Антон Фридлянд

Запах шахмат

/роман-самоубийство/

От редактора

Назвать действующих лиц подлинными их именами по понятным причинам невозможно. Единственный способ оставить персонажей такими же родными и немного ненастоящими, какими их видел автор – присвоить им всем имена великих живописцев, чьи образы, я не сомневаюсь, были близки писателю.

По тем же соображениям, исключительно из желания не навредить, из текста изъята глава 47, которая содержит описание технологий Тренинга.

В остальном текст подвергся минимальным изменениям – из глав 29 и 45 исключены сцены сексуального насилия, исправлены орфографические ошибки. Все смысловые неточности и своеобразная пунктуация оставлены в первозданном виде.

Приятного чтения!

1. Без лыж

Горнолыжный городок летом.

Как зоопарк с пустыми клетками. Нет стука пластиковых ботинок по коридору гостиницы, не нужно перелазить через завалы лыж у входа в ресторан. Нет, наконец, дурацких ярких шапочек, которые маячили до середины апреля, пока лежал снег.

Местные жители заметили меня только тогда, когда схлынули лыжники. Я хотел сначала переехать в другой городок, чтобы избегнуть внимания, но скоро заметил, что туземцам, в принципе, наплевать на меня – неразговорчивое непримечательное существо, на экзотику я не тяну.

Это мое первое лето здесь. Мне нравится.

Здесь есть две гостиницы, три ресторана, банк и почта. Когда я становлюсь единственным постояльцем в городе, владельцы гостиниц начинают вяло переманивать меня друг у друга, что дает мне возможность в очередной раз снизить плату за номер.

Завтрак по моей просьбе приносят не раньше полудня. Я ем, принимаю душ, включаю компьютер, просматриваю электронную почту, курю на балконе с видом на отключенный подъемник. Иногда в другой последовательности.

Если есть настроение, работаю часов до трех. В три мне звонит владелец ближайшего от гостиницы ресторана и спрашивает, приду ли я обедать – он хочет знать, открывать ли ему заведение. Иногда я прошу принести в номер, иногда не подхожу к телефону. Бывает, иду в ресторан, по дороге заглядывая в банк или на почту. На почте я покупаю открытки с видами гор и лыжных городков, таких, как этот – вялотекущая коллекция, начатая в феврале.

Банкомат высовывается из южной стены банка, рядом с входом в контору. Здесь же сидит на высоком табурете охранник, толстый чех, один из моих знакомых в этом городе. Свой табурет он вынес на улицу первого апреля, и теперь торчит здесь каждый день.

– Здравствуйте, Альбрехт! – говорит он мне по-русски, улыбаясь.

– Привет, – говорю я ему, отвечая такой же приветливой улыбкой.

– Тепло сегодня, – говорит он по-чешски.

– Ага, – говорю я.

Банкомат выдает мне нужную сумму, и я иду дальше. До свидания, Альбрехт. До свидания.

Деньги я получаю за то, что пишу детективы и боевики, которые потом выпускают в мягких и твердых переплетах под женскими и мужскими именами. Я даже здесь видел свою книжку у одной дуры в руках. Это было в январе. На обложке было написано «Юлия Крапивина. Смертельный пирог».

2. Кокаиновый пирог

С Лотреком мы познакомились три года назад в Москве. Я тогда издал за свои деньги первую книгу и носился с ней – звонил прессе, пытался назначить встречу с несуществующими издателями. Это было очень мультяшное время для меня – происходящее я воспринимал неадекватно, трахался два раза в день, почти не спал и ел только ночью.

Кто-то подсунул мне его визитку, на которой было написано «Тулуз Лотрек. Издатель». Я созвонился с ним, засунул в карман свою книжку, источавшую обаяние минималистского дизайна, и поехал к нему в офис.

Офис Лотрека состоял из трех комнат. В первой комнате сидела секретарша за компьютером, во второй размещался митинг-рум с двумя огромными диванами и телевизором, а в третьей – кабинет Лотрека. Его кабинет состоял из длинного металлического стола, на котором не было ничего, кроме большого компьютера и нотбука. На полу валялись несколько книг, а к стене был прикреплен листок с заданиями – позвонить этим, написать этим, сделать то-то. Я не нашел глазами ни одного стула. Потом я узнал, что Лотрек терпеть не может сидеть и вообще находиться на одном месте.

– Идем в митинг-рум, – сказал он. – Что там у тебя? Книжку издал?

Лицо Лотрека оказалось знакомым – часто видел его на вечеринках. Всегда в первых рядах, сигарета торчит вверх, зажатая керамическими зубами, и пляшет, пляшет.

Я сидел на одном из диванов и пил кофе, а Лотрек расхаживал вдоль стены, читая мою книжку. Он читал каждую пятую страницу, и лицо его ничего не выражало. Вдруг он положил раскрытую книжку на спинку дивана и спросил меня:

– Нюхаешь?

Я не любил кокаин, но тогда не имел привычки отказываться от наркотиков.

Лотрек метнулся в кабинет и вернулся с большой черной тарелкой. Он достал из кармана жестяную коробку с надписью «Зубной порошок „С ДОБРЫМ УТРОМ!“ и соорудил на тарелке невысокую горку порошка, карточкой разделив ее на манер пирога на четыре части.

Трах-бум-бам! Я уничтожил один сектор, Лотрек – два. Потом он поделил то, что осталось на две части, и мы дернули еще.

Лотрек облизал тарелку, поморщился, вскочил с дивана и продолжил чтение.

– Нет, это полное дерьмо, – сказал он, дочитав очередную страницу до конца. – Извини. Пока.

Лотрек исчез в кабинете, и я его больше никогда не видел.

Он написал мне сообщение через три дня (на последней странице книги стоял мой e-mail-адрес).

В сообщении Лотрек предлагал работать для одного московского издательства – требовалось написать часть книги на основе сюжета, который он прилагал отдельным файлом. Он сообщал, что не знает, под чьим именем выйдет книга, и работать над ней придется в связке с редактором и еще тремя авторами – связь по электронной почте.

Я согласился.

Отправив Лотреку первые тексты по этому проекту, я получил ответ: «ОК», и аванс. Я закончил свою часть работы через три недели. Три недели непрерывного общения с редактором (вредная тетка, наверно, старая дева), по сорок сообщений в день, и я получил всю оговоренную сумму. Через три месяца книга вышла под именем модного российского автора, а я уже трудился над новым проектом. На этот раз я должен был написать не часть текста, а весь текст. И я написал его, нагло изменив сюжет и предложив свой вариант названия. Лотрек сказал тогда, что петербуржцы нас, скорее всего, пошлют, но отправил заказчику текст в неизменном виде. Питерское издательство приняло мой детектив, тут же направив мне еще два заказа, и Лотрек предложил нанять его своим агентом.

– Мне надоело торговать засохшей спермой, – написал он, как всегда выражаясь слишком образно. – Я хочуперепродавать нормальную поп-литературу, и ты, Дюрер, мне подходишь.

После этого мы редко писали друг другу – я чаще контактировал с двумя редакторами, которыми Тулуз Лотрек заполнил свой московский офис. Думаю, сейчас он живет на Ямайке – ему всегда этого хотелось.

3. Медуза на снегу

Меня никто никогда не спрашивал, что я здесь делаю, почему я здесь остался. Лотрека этот вопрос не волнует, для родственников я придумал версию, а местные слишком тактичны, чтобы спрашивать об этом. Себе я тоже не могу ответить, почему. Но мне хорошо известно, из-за кого. Из-за Кете Кельвиц.

Мы были вместе восемь месяцев, когда приехали сюда. Для меня это был период превращения влюбленности в любовь, я был привязан к Кете по-настоящему. Она… Не знаю. Она всегда смотрела словно сквозь меня, даже тогда, когда смотрела с любовью. Кете нравилось спать со мной, и ничего кроме животной нежности я не мог ей предложить – у меня больше ничего нет.

Ей не нравилось мое занятие («Спишешься», – говорила она), мне не нравились ее знакомые. Она часто пропадала, и я, слушая автоответчик ее мобильного, понимал, что рано или поздно она и вправду пропадет.

Я был готов к этому в принципе, но не подозревал, что все произойдет так, как произошло.

Я катался на лыжах гораздо лучше ее, поэтому с первого же дня мы отправились на разные трассы. Мы рано вставали, вместе завтракали, вместе шли к подъемнику, там расставались, а потом встречались в ресторане или уже в номере. Как-то я спустился к Кете пораньше и обнаружил, что она и здесь нашла знакомых – она пила горячее вино с двумя белозубыми парнями, и их лыжи валялись рядом с бревном, на котором они все вместе сидели. Кете познакомила нас, но разговор не получился – я сказал парням несколько неприятных глупостей и снова отправился на гору. Вечером Кете рано легла спать, а я засиделся за компьютером. Когда я проснулся на следующий день, она уже ушла кататься. На горе мы не встретились, и я не нашел ни одной ее вещи, вернувшись вечером в номер.

Она даже не пыталась ничего объяснить – не было ни записки, ни телефонного звонка на следующий день. Кете Кельвиц ушла, оставив в маленьком горнолыжном городке на границе Чехии и Польши странное существо, распластавшееся медузой на снегу и до краев заполненное пустотой.

4. Инопланетяне

4 июня в городке появилась пара странных персонажей, и я почему-то понял, что они приехали ко мне. Они подкатили к гостинице на огромном синем джипе и вывалились из него, оглядывая окна гостиничных номеров. Я отошел от окна, заметив перед этим, что эти двое походили на самых странных людей, которых я видел в своей жизни.

Их словно породила компьютерная графика – эту похожую на Томб Райдер рыжую девушку и ее приятеля, Человека-Мандрагору в отличном костюме без галстука.

Я не пошел в ресторан, чтобы не встретить их, и отправился вместо этого на маленький рынок за фруктами. Там я их и встретил. Мандрагора оказался еще более угловат и не уклюж, чем мне увиделось из окна отеля. Ее я тоже смог рассмотреть внимательнее.

Человека-Мандрагора сжимал тонкими губами не зажженную сигарету и спокойно смотрел на меня, направляя свой взгляд мне в лоб.

– Здравствуйте, Альбрехт! Мы с женой читали все Ваши книги.

Я ответил ему тем же.

– Моего дедушку звали Альбрехт, но он не писал книг. Вы ошиблись.

– Меня зовут Поль Гоген, – сказал Человек-Мандрагора.

– Вера Мухина, – улыбнулась мне Томб Райдер.

– Где Вам удобнее общаться? – спросил Гоген. – Прогуляемся или зайдем в ресторан?

Я предложил прогуляться. Мухина осталась на рынке, странно взглянув на меня прежде, чем отвернуться.

Дюрер: Почему Вы не зажигаете сигарету?

Гоген: Бросаю курить. А Вы курите?

Дюрер: Курю. Что Вы хотели?

Гоген: Я хотел поговорить об одной девушке. Ее родители – мои клиенты.

Дюрер: Ваши клиенты? А чем, позвольте узнать, Вы занимаетесь?

Гоген: Розыском людей.

Дюрер: Ага. А что за девушка?

Гоген: Ее зовут Кете Кельвиц. Или звали. Ни родители, ни друзья не видели ее после того, как она уехала кататься на лыжах. И у меня есть основания предполагать, что она уехала с Вами, сюда, в этот городок.

Дюрер: Она была здесь. Она пробыла здесь около недели, а потом уехала. Она… Она бросила меня.

Гоген: Допустим. Знаете, что мне кажется странным во всем этом?

Дюрер: Что же?

Гоген: Почему Вы здесь? Что Вы здесь делаете?

Бывает, разговариваешь с кем-нибудь, а какая-то удаленная часть мозга обдумывает: куда бы нанести удар, как свалить с ног, как разорвать на части. Гоген был гораздо крупнее меня и обладал длинными цепкими руками, а, может, и пистолетом (зачем ходить в костюме в такую жару?). Мысль о том, чтобы грохнуть Гогена, продержалась в моей голове несколько секунд. Если бы я разнес ему тогда голову, все было бы по-другому. А может быть, также. Разговор продолжался.

Гоген: Почему Вы здесь? Что Вы здесь делаете?

Дюрер: Я здесь работаю. Пишу тексты.

Гоген: Не валяйте дурака. Я думаю, Вы здесь прячетесь.

Дюрер: Это не так. Не знаю, смогу ли я Вам это объяснить…

Гоген: А Вы попробуйте.

Дюрер: Я действительно прячусь здесь. Я прячусь от одиночества в его логове.

Гоген: Вы выражаетесь образно, но непонятно.

Дюрер: Чего Вы хотите от меня? Вы меня в чем-то обвиняете?

Гоген: Я просто хочу узнать, где Кете Кельвиц.

Дюрер: Я тоже хотел это узнать сначала, но теперь уже не хочу.

Гоген: Вы симпатичны мне, Дюрер, но я в Вас не уверен.

Гоген вечером этого дня уехал в Прагу, сообщив мне, что вернется через два дня. «Подумайте два дня, может, вспомните что-нибудь еще», – сказал он мне, высунувшись из окна джипа. Вера Мухина, которую Гоген называл своей женой, осталась в городке. Очевидно, для того, чтобы я не удрал. Но я и не думал бежать.

5. Состояние поцелуя

Чтобы увидеть ее, я отправился завтракать в ресторан. Мухина в одиночестве торчала за столиком с чашкой кофе, сигаретой и книгой.

– Что Вы читаете?

– А что Вы пишете? – ответила она вопросом на вопрос.

– Я ничего не пишу уже больше недели, – сказал я.

– Почему?

– Мне сейчас не о чем писать.

– Но это ведь не значит, что Вам будет не о чем писать завтра?

– Совсем не значит.

– Я читаю учебник по криминальной медицине.

Мы брели по тропинке, которая вела к подъемнику. Мухина шла немного впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы жестикулировать.

Мухина: Гоген подозревает тебя.

Дюрер: В чем?

Мухина: Он думает, что ты убил девушку.

Дюрер: Это глупо. Она бросила меня так же, как и своих родителей. Наверно, живет новой жизнью где-нибудь в Европе.

Мухина: Ты любил ее?

Дюрер: Тебя это действительно интересует?

Мухина: Да.

Дюрер: Почему?

Мухина: Послушай, Дюрер, почему ты считаешь меня врагом?

Дюрер: Потому что твой муж видит во мне врага.

Мухина: Гоген мне не муж.

Дюрер: По крайней мере, он называет тебя женой.

Мухина: А ты как называл Кете?

Дюрер: Я называл ее «Кете».

Мухина: А в постели?

Она провоцировала меня, вела к неизбежному результату – полуденному сексу в душном номере отеля, перепутанным именам и смятым подушкам.

– Скажи, как ты убил ее? – спросила она, закинув ноги на спинку кровати. – Затрахал до смерти?

– Идиотка.

Мухина не похожа ни на одну из женщин, побывавших в моей постели. Рыжая, смешливая, ногастая – она состояла из импульсов, и я чувствовал себя с ней так, словно на электрическом стуле перед раем.

– Ты давно не занимался сексом, да?

Я зашел в ванную, потом сел за компьютер и закурил.

– Что ты пишешь?

– Новую книгу.

– Название придумал?

– Еще нет.

– Отложи сигарету. Поцелуй меня.

Мухина любила состояние поцелуя. Своим языком она искала внутри моей головы ту кнопку, которую необходимо было нажать, чтобы я включился.

– Ты не умеешь целоваться, – сказала вдруг она. – Ты целовал своих женщин? Целовал Кете?

– Кете не любила целоваться.

– А что она любила?

– Она любила задавать глупые вопросы. Так же, как ты. Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?

– И ты говоришь, Дюрер.

– Какого черта! Чего ты хочешь от меня?! Я почти забыл ее, и тут ты со своим Гогеном врываешься в мою жизнь, трахаешь меня, запускаешь пальцы в мой мозг, чтобы еще раз напомнить о Кете. Как ты не понимаешь, даже ее имя причиняет мне боль! Она бросила меня, оставила одного!

– Не плачь, Дюрер, – Мухина накрыла мои губы мягким поцелуем.

– Не плачь, Дюрер, – услышал я мужской голос. – Я нашел все ее вещи, скоро найду и тело.

Это был Гоген. Значит, он не ездил в Прагу.

6. Автопортрет с зубной щеткой

– Хочу сказать тебе правду, Дюрер.

Голос Гогена доносился откуда-то сверху. Снежный дворец, в котором я спрятал воспоминания о Кете, рассыпался на отдельные снежинки, и я погребен под завалом, куда проникают только голоса.

– Эй, Дюрер! Ты нас слышишь?

Это Мухина. Я слышу вас. Вот уже тысячу лет вы стоите над моей могилой и произносите одни и те же слова.

– Родители Кете Кельвиц не нанимали нас. Нас наняли люди, которым не нужна Кете. Их интересуешь ты.

Кого я могу интересовать? Психопатологов? Криминалистов? Кого может заинтересовать голый убийца, запертый в одном гостиничном номере со своими воспоминаниями?

– Времени мало, Дюрер. Нужно ехать. Оденься, и ничего не бери с собой, кроме денег и документов. Мы быстро пройдем через холл гостиницы и сядем в машину. И никаких фокусов! Понял, Дюрер?

– А зубную щетку?

7. Охотничья история

– Что «зубную щетку»?

– Зубную щетку я могу взять?

Надо же! Это мой собственный голос спрашивал сейчас Гогена про зубную щетку!

Уже через двадцать минут мы ехали по проселочной дороге в сторону границы с Польшей. За рулем сидела Мухина, на заднем сидении – мы с Гогеном.

– Ты ничего не хочешь спросить?

Нет. Пока ничего.

– Куда мы едем? – спросил я.

– Для начала – в Польшу, – ответил Гоген.

– Для начала чего?

Гоген не ответил. Мы молчали до самой Польши.

– Я хочу в туалет, – сказал я, когда граница осталась позади.

Мы съехали на обочину. Рядом с дорогой начинался лез из сосен с дождевыми каплями на каждой иголке. Я ступил на мягкую почву, зевнул и потянулся.

– Мне кажется, Дюрер себя отлично чувствует, – сказала Мухина Гогену достаточно громко, чтобы я услышал.

Я углубился в лес. Гоген шел в шаге позади. Чтобы я не испытывал лишних иллюзий, он достал свой пистолет и использовал его для того, чтобы раздвигать ветки невысоких сосенок.

Я остановился возле дерева и начал расстегивать брюки.

– Почему ты ее убил? – спросил Гоген, который собирался отлить в двух метрах позади. – Из ревности?

– Ревность? – переспросил я. – Ты о том чувстве, которое испытываешь, когда видишь, как твою женщину трахает другой?

– Мухина – не моя женщина.

Осечка, Гоген.

– Я говорил не о Мухиной, – продолжил я, застегивая ширинку. – Так вот, если под ревностью понимать синдром обманутого мужа, то я убил Кете не из ревности. Но у меня были причины убить ее. А у тебя есть причины?

– Причины для чего? – Гоген все еще возился с пуговицами на брюках, зажав пистолет под мышкой.

– Чтобы убить меня, – разговаривая с ним, я сделал несколько шагов вглубь молчаливого польского леса. – Если я побегу, этого будет достаточно?

– Куда тебе бежать… – произнес Гоген, поворачиваясь ко мне, но эти слова уже оставались позади.

Я бежал, и мне нравилось бежать. Я убегал, чтобы попробовать снова забыть о том, от чего убегаю.

– Стой, Дюрер, стой!

Не могу стоять! Я скатился с колючего холма, перепрыгнул через ручей и увидел охотника. Здоровый толстяк с двухстволкой в красной руке, он смотрел на меня, как на неизвестное животное, словно раздумывая, стрелять или нет. Я остановился как вкопанный. Охотник перевел взгляд на вершину пригорка – там, ломая ветки, появился Гоген с пистолетом в руке. Я снова бросился бежать – вдоль ручья, напролом, подальше от этих вооруженных ублюдков. Я был в десяти метрах от охотника, когда Гоген что-то крикнул ему по-польски.

«Это преступник! Стреляй по ногам!» – перевел потом мне Гоген. Почему бы тому и не выстрелить?

8. Вместо лекарств

Ничего не изменилось. Такой же городок для лыжников, только польский. То же самое безделье и безмолвие. Такой же номер в такой же убогой гостинице.

Несколько часов езды и пробежка по лесу ничего не изменили. Все те же все там же.

Вера закончила перевязку и подкурила мне сигарету. Похоже, она обиделась на меня за то, что я пытался убежать, в том числе и от нее. Хотя она не показывает виду – равнодушное лицо, спокойные руки. Гоген у телефонного аппарата. Он снова и снова набирает длинный номер, его не соединяют. Ага, соединили.

– Алло, алло! Здравствуйте, Винни!

Я представляю плюшевого медвежонка Пуха на другом конце телефонной линии, и не могу сдержать смех даже собственной болью, не оставляющей меня ни на секунду. Гоген с опаской смотрит в сторону кровати, на которой я лежу, а Мухина только пожимает плечами.

– Винни, мы в Польше, – продолжает Гоген и называет городок, в котором мы застряли. – Нет, мы не выезжаем сегодня. Боюсь, что мы и завтра не сможем выехать… У нас проблемы с Дюрером – его ранили в ногу… Нет, не я. Я потом Вам расскажу… В том-то и дело – его опасно транспортировать в таком состоянии, сильный жар… Да, врача нашли, он уже все сделал – теперь нужно делать перевязки и все такое. Вера занимается этим…

Длинная, длинная пауза.

– Хорошо, я спрошу его сейчас.

Гоген забирает трубку от уха и поворачивается ко мне.

– Винсент интересуется твоим самочувствием, – произносит он очень отчетливо. – Как ты себя чувствуешь?

– Шикарно, – отвечаю я и закрываю глаза – хочется спать.

– Он говорит «шикарно», – сообщает в трубку Гоген. – Ага, он шутник.

Снова пауза.

– Вы уверены, что так лучше?… Хорошо. Да, я все продиктую Ренуару.

Он диктует название гостиницы, номер телефона, кладет трубку.

– Завтра он приедет сюда сам, – сообщает Гоген Вере.

– Слышишь, Дюрер? – обращается ко мне Мухина. – У тебя завтра важная встреча.

Но я ничего не слышу – я уже сплю.

9. Натюрморт с фруктами и дичью

Я заснул днем, а проснулся ранним утром. В оконное стекло лупят крупные капли, коридор потрескивает половицами, на соседней кровати красавица и чудовище занимаются любовью.

Это стечение звуков, наверно, и разбудило меня. Я поворочался, насколько это позволяла делать забинтованная нога, но снова заснуть не мог.

– Какой цинизм, – произнес я, обращаясь к трахающейся парочке.

Они притихли.

– Какой цинизм – заниматься сексом в одной комнате с человеком, у которого навылет прострелена нога.

– Скажи спасибо, что у тебя голова не прострелена, – ответил Гоген после паузы.

Мухина, завернувшись в простыню, исчезла в душе.

– Слушай, Гоген, – я решил достать его. – Убей меня, а? Пока Мухина купается.

Гоген сел на кровати.

– Иногда очень хочется, – сказал он. – Но нельзя.

– А ты и сам потом застрелись, – посоветовал я. – Такой урод, как ты, на хрен не нужен.

– Дюрер, я тебя насквозь вижу, – произнес Гоген. – Ты совсем не такой, каким хочешь казаться. Ты маскируешься под бесчувственное животное, а на самом деле все человеческое, что в тебе есть, никуда не исчезло. Все с тобой, Дюрер. Все здесь.

– Я бы травы покурил, – сказал я. – Нет у тебя травы?

– Нет.

Мухина выключила воду. Слышно было, как она вытирается, как встряхивает своей рыжей гривой. Еще было слышно, как кто-то неспешно шагает по коридору – видно, поглядывая на номера комнат, написанные на каждой из дверей.

Шаги закончились у двери нашего номера. Я ожидал услышать стук – деликатный или настойчивый, но вместо этого дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы мой новый знакомый Винсент Ван Гог проник внутрь.

В руке он держал большой кулек с фруктами. Видно было, что этот сорокалетний дядечка, похожий на профессора, близорук. Он дважды поправил серебряную оправу на переносице, пока своими влажными глазами не нащупал меня в рассветной мгле сонной гостиничной комнаты.

– Это Дюрер? – спросил Ван Гог у Гогена и, не дождавшись ответа, шире, чем я мог ожидать, улыбнулся мне. – Здравствуйте, Альбрехт. Предлагаю на ты.

– Здрасте, – сказал я.

– Где Мухина? – поинтересовался Ван Гог.

– В ванной, – ответил Гоген.

– Ты не хотел бы тоже пойти в ванную, Поль? – спросил Ван Гог. – Я собирался пообщаться с Дюрером прямо сейчас.

Гоген надел халат и скрылся в ванной. Они о чем-то пошептались с Мухиной, а потом включили воду, чтобы у Ван Гога не сложилось впечатление, что они слушают наш разговор.

Ван Гог сел на кровать, поставив кулек с фруктами на стул рядом.

– Меня зовут Винсент Ван Гог, – сказал он и продемонстрировал еще одну улыбку. – Я занимаюсь издательской деятельностью.

– Хотите… Хочешь опубликовать что-то из моих текстов? – спросил я. – Достаточно было просто позвонить моему агенту.

– Ха-ха-ха, – по слогам произнес он. – Очень смешно. Я издаю газеты, а не книги.

Он на секунду задумался о чем-то, но тут же вернулся к разговору.

– У меня мало времени, Альбрехт, – его голос чеканил слова, а глаза уставились куда-то у меня за спиной. – Поэтому не буду тратить его на реверансы. Сальвадор Дали неделю назад покончил с собой. Знаешь, кто это?

Я отрицательно покачал головой.

– Бандит. Он был бандитом.

Что владелец газет и пароходов имеет в виду под словом «бандит» – страшно предположить.

Ван Гог встал и начал ходить по номеру.

