Хизер Грэм

Пленница

Пролог

Территория Флориды

Ранняя осень, 1837 год

Ей казалось, что она почти мертва, во всяком случае, так близка к смерти, словно уже ощутила холодную сталь лезвия, занесенного над горлом, ощутила вкус своей горячей и липкой крови, давилась ее пульсирующей струей…

Но внезапно воздух прорезал резкий гортанный крик. Воин, едва не прикончивший девушку, замер. Лезвие не коснулось ее горла, ибо крик, вернее, пронзительный и властный клич, перекрыл звуки резни и остановил вакханалию грабежа и разбоя ликующих дикарей, которые, победив в бою, накинулись на своих жертв. Одни срывали с них кольца и безделушки, другие издевались над искалеченными и измученными людьми. Одним хотелось убивать, другие охотились за скальпами.

Громогласный вопль будто парализовал их. Какофонию звуков сменила мертвая тишина. Тила не отрывала глаз от своего врага. Он, казалось, окаменел. Жестокий воин с коротко подстриженными иссиня-черными волосами и почти обнаженным телом, натертым медвежьим салом. Темно-карие глаза смотрели на нее с ненавистью. Он хотел лишить ее жизни, и Тила с такой же ненавистью уставилась на него.

В чем же дело? Она толком не понимала, что происходит — почему внезапный властный клич другого воина прекратил эту расправу, — но уже достаточно натерпелась. Тила не участвовала в американской военной экспедиции, а всего лишь пыталась покинуть этот варварский край. Именно варварский, хотя и красивый. Вот и сейчас, когда солнце садилось, небо окрасилось в самые разные тона — золотистые, желтые, оранжевые, малиновые. Солнце скоро зайдет, потом появятся луна и звезды, повеет прохладный ветерок, и жара спадет.

Скорее всего она умрет, когда тьма окутает дикую, свободолюбивую прекрасную землю…

Возможно, Тила подверглась сейчас такой ужасной опасности потому, что большинство ее сопровождающих были выбраны из тех, кто служил под командованием ее отчима. Ожесточенные, безжалостные солдаты уже давно шныряли по этим болотам, изгоняя семинолов[1] и других индейцев с их земель. Нет, не просто возможно, это наверняка так.

Мало кого из белых индейцы ненавидели так люто, как Майкла Уоррена и тех, кто служил под его началом.

И видимо, его приемную дочь тоже.

В глубине души Тила прекрасно понимала, что солдаты часто не менее безжалостны и жестоки, чем краснокожие. И в сущности, даже не могла обвинять индейцев за ненависть к отчиму и ко всему, что связано с ним.

Но ведь сама Тила не сделала им ничего плохого! Да и некоторые из ее сопровождающих не причинили индейцам никакого вреда. Эти зеленые юнцы слишком молоды и наивны. Неужели им суждено умереть в этих диких местах? О нет, она не заслужила такой смерти в этой забытой Богом глуши!

— Мерзавец! — вдруг бросила Тила воину, все еще державшему ее за волосы, и, отчаянно стремясь высвободиться, изо всех сил ударила его в пах. Может, хоть в последние секунды жизни ей удастся свободно вздохнуть.

Он взвыл от боли и негодования и, к облегчению и радости Типы, скорчившись, ослабил свою смертельную хватку.

Она попыталась вскочить и убежать. Но индеец закричал, схватил ее за руку, вновь бросил на землю и вновь занес над Тилой нож, обагренный кровью множества мужчин, лежавших на поле боя.

В этот момент опять прозвучал тот же властный голос, который прекратил резню. Не успев опомниться, хватая воздух ртом, Тила увидела, что мускулистого воина оторвали от нее. Даже не подумав, почему это произошло, она встала на колени, потом на ноги и бросилась прочь, решив не сдаваться без борьбы, а сделать попытку освободиться.

Кто-то схватил ее за волосы, и Тила закричала от боли, когда ее резко потянули назад. Она неистово сопротивлялась, надеясь вырваться, но большая бронзовая рука крепко держала ее. Тила брыкалась и выворачивалась, но ее повернули, схватили за талию и снова бросили на землю. Подавляя рыдания, она подумала, что все вернулось к тому, с чего началось.

Впрочем, это было хуже, гораздо хуже. Потому что этот мужчина уселся на Тилу и, схватив запястья девушки одной громадной рукой с длинными пальцами, прижал их к земле у нее над головой. Длинные выгоревшие золотисто-каштановые волосы Тилы каскадом упали ей на лицо, так что теперь она ничего не видела. Ко всему прочему он безжалостно сжал ногами бедра извивающейся девушки. Она не могла ни вздохнуть, ни закричать, а собственные волосы, казалось, вот-вот задушат ее…

И тут их отвели с лица Тилы. Она почувствовала, как пальцы гладят ее щеки, убирая с них спутанные, разметавшиеся пряди. Тила открыла рот в беззвучном крике и несколько мгновений ничего не ощущала и не слышала, кроме громкого биения своего сердца, а только смотрела в глаза, пронизывающие ее насквозь. Они пригвоздили Тилу к земле с такой же силой, с какой руки и ноги мужчины удерживали ее.

Это были поразительно волнующие голубые глаза. В минуты гнева они полыхали синим пламенем; когда же он смеялся, глаза становились голубыми, словно летнее небо. Эти голубые глаза преследовали, околдовывали, притягивали Тилу и раньше, возможно, потому, что на бронзовом лице сияли особенно ярко.

Бегущий Медведь.

Так его звали здесь, в темно-зеленой чаще и в полных опасностей болотах. Так называл этого человека его народ.

Это имя он получил в тот день, когда простился с детством и выпил черный напиток. И оно вполне соответствовало ему — быстрому, грациозному и сильному. Тила знала об этом, ибо он поразил ее воображение.

Сейчас на нем были лишь бриджи из оленьей кожи, серебряные ожерелья и кожаные сапоги. Ничто не прикрывало его фантастически сильный мускулистый торс. Частые и трудные походы поддерживали его в прекрасной форме. Он являл собой великолепный образец мужской силы, поэтому было не важно, враг этот человек или нет, белый или краснокожий. Черные как смоль, густые, слегка вьющиеся волосы и необычайной голубизны глаза свидетельствовали о том, что в его жилах течет и кровь белых. Смешение двух рас сказывалось во всем его облике, особенно в лице: волевом, с высокими и широкими скулами, с упрямым квадратным подбородком, длинным тонким носом, полными чувственными губами, высоким лбом, изогнутыми черными бровями и… такими глазами!

Тила сомкнула веки, чтобы не видеть этих глаз. Сердце ее бешено колотилось. Девушку и раньше обжигал их голубой огонь.

Сейчас он стал Бегущим Медведем.

Но когда Тила впервые встретила его, он был Джеймсом Маккензи. Здесь он настоящий дикарь, с обнаженным телом и простыми серебряными украшениями. А в ту ночь она увидела его в белой сорочке с жабо, в черных бриджах, малиновом жилете и черных сапогах. Тогда, в мире белых людей, он элегантно двигался, изящно танцевал и был красноречив. Но сердца женщин возбужденно трепетали, потому что от него веяло опасностью. Казалось, он источает энергию, напряжен, как пружина, и от него пышет жаром. И в то же время Джеймс выглядел джентльменом. Тила и познакомилась с ним как с человеком своего круга.

Нет. В тот вечер в нем не было ни истинной любезности, ни джентльменства, а только личина, ибо он играл в игры белых людей. И его глаза уже тогда полыхали синим пламенем, потому что в груди бушевала горькая обида — пусть не пушки белых убили его семью, но лихорадка, подхваченная ими в болотах, куда они бежали от белых поселенцев, сделала это столь безжалостно.

Он ненавидел Типу в тот вечер. Ненавидел из-за ее отчима. Но даже и тогда, к его собственному ужасу — она была уверена в этом, — Джеймс… хотел ее. И как бы он ни бесил Тилу, она тоже была очарована им, немыслимо очарована. Какая-то неудержимая сила против воли влекла Тилу к нему, тогда как ей следовало бы бежать прочь от него, ибо он принадлежал чуждому девушке миру. И даже обуреваемая желанием заявить ему о своей непричастности к действиям отчима, девушка хотела бы ненавидеть Джеймса за то, что он, подозревая ее в противном, выказывает презрение к ней. Но даже тогда…

— Посмотри на меня, — потребовал Джеймс, и Тила, услышав родную'речь, едва не рассмеялась: ведь ее окружали полуодетые дикари с блестящими на солнце бронзовыми телами или дикари в оленьих штанах и цветастых хлопковых рубашках, с перьями и украшениями, но все вооруженные ножами, топорами и пистолетами.

И вместе с тем его английский был безукоризненным, а голос таким красивым! «Посмотри на меня». Точно так же Джеймс мог попросить ее передать ему чашку чая.

Глаза Тилы распахнулись, и, встретившись с ним взглядом, девушка подумала: избавит ли ее от смерти его появление, или это всего лишь отсрочка?

Даже Джеймс не в силах изменить того, что она падчерица Майкла Уоррена, или того, что совершил ее отчим.

Тила стиснула зубы, пытаясь унять дрожь. Она не струсит перед ним. Джеймс всегда был ожесточен, никогда не любил ее, возможно, она даже не нравилась ему. Может быть, Джеймс ненавидел ее за то, что она белая. А так как и в нем текла кровь белых, то и себя тоже. И тем не менее странный неукротимый огонь всякий раз охватывал их при встрече, и Тила подозревала, что иногда вызывает его восхищение. Она пока еще ни разу не струсила перед ним, не выказала страха и внезапно поклялась себе, что не выкажет и сейчас.

— Значит, ты теперь тоже воюешь. Что ж, убей меня — и все! — с вызовом бросила Тила. — Зарежь, исполосуй на ленты, как поступили твои люди с солдатами. ;

— Это был честный бой, — прищурившись, возразил он.

— Это была засада.

— Капитан, возглавлявший ваших солдат, отдал приказ об уничтожении двух племен, мисс Уоррен, — мужчин, женщин, детей, еще не родившихся младенцев во чреве матерей. И вы утверждаете, что этих солдат следовало пощадить?

— Уверена, пощады от тебя не дождешься! — воскликнула Тила, хотя и знала, что он сказал правду про капитана. Она видела, что тот творил. Но к чему сейчас говорить о том, что и белые, и краснокожие безжалостны и жестоки? — В этом аду не найти сострадания, я прекрасно понимаю это. Ну, делай же то, что должен! Пора покончить с этим!

Приподняв бровь, Джеймс еще ниже склонился над ней:

— Пора кончать? Но ведь мы, дикари, обожаем мучить наших жертв!

Кровь застыла в ее жилах, но там, где соприкасались их тела, Тила все еще пылала. Вновь закрыв глаза, она слышала, как воины роются в вещах солдат, надеясь прежде всего отыскать какую-нибудь еду. Военные тактики на то и рассчитывали, что голод заставит индейцев покориться.

— Что ты здесь делала? — властно спросил он.

Глаза Тилы вновь распахнулись навстречу голубым глазам, столь решительно приковавшим ее к земле. Между тем грабеж продолжался, но Тила не желала на это смотреть. Джеймс обладал такой властью над своими людьми, что мог остановить воина, занесшего над ней нож. Но ни одному вождю не остановить голодных людей, которые бросились на поиски пищи и всего, что осталось на поле боя.

Слава Богу, сгущавшиеся сумерки скрыли и воинов, упорно сражавшихся, и индейцев, упорно обыскивавших трупы в поисках пропитания.

Тила не обвиняла индейцев. Ей стало дурно, когда она впервые услышала, как отчим описывает свои «подвиги» в борьбе с индейцами. По его мнению, американцы, считавшие это жестокостью, не понимали, что военные действия направлены против существ, «не достигших человеческого уровня». Он утверждал, что индейский вопрос необходимо решить раз и навсегда. Из «мерзких маленьких индейцев вырастают большие мерзкие индейцы, а с ними гораздо легче расправиться, пока они маленькие».

Не все солдаты были чудовищами. Тила встречала среди них много хороших, добрых, отважных людей, желавших жить с индейцами в мире, научиться сосуществовать с ними.

Но при данных обстоятельствах им всем придется расплачиваться за «военную доблесть Уоррена», как называл отчим свои действия.

— Что ты здесь делала? — гневно повторил Джеймс. Тила встретилась с ним взглядом.

— Бежала.

— Куда?

— В Чарлстон.

Он снова выгнул бровь, и девушка заметила, что в нем клокочет ярость. Да, она убегала. У нее не было выбора. Тиле никогда не удалось бы никого убедить в том, что она презирает Уоррена так же глубоко, как и его враги.

Но черт побери, с самой первой встречи Джеймс постоянно убеждал ее уехать!

Внезапно он вскочил — быстро и грациозно, словно кошка. И вновь Тила подумала, что нужно убежать, где-нибудь укрыться, затеряться в болотах и добраться до Сент-Августина. Она хотела вырваться, но не успела и пошевельнуться. Джеймс потянул ее вверх, внезапно прижав к себе. И снова его взгляд пронзил девушку. В этот момент Тила не двинулась бы с места, даже если бы он не удерживал ее.

— Дурочка! — воскликнул Джеймс. — Теперь ты никуда не убежишь!

— Это ты всегда убеждал меня уехать, — со злостью напомнила она. — Ты бы вышвырнул меня со своих любимых земель, если бы это было возможно. Ты велел мне уехать…

— Но ты не послушалась.

— Я пыталась…

— Однако не прислушалась вовремя, — отрезал Джеймс, и Тила снова со всей остротой ощутила его пылающее сильное тело. — Один шаг от меня — и вы мертвы, мисс Уоррен. Неужели это не ясно?

У нее закружилась голова. Вокруг лежали трупы, и Типа не осмеливалась взглянуть на них, боясь кого-нибудь узнать и потерять сознание. На глазах у Тилы выступили слезы, когда она подумала о погибших. Одних из них девушка ненавидела. Но других…

У Джеймса странные понятия. А может, среди убитых белых есть и его друзья? Интересно, способен ли он питать к кому-то привязанность? У Джеймса только один брат — единокровный Он белый. Племянник Джеймса тоже белый. Белым был и отец Джеймса. Ему отчаянно не хотелось участвовать в сражениях, но жизнь воспротивилась этому.

Тила, услышав мучительный крик, вероятно, сильно побледнела, а у ее врага, очевидно, еще сохранились остатки сострадания, хотя он и не признал бы этого. Отдав какой-то громкий приказ на языке своего племени, Джеймс схватил девушку за руку и потащил прочь.

— Не смотри вниз и не оглядывайся! — бросил он.

Тила старалась не смотреть на жертвы сражения, однако невольно увидела, как раскрашенный синей краской мертвый воин семинолов в одной набедренной повязке распластался на убитом капрале, почти обняв его. Страшный холод объял ее. У Тилы зуб на зуб не попадал. Еще мгновение — и хлынут слезы. Нет, она не расплачется перед этим человеком, ни за что!

Джеймса ждала прекрасная гнедая ухоженная лошадь. Усадив на нее Типу, он быстро вскочил в седло. Через несколько минут поле боя осталось позади. Девушка не знала, куда они направляются. В последнее время соплеменникам Джеймса постоянно приходилось спасаться бегством, их деревня едва ли уцелела, разве что была далеко на болотах. Нередко женщины способны на еще большую жестокость, чем мужчины, поэтому Тила взмолилась про себя, чтобы Джеймс не отвез ее туда, где они сейчас скрывались. Индейцы пытали врагов по-разному, но царапали кожу иголками зачастую женщины. Если Тила попадет к ним в руки, ей вденут по серьге в нос и в ухо, нанесут другие увечья, и со всем этим придется смириться..

Пока они скакали, Тилу терзали воспоминания о страшном сражении. Выжил ли кто-нибудь из ее людей?

Страдают ли они сейчас? Удастся ли им спастись?

Джеймс молчал и, казалось, стремился умчаться как можно дальше. Густая листва трепетала от ветра. Смеркалось, и в этой зеленой тьме, глядя на усыпанную сосновыми иглами землю, Тила думала о том, куда они направляются.

Сначала она решила, что Джеймс везет ее к реке напиться. Но потом увидела укрытие, наскоро сооруженное в прибрежных зарослях. Крышей служили листья капустной пальмы, пол был устлан шкурами.

Поняв, что, кроме них, здесь никого нет, Тила почувствовала благодарность к Джеймсу, даже несмотря на то что он весьма бесцеремонно опустил ее на землю. Она боялась встречаться с его соплеменниками, не желала видеть и самого Джеймса. Как странно! Долгие дни и ночи Тила мечтала хоть раз еще увидеть его, но при этом всегда испытывала страх.

Ей, падчерице Майкла Уоррена, всегда угрожало нечто худшее, чем быстрая смерть.

Ощутив под ногами землю, Тила выпрямилась и пошла к воде, вновь пытаясь подавить подступающие рыдания.

— Значит, ты собиралась покинуть Флориду, — вдруг проговорил он у нее за спиной. — Решила вернуться в изящные гостиные, к утонченной компании и вновь стать элегантной, как подобает хорошо воспитанной молодой леди.

Тила стиснула зубы и вскинула голову.

— Ни к чему подобному меня не влечет.

— Значит, ты просто пыталась покинуть… ненавистные тебе дикие места?

Она быстро обернулась. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, щеки вспыхнули.

— Я хотела избавиться от созерцания этих жутких сражений, ужаса и… смерти! — Овладев собой, Тила добавила:

— Твой друг намеревался перерезать мне горло.

Джеймс скрестил руки на обнаженной груди. Иссиня-черные волосы струились по его плечам, повязка без всяких украшений обвивала лоб.

— Он бы умер мучительной смертью, если бы сделал это, — тихо отозвался Джеймс.

— Как утешительно! — с издевкой заметила Типа. — Я радовалась бы, глядя из рая на твои усилия.

— Или из ада, — бросил Джеймс и тут же гневно спросил:

— Почему ты покинула дом моего брата?

— У меня не было выбора.

— Джаррет никогда бы не выгнал тебя.

— У меня не было выбора, — упрямо повторила она, надеясь, что Джеймс поймет.

Возможно, впрочем, он никогда не поймет. Джеймс направился к ней, и Тила сделала шаг назад, но позади была река. Нет, для этого еще не пришло время! Джеймс, двигаясь грациозно и стремительно, в один миг оказался рядом с Тилой. Она не успела бы шевельнуться, даже если бы и решилась броситься в реку.

Джеймс схватил ее и прижал к своему телу, пышущему огнем и жизнью, неистовством и яростью. Сопротивляясь, Тила уперлась ладонью в его обнаженную грудь.

— Ты покинула Симаррон, — глухо начал он, — но отправилась не домой, хотя легко могла уплыть из залива Тампа, а отправилась через всю территорию! И что же? Разум наконец вернулся к тебе? Ты бежала от войны? Или от меня? От краснокожего?

Тила вырвала руку. Боже милостивый, все ее чувства смешались, а им, казалось, руководят только страсть и ненависть к ней.

— Я не боюсь тебя! — яростно вскрикнула Тила, и пальцы ее сжались в кулаки. — Я не боюсь тебя, ты…

— А следовало бы бояться, и уже очень давно. Ты должна была бежать назад, к строгим и добродетельным гостиным твоего цивилизованного Чарлстона, едва ступила на эту землю. Проклятие! Почему ты не уехала тогда?

— Иди к дьяволу!

— Думаю, я попаду к нему довольно скоро. Тила и не заметила, как Джеймс вновь оказался рядом. Положив руки на плечи девушки, он шел вдоль берега, подталкивая ее, пока она не уперлась спиной в ствол старого кипариса, и только тогда прошептал:

— Разве тебя не предупреждали, что здесь идет война? Разве ты не слышала, что мы грабим, насилуем, издеваемся и убиваем? А краснокожие на этой дикой земле творят что Хотят? Не слышала? Может, не поверила? Или было так соблазнительно — позабавиться с индейским юношей? Коснуться и отпрянуть, пока не обожглась?

— Любой, кто дотронется до тебя, обожжется! — воскликнула она. — Обжигают твоя ненависть, твоя страсть, твоя горечь. Обжигают всех… — Ахнув, Тила умолкла, когда Джеймс с силой тряхнул ее за плечи. Неистовая синева его глаз пронзила сердце и душу девушки. Он снова зашептал, и в его тоне Тиле послышалось настойчивое предупреждение. Или обещание?

— Тогда, любовь моя, ощути жар огня! — Он потянулся к лифу ее платья. Рвущаяся ткань затрещала, и прижавшаяся к дереву девушка действительно ощутила огонь, всепоглощающее пламя его губ на своих губах, обжигающее, неистовое. Губы ее раскрылись под натиском его языка. Тила хотела ненавидеть его, выцарапать ему глаза, хотела кричать, плакать, но никогда не сдаваться. Ведь Джеймс ни за что не уступит, скорее умрет, чем примет условия капитуляции. И она пыталась ускользнуть от его натиска, подавить разгоравшееся внутри нее пламя, горячащее кровь, преодолеть сладкую истому, охватившую тело. Тила боролась как тигрица, осыпая Джеймса ударами, но он бросил ее на землю. Она не почувствовала боли, упав на ковер из сосновых иголок и мха, и насыщенный густой запах леса обволок ее.

Оседлав девушку, Джеймс схватил ее за запястья, и она, замерев, с пылким бешенством уставилась в его глаза, поскольку теперь уже не могла сопротивляться. Внезапно он отпустил ее, но девушка даже не шелохнулась.

— Господи, что же мне с тобой делать? — тихо пробормотал Джеймс, и она вновь замерла, почувствовав, как его пальцы коснулись ее шеи, развели разорванные края ткани и нежно накрыли ее грудь, а ладонь потерлась о набухший сосок.

Тила точно знала, что он сейчас сделает с ней. Его губы нежно прикоснутся к ее губам, побуждая их раскрыться. Они будут все требовательнее и настойчивее. Да, Тила действительно ощущала огонь. Он пылал в ее сердце, в мозгу, обжигал, опалял душу. Его губы вновь приблизились к ее губам.

— Мерзавец! — воскликнула, задыхаясь, девушка.

— Возможно. А ты попроси меня оставить тебя в покое. Скажи это со всем красноречием, на какое способна, и пусть твои слова идут от самого сердца!

Даже если бы разверзлась земля, Тила не попросила бы об этом.

— Мерзавец, — тихо повторила она.

— Я знаю, знаю, — простонал Джеймс. Губы его вновь нашли губы Тилы, пальцы погрузились в ее волосы. И опять неистовая сила и желание этого человека покорили девушку. Потом она ощутила губы Джеймса на своей шее, его руки — на своей разорванной одежде. Губы переместились на грудь Тилы, язык начал играть с соском, дразня и возбуждая ее. Она заполыхала, огонь жидкой лавой разлился по всему телу и поглотил ее. Тила бормотала что-то невнятное, ее пальцы перебирали иссиня-черные пряди его волос. Руки и рот Джеймса продолжали свой бешеный натиск. Снова затрещала ткань, ибо он слишком спешил овладеть Тилой.

Горячие губы и руки касались ее живота, гладкой кожи бедер, скользили по ногам. Обжигающий влажный язык скользил вниз по внутренней стороне бедра, пальцы нашли то, что искали, и снова его язык…

Закричав, Тила начала бороться с ним, она боролась, чтобы преодолеть страсть, желание и все необузданные чувства, пробужденные им. Девушка знала, что проиграла битву, ибо искры от горевшего в нем огня поднимались до самых небес. Волны наслаждения захлестнули Тилу, и она закричала в ночи, закрыв глаза. Открыв их, Тила увидела взгляд синих глаз, пригвоздивший ее к покрытой мхом земле. Джеймс приподнялся, расстегнул бриджи, и не успела девушка заговорить или пошевелиться, он уже был в ней. Вздохнув, Тила приняла его в себя. Казалось, он целиком заполнил ее, погрузился так глубоко, что Тила вскрикнула, боясь умереть. Потом отступил и вновь заполнил ее. С каждым возвращением Джеймс все ближе подводил ее к волшебству. Короткое наслаждение первых мгновений превратилось в нечто безрассудное, почти безжалостное и дикое.

Острое желание пронзило Тилу. Пригвожденная к земле, она почти перестала дышать. Выпуклые, перекатывающиеся под бронзовой кожей мускулы прикасались к ее груди; твердые, как скала, бедра диктовали ей темп. Горевший в нем огонь передался ей, разлился, обжигая, по всему телу…

Она задрожала, ибо волна за волной накатывались на нее, и откинулась на ложе из мха, во тьму, освещенную только луной. Сильные руки Джеймса крепко обнимали ее.

Скатившись с Тилы, он закинул руки за голову и устремил взгляд в усыпанное звездами небо. Тила вытянула из-под него пряди своих волос и начала собирать остатки одежды, чувствуя, что он наблюдает за ней. Лиф платья, разорванный в клочья, уже нельзя было спасти. Сделав вид, что не замечает пронзительного взгляда голубых глаз, Тила поднялась и, обнаженная, направилась к реке. Нагнувшись, омыла лицо прохладной водой и, почувствовав, что Джеймс стоит рядом, подняла голову.

— Почувствуй огонь, — тихо и горько прошептала она.

— Тебе с самого начала следовало понять, что не стоит играть с индейским юношей, — глухо отозвался он.

Девушка посмотрела на него долгим пристальным взглядом.

— Я никогда и не играла, — с достоинством возразила она. Окинув взглядом порванную одежду, лежащую на земле, она добавила:

— Ночь будет холодной.

— Я согрею тебя ночью, а утром мы подумаем, что тебе надеть.

Тила вздернула подбородок.

— Я не собираюсь оставаться тут на ночь.

— Ты хотела поиграть. Игра уже началась. Раз уж не поспешила укрыться в своих гостиных, будешь моей гостьей.

— Скорее пленницей.

— Как угодно, но ты останешься.

Джеймс подхватил Тилу на руки и, не отрывая от нее глаз, понес в лесное укрытие. Легко возводимое и легко разрушаемое. С такой же легкостью перевозил он и свои немногочисленные пожитки по этим диким, но хорошо знакомым ему местам. Это его земля, дикая земля, и Джеймс поклялся никогда никому не отдавать ее. Он не сдастся; его народ останется непобежденным.

Джеймс опустил девушку на шкуры и, заметив, что она дрожит, укрыл одной из них. Потом предложил ей воды из кожаной фляжки. Сделав глоток, она вернула ее.

— Тебе не удержать меня; я воспользуюсь первой же возможностью и уйду, — заявила Тила. — Я выросла в гостиных, но уже хорошо знаю твои джунгли.

Он выгнул бровь.

— Бросаешь мне вызов? Тогда позволь заверить тебя: без моей воли ты и шагу не сделаешь.

— Будь ты проклят…

— Тила, убежав от меня, ты попадешь в руки другого воина и останешься не только без своих прекрасных волос, но и без скальпа.

— Освободившись, я бы избавилась и от этого фарса. Не все семинолы варвары…

— Меткое замечание, мисс Уоррен!

— Ты не больше семинол, чем белый. Только не говори мне о своей бронзовой коже — даже в жилах твоей матери течет кровь белых. Да ты скорее белый, нежели индеец…

— Тила, одна капля индейской крови меняет цвет кожи, ты знаешь это. Посмотри на мое лицо и сразу увидишь, что я индеец.

— Глядя на твое лицо, я понимаю, что ты создан двумя мирами.

— Тогда запомни навсегда, что жизнь сделала меня индейцем в душе.

— Жизнь сделала тебя жестоким.

— Хватит на сегодня, Тила.

Она стиснула зубы и тяжело вздохнула. Через миг Джеймс лег рядом, обвил ее руками и притянул к себе. Его нагое тело накрыло Типу, согревая ее.

Хватит…

Хватит на сегодня. Еще утром она предполагала вскоре оказаться на корабле, надеялась устремиться к повой жизни или вернуться к старой, так хорошо когда-то знакомой и так легко покинутой. Та, прежняя, жизнь избавила бы ее от боли, поселившейся в сердце.

Она ведь едва не погибла, а сейчас…

Тила закрыла глаза. Значит, она «играла с индейским юношей»!

Нет, не играла, а влюбилась, хотя была белой девушкой. Но из-за своего прошлого Джеймс ненавидел все, что она олицетворяла, и горечь навеки утраченной любви не покидала его.

К ней же он испытывал только безудержную страсть — и ничего больше; страсть, неподвластную ему и тяготящую его.

Джеймс обнимал Тилу всю ночь. Он, несомненно, спас ей жизнь, и, угрожая покинуть его, она понимала, что не может одна бродить по болотам. Ведь случайно встреченные семинолы никогда не поверят, что Тила не желала им зла. Она сейчас жива либо потому, что Джеймс натолкнулся на конвой, сопровождавший ее на север, либо потому, что сам пришел за ней. Впрочем, это не важно.

Он по-прежнему ее враг.

Его выбор.

Боже милостивый, что же ожидает Тилу в будущем?

При мысли об этом слезы подступили к глазам девушки. Чтобы разобраться во всем, придется вспомнить прошлое.

И первый день, когда она ступила на эту дикую землю.

И первый вечер, когда она увидела Джеймса во всем блеске — необычайно красивого, цивилизованного человека в элегантном костюме, с безупречными манерами. Однако всегда от него исходила опасность.

Вспомнить первую ночь… когда он коснулся ее.

И когда она впервые ощутила огонь.

Это было не так давно.

Глава 1

«Марджори Энн» легко скользила по бирюзовым водам. В своей жизни Тила Уоррен помнила немного таких прекрасных дней. Легкие белые облачка, словно сказочные видения, плыли по высокому светло-голубому небу. Морской ветерок, нежный и ласковый, овевал стоявшую на носу корабля девушку, и сердце ее радостно трепетало.

Они уже почти достигли цели — Тампы, сурового и жестокого города, выросшего вокруг военного поста у форта Брук, ворот в девственную природу.

Да, она устремилась бы туда, если бы могла.

Порой на корабле ее душа неудержимо жаждала приключений. Погода не всегда была такой прекрасной: временами налетали штормы, и разгневанное море швыряло корабль как щепку. Но Тила наслаждалась и этим. Стоя на носу корабля, она подставляла лицо ветру. В этом было что-то обещавшее свободу, позволявшее ей забыть…

К счастью, сопровождавшие ее гориллоподобные опекуны оказались неважными моряками. Рост Трентона Уортона превышал шесть футов, а вес двести фунтов; Бадди Макдональд был чуть выше и еще тяжелее его. Любой из них мог легко поднять полдюжины взрослых мужчин одновременно и, конечно, не дал бы и шелохнуться непокорной молодой женщине, однако оба совершенно не выносили качки.

Но увы! Это ничего не меняло. Куда бежать в открытых водах Атлантики, во Флоридском проливе или лазурном Мексиканском заливе? Тиле оставалось одно: стоять лицом к ветру, ощущать его кожей и душой и мечтать о свободе.

Земля с каждым мгновением приближалась, и девушка, видя это, еще сильнее вцепилась в поручень.

Тила не помнила, когда ее и Майкла Уоррена охватило столь глубокое презрение друг к другу. Повернись время вспять, ей, вероятно, удалось бы что-то изменить. Она была совсем юной, когда он женился на ее матери. Минул лишь год после смерти родного, горячо любимого ею отца. Майкл Уоррен вторгся в мир Тилы и принудил ее войти в свой, обращаясь с девушкой как с новобранцем. Дисциплина составляла смысл его жизни. И он вознамерился подчинить дисциплине и жизнь Тилы. Не раз Майкл Уоррен обламывал сосновые ветки о плечи и спину Тилы. В упорядоченном существовании этого человека, официально удочерившего ее, не оставалось места жалости и состраданию, и он всеми силами старался истребить память об отце Тилы. Мать вразумляла девочку, убеждая ее, что Майкл Уоррен хороший, но строгий и требовательный, подобно многим военным. Поэтому он желает, чтобы его дом был в таком же образцовом порядке, как к солдаты, подчиняющиеся ему.

Но Майкл Уоррен не был хорошим человеком. Возможно, он сумел убедить мать Тилы в том, что за его суровостью кроется доброта, и сам, несомненно, верил в это. Майкл ежедневно молился и регулярно посещал церковь. Но Тила не считала, что это оправдывает его поступки и поведение. Ради матери она пыталась найти в нем что-то хорошее, однако не могла. Он наслаждался жестокостью, любил причинять боль. Тила слышала, с каким удовольствием Майкл рассказывал о своих «подвигах» друзьям и офицерам в доме ее родного отца. Ему нравилась война; ему нравилось убивать вообще и особенно индейцев, этих «проклятых смутьянов». Их возраст не имел для него значения. Он множество раз воевал с индейцами племени крик, порой вместе с Эндрю Джэксоном, ставшим позднее президентом Соединенных Штатов. Недавно Джэксона сменил на этом посту его друг Мартин Ван Бурен.

И хотя сейчас Ван Бурен был президентом, а Джэксон, выйдя в отставку, вернулся на свою плантацию и вел образ жизни фермера, его политика по-прежнему проводилась. Настойчивое стремление Джэксона оттеснить индейцев дальше на запад не утихло ни после войн с племенем крик, ни после печальной миграции индейцев чероки. Правительство было полно решимости изгнать краснокожих из Флориды, тогда как те не желали покидать свою землю. Это противостояние провоцировало военные конфликты и обеспечивало Майкла Уоррена привычной и любимой работой. Его удостоили наград за героические подвиги в войне 1812 года против англичан, но это не принесло ему удовлетворения. Он не испытывал удовольствия, воюя с англичанами; ему нравилось воевать с индейцами.

Военные операции заставляли Майкла Уоррена часто уезжать из дому. При жизни матери отлучки отчима очень радовали Тилу. Но прошлым летом, когда Майкла Уоррена впервые временно назначили командующим армией во Флориде, которую он именовал «проклятой дырой». Лили Уоррен умерла. Мягкая, нежная и хрупкая, как роза, она, казалось, просто увяла. Лили лежала в гробу такая же прекрасная, как и при жизни; ее сверкающие золотисто-каштановые волосы, словно веер, разметались по белому бархатному покрывалу, очаровательное лицо выражало умиротворенность. Видя, как увядает мать, Тила решила принять ее последний вздох, а потом отказаться от плантации, своего законного наследства. Сейчас на документах уже стояло имя Уоррена, хотя владельцем плантации был родной отец Тилы. Он построил и дом, кирпич за кирпичом. Но девушка не сомневалась, что отец понял бы, почему ей пришлось покинуть плантацию. Не оставаться же здесь с Уорреном!

К несчастью, она была несовершеннолетней. Тила не могла осуществить свое намерение, не проводив мать к месту вечного упокоения. Майкл Уоррен, конечно, приехал на похороны жены. Но даже в тот момент, когда Тила оплакивала Лили, стоя на коленях у гроба, Майкл вышагивал у нее за спиной, описывая будущее, которое он ей уготовил.

Тила, без обиняков заявив ему, что не собирается оставаться и подчиняться его диктату, совершила огромную ошибку. Девушку немедленно заперли в ее комнате. Хорошо понимая, что домашние слуги благоволят к Типе, Майкл Уоррен поставил стеречь ее солдат. Их не удалось бы ни уговорить, ни очаровать. В тот единственный раз, когда она все же сбежала, ее силой вернули назад.

Вскоре выяснилось, что Тиле предстоит выйти замуж за того самого мерзавца, который так безжалостно тащил ее в дом после побега.

Но как бы ни издевался над девушкой Майкл Уоррен, и его власти над ней был предел. Она подошла с отчимом к алтарю, приняла руку «суженого» — и в самый разгар церемонии наотрез отказалась выходить замуж.

Это унизило и уязвило Уоррена. В ту ночь Тила испытала смертельный страх перед ним, и не напрасно. Рубцы от ударов ремнем только недавно побледнели. Да, тогда он выжал из нее слезу, но покорности не добился.

Ненависть Тилы к отчиму усилилась, равно как и решимость противостоять ему.

Девушка сочла огромной удачей то, что вскоре после несостоявшейся свадьбы его перевели на постоянную службу во Флориду. Руководствуясь странным кодексом чести, Майкл Уоррен полагал, что, как отчим Тилы, по законам самого Господа имеет право решать все за девушку и бить ее, дабы добиться повиновения. Он слыл хорошим прихожанином и богобоязненным человеком, однако Тилу удивляли его представления о христианском сострадании, о добре и зле. Во время отлучек отчима девушку неукоснительно стерегли, не оставляя ей шансов на побег, но все же она имела относительную свободу. Тила так обрадовалась, когда он уехал!

Отчасти она радовалась и другим новостям, приходившим из Флориды. Там шла ожесточенная война. Правительству казалось несложным вытеснить семинолов на новые земли на западе.

Вместе с тем индейцев явно недооценивали. Они упорно цеплялись за землю, уходя в глубь дикой территории, нанося удар и исчезая, снова возникая из тьмы и нанося новый удар. Во время походов против них полегло много солдат. Майкл Уоррен мог и не вернуться.

Грешно, конечно, молить Бога о смерти человека. Тила старалась не делать этого и молилась лишь о том, чтобы он исчез. Чтобы его поглотили болота.

Но они не поглотили Майкла Уоррена. Он послал за Тилой, и вот сейчас девушка приближалась к границе диких земель, где шла жестокая и отчаянная война.

Она вздохнула, глядя на воду. В этот край многие устремлялись в поисках свободы. Задолго до того, как отчима послали на пограничную территорию Флориды, воображение Тилы захватили сообщения в газетах и журналах. Рабы бежали от хозяев на юг, присоединяясь к шайкам индейцев. Уже несколько десятилетий индейцы племени крик и другие отступали на юг под Натиском белых, объединяясь с индейцами из почти вымерших племен. Всех недавно мигрировавших индейцев, говорящих на одном языке, белые называли семинолами, симарронами, предателями и беглецами.

С ними подписывали договор за договором. Полыхали войны. Договоры нарушались. Наконец, после декабрьской расправы, именуемой «расправой Дейда», начался настоящий беспредел, и положение резко ухудшилось. Тила много читала, слушала рассказы военных и знала мнение отчима. У семинолов, когда-то совсем неопытных, теперь появился герой, вождь, талантливый лидер по имени Оцеола. Он научил индейцев воевать и отступать, сеять смерть и разрушения и стремительно исчезать в своих диких болотах. Хотя белые и считали, что нескольких акций регулярной армии вполне достаточно для усмирения взбунтовавшихся дикарей, однако из-за сопротивления семинолов в стране разгорелась ужасная война. Американцы желали владеть землей независимо от того, есть на ней индейцы или нет. Резервации на западе страны ждали коренное население, поэтому семинолам приказали покинуть свои земли.

Кое-кого действительно удалось переселить на запад.

Но многие упорно держались за свою землю, передвигаясь стремительнее ветра, тише, чем наступление сумерек. Белых поселенцев — мужчин, женщин и детей — убивали или увечили.

Индейские деревни уничтожались полностью.

Однако индейцы продолжали сопротивляться, проявляя упорство и непостижимые военные навыки. И хорошо обученная, регулярная армия, посланная Соединенными Штатами, оказалась почти беспомощной против тактики индейцев.

«Только такой человек, как Майкл Уоррен, способен потребовать, чтобы падчерицу привезли в столь опасное место», — подумала Тила. Но ведь Майкл Уоррен, несомненно, считал, что если она не научится подчиняться его приказам, то вполне заслуживает страшную смерть от рук дикарей. Кроме того, по его словам, сейчас ждали перемирия. Март принес еще один договор.

Однако, как и все прежние соглашения между белыми и индейцами, это тоже было нарушено.

Солдаты возобновили налеты на деревни.

Семинолы нападали на фермы и плантации белых. Война шла и в тот момент, когда Тила направлялась к границе продвижения переселенцев на полуострове. Это был долгий путь вдоль всего восточного побережья к Атлантике и потом вверх по западному побережью Мексиканского залива. Уоррена скорее всего направили в форт Брук, хотя сейчас отдельные бои вспыхивали повсюду.

Тилу это не беспокоило. Она презирала Майкла Уоррена, но мечтала поскорее увидеть пограничные районы Флориды, экзотических птиц, о которых столько читала, и закаты… Ее не пугали ни москиты, ни тяжелая жизнь в военном форте.

Пока Лили была жива, Тила старалась оправдать надежды матери. Она принимала ее гостей и даже сослуживцев Майкла с радушным гостеприимством. Девушка играла на спинете и пела баллады для гостей, ездила на балы, танцевала, флиртовала и очаровывала молодых людей, конечно, в рамках, принятых в обществе. Она регулярно посещала церковь и неизменно участвовала в благотворительных акциях матери. Тила не тяготилась этим — напротив, ей нравилось помогать больным, и она с удовольствием занялась бы изучением медицины.

Но Лили умерла, и сразу отпала необходимость скрывать свое отношение к Майклу. Тила любила Чарлстон, но не желала подчиняться приказам отчима.

Девушка подставила лицо ветру, улыбнулась и с удивлением подумала о том, почему приезд сюда так волнует ее воображение. Прочитанное зачаровало Тилу. Ей хотелось увидеть болота, волшебные закаты и экзотических птиц. Сейчас, когда она стояла на борту корабля, даже легкий ветерок приводил ее в возбуждение. Казалось, жизнь, пусть и полная опасностей, будет яркой, многоцветной. Девушку тянуло в неизведанные места, манящие и пугающие, к красоте, хотя бы и дикой.

«И потом, — смущенно подумала Тила, — вероятно, я не только многое увижу. Раз Майкл Уоррен послал за мной, значит, у него есть на то особые причины. Скорее всего он вновь попытается выдать меня замуж. И на этот раз наверняка за кого-нибудь старого и замшелого, но, разумеется, состоятельного. Такого, кто сумеет заставить повиноваться невесту, не желающую идти под венец. Сам Майкл теперь не станет связываться со мной».

Никогда! — поклялась себе Тила. Он может принудить ее ко многому, но только не к насильственному замужеству. Приграничные земли совсем не то, что Чарлстон. И Майкл будет часто отправляться в военные экспедиции. Да, Чарлстон предоставит ей больше возможностей.

«Возможностей для чего?» — спросила себя девушка. «Для свободы», — словно шепнуло ее сердце. Внезапно на корабле прозвучал свисток, и Тила увидела, что вокруг закипела бурная деятельность, ибо последовал приказ убрать паруса и повернуть корабль. Они приближались к берегу.

Взглянув туда, Тила отвлеклась от своих мыслей. Представшая ее взору картина очаровала девушку и вместе с тем привела в замешательство. форт, грубое деревянное сооружение с высокими стенами и башнями, казалось, вырос прямо из-под земли. Небольшое поселение вокруг форта выглядело неприглядно — немногочисленные бедные деревянные домишки, окруженные заборами, грязные дороги и пасущийся скот. Но она сразу заметила, что убогий и неказистый городок расположен в потрясающе красивой местности. Река, мерцавшая зелеными бликами, несла свои воды сквозь заросли кустарника, уходившие в глубь берега, а залив отражал блеск сотен тысяч бриллиантов, ярким пламенем плясавших на горизонте. Городок опоясывали белые песчаные пляжи, словно устланные белоснежным шелком.

— Мисс Уоррен, мы вот-вот причалим, — услышала Тила и быстро огляделась. Слегка позеленевшие соглядатаи отчима были рядом. Точнее, цвет кожи заговорившего с ней Трентона в точности соответствовал цвету его зеленых глаз. Бедняга Бадци выглядел таким же белым, как песок на пляжах. Но несмотря на свои муки, оба снова надели военную форму.

— Смотреть тут особенно не на что, я знаю, — сказал Бадди, будто оправдываясь. У этого веснушчатого парня с фермы в Теннесси, воспитанного в духе военных традиций, чувство долга преобладало над чувством чести. Но в общем-то симпатичный и добросердечный молодой человек сейчас явно пытался приободрить Типу.

— На вид это замечательно, — ответила она, слегка слукавив. Пляжи, море и небо действительно восхитили ее. Только форт и дома имели жалкий вид.

Они вошли в бухту, корабль пришвартовался, спустили трап. Никто еще не успел сойти, как на борт поднялись солдаты и подошли к капитану.

— Первое, что мы хотели бы услышать, это новости, — мрачно бросил Трентон.

— Хорошая новость уже то, что город стоит, а не сгорел дотла, — вставил Бадди.

Солдаты, поднявшиеся на корабль с посланиями и новостями, разбрелись, а добродушный старый капитан поспешил к Тиле.

— Колобок пушистый, — пробормотал Трентон.

— Он моряк.

— Одни из них полезны, другие — нет, — возразил Трентон. — Хотя признаюсь, мне гораздо спокойнее в форте, когда его охраняют и моряки. Но именно этот моряк…

— Мисс Уоррен! — воскликнул капитан. Девушка подавила улыбку. Ее охранники правы. Капитан, странный человек с семенящей походкой, большим животом, короткими тонкими ножками, маленькими ступнями, с лицом, покрытым белым пушком, постоянно тревожился и суетился.

— Я ужасно расстроен! Ваш отчим собирался встретить вас, но задержался на севере, воюя с варварами. — Он драматически перекрестился.

— О Боже, какая жалость! — Тила изобразила огорчение, но глаза ее сверкали.

— Не тревожьтесь. Наши добрые друзья, Джош и Нэнси Рейнольдс, ждут вас на берегу. Они позаботятся о вещах и проводят до Симаррона, куда вскоре прибудет военный эскорт, чтобы сопровождать вас к отчиму.

— Благодарю вас, — сказала Тила. Святые небеса! На первых порах ей предстоит одной знакомиться с этими удивительными краями! Она бы упала на колени, благодаря Бога за такую милость, если бы на нее не было устремлено столько глаз. Девушка улыбнулась, приняла руку капитана, спустилась по тралу и ступила на землю Флориды.

Да, дома оказались длинными бараками, форт выглядел сурово, а многие солдаты и жители имели более устрашающий вид, чем дикари, о которых Тила столько читала и слышала. Ее это не смущало. Девушку охватило возбуждение, едва она ступила на берег. Когда они направлялись от пристани к грязной городской улице, раздался приветственный возглас:

— Мисс Уоррен! Мисс Уоррен!

Тила увидела, что к ней спешит миловидная пухленькая женщина с каштановыми волосами, выбивающимися из-под широкополой шляпы. За ней следовал высокий крупный мужчина. Женщина, одарив улыбкой капитана Фицхью, протянула руку Тиле:

— Добро пожаловать, мы много о вас слышали и рады видеть вас здесь.

Она умолкла, когда муж чуть сжал ее локоть.

— Я — Джош Рейнольдс, мисс Уоррен. Мы действительно рады вам, и, пожалуйста, не тревожьтесь. Здесь судят о людях не по меркам Чарлстона.

— Джош! — Одернула мужа Нэнси.

Тила несколько опешила. Слухи явно опередили ее, достигнув этой глуши. Она улыбнулась. Что ж, сплетни лишь возбудили любопытство этой доброй и радушной четы.

— Я очень рада, что приехала сюда, — отозвалась Тила.

— Неужели? — удивился Джош. Взглянув на девушку и убедившись в ее искренности, он изумился еще больше. — Многие леди, подобные вам, отнеслись бы с презрением к нашему бедному городку.

— Полагаю, вы кое-что уже слышали обо мне? — насмешливо спросила Тила.

— О, мы не интересуемся сплетнями, — начала было Нэнси, но тут же умолкла и рассмеялась. — Мисс Уоррен, вы придетесь ко двору в нашей глуши.

— В нашем раю, — поправил жену Джош.

Уже через двадцать минут Тила знала, что Джош всегда считает свою жизнь раем — не важно где: здесь или в другом месте. Он и Нэнси владели магазином, в котором было все, и снабжали товарами торговцев и поселенцев, отправлявшихся в глубь территории, хотя, как пояснил Джош, в глубинке осталось чертовски мало белых. Слишком часто армии приходилось оставлять свои форпосты. Если солдат не донимали индейцы, то трепала лихорадка, уносившая больше мужчин, женщин и детей, чем война.

Однако несмотря на трудности, супруги процветали. Часть их деревянного дома была отведена под магазин. Они продавали продукты, лекарства, инструменты, одежду, обувь, напитки и даже домашний скот. У них были кокосовые орехи и перья экзотических птиц, доставляемые в основном индейцами. Казалось, магазин располагает всем, что только существует в природе.

В задней части дома помещались кухня и некое подобие гостиной — большая комната, в которой гуляли сквозняки. Правда, в огромном камине весело потрескивал огонь. Хотя уже близилась весна, погода стояла прохладная. Лучи солнца, струившиеся сквозь окна, еще не согревали, поэтому домашнее тепло было особенно приятно. Повсюду здесь сновали малыши, старшему из них было всего семь лет.

«Какой необычный рай», — подумала Тила, но, играя в гостиной в прятки с малышами, поняла, что давно не чувствовала себя такой счастливой. Джош обслуживал клиентов, а Нэнси подыскивала для Тилы обувь, подходящую для поездки на юг Флориды.

Если бы только Майкл Уоррен не приехал сюда…

Сидя на коленях и играя в мяч с трехлетней девчушкой, Тила вдруг почувствовала, что в комнату кто-то вошел. Резко обернувшись, она увидела в дверях высокого мужчину с иссиня-черными волосами. Он наблюдал за ней.

— Прошу прощения, я не хотел испугать вас. На редкость красивый незнакомец с тонкими и выразительными чертами лица имел весьма внушительный вид. Малышка закричала от радости и бросилась к нему, воскликнув:

— Дядя Джаррет, дядя Джаррет! Мужчина подхватил девчушку, звонко поцеловал ее в щеку и опустил на пол. Поднявшись на ноги, Тила разглядывала его.

— Джаррет Маккензи, мисс Уоррен. Мы с женой живем вниз по течению реки. Позвольте предложить вам наше гостеприимство до тех пор, пока за вами не вернется лейтенант Аргоси, чтобы отвезти вас к отцу.

— Здравствуйте. — Тила смутилась. — Большое вам спасибо.

Джаррет внимательно посмотрел на нее:

— Вы, наверное, очень разочарованы, что разминулись с отцом.

— С отчимом.

— А… вероятно, без него этот край кажется вам чужим и страшным.

— Меня нелегко испугать, мистер Маккензи. Он улыбнулся:

— Хорошо. Мой корабль у пристани. Я прослежу, чтобы ваши вещи погрузили, мне хотелось бы отплыть в течение часа, пока солнце еще высоко.

— Конечно.

Джаррет направился к двери, но девушка тихо окликнула его:

— Мистер Маккензи!

Он обернулся, вопросительно подняв бровь.

— Сомневаюсь, что вы симпатизируете Майклу Уоррену. Почему же вы делаете это для него?

Его, видимо, удивил вопрос девушки, свидетельствующий о ее интуиции. Джаррет чуть улыбнулся:

— Я ни за что не отправил бы вас одну в дикие места, мисс Уоррен. Моя жена никогда бы не допустила этого.

— Но вам не нравится мой отчим. Джаррет пожал плечами:

— Мисс Уоррен, я не говорил этого.

— Мистер Маккензи, мне он тоже не нравится. Он рассмеялся:

— Полагаю, в таком случае вы согласитесь задержаться в Симарроне подольше.

Второй раз Тила увидела его на корабле. Нэнси и Джош проводили девушку, наперебой давая ей всевозможные советы: держаться подальше от болот, где можно подхватить лихорадку, остерегаться насекомых, змей и особенно коварных и опасных крокодилов.

— Ядовитых змей не так уж много, точнее четыре вида: гремучая, карликовая гремучая, коралловая и водяной щитомордник. Они никогда не тронут, если не трогать их.

Тила поднялась на корабль, значительно меньше того, на котором она приплыла. Команда состояла из пяти человек. Девушка заметила, как один из матросов закатил глаза, услышав советы Нэнси, и улыбнулась.

— Вообще-то мисс Уоррен производит впечатление вполне смышленой молодой леди, Нэнси, — заметил Джаррет.

— Предупредить — все равно что уберечь, — возразила Нэнси. — Ты и сам будь поосторожнее. — Она заключила его в объятия. — Я там положила одеяло для малыша, Джаррет Маккензи. Обними его за меня как следует. И Тару тоже. Скажи ей, что я скоро приеду.

Джош покачал головой:

— Нэнси боится ехать.

— Боится? — удивилась Тила.

— Здешние поселенцы пока еще опасаются, что семинолы могут напасть на Тампу в любой момент, — сказал Джаррет.

— Эта река тоже чревата опасностями, — сказала Нэнси.

— Только не со мной. — Джаррет ободряюще улыбнулся Нэнси, поцеловал ее и пожал руку Джошу. — А теперь отправляйтесь с моего корабля! До дома целые сутки добираться, а мне не терпится увидеть жену и ребенка.

— Помни, ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь! — крикнула Нэнси Тиле, когда Джош решительно повел ее к сходням. Девушка помахала ей рукой.

Вскоре якорь подняли, но, едва корабль отплыл, Тила увидела двух мужчин в военной форме, бежавших к причалу.

— Ваши друзья? — спросил Джаррет.

— Не совсем, — смутилась девушка. — Это мои… сопровождающие.

— Охранники?

— Вообще-то они неплохие парни.

— Вернемся за ними? — осведомился он.

— О нет! Пожалуйста, не надо!

— Они и сами найдут Симаррон. Тила вздохнула, глядя на берег.

— Не знаю, но может, лучше вернуться. Майкл взбесился бы, узнав, что мы их оставили.

— Неужели?

Обернувшись, девушка увидела, что в глазах Джаррета, почти таких же черных, как и волосы, вспыхнули дьявольские огоньки. Усмехнувшись, он наклонился к ней и прошептал:

— Тогда мы обязательно оставим их. — И тут же громко распорядился:

— Поднять паруса! И полный вперед!

Он отошел от девушки. Тила смотрела на берег, размышляя о первых впечатлениях от этой странной земли. Корабль продвигался все дальше в глубь территории.

Глава 2

Симаррон

Направляясь сквозь заросли к лужайке, Джеймс взглянул на дом брата, и на сердце у него стало радостно и легко. Он вместе с Джарретом мечтал об этом доме, вместе с братом строил его и по сей день был привязан к нему.

Они собирались построить еще один — для самого Джеймса. Хотя оба росли в основном среди людей, которые, приехав во Флориду, стали семинолами для белых, братья постоянно находились со своим отцом-шотландцем и так же хорошо знали уклад жизни белых, как и обычаи индейцев. Джеймс умел распланировать и построить дом, обрабатывать землю и ухаживать за скотом. Он читал Дефо, Бэкона, Шекспира и многих других писателей, его учили музыке, он играл Моцарта и Бетховена.

Но еще совсем юным Джеймс безоглядно влюбился в индейскую девушку и примкнул к ее племени, потому что оно нуждалось в нем. Поскольку в его жилах текла кровь матери-индианки, он возглавил отряд и остался жить на просторной, прекрасной возвышенности.

Потом грянула война.

Но, несмотря на жестокости войны, на глубокую боль и гнев, все еще слишком часто руководившие его поступками, он любил брата так же, как и отца — самого просвещенного из людей, которых когда-либо встречал. Его неразрывную с самого рождения связь с братом не разрушила даже война.

— Джеймс!

Услышав, что его окликнули с порога, он спешился и увидел, что Тара, жена брата, кинулась навстречу ему.

Джеймс стоял рядом с конем и ждал. Едва она приблизилась, он подхватил и закружил ее. Необычайно красивая, золотоволосая, голубоглазая, хрупкая, как фарфоровая статуэтка, Тара отличалась внутренней силой и решительностью. Она стала прекрасной женой его брату.

Тара коснулась его щек, словно желая убедиться, здоров ли он, затем отступила, нахмурившись. На Джеймсе были штаны из плотной ткани, безрукавка из сыромятной кожи и мокасины. Волосы удерживала повязка. Молодая женщина покачала головой:

— Ведь еще холодно!

— Тара, здесь никогда не бывает по-настоящему холодно.

— Бывает.

— Но уже весна.

— Воздух холодный.

— Как моя дочь?

Глаза Тары вспыхнули, и она улыбнулась.

— Растет как тростинка. Потрясающе хорошенькая маленькая леди, Джеймс. И такая смышленая! А как замечательно справляется с малышом!

— А как поживает этот маленький разбойник — мой племянник?

— Джеймс, он ангел! — с негодованием воскликнула Тара. — Ему же чуть больше шести месяцев. Все дети ангелы в этом возрасте.

— Поскольку это ребенок моего брата, не рассчитывай, что он долго будет ангелом. Дженифер здорова? — снова спросил Джеймс, и в голосе его зазвучало беспокойство.

Ему не удавалось избавиться от страха. Джеймс ненавидел войну, однако порой почти радовался, что она продолжается. Война не позволяла ему задумываться, вспоминать, желать собственной смерти, отвлекала от постоянной и безысходной боли.

Заставляла забывать о ненависти ко всем белым и ко всему белому…

— Дженифер здорова, честное слово, — ответила Тара. — Пойдем, увидишь ее. — Взяв Джеймса за руку, она повела его к дому. — Какие новости? — с напряженным интересом осведомилась Тара.

— Не было бы никаких новостей, если бы не майор Уоррен, — не сразу отозвался Джеймс.

— Я слышала, Уоррен, обретавший все большую власть в военной среде, был кровожадным мерзавцем. Даже в разгар битвы Джеймс порой понимал, что большинство белых — включая и тех, кто считал депортацию семинолов на запад единственным решением «проблемы индейцев», — способны здраво мыслить. Никто лучше его не знал, что в армии США есть белые, которые отказались бы убить ребенка, любого ребенка. Жизнь научила Джеймса не оценивать человека по цвету кожи. Как белые, так и краснокожие бывают порядочными и порочными от рождения.

Уоррен, по мнению Джеймса, относился к последним, и его давно следовало убить.

С тех пор как началась война, Джеймс не раз воевал против белых, таких же как его отец. У Джеймса не было выбора. Когда стреляли в его семью и друзей, он отвечал тем же. Но Джеймс никогда не участвовал в набегах на земли белых, не сжигал их плантации, никогда не убил ни женщины, ни ребенка. Если это ему удавалось, он выступал посредником. Временами, ради блага своего народа, пытался образумить людей, собиравшихся подчиниться приказам белых и отправиться на запад. Джеймс сражался за тех, кто решил остаться. Порой он занимал выжидательную позицию и очень рисковал, но сохранил свой авторитет среди семинолов и остался близок с теми белыми, которые всегда были его друзьями. Джеймс ненавидел посредничество, но изо всех сил пытался избежать стычек. Ведь с тех пор, как умерли Наоми и его ребенок, Джеймса душила такая ярость, что он боялся разорвать в клочья все попавшееся под руку: имущество белого человека, самого белого человека…

Наоми и ребенка не уничтожили, не застрелили и не пронзили штыком, как женщин, детей и стариков в деревне, где совсем недавно бесчинствовал Уоррен. Они умерли от болезни.

Господи, Джеймс слишком хорошо все помнил, так отчетливо, что задыхался от этих воспоминаний и невыносимой боли. Они заболели лихорадкой, потому что все время бежали. Бежали все глубже и глубже в болота, ибо их преследовали солдаты. Солдаты, убивавшие всех индейцев, кто попадал им в руки, — молодых и старых, мужчин и женщин, девушек и малышей. Джеймса не было, когда они заболели. Он в это время поехал в район форта Брук и вел переговоры от имени друзей, которые, обессилев, признали поражение и согласились отправиться на иссушенные, бесплодные земли далекого запада, где, по утверждениям белых, индейцы обретут свободу. Друзья предупредили Джеймса, что его жена очень больна. И тогда он бросился бежать — стремительно и безостановочно, движимый отчаянием.

Но Джеймс опоздал. Он было обрадовался, увидев, что его брат, узнав об этом, тоже пришел, но и Джаррет пришел слишком поздно. Он стоял на коленях склонив голову.

До чего же отчетливо помнил Джеймс последние несколько шагов!

Приблизившись к Джаррету, он увидел на его коленях тело Наоми. Слеза брата упала на ее золотистую кожу. «Мне жаль, Господи, как мне жаль, я тоже любил ее…»

Джеймс рухнул на колени. И вот уже он сам держал тело жены, сотрясаясь от безмолвных рыданий.

Потом он узнал, что потерял и ребенка. Джеймс хотел умереть. Он скорбел так, что забыл о воде и пище, скорбел день и ночь, и все это время брат был рядом с ним.

