстно? Плакаты “Кэпитал Телевижн”, логотипы “Серкл Лайн Карго”, компании по производству джипов. Это не благотворительность, а съемки рекламного ролика с участием несчастных голодающих из стран третьего мира.

– Тихо! – Вернон орал на толпу детишек и долбил толстой палкой по канистре для бензина. Дети замолкли и таращили на него глаза.

– Так, держите, – приказал Вернон. – Поднимайте.

Он заставил детей схватиться за большой рулон красной ткани.

– Поднимайте! – завопил он, высоко подняв руки. Под мышками у него растеклись два огромных потных пятна.

Дети развернули длинное полотнище. На нем было написано: “Спасибо, „Кэпитал Дейли Телевижн””.

– Вот дерьмо, хуже некуда, – произнес О'Рурк.

– Теперь хлопайте в ладоши, – скомандовал Вернон. – Ну, давайте, гип-гип, ура, гип-гип...

– Ура, – с сомнением произнесли дети.

– Отвратительно, – откомментировал О'Рурк. – Порнография какая-то.

– Спокойно, спокойно, старик, – сказал Генри. – Не так уж плохо, по-моему.

– Громче, гип-гип, ура! – орал Вернон.

– Ура, – промямлили дети.

В этот момент появился Мухаммед.

– У меня новости, – торжественно произнес он.

– У-уффф! Что еще такое? – Вернон рассердился, что прервали его маленькое представление.

– Если не хотите, могу не рассказывать, – обиделся Мухаммед.

– Ладно тебе, Мухаммед, – сказал Генри.

– Выкладывай, сынок, – сказал Вернон.

– Похоже, ваши проблемы решены, а вот наши только начинаются. Мне сообщили, что беженцы из Кефти прятались в горах Довит.

Горный хребет Довит располагался в десяти милях от границы с Кефти. Красные, четко очерченные вершины напоминали горы Сидры, возвышающиеся среди пустыни по пути в Эль-Даман, но в Довите горная цепь замыкалась кольцом, образуя укрытие в самом центре. Кочевые племена использовали убежища, чтобы прятаться от песчаной бури.

– Почему именно там? – спросил О'Рурк.

– Так было решено. Довит – наш ориентир. Там беженцы надежно защищены от налетов с воздуха. В горах есть пресные источники. Люди передвигаются днем и ночью, без пищи и воды и истощены до предела. Они собрались в Довите, дожидаясь помощи, но, видимо, напрасно. Беженцы в критическом состоянии.

Моей первой реакцией была ярость в отношении ООН. Чем они занимались, пока нас не было? Мы же предупреждали. Они видели снимки. Почему никто не следил за границей? Запасы продовольствия в Намбуле кончались, но у них все же была еда. Умирающие от голода на расстоянии десяти миль от границы – этому нельзя найти оправдания.

– Итак, – бесстрастно продолжал Мухаммед, – похоже, умирающих детей у вас к вечеру будет сколько угодно. – Он держал себя в руках, но я знала, каково ему сейчас. В конце концов, как мы ни старались, случилось самое худшее.

– Слава богу, – радостно произнес Вернон. – Сколько займет дорога?

– Два часа, – ответил Мухаммед.

– И они действительно умирают, как в Эфиопии? Потрясающе. Отлично, сынок. Так, сворачивайте плакат, снимать будем в Довите. Я уже представляю себе, как все будет. На заднем плане раздают еду. Быстро пакуйте кабель л тарелку. Все за дело. Наш план изменился. Потрясающе, черт возьми!

Внезапно меня охватил ужас. Эта программа – наш единственный шанс. Уже одиннадцать пятнадцать. Что, если они не успеют доставить и наладить оборудование до четырех? Здесь они с ним два дня мучились. До Довита путь неблизкий.

– Вы уверены, что успеете вовремя? – вмешалась я. – Разве не нужно переустанавливать тарелку на месте?

– Так, так. Не начинай мне тут. Сейчас ты у меня договоришься, детка, – пригрозил Вернон.

При этих словах О'Рурк внезапно развернулся и в ярости зашагал по направлению к больнице.

– Всё, выезжаем. Сворачивайте плакат. Девочки, надевайте костюмы для сафари и марш по грузовикам. Кейт Форчун – в первый грузовик, пусть осчастливит умирающих.

Появился О'Рурк. Он нес три бутылки американского пива.

– Кажется, у нас есть повод отпраздновать, – сказал он.

– Где ты взял пиво? – спросила я.

– Какая разница, – он подозрительно посмотрел на меня. – Иди-ка ты в поселение, расскажи всем новости.

– Что?..

– Иди, – прошипел он.

Я все сделала, как он говорил, оставив его с Генри, Мухаммедом и Верноном. Его поведение показалось мне очень странным. Он явно что-то задумал. Но я доверяла О'Рурку. По крайней мере, тогда мне так казалось.

Я ехала вверх по холму в поселение, пытаясь представить себе, что мы увидим в Довите. При одной мысли о том, что Вернон наложит свои грязные лапы на настоящий голод и отчаяние, я пришла в ужас. Первым человеком, который встретил меня в поселении, был Оливер. Я всегда подозревала, что Оливер страдает раздвоением личности, но здесь, в Сафиле, это прямо-таки бросалось в глаза. Бледный и осунувшийся, он бродил по двору без проблеска сознания в глазах, а потом ни с того ни с сего в одно мгновение превращался во властного, но обаятельного профи. Когда я поведала ему новость о Довите, он как раз был в образе профи.

– Думаешь, успеем наладить оборудование, если поедем сейчас же? – спросила я.

– Может, и успеем, милая. Я спрошу у ребят из съемочной группы. Не волнуйся. Быстро собери всех в столовой.

В половине двенадцатого мы все еще пытались усадить всех за стол. Я пошла искать Кейт.

Она лежала лицом вниз на кровати в своей хижине и рыдала.

– Всё нормально, – я села на кровать и попыталась успокоить ее. – В конце концов, всё не так уж плохо. Все будет в порядке. – Я прожила в Африке четыре года, тысячу раз видела, как люди умирают от голода, и тем не менее мне было страшно. Я представила, что чувствует Кейт.

– Ничего не в порядке, – сказала она, выпрямившись и сердито взглянув на меня. – Не в порядке, – повторила она, дергая себя за волосы, пытаясь распушить их и снова приглаживая. – Только посмотри на этот кошмар! Разве я могу сниматься в таком виде? Все в порядке, говоришь? Это уродство. Я урод, урод, урод, – она бросилась на подушку и забилась в истерике.

Не произнеся ни слова, я направилась к двери.

– Рози, – всхлипнула она, – можно примерить твою шляпу? Хочу посмотреть, пойдет ли мне...

Я открыла дверь, вышла на улицу и сделала несколько глубоких вдохов. Только после этого зашла обратно в хижину. Дело было не просто в тщеславии. Парикмахер отеля надругался над самим существом Кейт, полностью уничтожил ее собственное “я”.

Я сняла шляпу и протянула Кейт. Она тут же начала крутиться перед зеркалом.

– Тебе идет, – сказала я. – Выглядишь потрясающе.

– Правда? Тебе правда нравится? А у тебя есть зеркало в полный рост?

По пути в столовую я увидела Генри и О'Рурка, которые выгружали из машины мешок с зерном. “ Приглядевшись, я поняла, что это был вовсе не мешок, а Вернон.

