Горбань Валерий

Просто командировка

Валерий Горбань

Просто командировка

- Я не хотела бы быть на той стороне, против которой этот Абадонна, сказала Маргарита, - на чьей он стороне?

... - Я успокою вас. Он на редкость беспристрастен и равно сочувствует обеим сражающимся сторонам. Вследствие этого и результаты для обеих сторон бывают всегда одинаковы.

( М. Булгаков. "Мастер и Маргарита")

Боюсь, что сердце отболит

И примет функции желудка,

В чернила кровь переварит...

И жутко. Жутко. Жутко...

(Анатолий Ягодин, военный корреспондент,

старший лейтенант,

погиб в Чечне 18 апреля 1996 года.)

МОРАТОРИЙ. ДЕНЬ ВТОРОЙ

А хороший был денек, ах, хороший! Ласковый такой... И ребята из комендатуры хороши. Говорили им, балбесам: "Не место это для отдыха, для трепотни". Шашлычков захотелось! На виду у "зеленки"1, за метровой стеночкой! Вот вам и шашлычок... Из девяти баранов в камуфляже.

На мораторий понадеялись. На душманскую сознательность. Покрепче бы вас обложить, да другие теперь слова нужны.

- Терпи, Витек, терпи. Терпи, брат, сейчас укольчик заработает, полегче будет.

- Ничего, Сашок, ничего, сейчас мы эту хреновинку выдернем. Ты не смотри только, там ничего страшного, ничего там нету-у-у... оба-на, готово! Держи на память.

- Да цела кость, цела, смотри: обе дырки сбоку... - Куда его, куда?

- В бочину, ах, б..., ты терпи, брат, терпи...

- Где машина,... вашу мать!

- Чего орешь, стоит машина. Куда она выскочит, если из "Шмелей"2 долбят, спалят в первом переулке!

- Терпи, Витек, терпи, брат!

Не умеют плакать мужики, не умеют. И жалеть не умеют.

Но сколько тепла и силы в словах простых: терпи, брат, терпи!

- А ну-ка, тезка, одеколончику тебе в дырочку! А ругайся, ори...

Не орет, зубы хрустят, сейчас посыпятся осколками белыми, но не орет, казачище кубанский, бугай здоровый.

А Витек тяжелый, очень тяжелый. Возле пупка дырочка небольшая, только страшноватая она, дырочка эта. Кровь из нее толчками, черными сгустками. Нехорошо это, ох, нехорошо. Но ведь жилистый, чертила, может, выкарабкается.

Не выкарабкался Витек. Умер. Через сутки.

У брата - бамовца3 из руки, над локтем, донышко от гранаты подствольника4 торчит. Хорош пятачок! Белый братан, белый весь, глаза блестят безумно. Но нельзя пока трогать эту блямбу, нельзя. Может, она сейчас зубом рваным за нерв зацепилась, а может, боком своим блестящим разорванную артерию пережала.

Два тюбика промедола5, два пакета перевязочных поверх натюрморта этого: мясо с металлом.

- Терпи, брат, терпи.

А в соседней комнате ржачка: собровец6 на руках свой камуфляж вертит. Штаны - решето, муку сеять можно. Но счастье его: не на заднице штаны были - сушились после стирки. Перекур у "сябров": глаза блестят, языки работают, а руки ловко цинки порют, магазины набивают, запалы в гранаты вкручивают. Эта смена весь боекомплект отработала. Смоленские. Через них ни один супостат без хорошей плюхи не пройдет. Сейчас вторая смена бьется, только треск с бабахами стоит, да комендатура подпрыгивает и раскачивается, как старая баржа в шторм.

Шлеп-шлеп-шлеп... Это пули мешки оконные целуют.

Дум-дум-дум... А это подствольники прилетели, как грачи, черной стайкой. Когда сам стреляешь, видишь их. А когда в тебя - видишь только вспышку смертную, да фонтанчики от осколков, да брызги крови.

Бум-ба-бах! Это гранатомет. Или "Шмелем" впарили наши из-за заборчика. А заборчик метрах в пятнадцати от комендатуры. И лупит реактивная струя в стенку так, что все прыгает и мешки с окон валятся. Впрочем, когда чужой подарок прилетает, эффект тот же. Но веселей думать, что свои бьют.

Комендант в коридорчике стоит. Злой, как тигр-людоед, и расстроен до смерти. Это его ребят покосили. Он не трус, наш Николаич. Умница-мужик и строг разумно, даром что молод и майор всего. До него алкаш-подполковник комендатурой правил, свинья конченая.

А Николаич быстро братию разбушлаченную в порядок привел. Но обманул его мужиков денек ласковый. И тяжело ему сейчас, ох, тяжело.

Вчера видел в ГУОШе 7 командира братского. Докладывал он домой, что омоновца его в руку ранило. Но нормально все. Врачи отремонтируют.

Силен, Славка, очень силен мужик. В блиндаже живет, в глине по уши. А выглядит всегда, как на приеме дипломатическом. Убивай его - глазом не моргнет, выражения лица своего азиатского не изменит. А тут не смог. Всю правду сказать не смог. Не повредило парню кисть, оторвало напрочь. За "Муху"8 неразряженную, духами подброшенную, схватился. "Не твое не трогай", - сотни раз долблено. В Новочеркасске еще, в центре каре омоновского стоя, командир отряда сводного раза три повторил простую эту истину. И нет в беде случившейся вины Славкиной. Но трубку телефонную положив, подломился он, лицо ладонями закрыл. На секунду прикрыл. А братва командирская, в телефонной очереди зубоскалившая, глаза отвела. Все вид сделали, что дружеской трепотней заняты. Не умеют они жалеть. И других жалостью не унизят, и сами сопли в чужую тельняшку ронять не будут. Только каждый, вздрогнув, от мысли черной отмахнулся. Только каждый мысленно через левое плечо поплевал.

Чуть легче Николаичу. Сборная у него команда. Со всей России. Не живет он рядом с семьями боевых друзей своих. Не повезет "груз 200" в родной город. Не проходить ему на похоронах сквозь строй глаз скорбных, безответным вопросом измученных.

Да только совестливый он мужик. И до конца своих дней сам себя казнить будет. Но это потом. А сейчас Николаич делом занят.

- Змей, своих выводи! Сколько в бой пустишь?

Мои все готовы. Но не нужны они здесь все.

А гранатометчики нужны. И стоят у выбитых окон, за стеночкой, Профессор с Полковником со своими "шайтан трубами" в обнимочку. Фанатики органной музыки, снайперы-громовержцы. Из РПГ9 ночью за триста метров мухе яйца отшибут.

А рядом четырнадцать чертей с подствольниками. Веселая бригада. у всех зубы наружу, смех, шуточки, как из мешка дырявого. Смешно на них смотреть: языки на автопилоте работают, а глаза от улицы не отрываются. "Давай, Фриц, давай", - орут, и тут же - грохот пулемета крупнокалиберного. Это наш БТР молотит. По окнам профтехучилища, что за мутной и шустрой Сунжей стоит. Речушка эта проклятая да 250 метров бугров зеленых - вот и все, что нас разделяет. И каждую ночь мы с этим ПТУ долбимся, любят его снайперы чеченские да автоматчики.

А сегодня средь бела дня поздравили. С четырех сторон приветы летят. Мы с Коксом по рации арифметикой занимаемся. Кокс с резервом рядом, в школе сидит.

Дум-дум-дум... - это в наш дворик подствольники прилетели. Закипел дворик султанами черными. Да такая же серия за школой легла.

- У тебя сколько?

- С десяток.

- И у нас семь-восемь.

Да еще три-четыре со стороны жилого сектора.

Два десятка подствольников одних, нехило духи за нас взялись!

А за спиной, у КПП центрального, ручные гранаты хлопают. Там братишки наши владивостокские. Через этих не пройдешь. Злые они сейчас. У них половина - на блок-посту, мост через Сунжу держат. И без рации слышно, и по рации слышно: бой идет на мосту. А не выскочить, не помочь своим. Переулочки извилистые, узкие. Смерть сейчас в них гуляет, в переулочках. Вот и бьются братишки, только зубами скрипят от ярости.

- Сматывай, Фриц! Драпай, немчура!

Правильно, ребятки, правильно: пора им с Мартом позицию менять. Пристреляются духи, прилетит подарочек, что я потом подругам их драгоценным объяснять буду?

Только не слышат они нас, грохот в БТРе да и связь наша родная... мать ее и ее создателей...

Удар, еще удар! Неужели?!

Успел, Фриц, успел, бес азартный! Ревут мои орлы от восторга. Только дал наш БТР "по коробке", только рванул назад, и прямо перед мордой его две "Мухи" долбанули.

А теперь наш черед.

Ну телепаты, ну психологи! Подумал только, рот еще не открыл, а четырнадцать лиц возбужденных разом развернулись, в упор смотрят: "Ну, что, командир?"

- Что-что, работать будем!

Легко сказать. Да только там, где работать будем, опять черные кучери вздыбились, опять ошметки железные во все стороны летят. А что бывает, если под это дело попасть, уже посмотрели орлы мои. Внимательно посмотрели.

Но идти надо. Иначе беда будет. Из "зеленки" на посты собрам уже ручные гранаты летят. Плохое место. Изрыто все, бугры вплотную: подползай и бей в упор. Трудно братишкам. А если прорвутся духи на территорию, вовсе нехорошо будет. Полдесятка смертников такого шороху наведут, столько пацанов положат, что потом хоть в клочья их порви, а горя не поправишь.

Духи - бойцы серьезные. Хорошо бьются, дьяволы, ничего не скажешь. Да наши черти не хуже.

- Змей - третьему.

- На связи.

- Прикрой, нас в упор лупят.

- Понял. Укройся. Сейчас подствольниками по вашему краю работать будем.

- Давай, ждем.

- Ну, ребята, пошли!

И застыли лица. У кого улыбка залихватская к физиономии прикипела, у кого - решимость мрачная. А кто орет непонятно что в азарте, сам себя криком яростным подстегивает. Ни один не тормознулся. Красиво пошли, как на учениях, в цепочку. Вот первая семерка стволы задрала.

- Третий, укройся!

- Укрылись.

- Огонь!

И пошла черная стайка. Через крышу пошла. Прямо на головы. Чужим и своим. Секунд пять она лететь будет. Много это - пять секунд. Очень много.

Уже первая семерка назад в коридор нырнула, уже вторая на смену ей выскочила. И пошла новая стайка, прямо в небо синее, прямо в тучки белые.

Дум... дум-дум... - а вот и прилетели. - Третий, как легло?

- Хорошо легло, Змей, хорошо!

- Не высовывайся, еще будет.

- Давай!

А теперь наоборот: на максимальную дистанцию бить будем, чтобы духам на задницу ответные гостинцы наши легли, чтобы волна разрывов их прямо на наши пулеметы поджала, под огонь АГСа10 безжалостного.

А хорошо ребятки работают. Умницы! Уже и командир им не нужен. Сами собой старшие в сменах определились - Чебан с Соломой - и, как часики швейцарские: тик-так, тик-так.

Прыгающими ВОГами11 бьют.

Хорошая игрушка - граната-попрыгушка. Лежит себе боевик в ямке или в колечке бетонном, пульки омоновские да собровские над головой посвистывают. А он лежит себе да из подствольника по "русским братьям" постреливает. Постреливает, и посмеивается. А тут те - нате! Гадость серебристая рядом плюхнулась да на два метра вверх подпрыгнула. Да по темечку железным веером, да по телу живому. И только вспышка смертная в глазах, только фонтанчики от осколков да брызги крови. Все - как у тех, кого ты сам недавно убивал. Только и разницы, что они в тебя тогда не стреляли. Они смеялись, курили, над шашлыком колдовали.

- Змей, выстрелы нужны!

Правильно, ребятки, правильно. Пора и АГСом заняться. Расчет дежурный эта бойня на посту застала, на крыше сарая кирпичного. Трое их всего, и туговато пришлось им. Наводчик почти в открытую работает - мишень живая. В серьезном бою АГС постоянно перемещаться должен. А куда ты с крыши денешься, когда все вокруг кипит и рвется. Только и радости, что два дня назад по жаре влажной на хребтах взмокших сами на сарайчик этот мешки с песком таскали. Да зато теперь в два слоя мешками обложены, да доски с жестью над головой настелены. Не Брестская крепость, но жить можно, и биться можно. И просто отсидеться.

Да только неймется гранатометчикам. Бой идет. А АГС молчит.

- Змей, выстрелы нужны.

Дружная команда - расчет АГС. Воюют вместе, отдыхают вместе и на пьянке попались вместе. Бригаду их бойцы за это группой "Синее пламя" окрестили. Но в драке крепкий народ. Те, что своим на подмогу должны идти, уже за спиной моей землю копытами роют.

Умру с Волчары! Он и в самом деле на волка похож. Из мультика. Ростика небольшого, сухощавый, голос хриплый. Азарта и злости - на троих хватит, а в жизни- добряк и трудяга неописуемый.

Сколько ж на него навесили! На неделю боев хватит! Дома бы он половину добра этого от земли не оторвал. А сейчас бегом причесал. Рад, что из резерва вырвался.

Ну что, пошли?

Немного бежать, метров семьдесят. Половина из них из зеленки простреливается. Коридорчик такой, как в тире. И по коридорчику этому трассеры рехнувшимися светлячками летают, да гранаты от подствольников порхают. А прямо посередке - лужа громадная. По колено жижи глинистой, БТРами перемешанной.

Ничего, прорвемся.

- Третий, четвертый, пятый, чесаните зеленку, прикройте нас.

- Сделаем, брат.

- Подствольники, огонь!

Четырнадцать щелчков сухих за спиной, четырнадцать разрывов над зеленкой зависло. Сотни осколков листву стригут, траву ровняют, живые тела вовсе не бесплотных духов в землю вжимают. Два десятка собровцев и бамовцев из автоматов да пулеметов молотят. Только конченый смертник сможет сейчас голову поднять, нас на мушку выловить. Да и он не сумеет: дымно, дружок, огненно!

Кто видел это: по воде, аки по суху? А мы не видели, мы сделали. Интересно, хоть подошвы замочили? Замочили, оказывается. Это спереди все чистые, а сзади до макушек уляпались. И хохочем радостно. Хорошо смеяться за кирпичным сарайчиком.

А теперь - наверх.

- Привет, орлы! Все живы?

- Все, командир, что нам сделается!

И сам вижу, что все. А только вопрос хороший, и отвечать на него весело. Любят на него отвечать.

Подмогу разгружают, жестянки щелкают.

- А что там в комендатуре, Змей? Мы видели, ребят понесли?

- Посекло ребят. У них да у бамовцев девятерых выбило, четверо тяжелые.

- А наши?

- Бог миловал. Давай показывай, что тут у тебя.

- Из-за трубы они бьют, слева от столба. Сначала из кустов справа работали, причесали мы их. А труба толстая, из-за нее трудно достать.

- Так ты смотри: у них прямо за спиной деревья да кусты высокие. Чесани по веткам, накрой их сверху осколками.

- Понял, сделаем!

Страшная штука - АГС. Двадцать девять гранат легли шахматкой. Тысячи осколков сплошной полосой сеются. Не зря за этой машинкой адской и охота настоящая идет.

Дум, дум! Это - ерунда, это - подствольники. Один прямо на верхнее перекрытие плюхнулся, песком через щели на головы сыпанул.

Бумм-ба-бах! А вот это уже серьезно. "Муха", однако. И врезали с того бережка. А до бережка ста пятидесяти метров не будет. А если по амбразуре, да из "Шмеля"? Только брызги бурые да шкварки черные от нас останутся.

Бумм-ба-бах! Совсем близко. Наружный слой мешков рвануло, посыпало.

- Все, орлы, пристреляли нас. Берем аппарат, драпаем.

- Все внизу?

- Все.

Только один наверху остался. Яцек-пулеметчик. Мы через коридорчик веселый назад пойдем, а он нас сверху прикрывать будет.

- Пошли!

Ай, нехорошо получилось, нехорошо! На секунду тормознулся посмотреть: все ли пошли дружно, не цапнуло ли кого. Вот теперь сиди на корточках, загорай на краешке этого коридорчика долбанного, В двадцати шагах от угла спасительного, за пеньком от старого тополя, да за железякой какой-то, благослови ее Господи! Лихо они меня подловили. Пульки щелкают - это ерунда, а вот гранатка сзади бахнула - это не есть хорошо. Вторая еще ближе легла совсем плохо получается. Спинным мозгом чувствую: третью прямо на темечко положат.

- А-а-а!

Волчара, черт отчаянный, вылетел из-за угла, орет что-то, из автомата по кустам полощет. Обалдели духи, отвлеклись. На долю секунды отвлеклись. Ноги, Змей, ноги! Рви, лети! Вот она - стеночка родненькая, вот он коридорчик уютненький!

А теперь - вразворот. Теперь Волчка надо доставать. Это он, зверь серый, специально от стаи отбился, чтобы командир последним не шел, без прикрытия. А сейчас торчит за сарайчиком, и Яцек с ним. Долбят духи туда из подствольников. Обиделись, наверное: так купили их красиво.

Держитесь, братишки! Сейчас наш черед, сейчас мы вас так прикроем, что небу жарко станет!

- Третий, четвертый! Подствольники!

Кипит зеленка. Небольшой пятачок: метров пятьсот на восемьсот. А мы в него три сотни ВОГов из подствольников да две сотни из АГСа, да "Шмелей" и "Мух" десятка три. А уж всякого свинца - немеряно.

Плохо сейчас в зеленке. Так плохо, что хохол-наемник выскочить из нее не смог. Проще оказалось сдаться, на посты наши выйти. И приятеля своего раненого к нам вытащить.

Мы, по сути, тоже наемники. На службе у государства. И работу нашу стерильной не назовешь. Да только есть она, полоска тонкая, что профессионала от ублюдка отделяет.

Сука подлая! Скажи спасибо, что руки марать не хочется о тварей, что за "гроши" братьев своих единокровных убивают.

А чешутся руки, ох чешутся! И собры орут: "Уберите этих б...й от греха подальше!".

Раненого на носилки, второго - на пинках - в машину. На фильтрационном пункте разберутся. Там народ ласковый.

Хотя падаль такую не сажать надо. Их живьем надо закапывать.

А вот к духам нет у нас настоящей злобы. У них своя правда, у нас своя. Если на центр Грозного посмотреть, да на траншеи кладбищенские, где тысячи женщин и детей вперемешку с мужиками лежат, то можно духов понять.

Всякое в этой войне было. Еще месяц назад здесь резня беспощадная кипела. Россияне друг друга убивали. Бред какой-то: ДРУГ - ДРУГА убивал. Кое-кто и до сих пор крови не напился.

А что до нас, то не бились мы в этих развалинах горящих. Не отправляли домой тела друзей, мерзкими надругательствами истерзанных. Свеженькие мы еще. Гуманные. Но многое знаем уже. И людей русских, из своих домов повыброшенных, да девчонок наших, грязным насилием униженных, понаслушались. И траншеи старые, задолго до ноября трупами забитые, да мэрию городскую, еще летом из дудаевских самоходок расстрелянную, видели.

Так что не все просто здесь. И хоть нет у нас ни на кого злобы лютой, настоящей, не надо нас убивать. Опасно это. ОМОН - фирма зубастая. Кусаемся мы. И крови тоже не боимся. Кровь за кровь мы обычно с процентами берем.

Вот и темно уже. Мои отработали. Выстрелов мало осталось. Надо на завтра приберечь. Сидят в комендатуре (мало ли что духи удумают) и ржут опять, как жеребцы стоялые. Обсуждают, как под "Шмеля" попали. Очень весело! Хорошо, что на открытом пространстве. Оглоушило троих, контузии схлопотали. Кот, санинструктор наш, метра три кувырком летел. Ну ничего, встал на четыре лапы, башкой помотал - и пополз другим помощь оказывать. У Удава от удара нога, как бревно. Сидит, штанину задрал, бухтит что-то сам себе. А дай команду - рванет в бой, как здоровый.

Комендант с оставшимися офицерами да энтузиасты из СОБРа группу сколотили, "Шмелями" да "Мухами" пообвешались. Профессор с Полковником к ним пристроились.

- Пошли!

Закат красивый был, еще кусочек золота по краешку неба завис. Черные тени по нему скользят.

Плохо духам-автоматчикам. Они в общагу ПТУ забрались, думали: нас сверху бить ловчее будет.

А Николаич поставил своих в хоровод, и долбят они эту общагу, как дятел осину. Только грохот непрерывный, только вспышки бешено сверкают. Выстрелил - отскочил - следующий выстрел готовь. А на твоем месте другой уже, в прицел впился, орет:

- Уши береги!

Вот Профессор со своим РПГ за кирпичной стеной примостился. Тяжко ухнула "шайтан-труба". Небо над общагой раскололось. Двойной удар землю потряс.

- Профессор, ты что, ядерную боеголовку пристроил?

- Сдетонировало что-то у них. Да не по мелочи сдетонировало!

Вяло огрызается "зеленка". Замолкла общага.

Да пора уже. Четвертый час. Утро скоро. Духам еще работы полно: убитых спрятать, раненых по пунктам Красного Креста разбросать, следы замести.

Сползаемся в комендатуру. Спина под броником мокрая. Липкие струйки по позвоночнику ползут.

- Ну что, Николаич, все?

- Все. Пошли в столовую, там шашлыки дожарили.

- Спасибо, я со своими.

- Это вам спасибо. Золотые у тебя парни.

x x x

- Бугор - Змею.

- Слушаю.

- Ужин готов?

- И завтрак тоже... Командир, тут ребята случайно в рюкзаке два пузыря нашли. Может, сегодня можно? В порядке исключения. Тут граммов по пятьдесят на брата, и то не выйдет.

- Ну раз нашли, не выбрасывать же. В порядке исключения...

Не знаешь ты, Николаич, этих золотых парней... Жулье одно, ухорезы.

Братишки мои.

ПРОСТО КОМАНДИРОВКА

Змей

Ну, здравствуй, Грозный!

Стремительная штука жизнь. Только вчера в родном городе по первому снежку берцами поскрипывали. А потом - с самолета на самолет, свечка вверх, крутое пике вниз... и привет, чеченская столица! Хорошо хоть в колонне не пришлось трястись, пыль глотать, да с холодными мурашками на загривке зеленку по обочинам рассматривать.

В самолете броники под задницы подкладывали. А в "Северном", перед погрузкой в "Уралы", заставил и "Модули" и шлемы на себя одеть. Пусть аборигены аэродромные улыбаются ехидно. Их тут в три кольца охраняют вместе с высоким начальством. А нам через враждебный город ехать. И что там за обстановочка - неизвестно. Береженого Бог бережет.

Да, город краше не стал. Полгода трепотня идет на всех уровнях о восстановлении. Миллиарды сюда врюхивают. А результатов что-то не видать. Хотя нет - вон целая площадка зачищена. И вокруг дудаевского Белого дома работа кипит. От зданий, что полуобваленные, со страшными ранами стояли только кучи мусора остались. Саперы поработали. А теперь Камазы щебень куда-то вывозят.

И люди изменились. В апреле пришибленные какие-то были. С виноватыми взглядами. Понимали, что получили страшный расчет за четыре года беспредела. Ощутили, что бывает, если Россию по-настоящему раздраконить.

А нынче - ты посмотри: как подменили. Теперь у них в глазах те же самые слова, что на бывшем кинотеатре Россия светятся: "Аллах над нами, Россия под нами, победа - за нами!" Вот он Буденновск-то. Вот она - трусость и тупость политиков наших. Премьер великой России - перед бандитом на коленях: "Басаевич, Басаевич". Ох, умоемся мы еще кровью, ох, умоемся! Ладно, все! Запретил себе об этом думать - вот и нечего сердце рвать. Свое дело делай, да ребят береги. Они еще Родине ох как пригодятся...

Приехали.

Ну что тут у нас? Небольшая двухэтажка - явно - бывший детский сад. Через заборчик - второй домик наробразовской наружности. А рядом, слева, огромная современная типовая школа. Тоже вся в колючке, значит и там - наши.

Во дворе перед детсадиком что-то среднее между сарайчиком и блиндажем. Похоже, баньку предшественники соорудили. Ай да молодцы! Рядом с банькой БТР в ровике. Въезд в комендатуру под двумя стволами пулеметными держит. На морде его имя написано: "Нафаня". Наверное, собровская броня. Эти черти краповые - народ веселый. В армии меньше вольностей. А вот и хозяева БТРа. Подошли, здороваются. Точно - собровцы, дальневосточники. Соседи наши по детскому садику.

- А в той двухэтажке кто?

- Еще два ОМОНа. Уральцы и сибиряки.

- О, да мы тут, по московским понятиям все - земляки, все - из-за Урала. А комендант где находится?

- А вон, за заборчиком и влево. Отсюда не видно, там домик такой маленький, одноэтажный. Только коменданта сейчас нет, в Ханкалу вместе с замами умотал.

Ну что ж, пока отцов-командиров нет, можно и в порядок себя привести. А парни мои и без меня разберутся. Вон взводные наперегонки в здание помчались - кубрики делить. Спасибо летунам: бойцы свеженькие и день только начался. К ночи все успеем отдраить, в порядок привести, да хозяйство обустроить. Долго нам раскачиваться не дадут. Мужики в ГУОШе буквально на ходу успели сказать, что отряд, который до нас был, смены не дождался. Их вэвэшники временно заменили, а кому охота чужую работу делать. Здесь и так - все внапряг. Так что комендант может нас на блок-пост оголенный уже сегодня кинуть. Не зря Агата Кристи - начальник штаба отряда, получивший свою кличку из-за горячей, почти фанатской любви к этой рок-группе, и Танкист - его помощник, уже под навесом летней кухни с картой и какими-то списками разложились.

Через увитый колючкой пролом в кирпичной стене, с помощью которого сообщались два дворика, аккуратно, бочком протиснулся здоровенный мужик. По повадке - командир, или кто-то из офицеров старших. По плечам могучим и антуражу спецовскому - омоновец или собренок. Голова свежевыбрита а на красном обожженном солнцем лице - щетина черная, душманская. Ну моджахед моджахедом.

- Здоров, братишка!- лапищу тянет, - подполковник Мишин.

- Здоров! Подполковник Змей.

- Брат - омоновец?

- Точно.

- Такой же Змей, как я Мишин?

- Птица-омоновец отличается умом и сообразительностью, умом и сообразительностью...

Заржал от души душманище. Звезданул по плечу ручищей:

- Наш человек! Ну, заходи вечером, расскажу что почем. Мы тут уже неделю, освоились.

- Это ты заходи. Приглашаю по случаю прибытия и представления. И второго соседа прихвати.

- Вот это по-нашему.

И опять - бабах ручищей! Ощущение такое, будто я с плеча из гаубицы выстрелил. Совсем свою дурь с моей тонкой натурой не соразмеряет, громила. Я тоже вроде бы не сильно дохлый. Но разряды спортивные у меня только по бегу и по пулевой стрельбе. И вообще считаю, что лучший прием самбо - выстрел из РПГ-7.

- Ну ладно, устраивайся. В девятнадцать, как стемнеет, подвалю.

И опять кувалда в плечо летит. Шалишь брат! Чуть влево сместился кулачище мимо просвистел. Заржал душманище:

- Точно - Змей. Ну, до вечера!

- Слушай, а в школе кто располагается?

- БОН, сибиряки. Но туда можешь не ходить.

- А что такое?

- Их комбат ментов не любит, даже разговаривать не хочет. Я сунулся было познакомиться, так он сквозь зубы что-то процедил, к своему начальнику штаба отправил и весь разговор. Хотел ему по башке дать, да не стал окончательно отношения портить. Тем более, что здесь вся техника - у него. Пока дает, если для дела надо. Да и хрен с ним. Мне его любовь не нужна.

Так, разговоры-разговорами, но пора уже и умыться-побриться после дальней дорожки. А на вечер вообще не мешало бы баньку раскочегарить, если работает. Повезло нам в этот раз. Сразу видно, что здесь напряга с водой нет. Те, кто лиха в первом штурме Грозного хлебанул, рассказывали, что снег топленый с копотью и кровью за напиток богов шел. А здесь цистернища перед входом - тонн на пять, небось. Только не защищена почему-то. Одна-две пули и стечет вся. И не подойти к ней, если комендатуру в кольцо зажмут. Да и вообще, все здесь безалаберно как-то. Окна в здании плохо заложены. Защитная стенка перед входом совсем развалилась. Ребятки решили, что все: уже победители? Ой, не кажи гоп...Надо будет с командиром собровским переговорить. Мы ведь теперь не только здание, судьбу делить будем. Тем более, что собрята уже с моими вовсю общаются. Свысока немножко, ну да ладно, это быстро пройдет, а дружба боевая - она иногда за секунды рождается, но годами живет.

Женька

Смотри ты, пижон какой - командир у омоновцев. Не успели расположиться, уже переоделся в чистенькое, стоит, бритвой скоблится возле умывальника. Сразу видно - новичок. Всем известно, что пуля первого - бритого ищет. Мы только две недели тут, а народ уже, как положено, выглядит. У каждого усы и бородка на свой лад курчавятся. Кепи уставные уродские на зеленые косынки поменяли. По городу, конечно, можно и в краповом берете порассекать. А на выезде - не стоит, боевику нашего брата собровца шлепнуть - за счастье. Немало собры волчьей крови выпили. Боятся они нас и за страх свой ненавистью платят.

Омоновцы снуют, как муравьи. Из расположения мусор выносят - мешки с песком заносят. А теперь за рулоны принялись. Кто-то до нас натаскал с молокозавода катки бумаги и полиэтиленовой пленки, из которой пакеты делают. Здоровенные, материал вязкий, ни одна пуля не пробьет. Раньше, пока стрельба была серьезная, рулоны, наверное, вход в бывший детский садик прикрывали, где мы теперь размещаемся. А нынче тихо, как-то само собой все и развалилось.

Но эти - новенькие. У страха глаза велики. Решили, наверное, себе крепость отгрохать.

- Эй, командир, поберег бы ребят. Пусть отдохнут с дороги!

Это Саня, корешок мой, прикалывается. А чистюля ухом не ведет. Ну, ничего. Здесь обычно начальнички попонтуются день-другой, а потом сдуваются, как пузыри. Этот, тоже небось из таких. Парней своих в дорогу вырядил в бронежилеты, шлемы одеть заставил. Как они у него по пути от жары не позагибались? Служи по уставу, завоюешь честь и славу! А у нас этот металлолом под койками валяется. От судьбы не уйдешь!