Нет, Джеймс никогда бы не смог ненавидеть брата. Но с тех самых пор в душе его бушевали неистовая, бешеная ярость и жажда мести.

От отца он узнал все обычаи белых, близко познакомился с их миром. Джеймс понимал, что они сильны и поэтому в отчаянной борьбе с ними ему едва ли удастся победить. Но и белые не» могли преодолеть болота, а значит, и покорить индейцев. Пока, кажется, еще никто не догадался об этом.

— Сколько их убили во время рейда Уоррена? — спросила Тара, возвращая Джеймса к настоящему.

— Почти сотню. Мерзавец распространил слух, будто индейцы, которые решат в течение месяца уйти на запад, получат одежду и продукты. Он обещал заплатить золотом. Как много женщин, уставших бежать и смотреть на своих голодных детей, были готовы поверить ему! Я бы остановил их, если бы добрался вовремя. Но я был у Миканопи, возле Сент-Августина. Они пришли, собираясь сдаться, и Уоррен напал на них ночью. Когда же этим возмутились даже жители Флориды, наиболее беспощадные к индейцам, он заявил, что принял их стоянку за лагерь воинов, намеревавшихся напасть на фермы белых.

Джеймс решил утаить от Тары все остальное. В пересказе это звучало бы еще ужаснее.

Белые солдаты уничтожили тела, но слухи все равно расползлись. Многим младенцам попросту разбили головы — зачем тратить пули? Женщин распарывали ножами от горла до паха; стариков мучили и терзали, а потом убивали.

Джеймс криво усмехнулся:

— Вот тебе и перемирие в марте.

— Джеймс, мне так жаль! — воскликнула Тара. — Умоляю тебя, помни, что не все белые…

— ..такие, как Уоррен, — продолжил он. — Однако именно таких, как он, чертовски много.

Возле крыльца Тара подвела его к колыбели, чуть покачивавшейся на ветру. Его шестимесячный племянник Йен мирно спал. Джеймс улыбнулся. Мальчик — вылитый Маккензи, это уж точно. Тара белокурая, а у ребенка густые черные как смоль волосы.

— Берегись этого ангела! — пошутил Джеймс. Она сморщила носик.

— А сейчас…

Еще одно темноволосое маленькое создание вылетело из дома. Его уцелевшая дочь Дженифер, которой шел пятый год, кинулась к нему.

— Папочка! — радостно закричала она.

Джеймс поднял ее на руки, нежно прижал к груди. Ее сердечко неистово колотилось, девочка излучала тепло и жизнелюбие. Слава Богу, что она жива! Во всем мире у него не осталось никого дороже дочери. Она жила с Тарой и Джарретом с тех пор, как умерли ее мать и сестра, и хорошо понимала, что отец не может проводить с ней все время. Дженифер слишком взрослая для своего возраста!

Чуть отстранившись, Джеймс внимательно посмотрел на прекрасное, нежное личико с золотистой кожей и огромными, как у ее матери, карими, с зеленоватым оттенком, глазами, порой напоминающими янтарь. Иссиня-черные вьющиеся волосы волнами спускались до талии, и сегодня Дженифер была одета наряднее всех белых детей. Тара сшила ей чудесные платья, окружила любовью и вниманием. «Бедняжка! — вдруг подумал Джеймс. — Что я с ней сделал? Ведь теперь она принадлежит двум мирам, как и я, разрывается между ними и стремится к обоим».

— Дженифер, ты восхитительна! — Джеймс снова прижал девочку к себе, глядя через ее плечо на Тару. — Спасибо, — выдохнул он.

— Папочка, ты тоже восхитительный, — серьезно сказала Дженифер, обхватив его лицо пухлыми ручонками. — Такой красивый и сильный! Ужасно опасный. Совершенно вос-хи-тит-тельный!

Джеймс опешил, услышав подобные слова из уст такой малышки, и снова взглянул на Тару, залившуюся румянцем.

— Но ты ведь действительно производишь такое впечатление, — окончательно смутилась та. — Недавно к нам заезжали на чай Хлоя, дочь Смитсонов, и ее кузина Джемма Сарн.

— И что? — спросил он, недоумевая.

— Ну, они молоды, впечатлительны и думают, что ты благородный…

— Дикарь? — подсказал он.

— Джеймс…

— Ничего, ничего. Значит, моя дочь повторяет их слова. Тара помолчала мгновение.

— Ты… привлекательный мужчина, Джеймс. Я часто говорила тебе об этом.

— А ты — единственное бледнолицее создание, которое я нахожу привлекательным. Тара. Но, увы, ты замужем за моим братом. Избавь меня от своих друзей, одержимых мечтами о благородном дикаре, ладно?

— Но все совсем не так…

— О Тара, я посещал множество твоих вечеринок. И многие якобы невинные женщины, молодые и старые, предлагали утешить меня в моем горе. Поразительно, но эти предложения так и сыплются на меня, когда я одет во все европейское. Сомневаюсь, что они испытали бы такое же сострадание ко мне, попав в индейскую деревню и увидев меня сражающимся, в лохмотьях.

— Это удивило бы тебя? — задумчиво проговорила Тара.

— Еще бы! Ты вспомни об отцах этих прекрасных дев. Интересно, что сказали бы они, узнав о романах своих дочерей с метисом.

— Вообще-то ты не так презираешь их, как хочешь показать. До меня дошли слухи кое о каких твоих увлечениях.

Джеймс покачал головой, опустил Дженифер на землю и указал ей на своего жеребца:

— Видишь вон там Отелло? Возьми поводья и отведи его на травку, дорогая. — Дженифер широко улыбнулась, придя в восторг от такого взрослого поручения. Джеймс, посмотрев вслед дочери, обратился к невестке:

— Тара, страдания ожесточили меня. После Наоми у меня ни с кем не было ничего похожего на роман, и я весьма осторожно ищу утешений, ибо никому не могу ничего дать. Твои хихикающие молодые подруги меня забавляют и раздражают, поскольку слишком смелы в своих натисках, слишком усердно шепчут и вздыхают. Но стоит лишь появиться их отцам, и они тотчас исчезают! Я много выстрадал и потому не стану развлечением ни для одной женщины — ни белой, ни краснокожей, ни черной, ни полосатой, как зебра.

— Завтра вечером у нас вечеринка. Соберутся только близкие друзья, никаких военных. Даже Тайлера Аргоси не будет, хотя я получила от него странное письмо. Он пишет, будто едет сюда за каким-то ребенком, чтобы забрать его и проводить к отцу, военному командиру. Джаррет вернется домой сегодня вечером или завтра. Мы просто соберемся на его день рождения, и ты знаешь всех приглашенных. Это друзья. Останешься?

— Тара…

— Это день рождения твоего брата. Джеймс вздохнул:

— Ладно. Наряжай меня, выставляй на всеобщее обозрение. Пусть все видят, каким цивилизованным может быть дикарь.

— Джеймс!

— Тара, прости. Я не хотел быть жестоким с тобой. Что ж, я останусь. Мне нужно поговорить с братом, и я очень хочу повидать его.

Тара поцеловала его в щеку.

— Я скажу Дживсу, что ты останешься. Твоя комната всегда готова и всегда ждет тебя.

— Думаю, мягкая постель и хорошая еда сегодня мне не помешают.

Она улыбнулась и поспешила в дом.

Через мгновение Тара вернулась на крыльцо.

Джеймс все еще стоял там, глядя на запад, на границы владений, туда, где начинались заросли кустов и лес.

Он стоял на фоне заката, и в золотисто-пурпурных лучах его кожа приобрела медный оттенок. Тара видела напряженные крепкие мускулы его живота и груди под распахнутой безрукавкой, видела, как сильны его плечи и руки. Жизнь, которую вел Джеймс, сделала мощным его тело. Он походил на большую кошку. В туго облегающих ноги штанах и безрукавке Джеймс действительно казался благородным дикарем. Но Тара хорошо знала этого человека, перенесенные им страдания, боль и гнев. И, глядя на Джеймса, она вздрогнула.

«Помоги, Господи, глупцу, дразнящему зверя!» — подумала Тара и быстро вернулась в дом, оставив Джеймса, погруженного в размышления, наедине с закатом.

Глава 3

Джаррет Маккензи в рекордные сроки совершил путь вниз по реке: едва взошло солнце, он пришвартовался у своей пристани.

Несмотря на ранний час, его гостья уже поднялась. Когда они приближались к берегу, она стояла на носу, явно зачарованная всем, что предстало ее взору.

Джаррет улыбнулся, наблюдая за ней.

Дочь Уоррена! Кто бы мог подумать!

«Падчерица», — напомнил он себе, ведь девушка так решительно это подчеркнула. И тем не менее, хотя она выросла рядом с Уорреном, ее опекуном, Тила не подпала под влияние зла, казалось, окружавшего этого человека. Она жизнерадостна, умна и честна.

И очень хороша собой.

Джаррет порадовался тому, что его брак так прочен, иначе ему было бы трудно объяснить Таре, почему на его корабле без всякого сопровождения находится столь прелестное создание. Тила Уоррен напоминала фантастически красивую экзотическую птицу — из тех, что обитали в этих местах. Эффектная, рыжеволосая, с такими же зелеными глазами, как поле ранней весной, высокая, стройная и весьма необычная. Под ее пышными одеждами угадывалась зрелая и обольстительная фигура. Портрет дополняли маленький дерзкий носик, упрямо вздернутый подбородок, овал лица, похожий на сердечко, вызывающе приподнятые темные брови вразлет. Кипящая в девушке жажда жизни завораживала не меньше, чем ее прочие прелести. Тила очаровала Джаррета, как, без сомнения, очарует и Тару.

И он безмерно радовался возможности разозлить Уоррена.

Прошлым вечером Джаррету удалось побеседовать с девушкой. Тила призналась, что сплетни о ней соответствуют действительности. Она отказала жениху во время венчания, но у нее не оставалось иного выхода. Джаррета это очень позабавило. Свободолюбивая, дерзкая девушка нанесла ответный удар единственно доступным ей способом. Если Тилу беспокоило, что ее осудят здесь, значит, она пока не понимает, какова земля беглецов. Но она поймет.

Да, Джаррет с удовольствием примет ее в своем доме, и пусть Тила живет у них столько, сколько пожелает. Но что делать, когда Уоррен пришлет за ней? Ведь тот не просил его оказать гостеприимство падчерице. Приютить девушку попросил Джаррета его старый друг, лейтенант Тайлер Аргоси. Джаррет получил письмо от него, приехав за покупками в Тампу. Тайлера или очень приятного лейтенанта по имени Джон Харрингтон, очевидно, пошлют сопровождать девушку, поскольку оба они более всех, кроме самого Джаррета, знакомы с обычаями индейцев и с этими краями. До Джаррета дошли слухи о том, что Уоррен намерен выдать свою дочь, вернее, падчерицу за Харрингтона, молодого человека из очень богатой и влиятельной в политических кругах семьи.

Джаррет с улыбкой подумал, что Харринггон, вероятно, весьма встревожен желанием командира женить его на своей падчерице — ведь он еще не видел молодую леди. Он наверняка опасается, как бы она не оказалась Уорреном в юбке.

Что ж, Харринггон будет приятно удивлен, встретившись с Тилой Уоррен, подумал Джаррет.

Он отдал приказ пришвартовать корабль и прошел туда, где стояла Тила, с волнением всматриваясь в открывавшуюся перед ней картину.

— Ну, что вы думаете о Симарроне, мисс Уоррен? — поинтересовался он.

Что она думает? Тила изумленно покачала головой.

— Это… поразительно. — Ей редко случалось видеть столь прекрасный дом даже в Чарлстоне, где богатые люди гордились своими роскошными особняками. Массивные колонны украшали фронтон огромного и элегантного белого особняка. Вдоль первого этажа тянулась веранда. Открытые, свободно вращающиеся двери впускали в дом свежий воздух, хотя пока было довольно прохладно. Едва мужчины сошли с корабля, на пороге появилась женщина — высокая, гибкая, с золотистыми волосами. Помахав рукой, она побежала к пристани.

«Тара Маккензи», — подумала Тила. Обожаемая жена капитана. О чем бы вчера он ни рассказывал, разговор то и дело возвращался к его жене и крошечному сыну.

Джаррет Маккензи, легко перемахнув через перила, очутился на пристани. Тара шла ему навстречу, и он, сделав несколько шагов, подхватил ее и крепко прижал к себе. Последовал такой пылкий, страстный и нежный поцелуй, что Тила отвела глаза. Пристань, прилегавшая к особняку, была очень оживленной. Команда корабля приветствовала мужчин, пришедших с полей и из дома, чтобы помочь выгружать тюки и бочки. Все улыбались Тиле, глядя на нее с нескрываемым любопытством и радушием.

— Мисс Уоррен!

Джаррет вспомнил о ней. Быстро обернувшись, девушка увидела, что чета Маккензи стоит у трапа и ждет ее. Удивившись своему внезапному смущению, Тила поспешила на берег.

Тара Маккензи, выскользнув из объятий мужа, подошла к девушке.

— Добро пожаловать, добро пожаловать в Симаррон. — Она отступила и приветливо улыбнулась. — Признаться, вы совсем не такая, как я ожидала. Тайлер написал мне, предупредив о том, что Джаррет привезет сюда ребенка.

— Я не ребенок, — ответила Тила, — но пока еще несовершеннолетняя. Тара кивнула:

— Мы бесконечно рады вам. И вы, кстати, прибыли очень вовремя, поскольку сегодня вечером у нас маленький праздник и танцы по случаю дня рождения моего мужа. Уверяю вас, наше небольшое общество с удовольствием познакомится с вами. Мы здесь любим раздувать сплетни, — шутливо добавила она.

— Не пугай ее! — воскликнул Джаррет. Тара покачала головой:

— Кто дает больше поводов для пересудов, чем я, любовь моя? Пойдемте, Тила, вы должны осмотреть дом.

Взяв девушку под руку, хозяйка повела ее по ухоженному газону, рассказывая о реке и ближайших соседях.

— Вы не боитесь нападения индейцев? — спросила Тила.

— Нет.

Они подошли к крыльцу. Там стояла высокая негритянка, держа малыша на плече. Тара с улыбкой потянулась к нему, но Джаррет опередил ее.

— Разреши, Джин, — приветливо сказал он, хотя это был его ребенок. Женщина улыбнулась, передала ему мальчика, и Джаррет поднял его высоко над головой. Малыш радостно засмеялся.

— Йен Маккензи, — представила Тара сына и взглянула на мужа.

Тила с улыбкой посмотрела на мальчика:

— Поздравляю, чудесный ребенок.

— Благодарю вас. — Тара хотела забрать малыша у мужа, но вдруг предложила гостье:

— Хотите подержать его?

— А можно? — Тила взяла ребенка и засмеялась, когда тот одарил ее улыбкой, показав свой единственный зуб. Он потянулся к ее волосам, но она опередила его, схватив маленькие пальчики и снова засмеявшись. Тила очень давно не играла с малышами. Раньше, до болезни матери, она вместе с Лили помогала выхаживать их.

— Чудесный мальчик! — Она прижала к себе только что выкупанного малыша, от которого исходили тепло и аромат.

— Я рада, что он вам по душе. Иначе нам пришлось бы изолировать его, правда, Джаррет? — пошутила Тара.

Шутки этой женщины заставили Тилу почувствовать, что ей здесь рады. Интерьер дома произвел на девушку самое благоприятное впечатление. Деревянные полы были натерты до блеска. На окнах висели гардины; убранство, несомненно, соответствовало последней европейской моде.

— Даже не верится, что в этой глуши может быть такой дом, — сказала Тила.

Няня пришла забрать ребенка, и Тила неохотно рассталась с ним.

— Спасибо, — ответил Джаррет. — Я принимаю это как комплимент.

— Что вы, так оно и есть, уверяю вас.

— Здесь вы можете остаться навсегда, если пожелаете, — усмехнулась Тара, — ибо похвалили то, чем более всего дорожит мой муж: его дом и его сына.

— Минуточку! Мисс Уоррен еще не похвалила тебя! — воскликнул Джаррет.

— Ваша жена великолепна, — серьезно отозвалась Тила.

— Что ж, тогда леди может остаться навсегда, — согласился Джаррет.

— Да, теперь уж вам придется остаться, — подтвердила Тара. — Дом я покажу вам позже, а сейчас позвольте проводить вас в вашу комнату, где вы сможете умыться и переодеться.

— Может, леди захочет прилечь. Я всю ночь слышал ее шаги.

— Извините, — смутилась девушка. — Я не хотела никого потревожить. Но было так темно… Мне было очень интересно, я никогда не видела такой тьмы, даже путешествуя по морю.

— Да, здешние места иногда внушают страх, — обронила Тара. — Но если вы устали, вам следует немного отдохнуть. Я распоряжусь, чтобы вам принесли воды для купания. Мы ждем гостей к вечеру, и надеюсь, вы захотите с ними познакомиться.

— Я с удовольствием отдохнула бы — призналась Тила.

— Думаю, это необходимо нам всем. — Тара вздохнула.

— Только не мне, — возразил Джаррет, взглянув на жену. — Я совсем не хочу спать.

Тара вспыхнула и улыбнулась. Тила отвернулась, когда Джаррет, обняв жену, стал нежно целовать ее. Их отношения трогали ее до глубины души. Почему-то на глаза навернулись слезы, хотя она искренне радовалась, что эти милые гостеприимные люди так счастливы вместе.

Никогда еще Тила так остро не испытывала одиночества. Странно. Когда Майкл решил выдать ее замуж, она не чувствовала отвращения к человеку, избранному им, а просто не любила его. Сейчас, глядя на эту пару, вернее, пытаясь не смотреть, Тила поняла, чего желала тогда. Вот такой же всепоглощающей любви. Уж никак не меньше. Но если это не осуществится, она должна обрести независимость. Ни на что иное она не пойдет.

Однако это стремление трудно достижимо. Тара высвободилась из объятий мужа, и все поднялись по широкой лестнице.

— Вот эта комната ваша, Тила. Надеюсь, здесь есть все, что вам нужно. Если нет, возле кровати колокольчик. Дживс сразу принесет вам все, что пожелаете.

— Спасибо.

— Хорошего отдыха, — сказал Джаррет. Девушка еще не успела закрыть за собой дверь, как Джаррет уже обнял жену и повел ее по коридору. Спустя мгновение Тила услышала, как дверь их комнаты с мягким щелчком закрылась. Хозяин вернулся. Хозяйка в его объятиях.

Девушка действительно очень устала. Она в возбуждении прошлась по комнате, радуясь, что приехала сюда.

Уоррен, конечно, уже послал за ней кого-то. И когда посланец появится, она вновь будет обречена страдать. Впрочем, не стоит отравлять удовольствие мыслями о будущем.

Тила опустилась на мягкую постель, закрыла глаза и через мгновение забылась сном.

Она проснулась довольно поздно от стука в дверь.

— Тила! Скоро начнут съезжаться гости. Пожалуйста, спуститесь, как только будете готовы, — услышала она голос Джаррета.

— Хорошо, — откликнулась она.

Пока девушка спала, слуги принесли воду, оставили чайник над огнем и внесли ее сундуки. Тила быстро вымылась, оделась и вышла, желая осмотреть дом до приезда гостей.

Симаррон в этот вечер подготовили к приему. Тила поняла это едва покинула свою комнату.

Парадные двери, выходящие на лужайку и на реку, и даже задние, ведущие к конюшням и зарослям кустарника, были широко распахнуты. У входа горели светильники. Двери в гостиные и кабинеты по обе стороны от холла были открыты, так что все комнаты казались огромным залом. Уже с лестницы она увидела главный зал, расположенный справа.

Когда ее взгляд упал на высокого мужчину, стоявшего вполоборота к ней возле камина, Тила приняла его за хозяина дома. Слегка расставив ноги, скрестив руки на груди и чуть склонив голову, он смотрел на огонь. Элегантный черный сюртук, из-под которого виднелась белоснежная сорочка с жабо, подчеркивал его узкую талию и ширину плеч. Поза этого человека дышала достоинством, да и все в ее гостеприимном, грубовато-красивом хозяине свидетельствовало о хорошем воспитании и умении себя вести.

И тут мужчина обернулся.

Тила изумилась, поняв, что это не Джаррет Маккензи, хотя сходство незнакомца с ним было несомненным. Пожалуй, столь необычного лица с бронзовой кожей, с глазами, горящими голубым огнем, высокими и широкими скулами девушка еще не видела. Он был метисом. В нем текла кровь белых и индейцев, и это сочетание казалось на редкость удачным. В первый момент девушку охватило странное ощущение, будто его жизненная сила и энергия сверкнули молнией в разделявшем их пространстве и передались ей. Воздух вокруг него словно потрескивал и шипел, как раскаленные угли. У Типы перехватило дыхание, когда незнакомец посмотрел на нее. Внезапно он улыбнулся — горько и насмешливо, точно угадав ее мысли и поняв, что она почувствовала влечение к нему. Незнакомец, конечно, знал, как реагируют женщины на его чувственную и необычную внешность. Не укрылось от него и другое: догадавшись, что он семинол, девушка испугалась, ибо их разделяла бездна.

Внезапно незнакомец поклонился Тиле. Снова посмотрев на этого человека, девушка увидела в его голубых глазах дьявольский вызывающий блеск. Они выражали презрение. Не только к ней, отчасти и к самому себе.

— Добрый вечер.

Его звучный низкий голос отличался особым тембром. От этого голоса что-то дрогнуло в душе Тилы. Она вцепилась в перила лестницы, ощущая, как запульсировала кровь у нее в висках. Необычайная, странная притягательность этого мужчины заставляла забыть о светских условностях, пробуждая подлинные эмоции.

Овладев собой, Тила подумала, что видела очень мало индейцев и, уж конечно, не была знакома и не говорила ни с одним из них. Более того, она не представляла себе, что такой человек когда-нибудь будет рассматривать ее столь пристально и, пожалуй, насмешливо. Впрочем, никто подобный этому незнакомцу даже не возникал в ее воображении.

— Вы, разумеется, говорите по-английски? — спросил он, приподняв иссиня-черную бровь. Девушка подумала, что такой вопрос не раз слышал и он сам, хотя кровь белых предков сказывалась в нем так же явно, как и индейских.

— Да, я говорю по-английски, — с легким раздражением ответила Тила.

— Вы намерены простоять на лестнице весь вечер? Вам нечего бояться. Я еще не снимал скальпов в доме моего брата, мисс…

Сердце отчаянно заколотилось в ее груди. Незнакомец не знал, кто она. Сама Тила до этого момента не знала, кто он, и не догадывалась о его родстве с Джарретом Маккензи, хотя они и походили друг на друга. Просто один из них индеец, а другой — нет.

Девушка не допускала и мысли о том, чтобы представиться любому индейцу как дочь или даже падчерица Майкла Уоррена.

Она заставила себя разжать пальцы и спуститься по ступеням с тем достоинством и спокойствием, которые приписывают южанкам, после чего посмотрела на него сквозь распахнутые двери гостиной. Тила ужаснулась, поняв, что боится подойти ближе к этому элегантному метису. Всю жизнь она стремилась не выказывать страха, считая это единственным достоинством Майкла Уоррена. Почти вплыв в комнату, девушка подошла к горящему камину, протянула к нему внезапно озябшие руки и так же беззастенчиво уставилась на незнакомца, как и он на нее.

— Я не боюсь лишиться скальпа, сэр, — заявила она. Темная бровь взлетела еще выше.

— Тогда вы глупы, мадам. Всем скальпам угрожает опасность на этой территории, даже в данный момент.

— Минуту назад вы заверили меня, что пока еще никого не скальпировали в доме вашего брата. Судя по вашим прекрасным манерам, вы едва ли сочтете возможным подвергнуть этому леди, только что появившуюся на вашей территории.

Девушку поразило, что он протянул руку и коснулся ее локона, который выбился из прически и упал па плечо. Зачарованная незнакомцем, она даже не отступила. Его крупные руки с длинными смуглыми пальцами казались такими же сильными, как и тело.

Бездонно голубые глаза встретились с глазами Тилы, пока он играл ее локоном.

— Ах, сколь соблазнительная добыча такие великолепные волосы! Предупреждаю: будьте чрезвычайно осторожны, мадам, ибо такой неотразимый огонь в ночи обольстителен и опасен.

Девушка чуть отступила, удивляясь, что близость мужчины заставляет ее задыхаться и нервничать. Она шокировала общество, у алтаря наотрез отказавшись выйти замуж. Тогда Тила решила жить не подчиняясь приказам отчима, а руководствуясь своими желаниями. Однако сейчас она испытывала непостижимый страх от одного того, что разговаривает с этим незнакомцем, даже не разговаривает, а лишь слушает его…

— А, вот и в ваших глазах вспыхнул страх! Да, судя по вашей коже, в ваших жилах течет только кровь белых. Однако сомневаюсь, что цвет моей кожи производит столь же неотразимое впечатление, как ваши ослепительные волосы.

— Вы чертовски много себе позволяете, — пробормотала девушка.

Легкая улыбка тронула его губы, когда он взглянул на огонь в камине.

— А, вы сердитесь!

Его это явно не смутило, напротив, он поддразнивал Тилу.

— Я ничуть не боюсь вас, сэр, — бросила она. — Мне не внушает опасений ни цвет вашей кожи, ни ваши слова, мистер Маккензи.

— А откуда вы знаете мое имя? Ведь мне не известно, кто вы.

— Да вы же сами упомянули, что это дом вашего брата, — улыбнулась Тила.

— А почему вы решили, что я — Маккензи? Может, у нас с Джарретом общая мать.

— Прошу прощения, вы — Маккензи? Помедлив, он тихо произнес:

— Да. По крайней мере для некоторых я — Маккензи… Что привело вас сюда?

Тила замешкалась. Сердце у нее упало. Она могла бы ответить, что ее отчим истребляет индейцев Флориды. Но толь-, ко не этому человеку.

— Я приехала к отчиму во Флориду, но, поскольку он, видимо, занят, меня чрезвычайно любезно пригласили сюда. — Девушка протянула ему руку. — Меня зовут Тила, — сказала она, не назвав своей фамилии.

Он не пожал ее руку, а повернув, начал рассматривать тыльную сторону, потом ладонь. Наконец, заглянув в глаза Тилы, он склонился и коснулся ее руки губами. Ладони, а не тыльной стороны. И этот жест почему-то показался девушке непостижимо интимным и чувственным. Ей не следовало допускать этого.

Но тут Маккензи отпустил руку Тилы и отступил, словно изучая ее с расстояния — с удовольствием и презрением.

— Тила. А ваша фамилия?

— А ваше имя? — парировала она. Его улыбка стала шире, и он уже хотел ответить, но тут появился первый гость.

— Джеймс! Старина!

Тила, вздрогнув, отступила и посмотрела на распахнутые двери, куда вошел привлекательный мужчина со светлыми глазами и живой улыбкой, одетый в этих пограничных краях столь элегантно, словно находился в изысканной гостиной Бостона.

— О! — воскликнул он, увидев Тилу, но тут же широко улыбнулся и учтиво поклонился ей. — Что это за новый цветок украсил нашу глушь? — любезно осведомился он. — Твоя знакомая, Джеймс? Умоляю, представь меня!

— Увы, Роберт, с этой огненной розой я и сам едва знаком. Тила, мистер Роберт Трент. Роберт, мисс Тила…

Так и не назвав свою фамилию, она протянула руку гостю:

— Как поживаете, мистер Трент?

— Сейчас — на редкость хорошо. — Роберт поцеловал ее руку. Тыльную сторону. Его приятные черты лица и заразительная улыбка очаровали девушку. Роберт Трент был высокого роста, однако ниже Джеймса Маккензи. Роберт очаровывал, а Джеймс пленял огнем, силой, едва сдерживаемой страстью. От него веяло жаром, и это интриговало и завораживало девушку.

— Так, — вдруг сказал Маккензи, — я вижу хозяйку дома и должен поговорить с ней. Оставляю вас, милые дети. Надеюсь, вы познакомитесь ближе.

Поклонившись, он направился к дверям гостиной, куда входила Тара Маккензи. Гости все прибывали, и в холле началась обычная в таких случаях суета.

— Я часто бываю здесь, — проговорил Роберт Трент, — но не предполагал познакомиться в этот вечер с новой гостьей.

— Я только сегодня прибыла сюда на корабле Джаррета.

— Надолго ли вы в наши края?

— Я… я точно не знаю. — Ласково улыбаясь, Роберт терпеливо ждал, пока она продолжит. — Мой отец, вернее, отчим служит в армии. Он послал за мной, но не встретил меня. Очевидно, его задержали дела. Армейский эскорт заедет за мной и проводит к нему.

— Кто он? Несмотря на огромные пространства этих земель, мир удивительно тесен. Она замешкалась.

— Майкл Уоррен.

— Уоррен! — Изумленный, Роберт быстро овладел собой. — Мне очень жаль…

— Мне тоже! — тихо призналась девушка. Тут она услышала, как музыканты настраивают инструменты. Гости уже собрались, заиграли вальс, и Роберт вновь низко поклонился Типе:

— Разрешите?

— Да, благодарю вас.

Он увлек ее в крут танцующих. Несколько минут назад Типа находилась здесь наедине со странно интригующим Джеймсом Маккензи, а сейчас зал был заполнен кружащимися парами.

— Уоррен! — задумчиво повторил Роберт.

— Чудовище, я знаю.

— Ну, тогда слава Богу! Я боялся, что обидел вас, так явно выразив удивление. Признаться, не могу представить его отцом такого прелестного и утонченного создания!

Тила улыбнулась. Он делал комплименты слишком откровенно, но вместе с тем держался по-дружески.

— Благодарю вас, — повторила она, уточнив:

— Уоррен — мой отчим.

— Все равно это преступление.

Кружась в вальсе, Тила испытывала приятное возбуждение. Давно она уже не бывала на вечеринках, а уж о том, когда слышала любезные слова, тешащие ее самолюбие, почти позабыла. Общество красивого и обаятельного Роберта Трента доставляло ей наслаждение.

И вдруг Роберт остановился. Кто-то похлопал его по плечу.

Джеймс Маккензи появился внезапно. Его глаза полыхали голубым огнем, хотя он учтиво обратился к Роберту:

— Позвольте пригласить вашу даму, сэр?

— Пожалуйста. — Роберт вздохнул. — Увы, такова жизнь! — улыбнулся он Типе. — Я не могу похитить вас на целый вечер!

И вот Тила снова закружилась в танце, направляемая повелительной рукой восхитительного метиса.

Он был превосходным партнером — гибким, грациозным, умелым. Девушка словно парила в воздухе, остро ощущая его руки и особенно взгляд — пытливый, заинтересованный и чуть презрительный. Неужели из-за того, что она белая? Или из-за того, что слушала его дерзости, не дав ему пощечины?

— Вас раздражаю только я или все белые женщины? Она удивилась, увидев его печальную улыбку. Маккензи не ожидал такого вопроса.

— Все белые женщины.

— Это утешает.

— Но вы… больше других.

— Почему же вы пригласили меня?

— Все дело в ваших волосах.

— Но вы же не станете снимать скальп в доме вашего брата?

— Может, я и не хочу этого.

— Что же вас интересует?

— Я не совсем понимаю… — пробормотал он, и голос его прозвучал странно. — Да, я и сам не вполне понимаю.

Музыка внезапно смолкла, и теперь они стояли уставившись друг на друга.

— Мисс Уоррен! — услышала Тила. — А, вот вы где! Джаррет Маккензи, пробираясь через заполненный парами зал, приблизился к ним.

— Джеймс! А, вижу, ты уже познакомился с нашей гостьей. Джеймс взглянул на брата:

— Ребенок, э… о котором говорила Тара? — Он обращался к брату, но не сводил глаз с Типы.

— Леди оказалась чуть старше, чем мы ожидали.

— Ты назвал эту леди мисс Уоррен, — ледяным голосом заметил Джеймс.

— Тила — его падчерица, — ответил Джаррет. Но Джеймс уже не слушал брата. Склонившись и приблизив губы к самому уху девушки, Джеймс спросил:

— Ваше имя Уоррен? — Сейчас его голос, низкий и хриплый, напоминал рычание.

Девушка облизнула губы.

— Да, Типа Уоррен. — Она вздернула подбородок и стиснула зубы.

К ее удивлению, он вдруг рассмеялся — горько и резко.

— Уоррен! — почти выплюнул Джеймс. Тихо. Так тихо! — Ну, теперь я понимаю, откуда у меня интерес к вам, но это никоим образом не позабавит и не развлечет вас, мисс Уоррен. Я с наслаждением наблюдал бы, как вся ваша проклятая семья торит в самом страшном адском огне целую вечность.

Джеймс резко повернулся и стремительным, размашистым шагом вышел из гостиной. Холод пронизал Тилу, не сразу понявшую, что он говорил так тихо, что даже брат не слышал его. Только ей одной предназначались эти горькие слова.

Музыка вновь заполнила зал.

Глава 4

Джеймс сидел на перилах крыльца, глядя в ночь. Легкий ветерок успокаивал его, он закрыл глаза и прислушался. Из дома доносились смех и музыка, но Джеймс слышал и ночные звуки: тихий плеск реки, шепот ветерка в кронах дубов и кипарисов, стрекот цикад. Москиты благодаря легкому ветерку не докучали. В эту великолепную ночь воздух нежно ласкал кожу, и теперь, когда шумное веселье в доме несколько поутихло, она дышала покоем. Тишина словно дополняла необычайную красоту этих мест. Неслышно скользить в каноэ вниз по реке, смотреть на дикие орхидеи, на воду, сверкающую там, где солнечные лучи пробиваются сквозь листву деревьев… Да, красота непреходяща. И есть места, где ничто не нарушает этого покоя, куда пока не вторгся современный мир, а звуки стрельбы не тревожат безмолвия природы.

Как жаль, что ему редко удается повидать те места, насладиться уединением!

Ощутив прикосновение кружев сорочки к шее и кистям рук, Джеймс снова услышал музыку. Большинство гостей были его друзьями. Он знал их много лет, жил среди них, получил образование вместе с белыми. Джеймса радушно приняли в Чарлстоне, доме деда Джаррета со стороны матери. Для многих белых не имело значения, что в нем течет индейская кровь, поскольку он был сыном белого. Его душа болела за таких людей, невольно оказавшихся в самой гуще войны. За молодую женщину, на глазах которой убили мужа, сожгли их ферму, а потом, прострелив ей бедро, семинол снял с нее скальп… Ожесточившиеся семинолы восторженно кричали и танцевали у костра, а она притворилась мертвой, но выжила, чтобы рассказать об этом ужасе. Страшная картина! Впрочем, он и сам участвовал в боях. Еще в прошлом году Эндрю Джэксон, тогдашний президент, поставил губернатора Флориды Ричарда Кита Колла во главе армии. Колл упрямо шел вперед, стремясь к поставленной цели, увязая в болотах, теряя людей из-за свирепствовавшей лихорадки. Колл обнаружил, что его приказ построить склады для провианта так и не выполнен, но, несмотря на это, предпринял крупное наступление на реке Уитлакоочи. Подчиненные Колла считали, что эта река очень глубока, хотя на самом деле ее глубина составляла не более трех футов. Майор Дэвид Мониак попытался пересечь реку, но выстрел семинола сразил его наповал. Примеру майора никто не последовал. Этот Провал спас сотни мужчин, женщин и детей с обеих воюющих сторон. Удивительнее всего то, что Дэвид Мониак, стопроцентный индеец племени крик, закончил военную академию Соединенных Штатов. Белые убеждали семинолов уйти на запад и соединиться там с теперь уже дальними родственниками, индейцами крик, но вместе с тем использовали войска этого племени против семинолов. Какая ирония судьбы!

В тот день Джеймс, участвуя в битве, оказался в самой гуще бегущих людей, которые надеялись выжить. Ему мучительно хотелось защитить тех невинных, что находились позади войск. Он стрелял, с ожесточением размахивал мечом и ножом. При одном воспоминании об этом его затрясло. Джеймс тогда боялся встретить знакомого солдата, человека, с которым пил виски или вино, спорил, играл в карты.

Оказавшись меж двух миров, он создал свои собственные нравственные нормы и правила. Когда нападали солдаты, Джеймс сражался с ними, не видя другого выхода. Но он никогда не стал бы участвовать в налетах и, что бы ни случилось, не тронул бы женщин и детей. Джеймс принял это решение вовсе не из-за своей белой крови. Он знал многих воинов, отказавшихся участвовать в расправах на плантациях. Даже Оцеола презирал тех, кто ополчается против женщин и детей, хотя, как военный лидер, часто закрывал глаза на варварские преступления: Каждому краснокожему, готовому уничтожить целые семьи, всегда противостоял другой — тот, кто ни за что не поднял бы руку на невинных, даже во имя войны.

Несмотря на то, что совершали солдаты под командованием таких, как Майкл Уоррен, Джеймс знал: среди белых столько же хороших людей, сколько и среди индейцев. Вспомнив об этом человеке, Джеймс испытал приступ безудержного гнева. Кровь его вскипела. Пальцы слегка подрагивали. Он узнал о Высшем Духе от своей индейской родни, о христианском Боге — от отца. В сущности, это одно и то же, и, как бы ни назывался Великий Отец, Джеймс внезапно почувствовал благодарность к Нему за то, что Наоми умерла от лихорадки, а не от рук белого человека.

Он стиснул зубы, борясь с охватившей его душевной болью, куда более тяжелой, чем боль физическая. Ему никогда, никогда не забыть возвращения домой, в глубину болот, где он спрятал свое племя, огонь костра и вид того, кто держал на руках Наоми. Когда Джаррет обернулся, в глазах его стояли слезы. Джеймс никогда не забудет Наоми, такую прекрасную даже в смерти, что она казалась спящей. Он забрал ее у Джаррета и молча держал на руках, а брат оставался рядом. Не вымолвив ни слова, но все понимая, Джаррет пытался взять на себя хоть часть его боли. Однако на этом ужас не кончился. Выяснилось, что Сара, младшая дочь Джеймса, умерла три дня назад. Его мать была очень больна, но все же индейцам удалось спрятать ее поглубже в болотах и уберечь от наступавших белых солдат. Таких, как Уоррен, не тронуло бы, что она, нежная и заботливая, вырастила и обожала Джаррета, белого ребенка другой женщины. Роберт Трент отвез Дженифер в Симаррон, к Таре, а Джаррет один остался с покойными, ожидая приезда Джеймса. Он разделил горе брата и знал не хуже настоящих индейцев, как должно пройти захоронение столь близких сердцу людей.

Но Наоми умерла не от рук белых. Не от пули солдата, не от стали вражеского клинка. Если бы она умерла от рук такого, как Уоррен…

Его глаза, смотрящие в ночь, расширились. Из дома послышался нежный женский смех.

«Неужели она дочь этого человека?» Джеймс ушел, чтобы не совершить ничего ужасного в доме брата. «И что бы ты сделал?» — насмешливо спросил он себя. Когда он увидел на лестнице эту девушку, казалось, весь мир, кроме нее, перестал существовать, обратился в прах. Ее яркая красота поразила его. Ее огненно-рыжие волосы завораживали, словно танцующие искры пламени. Лицо, обрамленное локонами, казалось совершенным, кожа, бледная и нежная, как шелк, восхищала. Но главное — глаза, зеленые, сверкающие, как драгоценные камни, как листва деревьев после летнего дождя. В довершение ко всему у нее алые губы и классические черты лица. Она высока, стройна и грациозна. Грудь вздымается под плотно облегающим лифом вечернего платья из зеленого бархата, прекрасная и чувственная. Джеймс тут же подумал: «Я хочу эту женщину. Не любую, а именно эту». В это мгновение он не вспоминал ни о Наоми, ни о войне, забыл обо всем. Джеймс желал эту фантастически красивую девушку, страстную и гордую. Ему хотелось коснуться ее огненных волос, проверить, не обжигают ли они, погладить белую, словно алебастр, кожу и убедиться, что она действительно нежна, как шелк. Но больше всего ему хотелось схватить ее, сорвать бархат, атлас и кружева и удостовериться в том, что страстность и пыл этой девушки — настоящие, способные заглушить боль и гнев, ненависть и хаос, поселившиеся в его душе…

Мгновения муки, мгновения жажды!

Но наконец к нему вернулось благоразумие. Заинтригованная им, она так же смело разглядывала его, как и он ее. Еще одна красивая белая малышка, очарованная краснокожим мужчиной. И все же в этой девушке ощущалась непривычная честность. Она не испугалась, не начала флиртовать. Острая на язык, девушка, видимо, умна и отважна.

Вместе с Наоми, как полагал Джеймс, он похоронил свою юность, свою душу, способность любить, однако испытывал зов плоти, который, вероятно, исчезнет только с его смертью, поэтому не убеждал себя, что ему вообще не нужны женщины. Что ж, среди белых, краснокожих и чернокожих есть женщины для утоления такого голода, и Джеймс встречался с такими. Но ему не нужна ни вторая жена-индианка, ни белая искусительница, играющая с огнем ради удовольствия. Все это так, но мужчина не в силах противостоять такому искушению, как волшебная красота Тилы. Хотя столь эффектная женщина, наверное, смертельно опасна для него.

И тем не менее Джеймс вернулся и, увидев, как она вальсирует с другим, почувствовал необъяснимый гнев. Это тревожило его и сейчас. Должно быть, он хотел доказать ей, что краснокожий способен танцевать так же умело и грациозно, как и белый. Он умеет играть роль, когда захочет.

И вдруг Джеймс услышал ее имя.

У него задрожали руки. В нем снова с прежней силой вспыхнула безудержная ярость. Ее яркая, но нежная красота пробудила в нем воспоминания о детях, которым разбивали головы, чтобы не тратить пули. Джеймсу захотелось встряхнуть ее, причинить ей боль, сказать, что она — дитя чудовища.

Но он был в доме брата, а ведь дикарь — это не раса, а состояние ума, способ действий. Поэтому ему пришлось покинуть дом, выйти на ночной ветерок, к тихому плеску реки, шелесту деревьев, пению ночных птиц и стрекоту цикад.

— Джеймс!

Кто-то радостно произнес его имя, и, повернувшись, он увидел, что к нему направляется мужчина в парадной военной форме, высокий, стройный, русоволосый, с янтарными глазами. Из тех, в кого Джеймс стрелял в бою.

Вот вам и «без военных»! А ведь именно это обещала ему Тара! Впрочем, у него много друзей-солдат, а этот — хороший человек. Его имя Джон Харрингтон, и он часто выполнял роль посредника, как и Джеймс, который делал это по просьбе вождей и семинолов, уставших от голода и войны и решивших отправиться на запад. Лейтенант Харрингтон служил уже два года, несмотря на жару, москитов и лихорадку. Ему нравились болотистые земли, и временами, наблюдая за ним, Джеймс видел, что он почти ребенок. Как и Джеймс, он любил реку и был хорошим спутником в путешествиях по ней.

— Джон, я не знал, что ты приедешь. — Джеймс поднялся и дружески ответил на рукопожатие. — По словам Тары, они с Джарретом не ждали гостей из круга военных.

— Я и сам не предполагал оказаться здесь, но только что прибыл с поручением.

— В чем же дело?

— Рутинное поручение по службе, довольно неожиданное и загадочное. — Джон улыбнулся и хлопнул Джеймса по плечу. — Черт побери, парень, ты замечательно смотришься в этом костюме! И так приятно снова видеть тебя здесь. Я больше всего боюсь налететь в бою на тебя, вооруженного ружьем или штыком.

— Такая опасность всегда существует, — тихо отозвался Джеймс.

— Я слышал от Джаррета, что у тебя есть несколько семей, заинтересованных в переезде на запад. Джеймс кивнул:

— Да, то, что осталось от племени. Четыре женщины, трое очень старых мужчин и десять детей. Воины мертвы, как и все остальные из этого клана. Они больше не могут бежать. Их ждет голодная смерть, ибо те, кто воюет, не смогут помочь им.

— Ну, поскольку твой великий Оцеола однажды сам руководил убийством одного «из своих же людей, давших согласие уйти на запад, решимость твоих подопечных уехать внушает особое уважение. Мне жаль их, Джеймс. Ведь они подвергнутся преследованиям собственного народа или Соединенных Штатов. Да и тебе повезло, что Оцеола не пронзил твое сердце пулей или клинком за твою дружбу с белыми.

— Джон, ты же встречался с Оцеолой и знаешь, что он вовсе не маньяк…

— Откуда мне знать? Оцеола, помимо всего прочего, хороший актер. Отказывается говорить по-английски, хотя я могу поклясться, что он знает язык. Это красивый человек. Речь его льется мягко, однако он сеет смерть и разрушения.

— Смерть и разрушения всю жизнь идут с ним рука об руку. У него нет выбора. В нем тоже течет белая кровь, поэтому он не питает ненависти ко всему белому. Оцеола — воин, но вместе с тем и человек, знающий цену кровному родству и дружбе куда лучше, чем твои глупые генералы. Он хорошо разбирается в людях.

— Оцеола безжалостно убивает.

— Он воюет. И убивает, защищая своих людей, свой народ, образ жизни.

— Ему повезло, что у него такой горячий защитник. Надеюсь, Оцеола никогда не пойдет против тебя, как это случилось с Чарли Эматлой.

— Джон, не беспокойся за меня. Он знает мою жизнь. Он уважает Джаррета и восхищается Тарой. Я уже говорил тебе, Оцеола судит о каждом человеке и о каждой ситуации отдельно. Я не боюсь, что он разгневается, если мы с тобой достигнем достойных соглашений. Он не гневается на отчаявшихся женщин, сломленных голодом и страхом, когда они делают то, что позволит им выжить. Он не против переговоров. Ты умный и честный человек, Джон, и не раз сам признавал, что достигнутые здесь соглашения многократно нарушались, что военная мощь и власть использовались несправедливо, и поэтому такие, как Оцеола, имеют право на претензии.

Джон вздохнул и облокотился на перила рядом с Джеймсом.

— И ты умный человек, друг мой. Гораздо умнее меня. Поэтому пойми, сюда будут присылать все больше и больше солдат, ибо правительство намерено добиться победы в этой войне.

— Но ведь армия устала от этой войны! Мужчины, которые пошли служить на короткий срок, побегут домой при первой же возможности. Кое-кто из ваших армейских командиров покончил с собой. Я слышал рассказ о замечательном молодом парне, получившем приказ закрепиться в оставленном форте. Его люди сразу заболели лихорадкой; сам он страдал от жары и погиб не от рук семинолов, а закололся собственным мечом. Джон, мои воины охвачены отчаянием. Они не уйдут, как уходят солдаты из регулярной армии, чтобы вернуться домой в Теннесси, Кентукки или Джорджию. Джон печально покачал головой:

— Я боюсь за всех нас! Соединенные Штаты не отступятся. И что бы ты ни говорил, Оцеола, несмотря на хорошие манеры и ум, бывает жесток и безжалостен, как дикарь. Вспомни! С чего началась нынешняя война? С убийства майора Дейда и его солдат. И где был великий вождь Оцеола в тот день, друг мой? Он убивал индейского агента Уайли Томпсона!

— Среди белых и краснокожих есть люди, считающие, что Томпсон заслужил смерть.

— Ты намеренно отклоняешься от темы. Оцеола в тот день не поставил на первое место интересы своего народа. Ему следовало находиться с воинами, атаковавшими майора Дейда.

— По-моему, — тихо заметил Джеймс, — майор Дейд и его люди умерли жалкой смертью без помощи Оцеолы.

— Суть в том, что Оцеола поступил эгоистично, желая лишь отомстить.

— Уайли Томпсон приказал заковать Оцеолу в цепи. Для такого человека ужасное унижение — предстать в таком виде перед своим же народом. Томпсон в тот день подписал себе смертный приговор.

— Оцеола нападал на плантации, на мужчин, женщин и детей. Не убеждай себя в том, Джеймс, что он достойный человек.

— Каждый из нас бывает праведником и чудовищем в зависимости от обстоятельств.

— Тут я с тобой согласен. — Джон печально улыбнулся. — Однако меня страшит будущее! Ты — мой друг, и многие коренные краснокожие — мои друзья. Мы беседуем и спокойно расходимся. Но придет день, когда нам придется перерезать друг другу горло. Боже мой, мне все представляется в черном свете! Однако я хотел бы, чтобы ты остался вот в этом костюме, поселился в доме брата…

— Стал белым?

— Ты и есть белый.

Джеймс пожал плечами:

— Белые примут меня потому, что не могут выбросить с земли, на которую я имею законное право.

— Признай, что ты белый!

— Я никогда не отрицал этого. Мой отец был одним из самых замечательных людей, каких я видел. Мой брат Джаррет такой же. Но я не могу закрыть глаза на то, что делают с моим народом.

— Я всегда буду молиться за тебя, — мрачно проговорил Джон.

Джеймс улыбнулся:

— И я буду молиться за тебя.

— Может, мы оба переживем все это и будем спокойно жить, ловя рыбу в затененных кипарисами речках.

— Возможно. Но какое же «рутинное» поручение привело тебя сюда на этот раз? — поинтересовался Джеймс.

— О! Чрезвычайно приятное! — радостно воскликнул Джон, и его янтарные глаза засветились удовольствием. — Меня назначили сопровождающим. — Блеск в его глазах внезапно угас, и он сморщился. — Боюсь продолжать, зная твое отношение к майору, пославшему меня сюда. Но ее ты видел? Черт, да любой мужчина с любым цветом кожи найдет ее великолепной! Это самая красивая женщина из всех, каких я когда-либо встречал. Нравится мне Уоррен или нет, но он — мой командир. Когда он решительно заявил, что мы с ней должны вступить в брак, я был глубоко встревожен. Уоррен — жестокий, подлый мерзавец… — Джон вздрогнул. — Послушай, ты мог бы вообразить себе женский вариант Майкла Уоррена? Это было бы ужасно. Поэтому я представлял себе нечто мужеподобное, возможно, даже с темными жесткими усиками, а то и с бакенбардами! Я думал увидеть чудовище с ужасными манерами. Знаешь, я приехал сюда почти дрожа от страха, а твой негодный брат не только не помог мне, но даже жестоко дразнил меня. А потом меня подвели к ней, и я был так потрясен, что потерял дар речи, когда нас представили друг другу. Думаю, Джаррет до сих пор смеется надо мной.

Сердце Джеймса все сильнее и сильнее сжималось. Стиснув зубы, он не выказал никаких чувств.

— Ты говоришь о мисс Уоррен?

Судя по тяжелому вздоху Джона, он успел влюбиться, во всяком случае, безоглядно увлечься.

— Конечно! А ты познакомился с ней?

— О да, — мрачно подтвердил Джеймс.

— В ней столько огня! Многие молодые женщины перепугались бы, если бы их отправили в самую глубь Флориды, а она не боится. Напротив, засыпала меня вопросами. Это любознательная, умная девушка…

— И потрясающе сложена, — вскользь заметил Джеймс.

— Ну да, и это тоже, — рассеянно согласился Джон, но, тут же засмеявшись, хлопнул Джеймса по спине. — Да, и это тоже! Но уж ты-то, несомненно, разглядел в ней нечто большее. Жена — это спутница, а та, что способна понять любовь мужчины к такой дикой земле…

Казалось, Джон Харрингтон нашел родственную душу, готовую разделить с ним его воображаемый рай.

— Пожалуй, тебе пора вернуться к ней. Когда ты отвезешь ее к отцу и куда? Не так давно я слышал, что он убивает мужчин, женщин и детей к югу от Окалы, и этот район сейчас особенно опасен для всякого, кто имеет хоть отдаленное отношение к Уоррену.

— О, мы не уедем так скоро. Я должен доставить ряд донесений в Тампу и вернуться за девушкой с большим эскортом. Уоррен купил дом в Таллахасси, но я пока еще не получил указаний доставить ее именно туда. Полагаю, после войны он намерен заняться политикой. Ведь воюющие против индейцев очень преуспевают в ней! Взять хотя бы Эндрю Джэксона.

— Джэксон пережил все свои войны. Посмотрим, переживет ли их Майкл Уоррен, — ответил Джеймс.

— Уоррен — крепкий орешек.

— И кое-кто из наших вождей тоже. Черт, я готов убить Уоррена, лишь бы не видеть его, — признался Джеймс.

Но Джон Харрингтон уже не слушал, а смотрел куда-то перед собой, и на губах его играла улыбка.

— Она ничуть не похожа на него. Ничуть не похожа…

— Каким образом ты убедился в этом во время столь непродолжительного знакомства?

Мягко улыбаясь, Джон покачал головой:

— Я говорил с ней.

— Ну, тогда конечно! — саркастически обронил Джеймс, но Джон не заметил насмешки.

— Она так всем интересуется. И тобой тоже.

— Что?!

— Ты заинтриговал ее.

— Чем же?

— Ну, знаешь, твое прошлое, воспитание… Вот что я имею в виду. Она не из тех глупых женщин, которые считают, что индейцы всего на одну ступень выше диких животных. Прости, Джеймс, но кое-кто из них действительно так думает…

— Я прекрасно знаю это. Продолжай.

— Ее интересуют жизнь, разнообразие языков.

— Хм, если ей повезет, она не слишком много узнает об этом.

— Ты сегодня мрачно настроен, Джеймс Маккензи.

— Соответственно своей жизни.

— Друг мой, научись ценить краткие мгновения мира и покоя.

Джеймс слегка смутился. Да, он слишком мрачен. Отчасти из-за раздражения, отчасти из зависти. К этим чувствам примешивались ненависть к Майклу Уоррену и желание, пробужденное в нем его падчерицей. Джеймс убеждал себя, что девушка и Харрингтон очень подойдут друг другу, поэтому он должен радоваться за друга.

Но при этом вспоминал лишь о том, какое испытал возбуждение, увидев Типу. И оно не покинуло его, а, напротив, усиливалось.

«Она совсем не то, что мне нужно, и не может стать спутницей моей жизни», — твердо сказал себе Джеймс. Он пытался рассуждать трезво, не забывая о том, что Харрингтон — прекрасный человек и хороший друг. Пусть и несколько восторженный сейчас.

Джеймс кивнул:

— Может, ты и прав, и мне действительно следует научиться ценить тишину и мир, пока это возможно.

Тут он заметил в дверях Тару и понял, что она разыскивает их.

— А, вот вы где! Что вы тут делаете?

— Пытаемся положить конец войне, — ответил Джеймс. — По крайней мере между нами.

— Если бы речь шла о вас двоих, войны бы не было. Впрочем, в моем доме сегодня вообще нет войны. Пойдемте-ка в дом. Свечи на пироге Джаррета уже зажжены, и я хочу, чтобы он задул их все одним махом.

Переглянувшись, мужчины пожали плечами и последовали за Тарой.

Джеймс заставлял себя забыть о дочери Уоррена, но глаза его помимо воли искали ее. Он стоял поодаль, когда внесли торт и освободили для него место на столе. Тара поддразнивала Джаррета, гости, коих собралось около пятидесяти, поздравляли его. Джаррет задул все свечи сразу, и ему тут же сказали, что его место среди больших политиков в Таллахасси. Тут все рассмеялись, и вновь заиграла музыка.

Дживс, проворный чернокожий дворецкий, «истинный правитель Симаррона», как любя называл его Джаррет, подошел к Джеймсу с серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским.

— Джеймс Маккензи, что-то вы сегодня слишком серьезны, мой молодой друг. Джеймс взял бокал.

— Сегодня я слышу это Довольно часто.

— Наслаждайтесь этим вечером, ибо потом наступит завтра!

— А вот и вы заговорили мрачно, дружище.

Дживс улыбнулся, и белые зубы сверкнули на черном лице.

— Я просто сознаю, что наша жизнь тяжела, поэтому, сэр, и советую, насладиться моментом, ночью, волшебством, словом. Всем тем, чем можно, сэр.

Джеймс засмеялся, допил шампанское и поставил бокал на поднос.

— Если вас это порадует, друг мой, тогда я готов улыбаться весь вечер, от уха до уха.

Дживс протянул Джеймсу еще один бокал:

— Это поможет вам, сэр. Хотя шампанское и доставлено окольными путями, но оно из Франции.

— Французское — значит, отличное!

— Наслаждайтесь вечером, сэр, — повторил Дживс, чуть вздернув подбородок, и отошел от него.

Джеймс направился в зал, где гости кружились в танце под веселые звуки скрипки.

Он не искал ее, но увидел сразу. Джон Харрингтон, высокий и красивый, чуть скованный в военной форме, вальсировал с дочерью Уоррена в головокружительном темпе и смотрел на нее с обожанием. Она, казалось, не замечая этого, о чем-то оживленно беседовала с ним.

Музыка умолкла. Они были в дальнем конце зала, но Джеймс видел, как Джон, что-то сказав девушке, отошел — видимо, за шампанским или пуншем.

Тила осталась одна. Снова зазвучала музыка — теперь меланхолическая и чарующая.

Джеймс пересек зал, прежде чем успел понять, что делает, обнял Типу и закружил в танце, даже не попросив ее согласия на то.

Но она и не возразила. Лишь брови ее взметнулись, когда Тила посмотрела ему в глаза. Джеймс, держа ее за талию, двинулся сквозь толпу танцующих в просторный холл, а потом на веранду, освещенную луной. Здесь не танцевали, но музыка была хорошо слышна, и он продолжал кружить Тилу в танце.

— Значит, вы приехали в Симаррон, встретили жениха, и все за один день, мисс Уоррен? Она чуть нахмурилась:

— О чем вы?

— О моем друге лейтенанте Харрингтоне.

— Но лейтенант Харрингтон не… — Тила умолкла.

— Один из самых замечательных белых людей, — продолжил Джеймс.

— Лейтенант очарователен, но он не мой жених.

— Ошибаетесь. Видимо, майор Уоррен забыл сообщить вам об этом.

— Майор Уоррен не распоряжается моей жизнью.

— Он ваш опекун и отдает приказы.

— Я не его солдат и не подчиняюсь приказам.

— Разве?

— Как и приказам любого другого мужчины, — холодно сообщила она.

— Возможно, вас удивит это, но в нашей глуши, мисс Уоррен, порой лучше подчиняться приказам. Это безопаснее. Уверяю вас, здесь, среди рек, холмов и болот, куда надежнее быть женой Харрингтона, чем дочерью Уоррена.

— Постараюсь запомнить это, мистер Маккензи. Но любопытно: что мой отчим сделал вам?

— Именно мне?

— Да! Он что, ранил вас, преследовал, оскорбил? Вероятно, волосы у него зашевелились, а рука сжалась, потому что Тила внезапно поморщилась.

— Нет, мисс Уоррен, хотя я и мерзкий индеец, он ни разу не коснулся меня. Если бы такое случилось, Уоррен был бы мертв. Но он оскорбил меня так, как никто другой. Оскорбил своей жестокостью…

— С белыми тоже обращались жестоко.

— Только не я, мисс Уоррен, только не я.

— Вы делаете мне больно, — спокойно заметила Тила. — Вы слишком крепко держите меня.

— Значит, вас вообще не нужно держать.

— Это вы подошли ко мне. Я не приглашала вас танцевать.

— Верно. — Джеймс остановился так внезапно, что девушка, столкнувшись с ним, ударилась о его грудь. Изумленная, она даже не отстранилась.

И Джеймс не отпустил ее. Он слышал, как громко, но в унисон бьются их сердца, вдыхал ее нежный, женственный аромат, видел обжигающий зеленый огонь ее глаз.

— А, вот вы где, — услышали они. Узнав голос Джона Харрингтона, Джеймс сделал шаг назад и отпустил Тилу Уоррен.

— Шампанское! — весело предложил Джон. — Тила, Джеймс?..

— Спасибо, с меня уже хватит. — Джеймс поклонился Тиле:

— Прошу прощения.

Оставив их, он направился в холл, приветствуя старых друзей. Кое-кто из них перекинулся с ним несколькими словами. Джеймс с горечью замечал, что по мере продолжения военных действий вместе со страхом росла и враждебность белых. Они не понимали, что индейцы тоже боятся, ибо война стала тяжким бременем и для них. Многие молодые воины погибли. Их деревни и дома были уничтожены. Дети голодали.

Джеймс пытался сказать что-то ободряющее, как-то оправдать свой народ. Но можно ли оправдывать войну?

Наконец ему удалось ускользнуть наверх и взглянуть на крошку племянника. Убедившись, что мальчик мирно спит в колыбели у постели матери, он заглянул в комнату дочери. Дженифер спала так же спокойно и даже улыбалась во сне. Темные волосы разметались по подушке вокруг ангельского личика.