– Что произошло? – спросила я, в ужасе кинувшись им навстречу. Они едва удерживали его жирную тушу. О'Рурк держал его за плечи, Генри засунул толстые ноги себе под мышки.

– Ему от пива плохо стало, – отрывисто произнес О'Рурк.

– Совсем пить не умеет, – подтвердил Генри с радостной улыбкой.

– Что вы ему подмешали? – я ощутила непреодолимый восторг. – Признавайтесь, что вы наделали?

– Думаю, в ближайшие двенадцать часов он тебя не потревожит, – хитро произнес О'Рурк.

Без пятнадцати двенадцать. До трансляции оставалось чуть больше четырех часов, а мы так и сидели в столовой и никак не могли решить, ехать нам или остаться. Теперь, когда Вернон вырубился, мы вздохнули свободнее.

– Значит, если ничего не сломается и не отсоединится, тарелку не нужно переустанавливать, можно просто включить оборудование? – спросил Оливер. Он сидел на краешке стола и выглядел очень круто. При виде отрубившегося и храпящего Вернона Оливер преобразился. Вид спящего Вернона прямо-таки наполнил его уверенностью и самообладанием.

– Все верно, – сказал Клайв, главный специалист по спутниковым системам. Он всегда говорил так, будто выступал по радио и ему нельзя было отвечать “да” или “нет”.

– Но если по пути что-то сломается, нам крышка? – уточнил Оливер.

– При возникновении технических неполадок или физических повреждений одного из компонентов наземной станции во время перевозки возобновить спутниковую связь технически невозможно.

– А это может произойти?

– Как я уже говорил, учитывая неровный рельеф местности...

– Кончай, Клайв, – нетерпеливо прервал Оливер. – Ты же сам вел машину. Какие у нас шансы? Стоит ли рисковать, или лучше остаться здесь?

Возникла долгая пауза. Все взгляды были прикованы к бороде Клайва и его проволочным очкам. Только Клайв мог помочь нам принять правильное решение. Но он будто язык проглотил.

– Когда вы везли тарелку из Найроби, что-нибудь сломалось? – вмешалась я.

– Поломок как таковых и технических неполадок во время упомянутого путешествия не возникло, – отчитался Клайв.

– Может, лучше все-таки останемся здесь? – предложил оператор. – Если спутниковая тарелка накроется, мы не сможем вести трансляцию. А если приедем в Довит, а там никого не будет? Тогда и транслировать будет нечего. Надо снять хоть что-то, иначе все труды коту под хвост. Может, просто останемся здесь и возьмем интервью у беженцев? Пусть расскажут, что происходит в Довите.

– Послушайте, – сказал О'Рурк, – до эфира осталось четыре часа десять минут. Нужно принять решение.

– У меня предчувствие, что надо ехать, – сказал Оливер. – Понимаю, мы рискуем, но, по-моему, это того стоит.

Техники возились со спутниковой тарелкой. Мы решили взять два грузовика с продовольствием и один с водой и лекарствами. О'Рурк, Генри и Шарон ехали с нами. Бетти было велено оставаться в больнице с Сиан и Линдой. Но она была очень недовольна.

– Оливер, дорогой, я знаю, ты начальник, ты решаешь, кто едет, кто нет, – накинулась она на него, – но я считаю, что тоже должна поехать. Если больные в критическом состоянии, вам нужны будут врачи, тебе не кажется? Кроме того, хоть ты и думаешь, что я всего лишь глупая старуха, но я проработала в Африке много лет, и мой опыт может очень даже пригодиться.

– По-моему, она говорит дело, – сказал Рой, звукооператор. Все удивленно посмотрели на него. Рой был забавным веселым человечком и всегда был готов прийти на помощь, но мы никогда не слышали, чтобы он открывал рот. – Бетти знает, что говорит, лучше, чем все эти детишки, вместе взятые. Она тоже должна участвовать.

– Да что вы, я всего лишь глупая старуха, – зачирикала Бетти, закатывая глаза.

– Сейчас без пяти час, – сказал Оливер. – Мне насрать, кто из вас поедет, кто нет, но чтобы все через минуту сидели по грузовикам. Выезжаем.

Глава 29

Небо опять покрылось облаками, в пустыне поднялся ветер, швыряя песок в глаза. Кейт и Коринна сидели рядышком на переднем сиденье “лендкрузера”. О'Рурк был за рулем. На заднем сиденье устроились мы с Оливером. Остальные следовали за нами в грузовиках.

– Черт! – выругался О'Рурк и притормозил. Прямо перед машиной дорогу переходил козлик. – Откуда он только взялся?

Разглядеть что-то вокруг становилось все труднее – как будто смотришь сквозь желтый туман.

– Погодка не самая удачная, как думаешь? – произнес Оливер.

– Сложно сказать. Иногда сквозь песчаную завесу светит солнце, и эффект потрясающий, – ответил О'Рурк. Похоже, они с Оливером очень даже поладили. Может, потому, что провели ночь в одной кровати? – Не нравится мне все это, – добавил он. – Не надо было брать грузовики с едой.

– Согласна, – сказала я.

– Почему? – вмешалась Коринна. – Вы что, с ума сошли? Разве можно приехать в место, где полно голодающих, и ничего не привезти?

– Действительно, просто неприлично, – пробормотал О'Рурк.

– Зависит от того, сколько там беженцев, – объяснила я. – Мы не хотим основывать постоянное поселение.

– Но это же удобнее, чем перевезти всех в Сафилу, – сказал Оливер.

О'Рурк раздраженно фыркнул.

– Нет, – сказала я. – Запасы воды ограничены, и горы слишком близко к границе.

– Но вы же накормите их. чтобы они сразу не загнулись? – спросил Оливер.

– Конечно, только все должно быть очень организованно. Иначе возникнет бунт, – сказал О'Рурк.

– В любом случае скоро мы всё узнаем, – сказала я. – Может, там всего человек тридцать, не больше. Может, это была ложная тревога.

– Господи, надеюсь, что нет, – пробормотал Оливер.

– Что это? – О'Рурк замедлил ход.

– Боже правый, – произнесла Кейт Форчун, выпрямившись и глядя прямо перед собой. – Боже правый.

На обочине лежало несколько трупов.

Мы накрыли их мешковиной – больше ничего сделать было нельзя. Молодые мужчины – должно быть, их послали, чтобы предупредить нас о прибытии беженцев, и по дороге они умерли с голоду. До Довита оставалось пятнадцать минут езды. Теперь было ясно, что ничего хорошего мы там не увидим. Необходимо было разработать план распределения продовольствия, поэтому мы оставили грузовики с едой на том месте, где обнаружили трупы, и поехали дальше. Я обернулась и вздрогнула при виде грузовиков с гуманитарной помощью из Англии, стоявших рядом с кучкой людей, которым помощь уже была не нужна.

Над нами нависали красные вершины Довита. Я тысячу раз проезжала мимо этих гор раньше, но лишь сейчас мне начало казаться, что они таят в себе угрозу – потому что я знала, что там, в этих горах, происходит что-то ужасное. Пыль сгущалась в воздухе, предвещая песчаную бурю. Солнце пыталось пробиться сквозь завесу, но проникал лишь слабый, рассеянный свет.

Дорога сворачивала налево, в подобие короткого коридора в массиве горы, который вел на плато. На развилке мы остановились. С гор послышался бой барабанов. Медленный, пустой, одинокий звук.