Что это Саня затевает? Встал у командира омоновского за спиной, ракету осветительную в руках держит. Вот хохма сейчас будет... Хлоп - п-ш-ш-ш! Пошла ракета! Был чистюля - и нет. Как ветром сдуло. За цистерной с водой пристроился. Сидит, по сторонам поглядывает.

Наши смеются. А Саня с невинной мордой:

- Ой, извините, случайно получилось. Да вы посмотрите: это просто ракета.

Пижон из-за цистерны вылез, плечами пожал:

- Ребята, если вы здесь сначала рассматривать будете, что хлопнуло, а потом прятаться, то вы - покойники.

- Да уж как-нибудь ракету по звуку отличим.

- Омоновец посмотрел странно, вроде с жалостью. "Суперспец - сам себе кабздец", - выговорил четко и пошел к себе.

- Смотри ты, деловой. Теоретик! Посмотреть бы, как под пулями себя поведешь. Да, Женька?

Промолчал я. То, что вначале смешным показалось, как-то глупо обернулось.

Боец ОМОНа с автоматом у внутреннего входа встал. Пост, что ли? От кого? Здесь только свои ходят.

- Эй, братишка, у вас командир в каком звании?

- Подполковник.

- Такой молодой? То-то выслуживается, вас гоняет.

Непонятная реакция. Обычно таких зануд подчиненные не любят, и случая не упустят за глаза протянуть. А этот процедил сквозь зубы: "Нас устраивает" - и отвернулся. Хотя, может и правильно. Это - дело семейное. Какой ни какой командир, а свой.

Перекур у омоновцев. Мы подсели, знакомимся. Братишки, в основном, нашего возраста - до тридцати. Особой разницы и нет, что мы все - офицеры, а они - сержанты, да прапорщики. Понятно, общаются с нами уважительно, интересуются, какие здесь порядки. Спрашивают:

- У вас какая командировка?

- Первая, но мы уже две недели здесь. А в Чечне день за три идет, понял?

- Понял, как не понять... Стреляют здесь?

- Не переживай, у нас район спокойный. Но если на шестом блоке будете стоять, там бывает.

- Да я не переживаю, интересно просто.

Саня наш улыбается снисходительно:

- Ничего, война всех обтешет, скоро сами опыта наберетесь.

- Да, опыт - дело важное... - И опять интонация странная, только на этот раз не сердитая, а с усмешечкой.

Покурили, поговорили. Поднялись омоновцы и снова - за работу.

А у меня в душе ощущение непонятки какой-то. Ясно, что с разговорами этими связано, а что конкретно? Черт его разберет. Занятные ребятки, с двойным дном. Может, просто рисуются, чтоб себя не уронить?

Ну и хрен с ними. Некогда тут самоанализом заниматься. Вон наш начальник Сашку зовет, похоже, команду на выезд получили.

x x x

БТР плавно идет, на выбоинах не трясет, колышется только. Саня за старшего. На башню верхом уселся и на ходу инструктаж проводит:

- Прибываем в ГУОШ, от брони не расходиться. Пойдем в сопровождение колонны. Она уже готовая стоит, нам команду поздно дали. Может даже догонять придется.

Серега, пулеметчик наш смеется:

- Саня, надо было тебе приятеля своего из ОМОНа пригласить. Пусть посмотрит на боевую работу, пока отряд совсем в стройбат не превратил.

- А чего ему смотреть? - это Генка - связист полюбопытствовал. Он перед самым выездом где-то пропадал, не в курсе дела.

- Новичкам не вредно.

- Какие новички? Они первую командировку еще пять месяцев назад отработали. Из боев не вылазили.

- Откуда фактишки?

- Из связи, вестимо. Я им к комендатуре подключаться помогал, пообщались.

- ?...

Ай да омоновцы! Вот, наверное, ржут сейчас! Свои и то вон закатываются, чуть с брони не падают.

Мы с Санькой отвернулись, чтобы друг на друга не смотреть. А Генка ничего не поймет, он ведь этой клоунады на дворе не видел...

Колонна ушла.

Вот, блин! Придется мчаться, как чокнутым. Догнать бы до выхода из города. В колонне веселей. А в одиночку можно и на неприятности напороться. Хотя, волков бояться - в СОБРе не служить.

На КПП у поворота на Ханкалу, узнали, что колонна уже минут сорок, как пропылила. Быстро катят, порожняком, так мы за ними долго гнаться будем.

Санька карту у военных попросил:

- Вот где можно срезать, здесь проселочная дорога, в полтора раза короче получается.

Офицер, вэвэшник с КПП, плечами пожал:

- Не советую. Лучше вернуться. Раз без вас ушли, значит, сопровождения хватает. Еще наездитесь.

- Кто не рискует, тот не пьет шампанское!

Влипли!

Задним умом теперь все понимаем. И что вэвэшника надо было послушать. И что дурь последняя - без разведки в такие ловушки соваться.

Еще пять минут назад катили весело, прикалывались:

- Все духи на центральных дорогах сидят, а мы тут у них по тылам гуляем!

Стали с горочки спускаться, в ложбинку. Вся в зелени, только успевай от веток уворачиваться. В самом низу - старые блоки бетонные на дороге валяются. БТР ход сбросил, между ними пробирается. А из лесу- мужик бородатый, лет тридцати, может сорока. Черт их, черных, разберет. В зеленом берете, но без оружия. Руку поднял.

- Привет! - улыбается.

Но что-то нехорошо мне от его улыбки стало.

БТР притормозил. Держим мужика на мушке:

- Чего надо?

- Я командир отряда самообороны. Я вас в плен беру.

- Чего-о-о?

- Ребя-а-та, по сторонам посмотрите внимательно. Только стрелять с перепугу не начните. А то беда будет.

Сердце у меня куда-то вниз обрушилось. Аж замутило. У всех наших тоже вид неважнецкий: из кустов человек двадцать высыпало. У доброй половины "Шмели" и "Мухи" в руках. Пулемет. Автоматы с подствольниками. И кажется, что все это на меня одного смотрит. А в кустах, небось, еще снайперы сидят. Спиной ощущаю, как чей-то взгляд между лопаток дыру сверлит.

- Оружие на БТР положите.

На Сашку смотрим. Ты собирался шампанское пить? Вот и расхлебывай.

Он белый, как полотно, но отвечает почти спокойно.

- Смысла нет нам оружие складывать. Все равно прикончите.

- Вы кто? Контрактники?

- Нет.

- А кто?

Молчим. Все знают, что контрактников духи за наемников держат. Сразу кончают. А если не сразу, то оставляют, чтобы поразвлечься. Нам комендант видеокассету давал. Там чеченцы контрактника два часа на запчасти разделывают. Но и нашего брата они не жалуют. Да какой смысл в молчанку играть. У каждого за пазухой - берет краповый. В карманах - удостоверения.

- СОБР.

- Милиция, значит? Офицеры все, наверное? Чего молчите? Стыдно что ли, что милиционеры, а убийствами занимаетесь?

- Мы не занимаемся.

- А это что у вас? Рогатки, да? Зачем вы на нашу землю с оружием приехали? Я сам - майор милиции. Омскую высшую школу закончил. Десять лет в уголовном розыске проработал. У меня по всей России друзья были. В гости друг к другу ездили. А теперь вы мою семью убили, за что? - голос у него на вскрик сорвался.

Здоровенный боевик, черной бородой чуть не до бровей заросший, рядом стоит, зубами скрипит, а правая рука предохранителем автомата - щелк-щелк, щелк-щелк.

- Мы никого не убивали.

- А я откуда знаю: убивали, не убивали? Кто у Руслана ( на бойца своего кивает) брата застрелил? Вы, или друзья ваши? А моих бомбой убили. Всех сразу. Трое детей. Мальчики мои и девочка. Жену убили, мать, отца. Пока я в командировке был, в Россию за бандитом ездил. Те с самолетов бомбили, а вы в Самашках на земле мирных людей расстреливали.

В Самашках и наших полегло немало. Нам рассказывали, что и зачистка-то проводилась после того, как эти "мирные люди" из засады сначала московских омоновцев расстреляли, а потом - девятнадцать ребят из внутренних войск. Автоматы забрали, самих раздели, над телами надругались. А после штурма села десятки своих трупов с оружием оставили. Чеченцы - те свое рассказывают: сколько женщин и детей погибло. Да уж, надо думать, в этой бойне всем досталось. Пуля - дура. Ни пол, ни возраст не разбирает. Не нужно было вообще до штурма доводить. Да только вякни сейчас про это...

- Что вам здесь нужно? У вас что, дома бандитов нет? Чего ты лезешь на чужой земле порядок наводить, если на своей не навел. Думаете мы тут сами не разберемся?

По-русски чисто говорит, грамотно. Только на гласных потягивает: "ребя-ата", да шипящие, как все они, по-своему произносит.

Сколько времени прошло? Нет сил уже слушать эту политбеседу. Тело все затекло от напряжения. Но шевельнись только. Двадцать пар глаз испепеляющих каждое движение секут. Так и ждут, волки, повода, чтобы нас в прах разнести вместе с БТРом. И сидим мы, как обезьяны перед удавом в мультике про Маугли.

Про детей рассказывает. Девочка ласковая была. За отцом хвостиком ходила. А пацаны мечтали в уголовном розыске работать. Года два назад младший у него значки с формы свинтил, фуражку забрал и убежал "в милицию" играть. А в райотделе, как на грех, строевой смотр. Хорошо, у начальника своих мальчишек четверо, только посмеялся.

Рассказывает он, а голос такой, что у меня - мурашки по коже. Горе страшное, неизбывное в каждом слове звучит.

Вот, опять заводиться начал! Санька поддакнул неловко, ненатурально как-то, а он сразу:

- Ты не прикидывайся ягненком. Не прикидывайся. Знали ведь куда ехали! Город видели! Разве непонятно, что когда так бомбят, тысячи невинных людей гибнут? Ведь ваших же, русских сколько поубивали! Большие политики большой пирог делят. А мы с вами режемся: кровь - за кровь, смерть - за смерть. Вы нас убиваете, мы - вас. Те, кто наверху, потом между собой договорятся. А мне кто моих родных вернет? И если я вас здесь сейчас порежу, как баранов, кто вместо вас к мамкам вернется? Кто вашим семьям помогать будет?

Хорошее слово -"если". Если сразу не убьют, может, потом на своих обменяют. Но ведь измываться будут... У Сашки на руке часы, вот он кисть чуть повернул. Ого! Около шестнадцати. Если даже с запасом взять, что мы от комендатуры сюда час ехали, то получается - третий час "беседуем". А сил больше нет. Все! Чувствую, что еще немного - и не выдержу. Или орать начну, или на них брошусь. Пусть убивают. Пусть что хотят делают. Но не могу я больше ждать, между жизнью и смертью висеть... Что он говорит?

- Уезжайте отсюда, чтоб я вас больше не видел. Бросайте оружие и катите назад. Вперед не советую. Там везде наши. Убьют и правильно сделают. Это я не могу на милиционеров руку поднять. Жаль вас, пацанов. Я вам жизни ваши дарю. Но если еще раз попадетесь, я с вами, как с последними скотами, поступлю. Ну?!

- Оставь оружие... Патроны, гранаты забери, оружие оставь! Нам с таким позором возвращаться нельзя, я сам тогда застрелюсь.

Ты что, Сашка, сдурел?! Башню рвануло? Ты глянь, как он на тебя, наглеца, смотрит, аж кулаки сжал. Ведь отпустил уже почти! Сдохнешь, дурак, и нас за собой потянешь.

Тишина гробовая повисла. По-моему, даже листья шелестеть перестали.

- Уезжайте! - и отвернулся.

Один из его абреков не выдержал, как загыргычет что-то. Другой тоже аж за голову схватился. И у остальных такое выражение в глазах, будто уже на спусковые крючки давят.

Но дисциплина у них! Гыркнул что-то в ответ. Опустили головы, повернулись следом и растворились в зеленке, будто и не было никого.

Кто-то из ребят шевельнулся, автомат приподнял.

- Не вздумай! - Сашка руку перехватил.

Правильно. Одно дело, что невидимые снайперы через оптику по-прежнему спины сверлят. Не такой дурак их командир, чтобы на одно наше благородство рассчитывать. Но можно назад на пригорок выскочить, а оттуда жахнуть из всего, что есть. Другое - главное: не по-человечески это - за подаренную жизнь смертью платить.

А не рано радуемся? Может, просто играют с нами? Ведь рядом стояли, в упор целили. Могли своих зацепить, осколками, да рикошетами. Сейчас чуть подальше отпустят и...

Выскочили! Выскочили!. . Аж до сих пор не верится. Водитель БТРа нашего, как до своих добрались - по тормозам, руль бросил. Минут тридцать его отходняк колотил. Да и остальные не лучше были. Геройство наше пижонское, пальцы растопыренные - вспоминать стыдно. Как там омоновец про суперспецов говорил?

А когда через город ехали, у меня будто повязку с глаз сняли. Дома, как в Сталинграде после битвы. Лишились люди всего, что имели. Сколько же, в самом деле, мирных полегло? Вон женщина идет, в черном платке, взглядом исподлобья провожает. Раньше бы не сказал, так подумал, что, мол, зыркаешь, сука бандитская! А сейчас другое в голове шевелится. Может она ребенка похоронила. Или мужа. Или всю семью. За что ей нас любить?

Жаль ее. А своих не жаль? Что здесь в девяносто третьем-девяносто четвертом творилось! Взять ту девчонку, что к нам в комендатуру приходила. Родители ее в один день исчезли, а два брата - полицая дудаевских в тот же вечер в их квартиру заселились. Ей сказали: "Живи в кладовке, служить нам будешь". Что они, да дружки их, с несчастной вытворяли. С тринадцатилетней! Рассказывала, как робот. Даже плакать уже разучилась. Сколько их, таких палачей было?

Но ведь не все. И не большинство даже. А оппозиция здесь какая была! Тысячи против Дудаева поднялись. Сами гибли, семьи теряли. Чеченский ОМОН, СОБР, гантамировцы, завгаевцы, милиция Урус-Мартана... А мы всех - под одни бомбы, под "Грады" и "Ураганы". Вместо того, чтобы плечом к плечу выродков уголовных и фанатиков оголтелых давить, общим горем нацию сплотили, да против себя развернули. Сам-то себе признайся, брат Женька, как бы ты, к примеру, на месте этого сыщика поступил? Ну, то-то!

Так что же делать?! Что делать, брат Женька? Как друга от врага отличить? Как Родину защитить, честь свою не замарав и с бандитами в кровожадности не сравнявшись?

Башка трещит от проклятых мыслей. Душа, и без того страшным приключением измотанная, ноет, как нарыв. Водки, что ли, еще выпить. Не поможет... Как приехали, чуть не по бутылке на брата выпили, а трезвее трезвых. Только еще муторней стало. Где гитара моя?

x x x

Женька в руки гитару взял.

Все в душе - кувырком. В голове - кувырком.

Водка не помогает. Только одно средство есть, только одно сейчас спасет: пальцы левой - на гриф, пальцы правой - на струны. "Только грифу дано пальцев вытерпеть бунт!" Женька и раньше Розенбаума любил. А теперь...

Поет Женька. Голос его высокий по этажам бывшего детского садика, разрывами опаленного, пулями исклеванного, мечется.

Нарисуйте мне дом,

Да такой, чтобы жил,

Да такой, где бы жить не мешали,

Где, устав от боев, снова силы копил,

И в котором никто,

И в котором никто никогда бы меня не ужалил!

x x x

Уехали сегодня собрята, укатили. Их после истории этой с пленом глупым и освобождением невероятным с неделю по разным инстанциям потаскали. А потом решили, от греха подальше, заменить, домой отправить. И правильно. Они жизнь свою, по сути, выменяли на обещание в этой войне больше не участвовать. Пусть впрямую и не клялись, но у каждого над душой это молчаливое обязательство дамокловым мечом висит. Все. Не воины они больше. Не бойцы.

Другие собровцы на замену им пришли, из Башкирии. Командир у них огромный, на медведя похож. С виду - неуклюжий, косолапый, а начнет двигаться - залюбуешься: мягко, ловко, неуловимо. Чемпион республики по национальной борьбе. Кличка у него - Гранатомет. У других в подсумках по десятку выстрелов к подствольнику висит. А у этого - десяток "лимонок". Парни его говорят, что он эти гранаты на такое расстояние швыряет, что они прямо над головами у чехов, как шрапнель, рвутся.

Нормальные ребята. Без спецовских закидонов, битые уже, обстрелянные. Будем дружить.

А все равно осадок на душе нехороший от замены этой.

Но жизнь - как тельняшка омоновская, черно-бело-полосатая. Не успел хреновую новость переварить, и вот тебе сюрприз радостный!

По связи передали, что Змею из первой комендатуры подарок от старых друзей везут. А подарочек-то на двух ногах оказался. Ленька, брат саратовский, собственной персоной. Стоит, лыбится, довольный своим розыгрышем. Ай, дружище, ай, молодец! А Змей еще сомневался: когда из ГУОШа позавчера выезжали, у КПП больно уж похожий мужик стоял, с какими-то ребятами, по виду кавказцами, обнимался. Останавливаться некогда было, но еще подумал: он не он? Знакомы-то были только по переговорам в эфире, да нескольким коротким встречам в ГУОШе. Но что это были за встречи!

В первую командировку повадились духи по ночам внезапно из подствольников комендатуру обстреливать. Потом настолько обнаглели, что пару раз и днем обстреляли. За зданием старого общежития пристроятся и бьют навесом. И никак их не достать. К тому же, за спиной у них - жилой сектор в метрах в пятидесяти. Ни из подствольников ответить, ни, тем более, из миномета окучить. Не дай Бог - перелет, мирные пострадают. Делегации, комиссии, разборки...

С добрый десяток ребят из комендатуры в госпитальные пижамы, да в цинковые рубашки эта группа завернула. Омоновцев-то серьезно ни разу не цапнуло, но при такой постановке дела - это только вопрос времени.

И тут, вдруг, после очередного совещания, во дворе ГУОШа подходит к Змею это чудо. Широкоплечий в животе, рожа чисто русская: добродушная, кровь с молоком. Командир сводного! Такому в колхозной бухгалтерии в нарукавниках сидеть, а еще лучше - пивом торговать, впишется в картинку. Но обманчива внешность, обманчива. Судя по тому, как бойцы при появлении командира подтянулись - в авторитете братишка. А в Чечне авторитет дешевыми трюками не заработаешь. Мужиком быть нужно.

- Ну ты чего молчишь, не задолбили они тебя еще?

- Кто они?

- Кто-кто? Кто тебя каждый вечер из-за общаги окучивает?

- Есть такое дело. Достали, гады, вконец!

- А мой снайпер у нас в первой комендатуре, на крыше точку нашел, с которой их любимый пятачок, как на ладони, видать.

- Да ты что! А чего не перестреляли сволочей? Я бы вам не стол - поляну целую накрыл!

- Они же не стоят, как мишени, а маскируются, поштучно не выбьешь. Да и далековато, почти километр, с ночником надежно не достанешь. Мы уже АГС и пулемет на крышу затащили. Вчера не успели, давай сегодня их в два смычка дернем. Они, кстати, потом не в жилой сектор уходят, а в зеленку, к дачам, по лэповской просеке. Ты туда со своих постов свободно достанешь. Поехали ко мне, я тебе все и живьем, и на карте покажу.

Ох, и дали духам просраться в ту ночь. Сначала Ленькины хлопцы их из АГСа, как в тире раздолбили: для этого аппарата километр - не расстояние. А потом - разрывами и трассерами от пулемета, как фейерверком, весь их путь освещали до того места, где бандюков неуемных змеевский АГС и три пулемета мстительных встретили. А Ленька по рации огонь корректировал.

Никто не знает, сколько духи своих трупов в уплату за братишек из комендатуры оставили. Местные, чуть свет, всех прибрали. Но заткнулись они почти на неделю. То ли до подхода новой бандешки, то ли пока старая раны зализывала, да от встрепки отходила. А Змею из той командировки, тьфу-тьфу-тьфу, так и не пришлось в родной город ни один "груз двести" вести.

Разве забудешь такое, разве за это, чем-нибудь когда-нибудь расплатишься! Вот и бойцы, только узнали, кто приехал - в командирский кубрик деликатесов натащили. Старшина отряда, по кличке Мамочка, скромно глазки потупя, две бутылки марочного коньяку дагестанского занес...

Ну что ж. Год не пей, два ни пей, а друг приехал - укради, да выпей. Обычно так про послебаньку говорят. Ну так и банька задымила. Омоновцы красивых слов благодарности говорить не умеют, но добро помнят.

- Ну рассказывай, дружище, каким макаром тут снова? Как ребята твои? С кем это ты возле ГУОШа обнимался? Только давай сначала - за встречу!

Ленька

С кем это я возле ГУОШа обнимался? Это братишка мой - Магомед... Не похожи на близнецов, говоришь? Это точно. Магомед - чистейших кавказских кровей. А я - волгарь коренной. Да только после одной истории мы с ним настоящими побратимами стали.

Вот прицепился, расскажи, да расскажи! Ну, ладно. Ты - свой человек, дерьма этого тоже похлебал, понять должен.

Да... Эта история мне столько крови стоила, что проще было бы хорошее ранение получить: меньше б кровушки вытекло.

После той командировки, где мы с тобой соседями были, попал я снова в Чечню летом. И добро бы в саму Чечню. Там попроще было даже в самую мясорубку: все понятней. А тут - на границу поставили. На дагестанской территории - мы, а через речку - чеченский пост. Боевые действия вроде как временно приостановлены, перемирие. Ну мы с тобой эти дела еще в апреле-мае проходили. Моратории эти долбанные. Поэтому, без ведома своего руководства, с командиром чеченским лично встретился и предупредил:

- Хочешь своих ребят сохранить - со мной не шути. У меня народ отмороженный, все уже воевали и крови не боятся. Хоть одного из наших зацепите - шарахнем со всего, что есть и ни у кого разрешения спрашивать не будем. Пусть там наверху свои договоры подписывают, а у нас - свой договор будет, лады?

- Хорошо, - говорит, - мне тоже кровь не нужна, и у моих ребят близкие есть.

Руки жать, обниматься-целоваться, бумаги подписывать мы не стали. Но, не считая мелких пакостей, за полтора месяца по серьезному ни разу не сцепились. И слава Богу. Знали бы чеченцы, кого я привез!

В первую командировку все нормально складывалось: и в комендатуре мужики были нормальные и отряды серьезные работали - СОБР, ОМОН. А здесь сборная солянка: ППС, ГАИ, какие-то пацаны из других подразделений. Сводный отряд ... твою мать! И ребята вроде неплохие, но дома-то их совсем для другого готовили.

А старший зоны!... Предки не дураки, прозвища не просто так давали. Если б я ему и его потомкам сам фамилию придумывал, то лучше теперешней вряд ли бы придумал. Дубьев! Что смеешься?...Слово офицера: именно - Дубьев. Его иначе, чем Дубина, никто и не называл. Ну, кадр был, не передать! Ему водки натрескаться - хлеба не надо, по пьянке из пистолета в потолок засадить всегда пожалуйста. К омоновцам прицепиться - почему излишек боеприпасов на блоке ( во, придурок!) - тоже без проблем. Зато, если надо для людей что-то сделать, или ответственность на себя взять, когда порохом попахивает, тут он - в кусты.

Слава Богу, в сводном отряде на полсотни человек - хоть десяток был, на которых положиться можно. И тех еле вырвал, пришлось к начальнику УВД идти, доказывать, что без профессионалов вся эта команда - прямые кандидаты в покойники. Шеф поупирался слегка, но дал добро на отделение омоновцев. А уж командир ОМОН не подкачал, братишка. Не зря с ним в первой командировке вместе носом грязь в Грозном рыли. Хлопцев дал отборных, из тех, что уже в боевых командировках работали. Сам знаешь: самые лучшие орлы из стреляных воробьев вырастают!

Без них бы - совсем пропасть. Зона ответственности серьезная. Двадцать километров границы с Чечней - это вам не шутки!

Тем более, перемирие совсем на соплях держалось. Банды шныряли туда-сюда, по ночам - стрельба по всей границе, да и днем дрессировали время от времени. У нас тоже на той стороне снайпер лазить повадился, с бесшумкой. И ведь не по боевому бил гад, понимал, что можем навернуть в ответ со всей дури. Нет: выберет, когда, например, машина Красного Креста подъедет к КПП. В ней "Врачи без границ" сидят, груз какой-нибудь гуманитарный в ящиках. Мы досмотр начинаем, иностранцы возмущение свое демонстрируют. А тут стрелок этот хренов - по колесам - шлеп... шлеп! Или по "кирпичу" возле КПП. Знак-то жестяной, грохоту побольше. Вот вам и скандальчик готов: беспредельные федералы подвергают опасности жизни врачей-гуманистов! Протесты, звонки начальства. Дубьев психует, орет: "Леня! Ты когда меня подставлять прекратишь? Не трогайте вы их!".

Как бы не так! Есть, конечно, среди этих деятелей и врачи настоящие. Но что-то я за два года не припомню, чтобы они нам хоть таблетку от головной боли дали. И когда духи наших на блок-постах зажимали, что-то не видать было белых джипов с красными крестами. Ни капли воды не привезли, ни одного из тех ребят, что в блоках от перитонитов, гангрены, да потери крови умирали, не спасли. А вот чеченцам помочь - тут они, как из-под земли. И сейчас такое впечатление, что все эти ЧП на границе были, как спектакли с расписанными ролями. Но хрен им этот номер пролез. Через наш КПП ни разу без досмотра не прошли. А начальство?... Меня снять можно, кого потом поставить? Сами отцы-командиры там торчать не будут. И со сменщиком - как повезет. Может у него вообще башню рванет, и он бои местного значения развяжет. Да если честно, то и командиры наши только для вида пылили. Сами-то они так же, как и мы, думали и этих односторонних гуманистов на дух не переносили.

Я раза три с командиром чеченского блока встречался. Все - как в кино: на мосту сходимся, с каждой стороны одинаковое количество людей, каждая сторона сопредельную на оптике держит. Спрашиваю:

- Когда стрелка своего уймете?

- Это не наш. Мы его сами ловим, никак поймать не можем, - врет, глазом не моргнет.

- Ну ладно. Только, если мы его пристрелим, не обижайтесь.

- Как это пристрелим? Кто вам позволит по территории суверенной Ичкерии огонь открывать?

- Тогда сами с ним разберитесь!

- Пробуем. Но никак поймать не можем...

В общем, сказка про белого бычка.

Вот так и жили. Мир - не мир, война - не война. Дурь одна.

Но случилось дело и покруче. Приезжает как-то Дубьев, напыженный, как голубь-дутыш, заваливается ко мне в командирский вагончик:

- Завтра выделяй двадцать человек на прочес!

- Какой прочес?

- В нейтральной зоне группа "непримиримых" бродит, человек десять, будем зеленку зачищать.

- А кто участвует?

- Все наши отряды людей выделят. Планируем сто человек.

- Это кто придумал?

- Мое решение. Информация наша, поэтому мы ее сами реализовывать будем.

Я аж взвился: генералиссимус, стратег хренов! Насмотрелся я на таких за это время. Когда настоящая драка была - все по штабам сидели, нос высунуть боялись. А как чуть затихнет - в очередь за орденами давятся, планы один гениальней другого предлагают. Но пока профессионалы у дела стояли, этой швали особо разгуляться не давали.

А тут - "командарм" Дубина! Спрашиваю я его:

- Нормальные карты местности у всех будут? Или опять по глобусу воевать пойдем? Дислокация боевиков, их маршруты? Схемы минных полей? Саперная поддержка? Рации толковые, чтобы нас не глушили, не прослушивали? Форму одинаковую выдадут или опознавательные знаки? И что-то я не помню: учения по взаимодействию мы провели?

- Когда их проводить? - глазенками моргает, - завтра уже операция.

- Вот ты, - говорю, - сам завтра и оперируйся. Пока эта банда через границу не полезет, пусть с ними сами чеченцы разбираются. Ты себе решил медальку заработать, а мне цинки с пацанами домой везти? Я своих людей гробить не дам. Мало крови пролили?

Как он завизжит:

- Да ты понимаешь, что говоришь?! Струсил, что ли? Я тебя сейчас от командования отрядом отстраню!

От последних слов меня нервный смех разобрал. И хорошо: хоть какая-то разрядка, а то я уже контроль над собой терять начал.

- Ладно, - говорю, - отстраняй. Сейчас я сюда командиров взводов соберу и объявлю, что теперь ты ими лично командуешь. Сам им все расскажешь. Только не говори, кто этот гениальный план придумал. Как бы чего не вышло...

- Это невыполнение приказа! Ты ответишь! Пиши рапорт!

- Я, по закону, преступные приказы выполнять не имею права. А рапорт обязательно напишу. Чтобы, когда ребят перемолотят, или, что скорее, они сами друг друга перестреляют, никто не забыл, кто за этот идиотизм отвечать должен.

Выскочил он, дверью хлопнул. А я соседу позвонил. Магомед - мужик отчаянный, ребята у него - как на подбор. Думаю: горячие, черти, точно полезут в эту авантюру. Тоже горцы, но "духов" не любят, еще больше чем мы. Говорят:

- Эти бандиты уже весь Кавказ достали! Ни своему народу, ни соседям жить спокойно не дают.

И получилось, что я как в воду смотрел! Магомед, правда, отказаться хотел. Но ребята его обиделись, - Командир, нас ведь трусами назовут! - и всем отрядом добровольно на это дело подписались.

И еще три командира своих людей выделили. Тех-то, кто уже своих ребят, или друзей из других отрядов в "черные тюльпаны" грузил, на такой трюк не возьмешь. Когда смерть рядом увидишь, на кишки своего братишки, да на кровь с мозгами посмотришь - быстро героизм проходит. Но это же после... А эти в первый раз здесь, горя не видали, на подвиги тянет.

Я понервничал, конечно. Весь день назавтра - как на иголках. Понятное дело: Дубьев после операции на меня телегу накатит - будь здоров. А если еще хоть одного боевика отловят или завалят, то - все: пыль до небес, колокола звонят, Дубина на белом коне, а я весь в дерьме! "Да, ладно, - думаю, - Бог не выдаст - свинья не съест. Лишь бы у ребят все обошлось".