Какой прелестный ребенок! В ней ощущалась белая кровь, несмотря на явное сходство с матерью. Янтарные глаза, черные, необычайно густые волосы. Джеймс поцеловал ее в лоб, и сердце его сжалось при мысли об умерших жене и ребенке.

В своей комнате, которую всегда держали для него, Джеймс, сбросив парадный сюртук и сорочку с жабо, остался в бриджах и сапогах. Ночь манила его. Он распахнул двери балкона, выходившего на лужайку позади дома — туда, где кончались владения Джаррета и начинались заросли кипарисов, живописные холмы, извилистые реки. К востоку лежали когда-то плодородные земли, теперь выжженные и опустошенные после того, как индейцев оттеснили еще дальше к югу.

Внезапно услышав какой-то звук, Джеймс оглядел балкон.

Тила, тоже привлеченная лунным светом, пока не заметила Джеймса. Она осторожно открыла двери спальни, выскользнула на балкон, облокотилась на перила, подняла голову и смотрела на луну, поеживаясь от ночного ветерка.

Ее только что расчесанные и распущенные волосы, ниспадающие на спину, заливал лунный свет. Тонкая батистовая сорочка казалась почти прозрачной, и Джеймс отчетливо видел высокую пышную грудь, тонкую талию и округлые бедра.

Она сводила его с ума. Неистовое желание охватило Джеймса.

— Черт бы ее побрал! — вслух пробормотал он.

Вздрогнув от испуга, Тила обернулась.

Он стоял в тени у стены, и, когда сделал шаг вперед, девушка чуть не закричала, но в последний момент подавила крик, быстро прикрыв рот рукой.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, нахмурившись. Джеймс указал на свою комнату, скрестил руки на груди и, приблизившись, прислонился к перилам балкона рядом с ней.

— Здесь моя комната. И это дом моего брата. Он думал, что Тила отойдет от него, но она не отошла, а стала разглядывать Джеймса.

— Вы упоминаете брата, когда вам это удобно.

— Я всегда помню брата.

— Но считаете возможным грубо обходиться с его гостями.

— Я редко бываю груб.

— Приятно, что вы делаете для меня исключение.

— Мисс Уоррен, признаться, вам следовало бы радоваться, что первый индеец, которого вы встретили, был только груб с вами.

— Если это ваша комната, полагаю, вам лучше вернуться туда.

— Но это вы помешали моему уединению.

Она молча посмотрела на него в упор. Ветерок чуть трепал ее волосы. Ее глаза были спокойными, глубокими и лучистыми, кожа совершенной, как мрамор. Под ночной сорочкой вздымалась грудь…

Охваченный непреодолимым желанием с той минуты, когда впервые увидел эту девушку, Джеймс не устоял перед искушением и коснулся пальцами ее щеки. Рука его легла на плечо Тилы. Он притянул ее к себе и склонил голову, мечтая ощутить вкус ее губ.

Рот девушки благоухал мятой, источал тепло и чувственность. Прижавшись к ее губам, он языком раскрыл их, чувствуя, как его возбужденная плоть рвется наружу. Язык Джеймса проникал все глубже и глубже, пальцы погрузились в ее волосы. Удерживая девушку левой рукой, правой он начал ласкать ее грудь, потирая сосок.

Тила напряглась, упершись ладонями в его плечи. Ее сдавленный стон был заглушен поцелуем.

Джеймс задрожал от страстного желания.

Господи, да что же это с ним? Он вдруг словно окаменел, не обращая внимания на муку, терзавшую его. Нельзя делать этого! Нельзя!

Джеймс решительно отстранил от себя трепетавшую Тилу, и она в оцепенении посмотрела на него. Отчего она трепещет? Оттого, что он коснулся ее, или оттого, что отпустил?

— Идите к себе, — властно бросил Джеймс. Она направилась к двери, слепо повинуясь ему, но внезапно обернулась и снова приблизилась к Джеймсу. В ее глазах полыхало зеленое пламя.

— Сэр, белый вы, краснокожий или в пурпурную крапинку, но ведете себя крайне дерзко. У вас повадки обезьяны и наглость дикого кабана. — С этими словами Тила влепила ему пощечину.

Джеймс, оторопев, инстинктивно схватил ее за руку и прижал к себе. Он смотрел в ее глаза — неистовые, бесстрашные, без тени раскаяния.

Его хватка, вероятно, причинила ей боль, но девушка даже не поморщилась, не попыталась сопротивляться. Она лишь с яростью смотрела на него и ждала, когда он отпустит ее.

— На этот раз, — предупредил Джеймс, — это сойдет вам с рук. Но помните: между нами война. Ударьте краснокожего, и он ударит в ответ.

Взгляд Тилы выразил негодование, но она промолчала.

— Идите к себе, — бросил Джеймс, отпуская ее. Она потерла запястья, не отрывая глаз от Джеймса, и, резко повернувшись, направилась к открытым дверям своей комнаты.

Однако в дверях высоко подняла голову и снова обернулась.

— На этот раз я сделаю то, о чем вы столь учтиво просите. Но между нами действительно война. И эта часть балкона возле моей комнаты — свободная территория, ничейная земля. Пока я живу в этом доме, вы не смеете запрещать мне бывать здесь, сэр.

Последние слова она произнесла горячим шепотом, потом вновь стремительно повернулась и исчезла в своей комнате, захлопнув за собой дверь.

Джеймс вернулся к себе.

Он провел долгую бессонную ночь, испытывая, казалось, все муки ада.

Глава 5

Сон начинался очень приятно.

Они находились в самой глубине когда-то прекрасных земель. Населявшие их прежде индейцы, коренные жители, почти вымерли, когда племя крик впервые увидело пустующие земли и пришло на юг заявить о своем праве на них. В этих богатых местах в изобилии водились олени и выдры, птица и рыба. Плодородная земля давала обильные урожаи кукурузы и других злаков. Вокруг простирались огромные территории, где можно было поохотиться, порезвиться… влюбиться.

Конечно, они принадлежали к разным кланам, а мужчине полагалось брать жену из своего клана. Но он знал ее много лет и любил еще с тех пор, когда они были детьми. Он достиг совершеннолетия, семья отца дала ему образование, а родня матери научила жить на этой земле. Выпив черный напиток, он сменил мальчишеское имя на имя мужчины. На празднике Пляска зеленой кукурузы[2] он официально назовет ее своей женой. Хотя прелюбодеяние каралось жестоко — иногда за это отрезали уши и нос, — секс до брака не считался порочным. Им настало время быть вместе. Они влюбились друг в друга.

Сквозь ветви деревьев пробивалось солнце. На открытых местах было жарко, но в тени прохладно. Они въехали в лес, спешились, напились из ручья и начали собирать ягоды. Он почти задремал, лежа под деревом, когда услышал смех девушки и поймал на себе ее взгляд. Когда она, снова засмеявшись, побежала к реке, он шутливо сказал, что ее ждет расплата за этот смех.

Девушка бежала стремительно, но он еще быстрее. Он настиг ее на середине реки, и даже сейчас, во сне, помнил предшествовавшее этому мгновение. Смеясь, она повернулась к нему. При этом ее волосы, темные как вороново крыло, совершенно прямые, ниспадающие густым водопадом до бедер, взметнулись, словно черная шаль. Прерывисто дыша, она продолжала смеяться. У нее не было никаких шансов, и девушка знала это. Она и не хотела ускользнуть от него.

Он коснулся ее, и они вместе погрузились в прохладную пенящуюся воду. Потом он поднялся, а девушка встала на колени, глядя на него. Он потянулся к ней и заключил в объятия. В тот день она была во всем белом. Он и сейчас помнил, как снял с нее платье и бросил в воду.

Они любили друг друга в воде, и солнце то освещало их, то скрывалось в облаках. Потом они лежали под низкими ветвями сосны и строили планы, как и любая молодая влюбленная пара, у которой вся жизнь впереди.

Они снова смеялись, когда пошли вниз по течению, чтобы найти ее белое платье из оленьей кожи.

Он заметался во сне. Девушка опять убегала. Он пытался поймать ее, но не мог догнать. Когда она обернулась, ее смех смолк…

Она исчезла. Стоя в темноте, он увидел спину мужчины. Белого мужчины, стоящего на коленях; плечи его содрогались от рыданий.

Это был его брат, и Джеймс забрал у него свою жену.

Она лежала в гробу, который он и Джаррет сделали из толстого ствола кипариса, как и маленький гробик для Сары. Такой маленький! Детский гробик.

Джеймс одел Наоми в платье из белой оленьей кожи. Она сохранила его с тех пор, как они стали мужем и женой. Наоми была прекрасна, прекрасна даже на смертном одре. Никаких следов лихорадки не осталось. Платье отливало необыкновенной белизной на фоне гладкой бронзовой кожи и черных как смоль волос.

Внезапно ему почудилось, будто он стоит в темноте. Гроб был далеко. Джеймс оставил его в погребальной пещере, затененной деревьями. Рядом были все вещи Наоми: горшки и сковороды, одежда, бусы и ожерелья. Он видел пещеру, но чувствовал: что-то не так. Джеймс заглянул в гроб…

Но в нем лежала не Наоми, а она. Он отчетливо видел каскад ее сверкающих рыжих волос. На ней было белое платье с вышивкой и кружевами. Очень бледная, со скрещенными на груди руками, она вдруг поняла, что лежит в гробу, и закричала. Гроб наполнялся кровью. Она тянула к нему руки, звала его…

Джеймс задрожал, обливаясь потом, и проснулся. С трудом переведя дыхание, он посмотрел в окно: уже занимался рассвет. Застонав, Джеймс откинулся на подушки. Как ни странно, после ночного кошмара он погрузился в спокойный крепкий сон. Он подумал, что вновь грезит, когда послышался стук в дверь.

— Господин Джеймс, господин Джеймс, кофе, сэр! Это наверняка пришла помощница кухарки, Долли, пышная женщина, в жилах которой текла багамская и индейская кровь.

— Ну, тогда подавай! — крикнул Джеймс, повернувшись на бок спиной к двери. Какая жуткая ночь! Но теперь он проснулся и уже не заснет. В доме брата он совсем обленится, если не возьмет себя в руки.

Он вновь закрыл глаза.

— Черный или со сливками, господин Джеймс? — услышал он у себя за спиной. Эта чертова женщина никак не оставляла его в покое.

— Я сам все сделаю, спасибо! — рявкнул Джеймс.

— Вылить на голову или плеснуть в лицо? — шутливо осведомился голос.

Джеймс подскочил и повернулся. Мисс Тила Уоррен, свежая, как весенний цветок, в желтом муслиновом платье, облегающем высокую грудь, стояла у его кровати с чашкой кофе в руке. У Джеймса возникло неприятное опасение, что кофе сейчас выплеснут на нижнюю часть его тела.

— Если вы собираетесь опрокинуть на меня эту чашку, позвольте посоветовать вам не делать этого.

— Да что вы, мистер Маккензи! Поскольку я живу в доме вашего брата, то пытаюсь наладить с вами мирные отношения.

— М-м, — усомнился он, натягивая на себя белую простыню, ибо лежал совершенно нагой, о чем девушка, несомненно, догадалась. Но казалось, ее это ничуть не смущало. Она спокойно ждала ответа по поводу кофе.

— Черный! — бросил Джеймс, взяв у Тилы чашку, чтобы она не успела нанести ему урон.

Легкая улыбка заиграла у нее на губах.

— Я не замышляла ничего дурного.

— Но вы могли случайно…

— Я очень осторожна.

— Вы — настоящая южная красавица, и уверен, все случайности планируете заранее… Вы что, привыкли подавать кофе мужчинам в постель?

Помолчав, Тила пожала плечами:

— Вообще-то нет. Прежде мне не представлялось такой возможности.

— Сомневаюсь, что это подобает столь воспитанной молодой леди.

— Верно.

— Увы, мисс Уоррен, боюсь, вам придется гореть в аду.

— Да, грехов у меня много, поэтому скорее всего это меня и ждет. Хотя и не за то, что принесла вам кофе.

Джеймс пил кофе, разглядывая девушку, все еще стоявшую у его кровати. Ее длинные волосы, тщательно расчесанные, каскадом рассыпались по плечам. Даже в будничном платье она выглядела неотразимо.

Проклятие! Джеймса снова охватило возбуждение, и он подтянул колени, чтобы скрыть это.

Тила села у него в ногах.

— Мисс Уоррен, что вы делаете?

— Пытаюсь заключить мир.

— Здесь не место…

— Мистер Маккензи…

Он поставил чашку на ночной столик и так резко подался к девушке, что чуть не сбросил с себя простыню. Обхватив запястья Тилы, Джеймс прижал ее к себе.

— Ну-ка, ну-ка, мисс Уоррен, давайте-ка поговорим начистоту. Я — первый индеец, которого вы видели. Я говорю по-английски. В моих жилах течет кровь белых. Вас мучает любопытство, вы заинтригованы, может, даже испытываете легкое искушение. Что ж! Тогда прикоснитесь ко мне, пока есть возможность. — Он провел ее ладонью по своей груди, удерживая руку девушки. Та пыталась сопротивляться. — О, посмотрите-ка! Краска с моей кожи не стирается. И знаете что, мисс Уоррен? Это единственное различие между белыми и индейцами. А так — те же две руки, две ноги, один… — Джеймс бросил выразительный взгляд в самый низ своего живота. — Не хотите ли убедиться?

Тила замерла. Глаза ее сузились, но больше она ничем не выказала свою ярость.

— В этом нет необходимости. Наверняка эта штука торчит. Вы несносны.

— Но вы сами пришли ко мне в спальню! Что скажет ваш жених?

— У меня нет жениха…

— Я же говорил вам, что считаю его чертовски хорошим парнем, мисс Уоррен. Не будьте с ним жестоки, иначе горько раскаетесь.

— Он — джентльмен и никогда не обидит меня. — Тила попыталась отдернуть руку, но он крепко держал ее. — Почему вы упорно ведете себя как отъявленный негодяй?

— Потому что вы играете со мной, мисс Уоррен! — рявкнул Джеймс и отпустил ее запястье.

Тила снова попыталась дать ему пощечину, но он был начеку и успел схватить ее за руку.

— Я же предупреждал, чтобы вы не повторяли этого.

— Позвольте…

— Нет, это вы позвольте. Не играйте с огнем. Вам нужен мир, вы хотите разнюхивать, выпытывать. Ну, так вы глупы, мисс Уоррен. И ручаюсь: вам несдобровать.

— Мистер Маккензи, пожалуйста, не беспокойтесь за меня. «Да разве я беспокоюсь?» — спросил себя Джеймс. Раздираемый мукой, он скрывал с помощью натянутой простыни свое возбуждение, ибо рядом с ним, чуть ли не в его объятиях, была женщина.

Он отпустил девушку, свесил ноги, прикрывшись простыней, сел рядом с ней, прижал руки к вискам, потом снова взглянул на нее.

— Мисс Уоррен…

Джеймс умолк. Тила оглядела его плечи и тотчас перевела взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Рыжие локоны закрыли ее лицо.

— Я и в самом деле пришла мириться, — пробормотала она.

— Не надо никакого мира. Не пытайтесь установить его. Не оставайтесь во Флориде. Уезжайте домой, в Чарлстон. Это прекрасный город.

Девушка покачала головой:

— Я приехала сюда не по своей воле. — Она пожала плечами. — Мне приказали приехать сюда. Между мной и солдатами, мистер Маккензи, есть много общего. И они, и я должны беспрекословно исполнять приказы.

— Если отчим не отправит вас подальше отсюда, значит, он дурак и потеряет вас. Его ненавидят, поэтому вы в опасности.

— Он презирает угрозы, мистер Маккензи. И я рада, что приехала сюда. И пожалуй… была бы счастлива вполне, если бы не… а, не важно. Пока мне нравится все, что я успела увидеть. Я много читала про Флориду, очень хочу увидеть Сент-Августин, Джэксонвилл, Таллахасси. И не только. Я мечтаю не спеша проплыть мимо прибрежных островков, поплавать в здешних реках, увидеть, прочувствовать и испытать все.

— Вы почувствуете, как с вас снимают скальп, Тила.

— Может, и нет.

— Выходите замуж за Харрингтона, если хотите остаться. Он очарован вами и исполнит любое ваше желание, стоит вам щелкнуть пальцами.

Она встала.

— Мне не нужно, чтобы мои желания исполнялись таким образом, Маккензи. Джон очень хороший. Но я не выйду за него.

— О? Вы уже решили?

— Я не люблю его.

Джеймс засмеялся, и это явно обидело ее. Едва Тила подняла руку, как он снова схватил ее за запястье и притянул к себе.

— Вы не любите его? Моя дорогая мисс Уоррен! Я знаком с вашим миром, нам обоим известно, что брачные союзы не всегда заключаются по любви. Ваш отец нашел для вас очень хорошую, по его мнению, партию. Разве вы посмеете возражать?

— Это не мой выбор, мистер Маккензи.

— Вы откажете Джону только потому, что ваш отец выбрал его?

— Отчим.

— Хорошо, вы откажете Джону только потому, что это выбор вашего отчима?

— Никто не заставит меня выйти замуж.

— Нет, — тихо согласился Джеймс. — Джон никогда не принудит вас к этому. Но возможно, вам стоит узнать его получше.

Тила не сводила с него глаз, сверкающих, словно изумруды. Ее локоны обвились вокруг пальцев Джеймса. Внезапно он поднял руку девушки и прижал ее ладонь к своей щеке. Она не сопротивлялась. Мягкие, как шелк, кончики пальцев заскользили по его лицу. Джеймс хотел оттолкнуть ее руку, но вместо этого повернул и, наклонив голову, поцеловал в ладонь, дразняще провел по ней языком. Услышав тихий вздох и подняв голову, он увидел, что Тила все еще смотрит на него. Когда Джеймс склонился к ней, она закрыла глаза, облизнула губы и приоткрыла их.

Ему следовало отстранить ее, не поддаваться искушению, дать понять, что ей не разжечь в нем желания…

Но она разожгла его. Джеймс испытывал голод, доставлявший ему физические страдания. От него бросало в дрожь, и он усиливался с каждой встречей.

Подавшись ближе к Тиле, Джеймс коснулся ее губ. Еще ближе. Он обнял ее и крепко поцеловал, гладя лицо, шею. Он снова ощутил благоухание мяты, и дьявольский огонь забушевал в его крови. Его руки направляли Тилу, и она почти опустилась на его постель. Ее волосы накрыли Джеймса, ладони коснулись его щеки, плеча. В душе Джеймса зашевелилась тревога, но он подавил ее, поймал руку девушки и опустил вниз, прижав ее к своей возбужденной плоти.

И тут она вырвалась. Ему послышалось «нет».

Джеймс тотчас отпустил ее и отстранил от себя. Потрясенная, она даже не двинулась.

— Проклятие, мисс Уоррен, убирайтесь к черту из моей комнаты! Не играйте со мной; я не игрушка, которую можно отбросить, пресытившись ею.

Тила вскочила, явно намереваясь ударить его. Джеймс тоже вскочил и, не заметив, что простыня упала на пол, решительно подтолкнул девушку к двери.

— Вон! — Выставив ее в коридор, он закрыл дверь. Однако дверь тут же распахнулась.

— Прикройте эту чертову штуку! — крикнула Тила, и дверь захлопнулась.

Он услышал торопливо удалявшиеся шаги, покачал головой и рассмеялся.

Но смех скоро затих, ибо боль скрутила его. Казалось, ледяные пальцы стиснули сердце Джеймса. Тила действительно играла с огнем, как мотылек, но он не знал уже, кто из них обожжется.

Может, она хотела пофлиртовать с ним, семинолом, чтобы разозлить Уоррена? Может, все дело в этом?

Джеймс тихо выругался.

Ему лучше покинуть дом брата еще до наступления ночи.

Он провел вторую половину дня с Джарретом, рассказывая ему об индейцах, готовых по требованию правительства переселиться на запад.

Выяснилось, что Джон Харрингтон уже уехал в Тампу и проведет там несколько дней. Группе солдат морской пехоты, недавно приписанной к базе, предстояло вместе с Джоном сопровождать Тилу в глубь территории, на север. Это будет долгий и трудный путь для нее.

— Уоррен — безумец, — сказал Джаррет брату. — Почти ежедневно там происходят стычки. Враждебно настроенные индейцы нападают на фермы, а белые в ответ уничтожают их деревни. И он хочет подвергнуть дочь такому испытанию!

— Харрингтон защитит ее. — Джеймс пожал плечами. — Джона любят все, даже мой народ.

— Да, — удрученно согласился Джаррет. — Если воин снимет с него скальп, то сильно пожалеет об этом, хотя и будет дорожить им до конца своих дней.

Джеймса пронизала холодная дрожь. Брат совершенно прав.

— Если Харрингтон выступит с группой сопровождения, его не тронут. Мы понесли огромные потери в последнее время, Джаррет, но тем не менее воины готовы сопротивляться до скончания века. Разве что белым действительно удастся уничтожить всех индейцев до одного.

— Джеймс, будь осторожен…

— Даже тебе придется проявлять осторожность, брат. Стремительно наступает то время, когда мы уже не сможем защитить друг друга.

Джаррет вздохнул, стоя у окна, выходившего на заднюю лужайку.

— Война сюда не придет. Я не допущу этого. — Он вдруг улыбнулся, и только сейчас Джеймс услышал смех, доносившийся с лужайки. Он встал и подошел к брату.

На лужайке были Тара, Тила и маленькая Дженифер. Задняя лужайка пологим склоном сбегала к деревьям, и женщины учили девочку скатываться вниз по густой зеленой траве.

— Какое приятное зрелище, — заметил Джаррет. И впрямь было приятно смотреть на золотоволосую Тару, огненно-рыжую Тилу и жгучую брюнетку Дженифер, одетых в платья нежных пастельных тонов. Они выглядели так естественно и умиротворенно.

— Возможно, сегодня я отправлюсь в глубь территории, — проговорил Джеймс. — Пойду на несколько минут к дочери. Извинишь меня?

— Разумеется.

Выйдя на крыльцо, Джеймс продолжал наблюдать за трио на лужайке. Маленький Йен Маккензи крепко спал в колыбели, не реагируя на шум.

— Папочка! — радостно закричала девочка, увидев отца, как молния кинулась к нему и прыгнула на руки. Он крепко прижал ее к себе. Тара и Тила, слегка запыхавшиеся, подошли вслед за Дженифер.

— Мы скатывались! — сообщила отцу Дженифер.

— Я видел.

— Даже не верится, что Тила уговорила меня скатиться оттуда! — рассмеялась Тара.

Дженифер обхватила ручками лицо Джеймса, чтобы привлечь его внимание.

— С Тилой весело.

— Пожалуй, попрошу Дживса принести лимонада, — сказала Тара. — Но конечно, найдется и что-нибудь покрепче, если захочешь, Джеймс.

— Я ничего не хочу, спасибо, Тара.

Дженифер, поерзав, соскользнула на землю и ушла, держа за руку Тару. У Джеймса сжалось сердце при виде удалявшейся дочери, но он возблагодарил судьбу за то, что девочка живет в прекрасном доме, окруженная любовью. Между тем сам Джеймс проводил многие дни без еды и крыши над головой, пробираясь через болота, временами сражаясь или отчаянно пытаясь прекратить сражение.

— Вам повезло, — обронила Типа. — У вас прекрасный ребенок.

— Да?

— Вы сомневаетесь?

— Нет. Я подумал, не сомневаетесь ли вы.

— Вы дерзите мне, Маккензи. Он покачал головой.

— Вы упрямы и наивны, мисс Уоррен. Я постараюсь повлиять на Харрингтона, чтобы он благополучно увез вас отсюда.

— Вы на него повлияете? — Тила усмехнулась. Возможно, она права. На Джона незачем оказывать влияние, чтобы он женился на Тиле Уоррен.

— Да, только для того, чтобы побыстрее выдать вас замуж, — холодно пояснил он.

— Маккензи, я же просила не беспокоиться обо мне.

— Не могу. Я тревожусь за ваш скальп. Она вспыхнула и вздернула подбородок.

— Маккензи, если я захочу, то выйду замуж за Харрингтона, но никогда не сделаю этого по распоряжению другого мужчины. И учтите, меня нелегко обратить в бегство.

— Вам следует бежать.

— Мне здесь нравится.

— Вы еще не видели кровопролития. Она покачала головой:

— Но я видела закат солнца, необычайно красивых птиц, дикие орхидеи и капустные пальмы. Кипарисовые заросли, мох, свисающий с деревьев до самой воды… — Тила снова посмотрела на него так, словно ощутила силу его взгляда.

— Вы должны уехать отсюда, пока это возможно.

— Спасибо за предупреждение. Приму к сведению. — Она направилась к дому.

Джеймс схватил ее за руку и притянул к себе, охваченный страстью и яростью.

— Черт бы вас побрал, но вы должны научиться осторожности! Я не предупреждаю, а утверждаю: если вы не проявите осторожности в этих местах, вам не выбраться отсюда живой.

Тила вырывалась у него из рук, а Джеймс не мог заставить себя отпустить ее.

— У вашего брата кожа темнее, чем у вас, Маккензи. Он еще крепче сжал ее.

— Еще раз коснетесь меня — и назад пути не будет. — В его голосе прозвучала угроза.

Девушка вырвала руку и, гордо вскинув голову, пошла к дому.

Вечером, за обедом, Тила сидела напротив Джеймса. Дженифер была здесь же, поэтому взрослые не затрагивали серьезных тем. Маленькая девочка уже понимала, что такое война, ибо долго жила в этих местах. Считая, что ей лучше не слышать разговоров на эту тему, взрослые завели беседу о театре и музыке, о растениях и животных. И никто не проронил ни слова об оружии, ножах, боях или опасности.

Джеймс Маккензи держался с дочерью замечательно, по мнению Тилы. И с невесткой тоже. Значит, именно она возбуждала в нем злобу. Что ж, этому есть объяснение: она невольно прикоснулась к его внутреннему миру, вторглась в святая святых.

Танцуя с Джоном Харрингтоном и наблюдая за Джеймсом прошлым вечером, девушка видела, как он беседует со своими знакомыми: любезно, но сдержанно.

Она видела, как женщины заговаривают с ним, следила за выражением их глаз. Их явно тянуло к Джеймсу, и Тила ощутила нелепые уколы ревности.

Потом, прошлой ночью, она лежала без сна, уставившись в потолок и вспоминая ощущение от прикосновения его губ. Тиле следовало бы прийти в ужас от своего поведения. Она всегда держалась уверенно и решительно, но никогда не помышляла о том, чтобы так безрассудно вести себя с мужчиной.

Но что-то совсем новое полностью захватило ее. Девушке безумно хотелось снова прикоснуться к нему, ощутить шелковистость его кожи, почувствовать его мускулы. Ей нравилось, когда Джеймс смотрел на нее, пусть даже насмешливо. Она хотела узнать этого человека, понять его, заглянуть в самую душу. Эти мысли обжигали, удивляли и тревожили, но не покидали ее.

И сейчас, рассказывая об архитектуре Чарлстона, Тила вдруг вспомнила, как он взял ее руки и опустил их вниз. Она не забыла, какой жар, жизнь и неистовое обещание исходили от его пульсирующей плоти…

Джеймс хотел отпугнуть ее.

Она испугалась.

И все же Тила мечтала прикоснуться к нему. Щеки ее вспыхнули. Потеряв аппетит, она положила вилку на стол.

Джеймс посмотрел на нее так пристально, словно тоже вспомнил это. Черноволосый и смуглый, он выглядел настоящим красавцем в белой сорочке. А голубые глаза серьезно изучали ее.

— Я должен уехать после обеда, — сообщил он, переводя взгляд с Тилы на брата. — Прошу прощения, мне нужно кое-что упаковать. Дженифер, пойдем, поможешь отцу, а потом я расскажу тебе сказку и уложу спать.

— Джеймс. — Тара нахмурилась. — Побудь с нами еще.

— Вероятно, он не может. Тара, — заметил Джаррет, Она кивнула, попыталась улыбнуться и отвела глаза.

— Мисс Уоррен? Тила подняла голову.

— Рад был познакомиться с вами. Буду молиться о вашей безопасности.

— А я — о вашей, — любезно ответила она.

Взяв за руку дочь, он вышел из комнаты. Тила опустила глаза, Джеймс уезжает. Ей следует радоваться этому. Ведь иначе она могла бы совершить что-то недозволенное. Она могла бы…

Что? Тила не знала. Впрочем, не важно. Джеймс уезжает. Она никогда раньше не испытывала ничего подобного и никогда больше не испытает. Ей хотелось плакать.

— Сегодня довольно мрачный вечер, — тихо обронил Джаррет. — Мисс Уоррен, с вами все в порядке?

— Да, да, конечно… наверное, просто устала.

— Мы поймем, если вы захотите пойти отдохнуть, — сказала Тара.

Тила кивнула. Зачем притворяться? Хозяева дома, вероятно, как и она, не прочь уединиться этим вечером.

— Благодарю вас за гостеприимство. Здесь замечательно.

— Мы рады, что вам хорошо у нас, — ответила Тара.

Улыбнувшись, Тила стремительно вышла, поднялась наверх, разделась и приготовилась ко сну.

Но неожиданно для себя самой заметалась по комнате.

В коридоре послышались шаги, а потом из-за стены донеслись мужские голоса. Братья прощались.

«Почему Джаррет отпускает его? — сердито подумала она и тут же устало возразила себе:

— А как он может помешать ему?»

Тила опустилась на постель, закрыла глаза, и по ее щекам заструились слезы.

Услышав, что Джаррет простился с братом, девушка кинулась на освещенный луной балкон, а оттуда в комнату.

Она была пуста. Джеймс уехал.

Тихо всхлипнув, Тила вернулась к себе и бросилась на постель. Ее била дрожь. Закрыв глаза, она проклинала себя за то, что не может сдержать слез.

Открыв глаза, Тила ахнула. При свете полной луны она увидела в дверях балкона его силуэт. Широкоплечий, полуобнаженный, он стоял глядя на нее. Тила едва подавила крик, она не сомневалась, что Джеймс видит ее, хотя сама не различала черты его лица.

Казалось, он простоял там неподвижно целую вечность. Уж не привиделось ли это ей?

И вдруг Джеймс направился к Тиле.

Только тут она собралась с духом, вскочила и встала возле кровати, словно ища защиты от него. Но это не помогло. Джеймс схватил ее за руку и заключил девушку в объятия. Сквозь тонкую ткань ночной сорочки она ощутила жар его обнаженной груди.

— Вы не смеете, — пробормотала Тила, — не смеете без разрешения входить сюда…

Но он молча обхватил ладонями лицо Тилы и прильнул к ее губам. Решительно, пылко.

Дикарь…

Его горячее дыхание опалило ее.

— Вы только что были в моей комнате, — глухо отозвался он. — Зачем пожаловали?

— Попрощаться.

— Нет.

— Попрощаться!

— Вы лжете, Тила. Вы хотели большего. Гораздо большего. А ведь я предупредил вас: еще раз коснетесь — и назад пути не будет.

— Нет…

— Зачем вы приходили?

— Сказать…

— Зачем вы приходили?

— Вы уже слышали…

— Говорите правду!

— Я пришла…

— За мной. Вот за этим…

Он снова прильнул к ее губам. Решительно, пылко, требовательно.

Тила сжала кулаки, чтобы ударить его, но они безвольно упали на его сильные мускулистые руки, и пальцы разжались сами собой, коснувшись его кожи. Тила задыхалась. Ей уже было знакомо это ощущение трепета и бьющейся в висках крови. Его язык проник в ее рот. Влажный и обжигающий, он проникал все глубже, лишая ее рассудка и сил. Боже! Она уже отвечала на поцелуй Джеймса! Боже милостивый! Тила не сопротивлялась, не возражала, она вся горела в его объятиях, пробуя…

Увернувшись от натиска Джеймса, девушка открыла рот, чтобы вновь прошептать «нет». Но это не имело бы никакого смысла. Она не совсем понимала его яростное проявление страсти, и это немного пугало ее. Но, отказавшись, Тила солгала бы. Что ж, хотя Джеймс почти ненавидит ее, хотя он ворвался, как ураган в ночи, Тила чувствовала, что какими-то непостижимыми узами неразрывно связана с ним и вся ее жизнь устремлялась именно к этому мгновению.

— Я решил держаться подальше от дома брата. — Его хриплый шепот, словно ласкающий ветерок, коснулся ее щеки. — Но ведь в этом доме ты. Твое место здесь, на чистых белых простынях, мягких подушках, в теплой, уютной постели белого мужчины.

Его губы, дразня, коснулись ее шеи и двинулись дальше. Типе хотелось бы ответить ему, что ей ничего не нужно и с ним она готова разделить ложе из травы, лишь бы только он обнимал ее. Но почему-то трезвые мысли бесследно исчезли. А ведь ей бы следовало оттолкнуть его, вспомнив, как он презрительно насмехался над ней…

Внезапно Тила осознала, что Джеймс отпустил ее. Словно порывом ветра пахнуло на нее, когда он сорвал покрывало с постели. Лунный свет лился в окно, и оба они отражались в зеркале, Она видела, что ночная сорочка почти ничего не скрывает: очертания-тела ясно проступали под ней; грудь казалась обнаженной под кружевом. Сорочка была белой, а Тила бледной. Сияли лишь рыжие волосы, водопадом струившиеся по спине.

Джеймс стоял совсем рядом, не отрывая от нее глаз. Его черные как ночь волосы ниспадали на бронзовые широкие и мускулистые плечи. Узкие бедра были обтянуты бриджами из оленьей кожи. Она подумала, что зеркало подчеркивает контраст между его силой и мощью и ее хрупкой утонченностью. Джеймс шагнул к ней; глаза его полыхали синим огнем. Типу пронизала дрожь.

Его руки легли ей на плечи; его жар, его запах соблазняли и манили в ночной тьме.

— Подождите! — воскликнула она.

— Вы заставите меня ждать? — надменно бросил он.

— Вы сказали…

— Вы забавлялись, мисс Уоррен, дразнили и мучили меня, и я ушел. А теперь вернулся. Вы остановите меня?

Она вздохнула, стараясь не смотреть на огонь, полыхавший в его глазах и все более обжигавший ее. Девушка ахнула, когда пальцы Джеймса потянулись к вороту сорочки, рвущаяся ткань затрещала и мягко опустилась к ее ногам. Словно в забытьи Тила почувствовала, что осталась совсем нагой. Джеймс подхватил ее на руки, как пушинку, опустил на постель и накрыл своим могучим телом.

— Я не позволю вам насмехаться надо мной! — воскликнула она. — Не позволю!

— Я смеюсь над собой, — прошептал он. — Потому что не покину Симаррон сегодня. Я не покину тебя сегодня ночью. Мотылек слишком близко подлетел к пламени свечи.

Глава 6

Ночь казалась нереальной. Едва Джеймс увидел, как Тила впорхнула в комнату, словно заблудший ангел с огненно-рыжими волосами, в белоснежной ночной сорочке, все мысли улетучились из его головы.

Властный инстинкт воспламенил его кровь, тело и душу, заставил его тотчас последовать за девушкой, подойти к ней, коснуться ее, сорвать девственно-белую одежду и увлечь за собой на мягкую постель.

То, что он сказал Тиле, было не совсем правдой.. Она действительно дразнила его, но ему не следовало приходить. Но он не хотел думать, охваченный мучительным желанием коснуться ее. И ощутить ее вкус. Заполнить себя ею, избавиться от наваждения, освободиться от невидимых шелковых пут, которыми она приковала его к себе. Узнать Тилу. Разгадать ее.

Однако в душе Джеймс сознавал, что, коснувшись ее, не обретет свободу, а возможно, окажется еще сильнее прикованным к ней.

Лунный свет мягко струился в комнату, обволакивая ее едва заметной дымкой. Но почему-то сквозь эту дымку Джеймс особенно отчетливо видел каждый изгиб ее тела. И от этого ему хотелось вскрикнуть. Его рука, сжимавшая запястье Типы, опустилась над ее головой. Его кожа казалась особенно темной рядом с ее белоснежной кожей, омытой лунным светом. Шелковистая, нежная кожа, как и представлял себе Джеймс. И такими же шелковистыми были огненные волосы.

Свободной рукой он легко провел по ее груди. При свете луны Джеймс видел, что ее глаза стали темно-зелеными, зрачки расширились, но она не отвела взгляд. Девушка едва дышала, но не издала ни одного звука. Он низко наклонился и нашел ее губы, наслаждаясь их вкусом, но желая гораздо большего. К нему прижималось нежное тело. Пышная грудь распаляла его. Стройные ноги переплелись с его ногами. Плоть Джеймса прикасалась к ее животу.

Лицо Тилы завораживало его. В огромных глазах читался немой вызов. Джеймс видел высокие скулы, маленький прямой нос, нежный изгиб подбородка, сверкающие волосы, разметавшиеся по подушке, слегка приоткрытые, влажные губы. Она прерывисто дышала.

Взгляд Джеймса скользнул вниз: при свете луны ее кожа казалась еще белее, а на ее фоне розовели соски. Он обхватил сосок губами и начал ласкать языком. Девушка изогнулась, и сдавленный крик вырвался из ее груди.

Джеймс спустился ниже, прижал губы к ее животу, потом скользнул еще ниже. Он уже не удерживал запястье Тилы. Его руки лежали на ее бедрах, голова прижималась к животу. Ее пальцы, перебиравшие его волосы, напряглись, она задрожала, но так и не произнесла ни слова, не попыталась остановить Джеймса.

Опершись на локоть, он взглянул на нее. Глаза ее были закрыты, длинные густые ресницы, как опахала, лежали на щеках. Еще более побледневшая Тила приоткрыла влажные чувственные губы. Взгляд Джеймса ласкал тело девушки, наслаждаясь изяществом его изгибов, пышностью и стройностью. Ее кожа — с головы до кончиков пальцев — была прекрасна, как слоновая кость. Накрыв рукой треугольник вьющихся ярко-рыжих волос, он провел по ним пальцами и проник внутрь.

Глаза Тилы распахнулись. Быстро нагнувшись, Джеймс припал к ее губам в сокрушительном натиске, тогда как его пальцы проникали все глубже, лаская и изучая девушку. Он так сильно сжал ее! Жаждал ощутить ее, вдохнуть женственный аромат! Никогда еще Джеймс не испытывал такого всепоглощающего желания, такой неуемной жажды, такой потребности взять все — и сразу. Но прикосновение к ней лишь усилило мучительный жар, охвативший его в первое же мгновение их встречи. Его плоть так напряглась, что Джеймс уже не мог сдерживаться. Приподнявшись, он обхватил ее бедра и, лаская огненно-рыжие завитки, резким толчком вошел в нее.

Тила не вскрикнула, не позволила себе проронить ни звука. Джеймс и сам замер, недоумевая, почему раньше предполагал, что у нее уже кто-то был до него. При этой мысли он вздрогнул, но уже не смог отступить: эмоции слишком захлестнули его. Злость вдруг вскипела в нем. Джеймс злился на нее за то, что она приблизилась к нему, как мотылек к огню. На самого себя за то, что так безоглядно пленился ею.

Но сильнее эмоций была бушевавшая в нем безудержная страсть. Он заставил себя прекратить движения, чтобы дать ее телу привыкнуть к нему. Приподнявшись на руках, Джеймс посмотрел в лицо девушки, но ее глаза оставались закрытыми. Только жилка, бившаяся на шее, и испарина на лбу убедили его, что бледная неподвижная девушка жива. Он хотел что-то сказать, но, не найдя подходящих слов, стиснул зубы, сквозь которые прорвался хриплый звук отчаяния. И тут он проник в нее еще глубже.

Тила прильнула к нему, разгоряченная, нежная… Джеймс хотел двигаться медленно, обольщая ее… но вместо этого сам оказался соблазненным, и вновь безудержное желание захлестнуло его. Гладя ягодицы девушки, крепко держа ее, он проникал все глубже и глубже, наконец заполнил ее всю и вскрикнул. Забылась война, забылись белые и краснокожие. Мир словно раскололся от яркой вспышки, когда волна наслаждения, сотрясавшая Джеймса, захлестнула и ее. Крепко держа Типу, он вновь и вновь проникал в нее.

Потом Джеймс откинулся на подушки рядом с ней. Сердце его стучало, как молот, тело покрылось испариной, дыхание прерывалось. Он быстро повернулся, желая взглянуть на нее. Она так и не вымолвила ни единого слова. И ни разу не взглянула на него. Отвернувшись, девушка свернулась клубочком. Разметавшиеся волосы закрыли ее лицо. Он не знал, что чувствует Тила.

Теперь, удовлетворив желание, Джеймс снова начал упрекать себя. Глупец! Нет! Приподнявшись на локте, Джеймс вновь скользнул взглядом по изящному изгибу ее тела, по густым волосам, покрывшим их обоих блестящими волнами. Он скоро захочет ее. Потом снова и снова. Эта девушка задела что-то очень сокровенное в нем. Она подобна наркотику, который нельзя безнаказанно отведать.

Что с ним такое, черт побери? Джеймс чуть не застонал. В самый разгар войны он овладел белой женщиной! Дочерью Майкла Уоррена. Ничего хорошего это не сулит.

— Тила…

— Пожалуйста, не нужно, — отрезала она, не оборачиваясь.

— Что не нужно?

— Извиняться.

— Извиняться! — Джеймс, погрузив пальцы в волосы девушки, заставил ее повернуться. — Я и не собирался извиняться. — Он заглянул в самую глубину ее глаз. Тила не проронила ни слова. Может, он и хотел попросить у нее прощения, но, конечно, теперь уже не станет. — Мне надо знать, какого черта вы делали в моей комнате.

Она попыталась освободить свои волосы, но не смогла.

— Вы делаете мне больно.

— Тогда не дергайтесь.

— Вы получили то, что хотели…

— Неужели? По-моему, это получили вы. Может, вы сделали это назло отцу? Уж не хотите ли вы, чтобы он поклялся убить меня? Теперь у него будет еще одна причина утверждать, что все индейцы — варвары и животные, а потому заслуживают смерти!

— Какое отношение имеет к этому Майкл Уоррен?! — Тила снова дернула головой, чтобы освободиться. На глаза ее навернулись слезы, и она внезапно ударила Джеймса кулаком.

Однако он и не думал отпускать ее.

— Вы скажете мне, — бросил Джеймс, потянув ее за волосы.

— Вы намерены скальпировать меня, выдергивая прядь за прядью?

— Если придется.

— Отпустите сейчас же, или я закричу.

— Если полагаете, что брат повесит меня за это, то ошибаетесь.

— Я хочу одного: чтобы вы оставили меня в покое. — Поздно, мисс Уоррен. Слишком поздно.

— Напротив, самое время. Встаньте и покиньте комнату. Он покачал головой:

— Я же сказал вам, что остаюсь на ночь.

— У вас есть своя комната. Это же дом вашего брата, помните?

— Но мне удобнее здесь. — Здесь вам не рады.

— Семинолы постоянно слышат это. Мы научились не обращать внимания на такие слова и не сдавать позиций. — Джеймс чуть ослабил хватку, но не выпустил ее волос. Тила лежала лицом к нему. Если бы она и попыталась отвернуться, Джеймс не позволил бы. Он легко коснулся ее щеки. — Тогда почему?

— Что «почему»?

— Почему вы не сопротивлялись, почему не остановили меня?

— А почему пришли вы? — спросила она, уклоняясь от ответа.

— Да это же очевидно. Дикарь в погоне за дочерью белого человека.

— Вы говорите с сарказмом и горечью.

— Разве?

— И вызывающе.

— Тогда прошу прощения. Я постараюсь вести себя не столь вызывающе, когда в следующий раз увижу деревню, уничтоженную вашими людьми, или детей на болоте, босых и в лохмотьях.

— Вы тоже убивали белых женщин и детей.

— Никогда.

— Ваши люди убивали. Этого он не мог отрицать. Они долго молчали.

— Так почему же? — наконец спросил Джеймс, внезапно обрадовавшись тому, что он с ней. Безумная страсть утолена. Рядом с ним неподвижно лежит девушка. Он радовался лунному свету, падавшему на ее обнаженное тело, возможности смотреть на Тилу. Ему хотелось вновь обнять ее. Только обнять. Вдохнуть чистый, женственный аромат волос. Почувствовать ее тепло. Хотя они лежали рядом, Джеймс даже не касался ее. Но, залюбовавшись Тилой, вновь почувствовал возбуждение. Ее грудь, бедра, грациозные линии тела соблазняли его.

Тила покачала головой, взмахнув ресницами.

— Я… не знаю, — прошептала она. — Я хотела…

— Хотели чего?

— Вас.

— Индейца?

— Я хотела вас. Просто вас, Маккензи. Так просто! При желании можно увидеть в этом нечто большее. Объяснить это причинами и последствиями войны с индейцами. Больше мне нечего сказать. А теперь, будьте так добры…

— Нет, я не буду «так добр», мисс Уоррен, и не надейтесь.

— Но… — начала она, задрожав.

— Но! Момент наваждения пришел и ушел, и ваше соприкосновение с ним оказалось болезненным, поэтому сейчас вам хочется остаться одной, оберегать уязвленные тело и душу?

— Допустим, что-то в этом роде.

— Но я не уйду.

— Вы должны.

— Пока нет.

Склонившись, он едва коснулся ее губ. Затем скользнул по шее девушки, замерев там, где учащенно бился пульс. Оседлав Тилу, Джеймс осторожно приподнял ее волосы и снова отпустил, они волной упали на пышную грудь, почти скрыв ее. Тила не отрывала от него глаз, закрыв их лишь тогда, когда он коснулся ее тела. Пальцы нежно прошлись по грудям, ладони легко накрыли их. Он захватил губами сосок, откинув закрывавший его локон. Руки девушки легли ему на плечи, ногти впились в них. Не замечая боли, Джеймс ласкал и дразнил ее, подавляя разгоравшееся желание.

Его пальцы скользили по ее телу, губы следовали за ними. Он покрывал влажными поцелуями ее живот, бедра, сначала снаружи, потом внутри. Девушка напряглась и начала извиваться, но не смогла остановить Джеймса, потому он уже был у нее между ног. Луна заливала комнату нежным светом.

Джеймс видел Тилу, наслаждался ею, касался, дразнил и мучил ее. Обольщал.

Это было необходимо ему. Он не извинялся — гордость не позволяла. Но ему хотелось извиниться, предложить что-то в возмещение той острой, внезапной боли, которую она так стоически выдержала, и забыть об этом, когда небо окрасится золотисто-розовыми лучами рассвета.

— Пожалуйста! — шептала девушка снова и снова. Голова ее металась по подушке. В серебристом свете луны волосы струились по плечам. Запутавшись в его волосах, ее пальцы сильно дернули их.

Так недолго и самому лишиться скальпа… Но наслаждение стоит того.

Тила не открыла глаза. Джеймс на мгновение замер, наблюдая за ней перед последним чувственным натиском. Сдержанная, она вместе с тем вся полыхала. Он тесно прижался к ней, потерся о рыжеватые завитки, раскрыл ее поглаживанием пальцев и стал ласкать языком.

Девушка резко дернулась, обжигая его раскаленным огнем, с губ ее сорвался тихий крик. Она попыталась отстраниться, но Джеймс схватил ее руки, и их пальцы сплелись. Тила извивалась. Однако он не давал ей пощады. Страстная мольба, шепотом срывавшаяся с ее губ, оставалась без ответа. Эта девушка никогда не склонится перед ним, не снизойдет до слов, не уступит его требованиям. Она ответит лишь на то, на что захочет, и даже в этом будет бросать ему вызов. И все же он добьется каких-то уступок. Мысль об этом невыносимо волновала и мучила его, пробуждала безудержное желание — так, словно оно еще не было удовлетворено.

Ничего, он подождет, будет пробовать, дразнить, наслаждаться, сам страдая от сладостной пытки. Будет касаться, ласкать. Сладостная пытка…

Внезапный крик вырвался у нее из груди. Джеймс замер, ощутив, как она забилась под ним от неистового наслаждения. И тут же он приподнялся и проник во влажное, теплое лоно. Поразительно, но ее затуманенные глаза были открыты. Встретив его взгляд, Тила сразу закрыла их, слегка вскрикнув и отвернувшись. Джеймс повернул ее лицо к себе, хотя она по-прежнему не открывала глаза. Поцеловав Тилу, он начал двигаться и овладел ее губами так же, как и телом, жадно, неистово.

Его высвобождение было стремительным и бурным. На этот раз он знал, что не причинил ей боли и Тила разделила с ним наслаждение. Она трепетала в его объятиях, и Джеймс еще крепче прижал ее к себе. Спина девушки касалась теперь его груди, и он вдыхал аромат ее волос.

Тила молчала. Она уже не гнала и не отталкивала его. Учащенное дыхание девушки внушало ему опасение, что она плачет, и Джеймс испугался, не причинил ли он ей боль. Может, Тила представляла себе все это иначе? Или это было больше того, чего она хотела?

Впрочем, гадать бесполезно. Если Тила плачет, то никогда не покажет ему своих слез.

Он закрыл глаза, ибо внезапно острая боль пронзила его. После смерти Наоми у Джеймса были женщины — и семинолки, и белые. Но ему не встретилась ни одна невинная, и, конечно, ни одна из них не могла сравниться с Тилой. Он спал с ними, потому что они были доступными, и ни о чем не задумывался. Джеймс не запоминал их имена и лица, да от него этого и не ожидали.

И он никогда не обнимал ни одну из них всю ночь. Сейчас это причиняло ему боль, но Джеймс не мог отпустить ее:

Он пытался понять свои чувства к Тиле, но это ему не удавалось. Вывод напрашивался сам собой — он одержим ею. Безрассудно одержим. И это тупик.

Глядя в потолок, Джеймс вдруг почувствовал: в ней что-то изменилось. Тила даже не шевельнулась, но как-то обмякла, напряжение исчезло.

Ax, вот оно что: девушка заснула. Отодвинувшись, Джеймс начал рассматривать ее при свете луны.

— Ты ввергла нас в адский огонь! — тихо воскликнул он. Тила молчала.

Его пальцы, коснувшись ее щеки, ощутили влагу. Джеймс проклинал ее, проклинал себя. Но потом, вытянувшись, снова обнял Тилу и прижал к себе. Их не ждет счастливое будущее.

Поэтому он так неистово желал держать ее в объятиях всю эту ночь.

Тила проснулась от тихого стука в дверь и открыла глаза. Джеймс, опираясь на локоть, смотрел на нее. Она подумала, что он, вероятно, уже давно не спит. Стук повторился, но он не пошевелился. Джеймс ждал. Черная бровь приподнялась — он выжидал, наблюдал, и легкая улыбка играла на его губах.

— О! — воскликнула Тила и села, пытаясь натянуть на себя простыню, но Джеймс прижал ее и улыбнулся еще шире. Когда она осознала, что лежит в постели с голубоглазым дьяволом, сердце ее учащенно забилось. Девушку смущало, что она так заспалась, и вместе с тем было жаль, что ночь уже кончилась. Происшедшее могло ей только присниться, ибо казалось невероятным. Но это был не сон: ей не привиделся Джеймс, его слова, руки. Тила вздрогнула и залилась краской. Девушка со стыдом сознавала, что, хотя Джеймс проявил огромную настойчивость и решительность, да и вообще ни в чем никому не привык уступать, она сама хотела того, что произошло. Возможно, подсознательно, ибо осознанно не могла стремиться к этому. Но с их первой встречи ею овладело искушение дотронуться до него. И, видя сейчас его прекрасное бронзовое тело, стройное и сильное, она испытывала смущение, но не раскаяние. Тила желала Джеймса, однако не представляла себе, что почувствует в его объятиях: о том, что возможны столь интимные отношения, она и не подозревала. В дверь снова постучали.

— Пожалуйста… — в отчаянии прошептала девушка. Что-то промелькнуло в его глазах. Понимание, от которого она растерялась. То, что случилось, не ужасало Тилу, но ей не хотелось, чтобы он догадался об этом. Незамужняя дочь Уоррена с мужчиной! И не просто с мужчиной, с метисом! Одно дело — играть, но совсем иное — быть уличенной.

— Это Дживс с чаем, мисс Уоррен, — раздался тихий отчетливый голос. — Миссис Маккензи собирается на верховую прогулку и просила спросить, не присоединитесь ли вы к ней. Извините, что разбудил вас.

Тила вскочила с постели, потянулась к халату и обнаружила, что он разорван в клочья. Обернувшись, она с возмущением посмотрела на Джеймса. Он все так же улыбался, однако уже встал с постели и натянул бриджи. Бесшумно двигаясь по комнате, Джеймс подошел к шкафу, куда служанка повесила вещи девушки, взял халат и, бросив его ей, удалился на балкон.

Тила намеревалась запереть за ним дверь, но Дживс вновь тихо постучал.

— Мисс Уоррен?

— Да, да…

Она бросилась открывать дворецкому. Увидев тяжелый чайный поднос, Тила покраснела, почувствовав себя виноватой.

— Поставьте вон на тот столик, у окна. Благодарю вас. И передайте миссис Маккензи, что я, конечно, с удовольствием составлю ей компанию.

— Непременно передам, мисс Уоррен. — Внезапно он тихо проговорил:

— Мистер Маккензи.

Поскольку Дживс стоял у двери спиной к ней, Тила посмотрела в коридор, полагая, что он обращается к Джаррету.

Но Джаррета там не было, и Дживс обращался не к нему, а к младшему Маккензи, стоявшему за дверью на балконе.

— Я взял на себя смелость принести две чашки чаю, — добавил Дживс, — и сообщил вашему брату и невестке, что вы не покинули Симаррон прошлой ночью. Не найдя вас утром в вашей комнате, я подумал, что вы решили присоединиться за завтраком к мисс Уоррен. Еще раз прошу прощения, но в доме уже все встали.

Дживс удалился, а изумленная Тила растерянно взирала на закрывшуюся дверь. За спиной послышался шорох, и не успела она повернуться, как вошел Джеймс. Побледнев и задыхаясь, Тила попятилась назад.

— Боже! — еле вымолвила она.

Взяв бутерброд, Джеймс оседлал стул.

— Дживс — воплощенное благоразумие, мисс Уоррен. Не опасайтесь, что он запятнает вашу репутацию.

— Меня не… меня не беспокоит моя репутация.

— Нет? — с укором спросил он. Его глаза смотрели на нее холодно, голос звучал жестко.

— Вы не имеете права осуждать меня!

— Откуда же такой страх, что вас уличат?

— Потому что… просто это не подобает леди.

— Ошибаетесь. Такое происходит, и часто. Девушка тихо застонала и отскочила, когда он плавно и стремительно, как пантера, устремился к ней и схватил за руку.

— Прошу вас, сядьте. — Джеймс подал Тиле стул и усадил ее. — Налить вам чаю?

— Я сама налью.

— Хорошо, тогда мне со сливками и сахаром. Роскошь, разумеется. В повседневной жизни дикарю приходится довольствоваться черным кофе из цикория.

— Перестаньте! — Налив Джеймсу чая. Типа добавила сливки, положила сахар и уже протянула ему чашку, но вдруг замерла и побледнела.

Заметив это, Джеймс повернулся и посмотрел, что так поразило девушку. Ее взгляд был устремлен на простыню, на которой она лишилась невинности.

Он встал, сдернул простыню, свернул ее и положил на свой стул. Потом осторожно приоткрыл дверь и исчез в коридоре. Глядя ему вслед, Тила подумала, что они оба лишились рассудка.

Однако спустя мгновение Джеймс вернулся с чистой простыней, бросил ее на постель, опустился на стул и взял чашку.

— Не считайте, что я взываю к вашему состраданию, но мне приходится чаще всего спать под соснами, так что вы наверняка лучше меня застелите постель. Опустив голову, она кивнула. Какой странный человек, и как быстро меняется у него настроение! Вот опять он холоден, насмехается над ней, может, даже отчасти ненавидит ее. Этим утром Тила держалась как избалованная южанка, жаждущая острых ощущений и не думающая о последствиях, о том, что рано или поздно придется расплачиваться.

— Мне очень жаль, — отрывисто бросил Джеймс, еще больше удивив ее. Его взгляд был суровым. — Мне не следовало приходить в вашу комнату. Нет, я не то хотел сказать. Мне не следовало… овладевать вами.

Она ждала, что с его языка сорвутся какие-то слова, более подобающие ситуации, но он помолчал, потом добавил:

— Если бы я мог повернуть время вспять! Тила вздернула подбородок.

— Если бы я могла повернуть время назад, мистер Маккензи, то ничего бы не изменила, — с вызовом отозвалась она и потупилась.

Джеймс мгновенно вскочил и, опустившись на колено возле стула девушки, потянулся к ее руке.

— Ах, Тила! — Он улыбнулся грустно, но без малейшего укора. — Что скажет на это ваш жених?

— Я не помолвлена.

— Уоррен намерен добиться помолвки.

— У него много разных намерений.

— Джон Харрингтон — хороший человек, настоящий друг. — Внезапно мучительная боль охватила Джеймса, и голос его зазвучал жестко. Да, Харрингтон — хороший человек, друг и к тому же белый, от светлых волос до кончиков пальцев. Именно этого военного избрал Уоррен для своей дочери.

Джеймс чувствовал себя неловко, словно предал друга.

— Мне понравился мистер Харрингтон, — спокойно обронила Тила, но глаза ее сузились от гнева. — Он действительно производит хорошее впечатление. Тут я с вами согласна.

— Вы весело смеялись, танцуя с ним, — заметил Джеймс. Конечно, она не смотрела на Харрингтона так, как тот смотрел на нее…

— А при чем тут это?

— Проклятие, Тила! — Джеймс направился к открытым дверям балкона. — Что, по-вашему, произойдет дальше? Каков наш следующий шаг? Я не Харрингтон. И ведь вы согрешили с недостойным молодым человеком, не с белым! Этого нельзя исправить, заключив законный брак с белым юношей.

Она поднялась и пристально посмотрела на него.

— Я ничего у вас не просила, и мне нужно только одно: чтобы вы оставили меня в покое!

— Значит, вы удовлетворили свое любопытство и теперь хотите, чтобы я поскорее убрался в глубь своих болот?

— Мне безразлично, куда вы отправитесь, но я и в самом деле прошу вас уйти отсюда, поскольку вы оскорбляете меня!

Он направился к ней легко, как пантера. Девушка попятилась, но, увы, поздно. Его руки легли ей на плечи.

— Черт вас возьми! Прекратите эту игру. Страсти слишком сильны, кровь слишком горяча…

Джеймс умолк и, запустив пальцы в волосы Тилы, притянул ее к себе. Она попыталась оттолкнуть его, но ощутила исходящий от него жар, неистовое биение его сердца.

Он прильнул к ее губам пылко, страстно. Типа хотела бы ненавидеть Джеймса, выразить негодование, сопротивляться, но вместо этого почувствовала безудержное желание, затмившее другие чувства. Она ощущала бурный натиск его губ, рук, языка, всего могучего тела.

Она должна была воспротивиться, но не сделала этого.

Внезапно отпустив ее, он насмешливо сказал:

— О, прошу прощения, вы ведь хотели, чтобы я покинул вашу комнату, мисс Уоррен, не так ли? Ну тогда мне следует вести себя по-джентльменски и не забывать, что я метис.

Джеймс склонился в ироническом, но грациозном поклоне. Потом быстро повернулся, решительно направился к дверям балкона, захватив с собой испачканную простыню.

Джеймс исчез в ярком сиянии солнца.

Глава 7

— Я мог бы поклясться, что распрощался с тобой вчера вечером, — сказал брату Джаррет, входя в библиотеку.

Джеймс в белой сорочке и черных бриджах сидел за письменным столом брата. Европейский стиль его одежды нарушали лишь сапоги из оленьей кожи. Откинувшись в кресле, он положил ноги на стол. В руке он держал рюмку с янтарным бренди. Лицо его было серьезным.

— Не думай, что я не рад видеть тебя здесь, — поспешно добавил Джаррет. — Всякий раз, как ты уезжаешь, сердце у меня уходит в пятки при мысли о том, увидимся ли мы когда-нибудь вновь.

Джеймс с улыбкой отсалютовал брату рюмкой:

— Спасибо, что беспокоишься, Джаррет. Ты хороший брат. Тот присел на край стола.

— Почему ты в такой меланхолии? Джеймс задумался.