– Дали был моим компаньоном в основном моем бизнесе. Я знал его с первого класса школы. У него не было ни жены, ни детей, а родители погибли в автокатастрофе семь лет назад. У Дали был брат, который давным-давно уехал в Германию. Брат сидит сейчас в берлинской тюрьме, но об этом знаю только я – Дали этот факт не афишировал. Когда Сальвадор погиб, его друзья отправили письмо единственному родственнику, на его старый берлинский адрес – нашли в записной книжке Дали. А я тем временем решил сам заняться поисками его брата, – Ван Гог снова сел на кровать. – Пришло время подобраться к сути проблемы. Как ты думаешь, Дюрер, почему я среди ночи приехал к тебе сюда, в этот замусоленный польский городок?

Я пожал плечами, хотя страшные догадки навалились на меня со всех сторон.

– Дали и самоубийство – эти два понятия несовместимы. По крайней мере, я так думал, – задумчиво произнес Ван Гог. – Я хочу понять, почему он это сделал. И ты, я надеюсь, мне в этом поможешь.

– Каким образом? – спросил я. Наверно, не надо было спрашивать.

– Поедешь в Киев, поселишься в его квартире, подружишься с его друзьями… Ты будешь записывать все, что узнаешь. Ты ведь писатель. Ты даже похож на Дали, хотя братьям не обязательно иметь такое внешнее сходство.

Он угостил меня сигаретой и закурил сам.

– Я думаю, ты хочешь задать мне несколько вопросов. Даже знаю каких, – Ван Гог улыбнулся. – Первый вопрос, конечно же: «Почему я?» Потому что ты обладаешь теми качествами, которые так необходимы для этого задания: притворство, жестокость, умение фиксировать действительность. Еще потому, что у тебя нет другого выхода – я имею в виду историю с твоейподружкой на лыжном курорте. А самое главное – потому, что…

– Зачем тебе это? – неожиданно для себя перебил я Винни.

– Что «это»? – он удивленно взглянул на меня.

– Зачем тебе знать, почему Дали убил себя? Он мертв, и знание ничего не изменит.

– Изменит, – тихо ответил он. – Я перестану бояться.

10. Подробности

Поезд катился по Украине, постукивая переобутыми на границе колесами. В купе, рассчитанном на троих, двое – я и Мухина. Гоген – в соседнем купе.

Поезд, а не автомобиль – требование, которое я изложил Ван Гогу. Гоген за стеной, а не в моем купе – еще одно условие. Я говорил что-то о том, что присутствие мужчины в непосредственной близости давит на меня, мешает сосредоточиться.

Как и присутствие женщины. Но об этом я Ван Гогу ничего не сказал, понимая, что без наблюдателя он меня не оставит.

На столике стоит новый нотбук. Очень хорошая машина, подарок от Винни. Единственный документ, который находится на этом компьютере – досье на Дали и его друзей. Документ подготовлен Огюстом Ренуаром, о котором Ван Гог сказал: «Это мой секретарь. По заданию будешь общаться с ним».

Из досье я выяснил, что мой новый брат, Сальвадор Дали, умер в возрасте тридцать один год. Он выбросился из окна своей квартиры на двадцать первом этаже бизнес-центра, который ему же и принадлежал. Дали разбился на мелкие куски, и тело смогли опознать только проститутки по его гипертрофированному пенису. Дали оставил короткую предсмертную записку, и две графологические экспертизы подтвердили ее достоверность. Записка не фигурировала в досье – Ван Гог пообещал показать ее в Киеве.

Дали принимал участие в различных белых и черных бизнесах. Перечислены были только белые: рекординговая компания, две газеты, две FM-станции, ночной клуб и сеть ресторанов. В этих делах он имел компаньонов, в каждом бизнесе по одному.

Компаньон по компакт-дискам – Пабло Пикассо, 33 года. Фото.

По газетам – Винсент Ван Гог, возраст не указан. Без фото.

Компаньон по радио – Огюст Роден, 28 лет. На фото – лицо убийцы.

Ночным клубом Дали владел совместно с Татьяной Яблонской, чей возраст тактично не был указан. Я узнал в ней поп-певицу, которая была безмерно популярна два года назад. Лет тридцать и очень хорошо выглядит.

И компаньон по ресторанам – Франциско Гойя, 65 лет. Крепкий старик, судя по фото.

До тренинга Сальвадор Дали в невероятных количествах поглощал различные наркотические вещества и алкоголь. О тренинге информация скорее отсутствовала, чем присутствовала. Он не имел названия, поэтому его приходится называть просто «Тренинг». Известно было, что Дали записался на Тренинг вместе с Яблонской. Они прошли две ступени, каждая по восемь дней. Шестнадцать суток пребывания в загородном доме. Сколько человек было в группе, кто были эти люди, какие занятия проводились – не известно. Поисками организаторов Тренинга в настоящее время занимаются специалисты Ван Гога.

Вот и все о самом Тренинге.

Последнее занятие завершилось пять недель назад, а неделю назад Сальвадор Дали выпрыгнул из окна. Я проверил по календарю – после Тренинга он прожил ровно месяц.

Поведение Дали после Тренинга коренным образом изменилось – он отказался от наркотиков, алкоголя и курения, стал вегетарианцем и почти перестал разговаривать с людьми, хотя до этого был очень общителен. Он никогда не делился своими проблемами с друзьями, а после Тренинга беседовал с ними только на темы настолько отвлеченные от реальности, что его просто перестали понимать.

Некоторые компаньоны и друзья Сальвадора уже через неделю после Тренинга стали высказывать опасения по поводу его психического здоровья. Но бац! Поведение Дали меняется снова. Он так же весел, все снова в тех же количествах, снова наркотики, мясо и проститутки, он прожил так десять дней и покончил с собой.

Дали имел четыре квартиры в Киеве. В последнюю неделю своей жизни он каждый день менял место ночлега, как будто пытаясь избежать слежки. От кого он бежал? Куда он прибежал?

Я пытаюсь найти что-то насчет брата Дали, но информацией о нем Ван Гог почти не располагает. Есть только его фотография пятилетней давности в обнимку с девушкой в одном из венских парков, на которой почти невозможно разглядеть его лицо. Я смотрю на подпись под фотографией, и понимаю, что имел в виду Винсент, говоря о самом главном совпадении между нами. Его зовут так же, как и меня – Альбрехт.

– Альбрехт, – Мухина свесилась с полки, коснувшись меня рукой. – Альбрехт, ты не спишь?

– Я сплю, Вера. Я всегда сплю.

– Ты такой странный, Аль. Можно, я буду звать тебя Аль?

Она спускается ко мне, и я закрываю крышку нотбука. Рыжая.

Локти и колени бьются о стену купе. «Он все услышит». Он – это Гоген.

Пусть слышит.

11. Новый телевизор

Ренуар оказался румяным толстячком лет тридцати, слегка педерастичным, если приглядеться.

– Как твоя нога? – поинтересовался он.

– Лучше.

– Замечательно!

«Замечательно», «великолепно», иногда даже «феерично» – он сыпал этими словами совершенно искренне, как будто реальность вокруг него действительно подчинялась каким-то неведомым заурядному человечеству оптимистическим законам. Он размахивал своими короткими ручонками у меня перед носом, исторгая фонтан бестолковых вопросов. Еще в машине я хотел поговорить о деле, но Ренуар отказался обсуждать дела, пока я не приду в себя после поездки.

– Примешь душ, Вера сделает тебе перевязку, освоишься на новом месте, – тараторил он, – а за обедом поговорим. Что ты ел в поезде?

Киев проносился мимо, неспешно принимая меня в свое медлительное существование. Сон о горах без снега у меня на глазах сменялся сновидением о городе в деревьях.

– Мы приехали, – сказал вдруг Ренуар – наше путешествие закончилось на самой тихой и неподвижной улице Печерска. – Нравится тебе здесь? Тихо, правда? Гоген говорил, что ты любишь тишину. Это квартира Сальвадора.

Шикарная квартира, спасибо, Дали. Я, шаркая больной ногой, расхаживал по прохладным комнатам с недостижимыми потолками, с нишами и эркерами, и не мог нарадоваться. Минимум мебели, две спальни, хай-тек аппаратура и очень большой телевизор.

– Ты, наверно, не любишь ТВ? – спросила Мухина. Она сейчас осматривала квартиру, Гоген остался дежурить на улице, а Ренуар укатил куда-то.

– А что, ТВ можно любить или не любить? – мне не особо хотелось с ней разговаривать, много дел.

– Я думаю, можно – прокричала она из соседней комнаты. – Я, например, люблю ТВ.

– Ну и дура.

Вера сделала вид, что не расслышала. Я достал блокнот и начал составлять список вопросов к Ренуару и Ван Гогу.

– Будешь есть? – спросила Мухина, не заглядывая в комнату.

– Угу.

На кухне начались звуки. Эти звуки внушали мало доверия, поэтому я несколько раз тянулся к телефону затем, чтобы заказать пиццу, но это действие так и не совершил.

1. Что мне делать, если я встречу знакомых?

Каких знакомых? Я пытался вспомнить кого-нибудь из киевских приятелей, но кроме одноклассников никто не приходил в голову.

2. Могу ли я увидеть родителей?

– Скоро будет готово! – прокричала Мухина. Сразу же после ее слов с кухни донеслось долгое шипение масла на сковородке.

3. Что известно об Альбрехте Дали?

Был ли вообще этот Альбрехт Дали? Или Ван Гог его придумал?

4. Обладает ли Альбрехт Дали правом наследования по отношению к Сальвадору Дали?

Это очень важный для меня вопрос. Если да, то, скорее всего, мне не дадут прожить ни дня. Слишком многим людям помешает появление наследного принца из Германии.

Что я здесь делаю?

Этот вопрос я задал самому себе. Он раздался в моем мозгу, но я почувствовал каждую его букву явственнее, чем, если бы написал на бумаге. Что я здесь делаю? Что происходит?

На кухне вытяжка начинает не справляться с запахом гари. Мухина включает кондиционеры по всей квартире.

Я оглядываю стены комнаты, и непонимание, неприятие ситуации пронизывает меня до кончиков нервов.

Мухина ставит тарелку рядом с компьютером. Она улыбается – довольна проделанной работой.

– Что это? – спрашиваю я.

– Это блинчики с ничем.

12. Перерыв на обед

К телефону подошла Вера.

– Звонил Ренуар, – сказала она, повесив трубку. – Он через пол часа ждет тебя в ресторане, принадлежавшем Дали. Чуть позже к вам присоединится Ван Гог. Я останусь здесь, поедешь с Гогеном.

– С этим придурком?

– Да, со мной, – придурок, оказывается, уже вошел – у него был ключ. – Я – твой телохранитель.

– Тогда я могу быть спокоен. Что бы мне одеть, Вера?

Мы подъехали к ресторану раньше Ренуара. Гоген поговорил с администратором, довел меня до столика и отодвинул стул, помогая сесть. Сам он занял место за стойкой бара.

Трое мужчин и две девушки за соседним столиком принялись меня разглядывать. Я углубился в меню. Мне не нравилось в этом ресторане – он был слишком светлым и ярким.

Официант принял заказ и на секунду замешкался. Видно было, что он хочет о чем-то спросить. Я кивнул ему.

– Вы брат Сальвадора? – выдавил он.

– Если да, то что?

– Не подумайте, что я… Он оставил для Вас кое-что.

– Что именно?

– Я принесу вместе с выпивкой.

Официант исчез.

Гоген вопросительно посмотрел на меня, ерзая на высоком стуле. Слишком долгий разговор с официантом? Я пожал плечами.

– Привет, Альбрехт!

Ренуар полез ко мне с объятиями, хотя мы не виделись несколько часов. Сто процентов, голубой.

– Ты уже заказал выпить, Альбрехт? Что ты заказал? Твой брат пил только текилу.

Официант подошел снова, чтобы принять у нас заказ. Он ничего не отдал мне – сделать это незаметно от Ренуара было невозможно.

– У меня есть вопросы к тебе и к Винсенту, – сказал я, когда официант отошел.

– Винсент скоро будет, но все равно спрашивай.

Я положил на стол листок бумаги с четырьмя вопросами. Огюст достал из кармана пиджака яйцевидную ручку и, сделав на листке несколько росчерков, вернул его мне.

1. Что мне делать, если я встречу знакомых? – Ничего.

2. Могу ли я увидеть родителей? – Нет.

3. Что известно об Альбрехте Дали? – Ничего.

4. Обладает ли Альбрехт Дали правом наследования по отношению к Сальвадору Дали? – Да.

– Забудь о знакомых и друзьях, – сказал Ренуар, пряча ручку. – Там, где тебе предстоит бывать, ты их не встретишь. А если встретишь, не узнаешь, спрячешься за ним, – он кивнул в сторону Гогена. – Родители… Нет. Альбрехт Дали – Сальвадор не любил говорить о нем, поэтому мы не знаем о нем ничего. Не только мы, никто не знает, – он сделал ударение на слове «никто». – Что касается наследства… Согласно завещанию брат Сальвадора наследует его движимое и недвижимое имущество. Речь идет об автомобилях и квартирах, принадлежавших Дали. Что касается его сбережений, то все до копейки было передано некому фонду со счетом на Мальдивах. Нет сомнений, что это – фонд Тренинга.

Я поперхнулся.

– Я тоже был удивлен, – признался Ренуар. – Как ты понимаешь, речь идет об очень больших деньгах.

– А доли в бизнесах унаследовали компаньоны? – поинтересовался я.

– Точно, – ответил Ренуар. – Завтра тебе нужно будет встретиться с юристом, который занимается завещанием.

– Но ведь у меня нет ни одного документа, который подтверждает, что я… Что я его брат.

– Хорошо, что напомнил, – Огюст положил на стол небольшой конверт. – Распечатаешь потом. Здесь свидетельство о рождении и паспорт. Кстати, ты – гражданин Германии, и это еще одна сложность для наследования. Но юристы разберутся. А вот и Винни!

Администратор и некоторые из сидящих за столиками поприветствовали вошедшего Ван Гога.

– У меня десять минут, – сказал он, усевшись напротив меня и отогнав жестом официанта. – Я принес последнюю записку твоего брата. Пожалуйста, не удивляйся, а постарайся вникнуть в то, что там написано.

13. Суицид как он есть

Он протянул мне лист, вырванный из книги карманного формата. Лист обладал широкими полями, на которых и разместилось предсмертное послание Сальвадора Дали. Оно состояло из двух слов.

Я пробежал глазами текст, потом прочитал его еще раз.

– Обвинение в самоубийстве? – спросил я.

– Мне так не кажется, – ответил Ван Гог. – Я каждый день просыпаюсь с мыслью о его записке.

– Что ты имеешь в виду?

– Прочитай еще раз, – посоветовал он. – На следующей записке, которую оставит Пикассо, может быть написано мое имя.

Я сложил листок вдвое – так, как вначале.

– Я возьму это, ладно?

– ОК, – сказал Ван Гог.

Я спрятал листок.

– И что мне делать? – спросил я Винсента.

– Сейчас или вообще?

– Сейчас. Вообще.

– Сейчас – ешь. Вообще – живи своей жизнью (слово «своей» прозвучало как бы в кавычках), общайся с людьми, заводи новые знакомства.

– Знакомства с кем?

– Ты не волнуйся, Альбрехт, – посоветовал Ренуар. – К тебе люди сами потянутся. Я думаю, все друзья Сальвадора захотят познакомиться с его братом.

– Где здесь туалет? – спросил я.

– Нервничаешь? – Ван Гог дружелюбно улыбнулся. – Гоген тебя проводит.

Закрыв дверь, я положил записку, оставленную Дали, на сушилку для рук и перечитал слова снова.

Я среди безумцев.

Нужно бежать.

Я вышел из туалета. Гогена по близости не было – вернулся к стойке. Быстрым шагом я через подсобные помещения, мимо поваров, поварят и посудомоек вышел в заплеванный двор, затем, через подъезд, на улицу.

«Пабло Пикассо», – было написано в записке Дали.

– Аэропорт, – сказал я таксисту.

Пусть даже Германия.

14. Встречи на трассе

Так я оказался на трассе, ведущей в аэропорт – когда я сказал таксисту, что у меня нет денег, он высадил меня там, где услышал эту новость. Я перешел трассу и отправился в сторону города – насчет Германии я действительно психанул, нужно пересидеть в Киеве, достать денег, а потом уже спасаться от компании самоубийц.

Через двадцать минут я обогнал человека, который шел в том же направлении, что и я. Это был старый индус, судя по всему, бомж. Он жестом попросил сигарету, и я протянул ему открытую пачку. Дед спрятал пачку в свою котомку и приветливо заулыбался мне беззубым ртом.

– Вы говорите по-русски? – спросил я.

Индус кивнул.

– Можно мне одну сигарету из той пачки, которую я Вам дал?

Он закивал и протянул мне замусоленную сигарету. Это была сигарета не из моей пачки, но я взял ее.

– До встреч, – сказал индус без акцента и свернул на проселочную дорогу.

Через сотню шагов возле меня резко притормозил синий фольксваген. За рулем сидела девушка.

– Ты в город? Садись!

Я сел в машину. Девушка оказалась проституткой.

– Я ездила друга из Голландии встречать, а он не прилетел. Зараза! – она хлопнула ладонями по рулю. – А ты откуда?

– Из Германии, – ляпнул я.

– Ага, – она на минуту сосредоточилась на дороге.

– Послушай, – сказала она, повернувшись ко мне. – А я тебя вспомнила. Ты брат Сальвадора. Ребята твою фотографию показывали.

Какую фотографию? Какие ребята?

– Я очень любила Сальвадора, – сказала она и надула пузырь из жевательной резинки. – Он мне делал подарки, один раз возил на острова. А ты тоже ничего. Как тебя зовут? Альбрехт?

У моей спутницы зазвонил мобильный.

– Привет, привет. Знаешь, с кем я познакомилась?… С Альбрехтом Дали. Да, это родной брат Сальвадора, он прилетел из Германии… Он сейчас здесь. У меня в машине сидит… А ты с Пабликом сейчас? Привет ему. Он ведь знает Альбрехта? Наверняка знает!… – Пауза, после которой она повернулась ко мне. – Пабло с тобой не знаком, но очень хотел бы познакомиться. Он хочет говорить с тобой.

Трубка, нагретая ее рукой, оказалась в моей.

– Привет, Альбрехт, – услышал я. – Где ты находишься? Давай встретимся. Девушка тебя подвезет, она знает, куда.

Он повесил трубку прежде, чем я успел ответить.

– Я не могу сейчас встречаться с ним! – сказал я.

– Он очень хочет тебя увидеть, – ответила проститутка. – Тебе что, сложно? Так будет лучше и тебе, и мне.

Не прошло и десяти минут, как она остановила автомобиль возле большого частного дома на берегу Днепра. Наступал вечер.

15. Пленэр

Трое мужчин, что сидели за столиком на берегу, встали и направились ко мне. Три девушки, сидевшие с ними, остались на своих местах. Моя проводница, помахав всем рукой, тут же укатила.

– Привет, Альбрехт! Прими наши соболезнования, – сказал первый из подошедших. – Я – Пабло Пикассо. Это Огюст Роден и Жоан Миро. Мы – друзья твоего брата. Он рассказывал тебе про нас?

– Он писал мне про тебя, Пабло, и про Родена, – ответил я, пожимая им руки. – А про тебя, Жоан, я, к сожалению, ничего не слышал.

Мы пошли к столу.

– Миро был партнером Сальвадора по его основному бизнесу, – произнес Роден. – Твой брат не афишировал это занятие. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я отрицательно покачал головой.

– Наркотики, – произнес Миро. – Мы с Дали занимались наркотиками.

Словно в подтверждение его слов на столе оказалась тарелка с таблетками, накрытая стеклянным колпаком.

– Мы тебя ждали, – сказал Пикассо.

Все съели по таблетке и запили чаем из самовара, который пощадило время.

– С приездом, – сказал мне Миро в образовавшейся паузе.

Солнце исчезало, поблескивая алым на лезвии монумента, торчащего над Днепром.

– Ну что, поехали? – предложил Пабло.

– Куда? – спросил я.

– Вообще собирались в клуб.

– С этими? – я кивнул на девчонок.

– Нет, без них. А до клуба мы хотели поохотиться. Писал тебе Сальвадор про охоту на дураков?

16. Охота на дураков

Мы сели в длинный кабриолет и поехали. Я оказался на заднем сидении рядом с Пикассо, которого уже начинало колотить.

– Охота на дураков – уникальное времяпрепровождение. Ее придумал Сальвадор, – сообщил Пикассо. – Ты сам увидишь. Это все длится недолго, каких-нибудь пять-семь минут, но удовольствие получаешь ни с чем не сравнимое! Это как секс. Как секс! Ты занимался когда-нибудь сексом?

– Пару раз.

– Значит, и охота на дураков тебе понравится! – Пикассо отвалился назад, перекинув ноги наружу через бортик машины.

Городской пейзаж несся мимо, начинала подпирать таблетка.

Мы заехали на парковку возле Бессарабского рынка.

– Кто пойдет со мной на базар? – спросил Пикассо, потрясая канистрами, извлеченными из багажника. – Идем, Дали?

Я взял одну из канистр.

– Рынок, наверно, уже закрыт, – сказал я спине Пикассо, когда мы перешли дорогу.

– Рынок закрыт, а мясник ждет, – ответил Пабло. – Мы по пятницам почти всегда приезжаем. Вот он сидит и ждет!

Отогнав от себя толпу цветочниц, Пикассо ударил ногой в одни из ворот рынка.

– Кто? – спросили из-за ворот.

– Сейчас узнаешь, кто! – проорал Пикассо и постучал еще энергичнее.

В воротах открылась калитка, за ней оказался огромный мужик в белом переднике с кровавыми пятнами, который засуетился: «Паблуша, дорогой, а я тебя жду!» и потащил нас за собой, как желанных гостей тащат в гостиную хорошие хозяйки. Мы оказались в холодной комнатушке, завешанной свиными и коровьими головами, где мясник наполнил обе канистры свежей, видно сегодняшней, кровью.

– Кровь бычья? – как на допросе спросил Пикассо. – Подсунешь свиную – убью.

– Что ты, Паблик, да как можно! – еще больше засуетился мясник, отчего долго не мог закрутить крышку канистры, – Самая натуральная бычья кровь, Паблуша, самая натуральная!

Наконец, канистры были закрыты, Пикассо расплатился, и мы вышли на улицу.

Пока нас не было, Роден и Миро извлекли из багажника картонный ящик с водяными пистолетами. Их быстро заполнили кровью и раздали, каждому по два. Пикассо продемонстрировал мне большой пластиковый автомат, с дула которого свисала длинная багровая капля.

– Пистолеты – это не для меня, – сказал он. – В них крови помещается как в пипетке.

Когда все спрятали «оружие», мы снова запрыгнули в машину, и на этот раз рядом со мной оказался Роден.

– А куда мы теперь едем? – спросил я его.

– В один рестор, – ответил он. – Да мы уже приехали. Держи маску.

Мне досталась маска Минни Маус.

Мы проехали мимо неонового входа без остановки. Как оказалось, местом парковки был запланирован темный вонючий двор. Значит, такова моя доля – пользоваться в ресторане черным входом. Из кухни через коридор мы вышли прямо за барной стойкой, одевая по дороге маски. Я немного ошалел, оказавшись вдруг в зале, наполненном светом и живой музыкой, но меня подтолкнули в спину, и вот я вместе со всеми оказался посреди ресторана, наполненного большим количеством чуваков и телок, излучающих успех. Джаз смолк. Несколько секунд публика рассматривала неизвестно откуда взявшееся мышиное семейство и Дональда Дака (это был Роден). Мы, в свою очередь,волчьими глазами оглядывали посетителей, словно выбирая, кого съесть. Затем тишину разрушил Пикассо, который в два шага оказался на эстрадке, отпихнув при этом певицу в декольтированном изумрудном платье, и сказал в микрофон:

– Добрый вечер! Мы совсем ненадолго прервем ваше веселье! Потрудитесь, пожалуйста,ответить, кем написана повесть «Над пропастью во ржи»?

Последовала тягучая пауза.

– Я повторяю свой вопрос: кто написал «Над пропастью во ржи»? Просто скажите нам, кто это сделал, если вы знаете, и мы уйдем, и ничего не будет.

Окончание второй порции безмолвия ознаменовалось тем, что Пикассо выхватил из-под полы пиджака свой автомат и выстрелил в того, чье лицо показалось ему самым тупым и удивленным. Выстрел Пикассо был командой к действию – за две минуты весь зал превратился в бойню: не стало ни одного чистого лица, ни одной рубашки или платья, не залитых кровью. В воздухе, пропитанном кровавым паром, повис шок, и этот шок должен был вот-вот смениться тем состоянием, когда люди готовы разорвать других людей на части, и все почувствовали это, но первым почувствовал Миро, и он перемахнул через стойку бара, а за ним – все остальные, словно чехарда, и нам вслед несся настигающий нас визг, а из плеча бегущего последним Пикассо вдруг брызнул фонтанчик не бычьей, а его собственной крови, и он обернулся на бегу и увидел человека, из-за крови на лице и на всем теле напоминающего раздавленный помидор, с настоящим, не водяным, пистолетом в руке.

Пикассо выхватил свой пистолет и застрелил помидора, почти не замедляя бег. Я не заметил, как мы оказались в машине.

– Ты весь дрожишь, – сказал мне Пикассо. Он сжимал руку в том месте, где она кровоточила.

– Я тоже перевозбудился, когда оказался на охоте в первый раз, – признался Роден. – Как ты, Пабло?

– Отлично, – ответил Пикассо. – Заедем к Сарьяну?

– Конечно.

– Сарьян – наш лечащий врач, – объяснил мне Пикассо, и мы прибавили скорости.

17. Веселые танцы

Пикассо отправился к доктору Сарьяну, который был примечателен хотя бы тем, что принимал в любое время дня и ночи. Миро вызвался сопровождать раненого. Мы с Роденом остались возле машины.

– А где Ван Гог? – спросил Роден. – Почему ты не с ним?

Не успел я ответить, как Огюст уже набирал телефонный номер.

– Винни, привет! Ты где?.. Тебе привет от Альбрехта Дали. Почему ты его бросаешь одного?… Я, Роден и Пикассо… Ну и Альбрехт. Мы возле клиники Сарьяна… Ничего не случилось. Пикассо легко ранили… Нет, с Альбрехтом все в порядке. Хотя постой… Почему ты хромаешь, Альбрехт? Ты не ранен?… Нет, с ним все в порядке… Хорошо, что ты рядом, подъезжай, мы ждем.