Дело к вечеру, сижу у себя на КПП, на часы посматриваю: пора бы уже народу с прочеса вернуться. Тут телефон затренькал, Магомед звонит.

- Ну, наконец-то, - говорю, - как поработали?

- Брат, беда у меня...

- Что такое? Потери?

- Чеченцы у меня четверых захватили.

Ах, твою мать! У меня аж сердце закололо.

- Ну как вы так умудрились?!

- Да это не прочес был, а бардак какой-то. Лазили где попало. Где искать, кого искать - ничего непонятно. Чуть на мины не напоролись. Дубьев стал группы в разные стороны рассылать. Моих четверых в разведку отправил, и не вернулись ребята.

- Так может, заблудились где? Увлеклись. У тебя джигиты отчаянные, выйдут сами!

- Нет, Леня... Ко мне уже с той стороны посредники приезжали. Беда у меня, брат!

Представляешь?! У меня даже язык не повернулся попрекнуть его, и без того - горе у человека. Да и что ему было: на цепь джигитов своих посадить, не пускать? Так они бы с цепью ушли, а его самого не то, что за командира, за человека считать бы перестали.

- Держись, брат, - отвечаю, - и давай ко мне. Думать будем. Только Дубину с собой не бери. Видеть его не могу.

Приехал Магомед ко мне, уже темно было. Вошел в вагончик, я его даже не узнал сразу. Лицо серое, глаза ввалились. За несколько часов высох весь, будто месяц не кормили. Стал он рассказывать.

Приехал к ним на блок пастух. Он постоянно возле границы со своими баранами мотается. У пастуха - УАЗик четыреста пятьдесят второй, как "скорая помощь", мы их "таблетками" называли. Рассказал, что явились к нему трое боевиков вооруженных, велели передать условия: пятьдесят тысяч долларов за всех четверых. Иначе, мол, получим только головы отрезанные. Вид у этого бараньего командира напуганный был. Но, может, и прикидывался он. Вполне мог быть с бандитами в доле, наводчиком, да посредником подрабатывать. А мог и не быть. Шайтан их там разберет.

Переночевал Магомед у меня. А с раннего утра мы в райцентр махнули и на телефон сели. Когда в Грозном переговоры шли, я со своими ребятами Масхадова сопровождал. Кое-кого из его личной охраны знаю. И сумел в этот раз через них до самого Масхадова дозвониться. Тот уже в курсе дела был. Сказал коротко, как отрезал:

- Вооруженные силы Ичкерии к этому отношения не имеют. Это "индейцы"12. Разбирайтесь с ними сами. - И весь разговор.

Доложили руководству федеральной группировки, так и так: есть контакт с похитителями, надо либо выкупать ребят, либо операцию проводить. Руководство отвечает: - У вас там сил на такую операцию вполне достаточно. Считаете нужным, пусть старший зоны принимает решение и действуйте.

Резонно. Хочешь, не хочешь - поехали к Дубине. Он эту кашу заварил, пусть помогает расхлебывать. Угадай с трех раз, что он ответил?

Правильно! Сдристнул в кусты, только свист пошел:

- Я без санкции руководства ничего затевать не могу. Надо сообщить в правительственную комиссию, в Москве есть специальные люди, которые пленными занимаются..., - ну и тому подобная чухня. Кому мы там в Москве нужны?! Только-только Буденновск отгрохотал. Разборки на всех уровнях. Да пока до нас с нашими проблемами дело дойдет, ребят десять раз прирежут.

Тут Магомед как зарычит:

- Ты будешь моих мальчишек выручать?! Из-за тебя они попались!

Еле я его оттащил. Дубина мне всю оставшуюся жизнь должен за это проставляться...

Вернулись к нам на блок.

- Ладно, - говорю. - Я по должности официально числюсь заместителем этого чудака на букву "М". Так что формально имею право принимать решения на проведение специальных мероприятий. Передавай бандитам, что деньги будут. Звони немедленно домой, пусть доллары собирают.

Вот чему нам, русским, у кавказцев всю жизнь учиться надо - это как они друг за друга стоят. Сутки не прошли после нашего сообщения - прилетает специальный самолет от руководства республики! Привезли деньги, подарки всему отряду, снаряжения дополнительного целую кучу. Магомеду - команда конкретная: "Что бы ты не сделал, мы тебя спасем, оправдаем, не выдадим. Только выручи ребят!".

Вот как! Это не наши политиканы, что прибалтийские ОМОНы за их верность Присяге подставили и Парфенова13 продали. А Буденновск! У меня до сих пор, как этот позор вспомню, лицо горит, будто пощечин мне нахлестали. Да ты, брат, сам все понимаешь...

Ладно, отвлекся я.

Так вот, начинаем переговоры с "индейцами" закручивать. Понятно, напрямую они говорить не хотят, боятся. И не только нас. Эти беспредельщики уже и чеченцам самим мешать стали. От многих даже их тейпы отступились, а без защиты рода ты там - не человек и долго не покуролесишь.

Но, бойся - не бойся, а денежки-то получать надо самим. Чужому не доверишь: мало ли что у него на уме. Так что покрутили они, повертели, но решились: назначают передачу. В погранзоне, в стороне от всех постов: и наших и чеченских. Договорились, что Магомед сам за ребятами своими поедет.

Выехали мы на место заранее. Осмотрелись. Обстановочка такая: дорога-серпантинка над ущельем вьется, в конце, за поворотом резким площадка небольшая. Открыта метров на сто, вплотную с группой захвата не подойти. Из оружия, по-снайперски, тоже работать опасно. Выбить одного-двух бандитов можно, но любая осечка, промах, рикошет - и наши тоже полягут.

Поэтому, порешили так: отдадут ребят - пусть убираются, рисковать не станем. Можно будет ими попозже заняться, с толковой подготовкой. Но, чтобы не обманули они нас, какую-нибудь подлянку не устроили, мы ниже по дороге засаду выставили: два моих омоновца с гранатометом и прапорщик из сборной команды- старшим. А в "зеленке" над площадкой - я еще с одной группой, для наблюдения и прикрытия.

Мои группы выставились с раннего утра. И правильно сделали. За несколько часов до встречи начали чеченские разведчики лазить. Раньше по этой дороге раз в два-три дня, может, кто проезжал, а тут - то пацан на велосипеде кататься надумал, то "Жигуленок" проедет ( и у водителя с пассажиром головы на триста шестьдесят градусов, как локаторы, вертятся).

Подходит время. Подъезжает Магомед с ребятами на своем УАЗике, втроем. На дорогу вышли, деньги в целлофановом пакете держат. А тут уже пост снизу докладывает:

- Командир, УАЗик пастуха едет!

Точно: подъезжает, остановился. Вышли из него двое, в камуфляже, бородатые, вооружены до зубов. Видно, что и оружие наготове, и сами на взводе. А должно быть их трое, не считая водителя. Еще один, значит, - в машине, с пленными. Но не видно: кузов без окон, весь металлический. Надо же, как удачно у пастушка машина оборудована! Может, конечно, это для баранов сделано: чтоб не нервничали при переездах. Но и людей воровать удобно...

Я к биноклю прилип. Снайпер мой рядом тоже замер, от прицела не отрывается: ожидать от этих ухарей чего угодно можно. Пересчитали "индейцы" доллары, старший с деньгами в машину вернулся. Смотрю: дверка салона пошире открылась и стали ребята Магомеда из машины выходить. Я посту нижнему по рации шепчу:

- Пошла передача, но не расслабляйтесь, подъезд к площадке контролируйте.

Тут слышу: снайпер мой бормочет: "Что это с ними?", - у него-то на прицеле увеличение четырехкратное. А у меня бинокль мощный - двадцатка. Глянул, тоже понять не могу: у Магомеда все ребята - кавказцы, у них от природы лица смуглые, а тут - белые, будто мелом их вымазали. Может подмена какая, провокация? Да нет, вроде, обнимают их наши, в сторонку отводят. Трое пленных высадились, а четвертого нет. Тот бандит, что еще у машины оставался, за ним в салон полез. "Неужели, - думаю, - бедному парню так досталось, что ходить не может?".

И тут понеслось все вскачь!

Взревел УАЗик, да как рванет с места! А из салона, вместо четвертого парня - мешок полиэтиленовый вылетел и прямо Магомеду под ноги покатился. Вскинули ребята оружие, но куда там: машина уже за поворот заскочила. Я смотрю во все глаза, что там такое? Не бомбу подкатили?! И тут Магомед догадался: схватил мешок, поднял и ко мне повернул, а сквозь пленку прозрачную на меня голова мертвая смотрит!

Как во мне все вскипело, аж туман розовый в голову ударил. Падлы! Палачи! Нелюди! Кричу в рацию:

- Засада! Машину уничтожить!

А прапор, вместо того, чтобы команду выполнить, умничать начинает:

- Передача состоялась? На каком основании я должен открывать огонь?

- Стреляй, это приказ! Я отвечаю!

- Я не могу без оснований открывать огонь, если заложники освобождены!

Вот идиот! Напичкали его уставами и инструкциями, научили решений не принимать: как бы чего не вышло. А секунды идут, летят, молотками по мозгам грохочут! Вот-вот уйдут убийцы.

Задавил я себя. Ровным голосом говорю:

- Вернули троих. Вместо четвертого - отрезанная голова.

Прапор собрался было еще что-то вякнуть, но слышу, исчез из эфира, а по рации - голос старшины-омоновца:

- Вас понял.

И через секунду удар сдвоенный: РПГ лупанул! А на добавку - два автомата вперехлест.

Мы - бегом вниз. Магомед освобожденных ребят с охраной оставил, а сам следом - на ходу нас на своем УАЗике подхватил.

Подлетаем: лежит "таблетка" под обрывом. Дымится, но не горит. Вся, как решето. По ущелью баксы порхают. Спустились мы: два боевика - в куски, старший их - поцелее, но тоже готов. Водителю-пастуху кумулятивной струей досталось, полголовы срубило.

Прапор трясется, ноет:

- Кто за это отвечать будет? Пастух ведь мирный был!

Ребята - омоновцы, смотрю - тоже занервничали. Говорю им:

- Молодцы, мужики! С неприятностями разберемся. Ваше дело маленькое: вы по команде действовали. Кто, да что, да как - не знали и знать не могли. Я за все отвечаю. Ясно вам? А ты (это - прапору) уматывай с глаз моих. И если еще хоть полслова вякнешь, в порошок сотру!

Вызвали мы подмогу, отправили ребят освобожденных домой. А сами до глубокой ночи по ущелью ползали, доллары собирали. Что им пропадать? Семье погибшего пригодятся. Что интересно: оказывается, ночью при фонарях баксы лучше видать - серебрятся, отсвечивают. И хотя часть купюр поопалило, разорвало, но все до последнего доллара сошлось, никто из ребят не скурвился, не утаил.

А на другой день началось: комиссии, разборки! Следователи наши, следователи чеченские! Но я уже битый волк, механику эту знаю. Еще с ночи мои бойцы рапорта написали, а утром раненько я их уже на родину отправил. По приказу положено: после применения оружия реабилитационный отпуск предоставлять.

Один я отбивался. Дубина было подставлять меня начал, но приехали мужики из МВД России, из отдела по руководству ОМОНами, разобрались влет и ему с глазу на глаз сказали:

- Ты думай, что говоришь! Если твои подчиненные преступление совершили, то тогда - ты тоже преступник. Халатность проявил, ЧП не предупредил. А если ребята - герои, банду уничтожили, то они молодцы, им - честь и слава и тебе...ничего не будет.

Ну, с официальными разборками понятно, а что касается совести, то я лишь один день сомнениями мучился. Когда с операции вернулись. А вечером ко мне Магомед приехал. Обнял меня:

- Я и раньше тебя братом звал, а теперь ты всем нам - брат родной. Если бы не твои парни, ушли бы эти гады. Ты знаешь, почему ребята мои такие бледные были? Изуродовали их. Искалечили. Не мужчин из них сделали! Понимаешь?! А тот, которому голову отрезали, жить так не захотел. Он рукопашник сильный был. Голыми руками двоих сволочей прикончил, пока самого не убили...И пастушок этот во всем участвовал. Овечка невинная!

Сел Магомед за стол, руками голову обнял. А я смотрю: седина у него. Черный был, как смоль, а тут - будто паутиной волосы заплели, при лампе керосиновой так и блестят. То-ли я раньше не замечал, то-ли за эти сутки обсыпало...

А через две недели срок командировки отряда вышел, и мы все оттуда убрались.

Легко отделались, говоришь? Это точно. У нас Родине служить - дело опасное. Если на пулю не наскочишь, то политики в любой момент, как пешку, разменяют.

Но, мир не без добрых людей. И наша система - не без мужиков настоящих. Представляешь: через месяц, дома уже, приходит мне повестка. В Чечню вызывают по делу "об убийстве" пастуха этого. Об "индейцах" - ни слова. О ребятах искалеченных, нашем парне убитом - тоже. Генерал меня вызвал, я ему историю эту рассказал. Он на меня посмотрел, спрашивает:

- Ну и что ты думаешь?

- Как скажете, товарищ генерал. Прикажете, поеду.

- Давай мы лучше прямо здесь тебе голову отрежем. Хоть мучиться не придется. Опять же, будем знать, где могилка твоя, киселя на поминках нахлебаемся... Иди, работай! Пока Генеральный прокурор России тебя не затребует, можешь не переживать. А затребует... тогда и будем думать.

Что касается остальных, то судьба у них по разному сложилась. Дубьев, говорят, у себя в области карьеру делает, растет на глазах: герой войны! Омоновцев я к наградам представил, к ордену Мужества. Прапору-трусу наши бойцы полный бойкот устроили и, когда домой вернулись, уволился он. А из освобожденных ребят Магомеда один уже с собой покончил... До сих пор у меня за них сердце болит.

Вот и вся история. За двадцать минут рассказал, а сколько крови она мне стоила! Проще было бы хорошее ранение получить.

Плесни-ка мне еще. Кстати, у нас третий тост...

x x x

Застолье шло своим чередом. Подтянулись соседи, благо вечер пока тихий был. Упиваться никто не упивался. Нет у братьев -командиров такого права - в сопли надираться. Жизни человеческие на них. Но по сотке-другой (кому как комплекция позволяет) не вредно: чуток адреналин загасить, голосовые связочки промочить, чтобы пелось веселей. Гитара по кругу пошла. Начали, по традиции с "Офицеров" газмановских, стоя. Если по тревоге выскакивать срочно не придется, то и завершится застолье этим гимном офицерства российского.

Змей на всю жизнь запомнил случай необъяснимый, мистический, от которого до сих пор, только вспомни - мороз по шкуре продирает. Как-то, еще в первой командировке, соседи-вэвэшники в гости пригласили. Тоже вечерок хороший был. Пообщались, за хорошим столом о делах поговорили, песни попели, а когда гости расходиться собрались, встали - "Офицеров" запели. В это время один из хозяев подошел к старенькому телеку, что в уголке стоял, и включил "ящик". А там - передача идет, клуб "Белый попугай". Олег Газманов у Никулина в гостях. В руках гитара, поет что-то. Все, не прерывая своей песни, руками замахали - добавь мол, звук. Добавил... "Офицеры"! Слово в слово, нота в ноту, голос в голос с ними, будто с самого начала здесь за столом сидел, а теперь рядом стоит, и вместе с братишками в погонах словами светлыми чужую ночь разгоняет: "Вновь уходят ребята, растворяясь в закатах. Позвала их Россия, как бывало не раз..."

Вот и опять, вспомнил, и - мурашки по коже, волосы на руках под закатанными рукавами - дыбом.

- Что сосед задумался? - Душман весело локтем толкает. - А ну давай казачью!

Эх, хорошие песни коренной казак Розенбаум пишет:

- Задремал под ольхой есаул молоденький...

Танкист - гитару, как эстафетную палочку принял. Ну, теперь, рупь за сто - за "Уток" возьмется. Точно: с первых аккордов можно выигрыш забирать, жаль пари не успел ни с кем заключить. Змей рассмеялся и со всеми вместе грянул лихо:

- Любить так любить, гулять так гулять, стрелять так стрелять!...

Душман удивленно на Агату Кристи смотрит:

- Чего не пьешь? Завязал?

- Не, сегодня я на сухой вахте. Пусть командир хоть раз спокойно расслабится.-Агата ухмыльнулся и погромче, чтобы все слышали, добавил, желающие могут ботинки оставить с вечера.

Народ захлебнулся в середине куплета и кто под стол полез, кто на кровати откинулся, чтобы хохотать легче было.

Змей погрозил Агате кулаком:

- Убью болтуна, - а у самого губы в улыбке разъезжаются.

На прошлой неделе с ним презанятная история приключилась.

За неприветливыми боновцами еще один батальон стоит, ульяновцы. Пригласили они как-то всех соседей на день части. Праздник большой - день рождения батальона. Все пришли чин-чинарем: с поздравлениями, с незатейливыми подарками фронтовыми. Змей гитару прихватил. По случаю такому даже сам для именинников пару своих песен исполнил. Хоть и голос и аккомпанемент никудышние, но слова каждому братишке понятные, от сердца, от души. И пел и весь вечер провел трезвый абсолютно. Еще когда в гости по дощатым мосткам через могучие лужи пробирались, сказал Танкисту и Агате:

- Сегодня я у руля, отдыхайте. Но - в меру. До четырех утра все проверки постов на себя беру. К четырем, чтоб как стеклышки были.

Посидели часочек-другой - пора и честь знать.

Агата с Танкистом командирским разрешением хорошо успели попользоваться. Поэтому на обратном пути поперли через лужи напрямик. Но умудрились пройти так, чтоб в резиновые сапоги грязи не начерпать.

Змей, в относительно чистых еще берцах, аккуратно по мосточкам пошел. На секунду отвлекся, глянул, как его доблестные подчиненные лужи форсируют. Зацепился каблуком за стык, взмахнул руками, теряя равновесие, и ушел плавно по наклонной досточке в жидкое месиво из чеченской пыли, воды и мазута. В то самое месиво, что с резиновых сапог горячей водой не смывается. Весь. По подбородок. Нет, это не глубина такая была. Глубина - по колено. Просто мостик коварный так ловко его по "направляющим" спустил. Вскочил, выругался растерянно: как в таком виде в отряд показаться? Хоть и знает каждый боец, что не любит командир пьянчуг и сам к этому делу равнодушен, но видок-то после гулянки у соседей...

Пришлось с полпути к коменданту завернуть. Мужики оборжались, на Змея-трезвенника глядя, пока Агата за подменкой в отряд смотался. Новая загвоздка: сапоги свои резиновые Змей на блок-пост вчера отдал, а берцы-то одни, промокшие, с пудом грязи на каждом. Обковырял кое-как щепкой, а надевать снова - жутко. Граф - зам коменданта выручил, благо у него родной сорок третий размер оказался:

- Одевай мои. Утром принесешь, а я по комендатуре в тапочках порассекаю.

Спать Змей в пятом часу лег, а в шесть подскочил уже. Пнул Танкиста, отправил посты проверить. На форму, лежащую в ведре, с тоской посмотрел. Мутными, невыспавшимися глазами на две глыбы грязи, засохшие у печки, глянул. Там, внутри глыб этих, - родные берцы. А рядом на подстеленном целлофане - чужие стоят. Тоже не стерильные - в пыли, с кусками глины на подошве. В таком виде возвращать негоже. Взялся за щепки, за щетку. Через четверть часа дневального подозвал, зеркально сияющую обувь вручил.

- Не в службу, а в дружбу: я вчера в лужу врюхался, зам коменданта мне свои берцы отдал. Занеси тихонько, у них обувь перед порогом в сенях стоит.

Пока боец поручение исполнял, Змей за свои ботиночки взялся. Задача посложней оказалась. Но за полчаса и с ними справился.

Только полюбовался плодами победы своей, Агата Кристи проснулся. Минут десять сонный по кубрику слонялся, все что-то под табуретки, да под кровати заглядывал. За дверь вышел, тапочками шлепая.

- Командир, ты мои берцы не видел?

- Ну, вот же стоят - Змей с презрением ткнул пальцем в пару чумазых ботинок, стыдливо съежившихся рядом с начищенными командирскими собратьями.

- Да нет, это не мои.

- Может Танкист спросонок перепутал? Сейчас вернется.

- У него нога на два размера меньше, он бы из моих выпал.

- А у тебя какой?

- Сорок третий.

- Ну вот же - сорок третий...

- Да не мои. Ты что, командир? У нас же с тобой "Кедры" хромовые, а это - говнодавы юфтевые...

Тут Танкист вернулся. В руках сияющие берцы держит.

- Командир, Граф просил его ботинки вернуть, а если твои не просохли, эти возьми. У них какие-то чужие приблудились...

- Ой, едрена шиш... Так это что же получается... Это я с шести утра Агате обувь драил!

Ну, в общем, с неделю потом доставали "сокамерники":

- Командир, автоматик не почистишь? Змей, тельничек не постираешь?

Ну, понятно, и комендантские после размена ботинок от души повеселились.

Да и Бог с ними! Смеются друзья - значит живы! И самого смех от этой истории пустяковой разбирает. И готов каждому из них лично берцы надраить, лишь бы они в тех берцах своими ногами домой вернулись...

x x x

Пыль в Грозном особенная. Это не просто пыль. Это какая-то особая субстанция, впитавшая в себя весь надоедливый кошмар войны. Перемолотые в труху кирпичи, цемент и осколки бетона. Сгоревшие и сгнившие человеческие тела и трупы животных. Разбитые в микроскопические щепки деревья и обращенная в пепел трава. Все это, высохнув под беспощадным солнцем и смешавшись с выхлопными газами техники и сажей от пожарищ, растирается сотнями тысяч ног. А затем, вновь и вновь пропускается через жернова гусениц и колес и удушливыми, непроглядными облаками зависает над городом.

Пыль проникает повсюду. Перекрашивает в серый матовый цвет вороненые орудия убийства. Облепляет двигатели техники, забивает фильтры, клубится в кабинах и салонах. Смешавшись с потом, бурыми потеками разрисовывает и смуглые лица местных жителей и свежие румяные щеки молодых солдатиков, только вчера прибывших в Чечню откуда-то с Севера. Грязными сгустками вылетает из надсадно рвущихся легких и на судорожном вдохе снова вливается в них ядовитым облаком.

Черные трикотажные маски, зеленые косынки, лоскуты марли и даже респираторы - лишь временное препятствие для нее. Тончайшая липкая пудра, оклеив все лицо по периметру этих приспособлений, неизменно находит бреши и тонкими плотными линиями протягивается от них к углам губ и крыльям носа.

Змей с полчаса отхаркивался и фыркал возле умывальника, с наслаждением полоскал прохладной свежей водой слипшиеся под шлемом волосы, пригоршнями плескал ее на грудь и плечи, смывая пот и грязь с незагоревшей, молочно-белой кожи.

Все-таки, какой кайф, когда с водичкой проблем нет. В апреле, в первой командировке, за щелочной водой из горячих источников каждый раз, как на спецоперацию собирались, чтобы на засаду не нарваться. Готовили на ней, пили ее. А в ней тельняшку без щелока и мыла стирать можно. Зубы сыпанулись тогда почти у всех. Змей вспомнил, как у него в куске хлеба обыкновенного передний зуб остался. Отломился у основания, словно скорлупка яичная. Машинально потрогал языком фарфоровую обновку. Спасибо Ольге с Виталей. Супруги протезисты, друзья хорошие, успели до отъезда командиру приличный вид вернуть. А главное - возможность жевать по-человечески. На манной кашке при таких нагрузках долго не протянешь.

Наскоро обтершись полотенцем и весело напевая, Змей снял висевший на сучке дерева китель камуфляжа, встряхнул его и растерянно выругался: взвившаяся пыль мгновенно облепила еще влажное тело.

- Во, елы-палы! И откуда тебя столько, зараза серая! Серега, давай еще воды...

Впрочем, маленький инцидент не испортил настроения. Сегодня удалось вырвать в ГУОШе "полевые-гробовые" за десять дней. Суммы не Бог весть какие, но ребятам на "Сникерсы" и шашлыки хватит. Скучновато на одних стандартных армейских харчах-то.

- А кстати, что там сегодня на обед? Жрать хочется, как зимнему волку! На часиках-то уже семнадцать тридцать, почти десять часов после завтрака прошло. Что ж там Мамочка утром затевал, когда я уезжал? С такой хитрущей мордой напутствовал:

- Командир, сегодня к обеду не запаздывай!

Змей обошел молочно-полиэтиленовую стенку у входа, поднялся на второй этаж, в столовую и, остановившись на пороге, улыбнулся:

- Эй, шеф, в ваш ресторан без галстуков пускают?

- Что вы, как можно? Ну разве что для господ офицеров исключение! - И Мамочка, обернув руку полотенцем, с видом заправского официанта сделал приглашающий жест.

Составленные в ряд исполосованные, почерневшие, кое-как отмытые в первые дни столы теперь были покрыты все той же полиэтиленовой пленкой. Своей сияющей чистотой она мгновенно вернула былой стерильный вид помещению, в котором когда-то бойко стучала ложками перемазанная манной кашей ребятня.

- Обед командиру! - Торжественно провозгласил находчивый "шеф" - не по-старшински молодой, но крепкий телом и всегда энергичный, получивший свою кличку за детдомовское прошлое и любовь к разного рода авантюрам.

Тут Змей рассмеялся уже в полный голос. Из-за ряда шкафчиков, отделявшего от столовой небольшой хозяйственный закуток, грациозно покачивая бедрами, выплыл кухонный наряд: два здоровенных детины в камуфляжных брюках, сине-белых тельняшках и кружевных фартучках. У одного на розовом фартучке красовались надписи "КЕФИР", у второго - на голубом - "МОЛОКО".

- Ну молодцы! Настоящий ресторан! Осталось варьете по вечерам организовать, и не захочется домой возвращаться.

- С варьете не выйдет, больно публика некультурная, - пожаловался Мамочка, - шуточки гадкие отпускают, к обслуживающему персоналу пристают. Фартучки их, видите ли, возбуждают. Хорошо хоть, сегодня официанты у нас крепенькие, в теле. Мишенька одного ухажера обнял, тому и кушать расхотелось. А завтра я кухонному наряду резиновые палки выдам, у меня в одном ящичке лежат штук пять на всякий случай.

- Ладно, запасливый ты мой, давай обед, что там сегодня?

- Борщ из тушенки, макароны по-флотски.

- Черт, неужели свежинкой разжиться нельзя? - заглядывая в котелок, проворчал Змей, - уже тошнит от этой тушенки.

- Да есть вариант, надо с одним дедом по соседству переговорить. У него брат чабан, возит баранов в город на продажу. А лучше шустрых ребят послать, здесь окраина, многие скотину попастись выпускают...

- Ты не болтай ерунду. У людей и так сплошной разор. А мы последнее отберем. Мало без нас мародеров? Гробовые сегодня получите, да от матпомощи, что в УВД выписали, еще прилично осталось, сходи к деду, поторгуйся. Он даже рад будет, живую денежку наторговать.

- Да это я так...

- Вот и я так. О, черт! - Змей, зацепив ложкой за дужку котелка, плесканул борщом на "скатерть" - где тут у вас тряпка?

- Обижаете! У нас как у цивилизованных людей, все одноразовое. Мамочка ловко свернул пленку, сунул ее в загудевшую "буржуйку" и мгновенно раскатил перед Змеем один из заранее нарезанных запасных рулончиков. - А все-таки меня жаба давит. Они по нам тут пуляют днем и ночью, а мы им деньги!

И тут же, словив жесткий, пристальный взгляд командира, торопливо добавил:

- Как скажете! Переговорю. Я уже приценялся, вроде - недорого.

Да уж, что-что, а поторговаться Мамочка умел. Вплоть до финала, в котором вторая сторона получала в качестве удовлетворения только его обаятельную и слегка жуликоватую улыбку. Змей обычно сквозь пальцы посматривал на его лихие комбинации, в результате которых отряд не знал забот с питанием и боеприпасами, в любой обстановке мгновенно обрастал различными полевыми удобствами и даже умудрился сменить изрядно потрепанную форму на новенькие камуфляжи и легкие хромовые берцы. Иногда Мамочка зарывался. Но, представ пред грозные очи командира, ни за что и ни при каких обстоятельствах не признавался ни в самомалейшем грехе. Его защитные речи были способны заморочить голову десятку опытных адвокатов и выжать слезу из камня. Поэтому Змей, после двух-трех бесплодных педагогических попыток, освоил наипростейшую тактику общения со своим старшиной. Короткая ясная команда, обязательная проверка при малейшем сомнении и конкретная энергичная трепка при выявленных поползновениях за красные флажки.

- Купишь по нормальной рыночной цене, доложишь, проверю.

Мамочка оскорбленно вздохнул и отправился куда-то по своим многотрудным делам. Командир улыбнулся и жадно рванул зубами кусок душистого белого хлеба, который Мамочка выменивал на макароны, полученные взамен перловки в соседней части, не имевшей вообще никакого отношения к снабжению омоновцев...

Сквозь форточки-бойницы в заложенные мешками окна влетел сухой треск автоматной очереди. И почти сразу же ее заглушил нарастающий надсадный рев тяжелого грузовика. Змей вскочил, как подброшенный. Сразу бешено запрыгало сердце и стало сухо во рту: этот звук он узнал бы из тысячи.

С диким ревом отрядный "Урал" пролетел под поднятый шлагбаум и, извергая сизые клубы, под паровозное шипение и скрип тормозных колодок осел под окном комендатуры. Загрохотали ботинки спрыгивающих бойцов, залязгало оружие

Змей торопливо выскочил в коридор и направился к лестнице, ведущей вниз. Но, услышав доносящийся из командирского кубрика возбужденный голос, толкнул дверь в эту тесную комнатушку, которую делил со своими двумя ближайшими помощниками. В углу, возле своей кровати стоял Агата Кристи. Лихорадочно блестя глазами и, то пытаясь содрать с себя разгрузку, то бросая это занятие и начиная азартно размахивать руками, он рассказывал лежащему на кровати с гитарой Танкисту:

- Прямо в упор, ты понимаешь! Из-за забора! Как даст, аж чуть пламенем в рожу не захерачил! А Винни как газанет! Я ему кричу: останови, мы его суку сейчас разметелим, не успеет уйти! А Винни - на гашетку и летит, как ничего не слышит.

- Ну и правильно, - флегматично заметил Танкист. - Вы бы остановились и вас бы, как в тире, перещелкали.