— Временами я чувствую, что могу существовать, играть роль во всем этом, жить по совести и оставаться не только живым, но и в здравом уме. Но вдруг я подумал: как легка моя жизнь сейчас. Я приезжаю сюда, вкусно ем. Мой доход с наших общих земель позволяет мне хорошо одеваться. Но я бежал вместе с воинами, вынужденными оставить свои деревни, увести стариков, женщин и детей. Я видел, как голодные дети превращаются в скелеты, но не в силах был помочь им. Сейчас я сижу в твоем замечательном кресле, и ничто не угрожает мне, когда я любуюсь красотой твоего газона и реки. Я позволил себе большую роскошь — оставил у тебя мою дочь. И все же я не могу остаться здесь, забыть Мэри, все то, чему меня учили в детстве.

— Не было минуты, чтобы я не тревожился о Мэри, после того как все это началось.

— Знаю, что беспокоишься, ведь ты такой же хороший сын, как и я. Но в тебе нет индейской крови, а во мне есть. И изменить это нам не дано. Я не способен забыть моих друзей, мой народ. Когда белые солдаты нападают на деревни, я бросаюсь в самую гущу битвы. Я упорно старался не отрицать всего того, что во мне есть… и, как уже сказал, иногда мне удается так существовать. Вести беседу с любым из твоих гостей, придавать некоторую пикантность твоим вечерам. Я могу вести переговоры с американскими генералами, возможно, лучше, чем другие, понимаю, истинны или ложны обещания, данные друг другу белыми и семинолами. Но порой я чувствую, что вскоре мне придется заплатить за это своей душой.

Джаррет внимательно посмотрел на брата.

— Пожалуй, мне тоже нужно выпить, — Он направился к небольшому столику, где стояли рюмки и хрустальный графин, налил себе немного, но, подумав, удвоил порцию и вернулся к столу. — Это должно скоро закончиться. Джеймс покачал головой;

— Вспомни, что было прежде. Ты пытался предупредить белых генералов о том, что грядет. Черт, все индейцы меняли шкуры выдр на порох. Очень многие воины планировали это. Ты сам говорил, что договор «Моултри-Крик» ужасен, но предполагалось, что он не потеряет силы в течение еще девяти лет. Однако этого не случилось. Слишком уж привлекательными казались индейские земли. Уайли Томпсон заковал в цепи Оцеолу. Оцеола убил Томпсона. Последовала расправа над Дейдом и его людьми. Теперь назначили генерала Томаса Сидни Джесэпа. Вот он-то и пугает меня больше всех. Джесэп прибыл сюда полный решимости переселить всех индейцев из района залива Тампа в Уитлакоочи и понял, какая борьба ему предстоит. Он должен найти людей, чтобы удерживать свои форты и склады, и при этом иметь солдат, которые будут загонять врага в болота. У него все это чертовски хорошо получается. Он держит всех в постоянной боевой готовности. Я знаю его проблемы с добровольцами, устремившимися сюда из южных штатов. Я слышал, что некоторые из них были настроены весьма отважно и решительно, но теряли отвагу, услышав уханье совы в ночи и вой волков на луну. Но Джесэп отлично передвигается. Он проницателен и умен. Насколько я понимаю, он и Уинфилд Скотт сейчас почти возненавидели друг друга из-за успехов Скотта в войне с индейцами племени крик. Однако с точки зрения противника, стремительность и боевая готовность Джесэпа значительно превосходят способности Скотта! Многие воины подписали перемирие этой весной, считая, что делают это во имя Миканопи. Именно тогда ваши газеты так злобно обрушились на него, поскольку он предусмотрел, что индейцы и их союзники будут свободны на западе. Под союзниками имелись в виду негры, которые здесь свободные люди или стали рабами местных индейцев. Слишком много белых было заинтересовано вернуть себе своих негров.

— Среди семинолов есть банды чернокожих, — напомнил Джаррет. — Многие боялись, что бывшие рабы начнут нападать на них в поселках и городах.

— Верно, но можно ли винить бывших рабов, обретших свободу? Кто добровольно расстанется с нею, однажды изведав ее?

— Никто, — согласился Джаррет. — Я говорил об этом своим друзьям — политикам и военным. Джесэп, однако, сказал мне, что приказы в отношении беглых рабов исходят из, самого Вашингтона.

— Ах да! Военный министр Пойнсет при президенте Мартине Ван Бурене. Протеже бывшего президента Эндрю Джэксона. Но ведь он никогда и не скрывал своего отношения к краснокожим, не так ли?

— При нынешнем настроении в стране ни у кого в Вашингтоне нет особого выбора. Аболиционисты начинают высказываться решительнее, но едва ли их голоса прозвучат настолько громко, чтобы в ближайшее время помочь нам здесь. Это весьма острый вопрос на Капитолийском холме.

— Он всегда был таким. Томас Джефферсон знал, что это превратится в осиное гнездо, еще когда писал свою Декларацию независимости.

Джаррет поморщился:

— Ты хорошо изучил историю Америки.

— Я с самого начала надеялся уцелеть. «Знай своего врага», и все в таком духе.

— Ну а я — американец и не враг тебе. Я твой брат. Джеймс поднял рюмку:

— И чертовски хороший брат, как известно.

— Хорошо бы это слышали все! — Джаррет тоже поднял рюмку. — Ну, так ты погостишь немного у нас? Я был бы очень рад.

— Нет, не могу. Вот если только чуть-чуть… мне необходимо связаться с теми, кто согласился приехать в форт Брук и убедиться, что белые принимают условия. Мне нужно найти Оцеолу…

— ..который, несомненно, готов воевать до скончания века, — перебил его Джаррет.

Джеймс с сомнением взглянул на брата:

— Не знаю. Он нездоров.

— Болен?

— Оцеола перенес лихорадку и с тех пор неважно выглядит. Я даже заподозрил, что его власть ослабевает.

— Поверь мне, имя Оцеолы белые солдаты произносят с ужасом.

— Он странный и обаятельный человек. Покоряет сердца, а вместе с тем кое-кто из вождей семинолов боится его так же сильно, как и белые. Другие почитают его. Есть и такие, кто предпочел бы иметь более традиционного лидера. Честно говоря, я сам восхищаюсь им, поскольку знаю его гораздо лучше других, однако считаю, что временами он был не прав. Но я должен вернуться к Оцеоле, быть рядом с ним. И когда он стремится к переговорам, я выражаю готовность вести их. Я ежедневно молю Верховного Духа нашей Мэри и Господа нашего отца, чтобы все это закончилось. Но это не закончится, Джаррет. Как бы далеко на юг или в болота нас ни оттеснили, воины все равно будут сражаться. Сражаться и бежать. Да, многие согласятся уйти на запад. Все кажется лучше той жизни, которую они вынуждены вести здесь. Даже бесплодная пустыня, населенная индейцами из племени крик! И сотни погибнут. У всех нас красная кровь, и она зальет землю, словно реки. Я с ужасом вижу это, но не могу предотвратить. Мне остается лишь полагаться на судьбу.

— Джеймс, ни один человек не сделал бы больше, чем ты. Ты остался верен своим корням — всем корням. В застигшей нас буре мы способны делать только то, что в наших силах. Мне больно говорить это, потому что я боюсь за тебя. Я очень хотел бы уберечь тебя от пушек, но ты должен поступать так, как говорил: в соответствии с голосом совести. И тогда, брат мой, что бы ни случилось, ты спасешь свою душу.

Джеймс улыбнулся:

— Ты не только чертовски хороший брат. Ты мудрый и очень хороший человек.

— Спасибо. Я стремлюсь к совершенству.

— А Тара знает об этом? — пошутил Джеймс.

— Я пытаюсь убедить ее, что это так.

— За Тару! — Джеймс приподнял рюмку. — Отличное бренди. Однако роскошь здешней жизни пробуждает во мне чувство вины. Вкусно есть, жить в таком тепле, спать с такими… удобствами…

Джаррет нахмурился.

— Я стал слишком увлекаться бренди. — Джеймс поставил рюмку и направился к окну. — Джесэп должен очистить все хорошие земли от краснокожих. Но там, в том районе, очень много банд. Оцеола рядом. Филипп, Аллигатор — тоже. Джесэпу придется гнать своих людей через джунгли и болота. Но думаю, ему удастся добиться этого. Мне ненавистна война, Джаррет! Отвратительна мысль о том, что она будет тянуться бесконечно. Мне же вопреки собственной воле придется балансировать, воевать, отчаянно взывать к благоразумию и при этом почти всегда знать, что мои слова едва слышны. Я ненавижу повторять лживые слова. Мне гадко молиться о том, чтобы наступил конец… я молюсь за будущее. За Дженифер, за себя. За другое время, другую жизнь.

— Я знаю, — тихо сказал Джаррет. — Боже милосердный, я знаю.

— Я хотел бы… — начал было Джеймс, но осекся, и на губах его заиграла легкая улыбка, когда он посмотрел в окно. — Вон Тара едет верхом. А ведь твоя жена просто неподражаема.

— Ты прав, — согласился Джаррет.

— Она теперь ведет себя осмотрительнее во время верховых прогулок? — Джеймс впервые столкнулся с невесткой, когда его отряд располагался поблизости, а Тара заехала чуть дальше, чем следовало бы. Джаррет полагал, что жена извлекла из этого урок, а Джеймс не знал, осознает ли она, насколько ухудшилось положение с начала войны.

— Тара очень осторожна и никогда не покидает границ владений, — заверил брата Джаррет.

— Она едет с дочерью Уоррена, — пробормотал Джеймс.

— М-м-м, — чуть раздраженно промычал Джаррет. Джеймс вздохнул:

— Я же извинился перед тобой за то, что был груб с ней на твоем торжестве.

— А перед ней ты извинился?

— Думаю, мне удалось объяснить девушке свое поведение.

— Если ты остаешься, не присоединиться ли нам к ним? Надеюсь, ты будешь любезен, хотя бы ради меня.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Да.

— Перекрестишься?

— Джаррет, мы же взрослые мужчины.

— Перекрестись. Даже Мэри заставляла тебя делать это, помнишь?

— Мне не нравится, что ты сомневаешься в моих словах.

— Я всегда доверяю тебе, особенно если ты перекрестишься. Джеймс раздраженно пожал плечами.

— Вот те крест! — И он слишком истово перекрестился. — Ну, так ты присоединишься к жене, прежде чем она постареет и поседеет?

— Готов и жду тебя. — Джаррет указал брату на дверь и низко поклонился.

— В тебе слишком много крови белых. — Джеймс покачал головой и с улыбкой прошел мимо брата.

Типа почти сразу поняла, как обширны и прекрасны владения Маккензи. Она влюбилась в них. Ей нравились дубы, поросшие мхом и склонившиеся над ручьями, подстриженная лужайка и склон, спускавшийся к реке, пастбища и поля, выдры, спешащие к воде, экзотические птицы, взмывающие в лазурно-голубое небо. Тара показала гостье дорогу к дому Роберта Трента, их ближайшего соседа, и тропу, ведущую к деревне Джеймса.

— Конечно, там сейчас мало что осталось. Часть хижин еще сохранилась, но Джеймс увел свой народ, тех, кто не умер от лихорадки и не погиб во время боев.

— Бои шли близко?

— Очень близко.

— Его жена?.. — напряженно спросила Тила. — Надеюсь, ее не убили солдаты, Тара?

Та покачала головой:

— Ее унесла желтая лихорадка. Джеймс страшно тосковал по ней. Иногда я думаю, что именно поэтому он так безрассудно посредничает между воюющими вождями и белыми офицерами, не боясь ни пуль, ни стрел, подстерегающих его. Он очень любил жену и до сих пор не смирился с ее смертью. У него была еще одна дочь, чуть старше Дженифер, — милое, прелестное и невинное создание. Она тоже умерла. Если бы Дженифер не уцелела, Джеймс ни во что не ставил бы свою жизнь. Конечно, они с Джарретом ближе, чем бывают единокровные братья. Их связь неразрывна, так распорядилась судьба.

У Тилы, смотревшей на заросшую тропу, болезненно сжалось сердце. Джеймс глубоко любил жену и до сих пор скорбит о ней. Хоть белые и не убили ее, она умерла в разгар этой ужасной войны. Девушке стало не по себе. Она вспомнила, как Джеймс касался ее, вспомнила его слова. Чего же ей было ожидать? Джеймс пришел к ней, потому что она явилась в его комнату, и взял то, что ему предлагали. У них нет будущего. Он сожалел только о том, что лишил невинности ту, которую считал невестой своего друга. В том, что произошло, не было Ничего, кроме страсти, обычного вожделения.

На что же она надеялась? Джеймс — полукровка. Он проводит почти все время на болотах, напрашиваясь на пули. Он презирает ее и не хотел он нее ничего, кроме того, что взял.

Да, все это так, но… Щеки Тилы запылали, и она быстро отвернулась от Тары.

Все это так, и все же яркие воспоминания о прошедшей ночи внушали девушке уверенность в том, что она никогда уже не испытает ничего столь волшебного, неистового, безрассудного и страстного. Никогда больше не будет так безудержно желать мужчину, и ни один из них не околдует ее так, как Джеймс.

Тила с грустью осознала, что это наваждение не исчезло.

А ведь дальше пути нет.

И тем не менее она желала чего-то большего.

«Я должна отвесить ему еще одну пощечину, — решила она. — Нет, осыпать его градом пощечин, чтобы сбить с него наглость и спесь. Он сегодня уедет», — напомнила себе Типа.

И снова на сердце ее легла тяжесть. Джеймс уедет, а она никогда не забудет его.

— Легок на помине, — пробормотала Тара. Тила развернула гнедого жеребца и посмотрела через поле в сторону конюшни и складов Симаррона. Джаррет и Джеймс скакали к ним. Джеймс на серой кобыле в яблоках, Джаррет на красивом гнедом жеребце. Оба без седел. Лошади неслись голова к голове.

— Они соревнуются. — Тара покачала головой. — Мальчишки всегда остаются мальчишками.

Тила улыбнулась. Братья соревновались, но, видимо, ни один из них не мог одержать верх. И они, кажется, не хотели признаваться ни себе, ни другим, что соревнуются.

— Ну, мисс Уоррен, — весело спросил Джаррет, — что вы думаете о Симарроне?

— Он прекрасен, — ответила Тила, стараясь не замечать Джеймса. Проклятие, она ощущала жар голубых глаз, пристально смотревших на нее! — Пожалуй, это самая прекрасная плантация из всех, что я видела.

— Из всех?

— Да. Хотя, конечно, «Голубой лес», мой родной дом в Чарлстоне, кое в чем может сравниться с Симарроном.

— Чарлстон — чудесный город. У нас там родственники, — сказал Джаррет. — Но раз уж вы находите Симаррон столь очаровательным, надеюсь, он станет для вас вторым домом. Не правда ли, любовь моя? — обратился он к жене.

— Надеюсь, что так, — искренне отозвалась та, — хотя эти земли иногда внушают ужас.

— Они полны варваров и диких существ, — усмехнулся Джеймс. Тила, вздернув подбородок и обернувшись, встретила его вызывающий взгляд.

— Думаю, мне уже встречались подобные создания, — спокойно заметила она. — Кроме того, — добавила девушка, обращаясь к Таре и Джаррету, — «Голубой лес» находится вблизи болот и лесов, хотя и не таких диких, как здесь. Вот там я и обнаружила, что большинство Божьих созданий становятся кровожадными, чувствуя угрозу или страх. Если же им бояться нечего, то они вполне сносны.

— Есть существа, которых нельзя приручить, — возразил Джеймс.

Тара, не понимая подтекста разговора, заметила;

— Никто еще не приручил гремучую змею, так что будь начеку в лесу.

— Я буду осторожна. — Тила с мрачной улыбкой взглянула на Джеймса.

— Ты показала мисс Уоррен всю плантацию? — спросил Джаррет жену.

— Мы были везде, где безопасно.

— Вы обе, наверное, голодны и хотите пить. Пожалуй, нужно вернуться домой и посмотреть, что предложит нам Дживс.

— Поскольку я надеялась, что ты, завершив дела, присоединишься к нам, то попросила Дживса организовать ленч на веранде. День просто чудесный. Пока еще прохладно, но солнце так пригревает!

— На веранде — это замечательно! — обрадовался Джаррет.

Супруги обменялись улыбками. Тила подумала, что они на редкость красивая пара. Ей снова стало больно и захотелось исчезнуть. Девушке казалось, будто она наблюдает что-то глубоко личное, хотя они даже не касались друг друга.

Тила отвернулась. И встретила взгляд другого Маккензи — такой оценивающий, что ее бросило в жар. Она не могла избавиться от мыслей о прошлой ночи и все думала, бывают ли настоящие леди настолько близки с мужем даже после десяти лет супружества. Это, конечно, не так уж важно, но Тила чувствовала себя растерянной и обескураженной, размышляя об этом. Она разделила с Джеймсом такое, что ни с кем и никогда не сможет разделить. И это пугало ее.

Но он уже был женат, глубоко любил и поэтому скорее всего не понял бы ее чувств. Тила и сама т толком не понимала.

— Давайте вернемся домой, — предложила Тара. Она поехала впереди с Джарретом. Вот так само собой и получилось, что Тила оказалась позади них, рядом с Джеймсом. Небольшое расстояние между двумя парами постепенно увеличивалось.

— Вы все еще здесь, — промолвила девушка через несколько мгновений. — В Симарроне.

— Да.

— Останетесь?

— Ненадолго. Мне нужно кое о чем позаботиться.

— О!

Помолчав, Джеймс любезно осведомился:

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Конечно. А почему должно быть иначе? Он выгнул бровь.

— Возможно, вы еще не осознали этого, но в вас… что-то изменилось навсегда.

— Я чувствую себя прекрасно и не настолько наивна, чтобы нуждаться в вашей заботе. Поэтому нет необходимости держаться со мной резко и грубо…

— Я не был груб.

— Значит, это жестокость.

— Что?!

— Может, дело в вашем отношении, в том, как вы излагаете мысли, в том, что стоит за ними…

— Ах, покорнейше прошу простить меня. Вам не нужна моя забота? Чего же вы хотите? Вечной благодарности за то, что столь нежная и невинная леди позволила мне лишить ее девственности?

Бросив на него разъяренный взгляд, Тила пустила лошадь вскачь. Джеймс нагнал ее и схватил за руку.

— Простите. Возможно, я и в самом деле груб. По правде говоря, я очень сожалею, что так мало задумывался о своих действиях. — Девушка не сводила с него глаз. Он грустно улыбнулся и добавил:

— Но пожалуй, не раскаиваюсь в самих действиях.

Тила быстро опустила глаза.

— Я не хочу, чтобы вы сожалели о случившемся.

— Всегда неприятно причинять боль.

— Вы не причинили мне боли.

— Не обманывайте меня.

— Разве что чуть-чуть.

— Вам было чуть-чуть больно или вы чуть-чуть обманываете?

— И то и другое.

Джеймс тихо засмеялся. Ей очень понравился его смех, такой же соблазнительный, как бронзовая кожа, выразительные черты лица, жар сильного тела и обжигающий взгляд голубых глаз.

«Не увлекайся им слишком!» — предостерегла себя девушка. Но он не ошибся, прошептав в темноте, что мотылек чересчур приблизился к огню. Она обожгла крылья и больше не сможет улететь.

Даже если Джеймс и исчезнет из ее жизни.

— Джеймс…

— Осторожно, — тихо предупредил он. — Мы уже возле дома.

Тара и Джаррет остановили лошадей у заднего крыльца Симаррона. Два мальчика подошли взять поводья и ждали, пока Тила и Джеймс спешатся.

— Лимонад уже на столе, — весело сказала Тара. — Дживс решил создать здесь островок мира, Джеймс, что бы ни творилось вокруг!

— Дживс — замечательный человек, дорогая сестра, никогда не забывай об этом. — Джеймс взглянул на Типу, и легкая улыбка тронула его губы. Испугавшись, что покраснеет, она опустила глаза.

— Пойду сообщу ему, что мы готовы к ленчу, — проговорила Тара.

— Прошу вас, мисс Уоррен, — пригласил девушку Джаррет. Она вздрогнула, почувствовав руку Джеймса на своей талии. Он подвел ее к небольшому столу, где стояли стаканы и запотевший графин.

Джаррет отодвинул для Тилы стул, поглядывая на брата.

— Кажется, вы милостиво простили Джеймсу вчерашнее возмутительное поведение?

Тила с вызовом посмотрела на Джеймса. Настал ее черед поиграть.

— Да, мистер Маккензи, простила.

Джеймс опустился на стул рядом с ней.

— Мисс Уоррен на редкость великодушна. — Его глаза сузились. — Однако я не могу просить прощения за мои чувства к Уоррену.

Тила напряглась. Она тоже не могла ни у кого просить прощения за свои чувства к отчиму. Но Джеймс Маккензи не вправе так смотреть на нее.

— Джеймс… — начал Джаррет.

Тила сделала вид, будто не слышит его.

— Разве вы повинны в грехах вашего отца, мистер Маккензи? — обратилась она к Джеймсу.

— У моего отца их не было.

— Грехи есть у каждого.

— Кроме моего отца, — твердо возразил Джеймс. Поняв, что он боготворит отца, девушка ощутила сочувствие к нему. Если Джеймс любил своего белого отца так же сильно, как Джаррета, то индейская война — сущий ад для него.

Тронутая нежностью Джеймса к отцу, Тила тем не менее заметила, что он решил держаться подальше от нее. Что ж, она сохранит хотя бы гордость.

Не она вызвала это страшное кровопролитие. И ее не заставят расплачиваться за него.

— Какое совпадение! — воскликнула девушка. — У моего родного отца тоже не было грехов. Ни одного. Он был совершенством во всех отношениях.

Джаррет тихо засмеялся. Даже Джеймс чуть улыбнулся.

— Лимонада?

— Пожалуйста, — ответила Тила.

— Ты останешься еще на одну ночь? — спросил брата Джаррет.

Джеймс взглянул на Типу.

— Заманчивое предложение. Домашний уют так соблазнителен.

Тила, взяв стакан дрожащими пальцами, едва не выронила его. Джаррет бросил на нее странный взгляд, явно желая что-то сказать, но тут из дома вышла Тара.

— Дживс сейчас придет, — весело сообщила она. — Джеймс, ты непременно должен посмотреть на детей.

Пока мы катались, Дженифер играла с маленьким Йеном, и они оба заснули на большой медвежьей шкуре в моей комнате. Они спят, как ангелы.

— Неужели Джен так хорошо справляется с малышом? — улыбнулся Джеймс.

— Поразительная девочка! — Тара сжала его руку, и у Тилы опять защемило сердце. Они все так близки! Любовь связывала не только братьев, не только мужа и жену, но и всех их, включая детей. Девушка подумала, что это и есть настоящая семья и ничто не может нарушить гармонию их отношений.

Джеймс Маккензи, белый семинол, никогда бы не понял ее зависти. Тила любила мать и заботилась о ней. Та тоже любила ее. Но после смерти Лили девушка осталась одна, боролась с превратностями судьбы и в одиночестве предавалась мечтам. Кроме любви матери, ее жизнь ничто не скрашивало.

— Дженифер — прелестная малышка, — сказала Тила, и Джеймс тотчас посмотрел на нее. Неужели он сомневается в ее искренности? Может, полагал, что она добавит: «Необычайно прелестная для дочери индианки»?

— Девочка похожа на вашу жену? — не подумав, поинтересовалась Тила. К счастью, Джеймс не рассердился.

— Да, очень похожа на Наоми.

— Но у Дженифер ваши волосы.

— Волосы нашего отца, — уточнил Джаррет.

— Волосы нашего безгрешного отца, — добавил Джеймс, грустно улыбнувшись.

Тара встала и посмотрела в сторону реки.

— Джаррет, кто-то приехал.

Озабоченный, Джаррет поднялся. Вниз по реке шло небольшое судно.

— Это военный корабль, — заметил он, взглянув на брата. Джеймс, как и все они, напряженно следил, как корабль подходит к причалу.

— Ты ждал кого-нибудь? — спросила Тара мужа.

— Харрингтона… но через несколько дней. И этот корабль, похоже, пришел с запада.

С судна спустили трап, и по нему сбежал мужчина в военной форме при всех регалиях.

Тила не верила своим глазам. Ее охватило смятение. По спине прошел неприятный холодок.

— Уоррен! — бросил Джеймс с ненавистью и презрением.

И в самом деле Уоррен. Девушка стиснула зубы и едва дыша наблюдала, как отчим подошел к дому, поговорил с мужчинами, а затем стремительно направился к Симаррону.

Может, Джеймс и дикарь, но он прав в одном: нет дьявола страшнее, чем ее отчим.

Красота дня померкла для нее. Уоррен разрушил ощущение волшебного единения, которое она только-только начала испытывать в этой дружной семье. О, если бы его появление было лишь страшным сном! Привидевшимся ей кошмаром.

Тила открыла глаза. Увы, это был не сон, а Уоррен собственной персоной, дьявол во плоти. Готовый утащить ее в свой ад.

Глава 8

Внешне Уоррен казался одним из тех достойных военных, каких случалось видеть Джеймсу. Голубая форма сидела на нем как влитая, воротник выглядел идеально, стрелки на брюках — безукоризненны. Лишь опущенные поля его шляпы были уступкой безжалостному солнцу Флориды, а пышный плюмаж — такой же небольшой уступкой тщеславию. Ему было около пятидесяти, но вьющиеся каштановые волосы еще не тронула седина. Серые глаза смотрели серьезно. Черты лица были правильными и жесткими. Тонкие губы едва различались на бронзовой от загара коже. Если бы не выражение лица, майора можно было бы назвать красивым.

— Мистер Маккензи! — Уоррен поклонился, глядя на Джаррета. Время от времени майор встречал Джеймса, и в весьма неприятные моменты. Хотя они ни разу не столкнулись в бою, но несколько раз были близки к этому. Однажды они сидели по разные стороны стола переговоров и еще как-то — в лагере Аллигатора, когда семинолы в отличие от Уоррена сдержали обещание и не нарушили перемирия. Уоррен прекрасно знал, что Джеймс — единокровный брат Джаррета, и с раздражением думал о том, что тот почему-то не желает использовать свое происхождение и стать настолько белым, насколько возможно. Майор не сомневался в том, что Джеймс — метис. Нося имя белого отца, он мог бы спасти свою шкуру, но почему-то не делал этого. Подобное поведение Уоррен считал ложной гордостью и полной глупостью.

Сняв кожаную перчатку, майор протянул руку Джаррету. Тот не сразу решился пожать ее. Уоррен поклонился Таре:

— Миссис Маккензи, рад видеть вас.

Тара пробормотала что-то невнятное, а Джаррет сказал:

— Майор Уоррен, насколько я понял, Джон Харрингтон имел поручение отвезти к вам вашу дочь.

— Я не предполагал оказаться поблизости, но рад возможности поблагодарить вас за гостеприимство.

— Мы с удовольствием приняли мисс Уоррен, — ответил Джаррет.

Майор бросил взгляд на Тилу, и Джеймс поразился, заметив в нем жгучую ненависть.

Не оставляло сомнений, что эта ненависть была взаимной. Их встреча тоже казалась весьма странной. Ни Уоррен, ни девушка не обменялись ни словом, не выказав даже на людях принятой в подобных случаях любезности.

— Бегущий Медведь, — наконец обратился Уоррен к Джеймсу. Почувствовав на себе взгляд Типы, тот улыбнулся. Она еще не слышала его индейского имени и, вероятно, ошеломлена. Что ж, пусть узнает, что у него есть имя семинолов, а ее отчим, как и многие солдаты, предпочитает обращаться к нему именно так.

— Майор. — Джеймс едва кивнул.

— Приятно видеть вас в столь цивилизованной обстановке, — проговорил Уоррен.

— А мне приятно быть в доме брата. — Джеймс проигнорировал выпад.

— Более частые посещения этого дома принесли бы вам исключительную пользу.

— Увы, майор, у всех нас есть долг, и мы стремимся его выполнять.

Уоррен пожал плечами.

— Надеюсь, твое путешествие прошло благополучно, — наконец обратился он к Типе.

— Я добралась целой и невредимой.

— И без охраны.

— Не упрекайте дочь за то, что мы оставили на берегу нескольких солдат, майор. Я не знал, что им приказано сопровождать ее, — вмешался Джаррет. — Поверьте, в этом виноват я.

— На территории Флориды слишком опасно, — бросил Уоррен. — Поэтому и необходима постоянная охрана.

— Но не в моем доме, — возразил Джаррет. — Хотя, майор, насчет опасности вы совершенно правы. Вообще-то странно, сэр, что человек, столь занятый на войне, отважился привезти сюда дочь. — Джаррет смягчил колкость любезной улыбкой. Однако Уоррен пренебрегал любыми колкостями.

— Я военный, сэр, а жены и дочери военных часто ожидают их сразу за передовой. Но, господин Маккензи, и вы, и ваша прекрасная жена, вероятно, когда-нибудь заметите, что дочери бывают столь же непредсказуемы, как болота. А вот этой лучше находиться рядом со мной, где бы я ни был. Хотя, признаюсь, отдав распоряжение доставить ее, я рассчитывал обосноваться в Тампе. Но генерал Джесэп неуклонно продвигается вперед, поэтому чаще всего я сейчас оказываюсь в самой глуши. Я приобрел дом в Таллахасси, но не успел толком осмотреть его, поскольку неприятель нарушил соглашение, достигнутое в марте, Джеймс понимал, что Уоррен провоцирует его на спор, но не хотел с ним связываться.

— Таллахасси далеко отсюда, — равнодушно обронил он.

— Безусловно, — согласился Уоррен. — Но это не важно. Мне еще не скоро удастся добраться до своих владений и обеспечить Тиле крышу над головой. Впрочем, не заблуждайтесь, она смелая девушка. Упрямая и волевая, так что вполне осилит любой путь, который мне предстоит проделать.

— Там много опасных воинов, — напомнил ему Джеймс.

— Я и сам опасный человек, — решительно отозвался Уоррен. — И чрезвычайно осторожный.

В этот момент из дома вышел Дживс с большим серебряным подносом. За ним следовала маленькая девочка с подносом поменьше. На нем лежали серебряные приборы, завернутые в салфетки.

— Майор Уоррен, — проговорила Тара, пока Дживс и девочка накрывали на стол. — Прошу вас разделить с нами ленч.

— С удовольствием. — Он обратился к Джаррету; — Мистер Маккензи, поскольку я ожидаю возвращения Харрингтона к завтрашнему дню, надеюсь, вы позволите моему кораблю задержаться у вашей пристани?

— Разумеется, сэр, но только помните: я не допущу никаких боев в моих владениях.

— Едва ли здесь есть с кем воевать, не правда ли, сэр? — Уоррен бросил взгляд на Джеймса.

Тот указал на лес, темневший за границами владений Джаррета:

— Сэр, вам Известно, что по ту сторону Уитлакоочи действуют отдельные банды. Но ни один семинол не придет сюда воевать, в этом я абсолютно уверен.

— Значит, они держатся поблизости!

— Мой дом на нейтральной территории, — сказал Джаррет. — Генерал Джесэп знает это.

— А Оцеола знает?

— Разумеется, — отрезал Джеймс.

— Давайте присядем, — предложила Тара. Все опустились на стулья, стоявшие вокруг стола. Джеймс оказался между Тилой и Уорреном, а его брат — между Тилой и Тарой. Та, как образцовая хозяйка, быстро налила Уоррену лимонада, стремясь во что бы то ни стало прекратить опасный разговор.

Впрочем, почти каждая тема в присутствии Уоррена становилась опасной.

— Жаль, сэр, что вы не приехали сюда на день раньше, — промолвила Тара. — Иначе увидели бы, какие замечательные вечера бывают у нас.

— Да, жаль. Я хотел бы сам представить Тилу молодому Харрингтону. Надеюсь, она поняла, что он прекрасный человек.

— Исключительный, — холодно согласилась Тила. На столе стояли корзиночки со свежеиспеченными булочками, ветчина в соусе из изюма, ранняя зелень. Тила машинально передавала блюда соседям по столу.

Себе она взяла совсем маленькую порцию и едва дотронулась до еды, ибо была крайне напряжена. «Уоррен лишил ее аппетита», — подумал Джеймс, внезапно осознав, что хочет воевать с отъявленным мерзавцем Уорреном, безжалостно истребляющим индейцев, не только по этой причине. Джеймсу было невыносимо видеть, что этот человек имеет такую власть над падчерицей.

— Прекрасно! Я рад, что ты еще сохранила благоразумие, дочь. Я не позволю тебе повторить то, что ты совершила в Чарлстоне. — Никто не задал ни единого вопроса, однако Уоррен решительно продолжал:

— Только представьте себе, миссис Маккензи. Отец делает все для дочери, кстати говоря, приемной. Я устраиваю для нее блестящий брак, и в самый разгар церемонии она заявляет, что не намерена почитать мужа, повиноваться ему, поворачивается и уходит от алтаря! Не могу передать, какой позор и какое унижение мне пришлось пережить в тот день!

Тила в упор посмотрела на отчима:

— Я с самого начала отказывалась выйти замуж за Джереми Лантро. Никто не прислушался к моим словам, кроме доброго священника. Я не хотела никого обидеть или унизить.

Забывшись, Уоррен погрозил ей вилкой:

— Девушки выходят замуж за тех, кого выбирают старшие и более мудрые, мисси. Они повинуются отцам, вот так-то. Ну да ладно, это все уже в прошлом. Харринггон будет для тебя мужем получше. В финансовом отношении его положение не так стабильно, но этот прекрасный молодой офицер из хорошей семьи сделает стремительную карьеру. Если у парня и есть недостатки, то только доброта. Однако, воюя здесь, в болотах, он быстро избавится от этой слабости.

Джеймс поднял стакан и отхлебнул сладковатую жидкость. — Если не ошибаюсь, майор, Харринггон служит во Флориде с самого начала нынешних боевых действий и несколько дольше, чем вы, сэр.

— Это чудесный молодой человек! — быстро вмешалась Тара, умоляюще взглянув на Джеймса.

— Скажите, майор, — Тила нарочно обратилась к отчиму именно так, — а что известно о предстоящем браке Харрингтону?

— Я говорил с ним и полагаю, он желает этого. Тила опустила глаза, явно надеясь избежать осложнений с Уорреном, но не выдержала.

— Сэр! Я не выйду замуж за человека, которого видела всего один раз.

— Минуту назад ты призналась, что он тебе симпатичен, — раздраженно заметил Уоррен.

— Сэр, думаю, всем заинтересованным сторонам было бы лучше, если бы вы позволили мне знакомиться с претендентами до того, как выставляете меня на брачный рынок!

— А не лучше ли нам, девочка, обсудить твое будущее наедине?

— Разумеется. — Тила сделала очередную попытку совладать с собой.

Уоррен ожесточенно вонзил вилку в ветчину.

— Как следует узнав молодого Харрингтона, ты поймешь то, что видят все: лучшего мужа не найти! Маккензи, скажите ей. Вы же хорошо знаете Харрингтона.

— Сэр, мы все считаем Харрингтона исключительным человеком, — отозвался Джаррет.

— А вы, сэр? — Уоррен обратился к Джеймсу. — Харрингтон всегда справедливо ведет дела с вами. Вы приводили к нему мужчин и женщин. Видели, что он отлично разбирается в этой жестокой и печальной ситуации.

Джеймс кипел от негодования, но чувствовал на себе пристальный и умоляющий взгляд Тары.

— Как сказал мой брат, мы все считаем молодого Харрингтона незаурядным человеком.

Горящие зеленым пламенем глаза Типы уставились на него.

— Вот видишь, Тила. Он замечательный человек, а ты опять демонстрируешь свое глупое упрямство.

— Майор, я сама выберу себе мужа.

— Какая чушь, девчонка!

— Сэр, вы сами справедливо заметили, что нам не следует обсуждать это здесь.

Но Уоррен явно не собирался прекращать разговор, хотя ему никто не сочувствовал.

— Подумай, Тила. Выйдя замуж за Харрингтона, ты ожидала бы его возвращения с боя, а не моего. Может, он даже позволит тебе переждать войну здесь, в Симарроне, если, конечно, Тара не возражает. А Харрингтон будет близко отсюда. — Уоррен посмотрел на Джеймса. — Ведь семинолы неподалеку. Те самые люди, что подписали договор в марте и согласились уйти на запад. Они по-прежнему нападают на белых, крадут скот, сеют панику.

Джеймс бросил на Уоррена тяжелый и мрачный взгляд исподлобья.

— Майор, вероятно, кое-что ускользнуло от вашего внимания. Возможно, вы так заняты, убивая людей, что знаете далеко не все. Перемирие сорвали белые, недовольные ситуацией с неграми. Так что соглашение не соблюдается с вашей стороны. Сейчас, поскольку среди моего народа нет единого правителя…

— Прошли справедливые выборы. Миканопи…

— Да, Миканопи из рода вождей, и его многие уважают. Но сколько бы вы ни провели справедливых выборов, все племена останутся разобщенными. Много раз вожди объединялись ради общей цели или обороны, но вам никогда не подписать перемирия с каждым племенем. Никогда. И с некоторыми вам придется воевать очень долго.

— Предатели и лгуны, все до одного.

— Майкл Уоррен! — воскликнула Тила. Он погрозил ей пальцем:

— Вы будете подчиняться мне и говорить только тогда, когда к вам обращаются, молодая леди, или дорого заплатите за непослушание. — Он снова повернулся к Джеймсу, не желая прекращать разговор, но Тила опередила его:

— Сэр! Все стремятся избежать распрей за этим столом, где мы с вами — гости.

Джеймс властным жестом остановил Уоррена:

— Если мой народ и научился предательству, то у белых. Они украли у него земли и лишили привычного образа жизни, причем самыми изощренными способами. Если мой народ научился зверствам, то у хороших учителей, сэр. И ни один человек не вел себя на войне отвратительнее, чем вы.

Взбешенный, Уоррен вскочил, чуть не опрокинув стол:

— Мы должны немедленно положить этому конец, Бегущий Медведь.

— Майор Уоррен, не здесь, — оборвала его Тила. — Вы что, лишились разума?

Уоррен готов был накинуться на нее, но Джаррет и Тара поднялись.

— Майор Уоррен, мы здесь не воюем! — гневно воскликнул Джаррет. — Послушайте меня. Мы не воюем на территории моих владений, и вы можете остаться здесь при условии, что не будете забывать об этом.

— Если вы позволяете этому человеку бросать мне в лицо оскорбления, то мне придется забрать дочь и покинуть Симаррон немедленно.

— Вы ведете себя как глупец, сэр! — в бешенстве воскликнул Джеймс, напряженный словно струна. — Я сам покину владения брата и советую вам не рисковать жизнью дочери из-за того, что вы не понимаете простых истин.

С этими словами Джеймс решительно направился в дом. После его ухода воцарилась мертвая тишина. Видимо, даже Майкл Уоррен не ожидал этого от Джеймса Маккензи.

Тишину нарушил Джаррет. Бросив салфетку и сказав:

— Прошу меня извинить, — он последовал за братом.

— Мистер Маккензи! — вскричал Уоррен. — Идет война! Нельзя же бесконечно балансировать, неужели вы не понимаете? Вы же белый человек, а белые мужчины и их жены каждый день становятся жертвами дикарей. Вам придется занять чью-то сторону.

Джаррет обернулся:

— Не ждите этого от меня, майор Уоррен. Индейский дикарь, только что покинувший стол, — мой брат, моя кровь. И если мне придется сделать выбор… — Он пошел к дому.

Тила устремилась за Джарретом, но на ее плечо тяжело легла рука Уоррена.

— Куда это ты направилась?

— Извиниться за ваши дурные манеры!

Он ударил ее по лицу.

Тара, стоявшая у стола, ахнула:

— Майор! Вы ошеломили меня.

— Мадам, вам не приходилось воспитывать непослушного и своенравного ребенка. Иногда не остается ничего, кроме кулака, чтобы вернуть страх Божий столь непокорному созданию.

Тила, стиснув зубы, сдержала слезы. Боль от пощечины не шла ни в какое сравнение с испытанным ею унижением — ведь Тара видела все это! Ослепленная безудержным гневом, Тила ответила ударом на удар.

Уоррен схватил ее за руку, потянул на себя. Увидев, что Тара вот-вот закричит и позовет на помощь, Тила поняла, что зашла слишком далеко. Она не хотела, чтобы Тара вернула мужчин и в этом раю, где так долго удавалось сохранять мир, разразилась война.

Поэтому, не оказывая сопротивления и склонив голову, она слушала его злобный, полный ненависти шепот:

— Одумайся! Помнишь, как тебя избили, когда ты сбежала из церкви? Сегодня вечером я заставлю тебя понять, что это были всего лишь шлепки. Сегодня твои вопли смешаются с криками птиц и воем волков. Я научу тебя подчиняться мне и уважать мое мнение! Иначе война придет и сюда. И, клянусь Богом, братья Маккензи не уцелеют в ней. А виноватой в этом будешь ты!

— Отпустите меня! — воскликнула Тила, но тут же осеклась. Сейчас нужно сдержаться, не дать волю гневу. — Пожалуйста, сэр, отпустите меня.

Это не помогло. Но Тила хорошо изучила его.

— Майор, сегодня вечером я буду молить Бога наставить меня на путь истинный и помочь мне покориться вашей воле.

— Ты немедленно пойдешь со мной!

— Я должна взять свои вещи, сэр.

Она вырвалась из его рук и пошла в дом.

Однако до нее донеслись суровые слова Уоррена:

— Госпожа Маккензи, прошу вас передать моей дочери, что я жду ее на корабле. Даю ей час, чтобы упаковать вещи. Потом она явится ко мне, или же я сам приду за ней. И, госпожа Маккензи, хотя я не знаю, чем Тила околдовала вас и вашего мужа, замечу еще раз: она моя падчерица. Я ее законный опекун. Закон на моей стороне, и даже ваш вспыльчивый муж знает, что должен отпустить девушку ко мне. Искренне благодарю за ваше гостеприимство и за заботу о Тиле.

Стоя за дверями, девушка дослушала все это до конца. Сердце ее неистово забилось.

Она бросилась в гостиную, а оттуда в библиотеку. Внизу было пусто.

Тила побежала наверх, проверяя комнату за комнатой.

Как и говорила Тара, дети мирно спали. Дженифер свернулась калачиком рядом с малышом Йеном. Девушка кинулась к себе, оттуда на балкон и в комнату Джеймса. Выбежав в коридор, она чуть не столкнулась с Тарой.

— Тила, если ты ищешь Джеймса, то он уехал.

— Так скоро?..

— И в таком гневе. Он не мог оставаться здесь, иначе задушил бы твоего отца…

— Он мне не отец! — Тила едва не зарыдала.

— Прости, прости, — быстро сказала Тара. — Но Джеймсу пришлось уехать, ты же понимаешь. Джаррет может потребовать, чтобы Майкл Уоррен покинул наши владения. Но если бы Джеймс убил его здесь, ему пришлось бы дорого заплатить за это.

— Я ненавижу его! — горячо воскликнула Тила.

— Джеймса? — изумилась Тара.

— Отчима!

— Бедная девочка! — Тара нежно и сочувственно обняла девушку. — Мне очень жаль. Он настаивает, чтобы ты поехала с ним, мы не можем воспрепятствовать этому — он твой законный опекун. Боже милостивый! Меня ужаснуло то, как он обращается с тобой. Я бы сама придушила его! Но, увы, закон на его стороне.

Тила с огромным трудом подавила рыдания. Она больше не желала подчиняться Уоррену, не желала отправляться с ним и смотреть, как он ведет свою преступную войну.

— Тебе придется собрать вещи. И не беспокойся за Джеймса. Он воюет против таких людей, как твой отчим, очень давно.

— Боюсь, я сама виновата в том, что случилось, — грустно промолвила Тила. — Он уехал из-за меня…

— В том, что сегодня здесь произошло, нет твоей вины. Ты ни в чем не виновата, запомни это, — твердо возразила Тара, отстраняя от себя девушку. — И мы всегда готовы помочь тебе, если сможем. Я поговорю с Джарретом, когда он успокоится, и попрошу его убедить Уоррена оставить тебя с нами. Знаю, тебе это очень трудно дается, но иногда не мешает изобразить покорность. Джаррет хорошо знает генерала Джесэпа и имеет на него большое влияние. Уверена, Джесэп повлияет на Майкла Уоррена. Мы непременно поможем тебе, сделаем все, что в наших силах, но пока будет лучше, — если ты покоришься ему.

— Он чудовище.

— Это я видела. — Тара беспомощно развела руками. Голубые глаза с состраданием смотрели на Тилу. — Но нам придется играть по его правилам. И мы переиграем его. Только не сдавайся. Мы изыщем какую-нибудь возможность, если ты найдешь в себе силы вынести все это.

— Я соберу вещи, — тихо проговорила Тила. — Я не хочу причинять неприятности вашей семье и, видит Бог, не хочу, чтобы война пришла и сюда. Ваша семья не должна расплачиваться из-за меня.

— Не тревожься за нас, мы все достаточно сильны. Иди и собери вещи, а я найду Джаррета и потолкую с ним.

Вернувшись к себе, Тила быстро взяла свой бархатный кошелек, вытряхнула из него деньги и сунула их в карман юбки. Она не знала, пригодятся ли ей здесь деньги Соединенных Штатов, но не оставлять же их.

Тара попытается помочь ей. Она верила в искренность ее намерений всем сердцем и была глубоко благодарна за это.

Но никто теперь не в силах помочь ей, кроме нее самой. Она не уедет с Майклом Уорреном и не воспользуется гостеприимством семьи Маккензи. Напротив, постарается не вмешивать их в свои дела. Она просто исчезнет.

Распахнув шкаф, девушка нашла свою плотную накидку.

Тила повторяла себе, что это чистое безумие. Бежать нельзя. Бежать некуда.

Разве что… В лесах за Симарроном есть брошенная деревня. Тара рассказывала о ней. И хотя путь туда неблизкий, но и не бесконечный. Она непременно найдет ее, следуя по заросшей тропе.

«И что потом?» — насмешливо спросила себя Тила.

Хотя она испытывала жгучую ненависть к Уоррену, он обеспечивал ей и Лили вполне сносное существование. — Девушка выросла в окружении многочисленной прислуги, сама управляла домом и слугами, старалась поддерживать порядок. Тила научилась делать мыло и свечи, штопать одежду, красить ткани, коптить мясо, заготавливать овощи. Она прекрасно вышивала, играла на спинете, довольно сносно пела.

Но ей не приходилось охотиться, чтобы добыть пропитание, и она не умела готовить еду в джунглях.

Там водятся крокодилы. И змеи. Гремучие змеи в зарослях, мокасиновые змеи в реках. И что самое страшное — там индейцы. Индейцы с такими именами, как Аллигатор и… Бегущий Медведь.

Тила на мгновение закрыла глаза и взмолилась, чтобы Бог дал ей мужество. Она должна убежать от Уоррена. Она ни за что не отправится с ним, не подчинится его приказу. Уж лучше умереть.

Однако никак нельзя остаться у четы Маккензи и навлечь на них гнев Уоррена. Необходимо бежать из Симаррона. Девушка решила больше не размышлять, опасаясь, что испугается и передумает. Она не знала, что хуже: быть укушенной змеей, лишиться скальпа или же подчиниться планам отчима.

Тила осторожно открыла дверь в холл и, накинув капюшон, с облегчением подумала, что, хотя здесь бывает довольно прохладно весенними ночами, ей не придется терпеть колючий холод Южной Каролины. Впрочем, холод — наименьшее из всех зол.

Она поспешила к лестнице, на цыпочках спустилась и замерла у двери библиотеки, услышав голоса Тары и Джаррета.

— Его нужно застрелить. Мне следовало сделать это.

— Джаррет! Джаррет! Умоляю, даже и не думай об этом! Хоть он и заслуживает смерти, я не вынесу, если что-то случится с тобой. Мы должны попытаться договориться с ним. Джаррет, он ударил Тилу так, словно ненавидит ее. По-настоящему ненавидит. Девушка ударила его в ответ, и он чуть не сломал ей руку. Она не дрогнула, услышав его угрозы, но, Джаррет, это ужасно! Мы должны забрать ее у него.

— Но как, Тара, как?

— Поступись гордостью и укроти ненависть ради бедной девушки.

— Ей нужно выйти замуж за Харрингтона. Это обеспечит Тиле безопасность! — нетерпеливо воскликнул Джаррет.

— Может, это и в самом деле лучше всего, и надеюсь, нам удастся уговорить ее. Видит Бог, Джон совершенно потерял голову от девочки. А если бы Джон не увлекся Тилой, то Роберт Трент с радостью женился бы на ней и спас ее. Но мы не в силах решить это сегодня. Необходимо найти способ убедить Уоррена оставить ее у нас. Джаррет, у него злобный нрав. Он убежден, что Господь дал ему право воспитывать Тилу так, как он считает нужным. Он будет бить ее, я уверена. Тила услышала тяжелый вздох Джаррета.

— Он ее опекун. Значит, имеет на Тилу законные права.

— Нет такого права! — негодующе воскликнула Тара. — Никто не имеет права вести себя так, ты знаешь это…

— Во имя всего святого, Тара! Да, я знаю это. Хорошо. У нас есть час. Я попытаюсь убедить его, но может статься, что целая армия вторгнется в наш дом, чтобы отнять ее у нас.

— Но не все же подчинятся ему!

— Тогда пострадают люди.

— Мы должны убедить его.

— Тара, любовь моя. Клянусь тебе, я сделаю все, что в моих силах! Я поступлюсь своей гордостью и изыщу способ договориться с ним.

На глаза Тилы навернулись слезы. Она не могла больше слушать. Не смела. Более всего девушка страшилась навлечь беду на людей, проявивших к ней такую доброту.

Никто не относился так к Тиле после смерти Лили. И ни Тара, ни Джаррет не знали, что с Майклом Уорреном невозможно договориться.

Она прокралась мимо библиотеки и, выскользнув через задние двери, бросилась к конюшне. В четвертом стойле девушка увидела прекрасную гнедую лошадь, на которой каталась утром, осторожно накинула на нее уздечку, закрепила одеяло и седло. Уже затягивая подпругу, она вдруг почувствовала, что за ней кто-то наблюдает. Девушка посмотрела на низкие деревянные ворота стойла.

За ней действительно наблюдали. Широко раскрытые янтарные глаза Дженифер следили за каждым движением Тилы.

— Убегаешь? — печально спросила девочка. Тила прижала палец к губам:

— Пожалуйста, тише! Я убегаю, потому что у меня нет выбора. Мой… мой отец не такой хороший человек, как твой. Он не позволит мне остаться здесь, а я боюсь ехать с ним. Не знаю, как объяснить тебе, но я должна уйти. — Она внезапно улыбнулась. — Я буду очень скучать по тебе. Мне так нравилось играть с тобой и малышом!

— Я тоже буду скучать по тебе. И мой отец будет скучать по тебе.

— Твой отец… твой отец… он уехал. Дженифер кивнула. Для своих лет она все слишком хорошо понимала.

— Да. Иногда ему приходится уезжать очень быстро.

— На сей раз это моя вина, — призналась Тила девочке. — Мне жаль. Очень жаль.

— Ничего. Я люблю отца. И он вернется, — убежденно сказала Дженифер, внезапно подняла руки, и Тила увидела довольно большую деревянную фляжку. — Это вода. Поезжай по левой тропе, и она приведет тебя к старым хижинам. Они защитят от ночного ветра, а волкам не нравится запах людей, которые остаются там.

Дженифер открыла ворота стойла и протянула девушке фляжку. Та взяла ее, и девочка, обняв Тилу, прижалась к ней. Тила тоже крепко обняла Дженифер.

— Спасибо за воду. Я и не догадалась, что она мне понадобится. Я очень благодарна тебе.

— Вообще-то, — Дженифер улыбнулась, — ты найдешь воду по пути. Но там есть и змеи, а в реках — крокодилы. Крокодилы не тронут тебя, если ты не потревожишь их, однако со змеями будь очень осторожна.

— Спасибо. Постараюсь.

Она вывела кобылу из стойла и в последний раз обняла Дженифер.

— Знаешь, я тоже вернусь. Чтобы увидеть тебя. Когда смогу.

— Знаю, что вернешься, — серьезно ответила Дженифер. — Мой отец уехал из-за тебя. А ты уезжаешь из-за него?

— Я уезжаю… потому, что не могу остаться здесь. Понимаешь?

Подумав мгновение, Дженифер кивнула и высвободилась из объятий Тилы, словно поторапливая ее.

— Я скажу им, что ты поехала в другую сторону. К дяде Роберту.

— Спасибо! — Девушка вскочила на лошадь.

— Помни: все время держись левой стороны. Ты будешь ехать много часов.

— Береги себя, — сказала Тила. Девочка отважно улыбнулась в ответ, но в глазах затаилась тревога. Она слишком много повидала, и ничто уже не удивляло ее, хотя ей и было всего шесть лет.

Тила дернула за поводья и выехала из конюшни. На мгновение она остановилась и оглянулась на дом, моля Бога, чтобы ее не заметили оттуда или с военного корабля, стоявшего у причала Джаррета Маккензи.

Она легонько пришпорила лошадь, и та резко взяла с места.

Через мгновение конюшня, дом и лужайка остались позади. Девушка приблизилась к густым зарослям на границе владений Джаррета — там начинались настоящие дикие места.

Сердце ее дрогнуло. За пышными кронами сосен не было видно даже голубого полуденного неба. Стук копыт заглушали мягкие хвойные иглы, толстым ковром покрывавшие землю. Зеленый полумрак казался почти непроницаемым.

«Держись левой стороны», — вспомнила она слова Дженифер. Держись левой стороны…

Девушка закрыла глаза. Неведомое будущее пугало ее. Услышав резкий одинокий крик птицы, Тила едва удержалась в седле.

Змеи… Крокодилы… Индейцы…

Сзади, от владений Маккензи, до нее донеслись крики. Тила не посмела обернуться. Прижавшись к шее лошади, она тихонько прикрикнула:

— Но-о!

Кобыла прибавила шагу, и они понеслись по тропе. В самое сердце диких земель.

Глава 9

Тара ворвалась к мужу. Он сидел за столом, размышляя над сложившейся ситуацией. Заметив, что жена взволнована, Джаррет вопросительно посмотрел на нее.

— Она исчезла!

— Как это исчезла?

— Тилы нигде нет — ни в ее комнате, ни в детской, ни наверху, ни внизу!

— Едва ли она отправилась на корабль одна. — Джаррет покачал головой. — Нет, она не стала бы торопиться выполнять его приказ. В этом я уверен. Я поищу ее возле дома.

Тара кивнула:

— А я посмотрю в сараях, в кухне, коптильне и на конюшне…

— Конюшня! — воскликнул Джаррет. Выскочив из дома, они устремились по тропинке к конюшне и тотчас заметили, что кобылы по кличке Хейди нет, — Она взяла ее!.. — еще больше встревожилась Тара и вдруг увидела Дженифер. Девочка стояла в стойле. — Дженифер, иди сюда!

Девочка подошла к тетке и улыбнулась, когда та склонилась над ней.

— Ты знаешь, куда поехала Тила? — спросила Тара.

— Она взяла Хейди, — сообщила Дженифер.

— Да-да, Хейди исчезла. Но я о мисс Уоррен. Милая, ей угрожает серьезная опасность. Она выросла в большом городе и никогда не бывала одна в джунглях.

— Может, она поехала к дяде Роберту, — предположила Дженифер.

— Ты показывала ей путь к владениям Роберта? — встревоженно спросил жену Джаррет.

— Д-да, но я не думала, что она поедет туда одна! Джаррет присел на корточки перед племянницей:

— Дженифер, мисс Уоррен поехала в ту сторону? Мне необходимо знать это, иначе девушка попадет в беду. Потупившись, Дженифер покачала головой:

— Я не видела, потому что была в конюшне. Джаррет тяжело вздохнул:

— Я должен отправиться за ней.

— Это невозможно, — возразила Тара. — Час, отведенный Тиле на сборы, уже на исходе, и Уоррен может появиться здесь в любую минуту. Джаррет, он последует за тобой, и ты невольно приведешь его к ней.

— А если я не поеду за Тилой, эта дурочка в конце концов погибнет.

Тара посмотрела на мужа:

— А какой у нас выбор? Позволить ему догнать девушку и избить до полусмерти или дать ей несколько часов? Отправишься на поиски, когда стемнеет.

— Дядя Джаррет, — тихо промолвила Дженифер, устремив глаза на двери конюшни.

Он поднялся и быстро обернулся. Час и в самом деле уже истек. Уоррен стоял у входа в конюшню с двумя офицерами — высокими крупными мужчинами. Джаррет распрямил плечи, стараясь подавить гнев. Если Уоррен явился угрожать ему, его ожидает сюрприз.

— Где моя дочь, мистер Маккензи?

— Майор, я и сам хотел бы знать это. Судя по всему, она позаимствовала одну из наших лошадей.

— Вы позволили ей бежать?! — злобно воскликнул Уоррен.

— Я не знал, что она моя пленница, сэр! — с вызовом бросил Джаррет.

— Заметьте, сэр: мы на границе джунглей! Ей грозит мучительная смерть!

«Она бежала от мучительной жизни, — подумал Джаррет. — Тара права. Мне придется укротить свою гордость ради девушки».

— Мы полагаем, майор Уоррен, что она направилась к владениям нашего соседа. Мы…

— Покажите дорогу моим людям и, пожалуйста, поторопитесь. А я вернусь на корабль и сообщу нашему священнику, что она исчезла. Пусть он попросит Господа уберечь ее тело и душу! Немедленно дайте мне знать, если ее найдут. Вам незачем щадить мои чувства: я все равно сразу узнаю обо всем.

Джаррету очень хотелось сказать Уоррену резкость, но… Тара сжала его руку, и он сдержался.

— Майор Уоррен, я оседлаю своего коня и позабочусь о лошадях для ваших людей. Я понимаю, сэр, что вы взволнованы и вам должно быть больно, и убежден, что вас крайне тревожат грозящие ей опасности.

Побледнев от ярости, он вошел в стойло, где стоял его конь. Тара между тем велела молодым грумам оседлать лошадей для людей Уоррена.

Джаррет заметил, что, хотя жена стиснула его руку, напоминая о необходимости сдерживать эмоции, сама она ни единым словом не выказала сочувствия Уоррену.

Однако, направляясь к дому. Тара довольно громко пробормотала:

— Ужасно, когда молодая девушка боится отца больше, чем того, что с нее могут снять скальп.

Услышав эти слова, Джаррет улыбнулся.

Он долго седлал лошадь, не собираясь сопровождать этих людей далеко. Джаррет решил лишь указать им путь к плантации Роберта Трента, надеясь, что они неопытны и заблудятся.

А потом он дождется наступления темноты и…

Тила не боялась, хотя зеленый полумрак, казалось, обступил ее со всех сторон и она почти не различала тропу. «Держись левой стороны». А ведь так можно бесконечно ездить кругами, даже не сознавая этого. О, как это все раздражало!

Нет, Тила испытывала не страх… Ее охватил самый настоящий ужас.

В лесу стояла такая мертвая тишина, словно весь мир замер. Внезапно уханье совы нарушило тишину, до смерти напугав девушку.

Направляясь вдоль речки, Тила вновь ощутила, как гнетет ее это безмолвие. Услышав позади всплеск, она мгновенно обернулась и едва не вскрикнула, увидев выпуклые глаза крокодила. Животное почти беззвучно скользило по реке. Девушка послала лошадь вперед, содрогнувшись при мысли, что это чудовище последует за ней.

Ее страх передался лошади. Хейди понеслась так, что Тила с трудом удержалась в седле. Девушка очень опасалась, как бы лошадь не сбилась с пути.

Она скакала уже несколько часов. Начало смеркаться. Закат был великолепен: лучи солнца, пробиваясь сквозь листву деревьев, рассыпались по воде золотыми искрами. Оперение длинноногих экзотических птиц, обитательниц болот, отливало всеми цветами радуги. Белые цапли казались желто-розовыми, журавли — оранжевыми. Но постепенно яркие цвета сменились пастельными, потом и вовсе померкли, а тени сгустились.

Зачарованная, Тила смотрела, как солнце погружается в воду. Однако, едва стемнело, ее пронизала дрожь. Тила проклинала себя за глупость. Какое безумие! Ведь она и понятия не имела о том, на что идет.