Клайв сказал, что спутниковую тарелку и оборудование придется оставить здесь, так как внутри горной цепи сигнала не будет. И тут сквозь песчаную завесу я увидела фигуры. Они двигались как в замедленной съемке – пытались бежать, но их ноги – обтянутые кожей кости – уже не могли нести вес их тел.

Мухаммед поспешил им навстречу. Кожа на их лицах натянулась, застыв в жутковатой широкой улыбке. Но они не улыбались. О'Рурк и я тоже двинулись им навстречу. Выражение их глаз заставило нас ужаснуться – во взгляде теплилось сознание, но лица и тела после долгого голодания уже не были похожи на человеческие.

К Мухаммеду подошел юноша лет семнадцати и заговорил с ним. Он говорил медленно, будто у него кружилась голова и он никак не мог сконцентрироваться. Его зубы и голова казались неестественно огромными – из-за отсутствия волос на голове, жира и мускулов на лице. Он весь состоял из кожи. Вокруг тела был обернут кусок коричневой мешковины, из-под которой торчали острые плечи.

– Он из моего района, – сказал Мухаммед. – Говорит, что там несколько тысяч беженцев.

Мальчик снова заговорил, медленно касаясь переносицы большим, указательным и средним пальцами, будто пытался собраться с мыслями.

– Говорит, что они уже давно ничего не ели. Спрашивает, привезли ли мы еду.

Мухаммед, как всегда, говорил на прекрасном английском. Мы с О'Рурком переглянулись, уже понимая, что нам предстоит.

– Ну что, пойдем посмотрим, а потом вернемся за грузовиками? – сказал О'Рурк.

– Да. Думаю, да.

В джипе было несколько высококалорийных бисквитов. Мы накормили тех, кто вышел нас встречать.

Оливер говорил с технической группой. Они решили припарковать фургон между дорогой и горами и попытаться наладить связь.

По дороге в горы нам попадалось все больше людей, но мы не останавливались. Увидев это, некоторые их них поворачивали назад, вслед за джипом. Оливер словно оцепенел. Кейт Форчун учащенно дышала и издавала странные звуки. Она схватила О'Рурка за локоть – он вел машину – и сказала, что ей плохо. Он велел ей заткнуться.

Когда мы оказались в узком разломе внутри горы, песок все еще вихрем кружился у подножия, а беженцы шли навстречу, тыкая пальцами в рот. Все это было очень странно. Мы ехали по короткому коридору, похожему на расщелину. С обеих сторон отвесно возвышалась скала. Потом мы свернули и оказались на площадке, окруженной горами. Площадка была радиусом примерно три четверти мили и очень неровная – то резко ныряла вниз, то вздымалась вверх. Над землей висела плотная дымовая завеса. Площадка была сплошь усеяна людьми – тысячами, десятками тысяч людей. Они сидели на земле и жгли костры. Я не заметила, чтобы они двигались, но шум стоял оглушительный. И жуткий – одновременный плач тысяч людей. Я выглянула в окно джипа и увидела молодую девушку. Ее слезы казались огромными пузырями влаги на увядшем лице. Я была в шоке и не могла поверить, что это высохшее тельце было еще способно производить жидкость.

Мы вышли из машин. Мухаммед разговаривал с группой мужчин, вышедших ему навстречу. Может, это были старейшины деревень, а может, представители АСК. Слева от меня раздавался барабанный бой. Я двинулась на звук.

Чуть левее, у подножия горы, складывали мертвых. Два или три десятка тел лежали ровной линией. Люди плакали, мужчины копали могилы палками. Со всех сторон сюда на руках несли мертвые тела. Какой-то мужчина опустил на землю трупик ребенка. Ребенок был завернут в мешковину, его тельце было таким хрупким, что, казалось, весило не больше свернутого рулоном полотенца. Некоторые тела лежали на носилках; все были накрыты мешковиной или ветошью. На одном из мертвецов был мешок с надписью: “Подарок от жителей Миннессоты”. Из-под голубого одеяла торчали женские ноги, а между ними – две маленькие ножки.

У груды мертвецов сидела женщина, склонившись над телом сына. Она сняла мешковину, закрывавшую его лицо, и хлопала в ладоши у него над головой, будто пыталась разбудить его. Казалось, она делает все возможное, чтобы остановить боль. Она трясла руками, будто стряхивая капли воды, закрывала глаза ладонями и хваталась за виски, потом брала своего сына за голову и пыталась разговаривать с ним, потом снова хлопала в ладоши, но ничего не помогало. Я посмотрела на мальчика, который лежал перед ней, – недвижимое, мертвое тело – и подумала: как нелепо, что он умер от голода. Как нелепо, что люди испытывают все эти страдания не из-за внезапного несчастного случая или неизлечимой болезни, а из-за того, что им нечего есть, когда во всем мире еды сколько угодно.

Большинство беженцев сидели или лежали на земле группами. Из-за слабости и затуманенного голодом сознания они никак не реагировали на наше присутствие. Никогда в жизни я не видела людей, столь истощенных голодом, но продолжающих цепляться за жизнь. Я медленно вернулась к Мухаммеду, который все еще разговаривал со старейшинами. Почувствовав, что по щекам текут слезы, я постаралась взять себя в руки.

Проходя мимо “лендкрузера”, я на минуту задержалась. Коринна стояла, облокотившись о заднее стекло. Ее кулаки были крепко сжаты, плечи сгорбились. Она плакала, ее лицо под темными очками принимало немыслимые, чудовищные выражения, тело дергалось в судорогах. Я видела, что она плачет, но не попыталась успокоить ее. Я смотрела, как она стонет и бьется в истерике, и была рада, потому что наконец поняла, что она тоже из плоти и крови, а вовсе не из бетона, лайкры или органического стекла.

Заметив, что я наблюдаю за ней, Коринна прислонилась лбом к стеклу машины и сказала:

– Можно сигарету?

Я протянула ей сигарету и поднесла зажигалку. Кейт сидела в “лендкрузере”, обхватив голову руками.

Джулиан и Оливер стояли поодиночке, словно загипнотизированные. Ни Генри, ни Бетти, ни Шарон не было видно. О'Рурк склонился над телом ребенка. Он молчал и выглядел как всегда – вот только по лицу его струились слезы.

Я не знала, что делать. Я тоже была словно под гипнозом и могла только стоять и смотреть на все это. Ужас был настолько всепоглощающим, настолько грандиозным, что, казалось, с этого момента уже ничего не может быть как раньше и мир прекратит свое существование, – мы не сможем говорить, солнце не продолжит свой путь по небосводу, ветер затихнет навсегда. Казалось невозможным, что такое может происходить, в то время как остальной мир продолжает жить по своим законам, не останавливаясь и не задумываясь ни на минуту.

Глава 30

Единственный способ побороть оцепенение – не размышлять, а быстро действовать, выполняя одно задание за другим.

О'Рурк, Генри, Мухаммед, Бетти и я собрались у машин. Солнце пробивалось через пыль, отбрасывая снопы света, будто сквозь потолочные балки. Нам придется иметь дело с десятью, может, двадцатью тысячами беженцев.

– Наверняка холера процветает, – сказал О'Рурк.

План был такой: мы с Мухаммедом занимаемся регидратацией и распределением пищи, Генри проверит чистоту пресных источников и определит зоны дефекации. Бетти будет делать прививки от кори. О'Рурк и Шарон организуют что-то вроде кризисного центра для тяжелых больных.