Ван Гог приехал через минуту. За рулем его мерседеса сидел Гоген, который тоже вышел из машины, но держался в стороне, пристально поглядывая на меня.

– Я рад, что ты уже познакомился с ребятами, – сказал мне Ван Гог.

Он обнял сначала Родена, потом меня.

– Странно, что ты жив, – тихо сказал Ван Гог, хлопая меня по спине.

– Какие планы? – спросил он у Родена.

– На танцы, – ответил Огюст. – Но ты, Винни, насколько я помню, не любишь танцев.

– Танцы никто не любит, – сказал Ван Гог. – В клубы ходят не ради танцев.

– Все кроме меня, – возразил Роден. – Я люблю танцевать.

И Роден под музыку из автомобиля показал, как он это делает.

– Что, уже колес наелись? – спросил Ван Гог, наблюдая па Родена.

– Будешь? – Роден протянул ему таблетку.

Ван Гог поморщился, но таблетку взял.

– А вот и я! Жив и здоров! Привет, Винни! – это был Пикассо с перевязанной рукой.

– Привет, Винни, – сказал Миро. – Сарьян сказал, что Пабло нельзя на дискотеку.

– Ерунда! – бросил Пикассо. – Я чувствую себя лучше, чем когда-либо раньше! Поехали, поехали! Сколько можно здесь находиться!

– Садись ко мне в машину, Альбрехт, – произнес Ван Гог, и я не смог отказаться от этого предложения.

– Ты меня очень подвел, Дюрер, – сказал Винсент в автомобиле. – Предстоит серьезный разговор о твоем поведении, но не сейчас. Как ты с ними познакомился?

– Случайно, – признался я.

– Ты ведь не веришь в случайности, как и я? А, Дюрер? – он закурил. – В клубе Поль будет все время рядом с тобой. Даже в туалете.

Когда мы пересекли порог клуба, я почувствовал, что таблетка только сейчас набрала во мне полную силу. Музыка доносилась сверху и изнутри, продолговатые фигуры преломлялись в пульсирующем свете. Я стряхивал с себя ледяную скорлупу, я пробуждался.

На вибрирующих ногах я прошел к танц-полу. Гоген вертелся поблизости. Отличная музыка! Я готов был рыдать на груди диджея, рыдать от счастья.

– Пей больше и чаще, – посоветовал Роден, протискиваясь рядом со мной сквозь танцующую массу.

Я почувствовал, как сильно хочу пить, и бросился к бару.

– У меня нет денег, – обратился я к Гогену. – Пожалуйста, купи мне три чая.

– Сразу три? – переспросил бармен.

– Да. Сразу три.

Потом я выпил еще один чай, потом еще два. Мне потребовалось срочно посетить туалет, и я сказал об этом Гогену. Он зашел в туалет вместе со мной.

– Прошу Вас, Альбрехт, – издевательским тоном произнес Гоген, распахивая передо мной дверь одной из кабинок.

За дверью на унитазе с закрытой крышкой сидел Пикассо. Перевязанную руку я узнал раньше, чем его треснувшее лицо, на котором застыли брызги крови и мозга. В повисшей руке он держал пистолет, дуло которого касалось кафельного пола.

18. Призраки в опере

Действие наркотика улетучивалось медленно и болезненно.

В два часа ночи я перестал следить за тем, что происходило вокруг. Кажется,всей компанией – Ван Гог, Роден, Миро и я – побывали в еще одном клубе, а потом опять сели в машины и подъехали к красивому зданию. Увидев это строение, я с трудом, но все же заставил себя осмысливать происходящее, потому что это был не очередной клуб, а Национальная Опера, и было четыре двадцать утра.

Мы заняли места в одной из лож, положив ноги на впереди стоящие кресла. В ложе напротив сидел парень с двумя девушками, они помахали нам, а мы – им. Других зрителей не было.

Опера началась, как только все расселись – «Риголетто», на итальянском языке.

– Почему мы здесь? – поинтересовался я у Ван Гога.

– Слушаем оперу, – ответил он. – Нужно попуститься после диско. Катарсис.

Видно было, он нервничает. Все понимали, почему. Ария на сцене завершилась, и Роден произнес в образовавшейся паузе:

– Я думаю, все согласятся, происшествие с Пабло касается каждого из нас.

Миро: «Происшествие»? Да ладно, называй это самоубийством, как есть!

Роден: Мы можем назвать это самоубийством только после заключения, которое сделают специалисты.

Ван Гог: Когда будет информация?

Роден: Завтра в полдень.

Дюрер: Это очень похоже на самоубийство.

Ван Гог: В общем, да.

Миро: Значит, цепочка продолжилась.

Роден: О чем ты, Миро? Неужели ты веришь в этот бред? А ты, Винсент, что, тоже веришь в это?

Ван Гог: Тем не менее, Пикассо не пошел в оперу.

Роден: Альбрехт, что ты об этом думаешь? Ты читал записку своего брата? Может, ты нам все объяснишь?

Дюрер: Я познакомился с Пабло только сегодня, но Сальвадор, которого я знал, никогда бы не убил себя. Я ожидал, что с вашей помощью пойму, почему это произошло. И происходит…

Миро: Я думаю, есть только один человек, который сможет тебе это объяснить.

Ван Гог: Татьяна Яблонская. Тебе необходимо познакомиться с ней.

Роден: Сегодня вечером представится такая возможность. Тебе нужно будет хорошо выглядеть – советую поскорее лечь спать.

Слово «спать» послужило для меня командой. Ария схлынула вместе с голосом Родена, и я на время умер.

19. Позднее утро

Я проснулся на огромной кровати в незнакомой квартире. Я был в одежде, туфли стояли рядом с кроватью. Я одел их и подошел к окну. Неясный сумрак – то ли хмурое утро, то ли пасмурный вечер.

– Что тебе снилось, Альбрехт? – голос Ван Гога.

– Ерунда снилась, Винни, – ответил я. – Не хочу даже рассказывать. Где мы?

– Это мой дом.

– Который час?

– 17.10. Меньше, чем через два часа Роден повезет тебя знакомить с Яблонской. Надеюсь, ты не забыл, что происходит и кто ты такой? Сходи в душ, и мы поговорим с тобой об этом и о многом другом.

Многое другое – это то, как я вчера ушел из ресторана, где мы обедали с Ван Гогом и Ренуаром. В ванной, помимо прочих штук, я обнаружил восемьдесят четыре разновидности мужских парфюмов – я сосчитал их, пока стоял под душем.

Ван Гог: Когда ты убежал, я отдал распоряжение доставить тебя в любом виде – живым или мертвым. Тебе просто повезло, что ты повстречал Родена и остальных. Хотя и они могли тебя прихлопнуть в любую минуту.

Дюрер: Мне не показалось, что они настроены против меня.

Ван Гог: Ты знаком с ними несколько часов. Что ты можешь о них знать! Слушай меня внимательно! Ты здесь для того, чтобы, будучи Альбрехтом Дали, делать скрупулезные записи всего, что видишь и слышишь.

Дюрер: Я помню об этом. Если ты дашь мне компьютер, я напишу тебе полный отчет о том, что произошло с того момента, когда я встретил проститутку на трассе, до этой минуты.

Ван Гог подвинул ко мне свой нотбук. Он был уверен, что я блефую. Мне потребовалось полтора часа, чтобы написать этот текст, от встречи на трассе до слов «этот текст».

Раздался звонок в дверь.

– Это Роден, – Ван Гог взял со стола переполненную окурками пепельницу, чтобы вытряхнуть ее по дороге, и пошел открывать дверь.

Я поставил в тексте последнюю точку.

– Ты поедешь с нами, Винни? – спросил Роден.

– Нет, Огюст… –Ван Гог кивнул в сторону компьютера. – Статьи молодых авторов. Сегодня нужно прочитать.

20. Глиняный приз

Мы подъехали к одному из культурных дворцов. На мостовой толпилась искрящаяся публика.

– Что здесь будет происходить? – поинтересовался я.

– Вручение наград в области музыки, – ответил Роден, вертевший головой в поисках места для парковки. – Профанация – призы из глины, покрытой золотой краской. Я вручаю награду, Яблонская получает.

Мы вышли из машины.

– Одень это, – Роден протянул мне VIP-бейдж. – За сценой снимешь.

В VIP-зоне мы оказались через две минуты. Он оставил меня возле буфета, пообещав вернуться через десять минут. Я оказался в толпе, состоявшей из безбашенных музыкантов, безгрудых моделей и людей без определенных занятий. Я очень весело провел минут тридцать, съел за это время восемь бутербродов, а Роден все не появлялся. Из разговоров я понял, что церемония уже началась

– награждали клипы.

Я прошел за кулисы, выглянул в зал – полно людей. На сцене стоят женщина и мужчина. Мужчина – не Роден. О чем-то рассказывают, в основном называют песни и фамилии. Потом начали показывать клип. С того места, где я нахожусь, экран не виден.

Я решаю вернуться в буфет, но, видно, сбиваюсь с маршрута, потому что вместо буфета оказываюсь в коридоре с множеством дверей. Будучи уверен в том, что коридор ведет туда, куда мне нужно, я добираюсь до двери в конце и оказываюсь в гримерке Татьяны Яблонской.

21. Индийская сигарета

Она в кресле перед огромным зеркалом, читает журнал. Одна девушка делает ей прическу, другая – макияж. Полностью седой мужчина лет тридцати пяти разговаривает по мобильному телефону у окна.

Все, кроме Яблонской, повернули ко мне головы, взгляд, оторванный от журнала, отразился в зеркале.

– Что Вы здесь делаете? – незнакомец опустил руку с мобильным телефоном.

Действительно, что я здесь делаю?

Еще до истории с замещением Альбрехта Дали мне часто казалось, что я живу то своей, то не своей жизнью. И самое страшное – никакой разницы между «своей» и «не своей» определить было невозможно. Произносишь какие-то слова и понимаешь, что просто передаешь тому, кого не знаешь, информацию, которой не владеешь.

– Если Вы сейчас же не уйдете, я позову охрану! Я – продюсер певицы, и требую, чтобы Вы ушли!

Я вижу, что ты продюсер.

– У меня письмо для Вас, – я обращаюсь к Яблонской, только к ней.

– От кого письмо? – спрашивает продюсер.

Молчание.

– От кого письмо? – спрашивает Татьяна.

– От Сальвадора Дали.

Продюсер начинает вызов охраны, лихорадочно вдавливая кнопки в свой телефон, но Яблонская останавливает его.

– Давай письмо, – говорит она мне.

Я протягиваю ей книжный листок, на котором Сальвадор вывел свои последние каракули. Она читает.

– Я слышала про это письмо, но не видела его. Где ты его взял?

– Без свидетелей, – я забираю письмо.

– Мне на сцену через пять минут, – отвечает Яблонская. – Давай встретимся возле служебного выхода через час, в 22.00. Я буду с охраной, но беседовать с тобой мы будем один на один. Как тебя зовут?

– Альбрехт.

– Приятно было познакомиться.

Ее продюсер проводил меня до того места, где мы расстались с Роденом, и на прощание пожал руку двумя пальцами. Роден был тут как тут.

– Ты куда пропал, Альбрехт? Я тебя повсюду ищу. Яблонскую я увижу через пять минут, на сцене. Я предложу ей познакомиться с тобой. Если у нее нет других планов на вечер, ваша встреча произойдет сегодня.

Он снова исчез, а я вышел на улицу, чтобы отдохнуть от шума и света. Присев на мраморную ступеньку, я закурил. Это была та самая сигарета, которую дал мне индус на трассе. Дым оказался немного горьким, а после третьей затяжки я сильно закашлялся. Теперь ее запах и вкус не казались мне такими привычными. Я повертел в руках сигарету – вместо торговой марки возле фильтра был нарисован широко раскрытый глаз. Я выбросил окурок и встал, чтобы совершить прогулку вокруг дворца культуры. Знаю только, что этот круг не замкнулся.

22. Буквы из коробки

Снова видел Кете во сне.

Зачем я пишу об этом? Бред!

Вера почувствовала, что я проснулся, и зашла в спальню.

Мухина: Может быть, тебе это и не интересно, но я волновалась за тебя.

Дюрер: Почему ты волновалась?

Мухина: Не думай, что я не знаю о том, что с тобой происходит. Сначала ты убегаешь из ресторана, и Ван Гог объявляет на тебя охоту. Я сама участвовала в твоих поисках, если хочешь знать. После этого – вчерашняя история. Твое счастье, что Гоген обнаружил тебя раньше, чем милиция.

Дюрер: А что я делал, когда Гоген меня нашел?

Мухина: Ты ничего не делал. Ты лежал на ступеньке с открытыми глазами и ртом.

Дюрер: Интересно.

Мухина: Очень интересно. Ты что, такой же наркоман, как и они?

Дюрер: Послушай, Вера, какого черта ты меня отчитываешь? Ты ведь мне не жена.

Мухина: А жене бы ты позвонил? Хотя бы раз за двое суток?

Дюрер: У меня не было времени на звонки. И телефона у меня нет.

Мухина: Есть. Вот твой телефон.

Она протянула мне маленький серебристый телефон. Он звонил.

– Привет, это Винсент. С тобой все в порядке?

Да, Винни, все ОК.

– Вчера Роден потерял тебя на вечеринке, куда вы вместе пошли.

Там была такая толчея, много алкоголя, и я потерялся.

– Алкоголя и наркотиков, судя по всему. Роден звонил минуту назад. Яблонская встретится с тобой в час дня.

Я посмотрел на часы. Половина одиннадцатого.

– Вы встречаетесь в том ресторане, где мы уже обедали. Поедешь с Гогеном. Я прочитал твои записи. Молодец. Продолжай записывать, начинай анализировать. Чем ты намерен заниматься до обеда?

Позавтракаю, схожу в душ, займусь сексом. «Поработаю за компьютером», – отвечаю я.

Все происходит в обратной последовательности: секс – душ – завтрак.

– Я знала Пикассо, – говорит Мухина.

Я продолжаю уплетать омлет с грибами.

– Он был странным человеком, но не настолько странным, чтобы застрелиться в туалете клуба. Сначала Дали, теперь Пабло… Так глупо, без объяснения причины… Тебе кофе с молоком?

Без молока. Без объяснения причины. Предсмертная записка. Если Дали ее оставил, то почему этого не сделал Пикассо? Или сделал?

Я звоню Ренуару.

– Алло, Огюст?

– Привет, Альбрехт! Как самочувствие?

– Я хотел уточнить одну деталь, это важно для повествования. Какие вещи находились в карманах Пикассо?

– У меня есть список из милиции. Отправить тебе по e-mail или прочитать сейчас?

– Прочитай, пожалуйста.

– Носовой платок, зажигалка, пачка сигарет, зеленый фломастер, три презерватива. И кое-что вы забрали сами. Помнишь, что именно?

Кое-что – это кошелек Пикассо и пакетик с двумя таблетками.

– Спасибо, Огюст. Я хотел бы съездить сейчас в клуб, где все это произошло. Не возражаешь?

– ОК, Альбрехт. Сейчас отдам распоряжение Гогену.

Никогда не был в ночном клубе днем. Гоген, похоже, тоже. Он пообщался с охраной клуба, и мы прошли в туалет.

Я вошел в кабинку, где все давно было убрано, и сел на крышку унитаза.

– Что ты ищешь? – спросил Гоген. – Может, я тебе могу помочь?

– Помоги, – отвечаю. –Постой возле туалета.

Гоген пробегает взглядом по стене и потолку, окон нет, вентиляционных люков нет, и выходит.

Я сижу так же, как сидел Гоген, когда всадил пулю себе в голову. Где мне было бы удобнее всего оставить короткую надпись зеленым фломастером? Я осматриваю дверцу кабинки, стены, кафельный пол. Ничего нет. Если Пикассо и оставил надпись, то ее смыли во время уборки.

Тем не менее, я решаю поразмыслить об этом еще несколько минут, а потом, когда тянусь за туалетной бумагой, меня осеняет.Я открываю висящую на стене коробку для рулона. Надпись, сделанная зеленым фломастером, находится внутри на крышке.

Я перерисовываю зеленые буквы на кусок туалетной бумаги и стираю их с пластиковой поверхности.

– Нет, Винсент, ничего нового не нашел. Скоро едем на встречу с певицей.

Все это очень странно. Я имею в виду послания, которые мне приходится читать. И вообще все это.

23. Тренинг. Начало

В ресторане я поискал глазами того официанта, который собирался отдать мне что-то, оставленное Дали. Парня не было – другая смена.

Яблонская опоздала на сорок минут. Она пришла с продюсером и охранником. Продюсер сел за другой столик, а охранник уселся у стойки рядом с Гогеном.

– Мы виделись вчера, – отметила Яблонская, глядя на меня поверх меню.

– Я сожалею, что испугал Вас тогда.

– Не напугал. О чем ты хотел поговорить? О последнем письме твоего брата? О его завещании? Или о музыке, как сказал твой остроумный приятель по имени Роден?

– Если не возражаешь, начнем с письма.

– Покажи его еще раз, пожалуйста.

– Ты вчера видела. Там написано: «Пабло Пикассо».

– Ну и? Чего ты ждешь от меня? Что я переведу это на русский язык?

– Мой брат покончил с собой. Он был близок с тобой и доверял тебе, насколько я знаю. Мне просто нужно понять. Просто понять. И тогда я вернусь в Германию, и после этого ты не увидишь меня и не услышишь больше ни одного вопроса.

– Что ты хочешь понять?

– Я хочу понять, почему он это сделал.

– «Почему он это сделал?» – она пишет эти слова на салфетке, которую кладет передо мной. – Я с радостью постараюсь ответить на твой вопрос, но хочу, чтобы ты мне сначала объяснил его точный смысл, тогда мой ответ получится наиболее полным. Что ты имеешь в виду, когда говоришь: «Почему?» В смысле – «по какой причине»? Или «что послужило поводом»? Или «какие мысли побудили его к этому»?

Она зачеркнула на салфетке слово «почему». Я открыл рот, чтобы возразить, но Яблонская жестом велела мне молчать.

– «Он». Кто «он»? Дали, которого я знала, который умер девять дней назад? Или Сальвадор из твоих детских воспоминаний? Или такой Сальвадор, каким ты его хотел видеть?

Слово «он» зачеркнуто.

– «Это». Этим словом ты называешь самоубийство? Или образ жизни, который привел к самоубийству? Или жизнь Дали вообще?

На салфетке осталось лишь слово «сделал».

Продюсер подошел к певице и что-то тихо ей сказал.

– Извини, Альбрехт, я должна уходить. Но я с удовольствием пообщаюсь с тобой снова.

Продюсер дал мне визитку Яблонской, и они направились к выходу.

«Сделал», – машинально читаю я.

У дверей Татьяна оборачивается и бросает мне поверх заполненных людьми столиков:

– Не изменишь – прошедшее время.

24. Шарады и ребусы

В моих карманах полно всякой ерунды. Страница, вырванная из книги. Кусок туалетной бумаги. Салфетка, на которой написан вопрос из четырех слов, три из которых зачеркнуты.

Я разворачиваю кусок туалетной бумаги. На нем написано следующее:

«Огюст Роден».

Если бы Роден увидел эти слова, оставленные Пикассо, он умер бы на месте.

Что все это значит? Значит ли это, что первая и вторая записка – это текст с продолжением? Я кладу их рядом.

О чем идет речь? Это приказ отправляться на тот свет? Или предсказание? Или прогноз? Или что?

Пытаясь вникнуть в истинный смысл, я машинально читаю то, что напечатано на книжном листке, оставленном Дали. Это страница из покет-бука. Изрядно замусоленная страница. Автор и название не указаны в колонтитуле, указаны только номера страниц. Сорок пятая – сорок шестая.

Судя по стилю повествования, это детектив. О чем идет речь, по первому предложению разобраться сложно. Я перечитываю предложение еще раз и понимаю при этом, что страница вырвана из моей книжки, опубликованной под неизвестным мне именем около года назад.

25. Книжное обозрение

– Ренуар, привет! Это Альбрехт. У меня к тебе просьба. Меняинтересует список книг, которые находились у Сальвадора дома, в офисе…

– В офисах, – поправляет меня Ренуар.

– Да. И в машинах тоже.

– Постараюсь помочь тебе поскорее, Альбрехт. Я перезвоню.

Как только я вешаю трубку, раздается звонок в дверь.

– Я открою, – говорит Вера.

Она возвращается с Миро.

Мы здороваемся, Миро садится в кресло, закуривает, дожидается, пока Мухина уйдет в другую комнату.

– Я раньше часто бывал здесь, – он обводит комнату взглядом. – Ван Гог предупредил тебя, что я приду?

– Наверно, забыл. Выпьешь мартини?

– Нет, спасибо, – Миро наклоняется в кресле вперед, собираясь перейти к делу. – Твой брат был моим близким другом. Пожалуй, единственным другом. Поэтому мне очень приятно общаться с тобой, оказывать, если понадобится, тебе услуги и все такое. И я также надеюсь, что и ты окажешь мне небольшую услугу. Это касается последнего нашего дела с Сальвадором.

Он замолчал.

– О чем идет речь? – спросил я.

– Два килограмма кокаина, – ответил он. – Предположительно, в синей спортивной сумке. Я думаю, они находятся в одной из квартир твоего брата – больше негде. Половина этого кокса принадлежала ему. Там два кулька. Когда найдешь, возьми один себе – все по честному. Кстати, хочешь нюхнуть?

Он полез в карман.

– Нет, спасибо.

– Ну, тогда не буду задерживать. У тебя очень милая подружка.

– Это горничная.

Миро уходит, а я снова звоню Ренуару.

– Альбрехт, список книг еще не готов. Дай мне еще хотя бы час.

– У меня есть мысль получше, – перебиваю я его. – Я сам пороюсь в его книгах. Мы успеем объехать все квартиры Сальвадора до вечера?

– Если в каждой из них ты пробудешь не больше часа, то успеем. Я заеду за тобой через двадцать минут.

За эти двадцать минут я осмотрел квартиру – синей сумки нигде не было.

Ее не было и в трех других квартирах Дали. Зато обнаружилось много забавной литературы, среди которой, правда, не оказалось моего детектива с вырванной страницей. И никаких других детективов или книг карманного формата.

Я позвонил Яблонской, и она предложила приехать к ней домой ровно в десять вечера, то есть через сорок минут. Просьба не опаздывать.

26. Второе занятие

Яблонская жила на Крещатике, возле кинотеатра «Дружба». Гоген оставил меня возле ее двери, а сам спустился на пролет ниже. Я нажал кнопку – звонок не работал. Дверь была не заперта.

«Дверь была не заперта». Мне столько раз приходилось писать эту фразу в своем бесконечном детективе, что я даже не задумывался о том, может ли это происходить на самом деле. В коридоре было темно.

– Иди сюда.

Голос Яблонской. Я пошел. Спальня.

– Раздевайся.

Я начал раздеваться. Пока я снимал одежду, она сбросила халат. Она выглядела очень незащищенной. Маленькая грудь, слегка сутулые плечи, руки, бессознательно прикрывающие наготу. Только прямой взгляд, направленный на меня, ставил эту беззащитность под сомнение.

Не я взял ее, а она взяла меня, уверенно и цинично. Она делала мною то, чего ей хотелось, и когда все закончилось, я не был уверен, что хотел бы когда-нибудь начать это снова.

Она подкурила сигарету и передала ее мне, закурила сама. За открытым окном неслись тысячи автомобилей, а мы без движения лежали на огромном матрасе.

– Ты еще что-то хотела мне сказать?

Мой голос звучит в ее спальне слегка неестественно – в первый раз.

– Ты – не брат Дали, – отвечает она. – Тогда кто ты?

27. Интимные особенности шахматистов

– Откуда мне знать, как она это поняла? Я думаю, она тебя на пушку брала, а ты повелся.

– Я не повелся, – отвечаю. – Я просто встал, оделся и ушел.

Два часа дня. Мы сидим в небольшом суши-баре. Перед Ван Гогом кроме фарфоровой посуды стоит мой нотбук с отчетом о встрече с Яблонской.

– У Дали член был очень большой. А ты, видно, в этом плане на его брата не потянул, – слова Ван Гога звучат как приговор.

– У меня тоже не самый маленький член, – пытаюсь оправдаться я. – Больше среднего, я думаю.

– У него был очень большой. Я в бане видел. Ты себе такие размеры и представить не можешь.

– А я и не собираюсь представлять, – перебиваю я Ван Гога, и он меняет тему разговора:

– Ренуар говорил, ты смотрел книги Сальвадора. Что-нибудь интересное нашел?

Я открываю файл со списком книг.

– Ван Гог не был библиофилом – мы нашли у него всего книг пятьдесят. Названия четырех из них, которые меня больше всего заинтересовали, выделены жирным шрифтом.

– «Владимир Набоков. Защита Лужина», «История шахмат» на английском языке, «Льюис Кэррол. Алиса в зазеркалье», «150 шахматных задач», – прочитал Ван Гог. – А причем здесь «Алиса»?

– Зазеркалье – это шахматная доска.

– Точно, – припомнил он. – Дали не интересовался шахматами, насколько я знаю.

– Все книги в хорошем состоянии, их читали не больше одного раза, – сказал я. – Мы нашли чек от «Алисы» и «Шахматных задач». Эти книги были куплены им сразу после Тренинга. Другие две, предположительно, тоже.

– Были пометки на полях? – поинтересовался Винсент.

– Нет, никаких.

– Тобою интересовался Миро. Ты видел его вчера?

– Да, он заходил поболтать.

– О чем вы разговаривали?

– О Сальвадоре. Но ничего нового он мне не сообщил.

– Ты должен быть максимально внимателен, Альбрехт! Лови каждое слово, записывай все, – он замолчал на секунду, – Шахматы. Причем здесь шахматы?

– Жизнь подчиняется определенным законам, как и шахматы, – сказал я. – Конечно, это банально, но люди могут представляться кому-либо просто шахматными фигурами. Шахматы напоминают жизнь…

– Все напоминает жизнь, – перебил Ван Гог. – Здесь есть какая-то другая связь…

– У Пикассо была семья? – спросил я.

– Жена, детей не было.

– Можешь ли ты меня познакомить с женой Пабло?