Услышав отдаленный вой волка, она трясущимися руками натянула поводья и пришпорила лошадь.

Наконец взошла луна, и Тила возблагодарила за это Бога. Теперь девушка хоть что-то видела, но всякий раз, когда бледное светило скрывалось за облаком, темнота становилась почти кромешной. Тогда Тиле приходилось останавливаться и дрожа ожидать, когда луна появится вновь.

В эти ужасные моменты она слышала тревожный шелест листьев, смутно угадывала какое-то движение. Казалось, ее окружают дикие звери, обитатели этих лесов. Волки, летучие мыши…

А еще индейцы.

Девушку охватил такой отчаянный страх, что даже малейший шорох приводил ее в полное смятение. Тогда она начала вслух говорить с собой, петь, но при этом настороженно прислушивалась.

Теперь уже знакомый звук — вой волков — почти приносил ей облегчение. Но шорохи…

Она не знала, который час, ибо ехала бесконечно долго. В животе урчало, глаза слипались, но каждый шорох заставлял ее вздрагивать. Особенно шорох за спиной.

Она вся превратилась в слух.

И снова… Снова этот шорох…

Лошадь встревоженно запрядала ушами, заржала.

— Давай, девочка, вперед. Давай, — приободрила девушка лошадь, а заодно и себя. — Хижины, наверное, где-то поблизости. Мы должны добраться до них.

Лошадь пошла рысью, но потом замедлила шаг. Тила едва различала тропу.

Пригнувшись, она нырнула под ветку и дико вскрикнула, когда ветка зашевелилась.

Это была змея. Но какая? Шипения девушка не слышала, но поскольку под ногами лошади не хлюпало болото, Тила предположила, что это не мокасиновая змея.

Впрочем, какая разница? Если бы змея набросилась на нее, она умерла бы от ужаса или, пришпорив лошадь, устремилась бы навстречу смерти…

Слава Богу, змея не набросилась на нее, но сзади опять что-то зашелестело. Сердце у Типы бешено заколотилось. Нет, это ей не померещилось: за спиной действительно что-то шуршало. Кто-то крадучись следовал за ней.

— Быстрее, девочка, быстрее!

Забыв о тьме и опасности, подстерегающей ее впереди, Тила поскакала дальше. Ее явно преследовали. Она решилась на безумный поступок. Здесь бродят банды индейцев, ненавидящих Уоррена. Они с наслаждением снимут скальп с молодой белой женщины с длинными рыжими волосами.

Сзади все громче хрустели ветки. Ее преследует всадник!

Тила обернулась. В темноте она различила полуобнаженного темноволосого наездника. Он быстро приближался. Громко закричав, Тила ударила лошадь хлыстом. Лучше уж неизвестность, лишь бы не лишиться скальпа.

И тут всадник настиг ее. Она прижалась к шее кобылы, но сильные руки схватили девушку и сбросили на землю. Могучий всадник упал на нее. Девушка открыла рот в беззвучном крике и вдруг услышала:

— Тила!

Внезапно луна осветила лицо ее преследователя.

— Джеймс!

— Какого черта ты делаешь здесь одна?

— Почему ты крался за мной? — выдохнула она — Ты одна?!

— Конечно, одна. И ты до смерти напугал меня. Боже.. — Она ожесточенно заколотила кулаками по его обнаженной груди.

Джеймс схватил ее за руки.

— Прекрати!

— Негодяй! Почему ты тайком преследовал меня?

— Хотел убедиться, что ты одна.

— Но…

— Даже сейчас не исключено, что Уоррен следует за тобой. Что ты делаешь здесь, глупая девчонка? Знаешь, как опасны эти места?

— Да!

— Так что же заставило тебя?..

— Не мог бы ты встать?

Джеймс поднялся и протянул ей руку. Он был крайне рассержен и напряжен. Не выпуская руки девушки, Джеймс потащил ее вперед.

— Что…

— Хижины впереди.

— Мы можем доехать…

— Верно, но лошади ушли вперед.

Идя рука об руку с ним, Тила ощущала исходивший от него жар. Казалось, они уже в таких густых зарослях, что впереди нет и намека на просвет. Джеймс, чуть обогнав девушку, отводил ветки и прокладывал путь.

Она съежилась от страха при мысли о том, что может затаиться в столь густых зарослях. Хорошо еще, что в такой темноте Джеймс не видит, как ей страшно.

Наконец заросли расступились, и они вышли на поляну, где стояло несколько крепких бревенчатых хижин. Джеймс направился к одной из них, а Тила застыла в нерешительности. Мгновение спустя, увидев в хижине свет, она последовала за ним.

Джеймс развел огонь в очаге, и его слабый отсвет позволил девушке рассмотреть хижину.

Казалось, совсем недавно в ней кто-то жил, но теперь она походила на призрак. В углу были сложены скатанные тюки; у очага стояла посуда — деревянные плошки и ложки, чугунная сковорода, кофейник и железные щипцы. Все здесь свидетельствовало о бедности. Земляной пол был покрыт одеялами. Однако сейчас девушка подумала, что ничего лучше этой хижины и быть не может.

Убожество убранства смущало Тилу куда меньше, чем мужчина, стоявший перед ней.

Одетый только в бриджи и сапоги, Джеймс скрестил руки на обнаженной груди и расправил широкие плечи. Его кожа отливала медью в отсвете пламени, подбородок выдавался вперед, глаза сверкали.

— Как ты очутилась в лесу?

— Уверяю, тебя я не разыскивала.

— Я спрашиваю: как ты очутилась в лесу?

— Какая разница?

— Существенная. Если ты привела сюда своего отца…

— Отчима, — отрезала Тила. — Отчима, отчима, отчима!

— Если ты привела его сюда…

— Привела сюда? Да я хотела убежать от него! Услышав ее крик, Джеймс остолбенел.

— Неужели ты ехала совсем одна в кромешной тьме?

— Я отправилась засветло.

— И скакала по тропе, не зная, куда она приведет?

— У меня было кое-какое представление. — Тила смущенно пожала плечами под его пристальным взглядом. — Утром, когда мы катались верхом, Тара сказала мне, что недалеко есть хижина и ты когда-то здесь жил. До того… — Она осеклась и печально вздохнула. — Я не знала, что встречу тебя, а только надеялась отыскать место… где можно немного переждать. Он удрученно покачал головой.

— Никто не знает, что ты убежала?

— Нет! Кроме…

— Кроме?

— Твоей… дочери. Дженифер принесла мне воды.

— У моей шестилетней дочери ума больше, чем у тебя. И у нее, несомненно, было бы больше шансов выжить.

— Все шло прекрасно, пока ты не напал на меня.

— Я не нападал на тебя.

— Пока ты не сбросил меня с лошади, мне не угрожала опасность умереть от страха. А ты сбросил и навалился на меня. Это очень похоже на нападение.

— Я хотел убедиться, что ты одна. Девушка вскипела от гнева:

— Как ты смеешь предполагать, что я могу навести его на твой след!

Джеймс пожал плечами:

— Мне совершенно безразлично, последует ли он за мной. Пожалуй, я даже хотел бы этого, — добавил он странным шепотом. — Лишь бы Уоррен не появился здесь. Мои люди — уцелевшие и посредники — приходят сюда, в эти хижины, чтобы укрыться от диких зверей, от темноты, от холода. Эти хижины не должны сгореть. И армия белых не должна их найти.

— Но твой народ бежал отсюда.

— Тем не менее деревню могут сжечь.

— Я приехала сюда, чтобы на время укрыться, клянусь, и не хотела доставить неприятности ни тебе, ни этой деревне.

— Ты сама по себе неприятность, — раздраженно отозвался Джеймс.

Тила направилась к двери, бросив на ходу:

— Что ж, тогда я уеду.

— Вернись сию же минуту! — Но девушка даже не обернулась. Джеймс нагнал ее, схватил за руку и повернул к себе. — Что ты выдумала на сей раз?

— Ты избежишь неприятностей, если я оставлю тебя в покое.

— Поздно! — Джеймс подтолкнул ее к огню. — Садись, согрейся. У тебя руки как лед.

Озябшая Тила опустилась на колени и протянула к огню руки, наслаждаясь теплом.

Он сел рядом с девушкой и протянул ей серебряную фляжку:

— Бренди. Думаю, это тебе необходимо. Так оно и было, но, отхлебнув глоток, Тила сморщилась и вернула ему фляжку. Джеймс укоризненно покачал головой:

— Зачем? Зачем ты рисковала жизнью, отправляясь в чащу и болота, о которых ничего не знаешь? — Она уставилась на пылающие поленья. — Я не лгал твоему от… Уоррену сегодня. Здесь действительно бродят группы воинов. Сейчас, наверное, уже всем известно, что у Уоррена есть дочь, а между тем его люто ненавидят.

— Я и сама люто ненавижу его!

Посмотрев на Тилу долгим взглядом, Джеймс потянулся к ней. Постепенно она успокоилась в его объятиях, поняв, что гнев иссяк. Прижавшись друг к другу, они смотрели на огонь.

— Правда, что ты сбежала со своей свадьбы, прямо от алтаря? — с легкой насмешкой спросил он.

— Я сделала это не для того, чтобы уязвить чье-то самолюбие.

— Ты — дерзкое маленькое создание. Но это лишь усугубляет опасность, грозящую твоей жизни.

— Почему?

— Потому что идет война, ужасная война. Ты должна вернуться домой, в Чарлстон.

— Я не просилась сюда. Меня привезли против моей воли! Джеймс покачал головой, чуть коснувшись подбородком ее волос.

— У Джаррета найдутся друзья, способные повлиять на Уоррена. Ты должна уехать отсюда и вернуться домой. Тебе здесь не место, ты не вписываешься в эту жизнь.

Джеймс взял ее за плечи и отстранил от себя. Его потемневшие сузившиеся глаза мрачно уставились на девушку.

— Выходи за Харрингтона. Пусть он отправит тебя домой. Она вырвалась из его рук.

— Ты говоришь как Майкл Уоррен! — Тила поднялась и заметалась по хижине.

На стене весела оленья шкура с изображением охоты. На небольшом окне висели занавески. И то и другое придавало хижине жилой вид.

Взглянув на Джеймса, она поняла, что они думают об одном и том же. Этот дом принадлежал его семье. Он жил здесь с женой. Тила вторглась в святая святых.

Отвернувшись, Джеймс подбросил полено в огонь.

— К утру Джаррет приедет за тобой.

— Но…

— У тебя было только два пути. Один привел бы тебя к дому Роберта. Второй — в леса и болота. Мой брат направит солдат к Роберту, а сам тайком ускользнет ночью из дома и приедет сюда.

— Что ж, — покорно сказала она, — тогда я либо поеду назад с ним, либо углублюсь в болота.

Вскочив, он гневно взмахнул рукой:

— Я не позволю тебе рисковать скальпом, не говоря уже о жизни, дурочка! — Джеймс взял один из тюков, оказавшийся матрацем, расстелил его у огня, положил рядом другой и два красных пледа. — Это, конечно, не роскошный дом моего брата, мисс Уоррен, но думаю, вы согласитесь заночевать здесь.

Выбора не было. Тила совсем выбилась из сил.

Девушка опустилась на матрац, вытянулась и с вызовом взглянула на Джеймса.

— Черт бы тебя побрал! — глухо бросил он. Однако через секунду Джеймс уже стоял возле нее на коленях. Его поцелуй — обжигающий, беспощадный, требовательный — внезапно стал нежным и обольстительным.

Язык дразнил ее, пробуждая желание. Тила осторожно коснулась пальцами его волос, погладила их, притягивая Джеймса все ближе и ближе к себе. Он с готовностью прильнул к ней всем телом. Исходивший от него жар словно прожигал ее амазонку. Одна рука обхватила шею девушки, другая скользила вниз и вверх по спине, потом переместилась на ягодицы.

Поставив Типу на ноги, Джеймс расстегнул ее жакет и блузку, развязал шнурок корсета и обнажил ее грудь. Прижавшись к ложбинке между грудями, он наслаждался теплом, с замиранием слушал частые удары сердца и прерывистое дыхание.

Чуть отстранившись, Джеймс решительно снял с Тилы одежду.

Покончив с этим, он окинул пристальным взглядом нагую девушку, залитую отблесками огня, быстро опустил ее на пол, накрыл своим телом и прильнул к ней губами. Расстегнув бриджи, Джеймс вошел в Тилу с неистовой страстью и пылом. Она закрыла глаза, ослепленная охватившим ее огнем, и теперь ощущала лишь жар мужчины. До боли реальное, все происходящее окрасилось в оранжево-золотистые цвета. Они слились с другими цветами, став частью желания. Девушка словно парила в оранжевом тумане, стремясь к сладкому освобождению. Когда оно наступило, Тила задрожала, спускаясь с небес… и вновь почувствовала твердую землю под собой, ласкающее тепло пламени и прохладный ночной воздух. Она увидела бронзовую кожу мужчины, пронзительно голубые глаза, сильное, как скала, тело. Отвернувшись от него, Тила с недоумением подумала, почему так легко уступает ему. Ведь потом он будет лишь насмехаться над ней, Но тут Джеймс снова обнял ее.

— Черт бы тебя побрал, — сказал он тихо и нежно. Она подавила слезы.

— Черт бы тебя побрал!

— Разве ты не понимаешь, что должна вернуться? Уверяю тебя, эта война станет еще более жестокой. Советую тебе бежать, пока можно. Выходи за Харрингтона. Мне не удастся тебя защитить. Не в моих силах забрать тебя у Уоррена. Я постоянно бегу, перемещаюсь с места на место. Что я могу предложить тебе? Такая жизнь не для тебя.

— Я примирюсь с любой жизнью, только бы быть подальше от него, — прошептала девушка.

— Джаррет что-нибудь сделает. Пойдет к губернатору или обратится к Джесэпу. Черт, брат ведь когда-то служил под началом Джэксона, а Джэксон и Ван Бурен по-прежнему близки. Военный человек такого склада, как Уоррен, никогда не ослушается президента! Прошу тебя, уезжай отсюда!

— Я хочу освободиться от него, но…

— Ты должна уехать!

— Я не боюсь…

— Значит, ты глупа.

— Джеймс…

— Бегущий Медведь, помнишь?

— А разве другое имя делает тебя другим человеком?

— Иногда да, — признался он и посмотрел ей в глаза. — Я решительно требую, чтобы ты держалась подальше от опасности и ушла из моей жизни, хотя и рад, что ты появилась в ней.

Он прикоснулся к ее губам — легко, дразняще. Но Тила решительно отстранила его.

— Ты же не хочешь, чтобы я стала частью твоей жизни. Требуешь, чтобы я ушла из нее, убралась прочь!

— Надеюсь, завтра мне удастся тебя отправить, но сегодня вечером ты моя. Я хочу, чтобы, вернувшись в свою мягкую постель в Чарлстоне, ты временами вспоминала, как приятно можно провести время на грязном полу в хижине дикаря в глухом лесу. В объятиях этого дикаря…

— Будь ты проклят! — Тила вновь попыталась вырваться. Но объятия дикаря были такими сильными, а поцелуи такими упоительными… Ее напряжение исчезло. Огонь в очаге разгорелся и бросал отсвет на их обнаженные тела.

Сколько бы ни проклинала его Тила, она не могла отказать ему.

Глава 10

Внешне невозмутимая. Тара наблюдала в полуночной тьме, как Майкл Уоррен решительно направляется к ее крыльцу. Она стояла у перил, напоминая себе, что Роберт Трент приехал вместе с солдатами майора, а значит, она не одна. Конечно, Уоррен не осмелится обидеть ее. Каких бы взглядов ни придерживался Джаррет, он один из самых уважаемых людей в округе. И все же приятно сознавать, что близкий друг семьи стоит за ее спиной вместе с Рутгером — высоким, внушительного вида немцем, их управляющим, и Дживсом. Дворецкий всегда безупречно держался, но обладал такой же физической силой, как и все его чернокожие братья-зулусы. Раз эти трое мужчин рядом, ей нечего бояться Майкла Уоррена.

— Итак, миссис Маккензи, где моя дочь? — спросил, подойдя, майор.

— Увы, сэр, мне это неизвестно.

— Хотите знать, что я думаю?

— Пожалуйста, поделитесь со мной вашими мыслями. Уоррен не оценил сарказма.

— Я думаю, что этот предатель, ваш краснокожий деверь, похитил мою девочку.

— Опомнитесь, майор! Джеймс никогда не сделал бы этого.

— Идет война, миссис Маккензи. А он краснокожий. Семинол. Беглец и изменник.

Вцепившись в перила. Тара молила Бога послать ей терпение.

— Вероятно, ваша дочь немного расстроилась, майор, и поэтому столь безрассудно убежала в лес. Джаррет отправился на поиски Типы и найдет ее, уверяю вас.

— Прежде чем она окажется в руках дикарей или после этого, миссис Маккензи? До или после того, как ее укусит гремучая змея, разорвет в клочья и проглотит крокодил?

— Майор Уоррен, полагаю, вы знаете, что крокодилы предпочитают менее крупную добычу… Тила умная…

Уоррен, громко фыркнув, прервал ее и нетерпеливо покачал головой:

— Миссис Маккензи, в Библии сказано: дочь обязана почитать отца своего. Так указал сам Господь! Женившись на матери Тилы, я заменил отца этой девчонке и понял, что ей необходима дисциплина. Использовав свое положение, я устроил ей брак с богатым человеком, способным обеспечить Тилу и держать в твердой руке эту не признающую законов, безрассудную, безбожную душу. И за мои старания она унизила меня. Сейчас Тила ускользнула от моего праведного гнева — сама или с помощью этого метиса.

— Майор, — Тара прищурилась, — прошу вас не называть Джеймса Маккензи метисом, пока вы находитесь во владениях моего мужа.

Уоррен погрозил ей пальцем:

— Если он захватил ее, ему не поздоровится!

— Вы глубоко заблуждаетесь, полагая, что Джеймс способен или хочет кого-нибудь похитить. Половина женщин на этой территории, замужних и незамужних, с радостью разделили бы с ним удовольствие — здесь или среди болот. Пожалуйста, избавьте нас от ваших подозрений, или это обернется против вас, и с такой жестокостью, на какую не способны и индейцы!

— Я требую, чтобы к утру моя дочь была здесь, миссис Маккензи. И это мое последнее слово.

Он повернулся и зашагал к своему кораблю. Тара невольно вздрогнула. Господи, ну почему Тила так безрассудно убежала в лес? Ей стало не по себе при мысли, что из-за Тилы может пострадать Джеймс. Огромная внутренняя сила позволяла ему с полным достоинством соблюдать нейтралитет в этой кровопролитной войне, разгоравшейся с каждым днем все сильнее. Но после того как умерли его жена и дочь, он испил свою чашу горя. Зачем же ему преследования Майкла Уоррена?

Тара тяжело вздохнула. К чему упрекать Тилу? Разве девушка могла предвидеть, что отчим объявит, будто ее похитили? Она пыталась спастись от этого тирана. А Джеймс, вероятно, сейчас уже далеко.

Тара взглянула на трех своих защитников — Рутгера, Роберта и Дживса.

— Вы говорили с ним мужественно, как истинная Маккензи. — Роберт одобрительно улыбнулся.

— Я очень гордился вами, мэм, — сказал Дживс. Рутгер снял шляпу и молча поклонился Таре.

— Мне хотелось бы надеяться, что я действительно чего-то достигла. — Тара покачала головой. — А что, если с Тилой случится что-то ужасное? Вдруг Джаррет не найдет ее? Да Уоррен откроет огонь из пушек по этому дому к завтрашнему вечеру!

— Джаррет знает эти леса так же хорошо, как комнаты в своем прекрасном доме, миссис Маккензи, — заверил ее Рутгер. — Он найдет девушку.

— Думаю, молодой Джеймс уже давно нашел ее, миссис Маккензи, — уверенно заметил Дживс. — Будь я азартным человеком, то заключил бы пари.

Удивленная, Тара нахмурилась.

— Тара, у нас есть кое-какое политическое влияние, — напомнил Роберт Трент, и насмешливая улыбка тронула его губы. — Если Уоррен станет слишком докучать нам, мы сделаем так, чтобы на него оказали давление сверху. Ему не поздоровится. И кстати… — Что-то заметив, Роберт умолк и вышел вперед. — Кто-то скачет верхом со стороны моего дома.

— О Боже, кто еще? — насторожилась Тара.

— Какой-то военный.

Они все посмотрели на всадника, приближающегося к дому.

— А, военный! — Роберт рассмеялся. — Порядочный военный. Непостижимо, правда. Тара? У нас есть порядочные военные и плохие военные, хорошие индейцы и безжалостные убийцы. О Боже, какая ужасная война! И кстати, миссис Маккензи, замечательный человек, который так спешит к нам, может избавить нас всех от неприятной ситуации.

Расплывшись в улыбке, он поспешил навстречу всаднику.

Майкл Уоррен, взойдя на палубу своего корабля, поздоровался с морским офицером, капитаном Джулианом Уэтерби. Тот отдал ему честь.

Кроме Уоррена и Уэтерби, на борту американского сторожевого корабля «Лусандра» находилось сорок два человека. Двадцать пять из них осталось от двух подразделений американской пехоты, а остальные семнадцать были военные моряки. Большинство военных кораблей, патрулировавших у берегов Флориды, лишились значительной части своих экипажей, ибо генералу Джесэпу понадобились люди для решения индейской проблемы. Майклу Уоррену и его команде предстояло встретиться с рядом армейских частей и с добровольцами, чтобы принять участие в военной операции, которую Джесэп непременно хотел провести до конца года. Уоррен, однако, знал, что время работает на него. Как и обычно, скоординированное передвижение по территории было чрезвычайно затруднено. Политика правительства менялась чуть ли не ежедневно — не только в отношении семинолов. Так же обстояли дела с жалованьем и провиантом для солдат.

Власти в Вашингтоне допустили серьезную ошибку, попытавшись заменить солдатскую порцию виски на сахар и пшеницу. Набор в армию резко сократился, а жалобы солдат участились.

Великого наступления, планируемого Джесэпом, скоро ожидать не приходилось. Стычек, конечно, не избежать, тем более что поблизости Оцеола, Аллигатор и Дикий Кот. Осуществление великого плана Джесэпа потребует времени. И это на руку Майклу Уоррену.

Капитан Уэтерби настороженно взглянул на Уоррена, ибо недолюбливал его, и тот знал об этом. Южанин Уэтерби, опытный моряк, был родом не из Флориды, а из болотистой Луизианы и чувствовал себя в болотах вольготно, как крокодил. Он хорошо знал индейцев. Некоторые ему нравились, и Уэтерби сочувствовал их бедам.

— Нашлась ваша дочь, майор Уоррен? — поинтересовался Уэтерби, хотя предвидел ответ. Уоррену хотелось стереть это притворно заботливое выражение с его лица.

— Им быстро не найти ее. Ясно как день, что этот полудикий краснокожий увез мою дочь.

Уэтерби выгнул бровь и покачал головой:

— Я довольно давно знаю Джеймса Маккензи, майор, и сомневаюсь, что он силой заставил бы девушку ехать с ним. Кроме того, он до сих пор скорбит по жене.

— Он может скорбеть, но это не мешает ему похищать, не так ли?

Хотя Уоррен был старшим по званию, Уэтерби упорствовал:

— Я не понимаю этого, майор.

— Только не надо жалеть краснокожих, капитан. Иначе вам всадят нож в горло.

— Я знаю Джеймса Маккензи. Он порядочный человек.

— Порядочный или нет, капитан, но если к утру мне не вернут дочь, он станет мертвым индейцем.

— Наполовину индейцем, — уточнил Уэтерби.

— Вам придется выполнять приказы, капитан, — напомнил ему Уоррен.

— Разумеется, сэр.

Глядя вслед Уоррену, направившемуся в свою каюту, Уэтерби сплюнул на палубу.

— Когда рак свистнет! — Он не собирался подвергать опасности жизнь моряков и свою потому, что Уоррен вознамерился преследовать Джеймса Маккензи в болотах. Джеймс никого не хочет убивать. Но если его начнут преследовать, он, вероятно, объединится с сыном старого Филиппа, Диким Котом, с Аллигатором или, еще хуже, с Оцеолой, и тогда уж точно никому не поздоровится.

Как военный человек, Уэтерби был не прочь повоевать, хотя общался с врагами и даже подружился кое с кем из них. Но будь он проклят, если пойдет на смерть только из-за того, что Майкл Уоррен — самый большой осел.

Подумав, что стоит, пожалуй, как следует отдохнуть, Уэтерби задержался, чтобы послушать, как Уоррен наставляет на палубе своих людей.

— Увидев маленького таракана, ребята, вы не останавливаетесь и не думаете: «Да это же всего-навсего маленький тараканчик!» Нет, ребята, не думаете! Вы взглянете на маленькое мерзкое существо и поймете, что оно вырастет в гнусного взрослого таракана, станет бегать быстрее и его труднее будет убить.

Или взять, к примеру, молодую гремучую змею. У нее еще немного яда, но вскоре она станет смертоносной. Ну вот, индейцы, особенно семинолы, точно такие же. Мы загоняем их в болота, а они лишь набирают силы. И у малышей на хвосте та же трещотка. Они вырастут большими и смертельно опасными. Поэтому, видя змееныша, не считайте, будто он мал и безопасен. Помните: он превратится в большую змею, готовую вонзить в вас свои ядовитые клыки. Вы должны раздавить его. Кстати, ребята, не слушайте всю эту чепуху про хороших индейцев. Хороший индеец — мертвый индеец. Так называемые испанские индейцы вовсе не хорошие, и чернокожие индейцы — тоже, и даже все эти полукровки, хотя они отлично говорят по-английски. Если до восхода солнца мне не вернут дочь, мы пойдем в наступление во имя белых женщин. Мы объявим войну этому дикарю.

На палубе раздался крик, вернее, боевой клич. Уэтерби вздрогнул. Подчиненные Уоррена, видимо, совсем зеленые юнцы, если так орут. Со временем они услышат клич семинолов в разгар боя. От этого клича у любого мужчины волосы дыбом встают.

Уэтерби, человек набожный, поднял глаза к небу. — Боже, я не боюсь умереть, когда придет мой час. Но если мне предназначено погибнуть, молю тебя: только не с тем, у кого мозги, похоже, в заднице!

Уэтерби пошел в свою каюту, полагая, что завтрашний день едва ли будет удачным.

Рассвет едва еще занимался, когда проснулся Джеймс. Он открыл глаза и замер, почувствовав ее рядом с собой — нежную, желанную, теплую. Джеймс снова закрыл глаза. Когда-то он так и жил: просыпался по утрам обнимая женщину, вдыхая ее аромат, наслаждаясь нежностью ее тела. Ощущение покоя придавало ему силы. Джеймсу не хватало Наоми. Острая боль, долго его мучившая, сменилась тупой и не покидала его. Он с головой ушел в дело, стараясь облегчить беды, выпавшие на долю его народа, семинолов, и их союзников — негров, бежавших в поисках свободы, «хороших» испанских индейцев, племен, говоривших на хитичи и мускоги. Все они составляли одну группу — семинолов. Коренные индейцы, метисы, маленькие дети в лохмотьях, худые и больные.

Джеймс и не помышлял о том, что когда-нибудь проведет ночь с хрупкой южной красавицей, любимицей общества. Непостижимо, но сейчас чувства к ней захватили его. Этого не должно было случиться. Ведь война в разгаре. И он не плантатор с Юга, как Джаррет, а его брат-полукровка, хотя вовсе не нищий. Однако со временем на Джеймса может начаться настоящая охота. Кроме того, он гораздо чаще спит в лесу, чем в постели.

При всем желании он не смог бы предложить девушке достойную жизнь, а та жизнь, что ведет он, явно не по ней. Наоми родилась во Флориде и умерла на этой земле. Она и сама была естественна, как земля, ощущала близость змей, радовалась не шелку и бархату, а красоте диких орхидей и белым журавлям. Наоми делила с ним его жизнь.

А Типа…

Джеймс погладил девушку по спине. Да, он околдован грациозными изгибами ее тела, шелковой кожей, огненно-рыжими волосами, изумрудным блеском глаз, звуками голоса. Закрывая глаза, Джеймс ни разу не вообразил, будто держит в объятиях Наоми: ему незачем было притворяться. С самого начала их, несомненно, влекло друг к другу, и обстоятельства лишь углубили вспыхнувшую страсть. В первую ночь ему казалось, что стоит дотронуться до нее — и наваждение бесследно исчезнет, не опалив его. Джеймс ошибался. С Тилой он забыл о жалости к себе, о горе. Но она ввергла его в новый ад, ибо не пойдет же с ним в болота. Она не может жить его жизнью. Попытавшись оставить девушку рядом с собой, он погубит ее.

Первые лучи рассвета проникли в хижину. Огонь, разведенный Джеймсом, еле теплился. От солнечного света догоравшее пламя подернулось розовой дымкой. Ее волосы тоже сверкали, как пламя, а кожа казалась еще светлее. Джеймс, легко пробежавшись пальцами по спине девушки, нахмурился. Он заметил небольшой синяк, и ужасная догадка осенила его. Уоррен бил ее! У Джеймса потемнело в глазах. Он молил единое для всех высшее существо, христианского Бога, Великого Духа о том, чтобы встретиться в этом земном аду в бою с Уорреном и одержать верх. Никогда и ни к кому Джеймс не питал такой ненависти, как к Уоррену. Знакомство с Тилой лишь усилило ее. Он отчаянно хотел защитить девушку от этого человека! Но хотя Уоррен и жесток с Тилой, он не убьет ее. А вот рядом с ним, Джеймсом, она может погибнуть в любую минуту.

И все же…

Он снова провел пальцами по ее спине, коснулся плеча. Девушка не проснулась, но тихо застонала и прильнула к нему. Теперь она лежала на спине, ее разметавшиеся волосы прикрывали грудь и бедра. Вдруг ресницы затрепетали, и глаза удивленно открылись. Полусонная, она посмотрела на него с трогательной беззащитностью, доверием и… чувственностью. Потом, закрыв глаза, Тила вздохнула.

Джеймс наклонился и поцеловал ее, скользнул губами по шее, груди.

Он ни разу не любил ее нежно, а только возбуждал и соблазнял. Тила двигалась в такт ему, извивалась. Его охватило желание. Девушка вызывала в нем ненасытный, неутолимый голод. Нежность обернулась лихорадочной страстью, захватившей их. Содрогаясь под ним, девушка проснулась. Тихий крик сорвался с ее губ, когда они оба достигли вершины блаженства. Дрожа и задыхаясь, она смотрела на него. Ее глаза, огромные, изумрудные, не отрывались от глаз Джеймса.

Он хотел заговорить с Тилой, но тут услышал стук копыт.

Стройный, обнаженный, он вскочил и бросился к ружью, стоявшему рядом.

— Джеймс!

Голос брата успокоил его. Едва Джеймс натянул бриджи, как Джаррет уже заколотил в дверь, а потом распахнул ее.

Тила, не успевшая одеться, натянула одеяло до подбородка и съежилась под ним. Она побледнела, а широко распахнутые глаза девушки пробудили в Джеймсе острое желание защитить ее. Но сейчас Типе не угрожала опасность, и сердце его ожесточилось при мысли, что она смущена лишь тем, что ее застали с ним обнаженной.

Впрочем, он уже не в силах изменить ситуацию. Хорошо еще, что их застал брат, а не кто-то другой. Обычно по ночам Джеймс проявлял особую осторожность, спал полуприкрыв глаза… Да, опасность приучила его к неусыпному вниманию…

Сегодня же его вниманием завладела Тила, Джаррет в льняной сорочке, бриджах и высоких сапогах уже стоял в дверях.

— Джеймс, у нас серьезные неприятности. Я скакал полночи, искал и молился. Мисс Уоррен убежала от отца, и, похоже, майор…

Он умолк, внезапно заметив Тилу. Быстро овладевшему собой Джаррету все же не удалось скрыть удивления.

— Господи Иисусе! — пробормотал он, закрыв за собой дверь.

— Мисс Уоррен понимает, что должна вернуться, — перебил брата Джеймс. — Поскольку я полукровка и близкий друг Оцеолы, едва ли майор вверит ее моим заботам, а я не могу привести его к тем последним убежищам индейцев, которые он так жаждет уничтожить.

— Я чертовски хорошо понимаю, что мисс Уоррен придется вернуться… — начал Джаррет.

— Господа, вы говорите так, словно меня здесь нет, — укоризненно заметила девушка.

Джаррет вопросительно посмотрел на брата. Тот пожал плечами:

— Мисс Уоррен молода, неопытна и безрассудна. Неудивительно, что у Уоррена с ней столько хлопот. Она должна поехать с тобой, но необходимо помешать Уоррену таскать ее за собой по всей Флориде. Девушка погибнет вместе с ним, если до него доберутся те воины, чьи семьи он уничтожил. И… он бьет ее.

Тила, взглянув на него, потупилась и залилась румянцем. Девушка горда и несчастна, Джеймс понимал это, однако Джаррету следует знать правду.

— Господа, я сильна и не боюсь отчима. — Помолчав, Тила добавила:

— Я ненавижу его, но страх перед ним мне неведом.

— У тебя не хватило разума бояться, когда следовало, — нетерпеливо возразил Джеймс.

— Послушайте, — сказал Джаррет. — Полагаю, у нас есть выход. Джон Харрингтон здесь. Он вернулся окольным путем на плантацию Роберта, а его солдаты отправились по реке навстречу Уоррену. Он не знал, что Уоррену удалось так быстро добраться сюда. Джон привез приказ продвинуться по реке как можно дальше в глубь территории, а потом маршем идти на восток, чтобы соединиться с другими силами. У Уоррена не остается времени куда-то отправить дочь, и Джон уверен, что убедит майора оставить ее в Симарроне.

— Как Джон собирается сделать это?

— Думаю, Джон сам объяснит… Джеймс покачал головой:

— Он намерен объявить о том, что Тила согласна на помолвку с ним?

— Да, — ответил Джаррет.

— Я не согласна! — воскликнула девушка. Джеймс быстро подошел к Тиле и с горячностью схватил ее за руку. Теперь она думала лишь о том, как бы удержать одеяло. Его пальцы сжали ее, как тиски.

— Ты должна сделать это. У тебя нет выбора.

— Это несправедливо по отношению к…

— Это нужно сделать. Тебе придется вернуться. Проклятие, Тила, я не позволю тебе убежать в болота! — С яростью глядя на нее и не ослабевая хватку, Джеймс обратился к брату:

— Отошли мисс Уоррен отсюда. Когда все отправятся воевать, прикажи доставить ее в Чарлстон.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Но я не хочу…

— Не важно. Ты скажешь отцу, что согласна выйти замуж за Джона. Может, тебе действительно стоит хорошенько подумать об этом. — При этих словах Джеймс внутренне содрогнулся. — Джон — порядочный парень и станет отличным мужем для хрупкой маленькой белой девочки, если, конечно, сохранит свой скальп.

— Отпусти меня! — гневно потребовала Тила, и ему показалось, что в глазах ее блеснули слезы, хотя, возможно, они сверкали от злости.

Джаррет откашлялся:

— Я, пожалуй, выйду, пока вы… э… одеваетесь, мисс Уоррен. Мы должны вернуться. Иначе ваш отец со своей командой скоро доберется сюда. А ведь здесь убежище для многих обездоленных, потерявших все в этом кошмаре. Мы не хотим, чтобы это место было обнаружено.

Дверь закрылась. Тила попыталась высвободиться.

Искушение не отпускать ее было слишком велико. Джеймса охватило мучительное желание снова опустить девушку на матрац, забыть обо всем, обнимать ее и любить, яростно, безудержно…

Нет, это безумие.

Впрочем, какая разница. Ему хотелось послать Уоррена ко всем чертям и еще дальше. Вот только бы не думать о том, что Уоррен отправит сотни людей на их поиски. Не думать о войне, женщинах и детях, о белых и краснокожих. В болотах есть сотни мест, куда он мог бы увезти ее. В такие джунгли, где никто не отыщет Типу…

Возможно. Однако белые солдаты наступали все упорнее, а индейцы все чаще бежали. Она будет под угрозой, что бы ни делал Джеймс. Если он оставит ее, других под пытками заставят признаться в том, чего они не знают. Джеймс станет изгоем.

Он никогда не увидит дочь. Тила никогда не ляжет на мягкую постель, не возьмет в руки тонкой фарфоровой посуды, ни отведает прекрасного английского чая.

— Джеймс…

Он отпустил Типу и отвернулся.

— Одевайся!

— Я знаю, что должна вернуться. Я не допустила бы, чтобы Майкл Уоррен последовал за мной сюда, причинил вред тебе…

— Он умер бы, попытавшись сделать это.

— ..или другим. Я знаю, мне придется вернуться, но то, что я говорила за столом, правда. Я не выйду замуж за того, кого выбрала не сама…

— Харрингтон влюблен в тебя, — процедил Джеймс сквозь зубы.

— Я не люблю его.

— Ты же не дала ему никакого шанса. — Он почувствовал на себе ее напряженный взгляд.

— Не бойся, — гордо и решительно проговорила Тила. — Я не сделаю ничего, что выдало бы тебя. Джеймс быстро обернулся.

— Я же сказал тебе, что не боюсь Майкла Уоррена. Я был бы рад возможности убить его.

— Или погибнуть, пытаясь сделать это.

— Я не умру, пока не погибнет он.

— Но ты же из плоти и крови!

— Я не умру, пока он жив. — Сердце Джеймса, казалось, замерло, пропустило удар и вновь бешено забилось. Тила почти оделась, но не успела застегнуть лиф амазонки, и грудь была обнажена. Рыжие волосы обрамляли ее лицо с высоко вздернутым подбородком. Решительность Тилы не вызывала сомнений. Джеймс снова схватил ее за руки и притянул к себе. — Уезжай с моим братом и Джоном. Гордость не должна толкать на нелепые поступки. Джон — хороший человек…

— Да! И я не стану ни использовать его, ни лгать ему…

— Не лги, но дай ему шанс. — Отпустив Тилу, Джеймс умело зашнуровал платье. Он приподнял ее волосы на затылке, едва преодолевая искушение в последний раз припасть губами к нежной коже.

Не смея пошевелиться, она прошептала:

— Какой шанс дам я ему, когда…

— Справедливый шанс! И помни: здесь тебя ничто не ждет, кроме игр с краснокожим!

Не успела девушка ответить, как Джеймс стремительно покинул хижину, даже не обернувшись.

Рядом с братом стоял Харрингтон. Они тихо разговаривали.

— Джеймс! — Как и всегда, Харрингтон тепло улыбнулся ему и крепко пожал руку. Джеймсу стало не по себе. Едва увидев Тилу, Джон влюбился в нее или решил, что влюбился. Это не важно. Да разве он поймет или измерит чувства Джона к ней, если сам не способен понять, что испытывает: страсть или наваждение? Может, боль?

— Спасибо, что приехал, Джон. Видимо, у нас сложилась очень неприятная ситуация с Уорреном.

— Уоррен — мерзавец! — Джон смотрел через плечо Джеймса, ожидая появления Тилы. — Слава Богу, что ты нашел ее и с ней не произошло ничего страшного.

— Сейчас здесь редко появляются воины, — ответил Джеймс.

— Я имел в виду другие опасности, Джеймс. Как же ужасен человек, ребенок которого предпочитает ему встречу с гремучей змеей! Клянусь, я сделаю все, чтобы он не представлял для нее опасности.

Джеймс еще не выпустил руку Джона и почувствовал, как она напряглась.

— Держи ее подальше от отца и от сражений, Джон. Это все, о чем я прошу.

— Клянусь, я сделаю это.

— Я в долгу перед тобой.

— Я много раз был твоим должником.

— Женись на ней поскорее, если это поможет.

— Джеймс, Боже милостивый! — смутился Джон. — У меня нет права…

— Ошибаешься. Это у меня нет никаких прав.

— Нам надо ехать, — тихо проронил Джаррет. — Тила ждет, и мы должны поторопиться.

Джеймс обернулся и увидел, что девушка уже вышла из хижины и стоит футах в тридцати от них. Она собрала волосы в узел и держалась независимо и гордо. Лишь поразительные зеленые глаза выдавали ее смятение.

Мужчины уже сели на коней. Джеймс подвел лошадь к Тиле и усадил на нее девушку.

— Береги себя. — Она лишь холодно посмотрела на него, и он обратился к брату:

— Позаботься о безопасности мисс Уоррен. У нее самой не хватит на это ума.

— Мы справимся, — пообещал Джаррет. Джеймс кивнул Джону и пожал руку Джаррету.

— С Богом, брат, — сказал Джаррет. Джеймс улыбнулся;

— И тебя пусть хранит Господь.

— Будь осторожен, когда вернешься. Уоррен утверждает, что ты похитил его дочь, — предупредил Джаррет. Джеймс окинул прощальным взглядом девушку.

— Джеймс, — подтвердил Джон, — это серьезное дело…

— Я буду с людьми, которые решили договориться с правительством и отправиться на запад. Я встречусь с Уорреном на поле боя или в любом суде. — Внезапно Джеймс низко поклонился Тиле:

— До свидания, мисс Уоррен.

— До свидания, мистер Маккензи.

Джеймс отступил в сторону, и всадники двинулись в путь. Он долго смотрел им вслед, надеясь, что Типа обернется.

И наконец она обернулась.

Девушка бросила еще один взгляд на босого полуобнаженного Джеймса, стоящего у хижины. Черные волосы почти касались плеч, кожа отливала бронзой на жарком солнце.

Не вполне одетый… Не вполне цивилизованный… Она должна уехать…

Расставание причиняло ему почти физическую боль. Джеймс поднял руку. Тила не могла услышать его, но он все равно сказал:

— До новой встречи, мисс Уоррен. До встречи. Джеймс твердил себе, что они не должны встречаться. Но что-то внутри его знало: они встретятся. Они непременно встретятся вновь.

Глава 11

— Итак, ты вернулся, чтобы воевать вместе с нами. Бегущий Медведь. Ты погостил у брата и снова понял, что даже одна капля крови семинола превращает человека в краснокожего.

Джеймс, покачав головой, сел у костра, скрестил ноги и посмотрел на Оцеолу. Почти десять дней ушли на поиски вождя, и это утомило Джеймса. Семинолы исчезли, словно сквозь землю провалились.

Он нашел Оцеолу с большим отрядом воинов в рискованной близости от форта Брук. Джеймсу показалось, что Оцеола выглядит неважно, нездоров и явно сам знает это. Вождь, гордый, умный и все еще энергичный, был красив: прекрасные глаза, высокие скулы. Он нравился Джеймсу, несмотря на их разногласия. Джеймсу повезло: он не испытал на себе гнев Оцеолы. Агент Уайли Томпсон унизил Оцеолу и заплатил за это жизнью. Чарли Эматла, обессилев, сдался и тем самым, по мнению Оцеолы, предал свой народ. Он тоже погиб. Оцеола развязал эту войну и не сожалел о содеянном. Но ничто человеческое было ему не чуждо. Он спасался бегством и сражался в любую погоду: холодной зимой, жарким летом, под дождем и в грозу. Война, битвы, погода, человеческая уязвимость — все это сказалось на нем.

— Я пришел сообщить, что собираюсь отвести группу уцелевших из клана Выдры в форт Брук. Среди них нет воинов: они все погибли. Вдовы устали. Дети голодают. Старики страдают от болезней.

Оцеола долго смотрел в огонь, потом устремил взгляд на Джеймса.

— Генерал Джесэп — сильный враг.

— Да, но он дрогнул под бременем политики и сник перед тяготами болот, как и многие другие крепкие мужчины, приезжавшие сюда до него.

— Некоторые мужчины никогда не перестанут воевать, — пробормотал Оцеола, — а других им никогда не поймать. Одни не устоят, потому что их будут гнать и им придется либо уйти, либо умереть. Другие умрут. — Он протяжно вздохнул. — Они думают, что если поймают меня. Аллигатора, Дикого Кота и других, война закончится. Они не понимают, что воюют с сотней врагов. — Оцеола в упор посмотрел на Джеймса. — Я слышал, будто генерал Джесэп планирует захватить нас в клещи — примерно так же, как пытался генерал Уинфилд Скотт.

— Это было бы логично.

— Брат не говорил тебе об этом?

— Военные сейчас очень осторожны с моим братом. Оцеола склонил голову набок, и легкая улыбка тронула его губы.

— Твой брат так и не присоединился к ним.

— Мой брат не станет воевать против народа своей мачехи. Если бы на него напали, он стал бы защищать жену, ребенка и свой дом. Но я не знаю никого из воинов, кто напал бы на Джаррета, и ни одного, на кого напал бы мой брат.

— Думаю, на сей раз я располагаю информацией, неизвестной тебе, друг мой. — Оцеола улыбнулся. — Когда ты в последний раз видел брата?

Джеймс встревожился, ибо не видел Джаррета почти две недели. В тот день, держась на расстоянии, он последовал за братом, Харрингтоном и Тилой в Симаррон.

Наблюдал их встречу с Уорреном на лужайке, осторожно подполз к дому, когда они вошли туда.

Благодаря Дживсу он стал свидетелем того, что происходило в столовой.

Там сразу возник спор. Тила с ненавистью посмотрела на Уоррена, явно собираясь сказать ему дерзость, но тут Джаррет Маккензи наступил ей на ногу, и она промолчала.

Молодой Харрингтон сыграл свою роль великолепно — воодушевленный молодой человек, полный решимости защитить жизнь и безопасность своей нареченной. Это выглядело на редкость убедительно, впрочем, Джон, наверное, и не притворялся. Джаррет вел себя сдержанно. Тара была очаровательна, а Тила молчала.

И, о чудо, в конце концов девушке разрешили остаться пока в Симарроне.

Джеймс не обнаружил свое присутствие, но позднее нашел брата в библиотеке и признался, что знает, как все обернулось. Проскользнув затем в комнату Дженифер, он простился с ней и снова ушел в лес.

Был уже поздний вечер. В мягком свете свечей, лившемся из окон, Джеймс увидел, как Тила, вся в белом, вышла на балкон.

Его охватило мучительное искушение броситься к ней. Однако они уже простились, и Джеймс убеждал ее выйти за Харрингтона. В доме и в ближайшей округе все еще были солдаты.

Он не боялся столкнуться с ними, но не хотел подвергать опасности семью брата.

К тому же Джеймс сознавал, что, обняв девушку, уже не сможет уйти. Да, иного выхода нет: он должен исчезнуть. Джеймс смотрел на Типу, залитую мягким мерцанием свечей, ореол рыжих волос обрамлял ее прекрасное лицо. В облегающем белом платье она казалась особенно хрупкой и грациозной. Сердце Джеймса замерло, внутри все сжалось, дыхание остановилось, и только мучительная боль убеждала его, что он жив. Наконец Джеймс повернул коня и поскакал прочь.

— Что случилось с моим братом? — спросил он у Оцеолы.

— С Джарретом Маккензи и его семьей ничего не случилось. Просто полученные тобой сведения несколько устарели. Генерал Джесэп направил военному вождю, человеку по имени Пойнсет, послание для нового президента с просьбой о том, чтобы нам позволили остаться в болотах к югу отсюда.

— Я знал это.

— Он получил ответ. Правительство требует, чтобы семинолов вытеснили на запад. Если бы они оставили нас в покое, индейцы чероки, совершающие свое печальное путешествие на запад, выразили бы протест. Другие снова взялись бы за оружие. Вот что думает белый человек по имени Пойнсет. Война продолжится.

— А ты сам когда-нибудь думал иначе? Оцеола выгнул темную бровь.

— Мы живем и воюем с надеждой. Кто из белых стремится обосноваться в болотах, куда вытеснили нас и где мы вынуждены воевать, а, друг мой?

Джеймс устало пожал плечами. Война продолжится.

— Неподалеку от дома твоего брата были бои, и многие наши воины сейчас в лагере в Тампе. Белые захватили Дикого Кота, сына Филиппа, Аллигатор в заключении. Они пытаются захватить и других.

— Они стали опытнее, — заметил Джеймс, — и начинают понимать, что ни один семинол не может говорить за всех. Они пытаются обезвредить вождей.

— Они угрожают, что повесят захваченных семинолов, если те не покажут военным укрытия. Они используют сведения, полученные от предателей.

— Пойми, они считают, что и семинолы этим пользовались. В марте подписали мирное соглашение…

— Белые тоже не соблюдали тот договор.

— Но они полагают, что вожди пришли и приняли пищу, а потом нарушили слово.

— Они украли нашу пищу, нашу землю, наш скот. А мы лишь немного поели за их счет.

— Постарайся сделать так, Оцеола, чтобы впредь белые не считали, будто им не обязательно соблюдать правила чести.

— Они никогда и не считали это обязательным. Джеймс не нашел убедительных возражений.

— Ты со мной, Бегущий Медведь?

— С тобой? — переспросил Джеймс, нахмурившись.

— Нет, ты не можешь быть со мной. — Оцеола покачал головой. — Мое сердце болит за тебя, мой молодой друг. Ты разрываешься на части, и нередко то, что я делал, или то, что совершалось от моего имени, приводило тебя в ужас. Да, семинолы устраивали налеты на плантации белых. Гибли женщины, иногда и дети. Прежде мы брали в плен женщин и детей, чтобы они жили среди индейцев. Маленькие сыновья наших белых врагов порой вырастали прекрасными воинами. Дочери становились хорошими женами и матерями. Сейчас… нас лишили дома, и мы полны гнева и горечи. Мы никогда еще не сражались за выживание. Поэтому женщины и дети умирают. Но умирают и наши дети. Нет ничего страшнее солдата, который, убивая ребенка, стремится сберечь пулю. Солдаты разбивали головы наших детей о деревья, словно кокосовые орехи.

Джеймс опустил глаза. Его руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Да, такое происходило. Джесэп, не чуждавшийся жестокости, часто сам уставал от войны, от резни. Джеймс знал: Джесэп действительно хочет, чтобы война закончилась. Генерал искренне надеялся, что Пойнсет позволит ему оставить индейцев на юге полуострова.

Но ведь есть и такие, как Майкл Уоррен, самый свирепый из белых, самый жестокий и безжалостный.

Оцеола подался вперед. Его похудевшее, но все еще привлекательное лицо освещалось оранжевым пламенем.

— Подумай о своей дочери. Бегущий Медведь, о том, что ей, красивой невинной девочке, грозит страшная опасность.

— В доме моего брата ей ничто не угрожает. Оцеола кивнул. Он никогда не объявит войну Джаррету Маккензи. Джаррет понимает индейцев лучше, чем другие белые, ибо вырос среди индейцев. В детстве у него было индейское имя, он выпил черный напиток и получил взрослое имя — Белый Тигр.

— Твой брат готов умереть за твоего ребенка, а большего человек не может сделать. Дженифер выживет у белых, не сомневаюсь, а вот все мы, возможно, будем мертвы, друг мой. И мои дети, другие дети…

— Я знаю об их страданиях, — заверил его Джеймс. Оцеола поднялся.

— Не спеши приводить твоих женщин, детей и сирот, Бегущий Медведь. Я собираюсь освободить кое-кого из наших людей, кому не следует оставаться в плену. Знаю, ты не можешь пойти со мной и атаковать лагерь в Тампе, но никогда не предашь мое дело. Как только я освобожу воинов, приводи детей. Подожди еще несколько недель.

— Тила!

Девушка сидела на небольшом холме над лужайкой, сбегавшей к реке и лесу. Тила расчесывала роскошные волосы Дженифер, а малыш Йен лежал в корзине рядом с ними. Услышав свое имя, она подняла голову и увидела улыбающегося Джона Харрингтона. Он спешил к ней от корабля, стоявшего у речного причала Симаррона.

Девушка смутилась. Джон ей нравился, очень нравился. За всю жизнь, пожалуй, никто не относился к ней с такой добротой. Поэтому Типе было особенно тяжело причинять ему боль. Девушка знала: Джон любит ее, но она никогда не сможет ответить на его чувство. Джон — хороший друг, поэтому и ей хотелось стать для него настоящим другом. С ним приятно проводить время: он умен, забавен, смешлив, терпим к людям. Если бы только она не чувствовала себя такой виноватой…

Джон объявил об их помолвке Майклу Уоррену в тот вечер, когда они вернулись в Симаррон. Казалось, это произошло давным-давно. Джон выглядел таким радостным, энергичным, решительным, что Майкл сразу поверил ему.

Кроме того, Джон привез депеши. Поэтому при каждом упоминании о том, чтобы Тила покинула Симаррон, заявлял: его будущая жена должна держаться подальше от опасности.

Тара, родившаяся, как выяснилось, в актерской семье, сказала, что редко видела даже на сцене такую прекрасную игру.

Иногда Тара бросала на Типу странные взгляды. Тила почти не сомневалась, что Джаррет рассказал жене обо всем увиденном им в лесной хижине. Однако Тара не задавала вопросов, и Тила была ей за это благодарна. Что бы она ответила ей, если сама до сих пор не разобралась в своих чувствах. Тила знала одно: она не выйдет замуж за Джона, ибо не любит его.

Но при этом она не понимала и своих чувств к Джеймсу. То и дело девушка спрашивала себя, готова ли она расстаться с привычным ей миром и последовать за Джеймсом в леса.

Если бы он позволил ей… Но в планы Джеймса это явно не входило.

Решись Тила на такой поступок, Уоррен, несомненно, назначил бы огромное вознаграждение за голову Джеймса.

Ей некуда было идти… и она внушала себе, что Джеймс испытывает к ней только влечение. Он привык к своему образу жизни и предан своему делу. Не желая разделить с Тилой свою жизнь, Джеймс ушел. Она больше не может ни увидеть, ни коснуться его, она никогда не будет рядом с ним. Но думала девушка только о нем — и во сне и наяву. Во сне Джеймс постоянно являлся ей, а вот бодрствование было сущим мучением. Она понимала, что живет только ожиданием и надеждой снова увидеть его. Тила боялась размышлять о своих чувствах, но тосковала по Джеймсу и знала, что ни один мужчина не идет в сравнение с ним. Его страсть опалила ее, как пламя, и такое ни с кем не повторится.

Может, это любовь?..

Так или иначе, от этого Тила чувствовала свою вину перед Джоном Харрингтоном, как бы приятно ей ни было в его обществе.

— Это Джон, — весело сказала она Дженифер, вставая и потянувшись к корзине с малышом. Но Джон взял корзину, поцеловав Типу в щеку.

— А вы, мисс Дженифер Маккензи, как поживаете? Девочка улыбнулась, и на ее щеках обозначились очаровательные ямочки. Она присела в реверансе:

— Хорошо, лейтенант Харрингтон. Очень хорошо, благодарю вас.

— Рад это слышать! Прошу тебя, окажи мне любезность, поищи тетю Тару и спроси, не позволит ли она усталому солдату присоединиться к вам за ужином?

Дженифер зарделась от удовольствия, кивнула и побежала выполнять просьбу.

Тила не сводила глаз с Джона, уверенная, что он специально отослал ребенка, желая поговорить с ней.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

— Ничего плохого, — заверил девушку Джон, следуя за ней к дому. — Я только хотел предупредить тебя. Сердце ее забилось сильнее.

— О чем?

— В лагере Тампы были пленные семинолы, и среди них — вожди. Оцеола и его воины пришли и спасли своих товарищей. Бежало около семисот индейцев.

— Значит, война продолжается! — Тила остановилась, перехватив пристальный взгляд Джона. — Это не все?

— Ходят слухи, будто среди воинов, устроивших побег, был Джеймс Маккензи.

— Не верю этому. Он не подвергнет ни себя, ни брата такому риску…

— Я тоже не верю. Джеймс всегда избегал нападать на белых; он сражался, но лишь если на него нападали. Джеймс снискал уважение семинолов и белых своим умением взывать к разуму, когда все остальные возможности исчерпаны. Он выступал посредником, когда жизнь заложников была под угрозой. Ему доверяли обе стороны. — Он замялся. — Тила, говорят еще, будто Джеймс похитил тебя, а мы, как жалкие сочувствующие, отрицаем это и не желаем понять, что индейцы представляют огромную угрозу.

— О Боже! — удрученно воскликнула Тила. — Я никогда бы не убежала, если бы знала, что это спровоцирует Майкла Уоррена на такие грязные дела.

— Не кори себя! — мягко остановил ее Джон. — Это огорчило бы Джеймса. Он с радостью пошел бы на любой риск, лишь бы с тобой ничего не случилось.

— Ничего плохого со мной не случилось бы. И кроме того, Джон, мне очень жаль, что я так поступаю с тобой…

— Да кто бы отказался сказать, что помолвлен с самой красивой женщиной во Флориде?

— Но…

— Пожалуйста, не нужно. Я знаю, ты хорошо относишься ко мне, но не хочешь стать моей женой. Однако не сомневайся: я рад оказать тебе любую услугу. И Джеймсу тоже, — добавил он. Заметив смущение девушки, он пояснил:

— Джеймс спас мне жизнь.

— Как?

— Во время второй битвы при Уитлакоочи. Ему пришлось сражаться, иного выбора не было. Мы почти окружили большой лагерь семинолов: женщин, детей и стариков. Там находилась его семья, а солдаты могли пересечь реку. Одного из командиров убили, и после этого уже никто не совался в реку. Но вдоль всего берега в тот день происходили стычки. Я потерял все — мушкет, нож, порох. Здоровенный воин уже держал меня за волосы, однако появился Джеймс и чуть не убил индейца. Не знаю, что Джеймс сказал ему, поскольку пытался, но так и не овладел в достаточной мере языком мускоги или хитичи. Воин вернулся в бой, а Джеймс привел меня в безопасное место. — Он улыбнулся. — Мы стали друзьями с самой первой встречи здесь, в этом доме. Сейчас я горячо молюсь о том, чтобы нам не пришлось встретиться с ним в безвыходной ситуации.

— Как хорошо, что он спас тебе жизнь! Джеймс никогда не пожалеет об этом.

Вдруг громкий хлопок донесся снизу по течению реки. Молодые люди вздрогнули. Девушка увидела, как вдалеке взмыли в небо потревоженные птицы.

— Стрельба! — Джон направился к кораблю.

— Подожди! — Тила выхватила у него корзину с малышом. — Куда ты?

— Мы должны спуститься вниз по реке.

— Подожди! Я с тобой!

— Что?!

Девушка со всех ног бросилась к дому. Дживс стоял на крыльце и смотрел туда, откуда доносились выстрелы. Тила сунула ему маленького Йена и поспешила прочь.

— Ну-ка погодите, мисс Уоррен, — окликнул девушку Дживс.

Но она уже мчалась за Джоном. Повинуясь приказу, солдаты отвязывали канаты и поднимали якорь.

Как поняла Тила, это было маленькое судно, однако у каждого борта стояло по пушке. Оно ходило под парусом, но имело и уключины для весел. Девушка не видела, много ли солдат на борту. Пронесясь стрелой вдоль причала, она подбежала в тот момент, когда начали убирать трап.

— Подождите! — крикнула она.

Джон, разговаривая с офицером, вдруг увидел, как она поднимается по трапу. Остановить ее он не успел.

— Тила! — воскликнул Джон, когда она прыгнула на палубу. — Это безумие!

— Мне необходимо быть там. Я должна увидеть…

— Но ведь это лишь небольшая стычка.

Несколько офицеров стояли рядом. Одни — забавляясь сценой, другие смотрели на девушку с любопытством. Джон притянул ее к себе.

— Моя невеста, господа. Тила Уоррен.

— Зона военных действий — не место для дамы, — сказал молодой стройный офицер с акцентом жителя Теннесси.

— А может, и место, — возразил чисто выбритый мужчина в охотничьей куртке из оленьей кожи. Его тронутые сединой каштановые волосы были стянуты на затылке, а шляпа с полями низко надвинута на лоб. Шагнув вперед, он протянул Тиле руку:

— Дочь Уоррена, помолвленная с армейским офицером. Нравится вам это, господа, или нет, но ей, наверное, стоит познакомиться с тяготами солдатской жизни. Я — Джошуа Брэндейс, полевой хирург отряда. Возможно, мне придется подштопать кое-кого из наших ребят. И если у вас хватит сил помочь мне, тогда я скажу: добро пожаловать на борт.

Тила ответила на его рукопожатие.

— Вы давали клятву Гиппократа, доктор?

— Разумеется, молодая леди.