– Как же передача? – спросила Бетти. Часы показывали час тридцать. Эфир в четыре часа.

– Сорока тонн им хватит ненадолго, – сказал О'Рурк.

Оливер и Джулиан все еще стояли поодаль и в оцепенении смотрели на толпу.

– Иди сюда, – позвала я Оливера. – Послушай, ты должен организовать трансляцию. Скорее, тебе многое нужно успеть. Возьми “лендкрузер”, езжай к техникам и расскажи, что здесь творится.

Он не фокусировал взгляд.

– Давай, Оливер, – сказала я.

К нам подошла Коринна. Она вытирала глаза. Похоже, ей удалось взять себя в руки.

Я взглянула на Оливера. Он все еще беспомощно озирался по сторонам.

Подошел Мухаммед и присоединился к нам. Он положил руку Оливеру на плечо, отвел его в сторону и начал с ним разговаривать.

– Я помогу вам, – произнесла Коринна. – Говорите, что делать.

Я попросила ее вернуться туда, где мы оставили грузовики с продовольствием, и пригнать их обратно.

– Скажи, чтобы не въезжали на плато, пока мы всё не подготовим. Справишься с двухосным грузовиком?

– Да, – ответила она.

– Я могу попросить Генри.

– Не надо. Я справлюсь. Генри нужен тебе здесь.

– Подожди, я поеду с тобой, – очнулся Джулиан.

– Оставайся здесь, – сказала я. – Она одна справится.

– Скажи, чем я могу помочь? – спросил он.

– Будешь помогать распределять пищу. Спустя какое-то время вернулся Мухаммед и с ним – Оливер. Оливер выглядел намного лучше и вызвался проверить, работает ли спутниковая тарелка. Потом он и техническая группа будут решать, что делать.

Мухаммеда окружили старейшины деревень.

– Они помогут распределить продукты? – спросила я.

– Конечно.

Я осмотрелась в поисках подходящего места.

– Беженцы разделены по группам?

– Да. Жители каждой деревни держатся вместе.

– Сколько здесь деревень? – спросила я. Мухаммед переговорил со старейшинами.

– Около пятисот.

– Начнем с детей до пяти лет. И с самых тяжелых больных. Кризисный центр организуем здесь, одновременно будем давать регидратационные соли. Остальных накормим потом.

– Матерей тоже нужно накормить, – сказал Мухаммед.

– Накормим всех, кто приведет детей.

– Я поговорю со старейшинами, – сказал Мухаммед. – Они всё организуют.

Я старалась не думать ни о чем, кроме того, что нас ждет, и не представлять себе самое худшее, чтобы не удариться в панику. Поискала глазами Джулиана и велела ему сложить из камней три ограждения.

– Хорошо, – сказал он и стал собирать камни, будто намеревался заняться этим в одиночку.

– Позови кого-нибудь на помощь.

Я стала обращаться к беженцам, которые еще крепко держались на ногах, но они не понимали, что от них требуется.

– Зачем нужны ограждения? – спросил Джулиан.

Нам нужны были отдельные участки для прививок, раздачи высококалорийного печенья и жидкой пищи для самых слабых.

– Нужны высокие стены – на случай, если разгорится драка. – Я не была уверена, что такое возможно: слишком много отчаявшихся людей вокруг.

Джулиан стал объяснять жестами, что нужно сделать, и беженцы засмеялись – несмотря на ужас, царивший вокруг, они засмеялись. И стали собирать камни. К нам подошел мужчина, говоривший по-английски, и стал помогать, взяв руководство постройкой на себя. Вскоре уже человек триста собирали камни и строили стены.

Я все время посматривала в конец каменного коридора, где были припаркованы наши машины. Съемочная группа возбужденно сновала туда-сюда. Они протянули вдоль тропинки толстый кабель и лихорадочно пытались присоединить удлинитель. Оливер ездил вверх и вниз по дороге, время от времени проверяя спутниковую тарелку. Они были похожи на ос, кружащих около гнезда.

В три часа сорок пять минут ограждения были готовы. Внутри кишмя кишели дети и больные – некоторые лежали на земле, кто-то стоял в очереди. Старейшины то и дело доставляли новых больных, держа их под руки или неся на носилках. Если кто-нибудь из нас случайно проливал еду, люди бросались на землю и ползали, съедая все, что успевали подобрать. Каменные стены едва не рушились под напором – каждый норовил заглянуть, стоны и вой смешались с криками недовольства. Было тяжело сохранять спокойствие, когда возле стен сгрудились десятки людей, которые протягивали к нам умирающих младенцев и умоляли впустить их. Начались драки – многие считали несправедливым, что оказались по ту сторону стены.

Я все время посматривала на часы, на съемочную группу, но все было по-прежнему. Машины ездили туда-сюда по коридору. Я не понимала, что происходит. Я думала, Коринна и Джулиан уже должны начать репетировать и готовиться к съемкам, но они раздавали печенье за соседней стеной.

– Я пойду и узнаю, что там происходит, – сказала я Мухаммеду.

И тут я увидела Оливера – он шел мне навстречу.

– Ничего не работает, – сказал он, подойдя ближе. Он был в унынии, полный жалости к самому себе.

– Как это? – сглотнула я.

– Тарелка не работает.

– Что?

– В ней пробоина.

– Пробоина? – Я часто заморгала. – Как это случилось?

– Не знаю. Говорят, камень отскочил, пока мы ехали.

– Починить нельзя?

– Они пытаются выправить ее молотком, но это очень тонкая работа. Тарелка должна быть абсолютно гладкой.

– Думаешь, получится?

– Хочешь знать мое мнение? Мы в дерьме, Рози.

Я в панике потерла лоб. Нам не хватит продовольствия. В Станстеде ждет еще один самолет “Серкл Лайн”. Он мог бы прибыть с грузом через двадцать четыре часа. Мы могли бы организовать ежедневные перевозки, пока кризис не минует. Но если трансляция не состоится, все пойдет прахом. Жизни тысяч людей в тот самый момент зависели от куска железа, в котором зияла пробоина. Ужасная нелепость, но так оно и было. А до эфира оставалось полчаса.

– У тебя был запасной план на случай, если тарелка не заработает? – спросила я.

– Да. Я всё продумал.

– Коринна и Джулиан тебе нужны? Где Кейт?

– В джипе. Толку от нее ноль. Лучше вообще ее не трогать.

Я оглянулась. Кейт рыдала, дергая себя за волосы.

– Можешь, конечно, прислать Джулиана и Коринну. Но думаю, здесь от них больше пользы. Лучше продолжайте работу. Я позову вас, если будут какие-то изменения.

Сконцентрироваться было нелегко. У нас был всего лишь один час – между пятью и шестью, – чтобы весь мир увидел этот кошмар, это наш единственный шанс. Но я ничего не могла поделать.

Без десяти четыре послышался крик. Нас звал кто-то из съемочной группы. Оператор навел объектив на Джулиана и Коринну. Коринна посмотрела на меня и ободряюще улыбнулась. Я выскочила из-за каменного ограждения и бросилась к машинам. Подбежала ближе, спотыкаясь о камни. Вопли Оливера гулким эхом разносились по каменному коридору.