- Да он один был!

- А ты проверял?

- Да говорю же, я кричу: стой! А он - на гашетку и летит!

- Ну и молодец, - сказал Танкист и снова вернулся к попыткам извлечь из ширпотребовской гитары мелодию с явно испанским акцентом.

- Что у вас приключилось? - встревоженно спросил Змей. Две недели тишины - хуже нет, и он давно уже ожидал какую-нибудь подлянку. Где тонко там и рвется. Где тихо - там опасно вдвойне.

- Возвращаемся с блока и на повороте уже, вот - рукой подать, сколько тут - метров двести, не больше? Вот он с поворота как врежет!

- Кто он?

- А кто его знает, кто? Боевик, кто еще! Очередью, чуть не в упор. У меня стекло опущено было, так чуть ухо мне не поджарил!

- А пули сквозь голову прошли? - лениво спросил Танкист.

- К тебе полетели, умник, - огрызнулся энша. - Вчера только говорили, что надо маршрут и время менять для смены на блоке, выпасут нас. Вот и выпасли, хорошо хоть не зацепили никого.

- Ну и как ты предлагаешь ездить?

- А никак, - остывая, пробурчал Кристи, - все тебе шуточки...

Змей хмуро улыбнулся. Какая тут смена маршрутов, если к блоку ведет единственная дорога. И время - меняй не меняй, а у боевиков его тоже предостаточно. Захотят - дождутся. И снова выпасут. Тут что-то другое нужно делать.

- Ну ладно, утро вечера мудреней. Думайте отцы-командиры.

Ночь упала, как обычно, непроглядной, сине-черной бархатистой шторой. Где-то в Ленинском районе сыпанулась горохом первая автоматная очередь, ей ответил одиночный хлесткий выстрел СВД, деловито простучал пулемет. И, будто дождавшись команды, замелькал трассерами, заворчал раскатами взрывов, залаял на разных автоматических языках разодранный враждой город, освещенный только факелами горящего газа, отблесками пожаров да снопами разнообразных ракет.

И странно-гармонично в эту музыку фронтового города вплеталась гордая и воинственная песня старенькой, видавшей виды гитары, подружившейся, наконец, с Танкистом.

Интересный он был человек, этот ПНШ. Настоящий профессионал, окончивший танковое училище, прошедший два года Афгана... и вышвырнутый из армии перестроечной ломкой. Водовороты жизни прибили его, изрядно подломленного, все чаще и чаще прихварывающего известной российской болезнью, к омоновскому берегу. Змею в свое время стоило немалых трудов заставить махнувшего на все рукой офицера снова собраться и поверить в себя. И здесь в Чечне, Танкист отплатил товарищам сторицей. Хладнокровный до флегматичности, далекий от всякого романтизма, не понаслышке знакомый с реалиями войны, он взял на себя всю организацию боевой работы, не чураясь и самой грязной. Но при всем при этом, Танкист отнюдь не выглядел и не вел себя как супермен из киношных боевиков. Его мягкий, леноватый юмор на корню губил любые проблески паники или ненужного ажиотажа. На гитаре он играл так, что и непосвященным было ясно, что этот человек когда-то учился музыке профессионально. Но особенно любили братья-омоновцы, когда ПНШ, обнаружив очередные упущения по службе со стороны какого-нибудь растяпы, начинал проводить "политико-воспитательную работу". Наизусть зная целые главы из уставов, он умел их цитировать так обстоятельно и торжественно, что доводил жертву педагогического воздействия до полного обалдения. А мгновенно собиравшиеся на эти представления бойцы тихо умирали от восторга и долго потом подначивали виновника торжества невинными вопросами типа:

- Так из какого расчета прорубаются очки в полевом сортире?

Змей, сбросив китель и брюки, переоблачился в чистую синюю "подменку", выполнявшую у него роль домашней пижамы и завалился на кровать, с наслаждением задрав на спинку гудящие, набитые берцами ноги. Нехотя развернул очередную сводку, полученную в ГУОШе.

- Вот послушайте, господа офицера, какие важные новости нам сообщают наши агенты 007 и 008: "По оперативной информации ФСК, ожидается усиление активности боевиков. Возможны: проведение террористических актов и обстрелы мест дислокации федеральных сил ..."

В трех или четырех районах города вовсю шла азартная стрельба. Со стороны Ханкалы ударил миномет-стодвадцатка и все с интересом послушали: пойдет мина в горы, или, наоборот, прилетит привет федералам. Отсвистелась и бухнула непонятно - где-то на окраине.

Ясность внесла рация. Голос какого-то двести тридцатого, до этого возбужденно докладывавшего Ханкале об обстреле его блока, и просивший "поддержать огоньком", затребовал сто тринадцатого и яростно, чуть ли не матом, напустился:

- Ты куда, чудило, пуляешь?

- Куда-куда?! В согласованный квадрат. Не ты сегодня мне рисовал?..

- Какой на... согласованный, ты мне чуть блок не развалил!

- Но-ови-ичок, - протянул Танкист, глу-упенький...

Это точно. Битые жизнью командиры всегда не только лично согласовывали планы огневой поддержки с минометчиками и артиллеристами. Они дотошно сверяли карты (бывало, что огневой поддержке и их "подзащитным" давали листы с различными обозначениями своих и чужих целей и даже с разным масштабом). Затем, вернувшись к своим и надежно укрыв личный состав, просили разок-другой подвесить осветительные мины, и, убедившись, что все в порядке... никогда, без крайней смертной нужды, не просили огневой поддержки! Ведь неизвестно, кто встанет "у ствола" - многоопытный артиллерийский снайпер, или свежеобученный новичок. Да и боеприпасы зачастую расстреливаются из древних запасов, не угадаешь, где упадут. На блоке сидеть - не в атаку ходить, когда все надежда на богов войны и огненный каток, что бежит впереди тебя. Если при оборудовании блока лодыря не гонять и потом ушами не хлопать, в девяносто девяти случаях из ста можно своими силами "отмахаться".

- Тот особняк, что мы вчера хотели проверить, принадлежит родственникам Ду даева. То ли теще, то ли еще кому-то из ближних, - вдруг, ни с того ни сего сказал Танкист.

- Точно? - Змей заинтересованно приподнялся.

- Я у главы администрации узнавал - подтвердил Кристи.

Вчера группа омоновцев прикрывала саперов комендатуры. Нужно было рвануть на месте обнаруженную мину. Смертоносный гостинец был поставлен на неизвлекаемость и располагался чуть ли не самом центре улицы странно целых, основательных и зажиточных частных домов. А ближе всего гордо возвышались железные, с кирпичными башенками ворота роскошного особняка. Пошли по домам предупредить, чтобы люди укрылись. Встречали федералов по-разному. Кто из хозяев вежливо благодарил и шел собирать в безопасное место многочисленных домочадцев. Кто злобно зыркал-буркал, но, вняв предупреждению, все же следовал примеру соседей. В особняке же, встав стеной на пороге, два ну совсем мирных бородача, глядя в землю, сказали, что хозяйка очень больная, выйти не может и взрывать здесь ничего нельзя.

- Да мы эту мину обложим мешками с песком, вон, видите - на БТРе лежат, она небольшая, ничего опасного и дома не пострадают. Просто людей на всякий случай все-равно убрать надо.

Но те, словно глухие, бубнили свое, не сдвигаясь ни на шаг.

Омоновцы напряглись. Впервые пришлось столкнуться с таким явлением в городе, где люди привыкли немедленно выполнять любую команду человека с автоматом, не задавая лишних, опасных для жизни вопросов. Заинтересовавшись недружелюбными охранниками, и проверив их затрепанные, но со всеми честными реквизитами паспорта, бойцы собирались уже, было, навестить несговорчивую хозяйку. Но тут на улицу влетел уазик начальника местного РОВД, битком набитый чеченскими милиционерами. Улыбчивый, не в пример своим насупившимся подчиненным, майор стал с жаром убеждать, что в этом доме живут очень почтенные и им лично не раз проверенные люди. И потом, у него есть прекрасный специалист, который не побоится рискнуть и извлечет мину без взрыва. Зачем пугать и без того запуганных людей, портить такие хорошие дома...Под аккомпанемент его пламенных речей из соседних домов вывалила целая куча женщин и детей. Они, будто проинструктированные заранее, плотно расселись вокруг, всем своим видом давая понять, что уходить не собираются и взрывать здесь ничего и никому не позволят.

Саперы плюнули и, взяв расписку с начальника райотдела, что он лично отвечает за обезвреживание опасной находки и безопасность людей, вернулись в комендатуру. А омоновцы, поворчав, как гончие, снятые со следа бестолковым хозяином, не жалея красочных эпитетов, доложили командиру об инциденте.

И вот как оно обернулось!

- Да там весь квартал такой. Все дома -дудаевской братии. Они там и бои не вели, чтобы не подставлять особнячки под обстрелы. Берегут свое добро, суки. А весь город под раздолбон подвели, - подтянутый и щеголеватый Кристи горячо сверкал своими черными глазами и яростно топорщил обычно аккуратные смоляные усики.

- Слушайте! А как же там мина тогда оказалась? Боев там не было. Нашим ставить ее не резон, да и постановка духовская.

- Да кто-нибудь из других кланов сунул. Они то с нами дерутся, то между собой разбираются. Пусть теперь сами ковыряются. - Танкист потянулся и опять неожиданно развернул разговор, - командир, а пиво за окошком. Прохладненькое уже, наверное. А рыбка под газеткой...

Змей уже давно уловил какой-то странный запах, висевший в комнате: припахивало вроде как дымком, но не едкой вонью пожарища, а, пожалуй, даже приятно.

Рыбка! Копченая! Вот конспираторы.

- Так чего ж молчите, черти! - Змей залез на подоконник, просунул руку в бойницу, из которой потягивало ночной прохладой грозненского октября и вытянул две бутылки "Жигулевского", бережно завернутые в кусок маскировочной сетки.

- Вы свое уже выдули?

- Ка-анечно!

- Ну теперь ясно, чего вас на музицирование разволокло. О, свеженькое!

Если верить этикетке, пиво только позавчера покинуло чан на родном московском заводе. Да... В этом городе, как только закончились большие сражения и основную массу боевиков выпихнули в горы, будто из под земли появились полчища разных торгашей и спекулянтов, в основном из местных. Начнется стрельба - рынок мгновенно пустеет. Только закончилась, глядь опять уже все на местах, торгуют, как ни в чем ни бывало. Боеприпасов в ГУОШе - по скудному пайку. Снаряжение, технику - не выпросишь. А на рынке есть все. Водки и пива - хоть залейся. И из Осетии, и из Ингушетии, и из столицы.

- Военно-транспортная авиация не бездействует! Да здравствуют славные воины тыла! - Змей отвернул газетку, - а это что за уродцы? Местные бычки?

На полиэтиленовом пакете в ряд лежали три странных горбатых рыбешки. Практически сразу за крупными головами их тела резко переходили в хвост.

Змей потянул одну повыше к тусклой лампе, висевшей как раз над столом и растерянно остановился. Рыбешка распалась пополам. На столе, грустно глядя круглыми золотистыми глазами, осталась голова обыкновенной селедки. А в руке - соответственно, селедочный же отрезанный хвост.

- Вот сволочи! - Змей положил хвостик и взялся за более весомую рыбью запчасть, прикидывая, кто главный автор этой каверзы. - Как там у Ваньки Жукова: "И ейной мордой начала мне в харю тыкать", а, соколики?!

Соколики весело скалились и никаких признаков раскаяния не проявляли. Первая голова полетела в Кристи. Танкист прикрылся гитарой и поспешно заорал:

- Командир, там еще целая есть, под пакетиком!

Змей священнодействовал. Сделанный из пластиковой бутылки бокал накрылся желтоватой, пахнущей хлебушком пенной шапкой. Жирная селедка была разделана по всем правилам: кусочки без косточек улеглись горкой на крышке котелка. Головы, хвостики и плавники ждали своего часа, когда насытившемуся гурману захочется неторопливо погрызть их под последние глотки бесценного ароматного напитка.

- И не глядите, вы свое стрескали. Танкист, ты лучше свяжись с соседом, пусть завтра с утра два БТРа на часок даст... Ладно, подваливайте, все-равно у вас пивко еще где-нибудь заначено. И давайте-ка еще разочек потолкуем, что там за домики. Их отсюда хорошо видно?

* * *

Куда там самым сложным компьютерам до самой простой человеческой головы.

Только что Змей спал, как убитый. Лег - и отрубился напрочь. Ночной город хлопал, бухал, трещал, свистел на разные голоса. "Грады" провыли на окраине. Мина рванула где-то южнее комендатуры. На боновском посту метрах в ста солдатик засадил из калаша длинную очередь по тени, которая то ли мелькнула в переулке, то ли почудилась. Но все это Змея не касалось, не волновало. Наоборот: хороший фон создавало, спокойный, убаюкивающий такой. Вот когда тишина - тогда подушка, как каменная, и мысли всякие за мозги дергают, спать не дают.

Но вот в километре отсюда, на северо-востоке, "Борз" протрещал. Пустяшный аппарат, самоделка чеченская под пистолетный патрон. Оружие террористов, для стрельбы в упор. И то не очень надежное. Даром, что название претенциозное - "Волк" по чеченски. Но протрещал он возле блок-поста омоновского. А потому, "компьютер" командирский - сигнал тревоги включил, руку проснувшуюся безошибочно к рации направил, заставил пальцы манипулятор нажать.

- Чебуратор -Змею, что там у вас.

- Пацан какой-то с "Борзом" бегает.

- Не зацепил никого?

- Серьезно - нет.

- Что значит, серьезно нет? - подпрыгнул на кровати Змей.- А несерьезно?

- Да меня щепками посекло, - в голосе Чебуратора смешались досада и злость, - он по ящику на бруствере залепил, ну и полетели деревяшки...

- Точно легко?

- Ухо рассек, перденыш, и в руку воткнулся кусок. Сейчас Док выковыривает.

Чебуратор хотел еще что-то сказать, но в рации и -синхронно- в ночном воздухе снова затрещал "Борз".

- Вы там осторожней. Еще не хватало, чтобы этот сопляк нам двухсотого сочинил.

- Змей, я его на угольнике держу, - включился в разговор снайпер Слон. Он, дурачок, за кустиком сидит, думает, не видно. Сто метров всего.

Да уж. Для СВД с ночником - кустик не преграда. Теплое тело светло-зеленым фосфорическим силуэтом за тонкими темно-зелеными прутиками маячит. Листочки чуть посветлей веточек: нагрелись за день, дышат, колышутся еле заметно. Подведи угольничек ровненько, нажми на спуск плавненько, и тяжелая пуля прошьет эту жидкую занавеску, вышибет незадачливого стрелка из-за призрачного укрытия, опрокинет навзничь тело с полуоторванной глупой черепушкой. На таком расстоянии снайпер даже может позволить себе изыск, почерк продемонстрировать: в глаз пулю влепить, или в переносицу. Некоторые точно в середину лба целят. А есть любители - в кончик носа - центр лица получается. Пару сантиметров туда, пару сюда - все одно затылок отлетит. У духов в уличных боях, пока необстрелянные солдатики в полный рост бегали, даже такая палаческая, издевательская мода появилась - в пах бить. При точном попадании мужское хозяйство уродуется или напрочь отлетает. Чуть выше попадешь - тазовые кости и позвонки нижние - вдрызг. Если выживет пацан всю жизнь в кресле-каталке проведет. Наши, правда, быстро это дело переняли. Где "чехи" куражатся - там и сами без яиц оставаться начинают. А уж если поймают бойцы снайпера такого... Ну, в общем, уголовно-процессуальный кодекс обычно не соблюдался.

- А точно пацан?

- Да мелкий совсем, фигура лет на четырнадцать. И повадка детская. В партизана играет.

- Нахер такие игрушки! Вали его! - Чебуратор и так-то с полоборота обычно заводится, а тут...

Вообще-то он, как командир взвода, старший сегодня на блоке. Ему и решение принимать. Но...

- Отставить!

- Есть отставить. - В голосе Слона облегчение.

- Хоть пугануть, Змей! - в голосе Чебуратора даже надежды нет. Характер командира он хорошо знает.

Невелика честь - пацана срубить. Понятно, что не без ведома старших он бегает. Скорее всего, все мужчины из его семьи с федералами воюют. А может быть, уже отвоевались. Вот и бегает юный герой-кровник, мужской долг в силу разумения своего чеченского исполняет. И никакой иронии нет в словах этих. Сумеет - убьет, не задумается. Он в этих понятиях с пеленок растет. И большинству пацанов чеченских во взрослом мужестве и гордости не откажешь. Попадет такой в руки федералов: тело от животного страха трясется, иной и штаны замочит. А марку из последних сил держать пытается. Взрослые порой хлипче себя ведут. А уж ему, зверенышу, в руки попасть - хуже нет. Он, может быть, потом и проблюется где-нибудь в одиночку, но чтобы перед старшими свою лихость показать, измываться будет, как палач профессиональный. А что тут удивительного? Он ведь в разум входил уже при Дудаеве. Под треск пропаганды удуговской. Он уже твердо знает, что все русские - вонючие собаки и трусливые оккупанты, исконные враги чеченского народа. Скорей всего, сначала на русских сверстниках, под одобрительными взглядами старших родичей, свое превосходство утверждал. На женщинах и стариках беззащитных. А потом ноябрь девяносто четвертого- январь девяносто пятого. Соседи его, друзья и родственники русских солдат, тупостью начальственной в грозненских улицах зажатых, как мишени в тире, расстреливали. Русские танки бенгальскими огнями полыхали. Непобедимые воины с блестящими глазами героическими рассказами опьяняли, голову юную кружили. Правда, навалилась потом осерчавшей медведицей Россия громадная. Захрустел Грозный, полилась потоками и чеченская кровь. В мясорубке этой все чаще матери чеченские волчицами ранеными выли. А в развалинах домов не только воины убитые, но и женщины, старики, дети грудами лежали. И вползали в юное сердце ледяной змеей страх, и горячим огнем - ненависть.

Можно, конечно, и убить его. Может быть, и нужно даже. Вряд ли что-то изменит еще одна смерть. Если остались мужчины-родственники, конечно-же все здесь в ближайшую ночь с автоматами будут. Побьемся, постреляемся. Отличиться можно, "следы крови и волочения" прибывшему начальству показать. А если повезет - и пару трупов, что не успеют духи до утра вынести. Не исключено, правда, что и другое тело будет на блоке лежать - в омоновской форме. А потом уже братишки-омоновцы за своего мстить будут. Без всяких команд любого "чеха" зазевавшегося на мушку ловить. И будет тут у нас на блоке своя чеченская война, местного значения.

- Ну его в задницу. Пусть носится, патроны тратит. Не высовывайтесь зря. Может из-под него снайперы пасут.

Пауза в эфире. Затем с ухмылочкой уже:

- Есть - его в задницу. Как поймаем, исполним.

Вот за это и любит народ Чебуратора. У него равнодушной рожи вообще не бывает. Никогда. Либо ярость боевая, либо восторг поросячий, либо улыбка хулиганская. Раньше у него, вообще-то, другой позывной был. Но недавно, на свою беду, рассказал он братишкам анекдот про Чебурашку, который Терминатором решил стать, а стал Чебуратором. А у самого рассказчика уши как у его любимого мультгероя. Ну и все. В тот же вечер новый позывной, командиром не утвержденный, в эфире явочным порядком обнаружился. А еще через пару дней у комвзвода день рождения был. Где его бойцы рыскали, как они это в раздолбленном городе сумели сделать - навсегда загадкой останется. Но вручили командиру своему, под восторженный рев всего отряда, здоровенного пушистого Чебурашку в омоновском берете. Теперь это чудо ушастое талисманом взвода стало. На кровати командирской сидит, хозяина и его товарищей веселых терпеливо с заданий дожидается.

И пусть дождется. А занозы-царапины - этим Чебуратора не проймешь. Хоть и трепло, хоть и хохмач, но отчаянного мужества человек, и товарищ надежней не бывает.

* * *

Утром на "дудаевской" улице, возле нарядных, вызывающе поблескивающих новенькими стеклами домов остановились бронетранспортеры. С брони ссыпались два десятка бойцов. Пулеметчики и снайперы, прогрохотав ботинками, рассыпались в разные стороны и исчезли. Только приглядевшись, можно было увидеть как поблескивает оптика с крыши какого-нибудь сарая. БТРы с парой автоматчиков прикрытия на каждом, разъехавшись, перекрыли уличные концы от появления нежелательных гостей. Еще несколько бойцов встали у ворот ближайших домов. А основная группа направилась в особняк.

- Туда нельзя!

- Вас не приглашали!

Голоса двух охранников, один - лет тридцати, другой постарше - под сорок, прозвучали синхронно. Стоят, скалят зубы в издевательских усмешках. Видимо, узнали кое-кого из вчерашних развернутых с порога посетителей. Мишаня, тот самый, что кокетничал давеча в столовой в розовом передничке, без лишних разговоров, по медвежьи огреб одного наглеца могучей лапой по макушке. Тот растерянно сел на порог, но тут же, получив пинок, откатился в сторону. Второго, также молча, втолкнули в дверь и прикрывшись вмиг заткнувшимся охранником, группа вошла в дом.

Никаких женщин, ни больных, ни здоровых в доме не было. Впрочем, не было больше и мужчин. Не было оружия и даже малейших намеков на возможность его пребывания в доме. Зато была умопомрачительная роскошь выстроенного рабами, набитого награбленным добром и не тронутого войной разбойничьего гнезда. Роскошь безвкусная и кричащая. Какая-то надерганная из разнородных дорогих, но не ужившихся еще друг с другом предметов.

- Вот они про наше мародерство орут, - глядя на всю эту пестроту, сказал Мамочка, - а сами сюда полгорода стянули. Как в хате у барыги. Раскулачить бы!

- Иди-ка на улицу, продармеец, - осадил его Змей, и скажи - пусть приведут второго.

В общем, так, - обратился он к скисшим и угрюмым сторожам. поставленным к завешенной коврами стенке, - сколько отсюда до комендатуры, знаете? Ну?

- Две улицы, - ответил тот, что с виду был чуть постарше.

- Правильно. Напрямую - триста метров. А сколько дальность выстрела у "Шмеля", знаете?

- Не знаю никакого шмеля.

- А я знаю: такой, как толстый пчела, - сумничал младший.

-Ты или по делу говори, или молчи. А то полетишь, как худой пчела, пообещал ему Мишаня.

- Все, молчу, - быстро проговорил остряк, на всякий случай отдвигаясь от бойца.

- Выйдите-ка все, кроме этого, - Змей показал на старшего.

Оставшись с глазу на глаз, он твердо встретил тяжелый взгляд своего визави и спокойно спросил:

- С тобой можно серьезно разговаривать?

- Можно.

- Так вот: все что скажу, передай своим хозяевам. Вчера прямо рядом с комендатурой обстреляли наш "Урал". Это ваши, местные. Чужой по дворам бы лазить не стал и так быстро спрятаться бы не сумел. Сегодня ночью вокруг блок-поста тоже ваш пацан бегал, из "Борза" стрелял. Мой снайпер его двадцать минут в оптике держал. Не стал пацана убивать. Он в партизана играет, а того не понимает, для чего его, дурачка, используют. Скальпы ваши мне не нужны. Земля ваша тоже. Я сюда пришел, чтобы вы перестали убивать. Русских, нерусских, своих же чеченцев. И я вам, пока нахожусь здесь с моими ребятами, убивать не позволю. Если по нашей комендатуре, или по нашему блок-посту снова будут стрелять, прикажу отвечать. Огнем на огонь. Этот дом сгорит первым. А если хоть один из моих людей будет ранен или убит, всю улицу развалю. Всю. Ты меня понял?

- Хорошо, я передам. Очень серьезным людям передам. А ты не боишься?

- Чего?...Что молчишь? Спрашиваешь, так спрашивай ясно.

- Умереть, например.

- Этого вам бояться надо, - Змей улыбнулся, - ты моих ребят видел? Я их пока на коротком поводке держу. И не дай Бог, чтобы они с этого поводка сорвались. Но если хоть один из них кровь братишки увидит, я их не остановлю. И останавливать не стану.

С улицы донесся визг тормозов и чей-то возмущенный голос.

- О, похоже, опять ваш дружок приехал! Сколько ему платите? Или он вас так, по-родственому прикрывает? Ну да ладно. Это ваши дела. Ты все запомнил, что надо передать?

- Все.

- Ну и молодец. Худой мир лучше доброй ссоры.

Змей вышел на улицу и направился к ближнему БТРу, у которого, словно дворняжка-дурнолайка прыгал остановленный бойцами начальник райотдела. Отмахнувшись от осатаневшего "коллеги" и, запрыгнув на броню, дал отмашку. БТРы взревели, обдали майора и его свиту облаками сгоревшей солярки и плавно закачались вдоль враждебно уставившихся окон.

- Командир, гляньте, вот это разминировали! - Мамочка весело ткнул пальцем за спину.

Змей оглянулся. Недалеко от особняка, где велись "переговоры на высшем уровне", на обочине дороги высилась пирамидка из битых кирпичей с воткнутой наискось фанеркой. На фанерке красовалась лаконичная надпись: "Мина".

x x x

Змей не успел еще подняться в командирский кубрик, как навстречу дневальный выскочил:

- Командир! Передали - в одиннадцать в ГУОШе совещание.

- О, Господи! Опять два часа воздух трясти. Мамочка, скажи Винни, пусть готовит Урал. Ты там что-то в ГУОШе выцыганил в прошлый раз?

- Сегодня прапор знакомый обещал кое-что из вещевки. Может я с вами?

- Расскажи все Винни, пусть он с ним разберется, пока я буду камуфляж на заднице протирать. А ты насчет баранинки похлопочи.

- Прикрытие возьмете?

- Я что, пижон, по Грозному с одним водителем ездить? Или ты мечтаешь обмен века произвести: меня на перловку у боевиков выменять?

Последняя реплика Мамочку не смутила. Скорей, наоборот. У него в глазах появилось странно-мечтательное выражение:

- Нет, за перловку я верну машину и Винни. А вас обменяю на дудаевскую тещу.

- Типун тебе на язык! Да и теща, видишь, смылась. Наверное услышала, что ты к ней в гости собрался, а тебя, афериста, похоже, уже весь город знает...Как они задолбали этими совещаниями!

Змей

Эх, война, война!

Впереди толпа гудит. Площадь народом запружена. На подходе к ней тоже кучки людей стоят, ненавидящими взглядами нас обжигают.

Митинг очередной.

Ну их к Аллаху. Через этот улей ехать - дураком надо быть. Либо пулю всадят исподтишка, либо вообще на машину полезут, попробуют заваруху какую-нибудь учинить. Омоновцев, конечно, могут и побояться. У нас народ отчаянный, дойдет дело до драки - гранатами дорогу зачистим. Да только зачем зря грех на душу брать. Женщин полно.

Нормальные герои всегда идут в обход. Плохо, конечно, что улочки незнакомые. Правда, меньше шансов на засаду напороться, нас ждут на постоянных маршрутах. Зато можно с любой другой неожиданностью столкнуться. Есть районы, где боевики в открытую разгуливают.

А хочется побыстрей домой, на базу. В кабине УРАЛа, на командирском сиденье огромная длинная дыня лежит. Специально на рынок заезжали. По жаре такой на эту фруктину чудесную спокойно смотреть невозможно.

- Ничего, скоро мы до тебя доберемся, правда, Винни?

Водитель, добродушный крепыш, родной брат Винни Пуха, согласно кивает головой и непроизвольно сглатывает слюну. Он целый день сегодня за рулем, еще и с обедом пролетел. Пока другие перекусывали в столовой ГУОШа, Пух где-то хлопотал с погрузкой вещевки для отряда.

- Змей, смотри!

- Вижу.

"Сферу"- на голову, дверцу приоткрыл, ей же и прикрываюсь: броник мой на дверке висит. Не вывалиться бы, когда Винни тормознет.

Молодец Пух, вроде от дороги глаз не отрывает, а суету непонятную впереди по курсу засек.

Слева, на краю пустыря большого, рыночек. Киоски и просто столы на небольшой площадке стоят. На одних - запчасти поразложены. На других овощи, консервы какие-то. Но люди не торгуются, у столов не трутся. Люди за киосками поприседали, под столы забились. Несколько человек на земле лежат. Кто неподвижно, руками голову закрыв, а кто бочком-бочком старается за кучу мусора заползти. Справа еще интересней: УАЗик, а за ним двое в камуфляже, с автоматами. Нас увидели, но смываться не торопятся. Наоборот, руками машут, останавливают. Один еще и в сторону рынка показывает, мол, туда поглядывайте.

Мы, дорогой, везде поглядывать будем. Здесь недогляд смертью пахнет. Тем более, нехорошее место, открытое. Только справа панели бетонные свалены, да впереди - узкая улочка с домами частными. Но до них еще добраться надо. Если оттуда стрелять не начнут...

- К бою, слева - справа!

Хлопцы мои не зевают, уже как надо стоят: вдоль бортов, разом - на колено. Оружие - наизготовку. Борт железный, да скамейка деревянная - не велика защита, но от осколков прикроют. Шлемы и броники тоже не бумажные. А дальше - каждому своя судьба.

А моя доля - командирская.

Не зная обстановки, за секунды считанные, принимай решение, как поступить. Может, спектакль все это, отвлечение для засады. И надо, пока не поздно, назад рвать, огнем прикрываясь. Может, и свои попали в переделку, помощь нужна. А цена ошибки - "груз двести", а то и не один...

Вот и разгадка!

Слева, за пустырем, на крыше обгоревшего здания и в темных провалах его бывших окон огоньки замелькали.

И по раме стальной УРАЛа нашего, как горохом, тр-р-р-ру!

Стрекот автоматный последним прилетел.

- К машине!

Да что с вами, орлы, не услышали за шумом, или от уставной команды в мозгах перемкнуло?!

- Прыгай, вашу мать!..

Другое дело! Стокилограммовый Бабадя в полном снаряжении (двадцать пять кило металла), с ручным пулеметом и двумя коробами патронов, как птица над бортом взвился. На землю обрушился - пять баллов по шкале Рихтера. Лишь бы ноги не сломал! Остальные тоже в воздухе пятнистыми призраками мелькают и тают тут же. Секунда-две - и нет никого. Только из-за плит бетонных у обочины, в сторону здания коварного стволы настороженные посматривают. Но не все. Два автоматчика на мушке неизвестных в камуфляже держат.