— А что… если в вашей помощи нуждается краснокожий? Джошуа Брэндейс пожал плечами:

— Уверяю вас, мисс, я не разделяю представлений вашего отчима о войне. Кто бы ни нуждался в моей помощи, я дал клятву вытаскивать пулю, зашивать перерезанную артерию, накладывать шину на сломанные конечности, посыпать раны серой независимо от того, какого цвета кожа у человека. Вы со мной?

— Я не хочу, чтобы мисс Уоррен появлялась там, где идут бои, — решительно возразил Джон, но Тила, словно не слыша его, ответила Джошуа Брэндейсу:

— Я с вами, доктор.

— Тила! — тихо промолвил Джон. — Если мне не удается справиться с собственной невестой, как же я добьюсь повиновения от солдат?

— Твои люди не должны слышать то, что ты говоришь мне, и тогда они не узнают о наших разногласиях.

— О том, что ты не подчинилась.

— Джон, ради Бога! Я никому не подчиняюсь. Тебе уже следовало это понять. Мне необходимо отправиться с вами!

Между тем они уже стремительно спускались вниз по реке, приближаясь к месту, откуда доносились выстрелы.

— Я обещал заботиться о твоей безопасности.

— А что, если Джеймс там?

— Там сотни семинолов…

— А вдруг он среди них?

— Ну и что? Ты будешь смотреть, как он умирает?

— Джон, пожалуйста, умоляю тебя…

— Мы уже на месте! — Он обернулся и отдал приказ высаживаться. Причала здесь не было, и кораблю пришлось бросить якорь посреди реки. Быстро спустили шлюпки на воду, и солдаты начали прыгать в них.

Джон прыгнул одним из первых, а доктор с кожаным хирургическим саквояжем последним. Он протянул руку Тиле:

— Идете?

Девушка не колеблясь приняла его помощь, и доктор легко подхватил ее и посадил в шлюпку, где уже сидели восемь солдат.

— Мисс, пригните голову, — предупредил один из них.

— О, вам нечего бояться, пока вы с нами, мисс. Мы — добровольное соединение, все, что уцелело от нескольких рот, и собираемся служить под началом старины Джона.

Мы не допустим, чтобы вы попали в беду.

— Спасибо. — Тила вздрогнула, снова услышав выстрелы. Они приближались к берегу. Оттуда доносились крики боли и боевые кличи.

Под днищем шлюпки заскрипел песок. Мужчины прыгнули в воду и вытащили шлюпку на травянистый берег. Тила последовала за Джошуа Брэндейсом.

— Ну-ка поторопитесь, — распорядился он.

Тила повиновалась.

Повсюду лежали тела, почти скрытые высокой травой. Девушка вскрикнула, наткнувшись на первое из них.

Индейский мальчик. Воин в боевой экипировке. Яркий рисунок украшал его рубаху, серебряные медальоны в форме полумесяца свисали с шеи. На ногах — малиновые гамаши; красивая разноцветная повязка сползла с головы. Открытые темно-карие глаза остекленели. Его сразила не пуля, а пронзил насквозь штык.

В ужасе уставившись на него, Тила боролась с тошнотой. Тихий стон заставил ее обернуться.

В нескольких футах от воина лежал молодой, стройный, как тростник, белокурый боец сил ополчения в рваных брюках, белой рубахе и коротких кожаных сапогах. Прижав руку к залитому кровью плечу, он тихо стонал. Внезапно открыв голубые глаза, он увидел Тилу.

— Помогите мне! О Господи, я умираю. В этом аду появился ангел!

Девушка опустилась перед ним на колени. К ним тут же подошел доктор Брэндейс.

— Пуля, сынок? — спросил он, открывая свой кожаный саквояж.

— Да, сэр.

— Мушкетный огонь?

— Гладкий шар, сэр, застрял вот здесь, я уверен. Брэндейс разорвал рубаху солдата.

— Щипцы для пуль, — бросил он Тиле.

Она тяжело вздохнула и начала рыться в саквояже. Как ни странно, взглянув на инструменты, девушка сразу нашла щипцы для пуль и быстро подала их доктору. Потом Брэндейс попросил скальпель.

Распоряжения следовали одно за другим. Тила раздвигала поврежденные ткани, когда доктор вытаскивал пулю. Она вдела в иголку шелковую нить и вытирала кровь, пока доктор зашивал поврежденную артерию. Она промыла рану виски, вздрогнув от крика солдата, обработала ее серой и отодвинулась, лишь когда Брэндейс начал бинтовать плечо.

— За тобой придут через минуту, солдат. Мисс Уоррен, следуйте за мной.

Только тут Тила заметила, что вся залита кровью. Ноги у нее подкосились, однако она последовала за Брэндейсом — быстрым, серьезным, сосредоточенным. Он мгновенно замечал всех — семинолов и белых, — кто лежал на земле.

Девушка остановилась над воином.

— Этот мертв, — сказал Брэндейс, однако Тила пощупала пульс. Доктор оказался прав. Они двинулись дальше.

Два солдата были ранены в ноги. У одного пуля прошла навылет, у другого застряла. Третьего ранили в живот. Брэндейс дал ему виски.

— Ему не выдержать дороги до форта Брук, — тихо объяснил он Тиле, как только они отошли. Девушка судорожно вздохнула. Доктор сжал ее руку. — Многие из них выживут. Мы продолжим поиск. Ясно?

Она кивнула и последовала за ним.

Верный своему слову, доктор останавливался и помогал индейцам.

Тила внезапно осознала, что больше не слышит выстрелов. Стычка закончилась. Мертвые и раненые лежали в высокой траве и под деревьями.

Наложив жгут молодому солдату, который, несомненно, потеряет ногу, девушка поднялась. Юноша открыл глаза, попытался улыбнуться, но боль исказила его лицо. Он посмотрел на Брэндейса.

— Мы просто шли в патруле, надеясь застать врасплох несколько индейцев, и напали на них неожиданно. А они так же неожиданно отделали нас. О, прошу прощения, мэм. Я ведь не умер, а, док? — Он все же улыбнулся. — Нет, наверное, нет. Таких рыжих волос у ангелов не бывает, правда?

— Ты не умер. — Тила присела и взяла его за руку. — У тебя все будет хорошо. Доктор Брэндейс обработал твою рану, а в госпитале как следует займутся тобой.

Он кивнул:

— Все будет хорошо, — и закрыл глаза.

— Виски по-прежнему самое лучшее средство из всех, что я знаю. — Доктор Брэндейс поднялся, и взгляд его устремился на следующего раненого.

Тила тоже встала. Сердце у нее щемило. Она была потрясена и растеряна. Пальцы онемели, голова кружилась.

Девушка постаралась овладеть собой. Вдруг взгляд ее упал на яркое пятно возле дерева. Нахмурившись, она устремилась вперед. Там спиной к ней лежал семинол в темных бриджах, в рубахе с ярким рисунком и в высоких сапогах из оленьей кожи. Кровавое пятно расплылось по его спине.

Подавив рыдание, Тила бросилась к нему, опустилась на колени и потянулась, чтобы убрать густые черные вьющиеся волосы с его лица.

Слава Богу! Она с облегчением вздохнула. Это не Джеймс, хотя тоже метис с тонкими чертами лица. Воин, тяжело раненный в левое плечо, еще дышал.

Девушка хотела позвать доктора Брэндейса, но слова замерли у нее на губах.

Из-за деревьев к ней направлялся Джеймс. Он простоял там все время, наблюдая за Тилой. Его коричневые бриджи и зеленая рубашка были неразличимы на фоне земли и травы.

Листва шелестела на ветру, казалось, напевая какую-то песню, пока Тила смотрела на него — высокого, сильного, стройного. Ей до боли хотелось прикоснуться к этому человеку, могучему, способному бросить вызов всей армии белых и противостоять любому воину-семинолу. Его лицо выражало неукротимую решимость.

Джеймс подошел к девушке, которая смотрела на него, но не могла двинуться с места.

Не дотронувшись до Тилы, он присел на корточки возле раненого воина.

Девушка облизнула пересохшие губы.

— Доктор Брэндейс очень опытный. Он лечит семинолов так же, как и белых.

— Ш-ш-ш, присядь. — Настороженно взглянув на берег, где все еще стояли солдаты, Джеймс тщательно осмотрел воина. Тот очнулся от его прикосновений, и Джеймс, быстро приложив палец к губам, что-то сказал ему. Воин кивнул.

Тила подавила крик и отвернулась, увидев, что Джеймс проник пальцами в рану и вытащил пулю.

— У тебя есть сера. Дай мне.

Удивленная, девушка тотчас подала Джеймсу маленькую бутылочку с серой, и он насыпал ее на рану.

Раненый не издал ни одного звука, и Тила поняла, почему он молчит. Воин потерял сознание.

— Брэндейс позаботился бы о нем, — прошептала девушка. — Он хороший человек. Даже среди военных есть хорошие люди!

— Я и не отрицаю этого. — Джеймс, разорвав свою рубаху на полосы, перевязал воина. Делая это, он все так же внимательно наблюдал за солдатами.

— Ты должен оставить его…

— Я не могу оставить его. Это Йохола, известный белым как Томас Артейн. Он поклялся, что скорее умрет, чем покинет родину.

— Но…

— Твой добрый военный доктор заштопает раненого и отправит на запад вопреки его воле. Оставь эту тему и объясни, какого черта ты делаешь здесь?

— Я…

— Я же велел тебе уехать отсюда, покинуть Флориду!

— Это не так просто…

— Это очень просто, — отрезал он. — Что за игру ты ведешь? Стычка произошла совершенно случайно: солдаты не стремились к ней и индейцы тоже. А что, по-твоему, произошло бы с тобой в серьезном бою? Что, если бы индейцы стали при тебе уничтожать солдат?

— Я хотела помочь…

— Черт побери! Ты не можешь помочь! Ты не имеешь никакого отношения ко всему этому. Отправляйся домой!

— Ты же остаешься, — с вызовом заявила она. — Вот и я так решила.

— Ты уедешь!

Девушка покачала головой, внезапно осознав неуместность подобного разговора.

— Ты должен поскорее уйти, — сказала она. Джеймс горько усмехнулся:

— Мне известно, что ходят слухи о том, что я помог бежать семистам индейцам, а перед этим похитил белую девушку и творил с ней Бог знает что.

— Никто не верит этому…

— Кое-кто верит.

— Ты должен уйти! — настойчиво повторила Тила, понимая, что он Прав.

Джеймс сердито погрозил ей пальцем:

— Это ты должна уйти. И будь уверена, я позабочусь об этом.

— Замолчи, Джеймс, это глупо. Нельзя, чтобы тебя схватили в самой гуще схватки.

— Но я и так в самой гуще, — заметил он. — И здесь мы явно по разные стороны.

— Джеймс…

— Брэндейс! — вдруг громко позвал он.

— Тише! Что ты делаешь? Ведь кто-то наверняка услышит! — Девушка вскочила и настороженно посмотрела, не устремились ли солдаты на звук его голоса. Однако никто, видимо, не услышал Джеймса.

Между тем он взвалил воина на плечо, вероятно, желая показать ей, сколь ничтожна и смертельно опасна грань между двумя мирами.

— Твой друг нуждается в помощи! — сердито воскликнула Тила.

— Я присмотрю за ним.

Девушка чуть не вскрикнула, когда Джеймс шагнул к ней, схватил ее за руку и прижал к себе. Она потупилась, не желая показывать ему, что испытывает от его прикосновения, а особенно от того, что он жив и здоров. Потом украдкой взглянула на него.

Джеймс явно злился и, возможно, презирал ее.

— Отпусти меня. Иди и займись своим другом!

— Я, конечно, займусь им, но также и вами, мисс Уоррен. Проклятие! Держи свою прелестную белую попку в Симарроне или вообще убирайся из Флориды, иначе я займусь тобой. Предупреждаю тебя: больше никогда не появляйся на поле битвы.

— Но, Джеймс…

— Помни: белые не всегда побеждают в сражениях, а меня может не оказаться поблизости. Хорошие или плохие индейцы захватят тебя и убьют!

Он отпустил ее руку, но глаза его угрожающе полыхали. С этими словами Джеймс скрылся за деревьями.

И Тила осталась одна.

Глава 12

Когда сторожевой корабль подошел к причалу Симаррона, Тила вдруг поняла, что вновь совершила опрометчивый поступок. У причала стояли крайне встревоженные Тара и Джаррет. Тара заключила в объятия забрызганную кровью девушку.

Джаррет, однако, не скрыл неудовольствия.

— Тила Уоррен, неужели вас нужно держать под замком? Мы поклялись позаботиться о вашей безопасности, а вы безрассудно рискуете собой! А ведь я дал слово чести. Кроме того, вы заставили нас волноваться и до смерти напугали.

— Простите, мне очень жаль! — Спрятавшись за спиной Тары, Тила презирала себя за трусость и глубоко раскаивалась в содеянном. — Простите, но я сама так испугалась…

— Так испугалась, что кинулась прямо в бой? — осведомился Джаррет.

— Я… я должна была увидеть… — пробормотала она. Видимо, Джаррет понял, что девушкой руководил страх за Джеймса. Или страх найти его мертвым.

— Что сделано, то сделано, — устало проговорил он. — Но когда Джон Харрингтон и доктор Брэндейс спустились по трапу, в голосе Джаррета звучало возмущение:

— Джон!

Джон Харрингтон покраснел.

— Джаррет, я не собирался брать ее, честное слово не собирался.

— А я вот очень рад, что девушка оказалась у нас на борту! — Брэндейс пожал руку Джаррета. — Мисс Уоррен была просто незаменима. Думаю, наши раненые выживут благодаря тому, что она оказала им и мне неоценимые услуги.

— Если бы только такие услуги могли сохранить жизнь, — недоверчиво бросил Джаррет.

— Но все уже позади, — заметила Тара. — Тила выдержала крещение кровью: посмотри на нее. Идемте в дом. — Она обратилась к девушке:

— Ты примешь горячую ванну и выпьешь чаю с бренди. Джон, вы с нами?

Тот покачал головой:

— Спасибо, Тара. Мы останемся у причала почти до рассвета, позаботимся о раненых, а потом быстро направимся к заливу Тампа, поскольку многих нужно доставить в госпиталь в форт Брук.

— Полевая хирургия — это лишь тактика выживания, не более, — заметил доктор Брэндейс. — Мисс Уоррен, позвольте сказать, что на поле боя вы куда полезнее, чем ваш отец.

Джон Харрингтон бросил на него многозначительный взгляд:

— Такое может сказать лишь тот, кто хочет попасть под трибунал или получить пулю в спину.

Это ничуть не обескуражило Брэндейса. Он наклонился и поцеловал руку Тиле.

— До свидания, прекрасная леди. Если когда-нибудь надумаете помочь в уходе за нашими бедными ранеными, буду очень рад снова поработать с вами.

— Благодарю вас. — Тила испытывала к нему глубокую признательность и никак не предполагала, что кто-то в этот день заставит ее улыбнуться.

— До свидания, дорогая, береги себя. — Джон приблизился к ней. Девушка закрыла глаза, когда он запечатлел у нее на лбу целомудренный поцелуй.

— Милости прошу к нам, господа, если у вас появится время, — сказал Джаррет мужчинам.

Поблагодарив его, те вернулись на корабль.

— Пойдем. — Тара взяла Тилу за руку и направилась к дому. Джаррет, стоя у причала, задумчиво смотрел на реку и корабль.

Тилу охватила дрожь. Теперь, когда все кончилось, она не понимала, отчего это — то ли от ужасов, увиденных ею, то ли потому, что там появился Джеймс. А что, если она чем-то навредила ему, приехав туда? Белые военные, знакомые с ним, и его друзья во Флориде не верили, что он способен на предательство.

А вот подчиненные Майкла Уоррена сделали Джеймса изгоем.

Возле крыльца Тара усадила девушку в кресло-качалку.

— Я велю приготовить ванну. Твое платье испорчено: пятна крови ничем не вывести.

— Не важно.

— Да, это не важно, — согласилась Тара. — Одежда — мелочь, а вот жизнь бесценна.

Она направилась в дом. Тила же сидела в кресле, глядя на закат солнца. Вскоре вернулся Джаррет и, бросив на девушку мрачный взгляд, вошел в дом. Встревоженная, Тила быстро поднялась, желая извиниться перед ним и объяснить свой поступок. Не найдя его в коридоре и гостиной, она постучала в дверь библиотеки и открыла ее.

Сложив руки за спиной, Джаррет смотрел на угасавший в камине огонь. Он стоял в той же позе, что и его брат в тот вечер, когда Тила впервые увидела его. Когда девушка вошла, он не повернулся. Он знал, что это она.

— Закройте дверь, мисс Уоррен. — Джаррет скользнул по ней взглядом. Смущенная тем, что щека перепачкана засохшей кровью, она растерянно потерла ее.

— Как вы относитесь к моему брату, мисс Уоррен? — спросил он.

— Простите?

— Вы ведете какую-то игру?

— Прошу прощения, сэр, но подобные вопросы скорее следует адресовать вашему брату.

Он покачал головой:

— При обычных обстоятельствах — да. Но сейчас все иначе. Мой брат — метис, и для него настали тяжкие времена. Его вполне может уничтожить любая из сторон еще до того, как все закончится. В лучшем случае ему придется скрываться в лесу и болотах, всецело сосредоточившись на том, чтобы сберечь тело и душу. Джеймс не допустит, чтобы молодая женщина, охваченная желанием завести мимолетную интрижку с загадочным краснокожим мужчиной, отвлекала его от намеченной цели. Поэтому я вновь спрашиваю вас: как вы относитесь к моему брату?

Тилу охватил гнев. Она не понимала, чего хочет от нее Джаррет. Она прищурилась и вздернула подбородок:

— Мои поступки не были продиктованы желанием завести мимолетную интрижку, сэр.

— Почему вы убежали и, как маленькая дурочка, угодили под обстрел?

— Потому что стреляли близко от Симаррона. Близко к Дже… Я должна была… знать!

— И стоило ли это нашей тревоги? А вы подумали, что будет, если это дойдет до вашего отца? Скажите, вы получили ответы, которые искали?

— Да! Да! Да! Я видела его невредимым. Я знаю, что он жив.

Джаррет вздохнул:

— Вы видели его сегодня? Девушка кивнула:

— Другие не видели Джеймса. Он взвалил на плечо раненого друга и исчез. Сам Джеймс цел и невредим.

— Не хочу обидеть вас, но он мой брат. У меня нет выбора.

— Он ваш брат, но при этом взрослый человек, отвечающий за свои поступки. Я не… Джаррет улыбнулся:

— Вы не одна затеяли это? Я знаю, однако боюсь за вас обоих, ибо в состоянии предвидеть, к чему это может привести.

— Полагаю, что ваш брат не заглядывает так далеко.

— А не допускаете ли вы, что ему просто нечего предложить вам? Кстати, вы размышляли над этим? Почувствуете ли вы себя счастливой молодой женой, продираясь сквозь чащу и убегая со всех ног от солдат, преследующих вас? А ведь при этом вы можете носить под сердцем его ребенка!

Типа залилась краской. К чему притворяться, что между нею и Джеймсом нет ничего серьезного? Джаррет застал ее с ним. Ни он, ни Тара не осуждали ее. Но сейчас Джаррет говорил откровенно и резко.

— Конечно, если бы солдаты преследовали вас, то, заметив рыжие волосы, возможно, остановились бы. Но уверяю вас, что я давно слежу за этой войной и знаю, как она безжалостна. Семинолы ведут тяжелую жизнь. В лесах и болотах жара достигает порой ста градусов[3]. А на севере температура иногда падает ниже тридцати. Семинолы переходят бурные реки, часто по горло в воде.

Джаррет украдкой наблюдал за девушкой.

— По-моему, ваш брат не стремится продолжить наши отношения, — с наигранным спокойствием заметила Типа.

— А по-моему, Джеймс считает, что сейчас должен быть один, ибо быть рядом с ним — значит подвергать свою жизнь смертельному риску. Вам следует подумать об отъезде домой.

— Подумаю. А здесь я больше не ко двору? Джаррет покачал головой:

— Вам здесь всегда рады, но я хочу, чтобы вы поняли ситуацию, поскольку мне страшно за вас обоих.

— Я уже взрослая.

Он наконец улыбнулся:

— Да, взрослая и полная огня. Однако вы совсем не представляете подстерегающих вас здесь опасностей. Для вас опасен и Джеймс.

— Куда бы она ни вела, эта дорога, — задумчиво проговорила Тила, — но у меня, похоже, нет иного выбора, как следовать по ней.

— Ах ты, дурочка! — Эти слова прозвучали очень мягко. — Да ты влюблена в него!

— Неужели?

— Похоже на то.

— А ваш брат? — выдохнула она.

— Не знаю. Он все еще скорбит о жене и ребенке, страдает за свой народ. Сейчас война занимает все его помыслы. Иначе и быть не может. Пока Джеймс не совладает с собой, для него не начнется новая жизнь.

Девушка гордо, почти с вызовом смотрела на Джаррета.

— Ступай наверх, — сказал он. — Твоя ванна уже, наверное, готова. Смой с себя чужую кровь.

Джаррет повернулся к камину, а Тила, закусив губу, поспешила наверх.

В комнате она застала Тару и двух слуг — стройного негритенка Джейка и мальчика чуть постарше, ирландца Шона. Они носили огромные чайники с горячей водой и наполняли деревянную лохань с обитыми металлом краями.

— Достаточно, мальчики, — сказала Тара. Когда они ушли, она обратилась к Тиле:

— На столике горячий чай с бренди. Полотенца и мыло возле лохани. — Выходя, Тара добавила:

— Думаю, тебе лучше побыть сегодня одной. Не спеши. Спустись, когда соскучишься по общению.

— Спасибо. — Тилу глубоко тронули доброта и чуткость Тары. Девушка подошла к ней, но, вспомнив, что она вся в крови, только повторила:

— Спасибо.

Тара кивнула и закрыла за собой дверь.

Тила подошла к трюмо, стоявшему возле кровати. Сейчас она походила на жертву убийства в театральном спектакле. Но она видела не спектакль, а настоящие жертвы, настоящую и очень жестокую смерть. Коснувшись своих щек, девушка вздрогнула и начала быстро раздеваться. Бросив одежду возле камина, она с наслаждением опустилась в горячую воду. Потом, вынув шпильки, погрузилась в воду с головой. Как старательно ни мылась Тила, ей казалось, что этого мало. Наконец, убедившись, что кровь смыта, она опустила голову на край ванны, над которой поднимался горячий пар.

Крик замер у нее в горле, когда внезапно чья-то сильная рука зажала ей рот. Она вцепилась в эту руку, пытаясь оторвать ее и посмотреть на напавшего.

При виде Джеймса девушка остолбенела. Он отнял руку и прижал палец к губам.

Джеймс явно пришел оттуда, где Тила видела его в последний раз. Полуобнаженный, с заплетенными в косичку волосами. Нож в чехле все так же висел на боку. В руке он держал ружье. Мокрые сапоги свидетельствовали о том, что Джеймс добирался до Симаррона по реке.

— Что ты здесь делаешь?! — испуганно спросила она и обхватила колени, инстинктивно желая хоть как-то прикрыть наготу.

— Корабль Джона все еще у причала. В доме есть солдаты?

— Нет. Даже Джон остался на корабле.

— Почему?

— Они собираются доставить раненых в госпиталь форта Брук.

Джеймс подошел к столу, где Тара оставила чайный поднос. Кроме чая с бренди, на нем лежали пирожки с мясом и пирожные. Джеймс поставил ружье, съел два пирожка и налил себе чаю. Быстро выпив его, он посмотрел на Тилу, вернулся к лохани и опустился на колени.

— Я очень проголодался. Издержки работы.

— Почему ты сегодня участвовал в сражении? — спросила она.

— Это не настоящее сражение, а стычка.

— Какая разница? Ведь люди погибли.

— Ты о краснокожих или о белых?

— Обо всех.

Джеймс покачал головой:

— Думаю, ты не вполне понимаешь, что я живу их жизнью, ибо я — часть… всего этого. Я разделяю жизнь Джаррета и тех людей в набедренных повязках и перьях, которые сегодня издавали ужасные боевые кличи, тех, кто говорит на другом языке, красит лица, снимает скальпы с белых солдат. Я оберегаю их жен и детей.

— Почему ты участвовал в стычке? — повторила девушка.

— Потому что я был с людьми из группы, которую Оцеола и его друзья освободили из лагеря в форте Брук во второй день июня.

— Освободили? Говорят, что Оцеола заставил кое-кого из них бежать, не считаясь с тем, хотят они того или нет. Здесь, в доме твоего брата, я узнаю все слухи и новости.

— Мне точно не известно, что именно произошло, — уклончиво сказал Джеймс. — Я ведь не только с ними. Они редко посвящают меня в свои планы, если это связано с кровопролитием, ибо прекрасно понимают мои трудности. Я прихожу на заседания совета и высказываю мнение как представитель своего, увы, уже малочисленного племени, предупреждаю о предстоящих действиях белых солдат.

— Когда-нибудь Оцеола убьет тебя. Джеймс покачал головой:

— Ты не видела и не понимаешь его. Он знает, что я был с теми, кто направлялся на юго-запад. Когда эти люди доберутся до своих семей, я выясню, кто все еще хочет получить компенсацию правительства и уйти на запад. Никто не предполагал, что сегодня произойдет сражение. Солдаты не искали индейцев, а те уж точно не искали их.

Вода остывала. Тила посмотрела на свои руки:

— Там было столько крови!

— Впоследствии ее прольется еще больше, но ты не должна этого видеть!

— Я уже стала частью всего этого.

— Нет! Полагаешь, такое возможно за один день? Ты должна ходить в шелках и кружеве, твое место — за спинетом или на балу.

— Я помогала раненым.

— Латая семинолов, как и хороших белых солдат?

— Да!

— И я мог лежать там раненый, истекающий кровью.

— Замолчи!

— Тебе не следовало быть там!

— Я боялась, что ты лежишь там раненый, истекающий кровью.

— Тебе нечего бояться за меня.

— А ты не участвуй в сражениях!

— Неужели не понимаешь, что иногда мне приходится сражаться. Пойми и прими это. Я тут родился. Ты — нет. Отправляйся домой!

— Ты считаешь необходимым быть с воинами. А я должна быть с солдатами.

— Ну как тебе объяснить, что это не место для леди!

— Я была там, где следовало.

— Проклятие! Ты рискуешь жизнью!

— Ты тоже, притом постоянно!

— Это часть моего существования. Это не твоя война.

— У меня есть все права…

— Нет, черт возьми, нет!

Джеймс вдруг вскочил и подхватил девушку на руки. Типа задрожала от ночного холода, но он, словно не замечая этого, прижал ее к себе. Обхватив его шею руками, она прильнула к нему. Вода стекала с нее на ковер. Девушка закрыла глаза, наслаждаясь близостью Джеймса. Что бы он ни говорил ей, она ощущала жар его мускулистой груди, слышала неистовое биение его сердца. Радуясь, что он рядом, Тила смутно чего-то боялась.

Едва узнав Джеймса, она потеряла его, изведала горькое одиночество, поняла, как опасно приближаться к огню. Раньше Тила не могла бы сказать, что чувствует к Джеймсу. Однако Джаррет прав: заинтригованная им, она влюбилась в него. Ведь ее привлекло в нем именно то, что Джеймс не ищет легких путей, хочет, чтобы его принимали таким, каков он есть, борется с преследованием семинолов. С самого начала девушку пронзила мысль, что Джеймс завладеет ее сердцем и душой, ее снами и мечтами. Осознав, как он дорог ей, Тила Не испытала облегчения. Ведь этот изгой, отступник снова растворится в ночи, причинив ей страшную боль.

Она встретила его внимательный взгляд.

— Ты не смеешь так поступать!

— Не смею?

— Да, ты угрожал мне, склонившись над своим раненым другом, а потом пробрался тайком в мою комнату. У тебя повадки…

— Дикаря? — подсказал он.

— Не играй со мной!

Но Джеймс уже опустил девушку на кровать и накрыл своим телом.

— Но я ощущаю себя дикарем, — прошептал он. Его мужской запах одурманил ее, а жар груди опалил. Джеймс пробуждал в девушке желание, сладостные воспоминания, обещал несказанное наслаждение.

— Тогда тебе, может, лучше вернуться в лес?

— А может, и нет. По-моему, сейчас мое место здесь.

— И ты уйдешь, как только минует порыв. Он бросил на нее строгий взгляд:

— Тебе необходимо отправиться домой и помнить, что у меня ужасные манеры и мое место в лесу. Да, непременно запомни это!

— Не говори так! — воскликнула она. Когда Джеймс внезапно вскочил с постели, Тила задрожала от холода. Он заметался, как пантера, стремительный, стройный, грациозный. Потом сбросил с себя бриджи, сапоги и снова накрыл ее своим теплым телом.

Телом дикаря.

Джеймс никогда еще не овладевал Тилой так стремительно, не одарив ее ласками, с такой откровенной чувственностью. Девушке хотелось воспротивиться, и, разозлившись, она обрушила кулачки на его спину. Но тут же сдавленный стон вырвался из ее груди, и Тила еще теснее прижалась к нему. Наступавшая ночь обволакивала девушку, и под ее прикрытием она дала волю своим неистовым чувствам. Спустя какое-то время Тила ощутила, как Джеймс напрягся и вместе с его последним толчком тепло, словно расплавленная лава, заполнило ее. Она затрепетала от восторга и ослепительного наслаждения.

Джеймс крепко обнял ее, но вдруг вскочил, поспешно оделся и, оставив девушку в полном недоумении, стремительно исчез.

Дрожащая Тила, злясь на него и на себя, пошла к остывшей лохани. Умывшись холодной водой, она нетерпеливо растерлась и завернулась в полотенце.

— Будь он проклят! Будь он проклят! Будь он проклят! — твердила девушка. — Дело совсем не в том, что он дикарь. Это грубый и жестокий человек. Я ненавижу его и больше ничего ему не позволю! Не позволю! Не позволю!

Вытащив сорочку и панталоны из комода, Тила оделась, подошла к зеркалу, вытерла волосы и пригладила их.

Когда волосы высохли, она с яростью расчесала их щеткой. Ярость сменилась оцепенением, оцепенение — слезами. Нет, она не станет плакать. Надо одеться и спуститься вниз. А когда он появится в следующий раз…

Дверь почти бесшумно открылась и закрылась. Тила быстро обернулась.

Он вернулся. Сейчас Джеймс, одетый в свои, коричневые бриджи и белоснежную сорочку, выглядел истинным джентльменом. Аккуратно причесанные волосы ниспадали на плечи. Он стоял у двери — высокий, стройный, исполненный достоинства, серьезный и красивый. При виде его у нее мучительно сжалось сердце.

— Мне безразлично, что ты ощущаешь себя дикарем, но в мою комнату не смей входить без стука. Он пожал плечами:

— Я сказал брату, что ты не спустишься.

— А по какому праву ты сделал это за меня? Я спущусь к обеду.

— Едва ли. — Он направился к Тиле и улыбнулся, увидев, как угрожающе она подняла щетку для волос.

— Когда ты здесь, рядом со мной, и принимаешь участие в этой ужасной войне, я полон решимости говорить за тебя.

— Я спущусь.

— Не сегодня.

— Ты не смеешь повелевать мною! Ты пришел сюда как властелин, взял то, что тебе нужно…

— Я был очень, очень голоден… Слезы защипали ей глаза.

— Ты берешь то, что хочешь, — продолжала она, — и потом уходишь. Ты…

— Я пришел сюда, — перебил он ее, — и едва вспомнил о той, кто составляет смысл моей жизни, — о моей дочери. Это из-за тебя я едва вспомнил о ней.

— Ты мог бы сказать… хоть что-нибудь.

— Проклятие! Я же сначала пришел к тебе.

— Ты пришел ко мне узнать, нет ли в доме солдат.

— Ты первая, к кому я пришел.

Тила молчала, глядя на него. Он стоял так близко! Казалось, Джеймс заполнил ее всю, без остатка. Воздух в комнате был наэлектризован, словно в грозу.

— Когда ты проснешься, меня здесь не будет. Но до этого я намерен без устали твердить, чтобы ты уехала домой, оставила все это позади, убежала от меня. Вот чего я хочу от тебя. Сделай это завтра. После сегодняшней ночи.

— Уходи сейчас же!

Но Джеймс покачал головой, и, отчаянно вскрикнув, она обвила его руками. Он подхватил ее, крепко обнял и стал целовать — страстно, неторопливо, чувственно. Его пальцы скользнули по волосам, по спине Тилы к ее ягодицам. Джеймс прижимал ее к себе все сильнее и наконец понес ее к постели, неторопливо снял с девушки сорочку и панталоны, потом разделся сам. Каждое его прикосновение было невыносимо чувственным. Он нежно поглаживал ее кожу, ласкал грудь, целовал, обжигая горячим языком…

Всю ночь Джеймс держал Тилу в объятиях. Наслаждаясь каждой минутой, проведенной с ним, она боялась заснуть, но усталость взяла свое.

Уже задремав, девушка услышала его голос, горячий, решительный:

— Я не полюблю тебя, Тила, никогда не полюблю, не смогу! Уезжай домой, подальше отсюда. — Ее сонные глаза открылись, встретив его лихорадочный взгляд. — Уходи из моей жизни! — гневно потребовал Джеймс, но его губы вновь прижались к ее губам.

— Будь ты проклят! — прошептала она, прильнув к нему.

И снова он любил ее.

Но утром Джеймс исчез, как и предупреждал.

Глава 13

Дни шли за днями.

Поначалу Тила боялась, что объявится Уоррен и заставит ее уехать с ним. Но видимо, благодаря помощи доброго Джона Харрингтона он решил, что она смирилась с мыслью о замужестве. Девушка испытывала угрызения совести перед Джоном и часто размышляла о том, как все обернулось бы, если бы они познакомились при других обстоятельствах и далеко отсюда. До того, как она встретила Джеймса.

От отчима не было никаких известий, и Тила постепенно начала успокаиваться. В Симарроне ей жилось легко, и она радовалась тому, что рядом с ней Тара и Джаррет. Лето было напряженной порой во Флориде. Вместе с усилением жары возрастал и страх. Солдаты заболевали от укусов самых разнообразных насекомых. Тила знала об Этом от молодого капитана Тайлера Аргоси, служившего в окрестностях Тампы. При каждой возможности он спускался вниз по реке к Симаррону. Сначала Джаррет оберегал девушку от разговоров о войне и уединялся с Тайлером в библиотеке. Однако Тара всегда была рядом с мужем, и, когда Тила попросила рассказать, что происходит, та встала на ее сторону. Она убедительно заявила Джаррету, что если уж Тила вынесла жизнь с Майклом Уорреном, то такую сильную девушку ничем не испугаешь. Джаррет Маккензи задумался. У Тилы сжалось сердце, ибо он очень напоминал своего младшего брата! Порой у нее возникало ощущение, что Джаррет относится к ней с неодобрением. Потом казалось, что он понимает ее. Джаррет держался с девушкой как строгий отец, но Тара старалась все смягчить. Иногда поздно вечером, когда они все вместе сидели на крыльце и смотрели, как поднимается над рекой луна, Тила думала, что любовь, которая связывает ее с Симарроном, Тарой, детьми и самим Джарретом, разделяет и он. Джаррет не питал к Тиле неприязни, а просто боялся за нее и за Джеймса. Но при этом считал, что брат в отличие от девушки верно оценивает ситуацию. Ради брата и, возможно, ради самой Тилы он готов был защищать ее так же, как и свою семью.

По настоянию Тары девушку приглашали в библиотеку выпить хересу или бренди и послушать рассказы об истинном положении дел. Солдаты вели трудную жизнь. Семинолам приходилось еще хуже. Но летом, когда болезни косили белых, индейцы собирали урожай, делая запасы на зиму, зачастую очень холодную. Солдаты уничтожали посевы индейцев. Те совершали набеги на фермы, плантации и поселения белых. Шла война не на жизнь, а на смерть. Напряженное время, похожее на душный, давящий, изнурительный зной перед бурей. Генерал Джесэп жаждал бури, строил планы, разрабатывал стратегию, пока солдаты и индейцы занимали выжидательную позицию в эти долгие жаркие летние дни.

Если Тайлер приезжал к обеду, Тила приходила в библиотеку и слушала.

А ночами она ждала. Но Джеймс больше не появлялся в дверях ее балкона, и девушка ничего не слышала о нем.

Как и другие, Тила устала от изнурительной жары, от неизвестности, ожидания и страха. Почти все белые, конечно, опасались нападения индейцев. Тилу же терзал страх за Джеймса.

Время от времени она ездила с Тарой или Джарретом на плантацию Роберта Трента, неподалеку от Симаррона. Ей очень нравился Роберт, и в один душный безветренный день она упросила Дживса проводить ее туда. Девушка приятно провела время с любезным красивым молодым человеком, развлекавшим ее историями о пиратах и путешественниках. Потом он вытащил книгу и карты и рассказал ей о первых племенах, живших на этой территории, об их истреблении. Тила узнала от него, где жили верхние и нижние крики, как они мигрировали на юг. Роберт рассказал, где первоначально селились различные группы, — апачуа, таллахасси, микасуки и другие. Задержавшись, Тила осталась ночевать на плантации.

Дом Роберта был куда меньше, чем Симаррон, но тоже с прекрасными балконами. Проснувшись утром и выйдя на балкон, Тила увидела, что Роберт в одних бриджах стоит у перил напротив своей комнаты. Он не заметил Тилу, поскольку устремил взгляд к деревьям, которые росли вдоль границы его владений.

Тила, проследив за его взглядом, не сразу заметила, что в тени деревьев прячется молодая индианка в одежде из бежевой оленьей кожи и без всяких украшений. Иссиня-черные волосы свободно ниспадали на спину и плечи, обрамляя бронзовое нежное лицо черноглазой красавицы. Коснувшись губ пальцами, индианка исчезла. Озадаченная, Тила вновь взглянула на Роберта. Посмотрев вслед девушке, он вдруг вздрогнул, почувствовав взгляд Тилы.

— Мисс Уоррен. Как вы спали?

— Прекрасно, благодарю вас. Роберт, кто это?

— О ком вы?

— Эта девушка…

— Уверяю вас, там никого не было.

— Как вы прекрасно знаете, — тихо сказала Тила, — я, безусловно, поняла бы…

— Тила! — воскликнул Роберт. — Вы никого не видели. — Потом смущенно продолжил:

— Тут совсем иная ситуация, Джеймс Маккензи — мужчина, сам определяющий для себя правила поведения. Ваш отчим — мясник, но он не перережет вам горло и не убьет вас, если что-то узнает или заподозрит. А вот женщины семинолов никогда не вступают в связь ни с белыми поселенцами, ни с белыми солдатами. Они не предают своих мужчин. Если возникнет хоть малейшее подозрение, что Тамар приходила сюда, девушку убьют ее же родные, а меня сожгут в моем же собственном доме. Понимаете?

— Я никого не видела. — Тила вернулась в свою комнату. Больше она не заговаривала об этом, но много думала.

Дживс приехал за ней после обеда. Ранним вечером с помощью Дженифер она выкупала малыша, поскольку Тара была в коптильне. Малыш улыбался и гулил, Дженифер радостно смеялась. Вскоре вернулась Тара, и Тила заметила, что она пристально смотрит на нее. Когда Йена уложили спать, а Дженифер отправилась в свою комнату, Тила пошла к себе, но Тара остановила ее:

— Тебе понравилось у Роберта?

— Да, он очень интересный человек. Тара улыбнулась:

— Да, он много знает, всем интересуется. Роберт — прекрасный человек.

Тила недоумевала, к чему Тара затеяла этот разговор.

— Ты была там так долго… Мы уже стали надеяться…

— На что? — быстро спросила Тила.

— Что ты… что вы оба… что вам хорошо друг с другом и поэтому ты осталась у негр, — смущенно закончила Тара. Девушка потупила глаза.

— Тара, мало того, что я, считаясь невестой одного мужчины, в то же время…

— Спишь с другим?

— Вообще-то, — с легким раздражением ответила Тила, — сейчас я ни с кем не сплю. — Она очень давно не видела Джеймса и страдала от этого. Больнее всего было ощущение покинутости, хотя он часто относился к ней как к врагу.

Тара обняла девушку;

— Ты не так поняла меня. Я вовсе не осуждаю тебя. Напротив, ты приехала сюда преисполненная мужества, а меня привезли почти насильно. Я очутилась здесь лишь потому, что бежала от еще большего зла.

Тила удивленно приподняла бровь, и Тара улыбнулась.

— Это длинная история. Я пряталась в Новом Орлеане и случайно встретила Джаррета и Роберта. Джаррет женился на мне только для того, чтобы увезти из Нового Орлеана.

— Не может быть! Он обожает тебя!

— Да, мне необычайно повезло, — согласилась Тара, — однако все начиналось совсем не так. И вообще я рассказываю это тебе потому, что Роберт был мне настоящим другом в то время. Настолько близким, что тогда это сердило Джаррета. Так вот, зная Роберта и его доброту, я надеялась, что между вами что-нибудь возникнет.

Тила покачала головой:

— Нет, для меня он только друг, как и для тебя.

— Значит, ты все еще любишь Джеймса. — Тара печально посмотрела в окно.

— Не знаю, люблю ли я его, — солгала Тила, страдая от ущемленной гордости, — но он мне не безразличен, и я не могу изменить… своему чувству.

— Я люблю Джеймса и понимаю твои чувства. Однако и он не изменит себе. Ты не представляешь, как глубоко Джеймс скорбит о Наоми и умершем ребенке. Ты, подопечная Майкла Уоррена, не принадлежишь его миру. Боже милостивый, Тила, я не вижу для тебя счастливой развязки, понимаешь?

— Я ничего не прошу у Джеймса Маккензи.

— Ты ждешь его. И никто из нас не знает, когда он появится и появится ли вообще.

Девушка стиснула руки, чтобы скрыть предательскую дрожь, и опустила голову, не желая встретиться взглядом с Тарой.

— Вероятно, мне следует уехать.

— О Боже! Я вовсе не это имела в виду! — в ужасе воскликнула Тара. — Мы рады тебе, клянусь! Нам приятно твое общество. Дженифер и я любим тебя, малыш обожает.

Тила едва сдержала слезы.

— Я тоже всех вас люблю. Очень. И я так благодарна!

— Я сказала все это не для того, чтобы обидеть тебя. Надеюсь, ты понимаешь. И я видела, как Джеймса тянет к тебе. Но… о Боже, это такая ужасная ситуация! — Тила кивнула. — Нам пора одеваться к обеду, — добавила Тара.

Когда девушка подошла к двери, Тара окликнула ее:

— Тила?

— Да?

— Он увлечен до умопомрачения. Не сомневаюсь, Джеймс утопил бы меня, узнав, что я убеждаю тебя обратить внимание на кого-то другого.

— Джеймс сам посоветовал мне выйти замуж за другого.

— У него есть причины желать этого: он заботится о твоей безопасности, боится за твою жизнь, хочет, чтобы ты находилась подальше от военных действий. Но Джеймс очень увлечен. Уверена, ему было больно уходить, но он понимал, что должен так поступить. Не знаю, сможет ли он уйти еще раз.

— И я не знаю. — Оставив Тару, девушка пошла переодеваться к обеду.

Тила сидела с Тарой и Джарретом за большим обеденным столом. Они вели непринужденную беседу, избегая военной темы. Джаррет, посмотрев на девушку темными непроницаемыми глазами, спросил ее о визите к Роберту. Она ответила, что Роберт здоров и визит к нему доставил ей большое удовольствие.

И тут прибыл гонец. Дживс вошел в столовую и что-то тихо сказал Джаррету. Тот извинился и покинул комнату, оставив недоумевающих женщин. Через минуту Тара вскочила, Тила последовала за ней, и они, выбежав на крыльцо, увидели семинола с темным морщинистым лицом и длинными черными волосами, тронутыми сединой. Он сидел на тощей лошади, ожидая, пока Джаррет прочитает письмо.

— В чем дело? — встревожилась Тара.

— Ничего. Все в порядке, — ответил Джаррет и тут же заговорил с индейцем на его языке. Тот подавал реплики тихим голосом, так внимательно глядя на Тилу темными глазами, словно собирался кому-то рассказать о ней.

Она не поняла ни слова из беседы, но была уверена, что Джаррет предлагает индейцу гостеприимство. Тот взял кожаные мешки, принесенные Дживсом, видимо, поблагодарил Джаррета, но отказался взять что-то еще. Индеец явно не мог остаться. Махнув на прощание рукой Джаррету, он направил свою жалкую лошадь в чащу.

— Кто это? — спросила Тила.

— Может, вернемся за стол?

— Но…

Джаррет направился в дом. Женщины последовали за ним. Когда все снова уселись, Джаррет пригубил вино.

— Прошу вас! — взмолилась Тила.

Он удивленно посмотрел на нее и улыбнулся.

— Тила, ничего не случилось. Это был Джим Джонсон, метис из племени моего брата.

— Значит…

— Он привез известие от моей мачехи. Она сообщает, что жива-здорова и находится вне опасности.

— Мачеха! — изумилась девушка.

— Мэри Маккензи, — пояснила Тара.

— Мать моего брата. — Джаррет наблюдал за Тилой. — Она воспитала нас обоих.

— И она живет там… где-то, в то время как солдаты вроде моего отца выслеживают индейцев и убивают женщин и детей?

— Твоего отчима, — уточнила Тара. Но Тилу охватил гнев.

— Джаррет, как же вы допускаете, чтобы она жила в болотах и лесах, подвергаясь опасности?

— А разве я могу помешать ей?

— Но вы должны…

— Тила, — прервала ее Тара. — Мэри отказалась жить с нами. Я умоляла ее согласиться, и Джаррет тоже, как, кстати, и Джеймс. Ее жизнь тяжела и полна лишений. Но Мэри привыкла к ней и считает ее такой же полноценной, как и мы свою.

— Но… — снова начала Тила.

— Хватит! Я не имею права навязывать ей мой образ жизни! — взорвался Джаррет.

Но Тила не понимала, что зашла слишком далеко.

— А что, если солдаты победят? Что, если воинов убьют, а женщин и детей увезут на запад? Что вы будете делать тогда? Неужели вы позволите ей умереть?

— Тила, для некоторых образ жизни — это сама жизнь, — быстро вмешалась Тара. Только увидев выражение ее глаз, девушка замолчала.

Но было уже поздно. Джаррет вскочил, бросив салфетку на стол, однако задержался у ее стула.

— Не беспокойтесь, мисс Уоррен. Пока я дышу, ни одному члену моей семьи ничто не угрожает. Но я не намерен навязывать свои взгляды мачехе или брату. И я не могу воевать за Джеймса. Каждый человек ведет свою войну.

Он вышел. Тила жалобно посмотрела на Тару.

— Извини. Я не имела на это права, но очень удивилась, узнав, что его мачеха живет в джунглях… Тара покачала головой и чуть улыбнулась:

— Все будет хорошо. Джаррет ужасно страдает, тревожась за мачеху. Он боготворит Мэри, как и я. Джеймс и Джаррет умоляли ее после смерти Наоми переехать в Симаррон, но она так же горячо просила позволить ей остаться со своим народом и идти на юг.

— Какая она? — Тила знала, что вопрос прозвучал глупо, ибо у них с Джеймсом нет будущего и им следует держаться подальше друг от друга. Ему это удалось. Но она ничего не могла поделать с собой.

— Мэри? — Тара задумалась. — Она очень хорошая: щедрая, отдает всю себя без остатка. Сильная, умная. — Тара улыбнулась. — Видишь, каких сыновей она вырастила.

— А Наоми, какая она была? Тара на мгновение замялась.

— Каждый мужчина счел бы ее красавицей. Она стала частью Джеймса, его жизнью, она понимала его народ. Он не просто желал ее, а глубоко любил. Тила…

Девушка улыбнулась и встала.

— Не нужно, пожалуйста. Ничего не нужно говорить мне и жалеть тоже. Я взрослая и отвечаю за свои поступки. Ты очень добра и так горячо переживаешь за всех, кто тебя окружает. Не переживай из-за меня.

— Тила…

Но та, сделав вид, что не слышит, поспешила на крыльцо. Она подставила лицо ветру и обхватила руками колонну. Девушке казалось, будто ее бросили в ад. Да, они замечательные люди, но ей больно находиться рядом с ними. Тила полюбила эти края, закаты, жару, взмывающих в небо экзотических птиц… но ей нет места в этой жизни. Она покинет все это, но бежать придется быстро и долго, иначе ее вновь силой вернут домой. Разве что удастся перехитрить солдат.

— О Боже! — прошептала вслух Тила, прижав руки к вискам. И тут она услышала сзади скрип кресла-качалки. Обернувшись, девушка увидела Джаррета, залилась румянцем и опустила голову. Он встал и, подойдя к Тиле, приподнял ее подбородок.

— Если я жесток и нетерпелив, — мягко сказал он, — то это не намеренно.

Отпрянув, она пожала плечами:

— Вы не жестоки. И, как я уже сказала Таре, вам незачем беспокоиться за меня. Я вовсе не такая хрупкая. Все, что произошло здесь, случилось по моей воле, и я сама несу за это ответственность.

Тилу удивило, что Джаррет улыбается, словно его позабавили. Усевшись на крыльцо, он прислонился спиной к колонне.

— Вы вовсе не кажетесь хрупкой. — Она приподняла бровь, и Джаррет улыбнулся еще шире. — И в этом, моя дорогая мисс Уоррен, заключается стоящая передо мной дилемма. Ради брата я готов заботиться о вашей безопасности. Ради брата, который, с одной стороны, страстно желает вас, а с другой — раньше самого Майкла Уоррена подтолкнул бы вас к браку с Джоном Харрингтоном, чтобы удалить из этих опасных мест. Что же касается хрупкости, то этого в вас нет! Напротив, именно ваша непреклонная воля, решительность и, конечно же, изысканная красота привлекли моего брата, сделали его одержимым.

— Значит, и вы подтолкнули бы меня к браку с Джоном Харрингтоном? — с горечью спросила Тила.

— Возможно…

— Если вы сердитесь…

— Я не сержусь, скорее испытываю чувство вины. Я привез вас сюда, не представляя себе, что все так сложится между вами. Как бы мне хотелось, чтобы здесь вы нашли свое счастье!

Типа улыбнулась:

— Вы рассердились на меня, поскольку я не понимала, что Мэри должна жить своей жизнью, и были правы. Мне следовало усвоить это скорее, чем кому бы то ни было. Люди должны жить той жизнью, которую избрали. Я не жалею о том, что произошло, каким бы мрачным ни было мое будущее. Да, я ни о чем не жалею.

Джаррет пристально посмотрел на нее:

— Джим Джонсон действительно привез сообщение от Мэри, но он видел и Джеймса. Ее сердце замерло.

— Да?

— Джеймс на совете с Оцеолой, Филиппом, Джампером, Маканопи и другими. Он жив и здоров.

— Но он на пути у солдат.

— Джеймс здоров, Тила, и способен позаботиться о себе. Она кивнула:

— Благодарю вас.

— Вам следует немного поспать.

Еще раз поблагодарив его, она пошла в дом. Джеймс, конечно же, знал, что Джим Джонсон направляется в Симаррон. И ничего ей не передал! Ему нечего ей сказать, он уже все сказал раньше.

Тила заснула очень поздно и спала плохо. Разбудил ее громкий стук в дверь. Встревоженная Тара звала ее:

— Тила, проснись! Быстрее!

Тила бросилась к двери и, распахнув ее, увидела бледную Тару.

— Джеймс?.. — в ужасе прошептала Тила.

— Нет-нет! Это… Майкл Уоррен. Он приехал за тобой. С Джеймсом ничего не случилось! Тила испытала неимоверное облегчение, но вдруг все почернело, и она упала в обморок.

Она очнулась в постели. Рядом стояла обеспокоенная Тара.

— Ты только дыши глубже. Я что-нибудь сделаю, если Джаррет не поможет. Я… я застрелю его. Тебе не придется ехать с ним…

— Тара! — Тила села и откинула назад волосы, преодолевая слабость. — Прошу тебя! Я не боюсь Майкла Уоррена. Просто я испытала такое облегчение… Увидев тебя, я ужасно испугалась. За Джеймса.

— Уоррен приехал за тобой. Его перевели в только что построенный и сильно укрепленный форт. Вместе с ним туда направляются Тайлер Аргоси и доктор Брэндейс, так что уверена, тебе ничто не угрожает. Однако уезжать нет необходимости, наверняка можно что-то придумать…

— Тара, ты же не застрелишь Майкла Уоррена ради меня. — Девушка через силу улыбнулась.

— Но все же…

— Ничего страшного. Я не боюсь его, правда. И помни: я помолвлена с Джоном Харрингтоном. Майкл поневоле будет сдерживаться.

— Сомневаюсь.

Тила поднялась с постели:

— Сейчас я оденусь и спущусь.

Одеваясь, она старалась не думать, но, к своему удивлению, поняла, что готова ехать с отчимом. Девушка по-прежнему любила Симаррон и людей, проявивших к ней столько доброты.

Тем не менее, хорошо зная Майкла Уоррена, она считала дни, проведенные здесь, временной передышкой в борьбе с ним. Кроме того, в Симарроне все напоминало о Джеймсе и заставляло ее страдать.

Когда Типа спустилась, молчаливый и расстроенный Дживс проводил ее в библиотеку. У дверей она поцеловала его в щеку.

— Со мной все будет хорошо, Дживс!

Джаррет Махкензи стоял за своим письменным столом — высокий, прямой, внушительный. Джошуа Брэндейс и Тайлер сидели в креслах лицом к столу, а Майкл Уоррен, стоя у глобуса, медленно вращал его. Неподалеку от него девушка увидела очень напряженную Тару. Когда вошла Тила, все молчали, но она была уверена, что ее появлению предшествовал весьма бурный разговор.

Джошуа и Тайлер встали.

— Мисс Уоррен! — радостно воскликнул Джошуа, подойдя к девушке и взяв ее за руки. — У Тайлера была приятная возможность часто посещать вас. А я, увы, один раз увидев вас, очень скучал.

— Благодарю вас, доктор Брэндейс, я тоже рада снова встретиться с вами. — Тила заметила, что отчим холодно и сурово взирает на нее.

— У тебя будет много возможностей наслаждаться обществом доброго доктора, Тила. Я получил назначение в форт Деливеренс и должен доставить туда людей и провиант. Даже господин Маккензи считает это место безопасным для тебя, поскольку со мной едут двести человек и еще больше находятся в Деливеренсе. Не сомневаюсь, что ты захочешь отправиться с нами. Ведь и Джон Харрингтон тоже иногда будет приезжать туда.

— Майор Уоррен, вам предстоит дорога почти в сто миль через опасную территорию, — сурово заметил Джаррет.

— Но, — поспешно вмешалась Тила, смущенно улыбнувшись ему, — я очень хочу увидеть эти места.

При таком количестве солдат мне ничто не угрожает. А если доктору Брэндейсу понадобятся мои услуги…

— Безусловно, понадобятся. — Доктор посмотрел на Джаррета. — Мисс Уоррен чрезвычайно расторопна и весьма полезна. У нее дар от Бога.

— Вы можете остаться здесь. Более того, мы предпочли бы, чтобы вы остались, — проговорил Джаррет.

— «Мы»? — переспросил Майкл Уоррен.

— Моя жена и я, сэр, — ответил Джаррет.

— От всего сердца благодарю вас обоих и надеюсь, что еще вернусь. — Тила потупилась. — Если Джон приедет в форт Деливеренс, я должна быть там.

— Джон ведь часто наведывается и сюда, — заметил Джаррет.

— Харрингтон, как и я, сэр, приписан к территории к югу от Сент-Августина, где, похоже, собрались многие из агрессивных вождей, чтобы обсудить войну и другие дела. В ближайшие месяцы мы выкурим их оттуда. У нас там большие силы, Маккензи, заверяю вас, хотя в этом и нет необходимости. Ведь Тила — моя дочь.

— Падчерица, — в унисон сказали Джаррет, Тара, Тила и даже Тайлер Аргоси.

Легкая улыбка заиграла на губах Типы, но Майклу это уточнение не понравилось.

— Тила — моя подопечная, и я отвечаю за нее.

— У меня все будет прекрасно, — искренне сказала девушка Джаррету.

Он развел руками:

— Что ж, если вы хотите ехать…

— Да.

— Я помогу тебе уложить вещи, — предложила Тара.

— Может, на этот раз мне не стоит выпускать Тилу из поля зрения? — Майкл бросил на падчерицу настороженный взгляд.

— Я очень скоро спущусь, — заверила его Тила.

— Ладно, можешь не спешить. Как только женщины вошли в комнату Тилы, Тара сказала:

— Тебе нет необходимости уезжать. Ты согласилась потому, что не хочешь причинять неприятности мне и Джаррету. Не бойся этого.

— Тара, все будет хорошо, вот увидишь. Джошуа и Тайлер сопровождают Майкла. Ему придется вести себя прилично в их обществе.

— Но…

— Тара, я больше не могу оставаться здесь. Я люблю дом, люблю детей. Мне нравится ездить к Роберту, читать его книги. Но я чувствую, что должна уехать. Рядом с Джошуа я буду что-то делать, помогать выхаживать раненых, — Ладно. Я согласна с тобой. Но Джеймсу это не понравится.

— Я только и слышу, что Джеймс должен вести свою войну и жить своей жизнью. Ну так и мне нужно сделать то же самое — или я сойду с ума!

Когда Тила собрала вещи, женщины крепко обнялись на прощание. Девушка поцеловала малыша, и у нее защемило сердце. Еще тяжелее было расставаться с Дженифер. Джаррет, строго посмотрев на Тилу, смягчился и обнял ее.

— Берегите свою рыжую головку, мисс Уоррен.

— Обещаю.

— Интересно, догадывается ли мой брат, как сильно вы его любите?

— Надеюсь, что нет, поскольку он не испытывает ко мне подобных чувств.

— Джеймс отдал бы за вас жизнь. Чего же еще желать?

— Он отдал бы жизнь за многих; думаю, эта черта у вас общая.

Джаррет покачал головой:

— Для него эта война совсем не то, что для вас. Попытайтесь понять это. И не сомневайтесь: он отдал бы жизнь за вас. Именно за вас, Тила, а не во имя какой-то цели. Я же говорил вам, что Джеймс — реалист.

— А я — нет? — Тила поцеловала Джаррета в щеку. — Не тревожьтесь. Я не допущу, чтобы он умер за меня. Если когда-нибудь еще увижу его, — с болью добавила она.

— Я почти хочу, чтобы вы не встретились, но, как ни странно, убежден: мы еще увидимся. Поэтому повторяю: берегите вашу прекрасную рыжую головку, будьте здоровы, не подвергайте себя опасности.

— И вы тоже.

К глазам девушки подступили слезы, и она, быстро повернувшись, направилась к кораблю, где ее ожидал отчим.

Джошуа помог девушке подняться на палубу.

Она обернулась. Вся семья Маккензи провожала ее взглядом. Высокий темноволосый Джаррет, положив одну руку на плечо Дженифер, другой обнимал за талию жену, которая прижимала к груди малыша. Тила помахала им, уже не сдерживая слез.

Корабль отошел от пристани Маккензи и направился вниз по реке.

За спиной Тилы раздался тихий голос:

— Мы будем один день плыть по реке, а потом двинемся пешим строем в глубь территории. Сейчас, когда нас могут услышать, я ничего тебе не скажу. Но клянусь, когда мы сойдем на берег, я о многом потолкую с тобой. — С этими словами Уоррен удалился.

Причал Маккензи вскоре исчез за изгибом реки.

Глава 14

Отряд двигался быстро. На второй день последнее транспортное судно — рыболовная шхуна, «позаимствованная» у рыбака в Тампе, — достигла причала, откуда должен был начаться поход на восток. Отряд под командованием Майкла Уоррена насчитывал двести солдат: среди них пятьдесят пять всадников и сто сорок пеших — добровольцы, солдаты регулярной армии, а также несколько моряков, посланных командованием для подкрепления сухопутных сил.

Они быстрым маршем шли через некогда цветущие земли индейцев, расчищая путь, и везли с собой припасы из форта Брук. В обозе были ружья, сумки для провизии и палатки — простые и госпитальные, поводья, упряжь, подковы, чайники, инструменты и провиант: мешки с рисом и кукурузой, терпкие вина, продукты, способные выдержать изнурительную жару, донимавшую отряд изо дня в день. Джаррет часто рассказывал Тиле о жизни индейцев. Сейчас она могла бы сказать ему, что жизнь солдат, посланных выследить этих индейцев, почти так же тяжела. Но Джаррет наверняка знал и это.