– Нет сигнала, – кричал он, утопая в песке. – Тарелка работает, но сигнала нет. Мы в тени этой чертовой горы. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Проклятый Вернон! Надо было остаться в лагере. – Он ударял кулаком о кулак, беспомощно топчась на месте. Пять минут пятого. В Лондоне шоу уже вышло в эфир, так и не дождавшись связи с Намбулой.

– Мухаммед, – вдруг произнес Оливер, – здесь есть дорога наверх?

– Да, но тропа очень крутая. Если выехать и следовать по подножию горы налево, через двести ярдов увидите.

– Куда ведет тропа? – спросил Оливер. – Можно будет спустить кабель?

Прищурившись, Мухаммед поднял руку и указал поверх каменных ограждений. Там возвышалась почти отвесная гора – огромная глыба красного камня.

– Дорога ведет по внешней части хребта, но наверху есть место, откуда открывается вид на плато. Там можете спустить кабель.

– О'кей, – сказал Оливер, на ходу садясь в машину. – Я поднимаюсь наверх с ребятами. Пусть оператор остается здесь. Мы сбросим кабель.

За сорок минут до окончания программы, в четыре часа двадцать минут, Джулиан и Генри, схватившись за один конец кабеля, ждали у подножия горы, с надеждой глядя наверх. Их окружила толпа африканцев. Остальные раздавали жидкую пищу внутри каменных ограждений. Мы никак не могли решить, куда поставить камеру. Я окинула взглядом площадку, заполненную беженцами, и вспомнила, как молилась, чтобы этого не произошло. Мало того что мы слишком поздно привезли съемочную группу, так еще и тарелка не работала. К Мухаммеду подошел мужчина и что-то сказал. На мгновение мне показалось, что Мухаммед вот-вот упадет в обморок.

– Здесь Худа, – сказал он. – Пойдешь со мной? Худа Летей, женщина, разыскать которую он меня просил, когда мы были в Кефти. Мухаммед опустился перед ней на колени, взял за руку, накрыл одеялом до самого подбородка. Кости резко выступали под кожей. От истощения у нее выпали почти все волосы – остались лишь редкие рыжеватые вьющиеся клочки. По другую сторону стояла мать Худы, держа на руках двоих детей. Младенцы кричали, кожа на ногах сморщилась – из-за отсутствия мышечной массы. Им было около года – два маленьких мальчика с большими глазами. Вскоре они затихли, и на их милых личиках застыло сердитое выражение. Худа лежала на спине, запрокинув голову. Выкатившиеся глаза смотрели в небо. Думаю, она узнала Мухаммеда, – когда он обращался к ней, она слегка постанывала.

Я обернулась посмотреть, что происходит на вершине горы. Джулиан и Генри карабкались по валунам у подножия, не выпуская кабель из рук и все время глядя вверх. Над ними гладкой стеной возвышалась скала. Почти у самой вершины был выступ, покрытый валунами и крупными камнями. Дальше до самой вершины скала вновь поднималась идеально ровно. Наверху, на каменистом уступе, стояли Оливер и один из техников. К обрыву подошли двое техников. Они несли большую катушку кабеля на металлической раме.

Спустить кабель представлялось делом нелегким. Для этого нужно было пройти по уступу, усеянному камнями, который резко обрывался и снизу выглядел очень неустойчиво. Оливер подошел к техникам с катушкой. Мне показалось, что они втроем что-то поднимают. Подняв предмет на несколько футов над землей, они начали его раскачивать. Один, два, три – и затем бросили вниз. Это был булыжник, помещенный во что-то напоминающее сеть. Булыжник покатился по камням, таща за собой кабель, к вертикальному обрыву. За ним падали крупные камни. На расстоянии шести футов до края обрыва булыжник застрял, зацепившись о возвышение. Лавина камней рухнула со скалы, разбиваясь о подножие, заставив людей вздрогнуть.

Оливер, осторожно ступая по камням, двигался к тому месту, где застрял кабель. Внезапно земля под ним зашевелилась. Он поскользнулся, и его понесло с камнепадом к обрыву. Коринна вскрикнула.

Оливер пытался удержаться, найти опору, но камни тащили его за собой. Он перевернулся на бок и зацепился за небольшое возвышение, перебирая ногами. Он висел, а валуны проносились мимо и срывались вниз. Среди них был и булыжник с кабелем – он с грохотом покатился вниз по скале.

Оливер висел, уцепившись за возвышение. Я никак не могла разглядеть, что происходит у подножия горы, – беженцы столпились плотным кольцом. Внезапно позади раздался шум. Я повернулась и увидела оператора, который, спотыкаясь, двигался нам навстречу, наводя объектив. За ним шла Коринна.

– Снимаем, снимаем, – обратился он ко всем нам. – Снимаем. Есть связь. Снимаем. Двадцать секунд. Будьте наготове.

Звукорежиссер протягивал мне маленькую электронную коробочку и наушник. Я схватила коробочку и сунула ее в руки Мухаммеду, затем приспособила ему наушник. Оператор направил камеру на Мухаммеда, звукорежиссер поднял операторский кран и установил у него над головой.

– Дайте общий план, хорошо? – невозмутимо обратился Мухаммед к оператору. – Поднимите руку, когда выйдем в эфир. Тогда я начну говорить.

Я посмотрела на часы. Без десяти пять.

– Эфир через десять секунд, – произнес оператор.

– Сначала общий план, – велел Мухаммед. – Чтобы зрители увидели всю площадку.

Из наушника послышались недовольные крики.

– Я в кадре, – в негодовании произнес Мухаммед. – Пустите фоновую музыку, дайте общий план, потом приглушите музыку, камеру – на меня. У вас есть музыка?

Из наушника опять раздался сердитый голос.

– Они хотят, чтобы в кадре был кто-то из знаменитостей, – сказал оператор. – Коринна, дорогая, иди сюда.

– Пусть выступит Мухаммед, – сказала Коринна.

Оператор в недоумении взглянул на нее.

– Пусть выступит Мухаммед, – повторила она.

– Да, пусть он говорит, – сказал Джулиан.

Я взглянула наверх. Оливеру кинули веревку, и ребята из технической группы дружно подтягивали его на вершину.

Мухаммед разговаривал с Худой и ее матерью, одним глазом следя за камерой. Оператор вел камеру по кризисному центру, как велел Мухаммед. Худа очень ослабла, но внимательно слушала, что говорил Мухаммед, и медленно кивала. Оператор поднял руку. На счет два Мухаммед взглянул на Худу, затем медленно повернул голову и посмотрел прямо в объектив.

– Двадцать лет назад, – начал он, – доктор Генри Киссинджер объявил о начале Всемирной продовольственной программы. Он сказал: “Мы должны поставить четкую цель – чтобы через десять лет ни один ребенок в мире не отправился спать голодным. Чтобы семьям не нужно было волноваться, чем они накормят детей завтра. Чтобы развитию и процветанию человечества не препятствовал голод”.

Он сделал паузу и помог Худе поднять голову чуть выше.

– Прошло шесть недель с тех пор, как ООН, ЕС, благотворительные агентства и правительства западных стран узнали, что в горах Кефти умирают от голода десятки тысяч людей. Они знали, что беженцы двигаются сюда, чтобы найти помощь, днем и ночью, без пищи и воды, глядя, как их дети и старики умирают, не выдержав тяжелого перехода. Жители Кефти умирали с голоду по пути в Намбулу, надеясь, что, как только они пересекут границу, им помогут. И какие действия были предприняты ООН за эти шесть недель? Что мы получили от правительств западных стран? Что ждет этих людей, когда они доберутся до Намбулы? Ничего.