– Я сам с ней поговорю, – ответил Ван Гог. – Что ты хотел узнать у нее?

– Какие книги он читал в последнее время? – Ван Гог записывал. – Как он относился к шахматам? Не посещал ли он Тренинг? Как он относился к Яблонской?

– На этот вопрос я тебе отвечу лучше, чем его жена, – сказал Винсент, отложив ручку. – Пикассо и Яблонская были любовниками.

У Ван Гога зазвонил телефон.

– Это ребята, – сказал мне Винсент через минуту. – Мы встречаемся с ними через два часа. Гоген завезет тебя домой – переодеться. Возьми деньги, чтобы чувствовать себя комфортнее.

Он дал мне тысячу долларов, и я поехал домой.

28. Средство против усталости

Я чувствовал себя очень уставшим. Последние несколько дней были слишком динамичны для меня. Жизнь Альбрехта Дали на глазах обрастала новыми подробностями, не всегда приятными. Мне хотелось чего-то, чего в жизни Альбрехта Дали не было, но я не мог понять, чего именно.

По дороге домой я купил последний компакт-диск Яблонской. Мухиной дома не было. Я включил CD и принялся проверять квартиру еще более тщательно, чем раньше – почему-то мне казалось, что сумка с кокаином спрятана именно здесь. Яблонская напевала легкие джазовые мелодии, через две песни на третью срываясь на диско. Пела она действительно неплохо, по крайней мере, ее голос показался запоминающимся. Раньше я ни разу специально ее не слушал.

Сумки нигде не было. Зато удалось найти небольшой пакет с кокаином – полграмма, не больше. Мысли о кокаине привели к тому, что я все-таки его отыскал, пусть и в меньшем количестве. Я вынюхал две продолжительные дорожки и передернулся. Реальность быстро подменялась своей кокаиновой копией – более яркой и отзывчивой.

По привычке я уселся за компьютер – обычно в это время я работаю минут тридцать-сорок. Вести дневник Альбрехта Дали мне не хотелось, да и рассказывать в нем было нечего. Я провел пальцем по клавиатуре: ЯЧСМИТЬБЮ. Этим я зарабатываю на жизнь – вожу пальцами по клавиатуре, а потом продаю эти ЯЧСМИТЬБЮ, расставляя их в другой последовательности. Так было, когда я был Альбрехтом Дюрером. Я стал Альбрехтом Дали, и ничего не изменилось.

Почему Сальвадор использовал для предсмертной записки листок из моей книги? Совпадение.

Совпадений не бывает.

Я достаю записку Дали из кармана и делаю то, чего не делал никогда раньше – читаю собственную книгу после того, как она была издана.

Не буду полностью цитировать то, что я прочитал – художественной ценности этот текст не имеет, уж я-то знаю. Название книги – «Средство против скуки». О том, как три десятиклассника задумывают совершить серию террористических актов в московском метро, и что из всего этого получилось.Текст на странице, которую я держал в руках, начинался словами: «Значит, мы просто пешки в этой игре, просто пешки! Это он все придумал, он нашими руками все проделал и при этом остался в стороне. А теперь мы заперты в ловушке, из которой смог бы найти выход только он!»

Другой персонаж советует парню, впавшему в истерику, успокоиться, они все-таки выбираются из западни (кабина машиниста в поезде без тормозов) и аккуратно погибают страниц через десять.

Снова шахматы? Или они мерещатся мне под кокаином?

Гоген просигналил за окном – пора ехать.

29. Клуб любителей женщин

С Миро я столкнулся возле входа в ресторан, в котором мы все встречались.

– Нашел сумку? – спросил он после приветствия.

– Нет ее, – ответил я. – Я все квартиры осмотрел.

– Осмотри еще раз, – посоветовал Миро. – Если хочешь, я вместе с тобой поезжу.

За столиком уже сидели Ван Гог с Роденом, а также молодой человек неопределенного рода занятий, которого все звали «Марик» – Марк Шагал.

Ван Гог: Ну что, так и будем висеть в кабаках, ничего не предпринимая?

Шагал: Ты о чем, Винсент?

Ван Гог: Тебя, Марк, это тоже касается. Речь идет о двух самоубийствах.

Роден: Винсент считает, что последует третье, четвертое…

Шагал: Понятно. Винсент рассказывал мне о своих опасениях.

Миро: А если мы просто уберем Яблонскую?

Роден: А если это просто самоубийства?

Шагал: Убийство Яблонской – проще сказать, чем сделать. Она – звезда. Я не стал бы с этим связываться.

Миро: Мы можем обойтись и без тебя.

Шагал: Пойми меня правильно, Жоан. Во-первых, она женщина. Во-вторых, мне нравится, как она поет…

Ван Гог: А как она посылает наших друзей на тот свет, тебе нравится?

Роден: Вам нужно остыть, ребята. Вы так серьезно обсуждаете убийство Татьяны! Придите в себя! У нас нет никаких доказательств того, что она причастна к самоубийствам.

Миро: Завещание Дали – лучшее доказательство. Она стоит за Тренингом. Она присвоила себе все деньги.

Роден: Каждому из нас выгодна смерть другого. Не нужно начинать то, что наверняка закончится обоймой трупов.

Ван Гог: Начало уже положено. И, заметь, не нами!

Роден: Я отказываюсь продолжать эту тему. Я – против. Это мое мнение, и ты его слышал.

Шагал: Огюст прав – вы рано начали этот разговор.

Миро: ОК, давайте дождемся, пока еще кто-нибудь из нас полезет в петлю! Какие у нас были планы на сегодня?

Роден: Собирались после ужина сыграть в бильярд.

Миро: Кокс будем нюхать? Тогда поехали ко мне.

Как только совершили первый подход к кокаину, сразу же решили звонить проституткам. Шагал принялся трезвонить моделям легкого поведения, которыхназывал богинями. Девочки пообещали приехать через сорок минут. Я закурил сигарету и вышел на балкон. Миро жил на площади Толстого, и с балкона его квартиры удобно было наблюдать вечернюю кутерьму возле кабачков. Ван Гог тоже вышел на воздух.

– Что ты думаешь по поводу Яблонской? – произнес он.

– Мне нужно еще несколько дней, чтобы ответить тебе, – сказал я.

– У нее может не оказаться этих нескольких дней.

– Вы действительно собираетесь убить ее?

– Пока Роден против этого, мы этого не сделаем, – сказал Ван Гог. – Но я думаю, мы сумеем его переубедить. Яблонская слишком вызывающе себя ведет.

– Ты говорил с вдовой Пикассо? – я меняю тему разговора.

– По поводу шахмат и книг? – он смотрит вдаль, словно забыв про меня на долю минуты. – Я не буду разговаривать с ней об этом.

– Почему? – удивился я.

– Парни, идите нюхать! – прокричал Миро из комнаты.

Раздался звонок, вслед за которым появились четыре девицы. Все они были одинаково длинноноги, улыбчивы и худощавы. И, главное, они были одного роста, что особенно меня удивило.

Девушек было четверо, нас пятеро. Так получилось, что я оказался один в ванне с холодной водой. Я качался на волнах, заплывая все дальше, и с проходивших мимо яхт мне салютовали яркими флагами.

– Здесь занято? – женский голос.

Голая девочка лет шестнадцати, с торчащей грудью и плоским животом, забрызганным спермой.

– Залазь, – предлагаю я.

– Холодная! – ежится она, опускаясь в воду рядом со мной. При этом ее нога касается моей.

– Я добавлю горячей.

– Ты кто? – спрашивает она.

– В смысле?

– Их я всех знаю, – она кивает в сторону комнаты, где, судя по звукам, набирала обороты странная оргия. – А тебя вижу в первый раз.

– Я – писатель, – говорю я.

– Что же ты пишешь?

– Детектив.

– Я читаю иногда детективы, – призналась она. – А о чем твоя книга?

– Сложно сказать, – признаюсь я.

– Тогда о ком? – она формулирует вопрос иначе.

– Обо всех, кого я знаю. О Ван Гоге, о Родене, о Миро. Обо мне. О тебе, если захочешь.

– Не хочу, – она даже отодвинулась от меня, создав несколько миниатюрных волн. – Я не хочу участвовать в детективе.

– Я тоже не хочу, – сказал я.

– Ты забавный, – никогда раньше мне не говорили, что я забавный. Слушая ее голос, я испытывал неведомые ранее импульсы, идущие из потаенной глубины солнечного сплетения.

– Знаешь, такое редко бывает… – я с трудом подбираю слова. – Бывает,встречаешь какого-то человека, случайно, в дурацкой ситуации, и тут же понимаешь, что этот человек близок тебе, находится с тобой на одной волне… Понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаю, конечно, – она улыбнулась уголками глаз.

– Сделай мне, пожалуйста, минет.

Ван Гог лежал на диване с сигарой в зубах, Шагал валялся на ковре, время от времени вяло хватая проститутку, сидевшую рядом с Роденом, за ноги, которые та свесила с кресла, в котором курила, всецело отдаваясь этому занятию. Две девушки сидели на корточках возле невысокого столика, убирая со стеклянной столешницы остатки кокаина.

– Нужно за коксом послать, – предложил Шагал.

– Я позвоню, – ответил Миро, появившись в дверях комнаты.

– И закажи еду, плиз, – попросил Ван Гог.

Гулкие часы пробили в коридоре одиннадцать.

Ван Гог встал с дивана, закутался в халат и босиком вышел на балкон.

– Ты идешь, Альбрехт?

Я завернулся в простыню и пошел за ним.

– Ты слишком медленно продвигаешься, – произнес Винсент, выпустив облако дыма с резким запахом.

– Неизвестно, что искать и где искать, – возразил я. – Поэтому мы топчемся на месте.

– Где искать? Ищи здесь. Что искать? Ищи убийцу.

– Нелегко найти убийцу, когда речь идет о самоубийствах.

– Встреться с Яблонской снова. Позвони ей прямо сейчас, – он достал из кармана халата телефон и протянул его мне.

– Я не помню номер, – сказал я.

– Я помню, – ответил Ван Гог.

Дюрер: Алло, Татьяна?

Яблонская: Да. Кто говорит?

Дюрер: Это Альбрехт.

Яблонская: Привет, Альбрехт. Зачем ты звонишь?

Дюрер: Я хотел снова увидеть тебя.

Яблонская: Увидеть зачем?

Дюрер: Я просто хочу встретиться с тобой. Мы не поговорили в прошлый раз.

Яблонская: Знаешь, Альбрехт, все, что я могла сказать, я тебе уже сказала. Остальное я скажу брату Дали, если он появится. А с тобой я не собираюсь обсуждать ни Сальвадора Дали, ни мои с ним отношения.

Дюрер: Я хотел поговорить не о Сальвадоре.

– О чем же? – в ее голосе я услышал удивление.

– О шахматах, – наобум произнес я.

– Хорошо, – сказала Яблонская после паузы. – Давай сыграем в шахматы. Ты помнишь, где я живу?

30. Вечер в янтаре

Спускаясь по лестнице от Миро, я встретил двух людей. Первый из них, судя по наглому и одновременно настороженному лицу, был наркокурьером, выполнявшим заказ ребят. Во втором парне, которого я встретил двумя пролетами ниже, я узнал официанта, с которым беседовал в первый день своего пребывания в Киеве.

– Я чувствовал, что встречу Вас здесь, – он поставил пакет из ресторана на ступеньку. – Вот. Это от Вашего брата.

Я взял конверт, подрагивавший в его руке, дал ему десять долларов и вышел на улицу. Под конусообразным светом фонаря я распечатал конверт. В первую секунду мне показалось, что конверт пуст, и сожаления о безвозвратно ушедшей десятке нахлынули на меня. Я перевернул конверт и встряхнул его – на асфальт выпала визитная карточка.

«Казимир Малевич. Организатор Тренинга».

Номера телефона на визитке не было, только адрес электронной почты.

Положив визитку в карман, я собрался ловить такси, но потом решил прогуляться пешком – идти минут десять. Из мерседеса, стоявшего на обочине, мне просигналили. Это Гоген – совсем забыл про него.

– Я иду на Крещатик пешком, – говорю я в приоткрывшееся окно автомобиля. – Хочешь – поезжай за мной.

– К Яблонской? – уточнил Гоген. – Я тоже пройдусь.

Он вышел из машины и пошел в десяти шагах позади меня.

Пьяные люди парами и тройками вываливались из баров и кафе. Ночной ветер нес по тротуару обрывки газет и целлофановых кульков. Немного болела голова – отходил кокаин.

Когда я проходил мимо какого-то затрапезного питейного заведения, охранник вытолкнул из него невысокого молодого человека в потертой кожаной куртке. Он чуть не сбил меня с ног, и я подхватил его под мышки, чтобы парень не упал на асфальт.

– Дюрер? – удивленно произнес он, приняв нормальное положение.

Это был Клод Моне, мой институтский приятель, которого я вижу не чаще раза в год, и всегда радуюсь этим встречам.

– Сто лет тебя не видел, Альбрехт! – проорал он. – Как ты поживаешь? Где ты был все это время?

– Я ездил отдыхать, – ответил я. – А ты как, Клод?

– В полном порядке. Месяц назад развелся, а позавчера разбил машину. У тебя есть деньги?

Я пошарил в кармане и дал ему немного денег.

– На днях отдам, – пообещал Моне. – Я тебе позвоню. У тебя тот же номер телефона?

Какой «тот же», интересно? Я никогда не давал свой номер Моне.

– Как Кете? – спросил он. – Вы по-прежнему вместе?

– Нет, – ответил я.

– Я ее видел на днях. Но мы не разговаривали.

– Наверно, ты ошибся, – сказал я. – Кете нет в городе.

– Значит, она уже вернулась, – возразил Моне. – Я не мог ошибиться – видел ее из окна машины, когда стоял в пробке. Она кого-то ждала возле метро.

– Все в порядке, Альбрехт? – это был Гоген.

– Привет, меня зовут Клод, – Моне протянул Гогену руку, и тот неохотно ее пожал.

– Опоздаем, – сказал мне Гоген, кивнув в ту сторону, куда мы держали путь.

Я попрощался с Моне, и мы пошли дальше.

– Это твой знакомый? – поинтересовался Гоген.

– Как ты угадал?

Я был очень раздражен. Во-первых, самочувствие. Во-вторых, Моне, зачем-то напомнивший мне про Кете. Какого черта ему нужно было заводить разговор о девушке, которую он принял за Кете Кельвиц? Какого черта вообще это все?

Что происходит?

В последнее время я часто задаю себе этот вопрос, и для меня он лишен иронии. Что со мной происходит? Со мной ли это происходит? Происходит ли что-то вообще, или же то, что я вижу вокруг себя – это обездвиженные волны, которые произвожу своими лапками я, муха, застрявшая в застывающей смоле? В янтаре нет жизни, это мне хорошо известно, но я ничего не могу поделать с тем, что моя жизнь становится этим полудрагоценным камнем.

– Пришли, – говорит Гоген.

Наконец-то!

31. Певица, писатель, художница

По привычке я толкаю дверь квартиры Яблонской. Дверь заперта. Звонок по-прежнему не работает. Остается стучать по бронзовой ручке.

Я слышу за дверью женский голос, который не принадлежит Татьяне. Разобрать все слова невозможно, сквозь дверь проникают обрывки сказанного.

– Это она?… У нее хватает наглости… сюда… Как ты можешь? …совсем не нужна…

Яблонская открывает дверь. Она в халате. Из-за ее спины выглядывает девушка-подросток, в таком же халате – белом с голубыми цветами. Ей лет пятнадцать-шестнадцать, и только легкая тень под глазами выдает, что она лет на пять старше своего биологического возраста.

– Привет, Альбрехт, – говорит Татьяна. – Хотя ты не Альбрехт. Как тебя называть?

– Я – Альбрехт, – говорю я, входя в комнату.

– Ладно, – похоже, в это она поверила. – Познакомьтесь. Это Альбрехт. А это Алиса, моя… – почти неуловимая пауза, – племянница.

– Очень приятно, – я чувствую себя пудингом.

Алиса смотрит на меня с недружелюбным интересом. Она плотнее запахивает халат, слегка распахнув его перед этим – мелькает полоска бледной кожи и темно-коричневый сосок. Алиса смотрит, попался ли я на ее провокацию – я попался – ехидно скривленные губы, «племянница» отворачивается.

Спальня совсем не изменилась с того момента, как я покинул ее вчера. Те же смятые простыни, та же никотиновая дымка, протянувшаяся от пепельницы на полу к высокому окну. Добавился столик на лилипутских ножках, на котором – две чашки и маленький керамический чайник.

– Будете чай? – вдруг предлагает Алиса.

Я соглашаюсь – из интереса.

– Ничего, если из моей чашки?

– Нет проблем.

Она протягивает мне чай, я делаю глоток. Жасминовый. Терпеть не могу жасминовый.

– Я слушал твой диск сегодня, – обращаюсь я к Яблонской.

– Тебе такая музыка не нравится, – предположила она.

– Да, не нравится. Но мне понравилось, как ты поешь.

– Мне она тоже не нравится. Я пишу сейчас другую.

– Пишешь музыку?

– Да, – кивает в сторону компьютера, который я раньше не заметил. – А Алиса рисует.

Звонит телефон – Яблонская уходит в другую комнату с трубкой, зажатой между плечом и ухом.

– Ты художница? – спрашиваю я Алису.

– Ага. А ты кто?

Возвращается Яблонская.

– Ты хотел сыграть в шахматы.

– Я хотел поговорить о шахматах, – уточняю я формулировку.

– Что же ты хотел мне сообщить?

Яблонская замечает, что я покосился на ее подружку, и успокаивает меня:

– Алису это все не интересует. Ты можешь спокойно говорить при ней.

– Откуда ты можешь знать, что меня интересует? – девочка берет мою чашку, собирается сделать глоток, не делает, ставит на стол.

– Алиса, моя девочка, ты ведь даже не знаешь, о чем мы говорим! – говорит Татьяна чуть громче, чем этого требует небольшая комната.

– Не называй меня так, как ее! – Алиса вскакивает с кровати, в два шага оказывается у двери и, прежде, чем выйти, передразнивает: «Моя де-воч-ка!»

«Раз, два, три, четыре…» – считаю я удары сердца, заполняя пустоту паузы пузатыми секундами.

– Не обращай внимания, – говорит Яблонская. – Она ревнует. В том числе, и к тебе. Что там насчет шахмат?

Я задумываюсь на секунду. Голова соображает не совсем четко. Что я собирался ей сказать? Что хотел от нее услышать? Мне приходится выбрать самую простую технологию – откровенность.

На белом пластике столика забытым Алисой угольком я воспроизвожу упоминания о шахматах, которые встретились мне за последние пару дней.

– Слишком много шахмат? – переспрашивает Яблонская, когда я заканчиваю свой рассказ – мне потребовалось минут десять.

– Что ты думаешь об этом?

– Знаешь, сейчас мне кажется, что ты действительно брат Дали. Он тоже любил изображать факты на бумаге.

– Не имеет значения, чей я брат. Два наших общих знакомых покончили с собой. Другие наши общие знакомые думают, что причина самоубийств – это ты. Я ищу подлинную причину, поэтому пришел к тебе.

– Как я могу быть причиной самоубийства? Самоубийство – это то, что человек совершает сам, без посторонней помощи.

– То есть, ты считаешь, что между смертью Дали и Пикассо нет никакой связи?

– Я этого не говорила. Но связующее звено – это понятие, а не человек.

– Кто же? – спросил я. – Или что?

– Тренинг, – ответила Яблонская.

На кухне Алиса разбила тарелку.

– Пикассо не посещал Тренинг, в отличие от Дали, – я достал из кармана сигареты, при этом выпала визитка Малевича, которую я поймал в воздухе и спрятал обратно.

– Откуда тебе это известно, Альбрехт? Ты знаком со списками участников Тренинга?

– Нет.

– Что ты вообще знаешь о Тренинге кроме того, что это слово из восьми букв?

– Из семи. Я знаю, когда проходил Тренинг. Знаю, как изменилось поведение Сальвадора Дали после того, как занятия закончились…

– «Занятия»? – ее спина выпрямилась, глаза смотрели с еще большей издевкой. – О каких занятиях ты говоришь? Тренинг – это не занятия, которые начинаются в какой-то момент, а потом в какой-то момент заканчиваются. Ты можешь ничего не знать о Тренинге, и тем не менее участвовать в нем. Как ты думаешь, Альбрехт, что происходит с тобой в последнее время? Как бы ты это назвал? Твой сводный брат назвал бы это «Тренинг».

Алиса снова вошла в комнату и неслышно села на кровать возле Яблонской. Расстояние вытянутой руки плюс несколько сантиметров – Алиса еще сердится.

– Тренинг уже идет, – голос Яблонской звучал монотонно и достаточно равнодушно, как если бы она рассказывала о том, что ела на обед. – Участников Тренинга в твоем теперешнем окружении гораздо больше, чем ты думаешь. Ван Гог, Миро, Роден, Шагал, Гойя… Теперь еще и ты, Альбрехт. Все стали тренерами и тренируемыми, что, по сути, одно и то же. Тренинг находится всюду, и это равносильно тому, что его нет вовсе.

Она диктовала в меня слова, словно в диктофон – я и не пытался анализировать сейчас то, что она говорила.

– Кто звонил? – спрашивает Алиса Яблонскую.

– Когда?

– Десять минут назад. Когда ты уходила в другую комнату.

– Шишкин. По работе, – Яблонская меняет позу, в результате чего приближается к Алисе на десять сантиметров белой ткани.

– Я хочу узнать о Тренинге больше, – их флирт не давал мне сосредоточиться.

– Узнаешь, – пообещала Татьяна. – Если останешься здесь.

Я так и не понял, что она называла словом «здесь» – эту комнату, этот город или вообще «здесь».

– Послушай, Альбрехт, кто ты такой? – спросила вдруг Яблонская, и Алиса вздрогнула. – На детектива ты не похож, на брата Дали – еще меньше. Зачем тебе вся эта ситуация? Что ты здесь делаешь?

Она не давала мне ответить.

– Хочешь совет? – это звучало достаточно искренне. – Уезжай отсюда, Альбрехт. Ты сейчас на первой ступени Тренинга, но, судя по всему, скоро перейдешь на вторую. И тогда тебе придется доигрывать до конца. Ты понимаешь, о чем я?

– Что ты имеешь в виду, говоря «судя по всему»? – спросил я.

– Шахматы. Тебя окружили шахматы.

Алиса едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Ее перепачканные углем пальцы уже встретились на поверхности кровати с рукой Татьяны.

– В этой истории действительно много шахмат, – сказал я. – Но ведь это касается не только меня.

– Это – только тебя, – ответила Яблонская. – То, что ты называешь «этой историей» – просто твоя жизнь, здесь и сейчас. Понятие, которое систематически вторгается в твою жизнь – это то, что участники Тренинга называют сигналом. Первая ступень Тренинга учит распознавать сигнал, вторая – его интерпретировать. Именно поэтому я рекомендую тебе прервать Тренинг сейчас, до второй ступени.

– Схожу в душ, – сказала Алиса.

– Опять? – удивилась Яблонская, но Алиса уже вышла.

– Чем угрожает вторая ступень Тренинга? – вернемся к нашим баранам.

– Твоя интерпретация сигнала не зависит от тебя. Она зависит от самого сигнала, – Яблонская запнулась. – Дело в том, что сигнал – это и есть ты… Вернее, ты – это и есть сигнал. Ты не поймешь. Пока не поймешь.

Головная боль, витавшая до этого момента где-то поблизости, теперь уверенно проникла в мой череп. То, за что я не люблю кокаин.

– Знаешь, есть вещь, которая волнует меня сейчас больше, чем все эти сигналы, – произнес я. – Меня по-настоящему волнует, почему покончил с собой Сальвадор Дали.

Купание Алисы, судя по звукам, прекратилось – стих шум душа, резиновые шлепанцы крякнули на мокром кафеле. Яблонская словно заспешила куда-то.

– Я – не твой тренер, – сказала она. – Не знаю, кто твой тренер, но это не я. Я и так с тобой слишком долго болтаю. Уже поздно.

Шах.

– Я тебе тоже могу рассказать о том, чего ты не знаешь, – предложил я.

– О чем именно?

– Предсмертная записка Пикассо в обмен на информацию о Дали.

– Дай мне ее.

– Сначала расскажи о самоубийстве Дали.

– Довольно! Я говорю сегодня слишком много. Твой ход, Альбрехт. Покажи записку.

Я даю ей кусок туалетной бумаги, на который переписал слова Пикассо: «Огюст Роден».

– Я переписал текст, – объясняю я. – Оригинальный документ пришлось уничтожить. Это была надпись фломастером на крышке коробки для бумаги. Я ее стер.

– Стер надпись? – Яблонскую что-то сильно удивило в моем поступке. – Значит, этот текст больше никто не видел?

– Только ты.

– Альбрехт, – голос Яблонской становится предельно серьезным. – Ты должен обязательно показать этот текст всем остальным. Не спрашивай, почему. Просто сделай это, иначе…

Раскрасневшаяся Алиса снова плюхается на кровать, прямо возле Татьяны.

– Может, музыку включим? – предлагает девочка.

– Уже уходишь, Альбрехт? – интересуется Яблонская.

– Ты не ответила на мой вопрос по поводу смерти Дали, – я прячу записку в карман.

– Ты покажешь записку всем остальным?

– Покажу, договорились. Что с Дали?

Яблонская задумалась, поглаживая близлежащую спину.

– Не могу точно сказать, что с ним произошло. Мне кажется, Дали понял, что может быть именно таким, каким ему хотелось быть в тот или иной момент. И в один из моментов он понял, что хочет быть мертвым. И стал таким. Это то, что я называю «интерпретация сигнала».

32. Заговор

Возле дома Яблонской меня ждал Роден. Он о чем-то разговаривал с Гогеном, но разговор прервался, когда я вышел, и Роден шагнул мне навстречу.

– Как самочувствие, Альбрехт, дружище? – поинтересовался он.

– Бодр и весел, – сказал я. Наверно, при этом у меня было такое выражение лица, словно я увидел покойника.

– Суть дела такая… – произнес Роден через десять минут, когда мы сидели за стойкой какого-то пустынного кабака в мексиканском стиле. Алиса и Татьяна в этот самый момент занимались любовью – я был уверен.