Мужики за УАЗиком совсем присели, автоматы на землю положили.

- Мы свои! У нас раненый!

Винни, как только ребята с машины слетели, по газам - и под прикрытие дома частного. Притер УРАЛ под стенку, стоит, команды ждет.

"Комод"14 Чавыча, он же снайпер по боевому расчету, редкого хладнокровия человек, уже в прицел своей винтовки впаялся.

- Дистанция триста, командир.

Студент, хоть и молодой боец, первую командировку работает, тоже не зевнул:

- На пятиэтажке, сзади!

Точно, согнутая черная фигурка по краю крыши мелькнула, за бордюрчиком укрылась.

Молодец, братишка!

- Промышленное здание, триста метров, крыша. Подствольники, огонь! Пятый этаж, третье окно слева - автоматчик. Чавыча, щелкни его. Сзади, правая пятиэтажка, крыша - Бабадя, отработай.

Первая серия подствольников по-разному пришлась. У кого-то недолет. Но пара разрывов точно легла. Как при залповом огне каждый свое попадание определяет, никто объяснить не может. Да только вторая серия всю крышу черными шапками нахлобучила.

Пару раз снайперка чавычина хлестанула. Бабадин пулемет ей вслед пророкотал. И - тишина. Сидят бойцы за укрытиями. Холодными глазами профессионалов все впереди себя щупают. Прошли те дни, когда с перепугу, да в азарте на одиночный выстрел лупили в белый свет, пока патроны не кончатся. Боевики тоже молчат. Видно поняли, с кем дело имеют. Может ушли. А может, ждут, пока расслабимся и к машине в кучу соберемся...

Пока пауза, надо в отряд сообщить, что в переделку попали.

- База, Змею.

- На связи.

- Попали под обстрел в районе авторынка, на улице...

А хрен его знает, что за улица. Впереди - частный сектор, за деревьями табличек не видать. Пятиэтажки - разбитые, закопченные.

- Не могу сориентироваться. Приблизительно километр от вас, в сторону бывшего двадцатого блока. Будете на подходе, обозначимся ракетами.

- Держитесь, братишки! Сейчас будем!

Так, а теперь нашими добровольными пленниками займемся.

У этих двоих удостоверения в порядке. Но здесь бумагам веры нет. Другое важней. УАЗик по левому борту пробоинами попятнан. В машине еще двое. У одного грудь в бинтах, пятно багровое подплывает на глазах. Второй его придерживает, новый пакет перевязочный зубами рвет. Не маскарад. Да и так видно - свои. Когда все вокруг по-русски свободно говорят, учишься друг друга нюхом распознавать. На то тысячи нюансов есть и не все объяснить можно. А от этих еще и новичками за версту тянет.

Судя по результатам, у боевиков тоже обоняние в порядке. Еще легко ребятки отделались. Надо выводить их срочно.

- Промедол ввели? В шок не уйдет?

- Все сделали. Скорей в госпиталь надо!

- Прыгай за руль, прикроем.

- Пух, Змею!

- На связи.

- Сдай назад, прикрой УАЗик бортом.

- Чавыча! Смотрите в оба, Винни сейчас, как мишень будет.

В тишине напряженной взревел УРАЛ. Одним рывком из-за укрытия выпрыгнул, точно слева от УАЗа по тормозам врезал. Ну, что вы телитесь?! Подпел УАЗик, рванулись парой вперед. Идет Винни, собой братишек прикрывает. Именно собой. Он ведь слева сидит. Бок броником на дверке защищен. А голову куда денешь, под торпеду? Так ведь на дорогу смотреть надо. Глаза-то к голове привинчены. Не на стебельках, перископом не выставишь. Шлем на голове? Но это - от мелочи, от осколков и рикошетов. Если сейчас снайпер на спуск жмет, то через долю секунды шлем слетит, как котелок дырявый. С кашей желто-красной. У духов и гранатометы есть. И стреляют они из них мастерски. Не дай Бог увидеть, как летит навстречу Винни звезда хвостатая...

Все, проскочили. Теперь они домами прикрыты.

УАЗик, скорость не сбрасывая, дальше помчал. Удачи тебе, брат! Живи!

А Винни сейчас назад пойдет, своих ребят выводить.

- Внимание, выходим под УРАЛом.

Снова громадина железная задним ходом, как в автошоу, шпарит. В правом зеркале на миг пуховы глаза высверкивают. Не влево смотрит, где смерть его пасет, а на ребят: как бы не сбить кого, если поторопится к машине рвануть.

Вот они, материализовались. Каждый левой рукой за борт зацепился, в правой - оружие, как учили. И пошел УРАЛ, боком своим людей прикрывая. Чешут бойцы, еле земли касаются. Скорость машина задает, твое дело - ноги вовремя переставлять, не сбиться, под товарища не рухнуть.

Выскочили из тира. Теперь в машину - и ходу.

Винни шлем с головы сбросил, пот - ручьями по лицу. Вспотеешь тут!

Поднимаюсь на подножку, последний взгляд в кузов - все? Домой!

Да только сзади - крик умоляющий.

Что такое? Нанялись тут все руками махать? Двое стоят на коленях, жестами к себе зовут. А сами - в центре пятачка. Если вся площадка - тир, то это место - десятка на центральной мишени. Ага, щас! Если мы так вам нужны, гребите сюда сами.

- Помогите, тут раненый!

Точно, за ними третий лежит. Мне его поза еще в начале суеты всей этой не понравилась. Теперь вижу, почему. Одна нога в голени пополам переломана и под немыслимым углом торчит, так, что пятка почти коленки касается. Лужа черная из-под ноги ползет. Здорово его жахнуло. Если не помочь мужику, кончится через пять минут, от шока болевого и потери крови. А как помочь?

- Несите сюда!

- Нельзя нести, нога оторвется!

Вот, блин, история. Ну его на хрен, башку из-за него подставлять! Только высунься, пулю схлопочешь. Если боевики не ушли, точно сейчас на живца пасут. А бросить как? Человек ведь. Живой. Пока.

Эх, мамочка! Ангелы - хранители мои! Вывозите, родимые!

- Прикройте!

Вздохнул, и как в воду ледяную...

Теперь я знаю, что видит и что чувствует хирург во время рискованной операции. У меня процесс несложный, но обстановочка... Одни чеченцы подползли, помогают. А другие - очередь над головой свистанули. Слишком высоко. Своих отгоняют?

В ответ наша СВД ударила, и калашников короткую очередь отсек. Это Мак-Дак сработал: у него автомат с оптикой.

Раненый шепчет:

- Не надо, уезжай!

- Молчи, дыши ровно!

Один чеченец возле меня не выдержал, вскочил, кулаком машет, кричит что-то по-своему. Голос звонкий, воздух тихий, далеко слышно, наверное.

Все, не отвлекаюсь. Весь мир в узкий пятачок сжался, как ночью в луче прожектора. Перед глазами - ноги бедолаги этого. Та, что в голени перебита, на скрученных рваных мышцах и коже растянутой держится. Розовая кость из мяса сантиметров на пять торчит. Костный мозг сгустком свисает. Надо расправить, соединить. Боль ведь адская...

Первым делом - жгут, под колено. Кровь хлещет, как из спринцовки. Хорошо, рукава закатаны, а то стирать замучишься.

Теперь - промедол. Колпачок шприц-тюбика довернуть, мембрану пробить. В мышцу, прямо через брючину. Черт! Неудачно как! Бедро в судороге, словно каменное. Полтюбика ввел и игла сломалась.

- Промедол мне!

Сбоку рука появляется. Белый тюбик в ней. Второй укол.

Перед глазами второй жгут выныривает. Его - выше колена.

- Так, терпи!

Ногу развернуть, кость в мясо уложить, концы свести. Нет, простой повязкой не закрепишь.

- Шину бы!

Треск рядом. Под руку дощечки от пивного ящика подныривают. Отлично! Теперь, на сквозную рваную рану - с двух сторон - бинты стерильные. На них "шины", сверху - еще бинты. Есть.

На второй ноге - пятка вдребезги. Сухожилия торчат, кость розовеет. Делаем все по новой. Только без промедола. Наркотик уже действует. Обмяк мужик.

Но силен! Лет сорок - сорок пять, крепкий, как дуб. Другой бы на его месте либо отключился, либо на крик изошел. А этот только зубами скрипит, да тяжко так выговаривает:

- За что они меня искалечили? Я не воюю. Я приехал карбюратор купить, а они - из автомата.

Один из помощников моих рассказывает по ходу:

- По УАЗику с дома стрелять стали. А они не поняли. Выскочили "Ложись" - кричат. Все попадали, а Умар замешкался. Они ему - по ногам. А он-то ни при чем. С крыши стреляли!

Да, картина знакомая. И винить ребят нельзя. Не один день надо под пулями полазить, чтобы научиться не молотить на каждый выстрел дуриком, а работать по цели конкретной. Но и самые опытные профессионалы порой срываются. Нервы на взводе. Хочешь жить - стреляй первым. Результат потом увидишь. И всякое бывает. Порой в неразберихе и по своим пуляют. Почти каждый через это прошел. Ведь здесь из-за каждого угла бьют. Из "зеленки", из домов, из руин. И из толпы на рынках не одного федерала расстреляли. Здесь ведь тоже кто-то засаде сигнал подал, на УАЗик нацелил... А правители наши, да чистюли - законодатели, войну полномасштабную развернув, даже чрезвычайное положение не ввели. Им начхать. Они деньги делают. А мы здесь нервы рвем, да кровь льем. Свою и чужую. Так что не вини ты, дружище, тех, кто стрелял. Кляни тех, кто эту бойню развязал.

Все, вторую ногу спеленал. Можно дух перевести, глаза поднять. Давно чувствую, что прикрыли меня слева, с той стороны, откуда пули пели. Да все глянуть было некогда.

Щемануло сердце. Теплом умылось.

Братишки мои!

Нет, не услышите вы от своего Змея ядовитого, вечно всем недовольного, слов любви и благодарности. Не принято у омоновцев лирику разводить. Но на всю жизнь запомню я ваши лица обреченно-сосредоточенные. Живым забором в брониках, стволами ощетинившись, уселись на площадке пыльной, загородили командира и чеченца раненого. Что ж вам пережить за эти минуты пришлось?

И Винни снова здесь. УРАЛом своим нам спину от пятиэтажек прикрыв, сидит под колесом, мой броник наготове держит.

Но теперь - точно все.

Подъехали милиционеры местные. Народ вокруг осмелел, поднялся, окружили, лопочут и по-русски и по-своему. Раненого - в "Жигули" милицейские. Молодой чеченец, глаза пряча, руку жмет.

- Спасибо.

- Не стоит. Не забудь врачам сказать, что полтора тюбика промедола вкололи. И время, когда жгут наложили. Это очень важно! Полтора тюбика и жгут!

- Не забуду, я понимаю...

Умар тоже голову поднял.

- Спасибо.

- Не стоит. Удачи тебе. Живи. И прости, если сможешь...

Навстречу, от комендатуры колонна летит, стволами ощетинилась. Впереди БТР. Это - боновцы. Молодец сосед. Ментов не любить - одно, а своим не помочь - совсем другое. Из УРАЛов затормозивших наши посыпались, а за ними братья-сибиряки да уральцы. По спинам хлопают, теребят. Душман, громила бородатый, ворчит:

- Ну ты даешь! Подмогу запросил, а адрес - на деревню дедушке!

Не ворчи, братишка. Вижу я тебя насквозь. Вижу радость твою, что все у друзей обошлось, вижу гордость, что все орлы твои, как один, на выручку братьям помчались.

И снова на сердце тепло.

Слышите, люди: есть еще настоящие мужики в России! Не всех еще за баксы скупили. Не всем еще души загадили.

Слышишь Россия: еще есть кому тебя защищать!

x x x

Вот ухлестался кровищей. Обе руки - по локоть. Коркой багровой кожу стянуло, чешется под ней все. А в умывальниках - Сахара.

Ох, и дам я сейчас дневальному прочухаться!

Вон он стоит, на дыню загляделся, слюнки пускает.

- Командир, когда очередь занимать?

- Когда я руки вымою, а весь ваш наряд вторые сутки отбарабанит. Дыню так сразу усекли, а что умывальники пустые, хрен заметите!

- Да только что выплескали, Змей! Патрули на обед подходили. И в бочке уже нет.

- Ну, нашел оправдание, красавец! Неси ведро от соседей и передай старшине, что будете на пару с ведрами бегать, пока на весь отряд не завезете. Мухой давай!

Помчался дневальный, а навстречу комендант вприпрыжку чешет. К нам никак?

- Змей, у соседей на блоке проблемы. Якобы гражданских расстреляли. Комендант города приказал человек двадцать взять и на месте разобраться, пока туда местная прокуратура и милиция не понаехали.

- А что: соседи сами выехать не могут? Это их блок, пусть сами и разбираются.

- Приказано милицию направить. Для объективности. И обеспечить охрану места происшествия до прибытия работников прокуратуры.

- Ой, как неохота в это говно лезть... А никого другого послать нельзя? У меня людей на базе раз-два и обчелся.

- Техника и люди есть. Бери БТР. Сосед еще один подгонит. Ты со своими старшим пойдешь. Прокурорские разборки - дело второе. Ребят на блоке сначала спасти надо. Там толпа какая-то непонятно откуда взялась. Давай, лети.

Ну, елы-палы! Все-таки накрылось удовольствие.

- Мамочка! Дыню в офицерский кубрик неси. Только, если кто раньше меня вернется, предупреди: сожрут - самих вместо нее на куски порежу.

Ага, напугал я их. Понятное дело, командиру кусок оставят. А Винни, да остальные, что сегодня вместе кувыркались? Обидно будет мужикам.

У Пионера - второго взводного тоже сомнение в глазах.

- Змей, давай прикончим ее, пока группа грузится.

И в самом деле: черт его знает, чем этот вызов обернется. Может, вообще больше в жизни полакомиться не придется. А дынька - вот она, янтарем отсвечивает, запахом прохладным слюну нагоняет.

- Налетай братва! - и нож ей в бок.

Верхнюю половину - наверх - уже сидящим.

Нижнюю - только успевай кромсать.

Бойцы резервной группы из дверей выскакивают, каждый свой кусок на ходу, как автомат по тревоге, подхватывает - и на БТР. Сами-то автоматы у них давно в руках. Со своими калашниковыми они и спят в обнимку.

- Классная дынька, Змей!

- Ты скорее чавкай, на дорогу выскочим - будешь пыль глотать!

И в самом деле хороша. Нежная, ароматная. Сладкий сок по рукам течет, кровавую корку розовыми дорожками размывает. О, блин! Бросило на колдобине, мазнул куском по другой руке, забагровел край куска по-арбузному. Но не пропадать же добру, надеюсь, крестник мой СПИДом не болеет.

Привкус солоноватый...

* * *

А ты помнишь, Змей тот случай?

Да, тогда, во дворе. Сколько тебе было, тринадцать или четырнадцать?

Помнишь, как долговязый придурок по кличке Фашист ни с того, ни с сего шибанул камнем пробегавшую кошку и, ухватив ее за задние лапы, треснул головой о дерево. Как омерзительно липкая капля кошачьей крови прыгнула тебе на щеку и растеклась кипящей полоской. И как, содрав всю кожу на щеке в тщетных попытках смыть тошнотворное клеймо, ты несколько дней блевал при одном воспоминании о случившемся...

Ах, война, война!

Интересно: что же там все-таки, на девятке?

x x x

Пока Змей с резервом на БТРе на чужой блок-пост добирался, Винни с Танкистом на освободившемся "Урале" - на свой помчались. Из-за утренних мероприятий, да заварушки на авторынке пересменка на полдня затянулась.

Не успел Винни возле блока тормознуть, как на него народ с расспросами накинулся. Извелись ведь, когда услышали, что братишки под обстрел попали. Как на иголках сидели. Хоть пост бросай! Уже всерьез собирались на приданный БТР половину наряда кинуть и к своим на подмогу лететь. Что соседи подоспели, что отбой тревоге дали - поняли из переговоров по рации. Но о потерях обычно никто по связи открытой не сообщает. Только когда своими ушами от Винни услыхали, что наши все целы, успокоились. Но тут уже просто любопытство поперло: где, да что, да как? Кто стрелял, куда попал? Винни вообще не любитель языком трепать, а тут так достали, что забился в кабину и ручку изнутри защелкнул.

Танкист тоже особо распространяться не стал, он по делу приехал, проверить, как дела со строительством нового блока подвигаются. Раньше только название было - блок-пост. А на самом деле - классический опорный пункт взвода. На высотке, нависшей над перекрестком дорог, метрах в ста от полотна дорожного, окопы вырыты, ходы сообщения, блиндажи. Вода, грязь глинистая по колено. Матушка-пехота постаралась, когда бои настоящие, тяжкие шли. И не было у нее, родимой, ничего, кроме лопат саперных, да рук от грязи и крови заскорузлых. По тому времени обустроились они не только надежно, но и комфортно. Нары в блиндажах сделали, две буржуйки раздобыли. Над головой, правда, кроме слоя жидких бревнышек, жестью накрытых и землей присыпанных ничего. От подствольника, может быть, и спасет, а вот от мины, даже самой легонькой, вряд ли.

После трудяг этих, чернорабочих всех войн, здесь уже кто только службу не нес. И внутренние войска, и омоновцы, и сводные отряды милиции. И ни одна зараза, похоже, даже лишний мешок с землей над головой не уложила. Только крайние окопы на левом фланге банками из под тушенки и перловой каши завалили. А на правом - тем продуктом, в который эти консервы после прохождения через организмы доблестных защитников блока превращаются.

Айболит отрядный, когда эту картину увидел, дар речи потерял. Пришлось сначала субботник организовать, привести все в божеский вид, замаскировать по новой. Док, несмотря на вопли бойцов и рычание взводных, все "очаги инфекции" беспощадно хлоркой засыпал так, что за километр ее благоухание разносилось. От безысходности пришлось братьям-омоновцам старые "могилки" вместе с хлоркой айболитовой закопать. А новые окопы и безопасный, врытый в землю по крышу сортир, - выкопать. Только в отличие от солдатиков безответных, свои ручки, знающие только благородные мозоли от гантелей да оружия, напрягать они не стали.

Проезжал как-то через блок трактор-"Беларусь", с ножом бульдозерным, да ковшиком экскаваторным. Невелика техника, но для ремонта окопного в самый раз. Попросили тракториста: заверни, мужик, тут на тридцать минут работы. Уперся, не могу мол, некогда. Времена беспредела военного вроде как закончились, осмелел народ. Взводный лично подошел, тоже уговорить не удалось. Пришлось выяснять причину такого отношения. Оказывается, был этот тракторист злостным боевиком и диверсантом. Во всяком случае, при досмотре у него под сиденьем две гранаты обнаружились. И хоть очень натурально у мужика глаза на лоб от такой находки вылезли, но кто ему, чеченцу, поверит. Остался бедолаге один путь - на фильтропункт. Нехорошее место. С недоброй славой.

Правда был и другой вариант...

Когда уезжал тракторист с высотки, счастью своему не верил. Велик Аллах и велики дела его. Поверили ребята, что гранаты он не прятал. Посочувствовали даже, что какая-то сволочь мирного работягу подставить пыталась. И даже в бак опустевший канистру своей соляры залили. Надо же человеку на чем-то домой добраться. А то он за полдня ударной работы на блоке все топливо спалил...

И все-таки самый хороший окоп - это всего лишь окоп.

Приехал как-то с очередной проверкой Змей. Фыркнул ядовито:

- Долго собираетесь в этом лягушатнике сапогами чвакать? Октябрь на дворе. Скоро похолодает - мигом сопли пораспустите, да "розочками" разукраситесь.

Собрались отцы-командиры на военный совет. Провели разведку окрестностей. Потянулись к посту добровольные и не очень добровольные помощники. Кто блоки бетонные везет, кто - плиты перекрытия. Краны подъемные скоро стали этот перекресток хитрыми тропами объезжать, да не тут-то было...Жаловаться пытались. Глава администрации районной приезжал. Змей ему коротко ответил:

- Если для безопасности моих ребят нужно будет, весь город сюда сгоню. И плиты бетонные с твоей администрации сниму. - Но смягчил слова свои улыбкой веселой. Шутка.

Надо сказать, глава администрации не сильно-то и напирал. Нормальным парнем оказался. Племянник Гантамирова, а значит, как и дядька его - кровник дудаевский.

В общем, недели не прошло, а Танкист, как главный прораб, уже внутренним обустройством нового бетонного двухэтажного дворца занялся. Сухо будет. Тепло. Печка - не буржуйка-дровожорка: кирпичом обложена! Нары просторные, запасы на неделю боев. Обваловать бы еще землей, чтобы выстрелами из гранатометов стенные блоки обрушить внутрь было невозможно. И - служите братишки, жизни радуйтесь.

Доволен Танкист. Что в Афгане, что в Чечне самая страшная опасность не пули вражеские. Хуже - руки немытые, вода сырая и носки мокрые. Бывало, что целые подразделения, ни одного человека в бою не потерявшие, с поносом дизентерийным или приступами желтушными в госпитали отправлялись.

Ну все, ехать пора. Только Серега -сапер что-то задерживается.

Территория блок-поста по периметру на расстоянии в пятьдесят-сто метров колючкой огорожена. С обеих сторон вокруг колючки мины понатыканы, растяжками все заплетено. Почти год тут саперы всех мастей изощрялись. И не было случая еще, чтобы при пересменке кто-то кому-то карту минного поля оставил. Да с картой еще и опасней, вдруг кто поверит ей сдуру! Тихонечко прополз Серега на коленочках, по одному ему известному коридору. Ставит растяжку новую. Гранату-эргэдэшку с запалом ввинченным к колышку изолентой примотал. А теперь чуткими длинными пальцами выпрямленную чеку в отверстии запала тихонечко гоняет: туда-сюда, туда-сюда. К кольцу чеки тонкая струна стальная одним концом привязана. Другим - ко второму колышку, поодаль. Натянута струна, играет. И надо так все отрегулировать, чтобы и не держалась чека жестко, сработала при любом прикосновении к струне, но и не выскочила сама по себе. Тонкая работа, нервная. Сейчас у Сереги весь мир - на кончиках его пальцев. Окликать, отвлекать - преступление.

Ладно, подождем.

Откинулся Танкист спиной на крыло "Урала", покуривает, по сторонам посматривает. Он не один внимателен. На втором этаже нового блока, сделанном в виде сторожевой вышки, снайпер дежурный и пулеметчик работают. Один досмотровую группу, работающую на дороге, прикрывает. Второй - окрестности в оптику обшаривает метр за метром, тщательно.

Вроде, все. Встал Серега с колен, выпрямился устало. Медленным шагом, в землю всматриваясь, назад по коридорчику пошел.

И тут у него за спиной хлопок раздался. Легкий такой.

Змей

Не нравится мне эта история. Если начудили ребята, проблем не оберешься. Прокуратура приедет, хочешь-не хочешь, а помогай. Еще, не дай Бог, придется своих же задерживать. Одно дело - мародерам ласты загнуть, или какую-нибудь сволочь, что оружие духам продает, прищучить. А если пацаны-срочники в азарте или с перепугу подстрелили кого? Вон, на прошлой неделе один такой чудик-первогодок с БТРа прыгал возле моста через Сунжу. Перехватил автомат неразряженный неловко - бах - готово! Девчонку местную наповал. Специально бы так не попал, а тут - как черт наворожил. В любом месте такое дело - беда страшная. А здесь это - как взрыв ядерный. Весь город на ушах стоял, расправы над ним требовал. Нагрешил - отвечай. Справедливо. Но только какой сволочи пришла в голову идея пацана несчастного в чеченский СИЗО отправить? На прошлой неделе мы боевиков задержанных на фильтропункт сдавали. А перед нами конвой контрактника принимал, что за бутылку водки командира своего отделения зарезал. Так этого ублюдка - к своим, под охрану уиновцев российских. А пацана несчастного - к чеченцам в камеру, под надзор вертухаев местных. Ему, говорят, теперь все равно, что условный срок, что вышка. Кончили человека. Сломали. Уничтожили.

Эх, сосед, сосед! Как не вовремя эта хренотень! И так отношения, мягко говоря, прохладные были.

Обычно как: прибыл новичок, представился братьям-командирам по-человечески, замахнули по стопочке, руки пожали - и вся дипломатия. Война - на всех одна, делить нечего.

А этот, как Душман и предсказывал, приглашение проигнорировал, по вопросам взаимодействия к своему НШ переадресовал - и весь контакт.

В конце-концов, комендант ситуацию прояснил. Оказывается, предшественнички наши отличились, братья-омоновцы. Допились до того, что собственный командир от них шарахался. В комендатуре отдельно ночевал. Понятно, что вместо взаимодействия - одни головные боли для всей комендатуры. Местных остервенили, сразу обстрелы один за одним пошли. А под занавес вообще поганая история приключилась. Один орелик нажрался до синих соплей и решил, что ему работающий движок спать мешает. Вылез на улицу и подкатил под электростанцию эргэдэшку. Черт бы с ним, с железом, хотя движки в Чечне на вес золота. Но в этот момент, по закону подлости, солдатик-связист боновский вышел свое хозяйство проверить. Хоть в одном ему повезло - ни одного тяжкого ранения не было. Но пошинковало пацана от колена до горла, десяти сантиметров без пореза не найти! Спасти его доктора спасли, железо, сколько нашли - вынули. А скандал замяли, все на боевиков списали. Не о придурках пьяных заботились. Представили пацана к медали и комиссовали, как получившего ранения при выполнении воинского долга. Если потом эти раны инвалидностью обернутся, так хоть военкомат оформит все без проволочек.

Понятное дело, у комбата теперь при слове ОМОН, кроме мата, ничего из глотки не лезет.

Ну да ладно. Стерпится-слюбится...если разборки эти на блоке вконец все не опоганят.

Да... дела!

До города километров пять, а возле блок-поста с полсотни чеченцев столпились. Бабы, мужики. Гвалт. Откуда их здесь столько? А! Вон автобус стоит. Специально под эту акцию пригнали или, на грех, мимо проезжал? Во, завелись! Некоторые уже чуть ли не в сам блок лезут. Да что ж это такое, кто здесь командует? Не знает, лопух, что так уже не один объект захватывали. Чирикнуть не успеешь, как без оружия останешься, а через день уже будешь где-нибудь в Бамуте боевикам блиндажи строить. Если не останешься здесь же без башки.

- Отходи! - ребятки мои и резерв вэвэшников из этой части, что на блоке службу несет, плечом к плечу встали, дружным напором самых наглых оттеснили. Вот чья-то рука дерзкая попыталась Мамочку за автомат схватить. Шалишь, здесь он уже не жулик-тыловик. Здесь он - боец. С детства детдомовского, неласкового, приучен за своих драться до последнего. А уж разных примочек из уличного арсенала никто, сколько он, не знает. Вроде и не сделал ничего - а из толпы вопль сдавленный. Вот он - ухарь, что за автомат хватался. Молодой. Вся рожа темно-коричневая, а на месте бороды недавно сбритой смугло-розовая. В сторону выпрыгнул, на одной ноге скачет, за голень держится. Выть стыдно, шипит яростно. Больно, наверное, "берцем" по косточке-то?

Выдавили, без стрельбы обошлось. Раньше вверх в таких случаях стреляли. Перестало действовать. Знают, что по женщинам огонь никто не откроет. И опасно это. Не раз после стрельбы в воздух вдруг откуда-то раненые и убитые появлялись. Со всеми последующими разборками. Да что тут непонятного. Под такие акции всегда группы боевиков готовятся. Если получится - из-за женских спин федералов перестрелять. Не получится - из автомата с глушаком очередь под шумок в толпу засадить. Тоже хорошо: на Западе - вой, в прессе вой, федералы - в дерьме, а в рядах боевиков - новые мстители.

А вот и старший блока. М-да! Интересно, бывают шестнадцатилетние лейтенанты? Или так хорошо сохранился?

- Товарищ подпол...

- Пошли в блок, быстро, строевой подготовкой потом займешься...Ну, что тут у тебя.

- В ходе несения службы, в четырнадцать...

- По делу, братишка, по делу давай!

Вроде слово какое простое - братишка. А в лейтехиных глазах растерянность и недоверие надеждой сменились.

- Мы сегодня БТР с нарядом вперед на пятьсот метров вынесли. Внезапно. Там за поворотом развилка на объезд и чехи вокруг нас ездить повадились. Только встали- прямо на нас Жигуль выскакивает. По тормозам и разворачиваться. Мы - вверх предупредительную. Водила по газам, а с пассажирского - по нам из автомата. Бойцы мои в ответ как дали - он сразу в кювет завалился. А тут автобус этот...

- И вы уши развесили, машину сразу не отсекли. А толпа из автобуса потом ее окружила, вас не подпустила, и вы теперь не знаете: что там было, кто там был. И на руках - только труп невинно пострадавшего мирного чеченца, так? Или два трупа?

- Один...раненый, тяжело...его на другой машине в больницу увезли. А другой или в лес смылся, или с этими... из автобуса, смешался.

- Ах пацаны! Ты кому-нибудь еще так, как мне, рассказывал?

- Никак нет.

- Память хорошая, нервы в порядке?

- Так точно, товарищ..

- У-у-х! У тебя времени много? У меня - нет. Значит так: оружие вы применили незаконно. В Чечне официально комендантского часа нет. Вы даже по колесам стрелять не могли: по закону нужно, чтобы была угроза другим участникам движения. Стрельбу с их стороны ты теперь никому не докажешь. И автомат ушел, и гильзы уже наверняка подчистили. Если ты еще раз то же, что и мне, расскажешь, следующие показания будешь давать прокурору в тюрьме. Может даже - в чеченской тюрьме. И сидеть тебя сунут в одну камеру с чеченскими уголовниками. И твоих пацанов тоже. Ты понял меня?

- П-понял.

- У тебя помощник с мозгами есть?

- Есть. Старший прапорщик...