Он обвел рукой плато, и оператор перевел камеру.

– Год за годом вы видите на своих экранах подобные картины. Год за годом ваше правительство, ваши организации, имея в своем распоряжении горы зерна, не приходят на помощь вовремя. Год за годом вас, обычных людей, таких же, как мы, просят достать чековые книжки и спасти нас, когда уже слишком поздно. И сейчас мы снова просим вас о помощи. Почему?

Он посмотрел на Худу.

– Это доктор Худа Летей. Мы вместе изучали экономику в университете Эзареба. Она была моей подругой.

Он подождал, пока оператор наведет на нее объектив. Голова Худы каталась по земле. Ее рот был открыт, будто она кричала.

– Ей двадцать семь лет.

Мухаммед приподнял ее за плечи. Он сделал знак, чтобы микрофон поднесли ближе. Мать Худы положила рядом с ней близнецов. Худа подняла голову и заговорила.

– Это мои дети, – сказала она едва различимым шепотом. – Неделю назад их сестра умерла от голода. Четыре дня назад умер их брат.

Звукорежиссер взглянул на оператора и попытался подвинуть микрофон как можно ближе.

– А вчера умер их отец.

Она наклонялась все ближе и ближе к камере, глядя прямо в объектив. Какое-то движение привлекло мое внимание. Позади оператора стояла Кейт Форчун и отчаянно махала руками. На ней был тюрбан персикового цвета.

– Мир разделен на две половины – у одних есть всё, другие живут в нищете, – продолжала Худа. – Я не обвиняю вас, живущих в достатке, мне просто жаль, что я и мои дети не могут оказаться на вашем месте.

Она замолкла и закашлялась. Младенцы начали плакать, и звукорежиссер подвинул микрофон еще ближе.

– Я родилась в нищей стране, на другом конце света, – сказала она. Ее голос охрип. – Я не хочу умирать. Но если это неизбежно, я хочу умереть достойно, а не здесь, лежа в грязи, как животное. – Она закашлялась и закрыла глаза, откинувшись на плечо Мухаммеда. Он приподнял ее и что-то прошептал ей на ухо.

Она снова открыла глаза и подняла голову.

– Я родилась по одну сторону границы, вы – по другую. Я умру здесь. Моим детям и моему народу нужна пища, поэтому я должна унизиться до того, чтобы просить милостыню. – Она снова зашлась в приступе кашля. – Нам нужна любая помощь, неважно от кого. Нам нужна помощь. Не для того, чтобы танцевать или сделать свою жизнь более комфортной... Только для того, чтобы выжить.

Ее глаза закрылись, она упала на руки Мухаммеду, закашлялась и утихла. Он гладил ее по голове.

Глава 31

– Гениально. – Голос режиссера, раздавшийся за две тысячи миль из Лондона, все еще звенел в моих ушах. – Действительно трогательно – смерть в прямом эфире.

Солнце садилось, и пустыня полыхала алым огнем. Мы с Оливером устроились в фургончике передвижной телестанции, припаркованном за пределами горного хребта, у начала тропы, ведущей на вершину. Там красовалась спутниковая тарелка. Со времени эфира прошло полтора часа. Пожертвования по кредитным картам поступали непрерывно, сопровождаемые лавиной похвальных откликов. Рубашка у Оливера порвалась на спине; руки были покрыты ссадинами от ударов о камни.

– Оливер, может, сказать ему, что Худа в коме? Вообще-то, она не умерла, – прошептала я.

– ...Вернон с тобой? – сквозь треск и помехи послышался голос режиссера.

Оливер нажал на кнопку и заговорил в микрофон.

– В данный момент нет, – сказал он. – Вернон захворал.

– Передай ему, что звонили из Независимой телекомиссии, поздравляли “Кэпитал Дейли Телевижн”. Огромный успех. Огромный.

На линии раздались помехи, и на минуту связь пропала.

– Только что звонили из Станстеда. Второй самолет “Серкл Лайн” вылетел пять минут назад. Прибудет через... двенадцать часов. О-о. Подожди-ка. Общая сумма пожертвований – два миллиона триста девяносто семь тысяч и... – Послышался хлопок – в Лондоне открыли бутылку шампанского. – О-о! Подожди-ка... Минутку...

Оливер расплылся в улыбке.

– Два миллиона триста девяносто семь тысяч фунтов, – прокричал он съемочной группе, собравшейся у дверей.

– Эй! Звонят из журнала “Ньюс”, – раздался голос режиссера.

– ...хотят вывезти близнецов. Детей той умершей женщины. – Снова помехи.

Я выхватила микрофон и нажала на кнопку.

– Вы уверены? Они хотят эвакуировать двоих младенцев? У нас здесь двадцать тысяч человек.

Опять послышался треск и помехи.

– Так точно, – ответил режиссер.

– Именно этих младенцев?

– Да. Детей той женщины, которая умерла.

– А что, если они тоже умерли? – спросила я. – Они согласятся взять двух других детей?

– Нет, это должны быть те самые дети... чья мать умерла в прямом эфире. – Снова треск.

– Но она не умерла.

– О'кей... Тут пришел парень из “Дейли Ньюс”, хочет поговорить с фотографом... С вами есть фотограф?

Далеко в пустыне послышался крик какого-то дикого зверя. В дверях фургончика появился фотограф, Оливер услужливо нажал на кнопочку.

– Говорит Стив Мортимер, – произнес фотограф и резко повернулся, треснув Оливера по лицу чехлом от фотоаппарата. Последовала пауза – разница во времени.

– Стиви, привет, это Роб, – раздался уже другой голос. – Как дела, приятель? Слушай. Нам нужны дети. Ты сделал снимки? Ту женщину заснял? Смерть в прямом эфире?

– Естественно, – ответил Стиви.

– Но... – начал было Оливер.

– О'кей, этого вполне достаточно. Через пять минут потеряем связь... Всем большое спасибо. Все прошло потрясающе. Невероятно. Подождите, еще кое-что. Тот парень, который выступал в самом конце, который держал мертвую женщину. Они хотят, чтобы вы привезли его. В Лондон. – На линии послышался треск. – Естественно... – Помехи, помехи... – ...он станет ведущим “Кэпитал Телевижн”. Пусть приезжает с вами, и детишек не забудьте. О'кей. Вот и всё, Намбула, теряем связь. Молодцы, до сви...

Тут связь прервалась и наступила тишина, прерываемая лишь глухим боем барабана и гулким воем ветра в пустыне.

Темные контуры горных вершин вырисовывались на пурпурном фоне. Вдалеке показался джип. Открылись и захлопнулись двери. Из машины вышел Джулиан, за ним – Мухаммед, Бетти и Генри.

– Рози! – Джулиан приближался ко мне, обеспокоенно нахмурив брови. – Рози, – произнес он, – я наконец понял, чем хочу заниматься.

– И чем же?

– Ну, для начала я пожертвую всё, что у меня есть. И когда вернусь, сделаю все возможное, чтобы продолжить кампанию. Но у меня возникла еще одна мысль. Я собираюсь усыновить этих младенцев, – сказал он, – маленьких осиротевших близнецов. Ты знаешь, что их мать умерла?

Я поискала глазами Мухаммеда. Он, прихрамывая, шел в стороне от всех, в полном одиночестве.