Cуть дела сводилась к тому, что Роден был испуган. Его пугали самоубийства, которые, по его мнению, прямо его касались, а также вещи, не имевшие прямого отношения к Родену. В частности то, как Ван Гог и Миро настроены по отношению к Яблонской.

– Они обвиняют Татьяну во всем, что происходит, – сказал он. – Я знаю ее. Поэтому знаю, что она не могла стать организатором убийств. Самоубийств, – поправил он себя. – Но суть не в этом. Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что Яблонская для них – всего лишь отвлекающий маневр. Они хотят отвлечь внимание от себя.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что если кому и выгодна смерть твоего брата, – он внимательно посмотрел на меня, – то Ван Гогу. Не говоря уже про смерть Пикассо. Ван Гог плюс Миро – думаешь, они просто единомышленники? Это заговор, Альбрехт, обычный заговор.

– Хочешь, расскажу тебе, как все произошло? – Роден подсел ближе. – Сначала Миро и Ван Гог провоцируют Дали на самоубийство. Им важно, чтобы все остальные поверили – за этим самоубийством последуют другие. Поэтому умирает Пикассо. Смерть Пикассо – явный промах, указующий на причастность Ван Гога к самоубийствам.

– Какая связь? – спросил я.

– Как это какая? – удивился Огюст. – Жена Пикассо – любовница Ван Гога. Об этом все знали, даже Пикассо.

– И как он к этому относился?

– Кто?

– Пикассо.

– Бог его знает, – ответил Роден. – Видно, не обращал внимания – в последнее время его больше интересовала Яблонская. Теперь их задача – заставить нас поверить в то, что во всем виновата Татьяна. Они сделают это любой ценой – ценой третьего самоубийства, четвертого… Пока не останется никого, кто мог бы верить им или не верить. Тогда они убьют Яблонскую, а потом, наверно, и друг друга…

– Слишком много противоречий, – перебил я его. – Ты утверждаешь, что Ван Гог и Миро виновны в двух смертях. Каким образом они убивали? Ведь все экспертизы доказывают, что речь идет о самоубийствах.

– Не хотел бы я узнать на своей шкуре, как они убивали, – Роден поежился. – Не знаю, как. Знаю только, что они это сделали. За самоубийствами действительно стоит Тренинг. Но за Тренингом – не Яблонская, а Миро с Ван Гогом.

– Мы не можем быть в этом уверены, – сказал я.

– Мы будем в этом уверены, когда одного из нас не станет, – Роден затянулся сигарой. – Если мы будем бездействовать, следующее самоубийство произойдет завтра… Может быть, сегодня.

– Что ты предлагаешь?

– Предлагаю действовать. Прямо сейчас, – он поправил кобуру под пиджаком. – У тебя есть пистолет?

– Нет, – признался я.

Роден подозвал своего охранника и что-то сказал ему. Через несколько минут у меня оказалось оружие.

– Ты предлагаешь убить Миро и Ван Гога? – я взвесил пистолет на ладони.

– Одного из них. Это остановит обоих.

– Миро? – предположил я.

Роден отрицательно покачал головой.

– Позвони Ван Гогу, договорись о встрече, – он протянул мне телефон.

33. Улан-Батор – город невест

Знакомых становилось все меньше. Я попал в общество людей с очень короткой продолжительностью жизни.

Ван Гог согласился приехать домой к Родену через час. Он говорил спокойно, и только его последняя фраза прозвучала слегка нервно:

– Это засада, Альбрехт?

– Да, Винсент. Договорились. Без тебя не начинаем.

– Твой? – Роден кивнул на Гогена, который последовал за нами, когда мы направились к выходу. – С нами поедет?

– Нет.

Я подошел к Гогену.

– Я еду к Родену, а ты перезвони Винни.

Гоген кивнул и сел в мерседес. Я залез в машину Родена, за рулем которой сидел угрюмый телохранитель, приносивший мне пистолет. Я понял, что не боюсь смерти – смерти в том ее виде, в каком она вырисовывалась сейчас передо мной.

– Умеешь стрелять? – Роден продолжил мою мысль, угадав ее.

– Нет.

– Вот и научишься, – он оскалился. – Шучу. Без тебя все сделаем. Приехали.

Роден открыл дверь, и охранник первым проскользнул в квартиру.

– Это мы, – прокричал он в темноту гостиной. – Не стрелять!

Темнота ответила неясным шорохом, Роден щелкнул выключателем. В кресле посреди комнаты сидел Марк Шагал с длинноствольным пистолетом в одной руке и бутылкой текилы в другой. Текилу он пил прямо из горла, причем не морщился, а только беззвучно покрякивал.

– Привет, Альбрехт, – кивнул он мне, не вставая. – А где Ван Гог?

– Будет через час, – ответил Роден, и Шагал спрятал пистолет под подушку, лежавшую рядом с ним на кресле.

– Вы знакомы? – спросил Роден у меня.

– Виделись у Миро пару часов назад, – сказал я.

– Может, лучше Миро? – спросил Шагал у Родена.

– Что Миро? – переспросил Роден.

– Убить Миро, а не Ван Гога, – предложил Марк. – Винни – приятный мужик, интеллигентный.

– Из-за этого интеллигента наши друзья умирают, – отрезал Роден. – Учись у него, Марик. Ты так не умеешь.

– Да, самоубийство – это круто, – согласился Шагал. – Интересно, как они это делают?

– Может, Ван Гог нам расскажет, – предположил Роден, жестом предложив мне занять место на диване. – Кстати, о самоубийствах, – он подошел к музыкальному центру и вставил кассету. – Этот разговор происходил в прямом эфире, у нас на радио. Мужской голос – это DJ, который вел эфир. Женский – радиослушательница, позвонившая в студию.

Он нажал на «PLAY».

DJ: Алло, алло. Мы Вас слушаем.

Женский голос: Это радио?

DJ: Да, Вы дозвонились. Как Вас зовут?

Женский голос: Я не знаю, зачем я Вам звоню. Я должна, наверно, не вам звонить. Не знаю даже, должна ли я с кем-то разговаривать сейчас… Наверно, нужно все сделать самой, не нужно жалости.

DJ: О чем Вы?

Женский голос: Я собираюсь покончить с собой. Минут через десять.

DJ: Шутите?

Женский голос: Нет, не шучу. Извините, что позвонила вам. Это так глупо.

DJ: Не вешайте трубку, пожалуйста! Оставайтесь на связи. Вы действительно хотите сделать… то, что Вы сказали? Почему?

Женский голос: А какой в этом смысл?

DJ: В чем «в этом»?

Женский голос: Ну, вообще в этом всем? Какой смысл продолжать это?

DJ: Не нужно задавать себе этот вопрос. Нужно просто жить, и все. Сейчас черная полоса твоей жизни. Подожди несколько дней, и черная полоса сменится белой.

Женский голос: Ну и что? Мне плевать на полосы, мне просто скучно.

DJ: Скучно?

Женский голос: Скучно существовать.

DJ: Думаешь, станет веселее, если ты умрешь?

Женский голос: Может. Глупый разговор. Я не знаю, как объяснить, почему я это делаю. Я и не собиралась ничего объяснять. Извините, что позвонила.

DJ: Подождите!

Короткие гудки.

DJ: Да. Такой вот звонок. Надеюсь, она шутила. После рекламы – Мадонна. Все вы знаете эту песню.

– Она шутила? – спросил Шагал, покачивая бутылкой в такт музыке из рекламного ролика.

– Не знаю, – ответил Роден. – Я смотрел милицейскую сводку за ту ночь. В городе произошло восемнадцать самоубийств – нереальная цифра для Киева. Больше половины самоубийц – молодые девушки. Возможно, одна из них и звонила на радио.

– Она не смогла объяснить, почему она это делает, – сказал я.

– У самоубийства нет никакого иного объяснения, кроме как воля самоубийцы, – произнес Роден, выплевывая слова, словно дробинки, попавшие в рот вместе с дичью. – Если у самоубийства есть внешняя мотивация, то это уже не самоубийство в полном смысле этого слова. Как и в нашем случае.

Клак!

Это Шагал поставил на журнальный столик небольшой пузырек из темного стекла.

– Капли для носа? – спросил Роден.

– Для глаз, – ответил Марик. – Новый наркотик. Пару капель в каждый глаз, и все вокруг меняет цвета и очертания. Лучше – вместе с коксом.

– Не хочу больше нюхать, – сказал я.

– Ну и не нюхай, – сказал Шагал. – Просто закапай глаза. Увидишь, тебе станет лучше.

– Работе не помешает? – высказал опасения Роден.

– Я отлично стреляю в любом состоянии, – похвастался Шагал. – Не знаю, как вы.

Я опустил на уголки век по капле маслянистой жидкости из пипетки, приложенной к пузырьку. Окружающий мир на несколько секунд затуманился, а потом проступил сквозь неизвестно откуда взявшиеся слезы и, подрагивая, словно бензиновое пятно на воде, повис передо мной яркой картинкой.

– У тебя есть здесь интернет? – спрашиваю я Родена.

Он кивает в сторону компьютера. Я усаживаюсь за клавиатуру, достаю из кармана полученную сегодня визитку и отправляю сообщение некому Казимиру Малевичу, организатору Тренинга.

– Три кофе! – прокричал Роден в сторону кухни.

– Домработница? – спросил я.

– Телохранитель, – ответил Роден. – Кофе делает – супер!

На несколько минут все замолчали, только сопение неслось от столика со стеклянной столешницей, на котором Шагал рассыпал кокаин. Немного подумав, я к ним присоединился.

Что это за звук? Он всегда существует или возник только сейчас?

– Возьми трубку, – сказал мне Роден. – Не слышишь, что ли?

Я отыскал свой телефон – он находился в кармане.

– Это звонил Ван Гог, – сказал я Шагалу и Родену через несколько минут.

– Он не придет – срочно уезжает из города. Очень извинялся.

– Вот видишь! – обрадовался Роден. – И убивать никого не пришлось! Сами решили смотать удочки. Он сильно нервничал?

– Говорил совершенно спокойно, – ответил я.

– Винни, по-моему, вообще никогда не нервничает, – сказал Шагал.

– Я бы тоже хотел куда-нибудь уехать, – сказал Роден. – Прямо сейчас. Как Ван Гог.

– Куда бы ты хотел уехать? – поинтересовался я.

Я видел перед собой не Родена, а его цветной негатив – там, где раньше был красный свитер, проступило колышущееся зеленое пятно, темная шевелюра стала альбиносовой.

– В Монголию, например, – сказал Роден. – В Улан-Батор.

Был вечер. Лифт принес меня вниз, и я вышел в Улан-Батор, которого еще не видел (всю дорогу из аэропорта в отель я специально не смотрел в окно машины, а разглядывал стриженый монголоидный затылок водителя такси, чтобы оставить впечатления от города на вечер) с тем же чувством, которое испытывает, наверно, астронавт, в первый раз ступая в открытый космос.

Улан-Батор обрушился на меня во всей своей красе и мощи. Это был Нью-Йорк, помноженный на Лондон, Амстердам и Токио, и в то же время город, не похожий ни на один из этих городов. Огни реклам горели в моем мозгу, улицы, заполненные автомобилями неземной конструкции и прохожими с волосами всех возможных цветов, эти улицы то протягивались прямой стрелой, то извивались между небоскребами, и иногда было непонятно, что это там, впереди: горящее неоновыми огнями высотное здание или уходящая вверх пылающая светом улица. И вдруг город озарился еще большим сиянием, которые проникало неизвестно откуда, но наверняка не с черного неба, заполненного искрящимися дирижаблями и серебряными молниями самолетов. Раздался скрип тормозов, и на перпендикулярной моему движению улице, расчищенной полицейскими в конусообразных оранжевых колпаках, возникло нечто такое, чего я не видел никогда раньше и не надеялся увидеть когда-нибудь еще.

Это была белоснежная колесница без коней, которая плыла на восьмиметровых колесах. На самой вершине пирамиды из фарфора, украшавшей колесницу, сидел человек в белоснежных одеждах (был ли то человек или сам Бог?) и бросал в толпу розовые лепестки, которые толпа ловила так, как будто это были таблетки бессмертия. Из ажурного белого громкоговорителя, установленного на передней части колесницы, доносилось на всех языках мира: «Король Монголии совершает вечернюю прогулку!»

Поравнявшись со мной, колесница остановилась. Король Монголии нагнулся ко мне и сказал, глядя прямо в глаза:

– Не думал, что ты когда-нибудь приедешь. Но я рад тебе.

И процессия двинулась дальше.

Глаза Короля Монголии были белого цвета. Белые, как снег.

– Приехали, – сказал водитель Родена. – Вы ведь здесь живете, правильно?

Я высунулся в окно, чтобы понять, что собственно он имеет в виду.

– Это не Улан-Батор? – спрашиваю я.

– Это Печерск.

Глаза болят.

– Все правильно, – говорю я, и по мере того, как эти слова покидают меня, все действительно становится правильным, не измененным, таким, как раньше. – Я здесь живу.

34. On-line/Off-line

– Ты проспал ровно сутки, – сказала Мухина, когда я открыл глаза. – Тебе звонили. Здесь все записано.

Она протягивает мне листок с именами. Ренуар, Миро, Малевич.

– Малевич оставил номер телефона? – спрашиваю я.

– Нет. Он обещал перезвонить, – Вера смотрит на часы. – Сейчас.

Я потягиваюсь под одеялом – самочувствие, на удивление, позитивное.

– Ренуар говорил о том, что тебе что-то угрожает, – произнесла Мухина.

– И Гоген говорил о том же. Вернее, он вообще отказался со мной разговаривать о тебе. Что происходит?

– Чистая правда, – сказал я. – То, что говорит Ренуар. Я в большой опасности. Меня скоро убьют.

– Ты говоришь это так равнодушно, – она чуть не сбилась на всхлип, но устояла на краю, встряхнув рыжей гривой. – Словно речь не о тебе, а о ком-то другом. Очнись, Альбрехт! Ведь это твоя жизнь. Возможная смерть, о которой ты говоришь – твоя смерть.

– Знаешь, Вера, – я сел на кровати. – Мне все равно. Мне действительно все равно, и я даже не смог бы объяснить, почему. Я сам не знаю, почему.

– Знаешь. Из-за Кете.

Она прошла к окну, замерла, теребя занавеску. Движение ее пальцев породило шелковую волну, растворившуюся под потолком.

– Я не верю, что ты ее убил, – сказала она вдруг.

– Давай не будем, – я завернулся в простыню и отправился в ванную.

На пороге остановился – зазвонил телефон.

– Это Малевич. Я согласен с Вами встретиться, Альбрехт. В парке Шевченко, через сорок пять минут. Там, где играют шахматисты.

Ах, ты еще и шахматист?

– Как я Вас узнаю? – интересуюсь я.

– Я сам Вас узнаю, – он вешает трубку.

Я отхожу от телефона и ловлю на себе взгляд Мухиной.

– Вера, где вещи, в которых я пришел вчера?

– Позавчера, – поправляет она. – Их забрала прачка.

– Там не было ничего кроме вещей? – интересуюсь я.

– Ты имеешь в виду это? – она протягивает мне пистолет. Ручка теплая.

Когда я был в ванной, позвонил Ренуар.

– Он хочет встретиться, – кричит Мухина сквозь дверь.

– Договорись на вечер!

– Он хочет сейчас!

Пришлось вылезти из-под душа, чтобы поговорить с ним.

– Ты в порядке? – поинтересовался Ренуар, слышно было, как широко он улыбается. – Винни хотел поблагодарить тебя за предупреждение. Он с тобой.

– Где он?

– Далеко, – ответил Огюст. – На отдыхе. Нам нужно встретиться, Альбрехт. С отъездом Винсента твое задание, естественно, не отменяется. Ты вел записи?

– Да, – откровенная ложь. – Мне нужно привести все тексты в порядок. Давай увидимся вечером. Я через двадцать минут должен встретиться с Казимиром Малевичем.

– Кто это? – спросил Ренуар.

– Он – один из организаторов Тренинга, – объяснил я.

– Молодец, Альбрехт, – Ренуар на другом конце провода восторженно хрюкнул. – Ты правильно мыслишь. Не отрывайся от Гогена, – добавил он. – И будь осторожен.

– ОК, Огюст. До вечера.

Я оделся, поцеловал на прощание Мухину и отправился в парк.

35. Среди шахматистов

В парке шло обычное летнее движение – мамы с колясками, наполненными малышами, голуби, парочки и шахматисты. Шахматистов было необыкновенно много – они заняли не только столики, но и все окрестные лавочки, потеснив остальное население парка.

Я нашел пустую скамейку недалеко от входа в парк, а Гоген уселся на трубу неподалеку.

Было около четырех, но шахматистов не убывало, появлялись все новые. Невысокий парень со складной шахматной доской сел на мою скамейку. Сквозь очки с толстыми стеклами он посмотрел в мою сторону:

– Играете в шахматы?

– Нет, – ответил я.

– Меня зовут Казимир Малевич, – сказал он, после чего я рассмотрел шахматиста внимательнее.

Он выглядел лет на двадцать семь, был сутул и одет слегка неряшливо, но дорого.

– Я не шахматист, – сказал он вдруг.

– А кто Вы? – поинтересовался я.

– Программист. Можем на ты. Этот человек, – кивок в сторону Гогена, – с тобой?

– Да. Он мешает?

– Нет, – Малевич пожал плечами. – Я тоже не один.

Он кивнул в сторону шахматистов, словно имея в виду, что он с ними.

– У нас мало времени, – сказал Малевич, отложив шахматы в сторону. – Есть задание для тебя. Если ты его выполнишь, я отвечу на все вопросы, связанные со смертью твоего брата.

«Брата» он произнес как бы в кавычках.

– Почему я должен тебе верить? – спросил я.

– А почему бы не верить? – парировал Малевич.

– Какое задание? Надеюсь, не слишком сложное?

Все дают мне задания, и за этой кутерьмой я имею счастливую возможность забывать о том, что мои личные задания остались где-то далеко в горах.

– Проще простого, – сказал Малевич. – Ты был первым, кто обнаружил труп Пикассо, а потом ты снова пришел на место самоубийства. Ты что-то нашел там?

Интересно, он обо всем уже знает от Яблонской или просто знает?

– Да, нашел кое-что, – отвечаю я. – Имя одного человека.

– Попробую угадать, – он осклабился и демонстративно наморщил лоб, от чего массивные очки поднялись на несколько «этажей» выше. – Роден?

– Точно, – сказал я.

– И Роден, конечно же, ничего об этом не знает? – предположил Малевич.

– Не знает. О чем ты хотел попросить меня?

– Скажи ему, – сказал Малевич. – Скажи о записке, оставленной Пикассо, Родену.

– Какая гарантия, что ты не исчезнешь, когда я сделаю это? – поинтересовался я.

– Нет гарантий, – признался Казимир. – Просто доверяй мне, как я доверяю тебе. А Родену ты все равно сказал бы. Даже если бы я не просил тебя об этом.

Он удивлял меня каждым своим словом, особенно интонациями. Малевич разговаривал со мной таким тоном, каким увещевают ребенка, в очередной раз отказывающегося идти утром в школу. Мол, хочешь – не хочешь, все равно сделаешь так, как велят взрослые. Как велит Тренинг.

– Тогда зачем ты встретился со мной? – спрашиваю я. – Если я в любом случае расскажу про записку Родену?

– Это ты предложил встретиться, – резонно замечает он. – Я понял, что являюсь твоим тренером, и пришел на встречу. Но сейчас для тебя еще не пришло время основных занятий – нам придется встретиться еще минимум два раза. Минимум.

Он встал, поправил брюки, хотя штанины продолжали пузыриться как ни в чем не бывало.

– До свидания, Альбрехт, – сказал Малевич и ушел по аллейке, а там, где аллейка разветвлялась, я потерял его спину среди спин других прохожих.

Шахматы он, естественно, забыл на скамейке. Я встряхнул деревянную коробку, но вместо ожидаемого тарахтения фигур, услышал мягкий стук.

В коробке лежал детектив карманного формата под названием «Средство от скуки». Листа с номерами страниц 45-46 в книжке не было.

36. Перечитывая

Должен признать, что у меня никогда не было подружки, которая устраивала бы меня так же, как Вера Мухина. Я не любил ее, не ревновал, всегда хотел и забывал о ней, когда не видел. Эти легкие отношения были бы еще легче, если бы не сама Мухина. Она подо все хотела подвести логическое обоснование. Если я, глядя на нее, позволяю своему взгляду стать более задумчивым, чем обычно, для Мухиной это означает, что я влюбляюсь в нее. Если я не разговариваю с ней целый день – значит, я боюсь ее, боюсь своих чувств к ней. «Ты боишься привязаться», – говорит она сквозь рыжий завиток. Если бы ты знала, Вера, насколько я уже не боюсь привязаться!

– Где ты был? Видел что-нибудь интересное? – интересуется она сухо, так, словно мы не в одной постели, а по разные стороны стола для переговоров.

Сердится. За что – не помню.

– Не видел сегодня ничего интереснее, чем одна обиженная девушка, – сообщаю я откровенно.

Она смотрит на меня и улыбается – одними кончиками ушей. Ее улыбка виртуальна, она активно присутствует, но назвать точное место ее дислокациисложно.

– Знаешь, я наблюдаю за тобой, Аль, – говорит она вдруг. – А если я перекрашу волосы или сменю пол, ты этого даже не заметишь.

Что за обвинения? Конечно же, я сразу замечу смену пола.

– Кстати, ты завила волосы, – замечаю я. – Да?

– Очень кстати, – но заметно, что она сердится не на самом деле. – Знаешь, в последний день я очень нервничаю. Не из-за себя, из-за тебя. Хотел ты этого или нет, теперь ты мне дорог, хотя иногда кажется, что я тебя совсем не знаю.

Я этого не хотел, Вера, ты же знаешь.

– Гоген не говорит со мной о деле, которым ты занимаешься, – продолжает Мухина, садясь на подушку, чтобы чувствовать себя выше. – У Ван Гога и Ренуара я, естественно, не могу спрашивать. Ты тоже не говоришь мне ничего. Я понимаю, что меня твое задание почти никак не касается. Но ты можешь хотя бы успокоить меня, сказать, что тебе ничего не угрожает, что ты не дашь втянуть себя в эту игру…

– Какую игру?

– Цепочка самоубийств. Это же просто игра, как ты не понимаешь! Сейчас мне хочется верить, что это не так, но еще совсем недавно я думала, что ты нужен Ван Гогу, чтобы стать одним из звеньев в череде смертей.

– И ты молчала?

– Я вообще редко молчу, по твоим словам, – огрызнулась Мухина. – Я тебе с самого начала говорила, чтобы ты был осторожен. Или ты не помнишь?

Помню что-то такое. Ну, так я осторожен. Осторожен! Осторожен! Раз-раз! Я пытаюсь делать гимнастику, не вставая с постели – тянусь руками к носкам ног, спрятанным под одеялом с веселыми мишками (одеяло моего «братца» – вполне в его стиле).

– Есть задание, Вера, – должен же я тоже дать кому-нибудь задание. – Прочитай эту книжку до вечера и скажи потом, что ты думаешь о тексте, авторе и возможном читателе.

Я стараюсь выглядеть совершенно серьезным, протягивая ей покет-бук, экстравагантно подаренный мне Малевичем.

– О чем книжка? – она взвешивает текст на ладони, очевидно, для того, чтобы определить, о чем на страницах идет речь. – Фантастика?

– Детектив, – отвечаю я.

– А зачем его читать? – удивляется Мухина, иногда моя симпатия к ней принимает грандиозные формы.

– Сальвадор Дали вырвал из этой книжки листок для предсмертной записки, – говорю я.

– Ладно, я прочту, – она прячет книгу под одеяло, чтобы вдруг не забрал, если сейчас передумаю.

Я действительно решаю в шутку отобрать у Мухиной только что переданную ей книгу, и между нами завязывается смешная потасовка. Запутавшись в одеяле, я падаю на ковер, откатываюсь в сторону, чтобы приготовиться к новомузлодейскому нападению на рыжую противницу, но перед этим выгибаю спину и, потягиваясь, почти делаю «мостик». Отсюда, с ковра у кровати мне хорошо видна перевернутая небом вниз балконная дверь, а за ней – в полупрофиль, руки спокойно лежат на оградке, стоит Жоан Миро.

37. Плохой детектив

Мухина сидит на кровати. Я – по-прежнему на полу. Миро посоветовал нам не вставать и не делать слишком резких движений. Ему легко просить нас об этом – в руке Миро держит увесистый тускло-черный пистолет.

– Если хочешь, я расскажу тебе все, что об этом думаю, – предлагает Миро, прохаживаясь по спальне.

О чем «об этом»? Ах да, об этом!

– Твой брат решает убить себя, – начинает Миро построение своих тезисов, которые, судя по первому из них, будут предельно серьезны. – Почему он решает это сделать – неизвестно, но это решение не может отменить даже его любовница, Яблонская. В последние дни он говорил очень много, как будто боялся – что-то очень важное останется за кадром. Тогда я уже знал, что Дали собирается убить себя. Думаю, знал не я один – смерть Сальвадора давала знать о своем приближении знаками, наполнившими его жизнь…

– Какими знаками? – это я.

– Не перебивай! – мой телефон, который Миро держал в руке, летит в мою сторону, ударяется об пол и исчезает под кроватью, а после этого спокойно, сдержанным голосом: Пожалуйста, не перебивай, пока я не закончу. И ты тоже помолчи, ладно? – обращается он к Мухиной, та кивает, все же подняв при этом брови.

– Очень важно не мешать мне сейчас говорить, иначе я собьюсь с мысли, – продолжает Миро. – Я мало что понимал из того, о чем говорил Сальвадор. Он взял привычку изъясняться символами и многослойными метафорами. Думаю, по сложности оборотов он дал бы тогда фору десяти талмудистам. Я не понимал твоего брата, и он понимал это. Когда я видел его в последний раз… Это было за день до его смерти, мы встречались здесь, в этой квартире. Он уже не выглядел ни напуганным, как раньше, ни отстраненным, как еще раньше. Он взял меня за руку, вот так, – Роден взял меня за руку, но рукопожатие как бы соскользнуло, и его пальцы удержали только мой мизинец. – И он сказал мне: «Послушай меня, Жоан, и запомни все, что я скажу». И я запомнил. Это было не сложно.