Я сейчас всю эту толпу в автобус загоню и отправлю. Потом скажу, что здесь лишние силы держать не нужно и БТР из вашей части назад заверну. Тех пацанов, что стреляли, вместе с их автоматами, засунь в БТР незаметно, на базу отправь. Вместо них других поставь - из тех, что мной приехали. Тех, у кого автоматы вычищены, как у кота яйца. И крепких духом, чтобы отбивались за братишек, как надо. Документацию с поста - всю в часть. Пусть твой старший прапор с ними едет, командиру все доложит. Автоматы, что стреляли, взорвет, утопит, обменяет - но их в природе быть не должно. Журналы выдачи оружия, книгу нарядов - хоть все заново переписать. А насчет стрельбы провокация! Автобус появился, когда вы еще пуляли?

- Нет, Жигуль уже в кювете лежал.

- Вот и отлично. Запомни: вы даже вверх не стреляли. Это из леса, из-за вашей спины били по вам и по Жигулю. И пули не ваши, и гильзы не ваши. Говори мало, в подробности не лезь. Не знаю, не видел, не стрелял - в кювете лежал, Богу молился. Все понял, или повторить надо.

- Понял.

- Помни братишка: за тебя только ты сам, твои парни, да твой командир. А против - вся кодла проститутская: там и политики будут, и журналюги продажные, и правозащитники разные. Твою душу сами растопчут, а грешное тело за решеткой сгноят. Так что, давай, действуй! И шустри, думаю, местная прокуратура долго не задержится...О-о! Помяни черта - он тут, как тут! Ладно, я пошел им зубы заговаривать, а ты крутись, как сказано.

x x x

Танкист заорал:

- В укрытие! В укрытие! Ложи-и-ись! - и свалился в ближайший окоп.

Винни, услышав его вопль, в доли секунды разблокировал дверку Урала и, как заправский каскадер, сиганул прямо из кабины следом за Танкистом.

Досмотровая группа на дороге рванула кто куда. Одни - в специально приготовленные и до поры до времени замаскированные окопчики, другие - в кювет, под прикрытие уложенных подковами мешков с землей.

Ожидавшие очереди на досмотр тренированные чеченские водители и пассажиры шрапнелью разлетелись по обочинам и придорожным ямкам.

Никто из них, кроме Танкиста, ничего не понял и откуда исходит опасность, не знал.

Зато Серега знал хорошо:

- Еш твою мать! Еш твою мать! Еш твою... - и на третьей "матери" он в фантастическом прыжке влетел в ход сообщения, проломив настеленные сверху хлипкие досочки.

- Тр-р-ресь - начиненная тротилом жестянка разлетелась на смертоносные куски. Провыл над головами замерших в окопе омоновцев вырванный вместе с трубчатым гнездом запал. Свернулась в пружинку и уползла змеей к колышку коварная струна, волоча за собой кольцо с болтающейся чекой.

Над блок-постом повисла тишина.

- Вот оголодали без баб. Улегся на меня и вставать не хочет, - Танкист беззлобно пхнул локтем Винни в мягкий беззащитный живот. Броник Пуха раскачивался на распахнутой дверке Урала, а его владелец, сползая с Танкиста, ошалело вертел головой и пытался сообразить: что это было и кончилось ли это. Что-то день сегодня выдался богатый на впечатления.

Народ стал потихоньку, настороженно выползать из укрытий.

- Да вы что, сговорились сегодня! - Сердитый Чебуратор, стоя возле двери блиндажа, вместе с кровью размазывал по исцарапанной щеке зеленку, которой радостный от возможности продемонстрировать свое искусство Док щедро разукрасил ему посеченные ночью ухо и кисть руки.

Еще не пришедший окончательно в себя Серега стоял рядом, и то с облегчением поглядывал на дымящуюся воронку у колючей ограды, то виновато на Чебуратора. Надо же было обрушиться на перекрытие именно в том месте, где стоял взводный.

- Слушай, тебя как отсчет учили вести? - строго спросил Серегу Танкист, - двадцать один, двадцать два, двадцать три! А ты как считал? Это какая-то новая система. Правда, тоже точно получается: еш твою мать, еш твою мать, еш твою мать!

Народ заулыбался. У кого-то из наиболее впечатлительных сорвался с губ легкий истерический смешок. И шибанул отходняк в головы шалыми хмельными пузырьками, прошелся по поджилкам мягкой широкой косой, повалив на заросший чахлой травкой бугорок задыхающихся от смеха людей. И несколько минут только и слышно была повторяемое на разные голоса:

- Еш твою мать, еш твою мать... ой, мамочки, не могу...ой сдохну со смеху!

x x x

Вернувшись на базу, Змей застал свой отряд в состоянии запорожцев, только что закончивших писать письмо турецкому султану. История с новой методикой Сереги-сапера облетела уже не только своих омоновцев, но и повторялась на все лады для подтянувшихся на смех гостей.

Добавили жару и вопли Чебуратора, который выскочил из кубрика своего взвода с криком:

- Какая сволочь это сделала?! Убью за другана!

Всей гурьбой ломанулись в кубрик смотреть, что сделала неизвестная сволочь.

На кровати, грустно поблескивая пластмассовыми глазами, сидел Чебурашка. Лихо заломленный на правое ухо черный берет резко контрастировал с белизной тщательно наложенной на левое ухо стерильной повязки. Лохматая лапка, также перебинтованная, бережно покоилась на широкой уютной подвязке. Из сложенных бантиком губ торчала беломорина, несомненно извлеченная из личных запасов Чебуратора...

Чокнутый день подходил к концу.

Змей застрял на посту. Пошел проверять - и застрял. Больно ночь была чудная. Тихо. Ни дыма, ни тумана. Звезды прорезались. Постовые, не забывая время о времени обшаривать в ночник чужие дома, окружающие комендатуру, о своем доме разговорились.

- А у нас уже снег вовсю.

- Батя, наверное, уже крабов трескает. Он до самого льда с моторки краболовки ставит. А чуть ледок - уже пехом. Мать по осени все ругается - не нужны мне твои крабы. Пусть ход лед нормальный встанет. Утонешь ведь. ..

- А я бы сейчас куропаточек по сопкам погонял.

- А я - девчоночек по дискотеке...

Тихо тренькнул полевой телефон.

- Командир - вас.

- Слышь, сосед, у меня на девятом блоке ты разбирался?

- Была такая история.

- Зайди ко мне. Дело есть.

Соседи располагались рядом, в трехэтажном здании школы. Не очень полезное для здоровья дело - в ночном Грозном по чужой территории бродить. Но у первого же поста Змея встретил офицер-вэвэшник, уверенно проводивший его через непролазные лужи по скользким мосткам.

- Вам сюда. Разрешите убыть?

Дневальный, рыжий пацан в необтертой еще форме, старательно завопил:

- Командир батальона, на выход!

Из класса, служившего старшим офицерам и штабом и спальней и столовой, поспешно вышел комбат.

- У, как ты шустро!

- Да твой Сусанин, похоже, в темноте, как кошка видит. Еле поспевал за ним.

- Ну, здоров, сосед. - Комбат пожал Змею руку. - Проходи, гостем будешь. Мои ребята специально для тебя стол накрыли.

- Крестник лопоухий постарался?

- Крестник твой уже в Моздоке, а завтра дома, в полку, будет вместе со своими пацанами. Нечего им здесь торчать, гусей дразнить. С наскока их не взяли, а теперь уж не достанут. Ну, пошли, ментяра мой дорогой, - и вдруг порывисто притянул Змея к себе, обнял крепко за плечи - пошли, братишка, пошли!

ЗАКОН ВЫЖИВАНИЯ

Не только ты меня об этом спрашивал. Я сам себя об этом постоянно спрашиваю. И с ребятами, когда собираемся, тоже об этом часто спорим.

И никто ответить не может: как же так получается?

Едут на броне десять бойцов. Выстрел - хлоп! Девять - живых. Один "двухсотый". Почему он? Почему не тот, что слева? Почему не тот, что справа? Или фугас - ша-арах! Шесть "двухсотых". Три "трехсотых". А на одном - ни царапины. Опять же: почему он уцелел? Не тот, что без половины черепа лежит. Не тот, что без ступни ползает.

Никто не ответит. Никогда не ответит.

И все же есть Законы выживания. Они простые очень. Правда, даже если все их соблюдать, это еще не значит, что жизнь тебе гарантирована. Почему? Одни говорят, что Господь к себе лучших забирает. И не смерть это, а переход в новую, лучшую жизнь, тяжким ратным трудом заслуженную. Другие плечами пожимают: лотерея, закон больших чисел. Кому-то должен этот жребий выпасть. В общем, выше это разумения человеческого.

Зато, если эти Законы не соблюдать - то тебе из войны уже точно не выйти.

А самый главный их них я для себя давно вывел: надо верить в то, что делаешь, и надо делать то, во что веришь.

Когда не веришь, то ты без всяких исключений - покойник. Даже если с войны без царапины вернешься, ты - покойник. Тело еще бродит. А душа твоя "двухсотый". Побродишь еще, потаскаешь это тело. И уйдешь. Хорошо, если сам, один. Хорошо, если другим беды еще не наделаешь.

А если веришь...

Мне вот, когда про свою роту рассказываю, обычно говорят:

- Это просто ты сейчас за своими парнями скучаешь, вот они тебе и кажутся золотыми, да серебряными.

Или вообще:

- Хорош, мужик, заливать. Всякое мы про контрактников слыхали, но какие ты сказки рассказываешь...

А я и сам бы не поверил, если бы мне кто другой рассказал. Знаешь, как в анекдоте про черта, который пять лет всех баб бл...довитых в один самолет собирал? А тут - с точностью до наоборот: чей-то ангел-хранитель в одну роту всех классных мужиков свел. Причем - разными путями. Один - чужую машину разбил, в долги влетел. У другого - работы нет, дома нелады пошли. Я в Чечню вернулся, чтобы слово свое выполнить, которое сам себе дал, когда нас, после Хасавюртовского мира, оплеванных оттуда вышвырнули... короче, у каждого свое.

Когда в Новочеркасске собрали батальон, стали формироваться. Кто в разведроту просился - как-то сразу и скучковались. Еще познакомиться не успели толком, а уже будто ниточки между нами протянулись.

В первый же вечер у нас в казарме заварушка маленькая приключилась. Народ понажрался, кто от скуки, кто от страху перед будущим. Были и те, кто уже повоевать успел, в первую кампанию. Ну и завелись некоторые:

- Все равно на смерть идем! Давайте деньги авансом! Мы сейчас гулять хотим!

Вижу, обстановка накаляется с каждой минутой. Психоз вот-вот массовый попрет. А ведь батальон целый, с оружием. Делать нечего. Вышел на середину казармы:

- Хорош орать! Что и за что вы требуете? Родина от вас еще ничего, кроме заблеванных подушек, не видела. Кто умирать собрался, возвращайтесь домой. Там сопли лейте, или помирайте. А кто жить собирается - спать ложитесь. Завтра в дорогу.

Я их не боялся, крикунов этих. Надо было бы - остудил бы пару-тройку. Но вижу - разведчики мои будущие ко мне подтянулись. Встали рядом.

И как-то успокоилось все сразу.

Вот тогда-то и почувствовали мы все, что больше нет нас поодиночке. Есть рота. И именно тогда мы приняли наши правила. Не мародерствовать. Не крысятничать. Не палачествовать. Никогда не терять свое лицо. И верить друг другу. Верить до последнего.

Я мужикам своим прямо сказал:

- Если мы от своих правил не отступим, если мы свою веру сохраним, Бог всегда будет на нашей стороне.

И не оказалось среди нас ни одной гнилушки. Сколько вместе всего прошли - ни один трещину не дал. И когда нас предали, загнали в окружение и бросили. И когда мы из окружения этого с боями выходили. Был у нас парень, Сашок. Лучший из лучших. Он за линию ходил, как на прогулки. Не успеет вернуться - готов опять идти. Но когда сдали нас, это так по душам ударило, что не каждый сдюжил. И Сашка, когда мы на прорыв пошли, вдруг говорит:

- Все ребята. Я сломался. Я больше ни во что не верю. Вот мы сейчас пойдем, а нас снова подставят... Я боюсь. Боюсь так, что поджилки трясутся. Вы теперь на меня сильно не рассчитывайте.

Я за всю свою жизнь большего мужества не встречал. Первое: что нашел он в себе силы такое сказать. А второе, что он, после этих слов, с нами две недели через бои шел. Боялся смертно, но шел и вышел. Потому что ему казалось, что он веру свою утратил.

А она с ним была.

А приятель мой Серега во вторую роту попал.

Замечательный он был человек. Чистый.

Месяц спустя мы под Грозным стояли. И потянуло комбата нашего на подвиги. Придурок пьяный. С каких глаз он это затеивал, с каких в жизнь проводил, с каких команду на открытие огня подал?...

Ушла вторая рота. Засаду выставили на выходе из Грозного. Ждали боевиков на прорыв. И в сумерках уже вышла на них колонна. Слышали мы стрельба в том районе отчаянная была. По радиопереговорам судя - наши боевиков в полную силу долбили. Колонну эту в прах разнесли.

Мои от зависти прямо изнывали. Но чувствую я: что-то не то.

- Не торопитесь завидовать, - говорю.

Вернулась рота. Обычно после такой удачи азарт прет, каждый рассказывает что, да как. А тут - молчком. Я на Серегу смотрю: ходит, как в воду опущенный. Тоже молчит. В душу ему я лезть не стал. Созреет, сам все скажет.

Да и говорить особо не понадобилось. Через день проходили мы тот район. И колонну эту увидели. Не боевая колонна. Только один "Урал" на транспорт боевиков тянет. Хоть и сгорело все, но видно, что остальное - разношерстная техника. Легковушки. Автобусы. Остатки барахла гражданского... Заглянули мы. Разные там трупы были. И женщины. И дети. А оружия не было. Ни целого, ни обгоревшего.

Подошел Серега. Смотрел, смотрел... и заплакал молча.

А вечером, когда мы с ним у меня в палатке сидели, говорит:

- А ведь не всех сразу.... Мы, когда сообразили что происходит, прекратили огонь, кинулись помогать. Засветились перед ними - чья работа. А что дальше делать? Комбат, козел, протрезвел резко. Собрал нас, говорит: "Если отпустить их, или в госпиталь отвезти - все! Кранты нам!..." В общем, получается, перевязали мы их, накормили и ... Не знаю, как теперь с этим жить. Но думаю, что скоро мы за это ответим.

Не стал я его ни утешать, ни успокаивать. Не поверил бы он моим словам.

Тем более, что прав он оказался на сто процентов. Будто знак какой -то лег на роту. Через день, да каждый день пошли у них потери. Глупые какие-то, непонятные... для тех, кто не знал, что происходит.

Я тогда об одном Господа просил: чтобы дал Сереге легко уйти. Чтобы дал ему возможность успеть душу свою очистить.

А под Дуба-Юртом их рота легла. Практически полностью. Человек пять осталось. Когда чехи на пятки сели, Серега отход остатков роты прикрывал.

После того, как мы духов вышибли, мои ребята его нашли. Меня позвали.

Он себя вместе с боевиками гранатами подорвал. Две воронки по бокам. Весь - как решето. Кистей рук нет. А на лице - ни царапины. Чистое лицо. Строгое и спокойное.

Я рад за него. Жить по своей вере он уже не мог. Но умереть успел...

Он с верой умер.

Что? Да! Я - православный. Только тут не о том речь. Нет. Кто как молится - это без разницы. Бог один на всех, это и без меня сказано. И вера настоящая - она одна в душе. И Закон на всех действует одинаково.

Работали мы как-то за линией. Надо было броды к Катыр-Юрту разведать. Пошли впятером. Ночь хорошая такая была. Туман, морось. Можно под носом у любого секрета пройти. Если только прямо на них не наступим - не заметят.

Прошли мы эту речушку, как велено. Броды нашли, и не один. Времени еще полно. И такой соблазн одолел: посмотреть, как у духов служба организована, что в ауле делается.

Там, где мы заходили, постов не было. Или спали, как убитые. Но, скорей, все же не было. Мы же не дуриком шли. Смотрели.

К крайним домам вышли. И тут - патруль.

Трое их было. Что-то типа ополчения местного. Боевиками-то и назвать трудно. Но, здоровые ребята. Один с охотничьим ружьем, а двое - с калашами. У нас и Винторез был, и пистолет бесшумный. Но только, если бы мы их просто убрать решили, то не стали бы и патроны тратить. Они же идут, болтают о чем-то по-своему. Только песни не поют. В ножи спокойно можно было взять. Но интерес-то другой. Три "языка" сами в руки идут.

Надо было видеть, когда мы им сзади каждому ствол в ухо вставили. Обмякли джигиты.

Сначала трудно они шли. Да нет, не сопротивлялись, какое там! Ноги просто у них поотказывали. Идут, а коленки в разные стороны выгибаются.

За речкой передохнули. Стали совет держать. Тащить их? Кому они особо нужны? В кусты порознь растащить, на месте расспросить и избавиться от обузы.

Но тут я прикинул, времени - можно хоть еще раз к духам сходить и вернуться. Пленники наши очухались. Идут уже живо. Говорю парням:

- Не стоит грех на душу брать.

Были бы наемники. Или серьезные отморозки типа басаевских. Тех сокращать при любых обстоятельствах надо. Нечего им в колониях наш хлеб жрать. А эти... народные дружинники.

Ребята посомневались. Но спорить не стали. "Языки" наши сообразили, что им жизнь подарили. Впереди нас чешут, но бочком-бочком, в глаза по-собачьи заглядывают.

Доставили мы их. Сдали. Пусть другие с ними беседуют. Есть любители бесед с пристрастием.

Но опять повезло джигитам этим. Узнали про них высокие начальники. Приехали лично допросить. Ну, тут уже культурно все, чуть ли не под протокол. Клянутся "дружинники", что боевиков в селе нет. Укреплений нет. Только ополченцы местные. И против федералов ничего не имеют. Ополчение создали, чтобы, наоборот, боевиков в село не пускать и от мародеров отбиваться.

Когда их отпускали, нам поручили их за посты вывести. Старший их на прощание обниматься полез. Говорит:

- Мы тебе жизнью обязаны. Приходи ко мне в гости. Хоть сейчас, хоть завтра. Всей семьей охранять будем. Да и охранять не надо будет. Аллахом клянусь, у нас в селе гостя никто не тронет! А в моем доме - тем более!

Обниматься я с ним не стал. Но руку пожал. Понял человек добро хорошо. Меньше зла будет. Его в Чечне и так слишком много.

А на следующий день наши парни на их засаду напоролись. Тогда вся бригада развернулась и пошла на зачистку. Ну, ты знаешь, что там оказалось. И дзоты в подвалах и снайперы на крышах. Сколько ребят легло!

Но рассчитались мы с ними. Закончили работу, вернулись на базу, с ног валимся. Сил нет даже поесть. Одна мысль - забраться в палатку и отключиться. И тут, представляешь: ... ведут моего "друга"! Не одного. Их там десятка полтора было. Но я его сразу узнал. В разгрузке, крутой такой.

- Ну, привет, говорю. Значит, так у вас гостей встречают? Выходит, ты меня в гости звал, чтобы в засаде повязать? А как же твой Аллах? Ваше гостеприимство хваленое?

И тут меня заело - передать не могу! Мы, русские, о своем гостеприимстве на каждом углу не кричим. Но из собственного дома ловушку делать для того, кто тебе жизнь подарил, ... У нас последний уголовник такого себе не позволит. Порвать бы его, суку, голыми руками! Душа клокочет, чуть сердце не лопается.

Ребята, что его вели, поняли все. Говорят:

- Не переживай, братишка. Сейчас мы вон до тех кустиков дойдем, и он у нас бежать попытается...

- Нет, говорю, не пойдет так. Вы из сволочи мученика сделаете. А ему на небе места нет. Даже у Аллаха.

Мои ребята в круг встали. Духов рядом поставили.

В кругу я и он. Он на голову выше. Крепкий. На свежей баранинке и молоке рос.

- Бери нож. Я тоже только с ножом буду. Убьешь меня - мои ребята тебя отсюда выведут и отпустят. Слово офицера и моя последняя воля на этот случай. Ты Аллахом клясться любишь... Ну что ж, если твоя вера сильней, то покажи, как ты в него веришь.

Не было у него никакой веры.

МЫ ПРИЙДЕМ НА МОГИЛЫ БРАТИШЕК

На периметре комендатуры шел бой. Боец в "Сфере" и бронежилете, расположившись в самом центре амбразуры и тщательно прицелившись, садил одиночными из автомата - тах!-тах!... тах! Пулеметчик, обмотанный лентами поверх тельняшки, на манер революционного матроса, стоя на открытом пятачке, по ковбойски - от пояса поливал "зеленку" длинными очередями из своего ручника. Длинный Пастор, командир расчета АГС, четко, по уставу подавал команды наводчику, пока тот, нажав на гашетку, не заглушил его голос гулкой короткой очередью: дум-дум-дум! Через пару секунд из "зеленки" отозвались разрывы долетевших выстрелов: тах-х...тах-х...тах-х!

С противоположной стороны на территорию комендатуры влетел "Урал", за ним - БТР сопровождения с бойцами ОМОН на броне.

С подножки машины на ходу спрыгнул Шопен - командир отряда, бегом направился в сторону постов, где вперебой стучали выстрелы, с сухим треском разорвалась ручная граната. Бойцы горохом сыпанули с брони, рванули вслед за ним.

- Что происходит? Прекратить огонь! Ты что, сдурел, как мишень торчишь?! - Шопен, схватив пулеметчика за шиворот, рванул его за угол кирпичного сарайчика, в укрытие. - Где противник, кто дал команду стрелять?!

- Все нормально, командир! - От стены сарайчика отделились двое в вопиюще гражданских нарядах. Джинсы, футболки. У одного на плече профессиональная видеокамера.

Шопен, потеряв дар речи, стоял и смотрел на это явление. Наконец, задавив себя и остановив гневно заигравшие желваки на скулах, он своим обычным ровным голосом спросил.

- Кто такие?

- Телевидение. Мы тут ребят попросили поработать в кадре. Третий день в городе, ничего интересного. Спасибо, ваши помогли.

Шопен развернулся к бойцам. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу и понурив головы.

- Кто дал команду?

Молчание.

- Мой зам в курсе?

- Так точно.

Долгая пауза повисла в воздухе предгрозовым разрядом. Даже задиристый, разбитной наводчик АГС подтянулся, ожидая, что же сейчас произойдет.

- Хорошо, идите!

Дружный облегченный вздох вырвался из десятка молодых могучих легких.

- Да нам бы надо еще... - начал один из телевизионщиков.

- Вам нужно, чтобы шальной пулей кого-нибудь завалило в результате вашей клоунады? Чтобы сюда через час десяток комиссий понаехал разбираться, кто нарушает приказ командующего гарнизоном, открывает огонь без разрешения? Чтобы опять местные шум подняли! Мы только-только с ними отношения наладили. Вы же ( с нажимом на "вы") вещаете, что мы на мирной российской территории конституционный порядок наводим. Что здесь войны нет. Так какого... - Шопен еле сдержался - вы нам ее здесь устраиваете. Вон, полюбуйтесь - уже делегация идет!

И точно: от крайних домов частного сектора неспешно шли несколько стариков в папахах, один опирался на посох. Впереди бежал молодой парень, размахивая руками и что-то крича.

- Но ваш заместитель...

- Вот вместе с ним на пару теперь и объясняйтесь. Пастор!

- Я!

- Найди зама, я жду его в штабном кубрике.

Минут через десять из штабного помещения в расположении ОМОН, выполнявшего заодно и роль столовой, вышел заместитель Шопена. Тяжко вздохнув, он классическим российским жестом полез было в затылок, но заметив насмешливые взгляды бойцов, резко сбросил руку и с разобиженным видом пошел на выход, покурить, успокоиться.

Жизнь в Грозном шла своим чередом.

У частных домов напротив комендатуры, у ворот, покуривая и неспешно, солидно беседуя, на корточках сидели мужчины. Время от времени они исподлобья бросали внимательные, цепкие взгляды на КПП комендатуры, на выезжающий и заезжающий транспорт. Вот двое встали и пошли в дом. Из тех же ворот, с огромной надписью мелом "Здесь живут люди!", немедленно вышли двое других, помоложе, и уселись на месте ушедших.

Женщины, перекрикиваясь пронзительными голосами, хлопотали в огородах, развешивали белье, энергично выметали и без того чистые бетонированные дворы. Несколько молодаек, похихикивая, сплетничали у одного из дворов. Половина из них держала на руках грудных малышей или покачивали коляски. У остальных, несмотря на свободный покрой цветастых платьев, заметно выдавались большие животы. Почти за каждую цеплялись еще один-два карапуза, неуверенно топающих вокруг матери.

Пацаны постарше бойко торговались со скучающими на внешних постах комендатуры бойцами. Товар был обычный: жвачка, сигареты, "Сникерсы". Один даже притащил с недалекого рынка вафельный торт и настойчиво совал его бойцам.

Те отбрыкивались:

- Может твоему торту сто лет. А может он с отравой.

- Не-е! Бомба есть, отравы нет!

- Дорого просишь. На рынке дешевле.

- Э-э-э! Зачем на рынке? Зачем ходить. Так покупай, я что даром бегал?

- А я тебя просил?

- Э-э-э! Если такой бедный, зачем на войну поехал? Ехай домой деньги зарабатывай!

- Ну ладно. Тыщу сбросишь?

- Зачем? Деньги бросать нехорошо!

Видно было, что торговались просто так, больше из интереса. Торт пацану скорей всего дала работающая на рынке мамка. А соскучившихся за нормальной жизнью, за младшими сестренками и братишками парней забавляла нахальная экспрессия юного спекулянта. Каждая его реплика вызывала у спорщиков новый прилив смеха.

Один из пацанов, пользуясь тем, что бойцы отвлеклись, влез на невысокую стеночку ограждения и, сосредоточенно шевеля губами, стал что-то пересчитывать во дворе комендатуры.

- А ну брысь, шпион мелкий! - один из постовых ссадил его с ограды и дал шутливый шлепок чуть пониже спины.

Пацан в ответ, не долго думая, треснул его в грудь, защищенную бронежилетом и запрыгал на одной ноге, дуя на ушибленный кулак.

- Ай, дурак железный!

Бойцы улыбались. А смешливые мальчишки, держась за животы, что-то звонко выкрикивали приятелю по-чеченски.

К комендатуре подъехал чужой "Камаз". Постовые на КПП, встретив машину настороженными стволами, вдруг из-за мешков защитных повыскакивали, улыбки на лицах засветились. Те, что под тент заглядывали, смеются, своим руками машут:

- Пропускай.

Зарычал "Камаз", вполз на территорию. А из-под тента еще на ходу бойцы выпрыгивают. Загорелые, запыленные, в камуфляже. Бороды, как у боевиков. Головы косынками повязаны, серыми от пыли. Лица будто в два цвета разукрашены. Вокруг глаз и выше - бурые: смесь пыли и загара. Ниже смугло-розовые, распаренные под сорванными облегченно повязками, с дорожками пыли и потеками ручейков потных. У наиболее пижонистых - на руках перчатки с обрезанными пальцами. Разгрузочные жилеты битком набиты магазинами, гранатами. У каждого над левым плечом или на голени - нож боевой. На кого ни глянь - Шварценеггер из "Коммандо", или Рэмбо ( кто помельче).

Омоновцы сбежались, обнимаются с приехавшими.

Огромный, бритый наголо, но при этом чернобородый детина, больше похожий на афганского моджахеда, чем на российского "спеца", бросив своим две-три команды коротких, орет радостно:

- Здорово, Шопен! Принимай подмогу!

Командир ОМОН, поспешивший на этот шум, к нему бросился. Тоже обнялись, друг друга по спинам хлопают.

- Душман, братишка, какими судьбами?

- Да мне из ГУОШа передали, что ты тут совсем чехов распустил. Пришлось к вам аж из Гудермеса на выручку рвать.

- Ладно, ладно! Небось твоя банда тамошнего коменданта достала своей крутизной, вот он и придумал, как от вас избавиться.

- Ах ты композитор хренов! - ничуть не обидевшись, рассмеялся великан и от избытка чувств так хлопнул товарища по спине, что тот аж присел:

- Ты, медведь! Убьешь!

- Слушай, это вы так домой припарадились? Выбритые, чистенькие.

- Не в окопах, чай, живем. Воды у нас - хоть залейся. С горячих источников привозим - мойся, стирайся. Чего вшей разводить? Да и куда нам до вас - собров-суперов? Мы - народ скромный. Нам бороды-косынки не к лицу. У меня только один такой...Рэмбо, да и тот - Питон. А своих предупреди: пока здесь не освоятся, пусть никуда не лезут и пальцы веером не растопыривают. Особенно на ногах, а то все растяжки поснимают, - в глазах у Шопена запрыгали веселые чертики.

- Разберемся, братишка. Ты только дай команду, чтоб нас покормили, как следует. А то весь день не жравши.

- Котяра! Ты гостей кормить собираешься?

- Обижаешь командир! Уже накрываем... А... это...? - коренастый, круглолицый, действительно похожий на кота старшина выразительно округлил глаза и его пальцы непроизвольно сложились в фигуру, которой в России традиционно обозначают стопарик.

- Гостям по соточке, по случаю приезда. А свои перетопчутся. Нам сегодня опять весь периметр перекрывать.

- Понял, не дурак! - и прихватив с собой пару бойцов, старшина умчался на помощь кухонному наряду.

Серега, ты не в курсе, кто нас менять будет?

- В курсе, в курсе. Нас сюда затем и перебросили, чтобы мы им на первых порах подсобили. Они от ГУОШа за нами шли, отстали немного. СВМЧ. Срочники....

- Что-то мне твой тон не нравится, а, брат?

- Сейчас сам увидишь. Вон они - пылят.

- Ой, е...! - Шопен, подперев щеку и пригорюнившись, наблюдал, как из заполонивших двор грузовиков высаживается пополнение из прибывшего батальона.

Зеленые, звонкие восемнадцатилетние пацаны ошарашено вертели головенками на тощих цыплячьих шеях. Армейские каски нависали над их прыщавыми лицами непомерно большими тяжеленными тазиками. Явно неперекачанные руки держали оружие так неклюже, что сразу становилось ясно: эти крутые воины в лучшем случае прошли традиционную подготовку молодого бойца. Три месяца подметания плаца, строевая подготовка, разнообразные наряды и под занавес, перед присягой - три выстрела одиночными по грудной мишени. Окончательно добило собравшихся аборигенов комендатуры то, что из машин выгрузили всего с десяток ящиков с боеприпасами, но в дополнение к ним - целые вороха резиновых палок и пачки пластиковых щитов.