– Хочу помочь им, – продолжал Джулиан. – Будем жить все вместе – Джейни, Ирония и маленькие близнецы.

– Я первая хотела забрать детей, – вмешалась Кейт Форчун.

– Но у тебя уже есть ребенок из Румынии, забыла? – возмутился Джулиан.

– Очень жаль, дорогие мои, но детей уже обещали отдать “Ньюс”, – сказал фотограф.

– Эй, эй! – вмешался Генри. – Неужели вы не видите, что детей здесь хватит на всех? Даже если вам нужны только сироты, я уверен, несколько десятков наберем. Я смотрю, вы подраться готовы из-за этих двух несчастных грудничков. Или я чего-то не понимаю?

Коринна стояла, прислонившись к грузовику, и курила сигарету. Она поймала мой взгляд и сочувственно улыбнулась. Я впервые видела ее такой, как сегодня днем, – она относилась ко мне тепло, почти по-сестрински, во всем помогала. Коринна подошла, наклонилась, вытерла что-то у меня под глазом и сказала: “Устала?” Надеюсь, под воздействием увиденного она не превратилась в лесбиянку.

Бетти пыталась припарковать все джипы уютным кружком.

– Идите сюда, – щебетала она. – Нам нужно поесть. Вы же с утра ничего не ели. На голодный желудок войну не выиграешь. Какой от нас прок, если мы будем валиться с ног от усталости? Я попросила Камаля положить нам в грузовичок хлеба и говядины. Думаю, на всех хватит. У меня есть даже баночка горчицы. Кстати, английской. Не люблю острую горчицу.

– Не женщина, а ангел. Благодарите бога, что у нас есть Бетти, – с благоговением произнес Рой, наш звукорежиссер.

В сотне ярдов, в сгущающейся темноте, стоял Мухаммед, опираясь о посох. Он пристально смотрел в сторону Кефти, на угольно-черные тучи, затянувшие алый небосвод. Я направилась к нему, пробираясь через низкий кустарник.

– Мне очень жаль, – сказала я, подойдя ближе. Он помолчал с минуту, потом произнес:

– Мне очень тяжело. – И добавил: – Но она была потрясающей женщиной, правда?

– Да.

– И если говорят, что иногда человек умирает не напрасно...

– ...это именно тот случай.

– Но мне от этого не легче.

Нас окутала теплая темнота африканской ночи. Со стороны Сафилы показались огни фар – приближалась машина. Внутри кольца джипов развели костер и зажгли факелы, отбрасывавшие блики на лица. У костра собрались все, кроме О'Рурка – он все еще был с беженцами. Дверь джипа распахнулась, и показалась громоздкая туша Вернона. Он был похож на тролля, вывалившегося из джипа задом наперед. Мы слышали его голос, но не могли разобрать отдельные слова. Хотя, судя по тону, он был в бешенстве.

– Знаешь, чего я боюсь больше всего? – сказал Мухаммед.

– Скажи.

– Что, даже увидев все это, они очень скоро обо всем забудут, будто ничего и не было.

– Я знаю.

Какое-то время мы стояли в тишине.

– Они хотят взять тебя с собой, тебе предлагают работу на телевидении. Знаешь? – спросила я.

– Нет.

– Хочешь поехать?

– И погрязнуть в глупости и разврате?

– Глупость и разврат встречаются не только на Западе, – сказала я. – И мы оба это знаем.

– Я имею в виду разврат, что царит в обществе избранных, – произнес Мухаммед. – Я презираю несправедливое распределение благ и богатств в мире, но, если бы у меня была возможность покинуть мир обездоленных и стать одним из привилегированных, прикоснуться к рогу изобилия, думаешь, я бы ответил “да”?

– Чего ты достигнешь, ответив “нет”? Он задумался на минуту, потом произнес:

– Духовного богатства.

– Что ж, это достойный выбор. Он кивнул.

Спустя минуту я сказала:

– Если бы ты поехал в Лондон сейчас, ты бы мог что-то изменить. Ты получил приглашение в Клуб Знаменитых. Пресса поднимет вокруг тебя шумиху, у тебя будет власть. Если за твоей спиной стоят тысячи обычных людей, можно что-то изменить.

– Ты на самом деле в это веришь? – сказал он. – Я стал свидетелем уже третьей волны голода, обрушившейся на мой народ и уничтожившей его. И каждый раз было то же самое. Приезжали журналисты и операторы, чиновники разрабатывали планы и программы, и все обещали, что подобного больше не повторится. Затем какое-то время все было в порядке, им становилось скучно, а потом все начиналось заново.

– Может, нельзя прекращать действовать. Может, с каждым разом ситуация будет улучшаться, мы будем добиваться большего, люди станут менее уязвимыми. Может, если ты поедешь в Лондон, мы быстрее достигнем результата.

– Но мне придется пожертвовать собой.

– Пожертвовать? Не думаю, что это такая уж жертва. Ты будешь жить в комфорте. Разбогатеешь. И можешь быть уверен, тебе больше никогда не придется голодать. Ты не умрешь от голода.

– Но умру от жажды, – сказал он. – От духовной жажды. Я научусь принимать как должное существующее в мире неравенство. Стану любимой игрушкой британцев, одноногим африканским беженцем, новшеством, символом. И перестану быть собой.

Какие-то фигуры отделились от группы и двигались к нам. Было невозможно разглядеть, кто это, но мы слышали, как они спотыкались. Земля была вся в рытвинах.

– Привет. – Из темноты появился Оливер. Он очень похудел.

– Поздравляю, друг мой, – произнес Мухаммед. – Ты вел себя как настоящий герой.

– Они хотят ехать, – сказал Оливер. – Обратно, в Эль-Даман.

– Сейчас? – спросила я.

– Да. Хотят ехать всю ночь и вернуться в отель сегодня же.

– Я вас оставлю, – сказал Мухаммед.

Мы с Оливером смотрели друг на друга в темноте.

– Ты сделал великое дело, – сказала я.

– Героический поступок. В жизни каждый должен совершить нечто подобное. Эйфория длится недолго, но, когда все смотрят, самоощущение повышается невероятно.

– Ты мог разбиться.

– Не разбился же. Вот О'Рурк – настоящий герой, невоспетый, никому не известный, окруженный диарейными больными... Он все еще с беженцами, да?

– Без тебя у нас ничего бы не получилось. Все врачи мира оказались бы бессильны, если бы у нас не было еды.

– Не говори глупости.

Потом, задумавшись на минутку, он произнес:

– А ведь на самом деле, если бы не я, ничего бы не вышло.

– Вот именно. Ты всё организовал.

– Я чувствую... о... не знаю. Спасибо тебе. Спасибо за... Господи, я прямо как Джулиан. Мне кажется...

– Что?

– Мне кажется... Не знаю. Извини, что я так... Это самое лучшее, что случалось со мной в жизни. Я чувствую... Господи, что же я чувствую? Я чувствую себя... хорошо. Лучше, чем когда-либо. Может, теперь я стану другим человеком. Может, теперь весь мир станет другим.

Это был момент, когда я ощутила, что между нами существует настоящая близость. Мы оба многому научились.

– Рози, я хочу попросить тебя кое о чем.

– Да?

– Я хочу, чтобы ты вернулась в Лондон со мной.

– Я не могу. Я должна остаться.

– Рози! – Он повысил голос. Послышались шаги. – Я прошу тебя вернуться в Лондон со мной.