Миро стал у окна. Сейчас я обратил внимание на то, что передо мной достаточно немолодой мужчина. В такового Миро на глазах превращался из человека неопределенного возраста (двадцать восемь-тридцать восемь). А может, в какой-то момент его жизнь раздвоилась и расчетверилась, расколовшись о неведомый рядовым дилерам наркотик, и он стал стремительно стареть, набирая годы, как гроссмейстер набирает очки, играя сразу на нескольких досках.

– Дали сказал мне: «Все это – чехарда. Когда ты прыгаешь, ты как бы жив, когда опускаешься – как бы нет. Если ты в прыжке – сейчас опустишься на землю. Если на земле – сейчас прыгнешь….»

– Он и прыгнул, – сказал я, позабыв про настоятельную рекомендацию воздержаться от замечаний.

И я тут же пожалел, что открыл рот – Миро навис надо мной угловатым монументом гнева, и от дула пистолета, надавившего на мой правый глаз, по поверхности мозга разбежались оранжевые круги.

Пауза. Миро молчит. Мухина молчит. Я больше всех молчу.

– Ллладно, – произносит Миро, убирает пистолет, выпрямляется и встряхивает головой, что поймать недалеко улетевшую мысль. – Продолжим. – Миро снова поймал мой мизинец в капкан своих деревянных пальцев. – Затем Дали сказал мне следующее: «Мы больше никогда не увидимся. Это ни плохо, ни хорошо. Так нужно для того, чтобы разрушить Тренинг. Когда все, кто составлял Тренинг, погибнут один за другим, Тренинг перестанет существовать как общность людей и начнет свое существование в новом качестве». После этих слов он замолчал.

Он замолчал, глядя на нас в упор. Мы, судя по всему, являли собой нерадостную картину. Мухина к тому моменту уже поняла, что в конце рассказа Миро нас застрелит, и слушать ей стало не интересно. Я же, напротив, старательно погружался в этот аудио-бред, производимый Миро, и, наверно, тоже неважно выглядел поэтому.

– Плохо выглядите, мальчики и девочки, – сказал Миро без интонации, затем продолжил: Я спросил его: «В какое качество перейдет Тренинг?» «Тренинг станет просто идеей, понятием. А каждый из нас станет составляющей частью этой идеи. Мы будем существовать в веках как письменность и получим подлинную жизнь в апокрифичных текстах, как все праведники, что упомянуты в Пятикнижии».

Миро отдышался, вытер каплю слюны со щеки стволом пистолета.

– Именно это твой брат мне и сказал. Слово в слово. А после этого он попросил: «Жоан, пообещай мне, что, когда Тренинг призовет тебя к твоему новому существованию, ты пойдешь на зов, не оглядываясь назад. Пообещай мне!» – Миро сжал мой мизинец так, что тот хрустнул. – И я пообещал, что мне оставалось делать! Тогда Дали взял мой палец, как я держу сейчас твой, – тиски его пальцев стали еще крепче. – Хрясть! Он сломал мне мизинец на левой руке. «Чтобы ты не забыл про обещание», – сказал Дали, и больше я его не видел.

Он отпустил мою руку. Мой мизинец, как ни странно, не был сломан, как у Миро.

– Я сделал из этого разговора только один вывод, – задумчиво произнес Миро. – Кто-то целенаправленно и профессионально свел твоего брата с ума. Кто? Тот, кто на самом деле стоит за Тренингом. Подозреваемых несколько. Это Ван Гог, манипулятор высокого класса, он на это способен. Это Яблонская – она была ближе всех к Дали и даже не скрывала своего участия в Тренинге. Это Роден, он, по твоим словам, собирался убить и меня, и Ван Гога. Это ты – неизвестно откуда взявшийся наследничек, о котором неделю назад никто и понятия не имел.

Миро собирался назвать еще кого-то, но решил, что мною список подозреваемых в совершении самоубийств можно закончить.

– Из меня плохой детектив, – признался Миро. – У меня не хватает нервов на дедукцию, – кривая улыбка. – И в то же время я понимаю, что, бездействуя, подвергаю свою жизнь ежеминутной угрозе. Поэтому я решил избавиться от всех подозреваемых. Ван Гога сейчас ищут, Родена, наверно, уже нашли – он в Киеве. Яблонскую этим вечером ждет встреча с Шагалом. Ты оказался первым в моем списке личных визитов, потому что у меня к тебе есть один приватный вопрос. Знаешь, какой?

Он прищурился, глядя на меня, словно рассматривал насекомое.

– Вижу – знаешь, – легкий укоряющий стук дула пистолета о мой лоб. – Два кило. Отдай их, они тебе все равно теперь ни к чему.

38. Правила меняются

– О чем он? – тихо спрашивает Мухина.

– О кокаине, – говорю я. – Миро думает, что я взял два килограмма кокаина, который принадлежал ему и Сальвадору.

– Как будто это не так! – ехидно перебил меня Миро. – Постарайся вспомнить, Альбрехт, напрягись. Синяя спортивная сумка… Весит два килограмма…

– Синяя сумка? – переспрашивает вдруг Вера. – Ее переложили на антресоли. Только в ней не было наркотиков – сумка набита всякой ерундой. В ней, кажется, несколько фонариков, какие-то провода, электрическая отвертка и много коробок с шурупами.

– Коробки открывали? – интересуется Миро, пистолет направлен на мою самоотверженно завирающуюся подругу.

– Нет, – говорит Мухина.

Что ты делаешь, Вера? Чего ради ты это делаешь? Даже если Миро подпустит тебя достаточно близко, ты не успеешь продемонстрировать ему технику захвата, как демонстрировала мне десять минут назад. Миро готов стрелять в любую секунду, и, наблюдая за их беседой, я не мог понять, то ли эта секунда, покачиваясь, немного отдаляется, то ли, наоборот, стремительно приближается отрывающимся от рельс паровозом.

– Где сумка? – спрашивает Миро.

– Принести? – предлагает Мухина.

– Просто скажи, где она.

– За ванной, перед кухней полка под потолком. Сумка возле коробки с елочными игрушками.

Интересно, он сейчас за ней пойдет?

– Нет, – отвечает Миро невидимому оппоненту, поднимая при этом руку с пистолетом. – На антресоли я полезу без вас.

– Она врет, – говорю я. – Нет там никаких антресолей. И сумки там нет. Если хочешь получить свои наркотики, давай переговорим об этом. Я думаю, мы сумеем договориться…

– Нет, дорогой мой! Переговоров больше не будет, – Миро теряет самообладание. – Что, мальчишка, совсем смерти не боишься?! Тоже надеешься на веки вечные перевоплотиться в книжку про Тренинг?

Мне страшно, а ведь я почему-то был уверен, что за несколько минут до своего полного исчезновения, страх не может набрать такой силы.

– Самое. Важное. В туалете. Пикассо. Записка, – скажу честно, зубы дрожали, поэтому приходилось произносить фразы не длиннее одного-двух слов.

– Он. Оставил записку. Я нашел. Ее.

– Интересно, – Миро на какое-то время забыл про спусковой крючок. – Где же ты ее нашел? Я сам там все осмотрел. Два раза.

Дар членораздельной речи вернулся ко мне из чистилища, на краю которого я балансировал с пулей, что замерла перед моим носом в ожидании скорого освобождения.

– Пикассо оставил записку изнутри на крышке коробки для туалетной бумаги. Я подумал сейчас, что тебе интересно будет узнать, что написал перед смертью Пикассо. Ведь я стер эту надпись и никому о ней не говорил, так что, если бы ты меня убил минуту назад, то потерял бы одну очень важную информацию об этом вашем Тренинге.

Миро облизнул губы, Мухина тихо кашлянула.

– Что же там было написано? – спросил Миро. – Что написал Пикассо на этой чертовой коробке для сраной бумаги?

– Не сраной, – поправил я. – Это была коробка для рулона туалетной бумаги.

– Не вздумай смеяться надо мной! – неожиданно высокой нотой взвизгнул Миро. – Не вздумай!

Он обхватил мою голову левой рукой и чуть не вдавил мне в череп ствол пистолета. Сквозь обхват я слышал, как кричит Вера и монотонно диктует Миро:

– До пяти. Слышишь, Альбрехт? Считаю только до пяти. Повтори, пожалуйста, текст, который был написан нашим общим знакомым Пабло Пикассо незадолго до смерти. Ты меня хорошо слышишь?

Имитация кивка, исходящая от меня.

– Раз. Два. Три.

Он очень быстро считает.

– Четыре.

Сказать правду? Убьет. Неправду – все равно убьет. Правда и неправда одинаково обесценились для меня в эту минуту, и я выдавил из себя, сквозь толщу заполненного бицепсом пиджачного рукава, сжимавшего мою голову:

– «Жоан Миро». Пикассо написал: «Жоан Миро».

Собственный голос и пронзительный крик Веры – последнее, что я слышал. Темнота в глазах мгновенно и невыносимо посветлела, словно залитая проявочным раствором, и я подумал, что меня уже скорее нет, чем есть, значит, Миро уже нажал на курок.

39. Белые буквы

И что? И что? И что?

Это снова мой голос. Словно царапина от кредитной карточки на компакт-диске – снова и снова я твержу эту словесную формулу, которая должна магическим образом вытащить меня из безвременья и беспонятья, в которых я оказался, потеряв нити, связывавшие с замечательной действительностью. «И что?»

И что, и что, и что, и что, и что, и что?

Увесистая пощечина возвращает все на время утерянные связи. Это Мухина.

– Прекрати истерику, – говорит она.

Я прекращаю, обнаруживая при этом, что никаким делом, кроме упомянутой выше истерики, я не был занят.

– Где Миро? – спрашиваю я.

Мухина кивает в сторону кухни.

– С ним все нормально?

Какой дурацкий вопрос задал я только что!

– Нет, – говорит Вера. – С Миро все ненормально.

Я встаю с ковра и иду в коридор, откуда уже виден Миро. Вернее, только его ноги. Подошвы ботинок находятся в метре над полом, и непонятные силы слегка прокручивают покойника то по часовой стрелке, то против часовой.

– Как это случилось? – спрашиваю я Веру, вернувшись в спальню.

– С кем? – переспрашивает она. – С тобой или со мной?

– С Миро. Он повесился.

– Да, я знаю, – отвечает Мухина. – Не могу точно сказать, как это произошло. Я была очень напугана.

– Все позади, – пытаюсь я ее успокоить. – Забудь.

– Ничего не позади! – она всхлипывает. – Миро висит за стеной, а ты говоришь «Забудь!»

– Как он повесился? – мне действительно важно это знать.

– Не знаю, – Мухиной совсем не хочется вспоминать события последнего часа. – Когда ты назвал его имя, он резко отпустил твою голову, и ты ударился об угол кровати. После этого Миро вышел из комнаты, а я пыталась привести тебя в чувство. Когда я пошла за водой для тебя, он уже был мертв.

– А записка?

– Что записка?

– Оставил ли он какую-нибудь записку? – спрашиваю я.

– Понятия не имею. Хочешь – сам иди на кухню и смотри.

И я отправляюсь на кухню, перед этим максимально нежно чмокнув Мухину в нервно наморщенный нос.

Первое, что я вижу возле трупа – это синяя спортивная сумка, из которой вывалено на пол все содержимое – какие-то коробки, железные банки и куски провода. Все перемешано страшным образом, сумка и рухлядь подернуты кокаиновым инеем. Основная часть порошка причудливыми Карпатами рассыпана на черной пластиковой столешнице. Это больше, чем я когда-нибудь видел, больше, чем хотел бы увидеть.

На переменчивой поверхности кокаиновых барханов можно ясно разглядеть буквы имени – как в детстве, тайные письмена, оставленные пальцем на песке у кромки моря. «Роден». Значит, все-таки Роден.

Что ли коксу понюхать?

В данный момент эта идея кажется предельно неуместной, но я, тем не менее, нюхаю немного с помощью соломинки для коктейля, а потом еще.

– Ренуар? Привет, это Альбрехт. Ты не мог бы поскорее приехать ко мне домой?… Я не хочу объяснять по телефону… Одним словом, здесь нужна уборка… К сожалению, я не смогу тебя дождаться, но Вера будет дома… Мне нужно уходить. Я тебе потом расскажу. Увидимся вечером.

До вечера оставалось не так много времени. Разговор с Мухиной о злополучной сумке я решил перенести на ночь.

40. Клубная смерть

Миро не существовал больше, но от этого не перестал источать угрозу. Благодаря этому неугомонному покойнику жизнь Яблонской должна была прекратиться в ближайшее время. Я чувствую, что Шагал все-таки согласился на убийство звезды. Высокая мотивация?

Поднимаясь на ее этаж, я больше всего боялся обнаружить двусмысленную пустоту за дверью. Снова не знать, что с ней, как не знаю этого сейчас, не знать, жива ли. Нервничаю. Привязанности.

Дверь открыла Алиса. Яблонской дома не было.

Где она?

– Ты так и будешь стоять на пороге?

Я вхожу в квартиру и только теперь замечаю, что глаза у девочки заплаканы, а нижняя губа струится прикушенной полосой. Выглядит Алиса жалко.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я. Еще при первой встрече с девочкой мне хотелось это узнать.

Она не отвечает – мол, не твое дело.

– Где Яблонская?

– В клубе. Она выступает там сегодня.

– Чего ревешь?

Алиса думает: сказать – не сказать? Говорит.

– Я ей совсем не нужна.

– А она тебе?

– Не знаю. Теперь не знаю, – она снова готова была заплакать.

Я присел на диван – «на дорожку», перед поездкой в клуб Яблонской, где певица сегодня выступает. У Шагала наверняка есть билет на этот концерт.

– Почему ты думаешь, что ты ей не нужна? – я не собирался лезть Алисе в душу, просто искренне хотелось ее поддержать.

– Я не думаю, а знаю, – резко ответила девочка. – У нее есть другая. Ее она любит по-настоящему. А я для нее всего лишь домашний зверек, с которым можно играть, пока не надоест.

– Яблонской угрожают большие неприятности, – невпопад сказал я.

– Не поверишь, – ответила Алиса. – Мне все равно.

Я пожал плечами и поднялся с дивана – пора двигаться дальше.

– Почему ты ее ждешь тогда, если тебе все равно? – спросил я на прощание.

– А я не жду, – ответила Алиса и чмокнула меня в щеку – то ли был поцелуй, то ли не было. – Я здесь живу. А Яблонская живет теперь в другом месте.

«В другом» означало – «с другой». Мне очень жаль, Алиса, что все именно так. Я и сам ревную это странное существо, Татьяну Яблонскую, которую почти не знаю, к другим существам, которых совсем не знаю. Все вокруг очень странное и недружелюбное, мне тоже так кажется в эту минуту.

– В клуб к Яблонской, – сказал я Гогену сквозь телефонный звонок, заполнивший салон автомобиля.

На проводе был Ренуар.

Ренуар: Мы прибрали у тебя в квартире, вынесли все лишнее. Можешь не волноваться.

Дюрер: Как Вера?

Ренуар: В порядке. Сидит рядом. Передать ей что-нибудь?

Дюрер: Да, передай ей что-нибудь.

Ренуар (мимо телефонной трубки): Альбрехт передает тебе привет и обнимает. Он очень рад, что с тобой все хорошо. (Дюреру): У меня вопрос по поводу того, что лежало на столе в кухне. Это твое или оно принадлежало Миро?

Дюрер: Теперь можно считать, что это – мое.

Ренуар: Извини, что я вмешиваюсь не в свое дело, но зачем тебе столько этого?

Дюрер: Я разберусь с этим, Огюст. Ты прочитал белые буквы на столе?

Ренуар: Да. Очень интересная надпись. Где ты?

Дюрер: Встречаюсь с Яблонской в ее клубе через десять минут.

Ренуар: С Яблонской?

Дюрер: А что тебя удивляет?

Ренуар: Я думал, она уже… Ладно. Созвонимся позже.

Он дал отбой как-то слишком торопливо. Я попросил Гогена вести машину быстрее. У клуба мы оказались не через десять минут, а через шесть.

Первый знакомый, которого я встретил в холле – Марк Шагал. Он уже собирался уходить. «Я случайно услышал, что концерта не будет», – сказал он. Значит, я опоздал.

41. Борьба с пустотой

Если бы только шахматы! Теперь другой незримый символ маячил внутри и снаружи моего истощенного мозга. Символ, символизирующий сам себя, древний и банальный, как сама жизнь. Я о смерти. Этого явления стало слишком много вокруг меня – мои новые знакомые один за другим выбывают из ротации, и ничего с этим поделать я не могу, лишь стою и слушаю, как рвется паутина невидимых связей, стою и слушаю, словно юный природовед, которого кульминация бабьего лета застала в тихом неподвижном лесу.

Мне жаль. Вот что я могу сказать.

Жаль Дали и Пикассо, Миро и Яблонскую. Жаль Родена, который, судя по всему, тоже скоро перейдет из разряда близких знакомых в разряд незнакомых понятий. Даже Шагал, убивший только что мою несбывшуюся любовницу, вызывает у меня жалость – ведь очень скоро и его не станет, как не станет Ван Гога, Ренуара и, наверно, Дюрера. Я успел забыть свое настоящее имя, и оно звучало в моих мыслях словно чужое.

– Эй, Шагал, подожди! – я догнал его на улице.

– Чего тебе? – видно Шагал не настроен был сейчас общаться. Понимаю.

– Яблонская… – я немного запыхался. – Она…

– Да, – бросил Марк в сторону. Он уже был возле своей машины.

– Почему это случилось? – спрашиваю я.

Шагал остановился.

– Что? – он удивлен.

– Почему вы убили Яблонскую? – расшифровываю я свой вопрос.

– А кого нужно было убить? Меня? Родена? Миро? Тебя?

– Почему вообще нужно было кого-то убивать?

– Если удалить одно звено, вся цепь развалится, – Шагал явно повторял чьи-то слова. – Если удалить именно то звено, которое нужно.

– А ты уверен, что Яблонская была именно тем звеном?

Шагал пожал плечами.

– Не уверен, – он открыл дверцу автомобиля. – Но меня это не особо волнует. А вот почему тебя это так взволновало, Альбрехт?

Действительно, почему?

– Пока, Альбрехт.

– Пока, Марк.

Если бы я мог удалить этот разговор из случившегося, обязательно нажал бы «Delete». Нет смысла обсуждать с убийцей убийство, все равно, что беседовать с лунатиком о Луне.

Восемь часов вечера. Одна публика прибывала, другая публика покидала клуб, обсуждая отмену концерта. Я стоял на площадке перед клубом, и был совсем один – движущаяся вокруг толпа помогала ощутить чувство агрессивной пустоты, хорошо знакомое, хорошо забытое, хорошее чувство. С этого момента я свободен. Расследование истории взаимопроникающих самоубийств закончено – персонажи истории мертвы, а заказчик повествования находится в бегах. Самое время навестить родителей.

42. Родительский вечер

Я – единственный ребенок у них. Мои родители родились в один день, и им в этом году исполняется пятьдесят пять. Я очень люблю стариков и пока, к сожалению, не нашел способ демонстрировать им свою любовь.

Я позвонил им, чтобы предупредить – я в Киеве, через пол часа приеду. Трубку взял папа.

– Здравствуй, папа. Я в Киеве. Через пол часа приеду.

– Приезжай, дорогой. Ты надолго в Киев?

– Еще не знаю. Мама дома?

– Вышла в магазин.

– Ну, давай, пап. Скоро увидимся.

– Купи торт.

Гоген был мрачен – видно, ему досталось от Ренуара за сегодняшний визит Миро через балкон.

– Где Ван Гог? – поинтересовался я. – Уже вернулся в Киев?

– Не знаю, – нехотя ответил Гоген. – По вопросам, касающимся задания, контактируй с Ренуаром.

– Какого задания, Поль? Нет никакого задания. Закончилось.

– Я не знаю и знать не хочу, что ты делаешь для Винни, – произнес Гоген. – Я просто твой телохранитель. И не путай меня с кем-то другим.

– Сердишься?

– На тебя? За что?

Ну да, вроде не за что.

Я уже успел присвоить имени «Огюст Роден» ярлык прошедшего времени, поэтому, когда это имя высветилось на экране телефона, я погрузился в шок на несколько секунд, но все же ответил.

Роден: Альбрехт, я все знаю. Ренуар рассказал мне.

Дюрер: О чем, Огюст?

Роден: Не притворяйся. Я знаю о том, что я – следующий.Скажи, это правда? Правда ли, что Роден написал мое имя?

Дюрер: Послушай, Роден, но ведь это же глупо! Миро перед смертью пишет твое имя на моем столе. Ну и что? Каким образом это происшествие может привести к твоей смерти?

Роден: Сразу видно, что ты ничего не знаешь о Тренинге. Личность может противостоять любой силе, кроме своей собственной. Я получил указание, и теперь…

Его последние слова потонули в помехах.

Дюрер: Роден, успокойся. Давай встретимся, вместе разберемся во всем, что случилось за последние дни…

Роден: Я во всем уже разобрался, Альбрехт. Запомни имя – Франсиско Гойя. Он должен последовать за мной, как обещал это Тренингу.

Слышно было, что он вот-вот прервет связь.

Мы вырулили на набережную.

– Роден, не бросай трубку! Давай встретимся прямо сейчас! Ты где?

И мы встретились прямо сейчас – ведь это именно его автомобиль несся по встречной полосе в клубах звуковых сигналов. Роден, откинувшись назад, сжимает руль прямой левой рукой, правой все еще придерживая телефон возле уха. Это едет самоубийца. Он целится в опору моста, но машину выносит на встречную полосу. Гоген резко бросает наш автомобиль на обочину, и совсем рядом раздаются три лязгающих удара, один за другим. Это Роден таранит нашу полосу – его искореженная машина, вертясь в искрах и скрежете, словно в замедленном видео проплывает за стеклами мерседеса. В машине уже нет водителя – тело Родена лежит в пяти метрах отсюда.

Я решил не ехать к родителям в этот вечер.

43. Ночная литература

Вместо этого я отправился домой. Домом я привык именовать любое место, где остались мои вещи. А поскольку в квартире Дали, доставшейся мне во временное пользование, кроме вещей находился еще и человек, ожидавший моего возвращения – Вера Мухина, то это место на карте Печерска я мог с уверенностью называть своим домом.

Мухина не ждала, что я приду так рано – я получил удивленный поцелуй в скулу и вошел в комнату, по дороге сбросив усталые туфли.

– Где кокаин? На кухне? – спросил я.

– Да, – ответила Мухина. – Я убрала его со стола – пересыпала в банки от крупы.

– У Дали были банки для крупы? – удивился я. – Интересно, что он с ней делал, с этой крупой?

– Он – ничего, – сказала Вера. – Домработница готовила ему еду. И из крупы, наверно, тоже.

– Будешь нюхать?

Отрицательный ответ. Тогда я тоже повременю с этим.

– Почему ты мне ничего не говорила про сумку с кокаином?

– Я не знала, что в коробках спрятан наркотик, – ответила Вера. – Здесь было много хлама, когда мы с тобой сюда въехали. Часть выбросили по моей просьбе, часть я положила на антресоли. И эту сумку тоже.

– Не видел я никаких антресолей, – признаюсь я.

– Иди посмотри, – предлагает Вера. – Возле двери в кухню нужно забраться на стул и отодвинуть циновку.

Но у меня нет настроения исследовать сейчас пустоту за циновкой.

– Книжку прочитала? – интересуюсь я, включая компьютер.

– Боевик этот? – переспрашивает Мухина. – Пять страниц осилила – больше не смогла. Ты что, читаешь такое?

– Я такое пишу.

– У тебя что-то случилось? – спрашивает Мухина.

– Ничего, – говорю. – Случилось с Яблонской и Роденом. А со мной – ничего.

– Что с ними?

– Яблонскую убили, Роден покончил с собой. Три человека в один день, если считать Миро. События развиваются слишком быстро. Скоро они разовьются до такого состояния, что поглотят и нас с тобой.

– Давай уедем отсюда, – невпопад предлагает Мухина.

Хорошая идея, Вера. Я уже об этом думал.

Я иду на кухню. Очень чисто, никаких следов самоубийства. На крюк, с которого не так давно свисала провод, заканчивавшийся трупом Миро, вернули люстру. Исследую кухонные полки: рядом с банками кофе и чайным сервизом в коробке – четыре небольших емкости для сыпучих продуктов. Все, кроме одной, той, которая с надписью «Рис», доверху наполнены кокаином. В банке «Рис» – рис.

Я ставлю банку с не рисом на стол, и с этого момента начинается самое сложное в моей жизни противостояние. Альбрехт Дюрер против двух килограммов кокаина.

Мухина неслышно вошла на кухню.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает она.

– Что «это»? – спрашиваю я, хотя и так понимаю, что она имеет в виду – мои ноздри окружены белой пушистой каймой.

– Кокаин. Зачем он тебе?

«Зачем я ему?» – вот более уместный вопрос.

– Я, как и каждый человек, не хочу быть человеком, – произношу я, слова при этом вываливаются из приоткрытого рта, словно стеклянные шарики. – Наркотики помогают избавляться от человеческого состояния. Пусть на время, но все же помогают.

Она не понимает о чем я, и даже не делает вид, что понимает. Или, наоборот, делает вид, что не понимает. Одно и то же.

– Зачем ты мне дал эту книгу, про подростков в метро? – спрашивает Вера. – Это что, лучшее твое произведение?

– «Средство от скуки»? От остальных примеров моего творчества эта книга ничем не отличается, – признаюсь я. – Просто, судя по всему, это была последняя книга, которую прочитал Дали.

– И ты решил ее испробовать на мне? Хотел узнать, выброшусь ли я из окна после прочтения? – непонятно, то ли она шутит, то ли говорит серьезно.

Вера включила кухонный телевизор – на небольшом экране Гарри Каспаров ставил мат очередному новейшему компьютеру. Эта картинка задержалась перед глазами не надолго – Мухина переключила на музыкальный канал.

– Тебе не кажется это странным? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду под словом «это»?