- Мужики, вы куда приехали?

Мальчишки, смущенно пожимая плечами, исподтишка бросали любопытные и тревожные взгляды то на обступивших их "спецов", то на дома вокруг комендатуры, будто ожидая, что по ним вот-вот начнут стрелять неведомые и страшные "духи".

- Ну вы и снарядились, командир! - Серега насмешливо уставился на моложавого подполковника, одетого в патрульную милицейскую форму со всеми нашивками и знаками различия.- Кто это вас так надоумил?

- Да в штабе округа! Подняли по тревоге, за шесть часов до вылета. Мы же сюда - прямиком из дома, на самолете. Спрашиваю: "Скажите хоть, что там реально происходит?" А они: "Ты что, шесть месяцев в Карабахе провел и не знаешь, как батальон готовить?" Прошу: "Дайте хоть боекомплект пополнить!", а мне:" По телеграмме главка только два БК с собой положено. Все остальное на месте получите."

- Ага, получите! - кивнул головой Шопен. - Тут уже давно все запасы размели...

- Понятное дело! В Северном сели, в город въезжаем, я чуть не охренел. Какой Карабах?! Тут, наверное, покруче Афгана будет. А у меня офицеры - одна молодежь. На ходу в машинах боеприпасы раздавал. Вот же суки штабные, конспирацию развели, а! - и подполковник завернул в адрес своих начальников такой роскошный оборот, что насмешка в серегиных глазах сменилось восхищением.

- О, брат, да ты поэт! Музыкант у нас уже есть, - Серега шутливо подтолкнул Шопена, - твои слова, да на его музыку... Вот это песенка получится!

- Да...Серега! - протянул Шопен, - Будут сегодня песенки, будет и музыка, Хотел я коменданта попросить, чтобы нам в последнюю ночь перед дорогой отдохнуть дали...

- Какой тут, к Аллаху, отдых? - понимающе усмехнулся собровец. - Эти орлы сегодня все, что шелестит, блестит и "кажется" перестреляют. Через пятнадцать минут после наступления темноты весь боекомплект рассадят.

- Патроны не проблема, - махнул рукой Шопен, - запас есть, поделимся. Тут снайперы по ночам постоянно лазят. А сегодня могут специально собраться: поохотиться на свежачка. Слышь, командир, - хлопнул он бамовца по плечу, Тебя как зовут-то?

- Володя.

- Игорь. А это - Душман, в миру - Серега. Бывший зам командира ОМОН, ныне целый командир СОБР... Володя, ты на посты сегодня офицеров старшими ставь. А где не хватит, мы с Серегой своих ребят дадим. Чтобы твои дуриком не стреляли. А то стемнеть не успеет, как получишь "груз двести".

Тот благодарно кивнул и отправился хлопотать по размещению своего батальона.

Четверо омоновцев расселись на низком кирпичном заборчике, с вожделением рассматривая только что купленный у пацанов-чеченцев вафельный торт. Питон, высокий боец с вальяжными "рисованными" манерами и шкодной щербатой улыбкой, достал жуткого вида кинжал, и, изображая самурая с двуручным мечом, примерился, будто собираясь рубануть тортик с размаху.

- Другого места не нашли? - Шопен, обходивший линию постов, появился, как всегда, неожиданно. - Или в расположении тортик не такой вкусный будет? Обязательно надо устроиться у всех на виду, чтобы любой дурак вам мог напоследок пулю засадить?

Повисла долгая пауза.

- Вы меня плохо поняли?!

- Да еще рано, командир. До темноты еще час, если не больше... Мы быстренько, - в голосах бойцов явно ощущались просительные нотки, видно было, что особо спорить с командиром никто не намерен. Только Питон всем своим видом выражал недовольство заслуженного ветерана, которому, словно мальчишке, осмелились сделать такое пустяковое замечание.

- Ну да, вы с духами обо всем договорились...

- Да ладно. Тишина в городе. Вон комендатура тоже отдыхает. И ничего, наконец подал голос и Питон.

Шопен оглянулся. Действительно, недалеко от омоновского поста, под стенкой комендатуры, несколько офицеров курили, сидя на корточках, и весело смеялись над какими-то байками жизнерадостного помощника коменданта по работе с населением.

- Марш в расположение, - голос Шопена не оставлял никаких шансов на продолжение дискуссии.

Бойцы дружно поднялись и, тихонько обмениваясь ворчливыми репликами, поплелись к зданию. Питон, на ходу пытавшийся закрыть торт, уронил крышку на землю. Замысловато выругавшись, он с наслаждением, демонстрируя глядящему вслед Шопену свое недовольство, врезал по картонке ногой. Командир рассмеялся, будто наблюдая за выходкой озорного, взбалмошного, но любимого сынишки и тут же снова озабоченно оглянулся на шашлычную компанию. Потом перевел взгляд на частные дома, окружавшие комендатуру. Улица была пуста. Исчезли вездесущие пацаны. Будто испарились постоянно сидевшие на корточках у домов мужчины. Опустели дворы. В переулке мелькнула женщина. Таща за руки двух ребятишек, она опасливо оглянулась в сторону комендатуры и, прибавив шагу, скрылась за поворотом.

Шопен развернулся и решительно зашагал к комендатуре. В дверях он столкнулся с помощником коменданта по тылу. Тот вел, обняв за талии, сразу двух телевизионщиков и весело приговаривал:

- Так, ребятки, сейчас для тренировки махнем по соточке, а за ужином уже - как следует.

- Тезка, где комендант?- озабоченно спросил Шопен.

- У себя, а что?

- Что-то мне не нравится...

Серия разрывов легла перед сидящими на улице офицерами, расшвыряла их в стороны. Совсем близко, из кустов, из-за стоящей метрах в ста старой, разбитой кочегарки хлестанули автоматные очереди.

Стоявшие на постах омоновцы среагировали почти мгновенно, из всех стволов ударили по краю "зеленки". Небольшая группа собровцев, под прикрытием огня товарищей, кинулась к упавшим, выхватила их из под очередной серии взрывов. Кого на спине, кого волоком - вбросили в коридоры комендатуры, тяжко дыша, попадали на пол, прислонившись к стенам.

Мимо них, горохоча тяжелыми ботинками, пронеслась группа резерва. В руках - автоматы, пулеметы, коробки с запасными лентами. За спинами - по две-три "Мухи". Разгрузки до отказа набиты боеприпасами для себя и для тех, кто только что по "зеленке" отстрелялся. Через запасной вход, прикрытый стеной мешков с землей, вынырнули на улицу. Сквозь черные султаны, сквозь струи трассеров рванули врассыпную, к постам. К братишкам.

И пошла бойня!

Раненых в спальное помещение перенесли. Двое - тяжелые. Их на кровати уложили. Трое, исполосованные поверхностными ранениями, кряхтя камуфляж стаскивают, шальными от шока глазами кровавые дорожки на собственном теле рассматривают. Еще двое стоят, покачиваясь, трясут головами, пытаются звон от контузии из ушей вытряхнуть. Айболит и все, свободные от боя, друзьям помогают: кровавое тряпье срезают, промедол колют, раны перевязывают.

В одной из комнат - телевизионщики.

Молодой коротко стриженый крепыш в туго натянутой на груди камуфляжной футболке, сидя на ящике из-под патронов и держа в руке микрофон, раза три подряд, под аккомпанемент автоматных очередей пытается начать репортаж:

- Наша съемочная группа находится в одной из комендатур города Грозный...

Грохот разрывов, сверху сыпется что-то, репортер вжимает голову, снова начинает:

- Наша съе...

- Ё... твою мать, - как бы заканчивает его фразу ворвавшийся боец, засел, падла в кочегарке, из-за кирпичей не выковырнешь, "Муху" дайте!

- Лучше "Шмелем" зажарить! - отзывается другой, стоя на коленях недалеко от журналистов, и разрывая полиэтиленовую упаковку огнемета.

- "Шмеля"? Давай "Шмеля", возбужденно кричит боец. Пританцовывая от нетерпения, ждет, пока ему отдадут оливкового цвета трубу со смертоносной начинкой и, подхватив ее наконец, выскакивает на улицу, в грохот и трескотню.

- Наша съемочная группа находится в одной из комендатур города Грозного. Вот уже три дня, как действует подписанное командованием федеральных войск и Асланом Масхадовым соглашение о прекращении огня. Но вопреки законам жанра нам сегодня не прийдется сказать не слова. За нас говорят автоматы...

- Готово!

Облегченно вздохнув, журналист встает с патронного ящика, нервно закуривает и говорит оператору.

- Володя, поснимай еще раненых... Перемирие, блин!

С улицы лай собаки доносится: испуганный, подвывающий. Снова серия разрывов, и лай в скулеж отчаянный переходит.

Раненый в живот кинолог Вадим стонет:

- Ральфа, Ральфа заберите!

Один из бойцов на улицу выскакивает. Пригнувшись, бросается к стоящему недалеко от входа вольеру, в котором мечется немецкая овчарка. От зеленки его прикрывает невысокий кирпичный заборчик, не больше метра. И стоило мелькнуть над забором его полусогнутой фигуре, как прицельная очередь выбила фонтанчики крошки из кирпича, рикошетом хлестанула по макушке шлема, слегка оглушив бойца и усадив на землю. Совсем ползком он добирается к вольеру, стволом автомата сдвигает вертушку. Сообразив, что происходит, духи укладывают рядом пару гранат из подствольников. Одна взрывается метрах в пяти, вторая, ударившись в стену, накрывает человека и собаку брызгами штукатурки и мелкими осколками. А те, уходя от смерти, стремительно мчатся на четвереньках к спасительной двери: собака - повизгивая, а боец приговаривая, - Ох бля! Ох, бля! - и под запоздавшую автоматную очередь они вместе проскакивают в коридор.

Собака сразу бежит в комнату, где стоит кровать его хозяина. Увидев непонятную толчею, ошалев от запахов гари и крови, она вздыбливает шерсть и рычит, недоверчиво глядя на окружающих.

Кинолог шепчет:

- Свои, Ральф, свои! Иди ко мне, не бойся. Здесь все свои.

И бессильно свисающей рукой пытается погладить виновато поскуливающего пса.

Серега - собровец, вместе с командиром бамовцев к Шопену спешат. Лица встревоженные.

- Братишка, у нас сюрприз на букву "х".

- А не хватит на сегодня сюрпризов?

- Не, еще только начинаются...

- Да что такое?

- У него, - кивает собровец на подполковника, - полный "ЗИЛ" - наливняк бензина. Девяносто третьего.

- Где? - холодея, спрашивает Шопен.

- А вон: под стенкой комендатуры, - машет рукой Серега.

Действительно, на углу стоит бензовоз. Пули щербят возле него стены. Пару раз в нескольких метрах от машины вздыбливаются разрывы подствольников.

- Да вы что...начинает Шопен.

- Ладно, не рычи. Пацан - водитель испугался, убежал. И ключи уволок. Но у нас есть зиловские. Мой боец машину выведет. Только твоим надо будет выскочить, духов огнем в упор ошарашить. Под разрывы перегоним в мертвую зону.

- Котяра, всех с подствольниками сюда.

Минуты не проходит, как две пятерки гранатометчиков в коридорчике выстроились. Среди них и Питон с теми, кто недавно тортик на улице разделывать собирался.

Шопен задачу ставит:

- Разбиваемся на две группы и залпами поочередно отрабатываем край "зеленки". Перезарядка - в укрытии, зря рисковать не нужно.

Заканчивая, не удержался:

- Питон, ты бы сбегал, проведал свою коробочку. Духи вторым заходом как раз там накрыли.

Тот, виновато сморщив нос, в затылке чешет. Друзья смеются, локтями подпихивают.

- Все... Заряжай! Пошли!

Подошедшие телевизионщики вслед нацелились.

- Куда? Жить надоело?

Крепыш - журналист бурчит сердито:

- Извини, командир. Я тебя не учу, как твою работу делать? - и поняв, что слишком резко получилось, добавляет примирительно, - надо же людям показать, что здесь делается, и как наши ребята драться умеют.

Шопен вскидывает брови, тянет изумленно-одобрительно:

- Мужи-ик! Тебя как зовут?

- Михаил.

- Ладно, Миша, подожди секунду... Малыш, Мак-Дак!

Подбегают двое из резерва. У одного- здоровяка - пулемет ручной, у второго - сухощавого, с умным тонким лицом - автомат с оптическим прицелом.

- Прикройте ребят, головой отвечаете! Малыш,- к здоровяку обращаясь, ты старший.

Тот молча в ответ кивает.

- Ну, с Богом, - и оператору, - Только смотри: для духов твоя камера это просто оптика. По возможности, башку от нее подальше держи...

Пригнувшись, журналисты со своей личной охраной выскакивают туда, где бой идет, и смерть носится, свою дань с живых собирая.

Снова волны разрывов с автоматной и пулеметной трескотней сливаются. За черной завесой, взревев мотором, проскакивает во внутренний дворик "ЗИЛ"бензовоз.

- Фу-у-у! - хором облегченно выдыхают командиры, в комедатуру возвращаясь.

- Мешками обложить, брезент от подствольников сверху натянуть! А завтра хоть весь батальон на лопаты ставь, но чтобы капонир был под бензовоз. Это же - вакуумная бомба под собственной задницей, - качает головой Шопен.

- Ну кто знал, что разгрузиться не успеем, как в такой концерт попадем,- оправдывается бамовец.

- Да ладно, тут твоей-то вины нет. Хотя пузырь с тебя - все равно. О! спохватывается Серега, - ты же у нас еще и не прописанный! Вот завтра за все сразу и выкатишь... Так, а это что за запах? Закусь спеет!

В грохот разрывов, звуки перестрелки вплетается шкворчание мяса на огромной сковородке. Тыловик комендатуры, в бронике, в шлеме, с автоматом за спиной, на керосинке баранину жарит. Переворачивает мясо большой вилкой, убавляет огонь и, еще раз оглянувшись: не пригорит ли, выскакивает с очередной выходящей группой. Через пару минут он возвращается. Бросает пустые магазины сидящему у стены бойцу с перевязанной головой, - Набей! - и, пока тот снаряжает магазины патронами, продолжает кухарить.

В расположении ОМОН, в уголке, за старой партой, сидят шестеро в полной боевой. За спинами у них еще человек пять. Тоже вооружены до зубов бодрствующая смена. Шестеро режутся в карты, в "дурака", на вылет. Остальные заглядывают им через плечи, вполголоса дают советы. Игроки незлобно и также негромко отругиваются.

На железных армейских койках, поставленных в два яруса, на синих и серых солдатских одеялах отдыхает третья смена. Бойцы, свои автоматы обняв, расстегнув броники и поставив их "коробочкой" на бок, спят между титановыми створками, как ниндзя-черепашки. В головах у каждого шлем лежит. Обутые ноги на панцирных сетках покоятся, матрацы подвернуты, чтоб не испачкать.

За стенами кубрика бой идет.

Шлеп-шлеп-шлеп... Дум-дум-дум... Бум-ба-бах! Бум-ба-бах!

Трясутся стены, прыгают.

А бойцы спят. Один из них перевернулся на спину, похрапывать было начал. Негромко сначала, а потом - соловьем залился. Сосед с нижнего яруса, из глубокого сна вынырнув, ногой его снизу пихает:

- Хорош храпеть, спать мешаешь.

Картежники, переглянувшись, прыскают, зажав рты, чтоб не расхохотаться. Один, наиболее смешливый, в коридор выскакивает. А храпун и его сосед снова в сон проваливаются.

В "кубрик" командир взвода зашел. Что-то сказал вполголоса, и будто не спал никто. Поднялся резерв. С ясными глазами, напружиненными телами, к любому обороту готовые, поднялись, как один. В три-четыре секунды застегнули броники, надели шлемы, присоединили магазины к оружию. Походкой волчьей, скользящей, настороженной, пошли на выход.

Ночь. На посту, на дне широкого окопа, полукругом обложенного мешками с землей, и накрытого досками с дерном, прижавшись спиной к стенке, сидит молоденький солдатик из только прибывших в комендатуру бамовцев. Съежившись в комок и прижав к себе автомат двумя руками, как ребенок, у которого хотят отнять игрушку, он тихо-тихо, еле слышно выбарматывает:

- Сейчас меня убьют! Сейчас меня точно убьют!

Слева и справа от него стоят матерые, лет по двадцать пять - тридцать омоновцы. Тот, что справа - с автоматом. Дав короткую очередь, он быстро отшагивает в сторону, за мешки, а потом неспешно передвигается к соседней амбразуре. Второй - с бесшумной снайперской винтовкой. Он не столько стреляет, сколько разглядывает что-то впереди в ночной прицел.

- Вот ты, сука, где затаился! Наглый, тварь! - цедит сквозь зубы снайпер и чуть погромче бросает напарнику:

- Витек, дай-ка длинную. Только рядом с ними положи, на вспышки, чтоб поверили.

Тот высовывает автомат в амбразуру, куда-то целится, а затем, убрав голову за мешки, дает длинную очередь.

Тут же в автоматную трескотню со стороны "зеленки" врывается хлесткий выстрел снайперской винтовки, и автомат омоновца, вылетев назад из амбразуры, ударяется в заднюю стенку окопа. Практически синхронно с ударом чеченской пули звучит хлопок бесшумки и снайпер, быстро сменив позицию, снова прилипает к прицелу. Хозяин автомата, сидя на корточках и шипя от боли, трясет контуженной рукой.

- Ранило?

- Нет, зашиб сильно.

- Ну ты как пацан, ты че не убрался вовремя?

- Че-че!, - передразнивает напарник, - не успел. Откуда он стрелял? Как будто в амбразуру ствол засунул...

- Почти. Я его, козла по краю "зеленки" ищу, а он - сто метров, на свалке за кирпичами устроился.

- Завалил хоть?

- Лежит, родной, ствол задрал. Был бы живой, уполз бы.

- О! Сейчас пойдет охота! Полезут доставать.

- Ага, только для начала нам просраться дадут со всех стволов... как рука?

- Отходит.

Омоновец, покряхтывая, поднимает автомат и,- разглядывая его в отсветах, проникающих в амбразуры, удивленно говорит:

- Мушку срубил! Во артист!

Дум! Дум! Дум! Разрывы подствольников обкладывают окоп. Один приходится прямо на крышу, и сыпанувшаяся земля окончательно вжимает в пол скорчившегося мальчишку. Сразу несколько автоматов слитным треском аккомпанируют разрывам, и пули противно чмокая, вгрызаются в мешки.

- Ага, прижимают нас, сейчас за своим полезут! - азартно говорит омоновец.

Тут он, наконец, обращает внимание на вконец перепуганного и замолкшего солдатика.

- Эй, герой, давай свой автомат. Хорош с ним обниматься.

Тот долго и нерешительно сопит, но наконец, срывающимся голосом отвечает:

- Не дам. Это оружие!

- А я думал - швабра. Ну не дашь - сам вставай, воюй. Или совсем прилип? Да ты не стесняйся, в первом бою обосраться не в падлу.

- Кто обосрался?- обиженно вскидывается пацан. Но тут же новая серия разрывов усаживает его на пол, и он снова начинает бормотать:

- Сейчас меня убьют, сейчас точно убьют...

- Вот они! - Снайпер - омоновец, подобравшись, делает два выстрела подряд, быстро меняет позицию.

- Давай автомат! - Уже зло кричит второй.

- Не дам! - взвизгивает солдатик и, неожиданно, подскочив к амбразуре, с яростным воплем,- А-а-а! - начинает поливать длинной очередью пространство перед постом.

- Ты сдурел! Короткими бей, а то на вспышку пулю получишь! - омоновец за плечи откидывает мальчишку к другой стенке. А тот, блестя глазами, восторженно кричит:

- Я его завалил! Я его завалил!

- Кого ты там завалил? Лупил в белый свет, как в копеечку! - уже без злости, снисходительно отзывается омоновец.

- Точно завалил! Я видел! - вдруг неожиданно отзывается снайпер.

Повернувшись на секунду, он улыбается напарнику и заговорщицки подмигивает: дескать, что тебе, жалко пацана подбодрить. Тот смеется в ответ и хлопает солдатика по плечу:

- Ну, молодец, брат, с крещением! - и серьезно добавляет, - Ладно, я подствольником поработаю. А ты не увлекайся. Только короткими: очередь - и прячься, очередь - и прячься. Береги башку.

На другом посту двумя солдатиками-срочниками командует молоденький лейтенант - бамовец.

- Вон они, - оторвавшись от амбразуры, говорит лейтенант. - Целая группа, человек пять.

- Замолотим?! - азартно спрашивает один из солдат.

- Да проскочили уже, влево в зеленку, к кочегарке. А что если...

Солдаты выжидательно смотрят на него.

- Смотрите, - те приникают к амбразурам, - если между кучами проскочить, а дальше под заборчиком, можно им в тыл выйти.

- А мины? - боязливо спрашивает один из солдат.

- Они левее.

- А нас свои не завалят? - сомневается другой.

- Там мертвая зона. Наши туда не достают, вот они и лазят. А мы им (делает красноречивый жест двумя руками) в задницу засадим. Ну что, испугались?

- Не-е.. неуверенно тянут солдаты.

- Пошли!

И офицер пригнувшись, первым направляется к выходу.

Напряженно сопя, но стараясь при этом как можно меньше шуметь, они пробираются между завалами мусора. Прокравшись вдоль старого, покосившегося забора, углубляются в заросли кустов. Все ближе и ближе звуки стрельбы, где-то совсем недалеко - гортанный голос в рации. Все большее возбуждение овладевает отчаянной троицей: азартные улыбки, блестящие глаза... Рисуясь друг перед другом, они держат автоматы плашмя, как герои боевиков, и в каждом их движении сквозит нетерпение: скорей увидеть врага, ударить ему в спину, яростно поливая все вокруг автоматным огнем.

Из кустов чуть в стороне, пропуская азартных героев еще глубже в "зеленку", вслед им спокойно смотрят два боевика - фланговое охранение. Один из "духов" под треск недалекой стрельбы что-то негромко говорит в рацию.

Группа проходит еще метров двадцать, и из-за поросших высокой травой бугров, из-за стволов деревьев на них выпрыгивает шесть боевиков - по два на каждого. Один из солдат, сбитый ударом приклада автомата, падает, как подкошенный. Второй успевает увернуться от нападающих, но его валят ловкой подсечкой и прижимают к земле. Ловкий, сильный, вымуштрованный в училище лейтенант реагирует мгновенно. Метанув одного из нападавших через спину, рукоятью автомата разваливает ему висок и, уйдя кувырком в сторону, длинной очередью сваливает сразу двух боевиков. Ответная очередь осаживает его на траву и он, тоскливо выдохнув, - Мама! - замирает.

Пастор, командир расчета АГС, перетащивший свой "аппарат" на новую позицию, видит в кустах мелькающие вспышки, слышит непонятные крики. Быстро развернув гранатомет, и приговаривая, - Вот вы где, родненькие! - он дает несколько коротких очередей.

Серии разрывов расшвыривают в стороны сцепившихся солдат и боевиков. Один из огненно-черных клубов подбрасывает и без того уже мертвого лейтенанта. И через несколько секунд на замершей поляне лежат только семь трупов. Единственный уцелевший боевик вытаскивает к своим раненого товарища и что-то говорит, показывая рукой назад. Еще группа "духов" направляется туда, за телами погибших.

Командиры, собравшись у стола в комендатуре, устало перебрасываются словами.

- Похоже, сдыхают?

- Рассветет скоро. Им смываться пора.

- Да, мужики, - качает головой бамовец, - весело тут у нас.

- Да это - ерунда. По сравнению с тем, что здесь раньше творилось, у нас - курорт. Как Майкопской бригаде досталось, или десантуре с вэвэшниками, которых в декабре-январе вводили, нам и в страшном сне не приснится, серьезно отвечает Шопен.

Серега, что-то вспоминая, печально головой качает.

Из рации Шопена чужой голос доносится.

- Э, Шопен! Как здоровье у твоих друзей? Хорошо мы вас сегодня потрепали?

- Нашел чем гордиться! Крутых из себя строите, а сами только из-за угла убивать умеете. Какой идиот эти перемирия выдумывает?! Давно бы уже вас задавили.

- Почему идиот? Умные люди придумывают. Деньги хорошие зарабатывают...

- А чего ты сегодня так поздно на нашу волну влез? Раньше слово сказать не давали...

- Да так, послушать хотелось, как ты своими командуешь.

- Ну и как?

- Ничего, маленько умеешь воевать. Только людей своих не жалеешь. Зачем на такие серьезные дела пацанов посылать, а? Как теперь их трупы забирать будешь? Или собакам оставишь? Мы своих не бросаем...

- Ты о чем? Мои все на месте.

- Э-э-э, командир называется... А трое, которых ты мне в тыл посылал? Или это не твои, забрели откуда-то?

- Кто? - Шопен обводит взглядом братишек-командиров.

Снова рация заговорила:

- Лейтенант Горяченко Николай Иванович... Храбрый был лейтенант, уважаю. Так, - шелест в рации, - рядовой Тюрин...

Грохот возле стола: командир бамовцев, побледнев, вскочил, стул уронил.

- Седьмой пост! Угловой. Как же они так?! Куда их понесло? Колька, вот пацан, а!

- Где они?- Шопен продолжает разговор так, будто речь идет о вещах вполне заурядных.

- Да тут, недалеко. Дачный поселок знаешь. Угловой домик, прямо на повороте, зелененький такой...

- А чего это ты так раздобрился?

- Хорошо умирали твои ребята. Похорони, как следует. Ну, до следующей встречи. - Голос в рации был полон ненависти и яду. - Только долго их не оставляй, тепло. Пока бояться будешь, протухнут.

На Грозный накатывался рассвет. Багровые отсветы пожарищ как-то незаметно заместились пурпурными всполохами зари. А затем, потянутая дымкой голубизна поглотила на небосклоне все остальные краски.

Комендант, все командиры подразделений и старшие офицеры собрались у большого стола с картой местности. У двоих перевязаны головы. Один нянчит подвешенную на перевязи руку, его лицо покрыто испариной и время от времени искажается от дергающей боли в раненом плече.

Комендант, в очередной раз пробежавшись карандашом по карте, говорит задумчиво:

- Непонятно, чего их туда занесло. Ну, хорошо, решили в тыл боевикам зайти. Но те в основном в полосе от дороги до Сунжи ошивались. А шлепать еще чуть не километр, через зеленку, через просеку...

- Вот-вот, - кивает головой Шопен, - Пастор говорит, что от того момента, когда ребята еще с поста стреляли, до непонятной суеты в зеленке минут пять прошло, ну максимум - десять. Не успели бы они так далеко забраться.

- Рупь за сто: их в этот домик специально перетащили. Какую-то подлянку готовят. Кто этот район знает? - Серега обвел товарищей вопросительным взглядом.

- А может, в самом деле решили уважение проявить?. - один из помощников коменданта, тот что с раненой рукой, подошел поближе к столу.

- От них дождешься!

Комендант снова к карте склонился.

- Если бы ребят убили и оставили возле кочегарки, то духам не было бы смысла нас в "зеленку" выманивать. Тут под прикрытием комендатуры можно одним взводом управиться. А вот в дачный поселок так просто не выйдешь. Со всех сторон лес настоящий. Целый полк растянуть можно. И на стрельбу друг по другу спровоцировать.

- Эт-то трюк известный, с ним мы управляться умеем... тянет один из офицеров. - Душман прав. Какую-то новую подлянку надо ждать.

- Пионер, бери машину, группу прикрытия, гони за Даудом и его ребятами, - говорит Шопен одному из своих офицеров, - найди их хоть из-под земли. Пусть он всем любопытным скажет, что его на другой конец города вызывают. Куда-нибудь на Старые Промысла. Понял?

- Ясно.

- В нашу комендатуру провезете скрытно. Боевики не должны знать, что они здесь.

Комендант подтверждающе головой кивает.

Офицер-омоновец быстро выходит на улицу и слышно, как он зовет водителя машины и кого-то из бойцов.

- Кто такой? - спрашивает Серега.

- Дауд?... Чеченский ОМОН.

- На хрена он тут нужен? Ты что, с чехами в "зеленку" собрался? Тогда я - пас. Они нас проведут...как Иван Сусанин.

- Дауд здесь, в Ленинском РОВД начальником розыска был. Давил бандоту, как положено. А когда Дудаев стал из уголовщины личную гвардию набирать, они с Даудом в числе первых посчитались. Сына убили. Жена и дочка у друзей с ручным пулеметом в обнимку ночевали, пока он их не сумел в родовое село отправить. Сам он дудаевцами заочно к смерти приговорен. И вся команда у него такая же. Так что эти...чехи... понадежней нас с тобой будут. Их только придерживать надо. Горячие очень.

- Ну смотри...- в голосе Сергея оставалось сомнение.

Через час собрались в новом составе. Худощавый, порывистый, с небольшой черной бородкой, весь обвешанный оружием Дауд увлеченно рассказывает, по карте карандашом черкая:

- Правильно понимаешь. Тут очень хитрое место. Они знают, мы знаем. А из федералов никто не знает. И на картах ваших ничего нет. Тут дренаж мощный. Во-от такие трубы бетонные (показал руками полный обхват, аж на цыпочки привстал). Целые тоннели. И выходят колодцами: вот здесь, здесь и здесь. Они запустят вас. Потом спереди стрелять начнут. Вам придется здесь залечь, на насыпи. И будете к колодцам спиной. Расстреляют вас, как в тире, и уйдут спокойно.

- Вот он почему вдруг вздумал о наших позаботиться, - зло улыбается Шопен.

- Это Ильяс-то? Который тут у вас в районе орудует? Этот позаботится! (Серега довольно головой кивает: вот, мол, я же говорил) Он вообще никого, кроме своих, за людей не считает. Да и с теми себя, как князь, держит. Так что это все - разговоры. Видно, хорошо вы их потрепали. Им теперь с вас надо много крови взять. Иначе Ильяс у своих уважение потеряет. И власть.

- Ну и что делать будем, брат?

- Идите, как будто поверили им. Не совсем, но поверили. Прикрытие возьмите. Осторожность покажите. А мы в трубы пойдем.

- Как же в них драться? Там и стрелять нельзя, сплошные рикошеты будут...

- Зачем стрелять? Ты помнишь, как мы зимой таджикский батальон из комплекса ПТУ выбивали?