Состав солдат был неоднородным. Среди них было много иммигрантов, едва говоривших по-английски. Но, как ни странно, встречались и образованные люди — юристы, священники. Вся страна переживала тяжелый финансовый кризис, и на военную службу нередко поступали только затем, чтобы прокормить себя и свои семьи. Тила кое с кем подружилась.

Однако она приобрела и врагов среди кадровых военных, входивших в окружение ее отчима.

На третий день марша через полуостров они обнаружили небольшую группу индейцев ючи и для расправы с ними направили одну роту.

Там было не больше пятидесяти индейцев, наверное, около двадцати воинов с женами и детьми.

Тила знала это, поскольку всему отряду пришлось потом пройти через уничтоженную деревню. Девушка никогда еще не испытывала такого ужаса: тела воинов и окровавленные, изуродованные тела мирных людей лежали повсюду. Ужас охватил не только ее. Она слышала, что тихо говорили солдаты, ехавшие рядом с ней. В подобной расправе не было необходимости. Господь никогда бы не одобрил такого жестокого убийства, даже если индейцы и варвары.

Тила словно окаменела и почти не замечала слез, бежавших по ее щекам.

К вечеру отряд остановился у реки. Мужчины быстро спешились и начали разбивать лагерь. Неподалеку Тила увидела Тайлера, отдававшего приказы, и подошла к нему:

— Капитан Аргоси?

— Тила?

— Кто командовал нападением на ючей?

— Тила, вам не следует вмешиваться…

— Так кто же, Тайлер? — твердо повторила она.

Рядом с Тайлером стоял молодой солдат.

— Да это капитан Джулиан Хэмптон. Он вон там, у реки, мэм, — с готовностью сказал он.

— Солдат, займись палаткой! — распорядился Тайлер, но Тила уже направилась туда, где умывался молодой капитан.

Едва девушка приблизилась, он обернулся — красивый мужчина с холеными усами, карими глазами и густой копной рыжевато-каштановых волос. Подойдя, Тила дала капитану пощечину, совершенно ошеломив его.

Он изумленно и растерянно смотрел на девушку, потирая щеку. Тила вновь подняла руку.

— Вы что, не в себе, мисс? — выдохнул Хэмптон. Она подумала, что действительно спятила. Ну и пусть, ей все равно. Девушка собиралась еще раз ударить его, но тут кто-то схватил ее за руку. Это был Джошуа Брэндейс.

— Как вы могли? — в ярости крикнула она. — Как вы могли убить младенцев?

— Тила, пойдемте, — сказал Джошуа.

— Тила! — Тайлер Аргоси быстро подошел к ним и попытался увести девушку.

— Подожди! — воскликнул Хэмптон. — Не уводи ее, Тайлер. Мисс Уоррен, то, что вы видели, — лишь одна сторона войны. Белых младенцев тоже убивают. И белых женщин, таких же молодых, как вы. Вы поймете все, когда один из этих краснокожих занесет над вами нож и ваши рыжие волосы станут его трофеем.

Хэмптон нахлобучил на голову шляпу и ушел.

— Увы, Тила, такое случается, — сказал Джошуа Брэндейс.

— Знаю, но разве это дает нам право убивать детей?

— Нет, — согласился Брэндейс, — не дает. Но ты одна не можешь противостоять всей армии, девочка моя. Приказы здесь отдает твой отчим. Пойдем, забудь об этом.

— Я никогда не забуду этого.

— Пойдем, выпей виски и отдохни.

Дрожащая Тила выпила с Джошуа виски. Как только поставили палатки, она ушла к себе. Она спала очень беспокойно, а утром, открыв глаза, увидела Майкла Уоррена.

Схватив девушку за руку, он вытащил ее из постели.

— Отойдем от лагеря и там поговорим.

Он потащил ее по полю, уставленному палатками. Солдаты отдавали Уоррену честь; Майкл вывел Тилу за пределы лагеря.

— Не смей осуждать действия моих офицеров или мои приказы, слышишь?

— Вы приказали солдатам убивать детей!

Внезапно Уоррен ударил ее по лицу с такой силой, что Тила, вскрикнув, пошатнулась и упала в грязь у кромки воды. В глазах у нее потемнело.

— Ты ничего не знаешь ни об этой войне, ни о том, что хорошо или плохо. Ты — маленькая потаскушка, получавшая сведения только от метиса. Но предупреждаю: если ты еще раз вздумаешь сделать из меня посмешище, я отлуплю тебя кнутом перед всей армией.

— Прекрасно! Сделай это!

При этих словах уже удалявшийся в лагерь Уоррен вернулся. Вскочив, она отступила. Глаза ее полыхали ненавистью.

— Ты не в Симарроне. Джаррет Маккензи и его брат-метис, может, и имеют влияние на этом полуострове, но уверяю тебя: армия — могущественная сила, а я занимаю в ней важное положение. И хочешь знать почему? Возможно, белые в Бостоне в глубине души и сочувствуют бедному благородному дикарю, но на юге они хотят двигаться дальше, в глубь полуострова, чтобы вытеснить отсюда семинолов. Белым политикам нужны люди, способные осуществить эту задачу, а я, Тила, солдат, умеющий делать дело. Для меня метис — тот же индеец. От Джеймса Маккензи у нас не меньше неприятностей, чем от самого Оцеолы, и я с удовольствием бы пристрелил это индейское отродье, попадись он мне. Только попробуй взбунтоваться, и я устрою на него настоящую охоту. За моей спиной сотни солдат. Я сделаю так, что он станет главным преступником, разыскиваемым на этой территории. Я буду охотиться на него, как на ягуара. Попробуй еще раз грубо заговорить со мной, попробуй ослушаться меня еще раз…

— Я подчинилась твоему приказу. Я помолвлена с Джоном Харрингтоном.

— Джон Харрингтон воюет к югу отсюда. Ты пока не жена ему, а по-прежнему моя дочь, обязанная подчиняться мне. Кстати, Тила, теперь и солдаты снимают скальпы с индейцев, неофициально, разумеется. И если ты еще раз поставишь меня в неловкое положение, я получу скальп Джеймса Маккензи! Даже если для этого мне придется задействовать целую армию. Итак, надеюсь, мы поняли друг друга?

— Да.

— Что «да»?

— Да, мы поняли друг друга.

— Да, сэр, мы поняли друг друга.

— Да, сэр, мы поняли друг друга.

Майкл Уоррен улыбнулся и направился к лагерю.

Несмотря на жару, девушку била дрожь. Она твердила себе, что сильнее его, что выдержит, не допустит никаких ошибок и непременно одержит верх над отчимом.

Но внезапно от сильного приступа тошноты у нее в глазах снова потемнело. Девушка склонилась над водой, омыла лицо и постаралась подавить тошноту. Наконец это ей удалось.

Решимость одолеть Уоррена укрепилась. Не все ли равно, какую войну они ведут? В конце концов она победит.

Много вождей и воинов собиралось к юго-западу от Сент-Августина. Все прибыли оттуда, где воевали; с севера приехали немногие, ибо солдаты успешно вытеснили индейцев с богатых земель к югу от Таллахасси, Белой Столицы, по иронии судьбы названной в честь тех, кто обитал там тысячи лет. Их оттеснили к востоку от Сент-Августина, к западу от Тампы, к югу от Окалы. Даже «хорошие» испанские индейцы подвергались нападениям, и им пришлось воевать.

После массового побега индейцев из форта Брук пошли слухи, будто даже сам генерал Джесэп, хоть и не мягкий, но все же здравомыслящий человек, заявил, что среди индейцев нет ни одного человека чести. Он называл Оцеолу отступником, заключавшим соглашения лишь к собственной выгоде, а потом нарушавшим их.

Этим вечером вокруг ярко горящего костра собралось много влиятельных воинов. Кое-кто приехал с женами и семьями. Здесь теперь уже не было аккуратных бревенчатых хижин. Они соорудили шалаши, хути, как их здесь называли, — незамысловатые укрытия из лапника и листьев капустных пальм, — на случай непогоды. Их ставили наспех, ибо вскоре и туг могли появиться белые солдаты и, оттесняя индейцев, сжечь все постройки.

Оцеола уже не был лидером, но сегодня, когда они обсуждали войну, жизнь, смерть и вопросы выживания, играл очень важную роль. Однако он мрачно смотрел на огонь, ожидая, когда Джеймс прочтет письмо, взятое из ранца погибшего белого солдата.

Джеймс оглядел сидящих вокруг костра: Аллигатора, Миканопи, Коуэту и Коакоочи, или Дикого Кота, сына короля Филиппа. Потом снова взглянул на письмо.

— Солдат писал своему дяде. Он спрашивает о семье и рассказывает о генерале Джесэпе. Судя по всему, Джесэп попросил помощи правительства для борьбы с индейцами. Джесэп намерен привлечь других индейцев для борьбы с нами: переманить шауни, делаваров, кикапу, сиу и чоктавов. — Джеймс никогда не лгал лидерам семинолов, даже чтобы потрафить им. — Генерал Джесэп просит правительство заплатить этим индейцам, чтобы они воевали против нас как против традиционных врагов. Он считает, что они согласятся убивать воинов, брать пленных, порабощать женщин и детей.

Дикий Кот возмущенно фыркнул.

— Бегущий Медведь, расскажи нам все остальное, — тихо, но твердо попросил Оцеола. Джеймс пожал плечами:

— Это все. Солдат жалуется на скудный рацион, маленькое жалованье и сообщает, что больше не пойдет в армию.

— Мы будем воевать и убьем сиу, чоктавов и любого другого врага так же, как белых солдат! — гневно воскликнул Коуэта.

— Мы убьем тех, но придут новые, — заметил Оцеола.

— Мы убьем их! — откликнулся Дикий Кот.

— И придут новые, — тихо проронил Джеймс.

Дикий Кот вдруг вскочил. Это был высокий и красивый молодой мужчина с приятным, но изуродованным шрамами лицом. Он получил свое имя после схватки с пантерой, которую еще мальчиком нечаянно потревожил. Сжав кулаки. Дикий Кот в упор смотрел на Джеймса.

— Ты говоришь как один из них. Может, добиваешься, чтобы мы уступили их требованиям?

Джеймс покачал головой и поднялся, не отводя твердого взгляда от Дикого Кота.

— Я никогда не предавал друга и никогда не воевал против моего народа. Я делал все от меня зависящее, чтобы сообщать условия и в ответ передавать требования. Я…

— Ты ничего не понимаешь. Бегущий Медведь, потому что у тебя не чистая кровь, а ум затуманен.

— Кровь Оцеолы, возможно, еще белее, чем моя. У многих мужчин нашего поколения течет в жилах кровь белых. Не стоит из-за этого бросать мне вызов.

— Ты не понимаешь! — закричал Дикий Кот. — Ты ищешь в белых хорошее. Послушай меня. Они хотят, чтобы мы ушли отсюда. Если им не удастся убрать нас, они уничтожат всех.

— Не все белые хотят этого.

— Политика белых требует, чтобы солдаты сделали это. Ты воюешь с нами лишь тогда, когда нож оказывается в дюйме от твоего сердца.

— Я не стану нападать на плантации! — гневно воскликнул Джеймс, простирая руку к вождям. — Мне известна тяжелая судьба наших детей. Женщины душат своих младенцев, чтобы избавить их от мук голода. Солдаты разбивают головы малышам, лошади топчут плачущих детей. Так вот, я клянусь: мой белый брат не возьмет в руки оружие, не будет воевать рядом с теми, кто уничтожает детей семинолов. Его уцелевшая племянница — ребенок семинола. Моя белая невестка рисковала жизнью из-за моей семьи. Мой брат и его жена считают мою дочь, живущую у них, невинной, доверчивой, любящей девочкой. И я думаю так же. Мой единственный племянник — белый. Я не стану участвовать в налетах, где погибают дети белых, — по злому умыслу или случайно. Я держал на руках белого младенца. Мой белый брат был с моей женой и моим ребенком, когда они умирали, хотя другое боялись лихорадки. Я всегда честно говорил о своих намерениях и взглядах. Ты можешь назвать меня за это предателем?

Дикий Кот, несмотря на вспыльчивость и гневливость, учился быть лидером. Он терпеливо выслушал Джеймса.

— Не стану сейчас оспаривать твои убеждения, Бегущий Медведь. — Внезапно Дикий Кот ударил себя кулаком в грудь. — Мы должны сражаться за наш образ жизни, за наших детей, за их землю и выживание.

— Мы сражаемся, — твердо сказал Оцеола, — продолжаем сражаться. Когда солдаты преследуют нас, мы разделяемся, чтобы избежать встречи с ними. Мы достигли этих мест потому, что они не могут выследить нас в наших тайных убежищах. Им не удается победить потому, что мы хорошо сражаемся, а потом бесследно исчезаем. Не следует забывать об этом.

— Иногда нам приходится говорить с ними, — заметил Коуэта. — Джесэп направил своих посланников с большим запасом белой материи, чтобы мы без опаски приближались к его вождям, когда желаем поговорить.

Оцеола встал:

— Сейчас нам нечего сказать им. Пусть генерал Джесэп планирует свою великую кампанию. А мы будем наблюдать, выжидать и сражаться. Что до меня, то, если Бегущий Медведь обратится ко мне с просьбой позволить женщинам и детям подчиниться условиям белых, я не пойду против тех, кто отчаялся. Однако помни. Бегущий Медведь: есть и такие, кто скорее убьет своих родных, чем разрешит им склонить голову перед белыми. Будь осторожен, ведя переговоры с белыми солдатами: они могут предать тебя. Это все. Если придешь ко мне и попросишь поговорить с солдатами, я сделаю это. Однако знай — я буду сражаться до последнего вздоха.

Отойдя от костра, Оцеола закутался в одеяло, прикрывавшее его плечи.

Джеймс подумал, что слово его твердо, но сам он выглядит и чувствует себя плохо, если в разгар лета кутается в одеяло.

Все начали расходиться. Джеймс пристально смотрел на огонь. Он устал от затянувшейся войны, его утомили постоянные нападки. Все прочие на этом совете хотя бы знали, с кем воюют. А он чаще всего сражался лишь для того, чтобы не потерять рассудок.

Взгляд Джеймса упал на длинные ноги в ярко-красных гамашах, и он поднял голову. Перед ним стоял Дикий Кот.

— Мальчиками мы росли вместе и давно стали друзьями. Джеймс кивнул:

— Я и теперь не враг тебе.

— Иногда я злюсь, потому что ты многое видишь. Но потом понимаю, что ты приходишь к нам с мудрыми советами, хотя мог бы отвернуться от нас и жить жизнью белого человека.

— Я не всегда понимаю свою роль во всем этом, — признался Джеймс, — но хочу, чтобы все здраво оценивали ситуацию. Однако это битва, которую нельзя выиграть.

— Нет, друг мой, ты не проиграл, ибо понимаешь, к чему стремишься.

— Надеюсь, ты прав.

— Да, прав. Но ты одинок, а это плохо для тебя. Подсолнух — вдова моего двоюродного брата, Летящей Птицы. Как ближайший родственник ее мужа, я могу освободить ее от необходимости носить траур в течение многих лет. Я сделаю это для тебя, Бегущий Медведь. Принеси ей свадебный подарок, и твои ночи не будут такими безрадостными. Ведь нам предстоят трудные дни.

Джеймс видел, что Дикий Кот говорит искренне.

— Дикий Кот, благодарю тебя, но…

— Она очень молода и красива.

— Вот поэтому я и не причиню ей боли. Она достаточно настрадалась.

— Ходят слухи о тебе и белой женщине. Ты отказываешься от Подсолнуха потому, что она не белая? — гневно спросил Дикий Кот.

— Ты знаешь, что это не так. Наоми была из семинолов, и я любил ее всем сердцем.

Это, видимо, несколько укротило Дикого Кота, но не удовлетворило его любопытства.

— А как насчет белой женщины?

— Какой краснокожий отважится полюбить белую женщину? — В голосе Джеймса прозвучала едва скрываемая горечь.

— Тот, у которого под красной кожей течет кровь белых. И тот, кто приблизился к рыжеволосой дочери Уоррена, необыкновенной красавице, редкой птице.

— Что ты знаешь о ней? — удивился Джеймс. Дикий Кот улыбнулся:

— Она — дочь Уоррена, а это значит, что есть воины, которые не пощадят ее красоту, молодость, невинность.

— Скажи, что тебе известно о дочери Уоррена? — потребовал Джеймс.

— Ее волосы словно пламя. Золотисто-красноватые, пылающие, как костер. Очень густые и пышные. Так и тянет дотронуться до них, хоть она и белая. Дочь Уоррена стройна, как тростник, но у нее тело женщины. Удочери Уоррена глаза зеленые, как поля после дождя.

Джеймс убеждал себя сдержать гнев и страх. Какой толк вцепляться в горло Дикому Коту?

— Где ты видел ее? — спокойно спросил он, но, не выдержав, добавил:

— Где, черт бы тебя побрал?

Но Дикому Коту хотелось дразнить Джеймса, и он рассмеялся:

— Я хорошо описал ее. Ты ведь не подозревал, что и мы знаем дочь Уоррена?

Охваченный яростью, Джеймс бросился на Дикого Кота так неожиданно, что оба упали на землю. Дикий Кот попытался сбросить Джеймса, но, сцепившись, они покатились по земле. Схватка была нешуточной. Дикий Кот сжал Джеймсу горло, но тот вырвался, и они снова покатились. Размахнувшись, Джеймс нанес удар кулаком в челюсть Дикого Кота и собирался снова ударить его, но тут из-за кустов вышел рассерженный Аллигатор:

— Нас и так скоро перебьют солдаты! Воинов мало, и они нужны нам живыми. Народ нуждается в вас. Поднимайтесь, вы же не мальчики!

Джеймс и Дикий Кот уставились друг на друга.

Аллигатор был прав. Детьми, очень давно, они часто устраивали потасовки. Заметив смущение Дикого Кота, Джеймс удивился. Ведь Дикий Кот — один из самых безжалостных воинов, а многие индейцы, стремившиеся выжить и готовые капитулировать, погибли от рук соплеменников.

Джеймс не хотел убивать Дикого Кота и был уверен, что и тот не желает ему смерти, однако семинолы ценят гордость превыше всего. В этом убедился индейский агент Уайли, погибший от рук людей Оцеолы после того, как столь глупо подверг вождя унижению.

Джеймс и Дикий Кот смотрели друг на друга, пытаясь найти достойный выход из положения.

Джеймс вскочил на ноги и, протянув руку Дикому Коту, помог ему подняться.

— Мой друг, мне следовало сдержаться. Прошу у тебя прощения. Я виноват, что затеял драку.

— Это моя вина, — возразил Дикий Кот. — Я мучил друга детства.

— Я хотел бы остаться твоим другом, — сказал Джеймс.

— А я твоим. — Дикий Кот быстро добавил:

— Я видел дочь Уоррена в новом форте и наблюдал, как она танцевала. Мы хотели напасть на форт, но он слишком хорошо укреплен и там очень много солдат. С дерева я все как следует рассмотрел. Дочь Уоррена превосходила других женщин: у нее сверкающие волосы, а энергия бьет ключом. Она была в шелках и кружевах, с ней танцевали многие офицеры. Она улыбалась и смеялась. Эта женщина эффектна и прекрасна. У нее очень белая кожа. — Джеймс побледнел. — Но как ни прекрасна эта женщина, она не для тебя, — продолжал Дикий Кот. — Подумай о Подсолнухе.

— Я не так жесток, чтобы жениться на Подсолнухе, когда моя жизнь полна проблем, — осторожно сказал Джеймс, чувствуя невероятное напряжение.

Дикий Кот кивнул:

— Понимаю.

— Подсолнух потеряла воина, который любил ее больше жизни, и она молода и красива. Скоро появится воин, достойный ее и готовый отдать ей свое сердце.

— Может, и так, — согласился Дикий Кот. — Мое сердце и мои молитвы с тобой, мой друг.

— А мои — с тобой. — Джеймс пошел прочь от костра, понимая, что ему не удастся долго держать себя в руках и поддерживать миролюбивую беседу. Ему казалось, будто его толь-, ко что разорвали на куски. В нем клокотал гнев, так и не нашедший выхода. Но если он даст ему прорваться наружу, это уничтожит его.

«Какого черта делает эта дурочка?»

— Бегущий Медведь! — окликнул его Дикий Кот. Джеймс обернулся, и тот решительно направился к нему. — Ты мой друг, я понимаю тебя. Однако тебе следует знать: ты имеешь власть и пользуешься уважением индейцев, но у тебя есть враги.

— У всех людей есть враги.

Дикий Кот понизил голос, хотя Аллигатор уже ушел:

— Вождь микасуки. Выдра, поклялся убить всех белых и сделать с ними то же, что они сделали с нами. Он решил следить за солдатами в форте и нападать на них всякий раз, как они будут отправляться куда-нибудь небольшими группами. Он выслеживает Уоррена и жаждет снять с него скальп. Но перед этим Выдра намерен снять скальп с дочери Уоррена и послать его ее отцу.

Джеймс протянул руку Дикому Коту:

— Спасибо.

— Если эта женщина попадется кому-то из нас, мы оставим ее живой, хотя она опасна для тебя и навлечет на всех нас большие несчастья.

— Благодарю тебя. — Джеймса терзали гнев, ярость и страх. Он сделал все, чтобы она уехала! В доме его брата Типа была в безопасности. Почему она покинула дом Джаррета и отправилась на восток?

«Уоррен, — с ненавистью подумал он. — Уоррен приехал за ней! И если бы Джаррет отказал ему, целая армия подошла бы к его порогу. Тогда опасность угрожала бы всем, даже Дженифер, и Джаррет наверняка понимал это».

И Тила понимала.

Но теперь, покинув форт, девушка погибнет.

Джеймс сжал кулаки — от боли и страха. Видит Бог, если бы только ему удалось добраться до Типы, он сам придушил бы ее! Девушке не раз представлялась возможность покинуть театр военных действий, уплыть домой, убраться отсюда!

Джеймс прошел к своему укрытию и сел под крышей из пальмовых листьев, глядя на серп луны.

Закрыв глаза, Джеймс подумал, что Тила не покинет форт, ибо прекрасно понимает опасность своего положения, то, как ненавидят Уоррена, и то, что индейцы могут знать, что она — его дочь.

Дочь Уоррена… Сейчас он мог только наблюдать и ждать. И молиться.

Нет!

Джеймс выбрался из укрытия и поднялся. Будь она проклята! Он не смел отправиться к ней.

Но все боги тому свидетели — Джеймс был не в силах оставаться в стороне.

Глава 15

Форт Деливеренс представлял собой наскоро сооруженную крепость для защиты от индейцев. Его возводили добровольцы из Теннесси и Джорджии, которым пообещали, что их пребывание во Флориде закончится, когда они построят несколько таких фортов.

Все свидетельствовало о том, что крепость сооружалась второпях. Потолок в комнате Тилы протекал, ветер свистел в щелях между бревнами. По ночам совсем близко слышался вой волков.

Но девушку больше тяготило то, что ей пришлось приехать сюда с Уорреном и увидеть чудовищную бойню по дороге к форту.

Стоя на крепостном валу, Тила смотрела на простиравшееся перед ней пространство. Форт находился милях в тридцати к югу от Сент-Августина, но казалось, их разделяет тысяча миль, ибо до самого горизонта тянулись кустарники и леса. К северу от форта виднелись высокие сосны, на юге и юго-востоке — болота, а на востоке — папоротниковые заросли.

Вдали был Атлантический океан. Пространство пересекали тропы, а кое-где и хорошие дороги. За пределами форта начиналась запретная дикая земля. Некоторые считали своего рода раем это море зелени, коричнево-красную землю, ярко-голубое небо, темно-бирюзовые воды ручьев или речек. Огромные дубы склоняли свои ветви над узкими тропами и спасали от зноя. Иногда здесь встречались чудесные рощицы, затененные кронами деревьев. Поблизости мелодично журчали ручьи.

А в форте Деливеренс завывал ветер и протекала крыша. И каждый день умирали люди — от пуль, ножей, стрел и болезней.

Тила выжила и сохранила рассудок благодаря Джошуа Брэндейсу и еще нескольким мужчинам. Она никогда не участвовала в вылазках, но часто помогала доктору во время операций. Они даже устроили в форте некое подобие госпиталя. Девушка от всего сердца сострадала больным и раненым, но вместе с тем испытывала удовлетворение при мысли, что помогла им, облегчила их муки. Она читала своим пациентам, писала для них письма и, делая это, узнавала, что они думают о здешней службе. Солдаты боялись жары и болезней, но постепенно привыкали к воинственным кличам семинолов. Все они были разные. Одни люто ненавидели краснокожих, не считали их за людей. Других очаровали дикие места — болота, равнины и холмы, где они сражались, им нравилась жизнь людей, с которыми они воевали изо дня в день. Многие подружились с семинолами, и Типу поражало, что эти солдаты так решительно и упорно сражаются с друзьями. Одни молились о том, чтобы уцелеть и вернуться домой. Другие считали службу тяжким, но интересным этапом в своей военной карьере. И только единицы воспринимали полуостров Флорида как рай, где исполнятся их заветные мечты о новой жизни в Америке.

Почти все свободное время девушка проводила с Джошуа Брэндейсом. Он нравился ей. Она точно не знала, как доктор относится к семинолам, но он отличался прямотой, честностью и решительностью. Брэндейс не боялся офицеров, но и не затевал с ними споры. Он твердо знал, что его цель — спасать жизнь людей. Доктор познакомил Тилу с поразительными лечебными свойствами серы, соли, мха, грязи, травы и корней, встречающихся повсеместно. Он признался ей, что даже опытные врачи мало понимают в лечении инфекций и лихорадки, а поэтому самое лучшее лекарство — желание жить. Брэндейс радовался, что эта умная, понятливая, умелая и расторопная девушка всегда под рукой. Тем более что она внушала мужчинам желание бороться за жизнь.

Пожалуй, никто и никогда еще не ценил так высоко способности Тилы. Даже Джеймс скорее всего считал ее только украшением жизни. Девушку удивляло, что за последнее время она встретила нескольких мужчин, оказавших на ее жизнь столь сильное влияние: Джона Харрингтона, неизменно галантного, обаятельного, готового броситься на защиту; Роберта Трента, который стремился познакомить ее со своими любимыми местами; Тайлера, образцового армейского офицера; Джошуа, относившегося к ней как к равной; Джаррета Маккензи, по-отечески опекавшего ее. Он пригласил Тилу в свой дом и боролся за нее, подвергая опасности себя и свою семью. И еще…

И еще Джеймса. Если бы не он, она считала бы Джона Харрингтона весьма привлекательным и, вероятно, очень привязалась бы к Джошуа Брэндейсу. Но так это или нет, ей уже не узнать, поскольку она встретила Джеймса. Конечно, Джон Харрингтон — прекрасная пара для нее, а с Джошуа она может спокойно и молча работать часами. Но это несравнимо со страстью и желанием, пробужденными в ней Джеймсом.

Когда солдаты приносили раненого семинола, Тила, спеша помочь Джошуа, дрожала от страха и молилась.

Она убеждала себя, что Джеймс не стремится воевать и, очевидно, отправился на юг, желая удостовериться, в безопасности ли его мать.

Но, обманывая себя, девушка знала, что он рядом: ведь неподалеку собралось так много вождей индейцев, а Джеймс будет выступать от имени этих вождей и вести переговоры, если объявят перемирие. Да, он хочет мира, честного мира и будет стремиться к нему…

И только если на него нападут, Джеймс вступит в бой. Поэтому Тила продолжала ждать, наблюдать и молиться. Она избегала отчима. К счастью, ее работа с ранеными и больными солдатами удостаивалась похвал, и Майкл, видимо, решил оставить ее в покое.

— Тила!

Взгляд девушки, устремленный вдаль, выразил настороженность при звуке этого голоса. «Боже милостивый, что же теперь делать?»

— Тила!

Когда она во второй раз услышала оклик, ее охватила дрожь.

Она почувствовала, что ожидание закончилось. Что-то произойдет. И скоро.

«Не будь дурой», — сказала себе девушка и, подавив дрожь, с досадой вспомнила, что такое случалось каждый раз, когда отчим приближался к ней.

Майкл Уоррен подходил все ближе и ближе. Взобравшись по деревянной лестнице на вал, он шел сейчас с той военной размеренностью, которой была подчинена вся его жизнь. Однако здесь Уоррен понапрасну тратил усилия. Добровольцы Флориды одевались как им вздумается, зачастую в охотничьи куртки и простые штаны. Среди них встречались люди в плохо подогнанной, изношенной форме регулярной армии, а также моряки и морские пехотинцы, поскольку очень многих моряков отправили служить на сушу, когда начались войны с индейцами. Под знойным солнцем, среди болот и топей солдаты одевались все небрежнее, но Майкл Уоррен выглядел образцово. Его воротничок был накрахмален и отутюжен. Он ходил строго по-военному; на каждом плече красовались отличительные знаки майора.

— Сегодня в главном зале форта будут танцы. «Опять танцы, — устало подумала Тила. — Вот тебе и перемена судьбы. Еще одни противные танцы!»

Неподалеку от форта, в Сент-Августине, жили дамы из хороших семей. Сейчас многие кадровые офицеры уже перевезли туда жен и детей. Не одна молодая женщина согласилась совершить опасное путешествие в форт ради перспективы найти хорошего мужа, которого ожидает блестящая военная карьера. Тила замечала, как поразительно это действовало на моральное состояние мужчин. Она видела таких, кто, находясь почти на пороге смерти, преодолел недуг при мысли о том, что увидит прекрасных молодых женщин и очарует их.

Но сама она терпеть не могла эти танцы. Тила подружилась со многими военными, но ненавидела тех, кто не считал индейцев людьми и охотился на них, как на зверей. Девушка не выносила их прикосновений, вздрагивала, если они обнимали ее в танце, раздражалась, если пытались флиртовать с ней. Кроме того, Тила в последнее время устала и хотя не чувствовала себя больной, но и здоровой тоже.

С каждым днем она все больше ненавидела Майкла Уоррена. Тем не менее девушка старалась не выказывать этого.

— Сэр, — сказала она, — по вашему настоянию я была на танцах на прошлой неделе. Но поскольку Джон Харрингтон все еще на задании и неизвестно, где именно, полагаю, мне неуместно вновь появиться на танцах.

— Нынешний вечер будет особенным. Ожидают самого генерала Джесэпа, и ты должна появиться там. Он слышал о тебе самые восторженные отзывы. Так что повторяю: ты придешь на танцы, дочь моя.

— Сэр…

— Завтра я снова отправляюсь на задание. Если ты хочешь остаться здесь в мое отсутствие, ступай на танцы.

Значит, придется подчиниться. Иначе она своими глазами увидит то, что творит Уоррен, когда отправляется со своими подчиненными в очередную вылазку.

— Поход предстоит трудный, — сообщил он.

— Я не боюсь трудностей.

— Значит, боишься меня? Она покачала головой:

— Я не боюсь вас. Вы вольны делать со мной все что хотите. Его лицо выразило горечь и раздражение, — Я пытался, видит Бог, пытался быть справедливым к тебе и делать все, что в моих силах, ради памяти Лили! Господь повелел, чтобы дочь почитала отца своего, а ты постоянно перечишь мне. Тебя следовало бы запереть на многие ночи с Библией, чтобы ты училась смирению и покорности, девчонка, но поскольку я сейчас не могу этого сделать, запомни: я распоряжаюсь тобой, пока ты не вышла замуж за Харрингтона. Вот тогда наконец я умою руки. Сегодня ты отправишься на танцы и не позволишь себе сказать ни одного неучтивого слова генералу, иначе я привяжу тебя к спине мула и провезу по всей округе.

Не ожидая ответа, Уоррен пошел прочь уверенным и размеренным шагом. Дрожа, Тила поспешила в отведенную ей комнатушку. Раскрасневшаяся, потная, бросилась на постель. Ее тошнило. Когда тошнота прошла, девушка налила в миску свежей воды из кувшина и ополоснула лицо. В дверь постучали.

— Тила?

— Войдите. — Она узнала голос Кэти Уокер, жены лейтенанта Гарри Уокера, второго по званию командира в форте. Тиле казалось, что у этой миловидной темноволосой женщины лет тридцати всегда, независимо от погоды, румяные щеки и завидное умение сохранять спокойствие в любых обстоятельствах.

. Кэти улыбнулась:

— Я попросила Анабеллу принести нам чай, — сообщила она. — Я видела, что ты разговаривала с отцом, а потом убежала. С тобой все в порядке? О Господи! Все понятно. Твой красивый молодой человек воюет, а Майкл требует, чтобы ты снова появилась на танцах, не так ли?

— Да, что-то в этом роде, — пробормотала Тила. Кэти всегда была добра к ней, как, впрочем, и ко всем. Но разве можно признаться Кэти, что Джон Харрингтон — просто друг, а сама Тила проводит дни и ночи в мечтах о полукровке, семиноле, который хочет изгнать ее из своей жизни?

В дверь снова постучали. Негритянка Анабелла, служанка Кэти, принесла поднос с чаем.

— Спасибо, Анабелла, пожалуйста, поставь… — Взгляд Кэти скользнул по скудно обставленной комнате: походная кровать, небольшой комод, сундук и умывальник.

— Поставь сюда, пожалуйста, Анабелла, прямо на постель, — сказала Тила. Анабелла улыбнулась:

— Что-нибудь еще, миз Уокер?

— Нет, спасибо, Анабелла. Передохни, пока я не начну собираться на танцы.

Анабелла с поклоном оставила молодых женщин.

— Иногда, — начала Кэти, — меня безумно пугает то, что здесь происходит. Знаешь, несколько месяцев назад солдаты разгромили племя воинов, почти полностью состоявшее из молодых негров, а половина из них совсем недавно еще были рабами в Сент-Августине. Какое-то время люди просто боялись бунта. К счастью, вопрос был решен.

— Неужели?

Кэти уставилась на Тилу.

Та пожала плечами:

— Сейчас на Севере раздаются голоса аболиционистов. Но, Кэти, нельзя же винить этих людей за стремление к свободе!

Кэти фыркнула:

— Даже у семинолов есть рабы!

— Верно, но чаще всего их рабы получают свободу.

— И чаще всего живут отдельно. Тила, пойми, не все солдаты жестоки и не все семинолы — гуманисты.

— Я понимаю, что люди разные.

— Конечно. Кстати, негры обычно создают собственные банды. И им тоже достается от семинолов. Многие даже пришли в форт сдаваться.

— И часто это происходит потому, что они голодают, как и сами семинолы! — заметила Тила.

— Да, нет абсолютного добра и зла. — Кэти вздохнула. — Впрочем, я пришла сюда не затем, чтобы говорить о политике.

Девушка жестом пригласила Кэти опуститься на постель рядом с собой.

— Нет, конечно. Ты пришла сюда как друг, и я ценю это. Кэти приняла у нее чашку чаю:

— Нет, я пришла не для того, чтобы подружиться. Просто у меня такое чувство, что ты почему-то не с нами. Ax, Тила, не ты одна испытываешь симпатию к дикарям, против которых мы воюем! Многие военные подружились кое с кем из вождей. Да ведь известно, что Оцеола и Уайли Томпсон были друзьями, а потом Уайли заковал Оцеолу в цепи и распростился со своей глупой жизнью! Однако не забывай, Тила, на чьей ты стороне.

— Я не могу молчать, когда убивают невинных.

— Мне, это тоже не по душе, поскольку я — одна из них.

— О чем ты? — удивилась Тила. Ей показалось, что Кэти поправляет прическу, но та сияла небольшой шиньон, неотличимый от цвета ее пышных волос.

Тила вскрикнула. Ошеломленная, испуганная, она не могла отвести округлившихся глаз от Кэти. Слезы душили ее.

— Ах, Кэти, прости! Я не хотела таращиться. О Боже, я и не представляла себе, я…

— Ничего. — Кэти закрепила шиньон. — Я думала, что умру. Я почти умерла. Это случилось вскоре после расправы над майором Дейдом и его людьми. Я навещала друзей на плантации к юго-западу от Сент-Августина — пожарище, оставшееся от нее, совсем недалеко от форта, — и на нас напала банда индейцев микасуки. Они убили моих друзей, Джейн — сразу, а над Хебром издевались. Потом настала моя очередь. В меня выстрелили, но пуля попала в мой медальон. Они решили, что я умерла. Никогда не забуду лицо человека, схватившего меня за волосы и вырезавшего часть скальпа. У него были холодные, как лед, темные, как омут, глаза. Печальнее всего то, что Хебр — прекрасный начитанный человек, еврей по происхождению, — испытал на себе преследования и «цивилизованных» людей. Он приехал сюда в поисках новой жизни. Чувствуя угрызения совести перед индейцами, лишенными всяких прав, он утверждал, что их нужно оставить в покое. Но они пришли убивать, ничуть не интересуясь гуманными взглядами Хебра. Потому что это война. Белые против семинолов.

— Ох, Кэти! — в ужасе выдохнула девушка. Кэти улыбнулась.

— Я выжила, Тила, и это самое главное. Я никогда не желала зла никому — ни белым, ни краснокожим, ни неграм. Но это война, и теперь мне ясно, на чьей я стороне.

Тила дрожащими руками поставила чашку на поднос.

— Надеюсь, — сказала Кэти, — это позволит тебе лучше понять многих мужчин, даже своего отца.

— Отчима, — поправила ее Тила. — Я понимаю многих мужчин, причины побуждающие их воевать, страх и даже отвагу, но мне никогда не понять Майкла Уоррена.

— Тогда хотя бы молись за него и за меня. — Кэти встала. — Тила! Ты идеалистка и стремишься видеть мир если не совершенным, то хорошим.

— А разве бывает иначе?

— Наверное, нет. Однако не все хотят замечать добро в других. Я рада, что это есть в тебе. Ты отважна, открыто высказываешь свои мысли и делаешь это с достоинством.

— Ах, Кэти, у тебя самой столько мужества! Я не всегда веду себя достойно и часто привожу в ярость мужчин, давно и тяжело воюющих. Но я видела, что они сделали с детьми! Однако сейчас… Кэти, сейчас я поняла, что вынесла ты. Не знаю, что бы я чувствовала, если бы меня так жестоко изувечили и оставили умирать… это ужасно, бесчеловечно, отвратительно! И все же я всем сердцем верю, что многие индейцы просто стремятся выжить, а еще больше тех, кто хочет выжить, сохранив при этом хоть каплю достоинства. Убеждена, что злобным чудовищам, созданным Майклом Уорреном, противостоят десятки хороших солдат, которые лишь выполняют приказы и стараются защищать наших женщин и детей.

— Трудно понимать обе стороны, правда? — заметила Кэти.

Тила кивнула:

— Да, невероятно трудно! — Кэти порывисто обняла Тилу. — Кэти, когда же все это кончится? — Девушка вздрогнула.

— Не знаю. Никто не знает этого.

— Как ты выносишь жизнь здесь, в форте, где тебя чуть не убили? Ведь это не обеспечивает тебе безопасности.

— Здесь мой муж, и я люблю его. В нем вся моя жизнь.

— Ох, Кэти…

— И кроме того, риск не велик. В стычках погибает больше индейских воинов, чем белых. Вероятно, у семинолов и их союзников осталось не больше трехсот-четырехсот воинов. А у нас только сотни солдат. Наш форт никто не решится атаковать.

— Надеюсь.

— Ладно, я хочу отдохнуть, помыться и приготовиться к сегодняшнему торжеству. — Кэти пошла к двери. — Если ты не нашла свой совершенный, идеальный мир, Тила, довольствуйся тем, что ты — хороший человек и только подобные тебе изменят жизнь к лучшему.

— Если это вообще возможно, Кэти, ты, несомненно, стала бы частью такой жизни. Кэти подмигнула девушке:

— Пообещай мне, что не устроишь никаких неприятностей сегодня вечером. Я не хочу, чтобы твой отчим злился на тебя.

— Обещаю вести себя хорошо. Я буду сама любезность, но ради тебя, а не ради Майкла Уоррена!

— Что ж, спасибо тебе.

Кэти, помахав девушке рукой, ушла. Тила опустилась на подушки, закрыла глаза и попыталась представить себе, где в этот вечер будет Джеймс Маккензи. Ей казалось, что она не видела его целую вечность. Уж не привиделось ли ей во сне все случившееся?

Однако от ярких мучительных воспоминаний у Типы сжалось сердце. Воображение рисовало его с беспощадной отчетливостью. Девушка видела его пылающий взгляд, длинные смуглые пальцы, скользящие по ее белой коже.

Но видение исчезало, и Тиле снова казалось, что минула вечность… А ведь еще и двух месяцев не прошло.

Девушка с болью и горечью спрашивала себя, как мог Джеймс так безжалостно изгнать ее из своей жизни. Ведь неистовая страсть охватила их обоих… Однако он, увы, не разделял ее глубокого чувства. Джеймс скорбел о жене, Тила знала это. Для него война стояла на первом месте: так утверждал его брат. Джеймс растворился в джунглях. Может, у него уже другая жена, а то и две жены, как принято у семинолов. Особенно во время войны, когда мало молодых мужчин.

Она металась, терзаясь ревностью и злясь на себя за это. Девушка тщетно пыталась изгнать Джеймса из своих мыслей. Она так устала думать о нем, тревожиться за него! Наконец усталость взяла свое, и Тила задремала.

Ей приснилось, будто она бежит продираясь сквозь кусты и сосновый подлесок, пробираясь через болота, поднимаясь на холмы. Белые цапли с криком взлетали в небо, хлопая белыми крыльями. Тилу преследовали. Она слышала стук копыт. В руках у девушки было что-то тяжелое, и она бежала с огромным трудом. Болото засасывало ее, угрожая и вовсе поглотить. Осока царапала ноги. Тила слышала свое прерывистое, хриплое дыхание. О Боже! Как трудно бежать! Между тем преследователи настигали девушку. Они вот-вот убьют ее, сразив ножом или пулей.

Тида никак не могла понять, что же такое тяжелое она несет, что так тянет ее вниз и почему она так дорожит этим грузом?

О Боже! Она обхватила руками свой живот. В ее чреве ребенок, который скоро должен появиться на свет! Она бежала с ним, бежала, чтобы спасти его и свою жизнь. Бежала, потому что за ней гнались. А она знала: они не пощадят жизнь женщины и ребенка.

Хватая воздух ртом, девушка обернулась. Она видела их. Знойное марево висело над землей, искажая очертания, но Тила различала приближавшихся к ней всадников. Они хотят загнать ее. Переведя дыхание, Тила снова побежала. Рыдая, крича…

Вздрогнув, Тила проснулась и села на постели.

Щеки горели, лоб покрылся испариной. Сердце неистово колотилось.

Слава Богу, она в безопасности. В полной безопасности. Ничто в комнате не изменилось. Тила дремала совсем недолго, но сон казался ужасающе реальным. Все подробности сна вновь промелькнули перед ее мысленным взором, и Тила затрепетала.

Но ни во сне, ни наяву она не видела тех, кто гнался за ней, жаждал ее смерти.

Семинолы…

… или солдаты.

Глава 16

Из небольшого отряда индейцев апачуа осталось не больше сорока человек. Они добрались до высокого холма на маленьком полуострове с восточной стороны озера. Лишь одна тропа вела в лагерь.

Именно там Джеймс, ехавший от форта Деливеренс с Диким Котом, встретил перепуганного, едва говорившего индейского мальчика.

— Солдаты за деревьями. Близко… совсем близко. Плохие солдаты. Они едут с тем, кто убивает. Их очень много. Нам не одолеть их. Десять воинов, наверное, смогут сражаться. Еще десять — старики. Двое уже умирают. Плач младенцев сразу приведет их к нам. Мы все умрем.

— Нам придется вступить в бой, — сказал Дикий Кот. Джеймс покачал головой:

— Вдвоем нам не перебить роту солдат. Мы должны подобраться поближе и оценить ситуацию. Мальчик, прыгай сюда. — Он нагнулся, схватил мальчика за руку и посадил его перед собой. — Покажи, как подобраться поближе.

Ребенок говорил правду. Солдаты шли по тропе, пролегавшей поблизости от лагеря индейцев апачуа. Мужчины, немного проехав вперед, остановились и прислушались.

— Плачет младенец второй жены вождя, — пояснил мальчик. — Они заставят ее придушить младенца, иначе все погибнут.

— Возможно, — сказал Джеймс.

Они зашли в тыл солдатам. Когда солдаты останавливались, Джеймс и Дикий Кот замирали, перекидываясь словами лишь тогда, когда белые снова трогались в путь.

— А возможно, и нет. — Джеймс спрыгнул с коня, оставив мальчика в седле. — Я переплыву озеро и постараюсь перевезти всех, кого удастся, в рощицу. Оттуда они побегут в чащу. После этого я вернусь сюда, и мы постараемся отвлечь солдат. Тогда они долго еще не встретят ни одной группы индейцев в лесу.

Дикий Кот спешился.

— Я пойду с тобой. Парень молод, но сообразителен. Он последит за солдатами до нашего возвращения.

— Дикий Кот, нам грозит смерть, если солдаты двинутся раньше…

— Мы вместе переправим людей гораздо быстрее.

Джеймс не стал возражать.

Он и Дикий Кот доплыли до полуострова и тотчас поговорили со старым вождем. Прежде всего они решили перевезти на поспешно сооруженном плоту молодую жену вождя и ее полуголодного плачущего младенца.

Джеймс поплыл назад, к лесистой долине, таща за собой плот и умоляя женщину унять плачущего ребенка.

Когда они добрались до берега, слезы катились по красивому лицу молодой индианки. Ребенок молчал, а она не сводила глаз с Джеймса. Джеймс похолодел. Неужели она задушила ребенка?

Женщина покачала головой:

— Он спит. Моя малышка спит. Джеймс с облегчением вздохнул:

— Быстро уноси ее подальше в лес и жди. Если нам удастся увести солдат, ты сможешь спокойно вернуться домой.

Кивнув, она направилась в лес. Джеймс поплыл назад. Дикий Кот позвал на помощь пятерых молодых парней. Они перевезли старого вождя, его первую жену и еще двух престарелых воинов. После четвертого рейса на плотах большая часть жителей деревни была уже на другом берегу. Индейцы, умевшие незаметно исчезать, словно растворились в лесу.

Однако, желая убедиться, что в деревне никого не забыли, Джеймс вернулся туда. Внезапно услышав шум в кустах, он стремительно укрылся за одной из хижин, потом начал передвигаться, прячась за другими. Молодой солдат все ближе и ближе подходил к хижинам.

У Джеймса сжалось сердце. Если оставить солдата в живых, тот поднимет тревогу, и лагерь обнаружат. Куда вернутся апачуа? Что будут есть? Да, их не убьют в собственных домах, но они скорее всего умрут от голода с наступлением зимы.

Сердце его ожесточилось. Стиснув зубы, Джеймс осторожно обошел хижину. Тенистые деревья укрывали его. Рота солдат остановилась неподалеку отсюда.

Джеймс увидел перед собой молодого солдата.

Этот веснушчатый парень с широко раскрытыми испуганными глазами и прыщами на подбородке, наверное, еще даже не брился.

Солдату явно хотелось вернуться к своим, выжить, но ему велели быть смелым и не бояться смерти. Двигаясь вперед, он оказался спиной к Джеймсу. Проклиная себя, Джеймс бесшумно устремился за ним. Он вытащил из-за пояса нож. Нельзя же выстрелить в солдата, когда враг рядом.

Джеймс уже занес руку для удара, но тут солдат обернулся. Он не закричал, а уставился на Джеймса, на нож, занесенный над ним, и перекрестился.

— Святый Боже! — выдохнул солдат и закрыл глаза, Поколебавшись мгновение, Джеймс опустил нож и ударил парня кулаком с такой силой, что тот рухнул на землю. Перекинув его через плечо, Джеймс стал тихо пробираться сквозь кусты.

Он приблизился к солдатам, обошел их и понес свою ношу подальше от тропы, ведущей к деревне. Только убедившись, что тропа далеко, Джеймс опустил парня на землю. Солдат зашевелился, открыл глаза и, с тревогой посмотрев на Джеймса, тихо застонал и попытался отодвинуться.

— Я не хочу убивать тебя.

— Не хотите?

Джеймс покачал головой.

— Но я снова сильно ударю тебя. Не беспокойся. До наступления темноты твои найдут тебя. Молодой солдат энергично закивал:

— Да благословит вас Господь! О, но вы ведь не верите в Бога, да? Может, я уже умер? Ведь я говорю по-английски с голубоглазым индейцем! Там, на небесах, у вас наверняка есть какой-то Бог, и он благословит вас. Моя мама будет вечно молиться за вас, клянусь!

— Сколько тебе лет, парень? — спросил Джеймс.

— В следующем месяце будет семнадцать.

— Ты слишком молод, чтобы служить в армии.

— Конечно. Но дома очень нужны деньги.

— Возвращайся домой, парень.

Размахнувшись, Джеймс нанес ему удар в челюсть. Тот упал, не пикнув. Джеймс, оставив его под дубом, вернулся к Дикому Коту и мальчику. Они стояли в лесу до тех пор, пока солдаты не прошли мимо. Безмолвную деревню, из которой вывезли всех жителей, не обнаружили. Апачуа смогут вернуться.

День прошел без кровопролития. Джеймсу следовало бы радоваться, но он чувствовал себя ужасно.

Джеймс был у форта с Диким Котом. И видел ее.

Оцеола стоял перед общинным костром для приготовления пищи, вытянув руки над огнем и закрыв глаза. Костер горел всю ночь. Огонь поддерживали рабы индейцев. Висевший над огнем котелок с едой был всегда горячим, чтобы каждый воин мог в любой момент утолить голод.

Но сейчас, в темноте, Оцеола стоял один. Это был человек среднего роста, поджарый, с мускулистым телом. Только в последнее время силы начали изменять ему. Он слишком исхудал. Его жены знали об этом, да и сам Оцеола, глядя по ночам на луну и слыша вой волков, предвидел свою судьбу, чувствовал, что его время на исходе.

Теперь он часто вспоминал прошлое, те дни, когда был мальчиком. Тогда все было совсем иначе.

Оцеола родился в племени криков, в городе верхних криков — Таллахасси. Но сначала его звали Билли Пауэлл, потому что его отец был англичанином. Бледнолицым.

Он знал, что белые сомневались, отец ли ему Пауэлл, женившийся на его матери. Впрочем, это не важно. Пауэлл был хорошим человеком, но во время крикских войн, происходивших давным-давно, вернулся в Алабаму, а Оцеола отправился на юг, во Флориду, вместе с матерью и ее кланом. Их племя придерживалось матриархата. Сын принадлежал клану матери. Оцеола многому учился у мужчин, родственников матери, и от дяди матери, Питера Маккуина, названного в честь ее деда-шотландца, узнал, что должен всю жизнь бороться, чтобы выжить. Во время крикских войн Оцеола был мальчиком, а когда Эндрю Джэксон приехал во Флориду — подростком. Начались стычки, сражения. Вспыхнула первая семинольская война. Но Оцеола еще помнил мирные времена, когда просыпался утром от теплых, ласковых лучей солнца, прислушивался к шелесту ветерка. Помнил, как охотился с луком и стрелами, учился убивать дичь. Их жизнь была тогда такой размеренной! Вождь принимал гостей, раздавал приглашения, председательствовал на всех встречах. Его помощник помогал ему во всем, а так называемые микалги управляли деревнями.

Перед началом сражений с белыми или с враждебно настроенными криками появлялся глашатай войны. Он кричал, жестикулировал, призывая всех к бою. Юноши жаждали принять в этом участие. Обычно женщины готовили пищу и выполняли большую часть домашней работы, юношам же давали незначительные поручения: они собирали хворост, коренья и ягоды, присматривали за свиньями. Юноша завоевывал авторитет, проявив мужество на охоте или в бою, поэтому молодые мужчины стремились проявить силу и отвагу, достойные звания воина.

Многие деревни, кланы, вожди и их племена собирались в мае на совет, а летом на Пляску зеленой кукурузы. Там решали все вопросы, одобряли или не одобряли браки, улаживали претензии. Молодые мужчины и женщины затевали игры, иногда вместе, иногда порознь. Они флиртовали, смеялись и влюблялись.

Ни одного семинола никогда не заковывали и не лишали свободы, но преступления наказывались. Виновных в прелюбодеянии били или прокалывали им носы, уши. За незначительные проступки карали, запрещая провинившимся принимать участие в обрядах и ритуалах племени. Убийство считалось тяжким преступлением, и судьбу убийцы решал большой совет. С таких взимали большой штраф, порой изгоняли из племени, в редких случаях казнили. Оцеола помнил хорошие и тяжелые времена, но жизнь всегда текла своим чередом. Сейчас же каждый день был непредсказуемым. Нередко индейцы страдали из-за своей независимости. Случались сражения, потом воины спешили домой. Они добывали пишу, пытались что-то выращивать, даже когда им приходилось бежать и скрываться. Воины гибли. Дети умирали.

Оцеола и раньше знал, что им предстоит сражаться. Он не был потомственным лидером, как Миканопи, а сам завоевал авторитет. Белые обвинили его в убийстве Уайли Томпсона, настойчиво утверждая при этом, что прежде их связывала дружба. Они не понимали Оцеолу. Семинола нельзя заковывать в цепи, а Уайли вознамерился сломить его дух. Уайли тоже не знал, что нельзя заковывать семинола.

Да, прежде были славные времена. Оцеола помнил много хороших дней!

Теперь все они слишком часто давали выход гневу и силе в бою. И с этим умирали.

Он говорил с Диким Котом и другими. Все они считали свое положение очень серьезным. Удастся ли им выдержать еще один год боев? Оцеола согласился бы снова вести переговоры с военными под одним из тех белых флагов, что дал им генерал Джесэп. Оцеоле было известно, что нарушение перемирия в марте разозлило Джесэпа и сейчас он ведет войну на уничтожение, считая, что у него нет иного выбора. Оцеола не питал слепой ненависти к белым. Напротив, его отношения с военными в марте настолько улучшились, что, пока шли переговоры, он спал в палатке подполковника Уильяма С. Харни.

Оцеола воевал, пока находил это возможным. И снова станет воевать, когда придется. Но сейчас необходимо возобновить переговоры.

Услышав почти бесшумные шаги у себя за спиной, он обернулся и увидел Выдру. Его бронзовое лицо казалось высеченным из камня; черные глаза горели огнем.

— Я пришел сказать Оцеоле, что на рассвете уезжаю с моими воинами в свою деревню. Оцеола кивнул:

— Наша сила — в способности сражаться и отступать, уходить в глубь болот и холмов, недоступных солдатам.

— Я не отступаю! — гневно возразил Выдра и, ударив себя кулаком в грудь, повторил:

— Я не отступаю! — Он был только в набедренной повязке. Семинолы умели готовиться к бою. Они часто пили черный напиток, уберегая себя тем самым от заболеваний кишечника. В бой семинолы шли почти голыми, ибо знали: вместе с пулей в рану попадают нитки и ткань от одежды, а такие раны обычно нагнаиваются. Кожа Выдры блестела от медвежьего жира, как и заплетенные в косу черные волосы. Он готов был вступить в бой в любую минуту. Нет воина более отважного и неистового. Более мстительного. Его жена, младенец сын и дочери погибли в огне во время нападения на их деревню. Сам Выдра не боялся смерти. Оцеоле казалось, что он скорее боится жить.

— Никто из нас не отказался от борьбы, — сказал Оцеола. Выдра стиснул зубы, издав звук, выражавший отвращение:

— Оцеола видит то, что хочет видеть. Многие отказываются от борьбы.

— Многие устали.

— Ты сражался и убивал не для того, чтобы отказываться от борьбы!

— Я устал.

— Ты!..

— Но не так, чтобы отказаться от борьбы, — гневно и по-прежнему властно перебил его Оцеола. — Но сейчас солдаты не знают, где мы. Я хожу на охоту, делаю новое оружие, коплю силы. И выжидаю… Мне нужно знать, какой шаг предпримут белые.

Выдра покачал головой:

— Я снова готов сражаться рядом с тобой, Оцеола. Но я — военный вождь моего клана, буду сражаться, когда захочу.

— Так у нас принято, — подтвердил Оцеола, жалея Выдру. Однако он устал от его гнева. Преимущество белых солдат в том, что у них есть дисциплина. Оцеола считал себя лидером в этой войне. Между тем воины то соглашались сражаться, то отправлялись по домам, а иногда сами затевали бои, обреченные на неудачу.

— Ты становишься слабым! — воскликнул Выдра.

— Напротив, более разумным. Я начинаю бой, если уверен в победе. Я стремлюсь к победе, а не к расправам. Выдра снова ударил себя кулаком в грудь:

— А я хочу уничтожить белых!

— Вспомни, мы все желаем остаться здесь, сохранить нашу землю, сберечь наших детей, обеспечить для них будущее.

— Этого нам не позволят.

— Мы будем бороться, пока не добьемся этого. Выдра, ты неукротимый и доблестный воин. Мы все в долгу перед тобой, но помни: война у нас общая!

— Я помню. Но сейчас все больше и больше белых солдат собирается в форту. Они ищут меня и Оцеолу. Я сам найду их. Я выслежу Уоррена и сниму с него скальп. Я убью каждого, кто выйдет из форта.

С этими словами он склонил голову в почтительном поклоне и вскоре исчез в сосновом бору.

Оцеола вновь повернулся к огню и закрыл глаза. Он сражался, да, сражался! Отчаянно, ожесточенно, с трезвым расчетом и яростным порывом. И снова будет сражаться…

Но сегодня… Ему было холодно, очень холодно.

Далеко от костра, у старого, поросшего мхом дуба, спал Рили Маршалл, старый негр, бежавший во Флориду. Рили служил воинам, и они защищали его. В хорошие времена он тоже работал на своих индейских хозяев, но ему выделили и собственный клочок земли. Рили мог в любой момент присоединиться к бандам негров и индейцев, но когда началась война, он был уже стар и остался с воинами Оцеолы.

Оцеола разбудил его:

— Попроси Бегущего Медведя прийти ко мне.

— Бегущий Медведь ушел изучать новый форт.

— Сегодня он здесь. Привез оленя, чтобы накормить людей.

Рили отправился выполнять приказание, и через несколько минут Джеймс Маккензи, бесшумно вынырнув из тьмы, приблизился к Оцеоле.

Зная бескомпромиссность Оцеолы, и белые, и семинолы удивлялись его дружбе с полукровкой. Но в Джеймсе было многое, что Оцеола искал и редко находил в других мужчинах. В случае нападения Джеймс бился бы за них насмерть. Он сообщал точную информацию, твердо держал слово, никогда не обманывал доверия. Джеймс не отвернется от своего народа и не станет убивать всех без разбора. Он не станет нападать на поселения, фермы и плантации белых — даже на солдат, но раздобудет пропитание для изголодавшихся отчаявшихся людей. Джеймс поделится всем, что имеет, до последней крошки. Он не солжет, не перестанет защищать своего брата и других близких ему людей. Джеймс будет до конца сражаться за свои убеждения или за то, что ему принадлежит.

И похоже, белая женщина в форту принадлежит ему.

— Ты звал меня, Оцеола? — Джеймс стоял в трех футах от вождя, освещенный пламенем костра. Оцеола никогда не сомневался в том, что выглядит достойно — и как воин, и как вождь. Но Джеймс был более шести футов ростом, широкоплеч и очень силен. Брюки, такие, как у белых, облегали его стройные ноги. Простую рубаху украшал рисунок. На цепочке висел серебряный полумесяц. Свои черные волосы он стянул красной повязкой. Джеймс явно осунулся; глаза его полыхали голубым огнем.

— Ты накормил сегодня много ртов своим оленем. Таких все труднее и труднее убить в лесу, — сказал Оцеола.

Бегущий Медведь приподнял бровь, и усмешка тронула его губы.

— Оцеола и сам прекрасный охотник. Вряд ли он позвал меня сюда, чтобы похвалить за оленя.

— Говорят, дочь майора Уоррена находится в форту Деливереис.

Лицо Джеймса осталось непроницаемым.

— Да, она там.