– Ну, вообще все это… – она замялась. – Все эти убийства и самоубийства. Твоя книга, которую Дали прочитал перед смертью. Почему именно твоя? Он ведь даже не знал о том, что ты существуешь. Тем более не знал, что ты как-то связан с его жизнью. То есть, со смертью.

– Я и не был никак связан с Дали, – говорю я. – До того момента, как ты с Гогеном ввалилась в мою жизнь. И все это уже не кажется мне странным. История, в которую я против своей воли ввязался, она не странная, тут требуется другое слово…

Это слово я не мог подобрать.

Кончиком столового ножа я зачерпнул из банки еще горку кокса и шумно втянул его внутрь головы. И продолжил:

– У меня всегда, и сейчас тоже, такое ощущение, что я принимаю участие в какой-то игре, – я внимательно слушал свой голос, пытаясь понять, о чем говорю. – В этой игре каждую минуту возникают новые правила, и часть из этих правил я создаю сам. Но цель игры для меня такая же загадка, как и для остальных ее участников. Фигур на доске осталось мало, и скоро исход партии определится. Но мы с тобой, Вера, так и не узнаем, кто победил, потому что не знаем, кто играет.

– Ты бредишь, – с грустью произнесла Мухина. – Снова бредишь шахматами.

Что значит «снова»?

– Ты разговариваешь во сне, – объясняет она. – У меня иногда складывается впечатление, что я сплю с гроссмейстером.

Зазвонил телефон, я взглянул на часы – слишком поздно для телефонных звонков.

– Возьми трубку, – попросил я Веру.

Она вышла из кухни, что послужило поводом очередной атаки на кокаиновый запас.

– Тебя, – сказала Мухина, протягивая мне трубку. – Это Ренуар.

– Альбрехт, прости, что так поздно. Завтра днем приезжает Винни – он только что мне звонил. Пожалуйста, подготовься к встрече с ним. Я имею в виду твои записи. Ты фиксировал события последних дней?

– Я ничего не записывал, – признался я. – Но ничего и не забыл. Во сколько встречаемся?

– Перезвоню утром и скажу.

Я сел за компьютер, чтобы начать заполнять пробел в позабытом мною дневнике.

– Я иду спать, – сказала Мухина. – Спокойной ночи.

На экране нотбука со щелчком возникло окно «Новое сообщение». Сообщение было от Малевича. Он приглашал меня на занятия Тренинга.

44. Страхи и подозрения

Ван Гог очень плохо выглядел, что было не в его стиле. Ренуар был бодр как всегда, но менее весел, чем обычно.

– Значит, Роден назвал Франсиско Гойю… – Винсент в задумчивости повторял эту фразу в третий раз. – События начинают происходить быстрее, чем я рассчитывал.

– Ты давно видел Гойю? – спросил у него Ренуар.

– Месяца три назад, – ответил Ван Гог. – Старик всегда прятался от людей, а с началом этой истории, он, наверно, лег на самое дно.

– Что будем делать? – поинтересовался Ренуар.

– Поговорим об этом потом.

Ван Гог заказал стакан минеральной воды и наблюдал теперь за восхождением вереницы пузырьков к вершине водяного столбика.

– Можно вопрос? – это я.

Взгляд поверх стакана.

– Конечно, Альбрехт.

– Когда мою миссию можно считать завершенной? Что необходимо для того, чтобы я мог выйти из этой игры?

Ван Гог глядит на меня еще более задумчиво.

– Позволь и мне спросить тебя, Альбрехт. Что ты называешь «этой игрой»?

Ответ не был мною подготовлен.

– Ну, все это. Все, что происходит со мной, – сказал я.

– Все это скоро закончится, Альбрехт, – голос Винсента был холоден. – Если использовать твою терминологию, то мы находимся в финале игры. Ты сам поймешь, что все закончилось, поверь мне.

– Огюст, дай Альбрехту денег, – обратился Ван Гог к Ренуару.

Ренуар положил на стол длинный пузатый конверт.

– Здесь пять тысяч, – сказал Ренуар. – Твой гонорар за последнюю неделю.

– Хорошо зарабатываешь, – усмехнулся Ван Гог. – Я хотел узнать некоторые подробности насчет смерти Миро. Кто первым обнаружил труп – ты или Мухина?

– Вера, – ответил я. – Я лежал без сознания, когда он повесился.

– Значит, у нее была возможность изменить надпись, оставленную Миро на столе… – произнес Ренуар.

– Она не стала бы этого делать, – сказал я. – Зачем ей?

– Могла, – согласился с Ренуаром Ван Гог. – Это объясняет многие несоответствия.

Официант принес мой кофе по-ирландски.

– Кстати, по поводу записки Миро, – Винсент положил на стол фотографию кокаиновых букв, сделанную, очевидно, Ренуаром. – Мне не хотелось бы, чтобы у тебя дома хранилось такое количество кокаина. Тем более я не хочу, чтобы ты злоупотреблял наркотиками, как это делали твои покойные друзья. Гоген заберет сегодня весь порошок, оставит тебе несколько грамм. Сколько у тебя кокса?

– Думаю, килограмм, – я успел предусмотрительно перепрятать половину сыпучей находки.

– Мне показалось, что там было гораздо больше, – заметил Ренуар.

– Я не взвешивал, – парировал я.

– Теперь по поводу Тренинга, – произнес Ван Гог. – Ты должен ответить согласием на предложение Малевича. Лучше, если ты сделаешь это сейчас.

Ренуар подключил мой нотбук к телефонной розетке рядом со столиком.

– А если я не хочу на Тренинг? – поинтересовался я.

– Как ты можешь хотеть или не хотеть идти на Тренинг, если даже не знаешь, что это такое? – удивился Винсент.

– Вот поэтому и не хочу, – ответил я. – Потому, что не знаю.

– Винни, может, ты в двух словах расскажешь Альбрехту про Тренинг? – предложил Ренуар. – Чтобы наш юный друг смог побороть свой страх перед неведеньем.

– ОК, в двух словах, – согласился Ван Гог.

Видно было, он пока не знал, что за слова это должны быть.

– Самое главное, что есть в Тренинге – это то, что его как бы нет, – вдруг после утомительной паузы сказал он.

– Как бы? – переспросил я.

– Тренинг – он такой же, как тот, кто приходит на Тренинг, только лучше, – продолжил Ван Гог. – Ты сам все поймешь. Тем, кто смог пройти первую ступень, вторая обычно дается легко.

– А ты прошел и вторую? – задал я Винсенту провокационный вопрос.

– Я не говорил о том, что прошел первую, – ответил он и начал собираться, рассовывая по карманам телефон, зажигалку и зубочистки, похищенные со стола.

Я начал писать ответное сообщение Малевичу.

– У тебя вообще все в порядке? – вдруг спросил меня Ван Гог.

– Нет, – ответил я, подумав.

– Что тебя беспокоит, Альбрехт?

Откуда столько участливости?

– Меня беспокоит то, что я по-прежнему не знаю, что я должен делать, – говорю я. – Я выполняю задание, которое мне больше, чем не понятно – оно мне не известно.

– Ты все делаешь хорошо, – Ван Гог улыбается. – Что тебе делать? Живи! Пиши! Наслаждайся жизнью!

Винни ушел, а Ренуар проследил, чтобы я отправил Малевичу письмо с предложением о встрече, и тоже убежал. Глядя на его круглую спину, я понял, кого он мне напоминает – суетливого кролика из «Алисы в стране чудес».

45. Подготовка к родам

Малевич перезвонил, когда я подъехал к дому. Он предлагал встретиться завтра в 10.00 на том же месте, возле шахматистов.

«Не бери с собой ничего, – посоветовал он. – Тебе все выдадут на Тренинге. И зубную щетку тоже. Захвати пять тысяч долларов – плата за трехдневный курс».

Тренинг оказался дорогим удовольствием. Я решил тут же сообщить об этом Ренуару – отдавать Малевичу свою пятерку, полученную недавно, мне совсем не хотелось.

Квартира показалась мне пустой, когда я вошел. Мухина не спала. Она, обычно наполнявшая собой всю квартиру, теперь заполняла только свой халат, да и то не на все сто, а процентов на шестьдесят – безо всяких диет она заметно похудела в последнее время.

– Случилось что-то? – спросил я, бросив пиджак на пол. В кресло через всю комнату, особенно такую огромную, как эта, брюки добросить практически невозможно, я это знал, но всегда надеялся на чудо. Я плюхнулся на кровать рядом с Верой, отчего она подскочила.

– Просто задумалась! – сказала Мухина. – Аль, для меня это очень важно… Скажи, что ты меня не любишь!

– Я тебя не люблю! – совершенно искренне произнес я, не успев даже задуматься, зачем она об этом попросила.

– И я тебя не люблю! – так же искренне выпалила Мухина, и после этого объяснения в нелюбви, поставившего все, что едва заметно качнулось в воображении Мухиной, на свои места, Мухина снова заполнила квартиру, и все, наверно, снова стало хорошо – в ее понимании.

– Гоген унес весь кокаин, – сообщила Вера. – Кроме того, который ты снова запрятал на полку возле кухни.

– Завтра утром я уеду на три дня, – сообщил я. – Может быть, не вернусь.

– Ты так просто об этом говоришь, – замечает она.

Что я мог ей ответить? Прошла ночь, о чем будильник возвестил в девять, и вместе с утром появилось решение.

– Давай сделаем ребенка, – предложил я Мухиной, разбудив ее нежно, насколько мог.

– Зачем? – отвечает Вера, даже не взглянув на меня сонными глазами.

– Вера, у меня слишком мало времени, – говорю я. – Я не могу сейчас объяснять, зачем нужны дети. Я тебе потом расскажу, если получится.

Мухина начинает понимать, что насчет ребенка я говорю серьезно, и садится на кровати.

– Ты серьезно? – зачем-то спрашивает она.

Да, Вера, я серьезно.

Она отталкивает меня. Более резко, чем я мог ожидать.

– Альбрехт, мне кажется, из-за больших количеств кокаина ты сошел с ума, – выносит она приговор. – Ребенок от тебя – это совсем не то, что мне нужно. Тем более, сейчас.

– Не сейчас, – поправляю я. – Только через девять месяцев. Почему ты не хочешь? Я думал, что ты согласишься сразу.

– Напрасно ты так думал! – она почти переходит на крик. – Я действительно успела привязаться к тебе, но этого недостаточно для того, чтобы рожать от тебя ребенка. Ты – наркоман, а мне не нужен ребенок от наркомана. Тебя могут убить в любую минуту, – она задумывается. – А ребенку нужен живой отец. И отец, который нужен моему ребенку, он совсем не похож на тебя… Продолжать? Или этого достаточно?

Достаточно.

На часах уже 9.10. Скоро нужно уходить.

Очень жаль, Вера, но мне это действительно необходимо.

Левой рукой я нахожу на полу пистолет – после последнего визита Миро он всегда лежит здесь, под кроватью. И Мухина понимает, что ей все-таки придется произвести на свет мальчика или девочку, а, может, и двойняшек, зачатых под дулом пистолета.

19.20 – я иду в душ, захватив оружие с собой.

19.35. Уже оделся. Звонит Гоген и спрашивает, скоро ли я выйду – пора ехать.

– Пока, Вера. Мне пора ехать.

Она не отвечает, и я ухожу.

46. Тренинг. Продолжение

Малевич уже ждал меня, когда я оказался в парке. Я пересел в его автомобиль (древняя черная «Чайка»), и мы отправились на Тренинг.

Казимир был не разговорчив. Могло показаться, что он целиком сосредоточен на дороге, если бы он не выстукивал пальцами на баранке довольно сложные вариации на темы, звучавшие из ретро-магнитолы.

– Куда мы едем? – поинтересовался я на десятой минуте поездки в сторону от центра.

– За город, – ответил Малевич. – Тренинг будет проходить в особняке одного нашего друга.

Еще через пятнадцать минут показался и сам особняк – пятиэтажный исполин на кирпичных ногах. Высокие ворота открылись, и мы, проехав через огромный двор с газонами и бассейном, оказались в одном из гаражей на первом этаже дома. На улице у ворот гаража нас уже встречал высокий немолодой мужчина, фотографию которого я видел раньше. Это был Франсиско Гойя, еще один партнер моего фиктивного брата. И мы, как я уже понял, находились на его приватной территории.

– Все вас уже ждут, – сказал Гойя, после того, как Малевич нас познакомил. – Мы готовы приступать к занятиям.

И мы отправились туда, где все нас уже ждали – на третий этаж, где, как сказал Малевич, находился конференц-зал.

В зале было человек двадцать. Двадцать два вместе со мной, Малевичем и Гойей – сосчитал я через минуту. Но за эту минуту произошло слишком многое – я успел увидеть кое-что из того, что противоречило логике своим существованием. Перекос здравого смысла случился на левом фланге зала, где чуть поодаль от остальных нога на ногу сидела необыкновенная троица. Ближе всех из них троих находился Огюст Ренуар, неуловимо улыбавшийся мне – присутствие на Тренинге этого персонажа удивило меня, но не ошарашило так, как присутствие двух других особ.

Я говорю о юной Алисе и о Яблонской, которая, насколько мне было известно, не так давно стала, апокрифичным текстом. Как они говорят.

47. Отсутствующая глава

48. Тренинг. Последнее занятие

Вторая ночь в особняке Франсиско Гойи. Занятия закончились час назад. Сейчас около полуночи.

Я снова перечитываю конспект, сделанный во второй день. Эти и другие записи я не смогу забрать с собой, Малевич сразу предупредил об этом. Но записи ничего бы и не дали – подлинный смысл содержится в сказанном, а не в написанном. Тихие голоса ведущих Тренинга, Малевича и Яблонской, их я хочу унести отсюда, а не исписанные выскальзывающим из пальцев карандашом листки.

Тренинг, частью которого я давно являлся, постепенно приобретал зримые очертания. Я по-прежнему не знал, чему он служит, но, кажется, начал понимать, как он устроен.

Перечитываю последнюю запись. Хочется курить. Сигарет здесь нет.

«Тренинг – это все люди, его составляющие, как живые, так и те, кто ушел. Все они, так или иначе, принимают участие в ходе Тренинга и в моделировании поведения друг друга на основе созидательных и разрушительных психических технологий.

Разрушительный механизм активируется Тренингом по отношению к тому или иному участнику в тот момент, когда этот участник готов к переходу в состояние идеи, когда процесс его психического созидания завершен. Побудительным сигналом к саморазрушению участника чаще всего служит специально подобранное сочетание звуков. Также в качестве сигнала могут быть использованы визуальные образы – все зависит от условий прохождения Тренинга тем или иным участником».

Кто-то движется по коридору, кто-то легкий. Я приоткрываю дверь. Это Алиса.

– Привет. Можно зайти?

Заходит.

– У меня точно такая же комната, – сообщает она. – Даже картинка на стене такая же.

– Ты разве не с Яблонской живешь?

Она смотрит на меня удивленно и объясняет:

– Здесь живут только по одному человеку в комнате. Такие правила. Да я с ней жить и не стала бы. Ну ее. Я решила к ней относиться так же, как она ко мне – рав-но-душ-но.

– Получается?

– Пока не очень, – отвечает, подумав.

Чего она хочет от меня? Ей просто скучно или, наоборот, просто интересно?

Мы молчим.

– Я хотел поговорить с Татьяной еще вчера, – заполняю я паузу, – но до сих пор не получилось. Мне кажется, она меня избегает.

– А о чем ты с ней хотел говорить? – любопытный ребенок.

– О ее исчезновении, о мнимой смерти. Я переживал то, что случилось с ней. Вернее, то, чего, слава Богу, не случилось.

– Какой ты чувствительный, Альбрехт! – язвительно замечает Алиса. – Или ты влюбился в Татьяну? Признавайся! Знаю, в нее не сложно влюбиться.

Нет, я не люблю Яблонскую.

– А кого ты тогда любишь?

– Ребенка. У меня будет ребенок. Его я люблю заранее и по-настоящему.

Девочка фыркает – она думает, что я шучу.

– А ты? – спрашиваю я.

– Что я?

– Ты кого любишь?

– Кого попало. Мне все равно, кого любить, лишь бы любить. Я и в тебя могу влюбиться, если хочешь.

Я внимательно разглядываю ее – сейчас Алиса кажется мне совсем другой, не избалованной нимфеткой, а милым циником на заре собственного цинизма.

– Что произошло с Яблонской в клубе? – меня действительно это интересует.

– Убили девушку-двойника, – ответила Алиса. – Перед концертом должно было проходить шоу ее двойников, а убийца, по-видимому, об этом не знал. После этого убийства Татьяна спряталась за городом, скрылась от всех. Никто кроме ее продюсера, Малевича и меня не знал, что Яблонская жива.Она и мне-то позвонила только два раза за все это время. И на Тренинге она ни кого не подпускает к себе близко. Она всех боится – Малевича, Ренуара, тебя…

– А меня-то ей чего бояться? – удивляюсь я.

– Как чего?! – Алису, похоже, моя реакция удивляет еще больше. – Ты же главный убийца в Тренинге!

49. Домашнее задание

То, что сообщила мне Алиса, я принял как должное. Я давно подозревал, что меня используют не только как записывателя. Вот все и прояснилось.

Как оказалось, на моей совести была смерть, по меньшей мере, трех участников Тренинга. Это Роден, Миро и Дали.

– Ты подсознательно нашел те сигналы, которые привели к саморазрушению каждого из них, – продолжала рассказывать Алиса. – А тебя, в свою очередь, побудили к этому другие участники Тренинга. В том числе и Яблонская, и я…

Она с ногами забралась в кресло, гармошкой задрав пижамные штаны выше острых коленок.

– Сигналом для Родена послужили слова «прямо сейчас» – он воспринял их как команду, – интонации Алисы напоминают учительские. – А для Миро достаточно было просто звуков его имени в соответствующий момент.

– А что связывает меня со смертью Сальвадора? – спросил я, придвинув свое кресло ближе к ней. – Когда он покончил с собой, я находился в другой стране…

– И ты даже не знал тогда о его существовании, – заканчивает она вместо меня. – Но сигнал к самоубийству он нашел именно в твоей книге. Поэтому Тренинг и нанял тебя убийцей.

– Нанял?

– Я говорю условно, – Алиса профессионально щелкает жевательной резинкой.

– Но зачем?

– Чтобы ты выполнял разрушительную функцию, если нужно. Как у тебя в конспекте написано, – она тыкает пальцем в листок, лежащий на столе.

– Я не в том смысле, – отбираю у нее свои записи. – Зачем нужны все эти смерти?

Алиса долго не отвечает, смотрит на меня, слегка прищурясь.

– Я думала, ты знаешь, – роняет, наконец, она.

Потом медленно, с расстановкой, чтобы я сумел все понять и запомнить:

– Уход в нужный момент, в нужных обстоятельствах – это доступ к вечности. Тренинг для каждого определяет этот момент, Тренинг создает соответствующие обстоятельства. Все участники Тренинга станут единой идеей, которая миллиардами букв распространится по Земле. На завтрашнем занятии Малевич будет рассказывать об этом. Хочешь трахаться?

Оказывается, я ждал лишь этого приказа, чтобы наброситься на нее, разрывая в клочья ее тренинговскую пижаму и беззвучно повторяя: «Хочу».

Я услышал выстрелы в доме, как только кончил. Возможно, они звучали и раньше. Мы вскочили и подбежали к окну. Посреди двора горела «Чайка» Малевича, три человека в масках и с пистолетами пробежали от ворот к дому. Я выключил свет, и правильно сделал – кто-то уже открыл стрельбу по окнам, пули летели из темноты за забором.

– Уходим, – сказал я Алисе. – Одень это.

Я бросил ей свою пижаму, сам оделся.

– Где Яблонская? – спросил я, когда мы бежали по коридору.

– Этажом ниже.

Мы находились на пятом.

На лестнице мы столкнулись с одним из боевиков. На наше счастье мывывалились из-за поворота и сбили его с ног – он покатился у нас под ногами, словно бревно на воде, разбивая голову о ступени. Я подобрал его пистолет, который пригодился уже через секунду – в коридоре четвертого этажа пришлось застрелить длинного парня с винтовкой на плече.

– Яблонская там! – мы понеслись туда, куда Алиса махнула рукой – в конец коридора.

Дверь комнаты висела на одной петле, несколько дырок от пуль отметили стену рядом с дверью. Мы оказались внутри, когда в коридоре снова началась стрельба. Я повалил Алису на пол – пули свистели в темноте на уровне пояса.

– Таня! – позвала Алиса.

По отражению ее голоса я понял, что комната гораздо больше, чем я решил сначала. Из ее дальнего угла донесся то ли вздох, то ли стон.

– Кто здесь? – спросил я темноту.

– Яблонскую убили… – это был голос Малевича, треснувший, очевидно, от пули. – Ренуара убили… Может, всех, кроме вас. Это ведь ты, Дюрер?

Давно не слышал своего имени.

– Да, это мы с Алисой.

– Слушай внимательно… – слышно, что Малевичу тяжело говорить. – Для тебя занятия закончены. Осталось домашнее задание… Марк Шагал.

Ниже одновременно разбились несколько окон.

– Выполнишь это задание – и свободен… – он еле говорит. – Тренинг отпустит тебя.

– Он умирает, – говорит Алиса. – Скажи ему, что все сделаешь.

Но Казимир Малевич уже умер – смерть его прозвучала в комнате явственно, словно рождение трещины в стекле. В дом вдруг пришла тишина, только несколько моторов взревели за окном.

Они уехали.

Я поднимаюсь с пола, помогаю Алисе, щелкаю зажигалкой. До того места, где лежит Малевич, тусклый шар бензинового света не достает – он освещает лишь широкую кровать и на ней тело Яблонской с длинной красной полосой от левого соска, через белую простыню на пол к причудливой формы пятну, поблескивающему алым.

50. Ловушка. Вид изнутри

Четыре часа утра. В квартире пусто – Мухиной нет. В такой же ограниченной стенами пустоте находится сейчас и Алиса – я завез ее домой, проверил, нет ли засады в ее квартире, пообещал скоро позвонить.

Мне опасно здесь находиться, но не вернуться сюда я не мог. Наверно, я вернулся за Мухиной. Раз ее нет – за пистолетом и за кокаином. Пистолет я перед уходом спрятал в кармане куртки, что на вешалке в коридоре. Оружие на месте. Теперь у меня два пистолета – тот, что подарил Роден и тот, что я подобрал этой ночью. Проверяю – в каждом из них по одной пуле. Я заряжаю обе пули в один из пистолетов, другой закидываю на шкаф. Деньги… Вот деньги. Ага, остался кокаин.

Я вооружаюсь высоким табуретом и фонариком – свет в квартире включать не хочу – и откидываю циновку, скрывающую антресоли. Банки с коксом на месте. Я достаю их оттуда. К донышку второй банки приклеилась цветная выцветшая фотография.

На ней изображен двадцатилетний (понятно из даты на обратной стороне карточки) Сальвадор Дали рядом с девочкой лет пятнадцати, поразительно на него похожей. «Саля и Галя» – выведено рядом с датой.

Сестра, а не брат? Интересно, все ли участники Тренинга об этом знают?

Я прячу фото в карман, пересыпаю кокаин в кулек, немного нюхнув по ходу.

Нужно вызвать такси.

– Куда будете ехать?

– Вокзал, – вру я на всякий случай – я собираюсь в гостиницу на окраине, отсидеться там несколько дней, а потом уже драть отсюда.

– Перезвоню, когда машина будет внизу, – обещает диспетчер.

Так, что еще? Документы, бритва, солнцезащитные очки – все летит в сумку.

Я решаю еще понюхать, достаю со дна сумки кулек, на туалетный столик порошка высыпается раз в десять больше, чем требуется. Звонит телефон – это значит, такси уже внизу.

– Выхожу.

– Куда ты выходишь? – это голос Ван Гога.

– Привет, Винни, – говорю я. – Как мило, что ты звонишь! Ты, наверно, волнуешься за меня?

– Я действительно волновался, – отвечает он. – Я уже знаю о том, что случилось в особняке у Гойи. Ренуар мертв. Все мертвы, кроме тебя и одной девочки. Кстати, где она?

– Дать ей трубку или просто передать привет? – я решил поиздеваться над Винсентом.

– Открой дверь.

В дверь позвонили.

51. Идеальное убийство

Звонок все звучал и звучал, а я вертелся по комнате, словно ужаленная осой собака. Деньги, документы и пистолет – все это извлекается из сумки и перемещается в мои карманы. Сумку – под кровать.

Ван Гог пытается открыть дверь своим ключом, но безуспешно – запирая замок, я оставил в нем ключ. Винни продолжает трезвонить с новой силой, барабаня при этом в дверь ногой.

Я часто думал о том, каким образом Миро очутился на моем балконе. У меня был единственный вариант ответа – с крыши. Я уже на балконе. Внизу, возле дома стоят две машины – автомобиль Ван Гога и такси. Для того, чтобы попасть на крышу, нужно проделать достаточно долгий путь по карнизу к углу здания, где по прямоугольным выступам как по лестнице можно, теоретически, забраться наверх. Я перешагиваю через ограждение балкона и оказываюсь на карнизе. Дверной звонок теперь еле слышен. Первые три шага даются легко – можно держаться за подоконник. Потом несколько шагов до соседского окна – по дороге хватаюсь за ржавый крюк, торчащий из стены, спасая, наверно, этим свою жизнь, и вот я у следующего окна. До угла дома с имитацией лестницы – метров пять идеально ровной стены. Между жалюзи, которыми закрыто соседское окно, возникают полоски света – хозяин проснулся, в его дверь звонят. Я понимаю, кто так поздно пожаловал в гости к моему соседу, понимаю, зачем. Ван Гог решил добраться до меня тем самым способом, которым я сейчас собираюсь бежать – через балкон.

Удивляя сам себя, я в пять шагов преодолеваю карниз, дважды чуть не соскользнув в утренний воздух. Мои пальцы хватаются за один из угловых выступов, когда в доме раздается выстрел. Это означает, что Ван Гог через несколько секунд окажется у окна. Этих секунд мне хватает, чтобы, сломав все ногти, выкарабкаться на холодную черепичную крышу. Я лежу на черепице, пытаясь отдышаться. Слышно, как несколькими метрами ниже распахнули окно.