– На самом деле ты этого не хочешь. Я тебе не нужна. Ты знаешь, что это так.

– Это О'Рурк, да?

– Меня ждет моя работа.

– Я прошу тебя вернуться со мной в Лондон.

– Нет.

– Я все сделал, я помог этим людям, и теперь я должен упрашивать тебя?

– Как я могу вернуться в Лондон, черт тебя дери! – взорвалась я. – Ты же сам видел, что там творится.

– Ты влюблена в этого О'Рурка, – произнес он. – Признавайся, это правда?

– Да ла-а-адно, Оливер. – Из темноты появилась Коринна. – Неужели ты не видишь, что у нее есть заботы поважнее, чем путаться с мужиками? Иди сюда, милая, я принесла тебе сэндвич.

– Я ухожу, – пригрозил Оливер.

– Оливер, – я взяла его за руку, – спасибо.

– Знаешь, – сказала Коринна, когда он ушел, – по-моему, эти люди подарили нам что-то гораздо более важное, чем мы им. Думаю, это путешествие изменит жизнь каждого из нас.

Я промолчала.

– Ты не согласна? Разве после того, как ты впервые приехала из Африки, твоя жизнь не изменились?

– В чем-то, наверное, да, – сказала я. – Но по большому счету люди всегда остаются такими, какие они есть.

Шум моторов затих, а мы еще долго смотрели вслед удалявшимся фарам. Бетти, Генри, Шарон и я стояли и смотрели на огни, не имея понятия, что делать дальше. Я не могла представить себе Сафилу без Мухаммеда. Он решил поехать с ними.

– Дорогие мои, хочу поделиться с вами чудесными новостями, – сказала Бетти.

Глубоко погруженные в размышления, мы не сразу пришли в себя.

– В чем дело, клюшка Бетс? – спохватился Генри. – Только не говори, что ты тоже решила усыновить близнецов.

– Нет, дурачок, – Бетти кокетливо взмахнула ресницами. – Помните Роя, звукооператора?

– Того, с которым ты болтала у фургончика? – спросила Шарон.

– Милый парнишка, – сказал Генри. – Занудный до безобразия, но в общем и целом просто очаровашка.

– Он попросил моей руки.

– Это же замечательно, – сказала я.

– Не хочу портить вам праздник, – вмешался Генри. – Это, конечно, чудесно, безумно рад за тебя. Но ты же уже замужем, балда!

– О да, конечно, я знаю. Но как только здесь все уладится, доктор О'Рурк займет место главного врача, а я вернусь в Англию и подам на развод. И мы с Роем начнем новую жизнь.

– Кто это там? – сказал Генри. К нам, хромая, приближался человек в белой джеллабе.

– Мухаммед, это ты? – крикнула я.

– Нет, это его призрак, – раздался знакомый голос.

– Ты же уехал в Лондон, выступать от лица своего народа.

Он ковылял нам навстречу, опираясь о посох.

– Я решил, что здесь моему народу от меня больше пользы, – произнес он, тяжело дыша. – Мы должны бороться изнутри, добиться разрешения заниматься сельским хозяйством, потребовать, чтобы продовольствие хранилось на складах в горах, чтобы, когда катастрофа нагрянет снова, нам не нужно было покидать наши дома.

– Черт побери, Мухаммед, – сказал Генри, – тебя нужно при жизни в святые возвести. Отказаться от славы и успеха ради борьбы за право выращивать помидоры.

– Мелочность и непочтительность твоей натуры всегда вызывали у меня отвращение, – сказал Мухаммед, присоединившись к нам и положив руку Генри на плечо.

Все отправились в лагерь, а я вернулась на плато за О'Рурком. Когда я добралась до конца каменного коридора и выехала на площадку, из-за гор выглянула луна, освещая плато бледным светом. Умерших все так же носили на руках к месту захоронения. Тела лежали в ряд, мужчины копали могилы. В отделении для тяжелых больных горела лампа. О'Рурк все еще работал. Я подошла к нему.

– Ты скоро заканчиваешь?

– Заканчиваю? – У него слипались глаза.

– Пойдем. Тебе надо поспать. Продолжишь завтра утром.

Я позволила ему закончить осмотр, а сама проверила пока спасательные центры. Когда я вернулась, он укладывал инструменты и приборы в коробки. Я помогла ему загрузить все это в джип.

Каменный коридор вывел нас на главную дорогу. Впереди еще виднелись огни грузовиков, направлявшихся в Эль-Даман.

– Чувствую себя мерзко, – сказал О'Рурк. – Нельзя их так оставлять.

– Мы же вернемся утром.

– Как твоя программа? У вас все получилось?

– Да, – ответила я. – С опозданием, но получилось.

В течение трех месяцев со дня трансляции у нас не было ни одной свободной минуты. Население лагеря удвоилось; журналисты с телекамерами постоянно путались под ногами. Ходили упорные слухи, что к нам собирается то сама Ферджи с грузом маточного молочка и настойки женьшеня, то Элизабет Тейлор и Майкл Джексон с мини-зоопарком. Ронни и Нэнси Рейган планировали отметить у нас Рождество, Правда, потом оказалось, что это ложная тревога, но волнений и нервотрепки хватило – и персоналу, и беженцам.

Хоть нас и раздражала шумиха, все же мы были довольны, что проблема получила широкий резонанс. Правительствам европейских стран и Америки досталось по первое число, ООН тоже. Мы недооценили масштабы катастрофы в горах: в течение двух месяцев беженцы валили неисчислимыми толпами. Кошмар, свидетелями которого мы стали в Довите, повторялся снова и снова в разных местах по всей протяженности границы.

По сравнению с другими лагерями Сафила оказалась в более выгодном положении – частично из-за помощи “Звездного десанта”, частично из-за того, что мы спохватились первыми. Журналисты в первую очередь направлялись именно к нам. Поскольку из Сафилы постоянно велись трансляции, ООН была вынуждена помогать нам, чтобы не попасть под огонь прессы. Но в остальных лагерях творилось невообразимое.

История с Сафилой заставила высокопоставленных политиков задуматься о том, что катастрофа ни в коем случае не должна повториться. Они собирались построить склады зерна вдоль границы и заключить соглашение с Абути, позволяющее благотворительным организациям в случае угрозы урожаю поставлять продовольствие в Кефти. Это было последнее, что я слышала, перед тем как уехать. Мухаммед сказал: “Если они на самом деле осуществят свои благородные планы, я согласен жениться на Кейт Форчун и даже стать ее парикмахером”. Надеюсь, она не поймает его на слове.

Бетти помогала нам еще пару месяцев, пока было совсем тяжело, а потом уехала к своему звукооператору и устроилась в приемный покой одной из лондонских больниц. Вскоре мы начали с завидной регулярностью получать посылки с цукатами, заплесневелыми финиками и просроченным ореховым печеньем. Линда добилась перевода в Чад и уехала полтора месяца назад. Генри целый месяц вел себя очень серьезно, по-взрослому, после чего возобновил свои нападки на содержимое холодильника и на бедняжку Сиан.

Что касается О'Рурка – в данный момент он спит. В моей постели, под москитной сеткой. Я сижу за столом и время от времени оглядываюсь – посмотреть, как он ворочается в свете фонаря. Он немного храпит, но я потихоньку привыкаю.

Content

Хелен Филдинг
Причина успеха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31