- Все равно риск большой. И дачный поселок, и "зеленка" - рай для снайперов. Потери будут почти наверняка, даже при самом удачном раскладе. Стоит ли живых ребят терять, за тех, кому уже все равно... Вот вопросец-то! - Голос коменданта глух и горек. Что ни говори, а окончательное решение - за ним. Тяжкая ответственность.

- Шопен, а тебе я вообще приказывать не могу. Закончилась ваша командировка. Все. Нет вас здесь... В общем так, мужики: пусть каждый еще раз подумает и окончательно решит. Двадцать минут даю.

На выходе из комендатуры Душман придержал Шопена:

- А что там Дауд про таджикский батальон говорил?

- Да это просто так называли. Сбродный батальон. Фанатики-добровольцы, наемники, авантюристы разные. А большинство - таджики: тамошние националисты темноту и нищету всякую по кишлакам насобирали. Зимой, в первой командировке мы тут, за Сунжей, их из комплекса зданий ПТУ выбивали. Целый батальон внутренних войск и мой отряд. Три дня топтались, не хотели людей терять: не комплекс, а крепость. С трех сторон - пустыри, с четвертой речка. На территории - подвалы, как катакомбы. На вторую неделю Дауда к нам прислали. Мы ему тоже тогда не верили. А он попросил отвлекающую атаку с шумихой устроить. И под это дело в комплекс по видом духовской поддержки проскочил. С ним всего двенадцать человек было. А тех - больше сотни....

- Ну и?

- Вырезали всех. Тихо, практически без стрельбы.

- Ого, - Серега поежился, - таких хлопцев, конечно, лучше в друзьях иметь.

- Лучше. Да вот не получается - всех. Я так думаю, у Ильяса такие отчаянные ребятки тоже есть. Так что, настраивай своих орлов по-серьезному. Хорошо хоть, у нас с тобой тоже не детский сад.

- Да... задумчиво протянул тот. И вдруг оживился:

- О, Шопен! Ты где сейчас будешь?

- В кубрике. А что?

- Я принесу кое-что. Специально тебе из Гудермеса тащил, да забыл за суетой этой.

Шопен зашел в расположение. Бойцы спали после бессонной ночи, как убитые. Только несколько человек сидели на кроватях, кто зашивая форму, кто разбираясь с амуницией и тихонько переговариваясь. Двое, устроившись за партой, писали письма домой. Симпатичный, крепкий парень в трусах и тельняшке, сидя на табурете в самом углу и высунув от напряжения и прилежания язык, тихонько пытался воспроизвести какой-то сложный аккорд на старенькой, заклеенной этикетками от жвачки гитаре.

Шопен постоял возле него, послушал.

Боец, смущенно улыбнувшись, протянул ему инструмент:

- Командир, покажи еще раз. Что-то не катит...

Тот покачал головой:

- Пробуй снова. - Зашел со спины, и склонившись над незадачливым музыкантом, поправил ему пальцы на ладах. - Вот так.

- Ага! - боец на радостях взял такой звучный аккорд, что пришлось быстро прихлопнуть струны ладонью.

Шопен прошел к своей кровати. Присел на краешек, подперев подбородок кулаком.

Вслушался в негромкий разговор своих парней.

- Здесь закопать, не здесь закопать, во - проблема!

- Ну, не скажи! Пусть от меня хоть кусок останется, но только чтобы дома похоронили.

- А тебе какая будет разница, если уже готов? Ты же все равно ничего не чувствуешь! Кусок тухлого мяса и все.

- А ты точно знаешь?

- Что?

- Что ничего не чувствуешь? Ты уже на том свете побывал, проверил?

- Хотя, если подумать, - будто и не услышав эту реплику, задумчиво сказал боец, который только что выступал в роли циника-атеиста, - Мамке надо куда-то прийти, поплакать. И корефанам - помянуть. О! - оживился он, - а ведь когда поминают, положено рюмку на могилке наливать?

- Ну да...

- Тогда обидно, если души нет. Пропадет продукт.

- Не пропадет. Алкашей видел, сколько на кладбище ошивается?

- Да ладно вы, завелись. Разговор такой чумной. Нашли тему. недовольно пробасил третий.

- По теме разговор.

Бойцы, оставив свои занятия, выжидающе смотрели на командира.

- Слышали? - покосившись на стоящую на столе рацию, спросил Шопен.

- Слышали.

В кубрик зашел Душман. Таинственно улыбаясь, он что-то нес, спрятав за могучей спиной. Бойцы от любопытства вытянули шеи.

- Вот. В разбитой музыкальной школе нашли. Ребята сразу про тебя вспомнили.

Взвизгнула молния. И из черного дерматинового чехла на свет явилась великолепная акустическая гитара.

У Шопена задрожали пальцы и перехватило дыхание. С полминуты он пытался справиться с комком в горле. Потом еле выговорил, стараясь улыбнуться:

- Спасибо, братишка.

- Спасибом не отделаешься. За тобой концерт, специально для моих орлов. - Серега хлопнул товарища по плечу. - Ладно, я пошел к своим. Они сейчас сидят думают. - Взглянул на часы, - десять минут осталось.

Чуть не столкнувшись в дверях с Душманом, вошел заместитель Шопена, направился к командиру:

- Поднимаем ребят? Говорить с ними будем?

- Да. На это дело я по приказу посылать не буду. Пойдут только те, кто сам решит.

Заместитель пошел по рядам, негромко окликая бойцов. Кубрик зашевелился, наполнился гулом голосов.

Шопен опустил голову и бережно погладил струны. Гитара откликнулась тихим звоном, будто радуясь, что после черных развалин и дерматинового плена вновь увидела свет и почувствовала руки настоящего музыканта. Прислушавшись к ее голосу, он удивленно вскинул брови и пробежался ловкими пальцами по тонким серебряным нервам. Гитара мелодично пропела в ответ. Она была почти идеально настроена.

- Ах ты, чертила бородатый, не можешь без сюрпризов! - улыбнулся про себя Шопен и чуть-чуть подстроив третью струну, взял первый, негромкий аккорд.

Эту песню его бойцы еще не слышали.

Мы придем на могилы братишек,

Как положено, стопки нальем,

И расскажем на веки затихшим,

Как без них мы на свете живем.

Как тоскуют их жены и мамы,

Как детишки растут без отцов,

И оставим под хлебом сто граммов,

И рассыпем охапки цветов.

Для салюта возьмем боевые,

Ведь они не боятся свинца...

Пусть увидят их души святые

Бога-Сына и Бога-Отца.

- Мои готовы. Что мы за мужчины будем, если друзей не сможем похоронить по-человечески? Любой нам в глаза сможет плюнуть. И прав будет. - карие глаза Дауда блестели дерзкой отвагой. - И еще: Ильяс очень хитрый. За ним сотни трупов. Будут и еще сотни. А сегодня мы можем поймать его в его же собственную ловушку. Такого случая еще сто лет не будет. Если вы не захотите рисковать, мы сами пойдем.

- Не горячись, - мягко осадил его комендант.

- Идем. Готовы все. - Коротко сказал Шопен.

- Без вопросов, - поднял кулак к плечу Серега.

Командир СВМЧ подтянулся, решительным жестом ремень расправил. Все на него глаза вскинули.

- Вот что, мужики. Как операцию проводить - вам решать. Вы опытней, обстановку лучше знаете. Но ту группу, что впереди пойдет - на себя огонь вызывать, я поведу. Я ребят потерял, мне их и доставать.

Комендант, пристально в глаза ему глядя, головой кивнул.

- Это твое право, командир.

Шопен ладонь на плечо положил, сжал ободряюще.

Душман засопел озабоченно:

- Ты только нашивки свои пообдирай. Или нет, мы тебе лучше камуфляж запасной дадим. А то ты, как елка на Новый Год. И каждый снайпер тебе будет Дедом Морозом.

- Все, решено. Другого выхода у нас нет. Времени тоже. Давайте определяться по конкретной расстановке - подвел итог комендант.

В кругу света на выходе из бетонного кольца, прикрытого бугром и высокой травой, черные силуэты виднеются. Хоть на улице и не очень яркий день (белесоватая дымка от пожарищ затянула солнце) но, все равно, против света видны лишь контуры боевиков, затаившихся в дренажном тоннеле. Внутри трубы - по колено грязной воды. Но к выходу дно немного поднимается и засада расположилась на относительно высоком и сухом участке бетона.

Если посмотреть со стороны дачного поселка, то осевшие в топкий грунт и заросшие буйной зеленью трубы выглядят просто как широкие полосы бурьяна. Трудно предположить, что в этой траве кто-то будет прятаться. Ведь упругие зеленые стебли - никакая не защита даже против слабеньких осколков подствольников. А уж от пуль и гранат потяжелее...

Зато из труб отлично, как на ладони, видна невысокая насыпь, весной и осенью спасающая домики от разливов Сунжи. До нее - метров двести. И чеченские снайперы деловито разглядывают насыпь в оптику, заранее определяя, где будут искать спасения застигнутые врасплох федералы. Позиция прекрасная. Действительно: как в тире. И зелененький домик на углу виден хорошо. И три окровавленных тела в изорванной милицейской форме, лежащие вповалку у его стены.

Боевики негромко переговариваются по-чеченски. Но вот один из них, установив ручной пулемет и тщательно зафиксировав колышками сектор обстрела, по- русски обратился к молчаливо сидящему на корточках человеку с автоматом:

- Если твои земляки сунутся за своей падалью, не вздумай сбежать. Знаешь как мы поступаем с трусами?

- Они мне не земляки. - Лениво отозвался тот. - Я сам себе земляк. И ты меня не пугай. Я уже лет пять, как пуганый. - Сорвав травинку и сунув ее в рот, пожевал, выплюнул и добавил:

- А уходить от вас мне расчета нет. Ильяс нормально платит, по-честному.

- Животное. - выругался его собеседник по-чеченски. - За деньги родную мать продаст.

- Не трогай его. От наемников и так никогда не знаешь, чего ждать. А нам сейчас драться вместе, - одернул его старший группы, тоже чеченец.

- Зачем они нам вообще нужны. Разве можно вести джихад грязными руками? Мы что, без них не справимся?

- Справимся. Закончим войну, вышвырнем всех вон. А пока пусть эти свиньи грызут друг друга... Ладно, хватит разговаривать. Ты лучше еще раз проверь, чтобы наши на той стороне в сектор обстрела не попали.

На дороге, ведущей к дачному поселку, заурчали моторы. Заговорили рации боевиков. Коротко переговорив с невидимым Ильясом, старший повернулся к одному из "духов", сосредоточенно вылавливающему на японском сканере волну приближающихся федералов:

- Ну что там у тебя?

- Сейчас, труба экранирует. - Боевик подключил к рации маленькую антенну на длинном тонком проводе и, приблизившись ко выходу, закинул ее, как якорек, наверх.

Через несколько секунд в сканере послышались русские голоса:

- Шопен - Душману.

- На связи.

- Подходы чистые. Небольшие бугры. Трава - до метра. Все просматривается нормально.

- Хорошо, только в нее не лазьте, могут быть мины.

Боевики обменялись довольными улыбками. Прильнули к прицелам.

Цепочка бамовцев и омоновцев приближалась к насыпи. За ней, настороженно поводя стволами пулеметов, двигался БТР.

Метрах в трехстах от бронетранспортера, сквозь щель в низкой стеночке, окаймляющей одну из дач, за ним наблюдали два "духа"- гранатометчика. У одного - постарше, аккуратная седая борода чинно лежала на груди. У второго, помоложе, перевязавшего лоб зеленой лентой с золотыми письменами, иссиня черная гордость джигита торчала лихим веником.

- Только не торопись. Лови, когда он останавливаться начнет, чтобы сдать назад. Или борт подставит. - неторопливо, веско сказал старший.

- Я что, первый русский гроб жгу? - обиженно отозвался второй.

- Если не хочешь, чтобы он был последний, слушай старших.

- Извини отец. - Заключительная реплика молодого прозвучала скорей сердито, чем виновато. Но старший промолчал. Продолжать нотации было некогда.

Русские приблизились настолько, что уже хорошо различались их лица и детали снаряжения.

Напряжение звенело, вибрировало, взвинчивало нервы доброй сотни участников этой страшной и беспощадной игры. Игры, в которой ставкой были не три безразличных ко всему трупа у веселенькой зелененькой стенки, а напряженные тела, трепещущие сердца и вцепившиеся в них души пока еще живых людей.

За спиной у боевиков захлюпала вода.

"Духи резко развернулись. После дневного света их глаза ничего не могли различить в мрачном сумраке тоннеля.

Взметнулись стволы, готовые послать смерть вдоль круглых стен, превращающих любой промах в смертельный рикошет.

- Кто?

- Свои. Ильяс еще пулемет дал. - Ответил приглушенный голос по-чеченски.

- Куда его ставить? - недовольно буркнул старший. Боевики опустили оружие, стали разворачиваться к выходу.

Но один, вздрогнув от голоса Дауда, наоборот, стал приподнимать опущенный было автомат.

- Ты откуда здесь, легавый??

В этот момент от стен тоннеля отделились еще двое. Длинные очереди пулемета и двух автоматов в замкнутом пространстве страшно ударили по перепонкам. Но еще страшнее хлестанули тяжелые пули, смяв и отшвырнув к выходу всех троих членов засадной группы.

В ту же секунду свинцово-стальные потоки вырвались из глубины двух других тоннелей. Приближавшиеся к выходу бойцы Дауда били вперед, еще не видя врага, но понимая, что пулям больше некуда лететь. Только вперед. В тех, кто сам только что готовил внезапную погибель другим.

Но и в самом плотном огне бывают прорехи.

В одном из тоннелей уцелевший под смертным ливнем боевик успел развернуться и выпустить в сверкающую вспышками темноту полный магазин автомата. А еще через секунду, уже падая с тремя пробоинами в груди и животе, он сумел нажать на спуск подствольника. Граната черканула по верхнему своду, серебристо-черной лягушкой поскакала вглубь и рванула, выбросив сноп бенгальских искр.

Единственный из бойцов Дауда, уцелевший в этой группе, добил в упор и стрелявшего боевика и еще одного, дрожавшего в последней судороге. А затем бегом помчался назад и, обхватив под подмышки, потащил к свету, на сухое место своих товарищей, один из которых стонал, держась за бок, а второй мертво обмяк.

Ильяс сорвался. Он бешено кричал в рацию, перемежая вопросы оскорбительными ругательствами:

- Кто открыл огонь без команды? Пусть этот ишак застрелится сам!

Его можно было понять. Предвкушая беспощадный и абсолютно безысходный для федералов расстрел, он тянул последние секунды, подпуская почти в упор тех, кто для него уже был одетыми в камуфляжную и милицейскую форму мертвецами.

Но эти мертвецы сумели вырваться из уготовленного неверным ада. И принесли этот ад с собой.

С первыми же выстрелами в тоннелях они упали за насыпь. Но, вместо того, чтобы, беспомощно раскинув руки от страшных ударов в спины, скатываться один за одним по щебнистым склонам, они открыли ураганный огонь. Этот шквал прижал к земле молодого гранатометчика и, вместе с половиной черепа, сорвал тюбетейку со старика, рискнувшего приподняться со своим РПГ. Он превратил в решето стены всех стоящих вдоль насыпи домиков, расщепил доски чердаков, сметая, пронзая, разрывая в куски каждого, кто не сумел от него укрыться.

Резко сдавший назад и прикрывшийся высоким бугром бронетранспортер вертел еле видимой со стороны боевиков башней. Он то деловито постукивал из КПВТ, пробивая насквозь бетонные заборы и вырывая из тел спрятавшихся за ними боевиков куски мяса в кулак величиной, то стремительно посылал короткую очередь из ПКТ, навек успокаивая блеснувшего оптикой снайпера.

Недалеко от БТРа, в обложенном мешками с землей кузове развернувшегося "Урала" спокойно, как недавно перед телевизионщиками, командовал своим расчетом Пастор. Его АГС бил короткими очередями. И редкая из них не несла чью-то смерть.

Несмотря на такой оборот, "духи" дрались отчаянно. Опомнившись после первого шока, они стали отходить короткими перебежками от укрытия к укрытию. Заработали их подствольники, все ближе и злее стали взвизгивать бандитские пули.

А между двумя встречными потоками смерти, перекатившись через насыпь и пригнувшись, бежали четверо. Саперными кошками сдернули они с места тела убитых. Упав в залитую водой канавку, переждали взрывы заложенных под ними гранат. И снова рванулись к павшим товарищам.

Длинными очередями слева и справа от них Пастор выстроил огненно-черные стены разрывов, спрятал братишек от флангового огня за повисшими лохматыми клубами. Но он не сумел уберечь их от боевика, который, прижавшись ко дну окопчика и не поднимая головы, швырнул в сторону своих врагов зеленую, рубленую на дольки "лимонку".

Веер осколков достал бамовцев уже в спины. Трое, мертвые уже несколько часов и безжизненно висевшие на спинах выносивших их товарищей, не стали еще мертвее. Они равнодушно приняли удары доброго десятка вонзившихся в них кусков чугуна, защитив тех, кто уносил их к своим. А вот прикрывавший своих подчиненных командир свалился с перебитой осколком ногой и застонал в смертном отчаянии, понимая, что жить ему осталось секунды. Живая мишень в ста метрах от ближайшего автоматчика.

Но уже зазвучал во всех рациях звенящий, подстегивающий голос Шопена:

- Огня, ребята, огня! Прикрыть братишку!

И встали новые клубы разрывов от АГСа и подствольников. С утроенной яростью заполоскал свинец по позициям боевиков.

И мелькнули над насыпью тени могучих, бесшабашных собровцев, подхвативших раненого и перебросивших его в безопасное место, как пушинку.

А еще через несколько минут склонившийся над ним Айболит уже уверял женатого десять лет командира, что такое ранение до свадьбы однозначно заживет...

Ильяс уходил с горсткой оставшихся людей. Ощерившись, как волк, он шел, не оглядываясь. Сопровождавшие его боевики угрюмо молчали.

Через Сунжу они переправлялись по обвалившейся металлической трубе со скобами. Когда группа дошла до ее середины, сзади раздался спокойный голос Дауда.

- Не спеши, Ильяс.

Главарь развернулся, вскинув свой АКМ, но поскользнулся и взмахнул руками, пытаясь восстановить равновесие. Он был молод и еще очень ловок. Короткая очередь из автомата изменила баланс не в его пользу.

Остальные стали бросать оружие в воду.

Ребят Дауда хоронили на родовом кладбище в селе недалеко от Грозного. Михаил со своим оператором снимал их похороны, прекрасно понимая, что этот материал в эфир не пойдет. Он не вписывался в "видение чеченской ситуации" руководством телекомпании.

На похороны своих мальчишек в родном северном городе удрал из госпиталя командир СВМЧ.

И каждый из погибших лег в могилу под рвущие небо залпы почетного караула. И мать каждого из них знала, куда прийти, чтобы побеседовать с сыном и выплакать свои беды на родной, всегда ухоженный холмик.

Примечания

1 "Зеленка" пришла из афганского лексикона. Это лес, кустарник, любые зеленые насаждения - все, что может служить для укрытия засад, диверсионных групп и целых подразделений

2 "Шмель" - ручной пехотный огнемет

3 БАМ - батальон армейской милиции. Упрощенное разговорное название частей МВД, в которых военнослужащие срочной службы выполняют функции патрульно-постовой службы милиции

4 Подствольный гранатомет. Крепится снизу к стволу автомата Калашникова. Стреляет 40-миллиметровыми гранатами на расстояние до 400 метров

5 Наркотический препарат, выдается личному составу в районе боевых действий в комплекте индивидуальной аптечки, как противошоковое и обезболивающее вещество.

6 СОБР - специальный отдел быстрого реагирования управления по борьбе с организованной преступностью

7 ГУОШ - группа управления оперативного штаба МВД РФ в Чечне

8 "Муха" - реактивная противотанковая граната РПГ-18

9 РПГ-7 - ручной противотанковый гранатомет

10 АГС "Пламя" - автоматический гранатомет станковый

11 ВОГ - выстрел осколочный к гранатомету. ВОГ-25 - для подствольного гранатомета, ВОГ-17 - для автоматического (АГС).

12 Боевики, действующие в одиночку, группами, отрядами и не подчиняющиеся единому руководству Чечни. Мотивы их действий разнообразны: от актов мести федеральным силам до обычной корыстной уголовщины. Отличаются особой жестокостью, известны многочисленные факты пыток пленных, надругательств над трупами и т.п. изуверских выходок.

13 Бывший командир Рижского ОМОН, гражданин России, выданный латышским властям в нарушение Конституции РФ.

14 Шутливое сокращение от ком. отд. - командир отделения

15 Разгрузочный жилет.

16 Осколочная заградительная мина

АВИТАМИНОЗ

--------------------------------------------------------------

(C) Copyright Валерий Горбань

Email: vgorban@martadk.ru

Date: 09 Jun 2002 --------------------------------------------------------------

Вот и закончилась наша первая ночь в Грозном.

Закончилась без суеты, без страха. И если поцокали мои орлы зубами, то не из-за пулявшей всю ночь по блоку "биатлонки", а от неожиданного после вчерашней дневной жары ночного заморозка.

Так что, командир, через левое плечо поплюй, но, похоже, можешь себя поздравить.

Пусть командировка только начинается. Пусть это всего лишь одна из предназначенных твоему отряду сорока пяти ночей. Пусть война в любой момент может подкинуть любой страшный сюрприз.

А все-таки - ты готов. И орлы твои готовы.

А солнышко снова шпарит.

Воспоминания о ночном заморозке вместе с потом из-под "Сферы" солеными ручейками утекли. Даже странно подумать, что дома еще сугробы лежат и метели вовсю буянят. Сейчас бы окрошечки холодненькой... Кстати, вчера, когда шли на базу из ГУОШа, проезжали мимо рынка. Похоже, в Грозном народ действует по правилу: война войной, а торговля по расписанию. На рынке народу полно и издалека видно, что прилавки зеленью забиты. А хочется зеленочки-то, травки-силосу, витаминчиков! Правда, мужики в комендатуре говорили, что цены на рынке еще высоковаты, надо чуть подождать. Да только дорога ложка к обеду. Когда всего полно будет, то и охотка отойдет. А вот сейчас лучком зеленым в солонку ткнуть, да с черным хлебушком его! Или редисочкой свежей, ядреной похрустеть... Все, сил нет, слюна аж фонтаном брызжет. И вообще, аль мы не крутые, аль не заслужили?!

- Котяра!

- Здесь, командир!

- Давай готовь машину и группу прикрытия. Смотаемся на рынок, посмотрим, как тут народ живет. Да надо к обеду зелени набрать. А то мы, как бригада вурдалаков выглядим. Морды бледные, губы синие. В медицинские учебники можно фотографировать, в раздел про авитаминоз. Сколько тебе времени нужно?

- Пять минут.

- Время пошло...

Пять - не пять, но через десять минут уже и Урал у коменданта выпросили, и сопровождение в полном боевом из-под брезента радостными физиономиями сияет. Ну, понятное дело - весь цвет отряда здесь. Первый выход в город, на оперативный простор. Это тебе не на блоке торчать, марсианские пейзажи на грозненском асфальте рассматривать.

Рынок, как рынок. Все та же туретчина, китайчатина, польский ширпотреб попадается. Все те же сникерсы-марсы-пепси-колы. Торгашки, в основном чеченки, галдят, как положено. Зазывают, подначивают. По-русски почти все нормально говорят. Только гласные потягивают, нараспев как-то. Шипящие очень любят. И букву "в" смешно выговаривают: губы в трубочку, как англичане свое "дабл ю", из-за которого до сих пор Шерлок Холмс в разных изданиях то с Уотсоном, то с Ватсоном за злодеями бегает.

Мужиков мало. Только мясо продают двое или трое. Да водку - один. Несколько человек у стенок киосков на корточках сидят. Надо повнимательней быть. А то в толпе и стрелять не надо. Сунут заточку под броник - ты еще по инерции идти будешь, а твой "приятель" уже испариться три раза успеет.

- Не разбегаться. Группой идем. Повнимательней.

Вот она, зелень кучерявая. Вот она, родимая. Тут надо Кота вперед запускать. Ох, и мастер торговаться. Рожа уже в улыбке расплылась, глазенки заблестели. В своей стихии человек.

Что-то с первой хозяйкой не сторговались. Ну, понятно, кто же на Кавказе товар с первого захода берет? Тут торговаться не уметь - себя не уважать. Только делать это надо красиво. Не жлобства для, а искусства ради. Красивый торг - это состязание поэтов!

Ну вот, тетка - покупательница весь кайф обломила! По виду - своя, русачка. Только странная какая-то, бледная, лицо, как испитое. Дерганая, похоже, с легкой шизой. Котяра со второй продавщицей уже целую сагу о молодой редиске сложили, уже партию на два голоса без фортепьяно дружненько так стали выводить... А эта подошла, теребит пучки: то ей не так, это - не эдак. Есть такая категория рыночных посетителей. Им в удовольствие пройти, поприценяться, ничего не купить, зато каждому продавцу его товар охаять. Желчь слить. Обычно торгаши таких мгновенно вычисляют и либо игнорируют, либо сразу отсылают подальше. Но наша чеченка вежливая оказалась. Хоть и видно, что ничего эта тетка покупать не будет, хоть и сбила она нам торг красивый, но не злится торговка, отвечает ей на все вопросы, разговаривает вежливо. Наверное, боится русской при нас дерзить. То-то! Это вам не девяносто четвертый, когда о русских здесь любая мразь ноги вытирала, как хотела. Теперь у них защитники есть!

- Ну, вы будете брать что-нибудь? - Котяра ухмыляется галантно.

- Нет, дорого. Что это за цена? С ума совсем сошли.

Женщина бережно кладет пучок редиски на место (что ж не швырнула для полноты возмущения?) и, отвернувшись, уходит, наконец. Ну ладно, и нам пора. Котяра затаривается в два пакета, сбив цену чуть не вполовину. Хозяйка торжественно, в знак признания его несомненного таланта, еще три пучка укропа бесплатно вручает. Комплименты, обещания теперь покупать зелень только у этой красавицы (благо ее джигита рядом нет), аплодисменты, занавес...

А на базе уже борщ с тушеночкой доваривают. Сейчас мы туда укропчику, чесноку меленько рубленного, да под лучок... Есть счастье на свете, люди добрые!

Вон как наряд в столовой при виде роскоши такой развеселился. Так: пока они борщ доводят до абсолютного совершенства, а столы - до уровня фламандских натюрмортов, надо быстренько в комендатуру мотнуться. Зам коменданта по милиции обещал подготовить график патрулирования, да, если честно, и желание поделиться первыми впечатлениями аж распирает...

Что-то нет Федорыча. Ни в штабной комнате, ни в спальне. Может на улице? В комендатуру два входа-выхода. Один - со двора, для своих. Второй снаружи: к шлагбауму и пункту выдачи гуманитарки.

Точно - вот он. Возле шлагбаума с народом стоит. Откуда их столько? Старики, женщины, некоторые с детьми. Есть и чеченцы, но в основном свои славяне. И тоже лица странные: мимика дерганая и блеск в глазах, как у той женщины на рынке. Федорыч им что-то объясняет. Мягко так, как доктор тяжелобольным:

- Чуть-чуть подождите. Сейчас подойдет помощник по тылу. Обязательно поможем. Хоть немножко, но поможем.

Ко мне направился. Надо расспросить, что тут за народное собрание.

- Здравствуй, дорогой. Как первая ночь? Без проблем? Ну и молодцы. А у нас - вон видишь...Вот беда, беда! Посмотришь на людей, самому три дня кусок в горло не лезет. А как всем помочь? Красный крест только рекламу создает, да политику качает, а реальная помощь - мизерная. Гуманитарку привозят - ее всю сильненькие, да блатные растаскивают. Люди сутками в очередях стоят, дождаться не могут, в обмороки падают. Чеченцам легче. У них родня в селах. Кому совсем невмоготу - уезжают к своим. В городе все равно ни работы, ни условий для нормальной жизни. А эти... пока бои шли, по подвалам сотнями от голода и жажды умирали. Вышли из подвалов, а кто их накормит? Где квартиры уцелели - мародеры прошлись. Рады последние вещи за банку тушенки отдать, а где те вещи? Одна надежда - на нас. А что у нас, склады, что ли? Мы тут уже все, что могли поотдавали: перловку, пшено, макароны разные, а все равно капля в море...По помойкам бродят, да сейчас и на помойках ничего не найдешь. На рынках побираются. Вокруг еды ходят, смотрят, оторваться и уйти не могут. А купить не на что... Слушай, ты за сутки хоть немного отдохнул? Что-то выглядишь неважно, не приболел?

- Да нет, все нормально. Климат непривычный, жарковато. Ничего, освоимся. Я... я к своим пойду. А насчет патрулирования попозже зайду, ладно?

- Хорошо, давай попозже. Но все-таки, дружище, ты в медпункт зайди. Что-то ты мне не нравишься...

Я сам себе не нравлюсь, Валерий Федорович. Ненавижу! Ненавижу это тупое самовлюбленное животное, стоявшее в двух шагах от смертельно голодной женщины и не догадавшееся протянуть ей хотя бы жалкий пучок редиски.

Сытый голодного не разумеет.

Какие страшные слова.

- Командир, обед готов!

- Что-то неохота, жара что, что ли?

- Команди-и-р!

- Давайте пока без меня. Я попозже. Саня... ты вчера ворчал, что нам крупы всякой напихали на целый полк. Все равно мы ее есть не будем. Собери быстренько, да еще что-нибудь... Там у комендатуры люди голодные стоят...

Мы готовились к этой войне.

Нам рассказывали, как вести себя с местными при проверке документов.

Но среди местных - десятки тысяч русских, украинцев, армян, евреев.

Мы до автоматизма отрабатывали действия при штурмах зданий и при "зачистке" населенных пунктов. И мы твердо усвоили, что в подвал всегда нужно заходить втроем: сначала граната, а затем - ты и напарник.

Но как штурмовать дома и подвалы, в которых укрываются не только боевики, но и чудом уцелевшие под бомбежками и артобстрелами люди?

Мы изучали методы своего выживания в экстремальных ситуациях.

Но представить себе не могли, что будем жевать свои сытные пайки под голодными взглядами истощенных людей.

Нас - сытых, здоровых и сильных учили защищать этих людей с оружием в руках.

И вот мы пришли.

Ну так что, командир? Ты готов к такой войне?

Content

Горбань Валерий
Просто командировка