– Вставай, Дюрер! – слышу я приказание откуда-то сверху.

Это Гоген. Он сидит на деревянном ящике метрах в десяти от меня. В его руке – самый большой пистолет, который мне приходилось видеть.

Я послушно встаю.

– Руки так, чтобы я их видел, – чеканит Гоген. – Оружие?

Отрицательно качаю головой. Он собирается обыскать меня, но останавливается, не дойдя пять шагов – ему звонят. Зуммер его мобильного – сейчас это единственный звук на всем Печерске. Гоген засовывает пистолет дулом под мышку и достает из правого кармана дребезжащий телефон.

– Да, я на крыше, – отвечает Гоген невидимому собеседнику. – И Дюрер здесь, все в порядке… Что?… Хорошо.

Я не успеваю узнать, что именно хорошо – Гоген по прежнему видит мои руки, но в одной из них теперь пистолет.

– Сука! – истошно кричит он, выпуская трубку из пальцев. Телефон падает на черепицу и сползает к краю крыши. Рука Гогена тянется к пистолету под мышкой, но этого времени мне хватает, чтобы нажать на курок. Одна пуля пролетает мимо цели, смертельно раня голубя, сидящего на ограждении, вторая пробивает Гогену лоб.

Я подхватываю его телефон и пистолет. Куда бежать? Наверно, туда, в сторону восхода, где рукой подать до крыши соседнего дома, с которой, я, возможно, сумею спуститься во внутренний двор. До соседней крыши не так близко, как казалось, но я все же прыгаю, теряя в полете пистолет Гогена, и падаю не на крышу, а на широкий козырек балкона на верхнем этаже. Жесть гудит от удара, наверно, я разбудил весь дом. Отсюда легко выбраться на крышу. Было бы легко, если бы не разбитые в кровь колени и отказывающаяся действовать левая рука. Боль адская, но время от времени она отступает, оставляя меня на жестяном выступе одного. Воспользовавшись продолжительным отсутствием боли, я выбрасываю свое тело на крышу и проползаю метров десять по ее краю в поисках пожарной лестницы. В гулком дворике я оказываюсь через три минуты, из двух арок выбираю левую, и вот уже бреду по незнакомой улице прочь от Ван Гога, от смерти, от всего.

Из глубин кармана раздается звонок. Свой телефон я успел потерять во время бегства. Это звонят Гогену.

– Алло, Дюрер? Давай все обсудим.

Это Винни Ван Гог, мой старый приятель.

52. Каждый охотник желает знать

– Я не собирался тебя убивать, – говорит он.

Охотно верю.

– Ты – не просто убийца, – отвечаю я. – Ты – убийца-психопат. Чего ты хочешь? Всех денег Тренинга? Всех денег мира?

– Дело не в деньгах, – говорит Ван Гог. – Все, что происходит с людьми, являющимися частью Тренинга – это тоже Тренинг. То, что я делаю, нужно не мне, это нужно всем участникам.

– Им нужно умирать? – спрашиваю я. – Не уверен, что все они хотели именно этого.

– Смерть в Тренинге – это не уход, а выход, – произносит Ван Гог.

Я уже слышал этот тезис.

– Мне нужен текст, – говорит Винни. – Твои записи по поводу последних событий. Поэтому я и приехал к тебе.

– Поздно приехал, – отвечаю. – Контракт закончился.

– Мы можем заключить новый, – предлагает он.

И тут я вспомнил про Шагала. Другого пути найти его, кроме как с помощью Ван Гога, у меня не было.

– Я передам текст по электронной почте, – говорю я. – Взамен мне нужны деньги, оружие и Марк Шагал.

– Сколько денег тебе нужно? – интересуется Ван Гог.

Тридцати тысяч мне хватит, чтобы уехать достаточно далеко.

– А что с Шагалом? – спрашивает Винни. – Что тебе от него нужно?

– Мне нужно сказать ему несколько слов, – говорю я. – Можно и по телефону.

Ван Гог диктует мне номер мобильного телефона Шагала, который мне приходится запомнить – записать нечем.

– Я перезвоню тебе через час и договоримся насчет передачи денег и всего остального, – обещает Ван Гог. – А ты готовь текст.

– Я сам перезвоню, – я выкидываю телефон Гогена в мусорный бак и подхожу к стоянке такси.

Алиса не спала, когда я приехал к ней, хотя было только пол шестого. Она подурнела с момента нашей первой встречи, но это, можно сказать, только пошло ей на пользу – сделало ее внешность взрослее в самом привлекательном смысле этого слова.

– Что с тобой? – спросила она, когда я вышел из темного коридора на свет.

– По крышам лазил, – признался я.

– Зачем?

– Из-за Ван Гога. Он и тебя ищет, так что здесь оставаться опасно. Собрала вещи?

Она кивает в сторону небольшой дорожной сумки.

– У нас осталось еще одно дело, – говорю я. – Марк Шагал.

Услышав это имя, она, видно вспоминает умирающего Малевича, а вместе с ним и Татьяну. Лицо Алисы становится тусклым, словно на него среди разгорающегося утра упал свет луны.

– Я узнал номер его телефона.

Алиса возвращается оттуда, где находилась несколько долгих секунд.

– Позвони ему и сообщи сигнал, – произносит она как само собой разумеющееся. – Пусть он убьет себя.

– Но что это должен быть за сигнал?

– А ты сам не знаешь? Ты хотя бы знаком с Шагалом, а я его ни разу не видела.

Я задумываюсь, пытаясь представить, что может заставить этого жестокого убийцу сунуть голову в петлю. Ничего не приходит на ум.

– Ну, Альбрехт! Ты же убийца! – подбадривает меня Алиса.

– Помоги мне, – прошу я.

– Ладно, – ей надоело меня мучить. – Скажи ему: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан».

– Это напоминалка цветов радуги? – спрашиваю я. – «К», с которой начинается слово «каждый» – это красный, «о» – оранжевый…

– Ага. Но сигнал для Шагала не в радуге, – Алиса начинает одеваться.

– А в чем тогда? – пытаюсь я разобраться.

– Охотник и фазан, – пробует объяснить девочка. – Тренинг заставил его свыкнуться с мыслью о том, что он – охотник. А благодаря сигналу Шагал вспомнит, что он такой же фазан, как и другие, а охотником выступает не человек, а Тренинг. Понимаешь, о чем я?

– Почти. Как только я позвоню ему, мы уйдем отсюда.

– Я готова, – она действительно готова.

Я набираю номер.

– Только эти слова, ничего больше, – шепчет Алиса.

– Да, – слышу я сонный голос Шагала.

– Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, – отчетливо произношу я в ответ.

– Идем, – говорит девочка, и мы быстро покидаем квартиру, в которой когда-то жила наша с Алисой общая любовница, Татьяна Яблонская.

53. Немного символов

В номере по моей просьбе поставили компьютер – я сижу за его клавиатурой, Алиса смотрит телевизор. Еду мы заказываем по телефону, из гостиничного ресторана все доставляют на удивление быстро. Сегодня я выходил на улицу только один раз – позвонить Ван Гогу.

Последняя глава дневника почти закончена. Зачем я это делаю? Ради вангоговских денег? Не только. Я хочу знать, чем закончится мой текст, как это ни парадоксально.

Ван Гога я застал у Шагала дома. Винни разговаривал очень скованно – видно, поблизости находились следователи. Он сразу же спросил, звонил ли я по тому номеру, который он мне вчера дал.

– Да, – честно ответил я.

– Тогда все ясно, – произнес Винни и попросил меня позвонить через час.

– Как думаешь, оставил Шагал последнюю записку? – говорит вдруг Алиса, перекрикивая вопящий телевизор.

– Сделай тише, – прошу я. – Должен был оставить.

– И что там написано? – спрашивает она.

– Вариантов не так уж много. Ты, я и Ван Гог. Никого не забыл?

Алиса всерьез задумывается.

– Может, и забыл, – произносит она. – Мне кажется, что Тренинг гораздо шире, чем пытался казаться. Если Шагал оставил записку, там – твое имя.

– Почему ты так думаешь? Месть?

– Ему не за что тебе мстить, – сказала Алиса. – Не станет же он мстить Тренингу в твоем лице! Просто ты давно уже окружен символами, и если ты до сих пор не получил сигнал, значит, тебя берегли для чего-то другого. Но теперь, наверно, твоя миссия выполнена – почти все мертвы.

– Что ты несешь, Алиса! – я встаю со своего места, два раза прохожу комнату из конца в конец.

– Я просто готовлю тебя, – говорит она. – Чтобы ты не спасовал, когда придет время.

Я закуриваю, Алиса тоже берет сигарету.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «окружен символами»? – спрашиваю я, когда мы вдоволь помолчали.

– У каждого свои символы, указывающие на готовность к переходу, – говорит Алиса. – В твоем случае – это шахматы. Видел коврик на полу ванной?

– Там клеточки и шахматные фигурки, – вспоминаю я (давно не обращаю внимания на шахматы вокруг, я уже к ним привык).

– Часть сигналов ты замечаешь, часть проходит мимо сознания, – продолжает Алиса. – Смотри, что я нашла под кроватью, – она протягивает мне белого ферзя. – Думаешь, здесь до нас жил шахматист?

Я беру фигурку из пальцев Алисы. Ферзь очень искусно вырезан из кости.

– Спорим, следующий – не я, а Ван Гог, – говорю я.

– Если ты проиграешь, кто мне отдаст мой выигрыш? – интересуется Алиса.

Я смотрю на часы – пришло время снова набрать Винсента. Телефон есть и в номере, и в холле гостиницы, но меня больше привлекает старый таксофон в пяти минутах ходьбы по всегда безлюдной улице. Разговор посредством этого аппарата сопровождается множеством помех, из-за чего, правда, не становится менее душевным.

Дюрер: Привет, Винни. Как дела?

Ван Гог: Текст готов?

Дюрер: Да. Отправлять? Что с деньгами?

Ван Гог: Деньги не проблема. Но обстоятельства немного изменились. Текст нужно будет передать не мне и не сейчас.

Дюрер: В смысле?

Ван Гог: Ладно, Дюрер, я скажу прямо. Шагал ножом написал мое имя на своих руках и истек кровью в ванне с теплой водой. Сам понимаешь, что это означает для меня. Я удвоил твой гонорар. Ты получишь тридцать тысяч сейчас, еще тридцать – когда отдашь весь текст, вместе с рассказом о моей смерти.

Дюрер: Кому передавать файл?

Ван Гог: Сам поймешь.

Винсент на несколько секунд задумался, после чего деловито поинтересовался:

– Куда отправлять деньги? Оружие тебе еще нужно?

Алиса, я выиграл спор!

54. Смерть гроссмейстера

Про самоубийство Ван Гога я узнал из его же газеты. В статье не сообщалось ни о каких записях, сделанных покойным перед смертью – это меня интересовало прежде всего. Ван Гог застрелился в примерочной большого бутика, куда пришел, чтобы купить несколько рубашек. Пуля прошла сквозь его голову, пробила стену кабинки, разбила ряд из трех аквариумов с золотыми рыбками и ранила в плечо посетителя магазина, известного московского шахматиста.

Мы покинули гостиницу.

Я отвез Алису домой, на Крещатик, там же оставил свою сумку. Я должен был побывать на месте смерти Ван Гога. Не знаю, почему, но должен был.

Бутик не работал, хотя был полдень. Потом я понял – из-за вчерашнего происшествия. Я постучал в стеклянную дверь, и немолодой охранник нехотя поднялся с барского кресла, чтобы открыть.

– Магазин сегодня не работает, – сказал он, приоткрыв дверь.

– Я не за покупками, – приходится признаться мне. – Меня интересует вчерашнее самоубийство.

– Журналист? – дверь сейчас захлопнется.

– Нет. Ван Гог был моим приятелем.

– Как Вас зовут? – интересуется охранник.

– Альбрехт Дюрер, – отвечаю я.

Дверь открывается, и я вхожу в магазин.

– Я был здесь вчера, когда это случилось, – охранник подводит меня к примерочной. – Мне сказали, чтобы я ответил на все Ваши вопросы, так что спрашивайте.

Кто сказал – он не уточняет.

Стенки примерочной отмыты от крови, но кое-где можно заметить тонкие багровые полоски.

– Здесь примерочной больше не будет, – объясняет охранник. – Все уберут. А вот дырка от пули.

– Скажите, не оставил ли Ван Гог какую-нибудь надпись? – спрашиваю я. – На стенке или на полу. Или еще на чем-нибудь.

– Нет, не было никаких надписей, – отвечает он. – Я бы заметил.

Я вышел из кабинки и пробежал взглядом по помещению.

– А где стояли аквариумы? –спросил я.

– Здесь, – он показал рукой.

– Что с рыбками?

– В каком смысле? – переспросил охранник.

– В аквариуме были золотые рыбки, – сказал я.

– Рыбки живы, – улыбнулся он. – Их продавщицы сразу же собрали. Этот человек с Вами? – охранник кивнул в сторону витрины.

На улице возле витрины стоял какой-то парень. Он еще раз постучал по стеклу и помахал мне рукой. Его лицо показалось знакомым.

Охранник открыл дверь, и я, поблагодарив его, вышел из бутика.

– Это Вам, Альбрехт, – молодой человек протягивает мне прямоугольный сверток размером с коробку чая.

Сверток достаточно тяжелый.

– Что это? Кто передал? – спрашиваю я, но парень уже садится в тут же подвернувшееся такси и, уносясь по улице, приветливо машет мне рукой.

Я стою посреди тротуара и держу в руке неизвестно что. «Сейчас рванет», – предполагаю я.

Поколебавшись, я срываю оберточную бумагу.

Шахматные часы, по-видимому, дорогая штука. На задней стенке – золотая табличка с выгравированной надписью.

«Писателю Альбрехту Дюреру от издателя Винсента Ван Гога».

И тут я вспомнил, где раньше видел этого парня. Это был тот самый официант, который передал мне визитку Малевича, якобы оставленную для меня Дали.

55. Горная ложь

Странное чувство. Не то чтобы я не был готов к такому подарку. Просто сейчас мое имя в выгравированной на века предсмертной записке Ван Гога показалось мне словами из давно забытой песни, которая не имеет ко мне никакого отношения. Винни, мертвый гроссмейстер, пытается отвоевать у несуществующего противника еще одну фигуру. Почему меня должно это волновать? Только потому, что я и есть эта фигура?

Шагая по Прорезной с шахматными часами под мышкой, я думал о том, что успел соскучиться за Алисой, хотя не видел ее всего час. Я быстро привязываюсь к женщинам и, что самое страшное, навсегда. Татьяна, Вера, Кете. Они оставались во мне, не желая становиться воспоминаниями, и приходилось смириться с этим невыносимым фактом, как и с тем, что Вера, скорее всего, сделает аборт.

Алиса перебирала старые фотографии, некоторые из них рвала на четыре равные части, другие откладывала в сторону. Уцелело не многое.

– Что это у тебя? – она кивает на подарок от Ван Гога.

– Шахматные часы, – я протягиваю часы Алисе и, включив компьютер Яблонской, вставляю в него дискету с записями, сделанными за последние дни.

– Обрати внимание на дарственную надпись.

Она вертит часы в руках.

– Жаль, – наконец произносит девочка. – Я думала, мы вместе уедем отсюда.

Я смотрю на Алису, Алиса смотрит на меня.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Записка Ван Гога, – объясняет она. – Ты скоро умрешь. Наверно, сегодня.

– Нет, моя девочка, я не буду больше играть в эту игру, – говорю я. – Считай, что на Ван Гоге Тренинг закончился.

– Если бы это от кого-то зависело, Тренинг давно закончился бы, – ее голос звучит в теплом воздухе удивительно холодно. – Думаешь, Ван Гог хотел умирать? Или Татьяна? Они боялись смерти так же, как и ты, так же не хотели умирать. Тренинг дает эмоциональное понимание необходимости ухода, умом этого не понимаешь, даже когда уже подносишь пистолет к виску…

– Откуда ты можешь знать об этом? – перебиваю я Алису.

– Я знаю… – она вдруг дарит мне лучезарную улыбку. – Трахни меня.

Я беру ее на россыпи фотографий. Если смерть действительно рядом, пусть наступит сейчас! Но смерть не приходит даже тогда, когда я без сил падаю лицом на кровать.

– Эй, ты живой? – шепотом интересуется Алиса.

Я поднимаю голову. К мокрому от пота лбу приклеилась одна из фотокарточек. Алиса смеется. Тряхнув головой, я сбрасываю фото. На фотографии изображены две молодых женщины, которые держатся за руки. Судя по дате в углу снимка, фото сделано около месяца назад.

– Она ради нее меня бросила, – произносит Алиса и, отобрав у меня фото, рвет его, как до этого порвала много других.

На фотографии была изображена Яблонская. За руку она держала Кете Кельвиц.

56. Все с начала

Зачем я наплодил в своей голове столько лжи? Я знаю, зачем.

Проще думать, что убил ту, кто была дороже всех, чем знать, что она ушла, не оставив даже тени надежды на возвращение. Заставить себя думать, что не было никакой записки на зеркале в номере, выбросить все ее вещи, оставшиеся в шкафу, вымышленным убийством уничтожить тяжелую пустоту, придав ей смысл, пусть даже самый жестокий.

– Где она?! – кричу я на Алису.

– Кто? – она действительно не понимает, о ком я.

– Кете Кельвиц.

– Ты ее знаешь? – девочка удивлена. – Откуда?

– Где она? – повторяю я свой вопрос, уже с фальшивым спокойствием.

– Иди ты! – Алиса отворачивается. Кажется, плачет.

Я подхожу к столику, на котором стоит телефон, беру телефонную книжку Яблонской. Буква «К». Кете Кельвиц. Телефон, который я знал, зачеркнут, рядом написан другой.

– Где телефонная трубка?

– Не кричи на меня! – отвечает Алиса сквозь слезы.

Вот она – я набираю номер. Первый гудок, второй, третий, восьмой.

– Алло, – раздается наконец на другом конце провода.

– Кете? – спрашиваю я.

– Да. Кто это?

– Это я, Кете. Это я.

Я знал, что найду тебя, знаю, что сумею вернуть.

Мы разговариваем с ней так, словно виделись вчера.

– Я часто думала о тебе, – говорит она. – В последнее время, почему-то, особенно часто… Мне жаль, что тогда все получилось именно так.

Звуки ее голоса доносятся до меня как капли дождя – откуда-то сверху, пробивая облака и толщу воздуха.

– А если все с начала? – говорю я.

– Это не кассета, которую можно перемотать на начало фильма, – отвечает Кете. – Я совсем не такая, какой ты меня помнишь. И ты, наверно, уже совсем другой…

– Ты мне нужна, – перебиваю я. – Теперь, когда я нашел тебя, я не смогу… Не смогу жить так, как будто тебя по-прежнему нет.

– Ты мне тоже нужен, – признается Кете. – Я ведь не сказала «нет».

– Уедешь со мной?

– Куда?

– Куда захочешь.

– Прямо сейчас?

– Сегодня. Когда будешь готова.

Она думает.

– Двух часов мне хватит, – наконец, произносит она. – Мы поедем туда, где холодно, или туда, где тепло?

– Туда, где тепло. Очень тепло.

Настолько тепло, что все заснеженные воспоминания растают, словно их не было вовсе.

Я снова сажусь за компьютер.

– Ухожу, – говорю я Алисе.

Она молчит, даже не поворачивает голову ко мне.

– Мне жаль, что все получается именно так, – я даже не замечаю, что говорю словами, только что услышанными от Кете. – Но на этом ведь жизнь не заканчивается. Мы еще увидимся, Алиса, я это чувствую.

– Заканчивается, – говорит Алиса тихо, так тихо, что только последние звуки слов доносятся до меня. – Не увидимся.

Я беру сумку. Шахматные часы в дороге мне не понадобятся. Как и все остальное, что связано с Тренингом. Пусть все остается здесь. Единственное, что я возьму с собой – это дискета с заказным текстом, обитатели которого умирают на каждой странице, словно в самом худшем бульварном детективе, который мне когда-либо приходилось сочинять.

Времени еще много, и я решаю заехать на Печерск за кокаином.

57. Без названия

/записано Верой Мухиной/ Дюрер был похож на типичного путешественника – дорожная сумка через плечо, отрешенный взгляд направлен вдаль, туда, где он еще не был. Я думала, что почувствую что-то, когда он появится на пороге квартиры, но ничего не изменилось с его приходом. Я чувствовала то же самое, что и раньше – тупую, необъяснимую боль.

– Вера? – он не ожидал меня здесь увидеть. – Что ты здесь делаешь?

– Я здесь живу, Альбрехт. Ты забыл?

Он ставит сумку на пол, садится в кресло напротив меня.

– Все закончилось, Вера, – говорит он. – Тренинг закончился. Я уезжаю.

Он искренне верит в то, что говорит. Я не знаю, с чего начать. Решаю сначала сообщить ему хорошую новость.

– Я рожу от тебя ребенка. Я много думала об этом, и поняла, что действительно этого хочу.

Дюрер улыбается.

– Отлично, – говорит он. – Я очень рад, правда. Я вернусь, когда вся эта история забудется, через несколько месяцев. Я буду с тобой, когда ты будешь рожать.

Он ничего не понимает, мальчишка, глупый. Наверно, за это я и полюбила его – за эту удивительную способность смотреть сквозь смерть, словно она сделана из стекла, всегда думать, что жизнь бесконечна, что кто угодно способен умереть, но только не он.

– Я хотела попросить тебя… – у меня мало времени, скоро должны прийти уборщики и издатель книги. – Отдай мне, пожалуйста, текст.

– Текст? – переспрашивает он. – Ты о чем?

– О твоей последней книге, – с трудом произношу я. – Ван Гог должен был предупредить тебя.

Дюрер смотрит на меня неподвижным взглядом.

– Значит… И ты – Тренинг? Ты тоже с ними?

– Ты знал, что я с ними, – отвечаю я. – Знал с самого начала.

Он встряхивает головой, словно отгоняя от себя ненужную мысль.

– Ладно, какое это имеет значение! – он бросает дискету на кровать рядом со мной. – Держи.

– Я проверю файл, хорошо?

– Пожалуйста, – он уже собрался уходить, но снова садится. – Кстати, кокаин тебе не нужен? Тогда я его заберу.

«Времени еще много, и я решаю заехать на Печерск за кокаином», – перечитываю я последнюю фразу в тексте.

– Зачем это нужно? – спрашивает Дюрер. – Я имею в виду этот текст.

– Это – апокриф, – говорю я.

Сейчас ему уже можно говорить что угодно. Даже правду.

Дюрер смотрит на меня так, словно я только что выдала свою неизлечимую душевную болезнь.

– Твой текст рассказывает о жизни и смерти всех участников Тренинга, – страница за страницей открывала я ему правду. – Тренинг – это идея, его не существует и никогда не существовало в общепринятом смысле этого слова. Для успешности Тренинга необходимо, чтобы все его участники тоже стали идеей. И это произошло, – я провела пальцами по монитору компьютера.

– Ты бредишь, Вера, – Альбрехт скрестил руки на груди. – Это всего лишь буквы, текст.

– Букв достаточно для передачи идеи, – я ощущаю, что мне жаль расставаться с ним, ощущаю это низом живота, где зреет его ребенок.

– Я не понимаю, о чем ты.

Понимаешь.

– Нельзя жить в буквах, – произносит Дюрер. – Как нелепо, наверно, звучит наш разговор.

– Буквы – это то, из чего состоит мир каждого читателя. Чем больше читателей, тем зримее этот мир. Ты написал бестселлер, Альбрехт. Твою книгу предстоит прочесть миллионам.

Он смеется.

– Название уже придумала? – он достает из-под кровати сумку с кокаином и открывает ее. – Извини, мне пора уходить.

Пора, Аль.

– Название придумал Дали, – говорю я.

– А это откуда? – Дюрер достает из сумки пистолет с глушителем. – И деньги! Почему здесь столько денег?!

– Ван Гог оставил. Ты просил – оружие и деньги.

Он замер. Пистолет в правой руке, побелевшие пальцы левой вцепились в кресло.

Я должна сказать ему название. И я говорю.

– Запах шахмат.

– Как глупо звучит, – отвечает Дюрер, поднося пистолет к уху, хлопок, и его голова раскалывается.

Я закуриваю, рука дрожит. Тут же тушу сигарету, вспомнив о ребенке – я ощущаю его сейчас каждой клеткой, словно смерть отца заставила его сердце биться быстрее.

Звонят в дверь. Это пришел Лотрек за файлом и уборщики, чтобы унести труп. Нужно сказать им, чтобы кресло тоже забрали.

Content

Антон Фридлянд
Запах шахмат
/роман-самоубийство/

От редактора

1. Без лыж

2. Кокаиновый пирог

3. Медуза на снегу

4. Инопланетяне

5. Состояние поцелуя

6. Автопортрет с зубной щеткой

7. Охотничья история

8. Вместо лекарств

9. Натюрморт с фруктами и дичью

10. Подробности

11. Новый телевизор

12. Перерыв на обед

13. Суицид как он есть

14. Встречи на трассе

15. Пленэр

16. Охота на дураков

17. Веселые танцы

18. Призраки в опере

19. Позднее утро

20. Глиняный приз

21. Индийская сигарета

22. Буквы из коробки

23. Тренинг. Начало

24. Шарады и ребусы

25. Книжное обозрение

26. Второе занятие

27. Интимные особенности шахматистов

28. Средство против усталости

29. Клуб любителей женщин

30. Вечер в янтаре

31. Певица, писатель, художница

32. Заговор

33. Улан-Батор – город невест

34. On-line/Off-line

35. Среди шахматистов

36. Перечитывая

37. Плохой детектив

38. Правила меняются

39. Белые буквы

40. Клубная смерть

41. Борьба с пустотой

42. Родительский вечер

43. Ночная литература

44. Страхи и подозрения

45. Подготовка к родам

46. Тренинг. Продолжение

47. Отсутствующая глава

48. Тренинг. Последнее занятие

49. Домашнее задание

50. Ловушка. Вид изнутри

51. Идеальное убийство

52. Каждый охотник желает знать

53. Немного символов

54. Смерть гроссмейстера

55. Горная ложь

56. Все с начала

57. Без названия