Теперь усмехнулся Оцеола:

— Мой дорогой друг, неужели ты не понимаешь, что слухи распространяются в лесу от отряда к отряду, словно по ветру. Никто не скажет точно, похитил ли ты эту женщину, или она сама пыталась найти убежище в твоей заброшенной хижине; Но то, что вы были вместе, — факт. Поэтому я и позвал тебя. Ты видел ее? Она в форту?

— Да, я сам видел ее. Я скрывался в лесу с Диким Котом и наблюдал за солдатами и жизнью форта.

— Люди не лгут, утверждая, что я убиваю не всех мужчин и женщин. Во время первой битвы при Уитлакоочи я приказал не убивать молодого солдата по имени Грэхем. Воины не тронут дом твоего брата. Я велел доставить сюда дочь Уоррена, если ее захватят. Но пойми: у многих воинов кипит кровь. Они потеряли свои семьи. Они видели детей, лежавших в лужах крови.

— Я это знаю.

— Ну тогда запомни; тебе надо следить за Выдрой. Он нападет на любого солдата, покинувшего форт Деливеренс.

— Меня предупреждали насчет Выдры, — ответил Бегущий Медведь. — Но пожалуй, я сам поговорю с ним. Сейчас.

Бегущий Медведь растворился в лесу. Глядя ему вслед, Оцеола размышлял, не совершил ли ошибку. Сейчас они не могут позволить себе сражаться друг с другом.

Но если не стремиться жить так, как у них принято, — с честью и достоинством, зачем столь упорно сражаться?

Джеймс знал, где найти Выдру. Военный вождь индейцев микасуки только что вернулся в свое временное укрытие и лежал на подстилке.

Семинолы не выставляли на ночь охрану. Джеймс много раз говорил вождям, что сон белых солдат стерегут часовые, поэтому и в ночное время их трудно застать врасплох. Но привычки редко меняются. Джеймс прыгнул на возвышение, где Выдра после страшной смерти своей жены спал один.

Выдра вскочил — пораженный, озлобленный, готовый кинуться в бой. Но, узнав Джеймса, успокоился.

— Маккензи, — с отвращением произнес он имя, которым Джеймса называли белые.

— Мне сказали, будто ты хочешь убить всех солдат в форту.

— Я хочу убить всех белых, — отрезал Выдра.

— Там есть женщина. Моя женщина.

— Ни один белый мужчина не подумал о моей женщине.

— Но я прошу тебя, как вождя твоего народа, отнестись с уважением ко мне…

— К полукровке?

— Как вождю моего народа. Кровь моей матери дала мне право занять это положение.

Выдра встал перед Джеймсом. Он был ниже ростом, но это дела не меняло. Выдра с горечью и злобой смотрел на него.

— Ты вырос и принял черный напиток; ты усвоил обычаи наших воинов, научился охотиться и сражаться в набедренной повязке, метко посылать стрелу в цель, ловко уклоняться от мушкетов белых людей. Люди слушаются тебя и идут за тобой. У тебя большая власть и большая сила. Ты мог бы вести людей к великим победам, мог бы уничтожать белых. Но ты воюешь вместе с нами только тогда, когда мушкет нацелен в твое сердце. Зачем же ты приходишь ко мне и просишь за белую женщину?

— Она моя, и я не хочу, чтобы ее убили.

— Если она твоя, забери ее из форта.

Джеймс ничем не выказал то, что творилось в его душе. Господи! Казалось, мука и безысходность пожирают его изнутри. Он заявил, что Типа принадлежит ему, но ведь это не так! Белая женщина, она принадлежит миру белых людей. Он не имеет права претендовать на нее, пока она с Майклом Уорреном.

— Прошу тебя, не причиняй ей вреда.

Выдра внезапно вытащил нож из чехла у лодыжки и бросил его так, что кончик вонзился в грубо сколоченные бревна у их ног.

— Сразись со мной, Бегущий Медведь. Сразись за нее. Реши ее судьбу.

— Сразиться с тобой? Но я не хочу твоей смерти…

— Я тоже не желаю твоей смерти. Но я охотно посмотрел бы, как ты будешь сражаться за то, что ты любишь, за то, что тебе дорого. За жизнь.

Не успел Джеймс ответить, как Выдра нагнулся за ножом. Джеймс отпрыгнул назад, понимая, что воин сегодня настроен если не на смертельный, то на кровавый бой.

Выдра бросился на него, но Джеймс перехватил руку, сжимающую нож. Однако от натиска Выдры оба упали на деревянный настил, потом скатились на землю, сцепились в яростной схватке.

Выдра навалился на Джеймса, пытаясь завладеть ножом и пронзить им соперника. Джеймс, ощутив острие ножа у своего горла, собрался с силами и сбросил с себя воина.

Выдра упал на землю футах в трех от него. Джеймс вскочил на ноги. Выдра тоже поднялся, и они начали кружить друг возле друга. Джеймс позволил Выдре броситься на него и на этот раз, легко упав, заставил Выдру перекатиться через себя. Тот попытался нанести удар ножом, но Джеймс приготовился к этому. Он изогнулся, сильно ударил противника по руке, выбил нож и прижал ребро ладони к горлу воина. Задыхаясь, Выдра с ненавистью смотрел на него.

— Заканчивай. Убей меня! Джеймс покачал головой:

— Я не стремлюсь к этому. Только отдай мне белую женщину, если захватишь ее.

Выдра молчал, а Джеймс вдруг расслышал тихое дыхание и чьи-то шаги. Он поднял голову. Их окружили воины Выдры. Они не собирались вмешиваться в бой, но наблюдали и ждали.

Выдра тоже заметил их. Джеймс ослабил хватку, и воин наконец заговорил:

— Я не собираюсь напасть на форт, но объявлю войну тем, кто покинет его пределы, тем, кто ищет меня и мой народ, чтобы уничтожить нас!

— А женщина?

— Если я захвачу ее, ты должен прийти за ней и забрать женщину у меня. Когда ты говоришь, тебя слушают. Мы восхищаемся твоей силой — она нужна нам для нашего дела.

— А мне нужно твое слово, клятва.

Выдра кивнул.

Джеймс, стоя в лунном свете, наблюдал за ним. Индеец вдруг полоснул ножом по своей ладони и протянул ее Джеймсу. Джеймс взял нож, сделал надрез на своей ладони и обменялся с Выдрой крепким рукопожатием.

Отвернувшись, он все еще чувствовал кровь на ладони. Горячую, липкую. Он помнил лицо Типы, когда она смотрела на свои ладони в последний раз. «Так много крови, — сказала она. — Столько крови».

И сколько еще будет пролито…

Джеймс уже дрался с Диким Котом и с Выдрой. Дрался с собственным народом. Он и Майкл Уоррен стали смертельными врагами. И все же.. Джеймс так мало мог сделать, чтобы защитить ее.

— Бегущий Медведь!

Он уже покинул Выдру и стоял в рощице, залитой лунным светом, чувствовал легкое дуновение ночного ветерка, слышал тихое журчание речки. Джеймс обернулся.

Коричневый Кролик, старый индейский воин, в котором текла и негритянская кровь, окликнул его.

— Выдра верен своему слову. Он восхищается тобой и сожалеет, что ты не сражаешься за наше дело с большим упорством и настойчивостью. Выдра утверждает, что в каждом бою ты мог бы убивать по двадцать человек и избавил бы нас от многих солдат.

— Я сражаюсь так, как считаю нужным, — Я знаю это, как и многие другие. Выдра этого не понимает, но сдержит свое слово. Помни: Выдра желает смерти всем белым. Если эта женщина твоя, позаботься о том, чтобы она ни покидала форт. Если же она покинет его, ты должен быть рядом. В пылу битвы всякое случается. Много такого, чего и в мыслях не было.

— Спасибо, Коричневый Кролик.

Коричневый Кролик кивнул и поспешил к своему отряду.

Джеймс, запрокинув голову, посмотрел на звезды.

Он поехал к форту, вскарабкался на дуб, росший за стеной, и оглядел двор — сердце военной крепости.

Он увидел ее.

И у него словно сердце оборвалось. Кровь в жилах то леденела, то вскипала. Снедаемый гневом и страхом, Джеймс в конце концов убедился в том, о чем говорил ему Дикий Кот. Индейцы не могут напасть на форт. Сколько бы воинов они ни собрали, форт слишком хорошо укреплен. Индейцы не станут рисковать понапрасну. Джаррет наверняка удостоверился в этом, прежде чем дал согласие на отъезд Тилы. Иначе никакие аргументы Майкла Уоррена не заставили бы его пойти на это.

Да, в форту она в безопасности.

А что, если…

Его пальцы сжались. «Что она для меня? — с укором спросил себя Джеймс. — Белая женщина, которую я убеждал вступить в брак с моим другом, офицером. Нежное чувственное тело, легкая боль и буря — и больше ничего».

Нет, Тила значила для него куда больше. Он не мог претендовать на нее, не смел распоряжаться ею, но Тила принадлежала ему. Она осталась в его душе. Джеймс так и не избавился от мысли о ней, от желания обладать этой девушкой. Он мечтал снова услышать ее голос, увидеть блеск глаз, внимать ее словам, тихим или гневным, ласковым или сердитым.

— Проклятие, зачем только ты приехала сюда? — прошептал он, глядя на луну.

Потом, запрокинув голову и сжав пальцы в кулаки, Джеймс издал гневный и мучительный крик. Он эхом разнесся вокруг.

И снова Джеймс ушел в темноту, зная, что в предстоящие дни вряд ли осмелится сомкнуть веки и заснуть.

Глава 17

Генерал Джесэп, возглавлявший командование всеми военными силами во Флориде, был худощав, высок и держался очень прямо. Тила слышала, что порой он ведет себя беспринципно и ему не всегда следует доверять. Однако среди высших чинов мало офицеров, которых не критикуют подчиненные. Самой Типе казалось, что этому человеку можно доверять. Танцуя с ним и видя его спокойный умный взгляд, девушка почувствовала жалость к нему.

— Если бы это зависело от меня, — сказал Джесэп, кружа Тилу умело, но несколько скованно, — сейчас все это закончилось бы. — Он почти не смотрел на партнершу и словно размышлял вслух. Вид у него был грустный, несмотря на веселую атмосферу этого вечера. — Мы ведем тяжелую кампанию. Когда бразды правления были в руках генерала Колла, ему тоже пришлось нелегко. Сражаясь здесь в январе, я понял то, чего не понимают в Вашингтоне: мы можем бесконечно бродить по болотам, зарослям и холмам. Но что бы мы ни делали, отряды воинов все равно ускользают. Один раз я подобрался так близко к Оцеоле, что казалось, будто этот опасный человек уже в моих руках! Но он ускользнул. Захваченные нами в плен индейцы сообщили, что он бежал всего лишь с кучкой воинов. А вернется уже с сотней. И так всегда. Мы ловим врагов, но они снова и снова ускользают от нас.

— Почему бы тогда не оставить семинолов в покое, на юге?

Джесэп тяжело вздохнул:

— Молю Бога о том, чтобы так и произошло. Меня здесь охватила такая безысходность, что я даже просил освободить меня от этого поста. А потом сплетники и политические враги начали распространять слухи о моей некомпетентности, и я счел невозможным уйти, пока не восстановлю свое доброе имя. Боже милостивый! Я бы с радостью бросил эти проклятые болота. Но, по мнению правительства Соединенных Штатов, особенно военного министра Пойнсета и, очевидно, президента Мартина Ван Бурена, мы не должны отступать и сдавать свои позиции, иначе военные действия распространятся по всей стране. Я подчиняюсь правительству и обязан выполнять приказы. Поверьте, я не раз предлагал оставить семинолов на юге полуострова. — Джесэп помолчал. — Доставляемые сюда приказы не дают мне права выбора. Семинолы должны уйти, однако отказываются уходить. И в результате мне приходится уничтожать людей, часто восхищающих меня. Я устал от этой адской дыры, где солдаты постоянно болеют, офицеры регулярной армии не находят общего языка с командирами добровольцев и где нас всех подстерегают различные недуги. Я боюсь извещать население о том, сколь много солдат больны, иначе люди потеряют от страха покой и сон. Уверяю вас, это ужасная, жестокая война. Кое-кто, конечно, преуспевает и здесь, кое-кому везет. Ваш отец, например, показал себя прекрасным офицером, он не знает, что такое болезни, и без устали преследует врага, пока не отыщет добычу.

— Да, мой отчим преуспевает в таких делах, — согласилась Тила. В другом конце зала она увидела Майкла Уоррена, беседующего с Тайлером Аргоси и доктором Брэндейсом. Он все время следил за падчерицей и, вероятно, впервые в жизни был доволен ею. Достаточно одного слова Джесэпа — и он получит повышение по службе. Тила знала: какие бы чувства ни питал Джесэп к войне, он благоволил и офицерам, одерживающим победу. Ведь благодаря им устранялись многие проблемы.

Джесэп серьезно посмотрел на девушку.

— Я слышал, мисс Уоррен, будто вы подружились с врагами. Тила осторожно заметила:

— Я не знакома с «врагами», сэр.

— Ваш отец утверждает, будто вас похитил полукровка Джеймс Маккензи, один из тех опасных людей, что готовы воевать всю жизнь, угрожая невинным женщинам и детям.

— Меня никто не похищал, генерал. Я познакомилась с Джеймсом Маккензи в доме его брата, на торжестве, более пышном, чем это.

Генерал усмехнулся с видом человека, разочаровавшегося во всем.

— Я встречал в жизни многих мужчин, не видящихся с братьями годами. Их это ничуть не смущало. Потом я приехал сюда и с удивлением узнал, что Джаррет, знающий окрестности Флориды едва ли не лучше всех, отказывается воевать и искать скрытые глубоко в горах убежища дикарей. И только потому, что в жилах брата течет кровь его отца! А потом появляется и сам Джеймс! Он умеет говорить, хорошо образован, прекрасно знаком с образом жизни белых. Перед ним будущее, а он вдруг стал на сторону дикарей.

— Если я верно поняла, Джеймс часто оказывал услуги обеим сторонам…

— Да, он красноречив и весьма умен. Он из тех, кто увлекает за собой людей своим примером и словами, и он умеет прекрасно аргументировать. — Джесэп опять глубоко вздохнул. — Боюсь, я стал тяжким бременем для граждан, которых пытаюсь защитить, а не только для дикарей!

— Бог с вами, сэр, вас очень ценят.

— Не думаю, мисс Уоррен. Благодарю вас за любезность, но, по-моему, я руковожу действиями, ненавистными вам.

— Не знаю, что и думать, — отозвалась Тила. — Мне ненавистны война и кровопролитие.

— Ваш отчим завтра вновь отправляется выслеживать индейцев в болотах. Здесь не будет ни его, ни Харрингтона. Полагаю, вам лучше покинуть этот жуткий край. Поезжайте домой, туда, где безопасно.

Тила выгнула бровь. Кажется, буквально все хотят отправить ее домой. Если даже Джесэп предлагает уехать, то, может, Майклу Уоррену придется отпустить ее.

У девушки сжалось сердце. Ей не хотелось уезжать, ибо она не сомневалась, что Джеймс где-то поблизости.

— Генерал, вы очень добры. Благодарю вас за заботу о моем благополучии, но едва ли я решусь уехать, не поговорив с Джоном.

Она опустила глаза, устыдившись этой лжи, хотя сам Джон Харрингтон благословил ее на это.

— Ах, эта юная любовь! — Генерал улыбнулся, и взгляд его устремился вдаль. Потом он подмигнул девушке. — Вполне понимаю вас. Вы будете замечательной женой весьма многообещающего офицера. Что ж, помните, моя дорогая: если вам что-то понадобится в отсутствие ваших храбрых мужчин, просите меня без всяких колебаний.

— Непременно, генерал…

Не успела она договорить, как возле дверей послышался шум, и музыка умолкла.

Солдат, стоявший на посту, первым ворвался в зал. На его молодом побледневшем лице особенно отчетливо проступили веснушки. За ним еще два солдата ввели своего грязного, окровавленного товарища. Тила вскрикнула от ужаса, увидев, что у него на макушке вырезан кусок скальпа. Кровь заливала лицо несчастного.

— Сэр! Генерал Джесэп, сэр! — воскликнул раненый. — Докладывает капитан Диксон. — Не выдержав, раненый зарыдал. — Мы выследили Выдру, сэр. О да, мы действительно выследили его. Нас было десять человек, и мы решили окружить его лагерь, застать Выдру врасплох и арестовать. Мы были уверены, что сделаем это, сэр. Но проклятый Выдра, сэр, оказался не впереди, а позади нас. Он окружил всех в тот момент, когда мы вошли в деревню. Бог мой, сэр! Я едва приполз сюда.

Они приняли меня за мертвого, вырезали часть скальпа, и лишь каким-то чудом я не закричал. Но мои солдаты, мои отважные молодые ребята, мои чудесные мальчики! Их больше нет, сэр. Они все погибли!

Генерал Джесэп заботливо поддержал испуганную Тилу. Брэндейс тут же приблизился к ней сзади и схватил за руку;

— Пойдем быстрее.

Он повлек девушку туда, где стоял капитан, опираясь на руки товарищей. Брэндейс осмотрел голову раненого и заглянул ему в глаза.

— Сэр! — сказал он генералу Джесэпу. — Этот человек нуждается в немедленной помощи. Джесэп распрямил плечи.

— Конечно. Капитан, вы — отважный человек. Мы молимся за вас и за ваших достойных солдат.

Джошуа распахнул дверь, поторапливая Тилу и солдат, сопровождавших раненого. Капитана ввели в комнату, расположенную за хирургическим кабинетом. Здесь доктор удалял пули, зашивал раны и ампутировал поврежденные конечности. Он приказал уложить капитана.

— Тила, тщательно промой рану на голове. Принеси серу. У нас есть эфир?

— Да, немного осталось.

— Хорошо. Похоже, основная рана вот здесь, сбоку. Открой мой саквояж и достань ножницы.

Девушка поспешно выполнила его указания. Она заметила, что испуганные солдаты отступили. Казалось, они вот-вот упадут в обморок. Девушка подала Джошуа ножницы, и он разрезал рубашку и охотничью куртку капитана. Она хотела попросить одного из солдат принести горячей воды, чтобы обмыть голову бедного капитана, но доктор заметил бутылку с виски и вручил ее Тиле.

— Это вполне сгодится. Полей немного на голову, а потом влей виски в него.

В этой дикой глуши, куда провиант шел очень долго, виски служило прекрасным лекарством. Однако девушка решила, что капитану лучше выпить виски до того, как она начнет обрабатывать рану спиртом.

Раненый посмотрел на девушку своими бледно-голубыми глазами и, словно угадав ее мысли, потянулся к бутылке и сделал жадный глоток.

Он заскрипел зубами, но не закричал, когда Типа обрабатывала его рану. Она часто бывала в операционной и многому здесь научилась, но сейчас слезы навернулись ей на глаза. Девушка посыпала рану серой, потом помогла снять с капитана то, что осталось от рубашки. К счастью, у капитана не было пулевых ранений, но бок был распорот ножом. Виски оказалось недостаточно, поэтому, воспользовавшись эфиром, они ждали, когда он подействует.

Капитан смотрел на Тилу остекленевшими глазами. Попытавшись улыбнуться, она взяла его за руку:

— Через несколько минут боль пройдет, капитан. Он ответил ей вымученной улыбкой:

— Мне всю жизнь будет больно! — Капитан тихо застонал. — Мои мальчики, мои бедные мальчики…

Девушка взглянула на Джошуа, и тот кивком головы указал на капитана.

— Сэр, — тихо сказала Тила. — Думайте о том, что они избавились от мучений и уже на небесах. Эти добровольцы знали об опасности, но с готовностью последовали за вами, смельчаки. Капитан, вы сделали все что могли!

Он закрыл глаза.

— Все что мог… Но я выжил и увидел ангела, а они — нет.

— Сейчас они с настоящими ангелами, сэр!

Глаза капитана закрылись, и он сжал руку девушки:

— Да благословит вас…

Джошуа указал на иголку и шелковую нить, к счастью, полученную ими с последней партией грузов.

Доктор наложил почти сотню швов.

Тила допоздна просидела с капитаном. Около двух часов ночи Джошуа зашел взглянуть на больного. В руке у него была бутылка виски, и он сделал большой глоток.

— Думаю, капитан выкарабкается. Если только не начнется заражение. Мы вовремя занялись им. Пойдем в кабинет. Выпей. Тебе необходимо выпить, и ты это заслужила. Хорошее, чистое виски, а не какой-то там херес и тому подобное. Выбившаяся из сил Тила последовала за доктором в небольшую комнатушку, служившую ему кабинетом. На полках стояли книги и лекарства, письменный стол был завален заявками, формами о выписке, письмами и отчетами. Усаживаясь, Джошуа сдвинул бумаги в сторону и указал Тиле на стул. Выдвинув ящик грубо сколоченного стола, он вытащил оттуда стакан, налил виски и пододвинул к девушке. Сделав маленький глоток, она вздрогнула.

— Ох, да ладно тебе, выпей залпом и до дна! Вопросительно взглянув на Брэндейса, Тила осушила стакан, передернулась, но тут же почувствовала, как по всему телу разливается приятное тепло.

— Полегчало? — спросил он.

Девушка кивнула и осторожно поставила стакан.

— Он хороший человек! Очень хороший человек. — Ей снова хотелось плакать.

— И ты ненавидела индейцев, когда появился капитан, — заметил Джошуа.

Тила кивнула, а он налил ей еще виски.

— Да, я ненавидела индейцев и думала о них, как об отвратительных дикарях. Точно так же я ненавидела капитана Джулиана Хэмптона в тот день, когда он уничтожил целую деревню.

— Это чертовски сложная дилемма, верно? Девушка тяжело вздохнула:

— О Господи, Джошуа! Не знаю почему, но мне постоянно казалось, будто я сумею что-то сделать здесь, но это не так. Я думала, что хоть в самой малой мере я смогу изменить положение вещей. Какая же я глупая! Я посрамлена, устала. И я боюсь. И…

— Ты не хочешь увидеть Джеймса Маккензи мертвым, но в данный момент не уверена, что хочешь увидеть его живым.

— О Боже! Конечно же, я хочу, чтобы он был жив…

— Но порой он кажется тебе одним из тех диких созданий, которые сегодня располосовали этого беднягу! Не поднимая головы, она кивнула.

— Сегодня генерал Джесэп предложил мне отправиться домой, а я отказалась уезжать. Но сейчас мне захотелось быть подальше от всего этого. Да, я хочу домой. Я… пожалуйста, ничего не говорите. Я подожду, пока мой отчим уедет. Генерал Джесэп предложил мне обратиться за помощью к военным. Я спрошу коменданта, нельзя ли мне уехать поскорее. Может, в Сент-Августин, когда туда отправится отряд за провиантом.

Джошуа молчал, а Тила смотрела на свои сцепленные руки. Сегодня вечером она словно окаменела. Очень устала. Чувствовала полную безысходность.

— Простите, — пробормотала девушка. — Я благодарна вам, Джону Харрингтону и другим. Может, мне и не следует уезжать. Я в долгу перед вами, перед ним…

— Тебе необходимо уехать! — горячо воскликнул Джошуа.

Его горячность испугала Тилу. Она покраснела, зная, как сплетничают о ней злые языки. Всем было известно, как обошлась Тила с Джулианом Хэмптоном. Кое-кто с издевкой называл ее любовницей индейца.

— Если я обидела вас… — начала Тила.

— Господи Боже мой! Ты ничуть не обидела меня! Мне будет тебя недоставать, но я молюсь, чтобы ты уехала.

— Вы объясните все Джону?

— Джон поймет.

— Может, он испытает облегчение.

— Тила, не глупи. Уезжай отсюда, отправляйся домой. Если твой жених не любит тебя, Тила Уоррен, то я люблю. Мне безразлично, даже если ты спала хоть с тысячей индейцев!

Ошеломленная, Тила молча уставилась на него… но все же ей понравились прямота Джошуа Брэвдейса, его честность, умение понимать людей и не осуждать их. Слезы выступили у нее на глазах, ибо лишь теперь девушка догадалась, что Джошуа питает к ней такие чувства, на которые она не может ответить.

— Я не спала с тысячей индейцев, — наконец вымолвила она.

— Только с одним.

— Джошуа, дело не в том, что он семинол. Просто…

— Ты любишь его.

— Какая разница, краснокожий он или белый, или и то и другое. Это…

— Понимаю. — Вздохнув, он взял бутылку виски и сделал большой глоток. — Я все понимаю, и мне больно за тебя и за Джеймса. Ты не осознаешь всей трагичности ситуации. — Джошуа пристально посмотрел на нее. — Джеймс Маккензи не откажется от участия в этой войне. Особенно после того, как его почти обвинили в измене. Из-за тебя.

— Из-за меня?..

— Упорно распространяются слухи, будто Джеймс Маккензи похитил тебя из дома брата. Многие белые предпочитают верить в то, что тебя заставили покинуть отца, нежели в то, что ты сама убежала от него.

— , 0 Боже! — выдохнула она. — Значит, я лишь усугубила страдания близких мне людей!

— Ты ничего не в силах изменить, Тила. И он тоже. Те, кто хорошо знает Джеймса, все понимают. Но если ты покинешь это ужасное место, будет лучше для всех нас. — Он поставил бутылку, встал, подошел к девушке сзади и положил руки ей на плечи. — Такова ирония судьбы, — добавил Джошуа, словно это что-то объясняло. Тила не шелохнулась. Он поцеловал ее в макушку и на мгновение задержался. — Запомни: если когда-нибудь, сейчас или в будущем, я чем-либо смогу помочь тебе, обращайся ко мне без колебаний. — Убрав руки с ее плеч, он тихо добавил:

— Я буду молиться за тебя.

— Ты — хороший человек, Джошуа. Самый лучший. Я тоже буду молиться за тебя и скучать по тебе.

— Отправляйся домой. Живи в безопасности.

Джошуа ушел, а Тила осталась одна в его кабинете. Никогда еще она не испытывала такой боли. Душа ее болела за Джошуа и за достойного капитана, потерявшего часть скальпа, но, слава Богу, живого, за тех несчастных, что служили под его началом и погибли от рук семинолов. Она страдала и за самих семинолов, за их детей с большими черными доверчивыми глазами. За младенцев, безжалостно растерзанных в лесу.

И конечно, за Джеймса. Да, вероятно, она ничего не в силах сделать, а может лишь пассивно смотреть, как уничтожают людей.

Джошуа прав: Джеймс Маккензи — часть этой войны. Он не откажется от участия в ней — не может отказаться. Джеймс останется до самого конца…

Что ж, она сделает то, чего он так хотел от нее. Уедет домой!

Глава 18

Вопреки здравому смыслу Джеймс, поддавшись па уговоры Дикого Кота, отправился к форту Деливеренс в тот вечер, когда военное командование устроило там торжество. Они провели там всю ночь и все еще не ушли.

Каждый раз, находясь возле этой временной крепости на холме, он оценивал ситуацию армии. В отличие от Дикого Кота Джеймс радовался тому, что здесь толстые стены и многочисленная охрана. Все солдаты форта были готовы броситься в бой и ожидали лишь приказа Джесэпа и сообщений разведчиков, выслеживавших племена в горах, на равнинах и болотах.

С толстой ветви высокого, поросшего мхом дуба Джеймс наблюдал за торжествами. С наступлением вечера прибыли молодые красавицы из Сент-Августина в сопровождении большого отряда солдат. Эти дамы считают военных неплохим уловом, ибо, как и всегда в военное время, мужское население территории значительно сократилось — ведь множество молодых и отважных людей отправились выполнять свой долг. Конечно, эти солдаты вскоре могут погибнуть, но молодые дамы, видимо, твердо решили, что лучше умереть вдовами, чем старыми девами.

Наблюдая за происходящим. Дикий Кот без умолку сыпал колкостями в адрес дам, утверждая, что одна вскоре чудовищно растолстеет, другая превратится в старую каргу, а третья… Джеймс почти не прислушивался к его словам, лишь время от времени отделываясь односложными репликами. Между тем, непринужденно болтая. Дикий Кот выискивал слабые места в укреплениях форта, тогда как Джеймс обливался холодным потом, проклиная себя за мучительное желание хоть мельком взглянуть на Тилу. Через минуту ему хотелось задушить ее собственными руками, и он проклинал уже не себя, а девушку за то, что она оказалась здесь. И даже за то, что она так красива.

Наконец в окне дома командующего Джеймс увидел Тилу в великолепном платье, облегающем грудь.

Подчеркивая тонкую талию, оно падало вниз пышными складками. Рыжие волосы были уложены в модную пышную прическу. Девушка танцевала с высоким немолодым человеком, неотрывно глядя ему в лицо. Постепенно она оживилась и даже улыбнулась. У Джеймса сжалось сердце.

Он узнал генерала Джесэпа, возглавлявшего операцию по очистке Флориды. Что ж, это неплохой человек, и он устал от бесконечной борьбы. Джесэп хотел бы оставить семинолов в покое, но, как военный, не имел права сделать это. Он служит Соединенным Штатам Америки, подчиняется приказам и выполняет свой долг.

Дикий Кот тихо окликнул Джеймса, избавив тем самым от душевных мук. По ту сторону поляны, под ними, у стен крепости, послышался хруст ветвей. Дикий Кот уже собрался спрыгнуть с дерева, но Джеймс удержал его.

Истекающий кровью мужчина, едва живой, с великим трудом добрался до ворот. Его крики услышали. Джеймс разобрал слова, прорывавшиеся между мучительными стонами:

— Мои мальчики, мои ребята. Боже, мои мальчики! Это был Выдра, люди Выдры…

Раненого ввели в крепость. Через окна они увидели, как все засуетились: мужчину повели в госпиталь; за ним последовали Джошуа Брэндейс и Тила.

Джеймс долго наблюдал за тем, что там происходит. Тила быстро ходила, выполняя поручения, что-то говорила, хлопоча над солдатом. Обработав его рану, она села и замерла. Потом что-то выпила вместе с Брэндейсом. Но сидела не шелохнувшись.

Всю ночь Джеймс вел наблюдение. Когда же в первых розовато-желтых предрассветных лучах земля уподобилась раю, Дикий Кот схватил Джеймса за руку:

— Смотри!

В форту закипела жизнь. Солдаты спешили на зов горна; офицеры вскочили на коней. Среди них был и Уоррен.

Джеймс напряженно смотрел в окна форта, пытаясь понять, в госпитале ли Тила. Да, он увидел ее там, потом девушка вышла на деревянный настил двора и стала наблюдать за сборами. Волосы ее растрепались, белый фартук был забрызган кровью.

Горн трубил, и все больше солдат собиралось на плацу. Лошадей выводили из конюшен.

— Он уезжает и с ним солдат двести, не меньше, — гневно прошептал Дикий Кот. — С теми воинами, что могу собрать я, нечего даже надеяться одержать над ними верх.

Джеймс молчал, понимая, что Дикий Кот прав.

Между тем мужчины, попрощавшись с женами, садились на коней. Уоррен подъехал к дочери. Ее чудесные глаза, устремленные на него, не выражали ничего, кроме усталости. Только пальцы, вцепившиеся в забрызганный кровью фартук, свидетельствовали о том, что она взволнована.

Отеческого поцелуя не последовало, и ни одна слезинка не скатилась по щеке дочери. Насмешливо скривив губы, она отсалютовала Уоррену, и тот отправился в путь, возглавив своих солдат.

Джеймс с облегчением вздохнул. Тила, стоя у ворот, провожала взглядом солдат. Значит, она не уезжает, а остается в форту, в безопасности.

Дикий Кот выругался и, едва солдаты отъехали, спрыгнул с дерева.

Джеймс не последовал за ним. Он неотрывно смотрел на Тилу. Подошел Джошуа Брэндейс и встал рядом с ней. Обняв девушку, он повел ее в госпиталь. Джеймс вцепился в ветку дуба. Его пронзила боль. В чем дело? Ведь он сам неустанно убеждал Тилу выйти замуж за Харрингтона и убраться к черту из этих мест.

Но она не уехала. И теперь Джеймс, молясь о ее безопасности, испытывал муки желания и ревности. Наконец он последовал за Диким Котом. Она в безопасности и не уехала с Уорреном.

— Я убью его! Я найду возможность убить его! — яростно воскликнул Дикий Кот.

— Но не в форту, — отозвался Джеймс.

Дикий Кот печально взглянул на него:

— Не в форту.

Отвязав своих лошадей, они поскакали прочь. Джеймс оглянулся, пытаясь отделаться от неприятного ощущения. Форт Деливеренс казался особенно неприступным на фоне восходящего солнца. «И все же, — подумал он, — Тила должна покинуть его».

Он не поехал с Диким Котом к холму, где временно обосновался Оцеола, а направился по тропе вдоль небольшого озера к месту, знакомому ему с детства, туда, где сосновые иголки устилали землю. Там пока еще можно было обрести покой'. И уединение. От белых. От семинолов. И от всего, что происходило между ними.

Не прошло и суток после отъезда Уоррена, как Кэти пришла к Тиле в госпиталь.

— Дорогая, генерал Джесэп сообщил, что ты завтра уезжаешь с капитаном Майерлингом, который направляется со своей ротой на север, в Сент-Августин. Оттуда корабль «Добрый Брайан» доставит тебя в Чарлстон.

«Так скоро! — Тилу охватила паника. — Так скоро!» Но тут она напомнила себе, что решила уехать в тот момент, как, увидев «работу» Выдры, утратила силы и надежду. Да, надо оставить позади эту обитель смерти, болезней и мук.

Услышав, что Тила хочет уехать, Джошуа сообщил об этом Джесэпу. Джесэп намеревался сказать и Уоррену, и Харрингтону, что сам настоял на этом.

— Ах, Тила, ты такой верный друг. И я так тебя люблю! Мне будет очень недоставать тебя. — Кэти крепко обняла девушку. — Но, моя дорогая, хотя многие мужчины и очарованы тобой, здесь есть и такие, кто обозлен твоим сочувствием к врагу. Дома тебе будет куда лучше.

Дом. Тила любила Чарлстон. Это прекрасный город. Она всегда будет любить его. Но он так далеко! А здесь…

Здесь — Джеймс. Но где? Она не нужна ему. Здесь ее душа, ее сердце. Ожидающие чего-то, мятущиеся. Она не может уехать. Но должна!

— Как хорошо, — отозвалась Тила, пытаясь улыбнуться. Да, она отправляется домой. Далеко, очень далеко. Может, там ей удастся иначе посмотреть на все это и излечить свои раненые сердце и душу. Может, удастся забыть его. Тила не получила от него ни одной весточки, ничего не знала о нем так давно! Возможно, Джеймс уже забыл ее имя.

— Тила? — встревожилась Кэти.

— Кэти, ты просто прелесть! Я тоже буду очень скучать по тебе. И каждый день молиться за тебя. Наверное, мне пора… собирать вещи. — Она направилась было к двери, но обернулась:

— Майерлинг… Капитан Майерлинг? Это не тот…

— Да, он весьма удачно воюет с индейцами, дорогая! Уничтожил целые деревни, даже освобождал высоты для военных. Мужественный и надежный человек. С ним ты будешь в безопасности.

В безопасности… Да, в безопасности. О Господи, хоть бы путешествие закончилось побыстрее! Майерлинг очень похож на ее отчима. Тот наверняка поручил бы Майерлингу сопровождать ее. Капитан и в самом деле убил много индейцев. Юношей. Женщин. Его подчиненные хвастались своими подвигами. Другие солдаты — даже непримиримые враги индейцев — шепотом рассказывали о его жестокости.

Но разве это имеет значение сейчас, когда она приняла решение уехать. Уоррена здесь нет, и он не помешает ей. Тила покинет форт утром, а с вечерним приливом — и Флориду.

Джеймс не спал, а скорее дремал, настороженно прислушиваясь. В ночи раздался крик птицы. Но нет, это не птица. Он вскочил, быстро покинул свое укрытие и, затаившись, ждал.

Спустя мгновение он понял, что сквозь чащу пробирается всадник, и пошел вперед, навстречу Дикому Коту.

— Я ехал, обзывая себя дураком. Но ведь я друг человеку, несомненно, готовому отдать жизнь за свой народ, с кем бы ему ни пришлось сражаться.

Джеймс кивнул, принимая похвалу:

— Что случилось?

— Через час из форта Деливеренс выйдет отряд во главе с капитаном Майерлингом.

Майерлинг. Ненавистный всем воинам. Выдра, конечно же, не упустит шанса добраться до него.

— Сколько человек он ведет?

— Две роты. Пятьдесят — шестьдесят человек.

— Выдра уничтожит их. — У Джеймса заныло сердце. Эти люди обречены. Его охватило чувство утраты и жалости, хотя он понимал, что возмездие справедливо. Майерлинг заслуживал смерти, ибо собирал уши убитых им индейских детей. Но ведь с ним будут и те, кто пострадает безвинно!

— Твоя рыжеволосая колдунья отправляется с ними, — сказал Дикий Кот.

Похолодевший от ужаса, Джеймс не сводил с него глаз. ;

Наконец он молча бросился к своему жеребцу. У него не было ни одной лишней секунды.

Типе трудно было расставаться с Кэти, на еще труднее — с Джошуа Брэндейсом. Она до конца не осознавала, как глубоки его чувства к ней, пока он не обнял ее на прощание. Это крепкое объятие мало походило на дружеское.

Да и сама Тила не понимала прежде, что он значит для нее. Девушка любила его как друга — хорошего, надежного, верного по гроб жизни.

Капитан Майерлинг спешил.

— Светает, мисс Уоррен. Пора отправляться. Мне и моим людям предстоит двинуться в обратный путь сегодня вечером. Джошуа отпустил ее.

— Если захочешь вернуться, сразу напиши, ладно?

— Конечно.

— Нет, я не позволю тебе вернуться. Ни один человек в здравом уме не пойдет на такое. Я чертовски рад, что ты уезжаешь.

Она улыбнулась:

— Спасибо!

Брэндейс поцеловал девушку в лоб и посадил на красивого черного кавалерийского жеребца.

Ворота форта открылись, и они тронулись в путь. Тила ехала в середине колонны. Все молчали. Время тянулось медленно и тоскливо. Она закрыла глаза. Пот струился по ее спине. Дороге, казалось, не будет конца. Тишина давила и угнетала…

Внезапно воздух прорезал душераздирающий клич.

— Нападение! — крикнул кто-то из солдат.

— Спешиться! Приготовиться к бою! — приказал Майерлинг. Тут прогремел выстрел, и он замертво упал на землю. Снова зазвучали выстрелы — громко, почти оглушительно. Жеребец Тилы попятился, и она попыталась удержать его.

Мужчины, быстро спешиваясь, укрывались за деревьями вдоль дороги и поляны.

Вновь раздались выстрелы и боевые кличи. Это индейцы бросились в атаку. Как их много! Большинство — полуголые; все с ружьями, ножами, луками и стрелами…

Вдруг жеребец Тилы рухнул на землю. Вскрикнув от неожиданности, девушка соскользнула с него и покатилась в сторону, потом попыталась встать. И тут к ней бросился воин. О Боже! Да ведь она безоружна. Тила нагнулась, схватила ком грязи и, бросив его в лицо воину, кинулась бежать.

Повсюду слышались крики. Девушка споткнулась о чье-то тело и взвизгнула от ужаса, увидев, как индейский воин снимает скальп с молодого белокурого, но, к счастью, мертвого солдата.

Она обернулась. Воин бросился за ней.

— Нет! — Тила побежала быстрее.

Чья-то рука схватила ее и повернула к себе. Сначала она даже и не видела мужчины. Она смотрела не на врага, а на кровь, капавшую с занесенного над ней ножа…

Резня на лужайке внушала ужас. Джеймс много раз видел бои — куда чаще, чем ему хотелось бы, и знал вкус крови, стали и страха. Но над этими солдатами уже одержали победу: те, кто еще не умер, к счастью, скоро умрут. Он не хотел думать о людях, погибавших такой страшной смертью, и молился лишь о том, чтобы среди них не было Тилы. Забравшись в самую гущу сражения, Джеймс отчаянно искал ее глазами.

Вдруг он увидел, что она стоит на другой стороне поляны, прижавшись к старому кипарису, и смотрит на нож, занесенный над ней, и на воина, готового вот-вот убить ее. Рыжие волосы Тилы струились по спине, глаза сверкали презрением. Она явно не желала признавать себя побежденной. Эта белая девушка казалась особенно прекрасной здесь, на поле боя, среди смерти и крови.

Сердце Джеймса сжалось, в глазах полыхнул огонь. Он ненавидел и хотел Типу, боялся за нее. Он знал, что умрет без этой девушки, которая никогда не будет принадлежать ему из-за войны, из-за резни. Даже если ему удастся спасти ее, им больше не следует встречаться.

Воин занес над ней нож. Выдра! Выдра решил убить ее, забыв о своем слове.

Джеймс натянул поводья и закричал на языке Выдры, хитичи:

— Выдра, остановись! Вспомни свое слово! Если умрет она, умрешь и ты!

Рука Выдры с занесенным ножом застыла, все на поляне замерли, когда Джеймс спешился и бросился к Выдре. Смолкли крики ликования и победы.

Тила, видимо, не понимала, что спасение близко. Джеймс услышал ее негодующий крик:

— Мерзавец!

Выдра все еще держал девушку за волосы, но она, пренебрегая опасностью, со всего размаху ударила его коленом в пах.

Вероятно, Тила нанесла сильный удар, потому что Выдра закричал от боли.

Черт ее побери! С каким бы уважением ни относился к Джеймсу Выдра, теперь все пропало. Воин заломил руку Тилы за спину. Еще мгновение, и его окровавленный нож вонзится в ее сердце.

Джеймс устремился вперед, прыгая через трупы. Словами Выдру не остановишь. Придется применить силу. Прежде чем опустится нож.

Джеймс снова закричал — яростно, властно. Прыгнув на Выдру, он стиснул руку, сжимавшую нож, с таким неистовством, что воин обернулся. Взбешенный, Выдра выдернул руку и снова занес нож — теперь уже желая поразить Джеймса. Тот бросился на воина и повалил его на землю, стиснув ему запястье. Выронив наконец нож, Выдра с лютой ненавистью посмотрел на Джеймса;

— Ты убьешь меня из-за белой женщины? Дочери Уоррена? Неужели мозги и гордость у тебя в штанах, предатель?!

Джеймс быстро сел и отбросил нож. Поляна вновь ожила. Воины стаскивали кольца с убитых солдат, доставали пищу из их заплечных мешков.

— Я не собираюсь убивать тебя, Выдра. Но ты не тронешь эту белую женщину.

Под испепеляющим взглядом Выдры Джеймс направился к Тиле.

Господи Иисусе! Она уже убежала и достигла середины поляны, чтобы вернуться назад по тропе. Джеймс, окликнув ее, не сразу понял, что его слова прозвучали на языке хитичи. Так или иначе, сейчас она испугается его не меньше, чем любого другого воина. Однако девушку необходимо увести отсюда, прежде чем воины Выдры опомнятся и уничтожат их обоих.

Типу следует припугнуть! От страха, что им не удастся выбраться живыми, в Джеймсе вспыхнул гнев.

Умение стремительно бегать, недооцененное им прежде, весьма пригодилось ему в этот день. Птицей метнувшись к девушке, Джеймс схватил ее развевающиеся огненные волосы, которых едва не лишил ее Выдра, жаждавший отомстить Уоррену. Тила кричала, сопротивлялась, пиналась, извивалась. Джеймс повалил девушку на землю, надеясь, что, увидев его, она подчинится ему.

Бормоча себе под нос ругательства, он оседлал Тилу, схватил мелькавшие в воздухе кулачки и прижал их к земле у нее над головой. Она продолжала извиваться с неукротимой энергией. Джеймс убрал пряди волос с ее лица. Девушка хватала воздух ртом, намереваясь закричать, но крик замер у нее в груди.

Она увидела его, закрыла глаза и замерла, вздрагивая всем телом.

— Посмотри на меня, — бросил Джеймс.

Открывшиеся глаза Тилы выражали презрение и ненависть. Они давно не встречались. Целую вечность в этом аду, и это разделяло их.

— Значит, ты теперь тоже воюешь, — холодно заметила она. — Что ж, убей меня — и все! Зарежь, исполосуй на ленты, как поступили твои люди с солдатами.

— Это был честный бой! — гневно возразил он.

— Разве? — Откуда ему знать? Его же не было здесь, где не осталось места никакой честности, справедливости. Она видела это своими глазами, видела, как обе воюющие стороны уничтожали женщин и детей.

Правда, на нее еще никогда не нападали. Никогда еще Тила не ощущала так близко дыхание смерти.

— Это была засада! — выкрикнула она.

Джеймс похолодел. Девушка жила в своем мире, окруженная солдатами. Посещала танцы, пила шампанское. Да, это ее мир, 6 презрением убеждал он себя. Но Джеймс и не пытался узнать у нее правду о том, что здесь произошло.

— Капитан, возглавлявший ваших солдат, отдал приказ об уничтожении двух племен, мисс Уоррен, — мужчин, женщин, детей, еще не родившихся младенцев во чреве матерей. И вы утверждаете, что этих солдат следовало пощадить?

— Уверена, пощады от тебя не дождешься! В этом кромешном аду не найти сострадания, я прекрасно понимаю это. Ну, делай же то, что должен! Пора покончить с этим!

Джеймс наклонился над Тилой, страстно желая встряхнуть ее, заставить увидеть, осмыслить…

Что? Он не убийца. И все же один из тех, кто сейчас грабил убитых. Джеймс стиснул зубы и приподнял бровь;

— Покончить? Нет, мы любим мучить своих жертв! — Почему Тила едва не стала жертвой? Она должна была оставаться в Симарроне, в безопасности. Ей следовало послушаться его.

— Что ты здесь делаешь? — властно спросил он. Его слова звучали резко, Джеймс знал это. Девушка молчала. Внутренне содрогаясь и боясь, как бы она не заметила его тревоги, Джеймс повторил:

— Как ты оказалась с этими людьми?

— Бежала!

Его сердце оборвалось.

— Куда?

— В Чарлстон.

Чарлстон! Черт ее побери, она вздумала отправиться домой сейчас, когда это смертельно опасно! Он давно убеждал Тилу уехать, но она не послушала его, осталась. Заполнила всю его душу, стала для него наваждением, пока…

Джеймс вскочил и потянулся к ней. Девушка приподнялась, явно намереваясь снова убежать от него. Он с силой прижал Типу к себе. Она должна наконец понять, что им все еще грозит опасность.

— Дурочка! Теперь ты никуда не убежишь!

— Но ведь именно ты постоянно убеждал меня уехать! Ты бы выбросил меня с твоей драгоценной земли, если бы это было возможно. Ты велел мне уезжать…

— И ты не послушалась.

— Я пыталась…

— Ты не послушалась меня вовремя, — рявкнул он. — Только отойдите от меня сейчас, и вам конец, мисс Уоррен, неужели это не ясно?

Дикий крик прорезал воздух. Крик белого солдата. С него, еще живого, сняли скальп.

Тила с вызовом смотрела на Джеймса, но ее всю трясло. Глаза девушки лихорадочно блестели. Слезы! Она так старалась не расплакаться!

Джеймс громко заговорил на языке мускоги, не оглядываясь, не отрывая взгляда от Тилы:

— Дочь Уоррена — моя пленница. Я ее забираю! — Он твердо взял ее за руку, не решаясь ни на секунду ослабить хватку и боясь, как бы она не увидела кошмара, творящегося вокруг. — Не смотри вниз и не оглядывайся!

К счастью, Джеймс хорошо кормил жеребца, выращенного в Симарроне, и сейчас тот быстро унес двух седоков с поля боя.

Джеймс не щадил коня — они стремительно мчались по тропам, топям и болотам, сквозь заросли. Он хотел скорее покинуть это страшное место.

Джеймс не заговаривал с Тилой, не позволял коню замедлить шаг, пока они не добрались до его убежища. Там он спешился и снял Тилу, поставив ее на землю.

Она в упор смотрела на него, прямая, как струна, и напряженная. Царственная! Истинная белая леди с Юга. Не издав ни звука, девушка холодно отвернулась от него и направилась к воде.

Он радовался, что Тила жива.

Но ярость не покидала его: ведь она едва не погибла. Джеймс все еще дрожал от страха за нее, потому что чуть не опоздал.

— Значит, ты уезжала, — презрительно проговорил он. — Возвращалась к своим роскошным гостиным, очаровательным собеседникам, ко всему, что подобает такой благовоспитанной молодой леди.

— Ни к чему я не пыталась вернуться.

Нет, этого нельзя так оставить. Девушка чуть не погибла. Эту дурочку следует трясти до тех пор, пока она не осознает, как опасна глупость.

— Значит, ты надумала покинуть эти дикие, варварские места? — насмешливо осведомился Джеймс.

Обернувшись, Тила уставилась на него. О, если бы глаза этой девушки не были такими прекрасными, кожа такой шелковистой и белой, а волосы такими огненно-рыжими!

— Я хотела убежать от этих страшных сражений, ужаса и смерти! Твой друг собирался перерезать мне горло!

Да! Выдра с наслаждением убил бы ее. Казалось, что нож вонзился в самого Джеймса.

— Я медленно и мучительно убивал бы его, если бы он сделал это.

— Как утешительно! Я радовалась бы, глядя из рая на твои усилия.

— Или из ада! — Его глаза сузились. Долго сдерживаемый гнев прорвался наружу. — Почему ты покинула дом моего брата?

— У меня не было выбора.

— Джаррет никогда бы не выгнал тебя.

— У меня не было выбора!

Дерзкая, все такая же дерзкая! Она упряма и сражается до конца. Джеймс мог одолеть белых и краснокожих врагов. Но не мог взять верх над ней.

Снова гнев вспыхнул в нем, и он шагнул к девушке. Она отступила, но бежать было некуда. Джеймс коснулся Тилы, сам не зная зачем, возможно, желая лишь встряхнуть ее, но тут же неукротимый огонь опалил его. С неистовой силой он прижал Тилу к своей обнаженной груди. Злые слова слетали с губ Джеймса.

— Ты покинула Симаррон, но отправилась не домой, хотя могла бы уплыть туда из залива Тампа. Ты совершила путешествие через весь край. Так в чем же дело? Неужели к тебе наконец вернулся здравый смысл? Ты бежала от войны? Или вот от этого бронзового тела краснокожего? Она с силой выдернула руку.

— Я не боюсь тебя! Я не боюсь тебя, ты…

— А следовало бы бояться! Притом давным-давно. Ты должна была опрометью броситься назад, в роскошные гостиные Чарлстона, как только ступила на эту землю. Проклятие, почему ты не уехала тогда?

— Убирайся к дьяволу!

— Думаю, я окажусь там довольно скоро. — Джеймс снова безотчетно коснулся ее. Гнев сменился неукротимым голодом, ярость — страстью. Джеймс не понимал, почему эта девушка стала для него наваждением. Однако он слишком долго следил за перипетиями ее судьбы. Его муки окончены, но только на эту ночь.

Положив руки ей на плечи, Джеймс начал подталкивать Тилу назад, пока она не уперлась спиной в старый искривленный кипарис. Сдерживая бурю, бушевавшую в душе, он горячо зашептал:

— Разве тебя не предупреждали, что здесь идет война? Разве ты не слышала, что мы грабим, насилуем и убиваем? А в этих диких местах краснокожие творят что хотят? Не слышала? Может, не поверила? Может, для тебя было так соблазнительно позабавиться с индейским юношей? Коснуться и отпрянуть, пока не обожглась?

— Любой, кто дотронется до тебя, обожжется! Обжигает твоя ненависть, ярость, горечь. Любой…

Больше Джеймс не желал слушать. Схватив Тилу за плечи, он поклялся, что теперь ей не убежать от него.

— Ну тогда, любовь моя, ощути жар огня! В нем действительно полыхал огонь, неистовый, безжалостный. Если бы благоразумие не покинуло его, он не был бы так груб. Но благоразумие вытеснил голод — жадный, ненасытный. Джеймс схватил ворот ее платья; ткань затрещала и разорвалась. Он прижался губами к ее губам, пробуя их на вкус, требуя ответа. Джеймс боролся с неистовой страстью, рвавшейся наружу. Девушка извивалась и брыкалась, обрушивая на него кулаки. Но Джеймс подхватил Тилу на руки, опустил ее на мягкую влажную землю, усыпанную сосновыми иглами. Он ненавидел ее. Ненавидел себя. И тем ненасытнее был его голод.

Оседлав Тилу, он схватил ее за запястья, и она, замерев, с пылким бешенством уставилась на него. Он отпустил ее руки. Она больше не колотила его.

Полыхавшая в нем страсть не утихла, но ярость вдруг иссякла, растворилась в теплом ветерке, обдувавшем их. Ее волосы казались огненным озером на зеленой траве, а кожа непостижимо белой. Их ад был создан не ими; этот огонь вспыхнул, едва они впервые увидели друг друга. Это было необъяснимое чувство, но каждый из них испытал его.

— Господи, что же мне с тобой делать? — прошептал он. И коснулся ее. Коснулся груди, выпуклого соска, мягкого полушария…

Джеймс едва не вскрикнул. Желание пронзило его, словно клинок кинжала. Прикосновения к Тиле доставляли ему сладостное и мучительное наслаждение. Он снова прильнул к ее губам, но уже не встретил сопротивления…

— Мерзавец! — прошептала она.

— Возможно. А ты попроси меня оставить тебя в покое. Скажи это со всем красноречием, на какое способна.

— Мерзавец!

— Я знаю, знаю, — простонал Джеймс, трепеща от ощущения ее близости, от желания.

Погрузив пальцы в волосы Типы, он приник к ее губам, вдыхая ее аромат, пробуя на вкус. Его губы, казалось, успевали повсюду — дразнили, ласкали, соблазняли. Желание переполняло его, но теперь к нему присоединились нежность, стремление пробудить в ней ответную страсть. Ее тихие стоны возбуждали Джеймса. Лаская девушку, он мечтал о большем. Ничто уже не могло остановить его. Ничто, кроме…

Вдруг она вскрикнула и вновь начала сопротивляться. Однако теперь Тила сопротивлялась чувствам, вспыхнувшим в ней, отказываясь признаваться в них даже себе самой. В этот момент он быстро вошел в нее, и одно это движение унесло его на вершину блаженства. Джеймс слишком долго мечтал о Тиле. Она преследовала его во сне и наяву. Сейчас эта девушка принадлежала ему, лежала в его объятиях. Касалась его. Обнимала. Двигалась вместе с ним. Джеймс мог взорваться в любой момент, охваченный отчаянным, неукротимым желанием. Джеймс жадно обнимал Типу и хотел бы ласкать ее вечно, но его сжигал такой безжалостный огонь, что он, не выдержав наслаждения, наполнил ее и иссяк.

Джеймс откинулся назад. Его захлестнули восторг и стыд. Тила выдернула из-под него свои разметавшиеся волосы. Схватив разорванное платье и поняв, что надеть его невозможно, она поднялась нагая, похожая на богиню, и направилась к воде. Джеймс, смущенный и подавленный, последовал за ней. Нагнувшись, она зачерпнула воду в ладони и, не глядя на него, прошептала:

— Ощути жар огня! Я и так уже обожжена! И тут Джеймса опалила та же ревность, что он испытал в форту, наблюдая за девушкой.

— Тебе не следовало играть с индейским юношей. Девушка в упор посмотрела на него.

— Я никогда и не играла. — Отойдя от него и взглянув на свою порванную одежду, она сказала:

— Ночь будет холодной. «Чертовски холодной», — подумал он.

— Я согрею тебя. А утром мы подумаем, что тебе надеть. — Провалиться ему на этом месте, если он допустит, чтобы девушка уловила покаянные нотки в его голосе.

— Я не собираюсь оставаться на ночь, — высокомерно заявила она.

Черта с два она не останется! И к черту ее тон.

— Ты сама затеяла эту игру. Она уже в полном разгаре. Ты не успела скрыться в своих гостиных. Так что теперь, мисс Уоррен, вы — моя гостья.

— Скорее пленница.

— В любом случае ты останешься.

Она упрямо стояла на месте. В порыве раздражения Джеймс подхватил ее и понес к своему небольшому укрытию в лесу и поставил на землю, про себя проклиная девушку. Тила отказалась уехать, последовав его совету. Тогда она могла сделать это, ничем не рискуя. Тила сама затеяла игру. А сейчас эта игра в самом разгаре. Ей придется довести ее до конца.

Заметив, что девушка дрожит, Джеймс закутал ее в одеяло. Он понимал: избавив Типу от неминуемой смерти, он только что почти изнасиловал ее. Глядя в глаза девушки, желая и ненавидя ее, Джеймс отказывался верить в то, что его чувство — любовь. Он предложил ей воды из кожаной фляги. Она сделала несколько глотков.

— Ты никогда не удержишь меня, если я решу уйти. Да, я пришла из гостиных, но я узнала и твои джунгли.

Чем он так провинился, что эта леди с Юга наказывает его здесь, в джунглях, где воюют краснокожие и белые, где не найти правды и справедливости? Если Тила и впрямь попытается бежать из единственного укрытия в этом смертельно опасном краю, не лучше ли ему самому убить ее и положить всему этому конец?

— Бросаешь мне вызов? Тогда позволь заверить тебя: без моей воли ты и шагу не сделаешь.

— Будь ты проклят…

— Тила, убежав от меня, ты попадешь в руки другого воина и останешься не только без своих прекрасных волос, но и без скальпа.

— Освободившись, я бы избавилась и от этого фарса. Не все семинолы варвары…

— Меткое замечание, мисс Уоррен! — В нем снова закипал гнев.

— Ты не более семинол, чем белый. Только не говори мне о своей бронзовой коже — даже в жилах твоей матери течет — кровь белых. Да, ты скорее белый, нежели индеец…

— Тила, одна капля индейской крови меняет цвет кожи, и ты знаешь это. Посмотри на мое лицо, и сразу увидишь, что я индеец.

— Глядя на твое лицо, я понимаю, что ты создан двумя мирами.

— Тогда запомни навсегда: жизнь сделала меня индейцем в душе.

Может, его злит то, что она не индианка? И ей никогда не стать частью его мира? Джеймс задумался.

— Жизнь сделала тебя жестоким. Джеймс вспыхнул:

— Хватит на сегодня. Типа!

Девушка видела, что он измучен и утомлен. Она стиснула зубы, в глазах ее вспыхнул гнев. Но больше Тила не вымолвила ни слова, лишь повернулась к нему спиной.

Джеймс смотрел на нежную белую кожу, на рыжие волосы, струившиеся по спине.

«Оставь ее! Уходи!» — приказал он себе.

Сегодня Джеймс мог с таким же успехом приказать луне упасть с небес.

Он обнял ее.

Эта девушка не может принадлежать ему, не может…

Тем больше причин обнимать ее, обладать ею, пока это возможно. Ощущать ее наготу. Наслаждаться ею.

Глава 19

Тила проснулась на рассвете. Сквозь кроны дубов и сосен проглядывало бледное, но уже розовеющее небо. Солнце, словно написанное волшебной кистью, поднималось во всем своем блеске. Небосклон окрасился во всевозможные оттенки золотистого, розового и пурпурного. В лучах, пробивавшихся сквозь ветви деревьев, плясали пылинки. Трава покрытая росой, сверкала, как бриллиантовая. Тонкая паутина чуть колыхалась на легком ветру. Воздух был прохладен, чист, свеж. Ближе к полудню солнце станет безжалостно жарким, но пока утро было великолепным.

Утро…

Она проснулась в стране дикарей, где утренняя и вечерняя заря напоминала цвет крови. Вчера с ней было более пятидесяти солдат, и все до одного, несомненно, убиты.

Да и сама Тила лежала бы мертвой, если бы не Джеймс.

Девушка приподнялась и увидела, что он уже давно проснулся. Джеймс стоял в облегающих брюках и в сапогах из оленьей кожи, жевал травинку и задумчиво смотрел на нее.

Сев, девушка смущенно натянула на себя одеяло и встретилась с ним взглядом.

— Хорошо спала? — осведомился он.

— Великолепно, хоть это и весьма странно для человека, видевшего столько смертей менее суток назад.

Отбросив травинку, Джеймс приблизился к девушке, опустился на колено и с вызовом взглянул на нее.

— Когда Майерлинг уничтожал деревни индейцев, ты называла это войной?

— Я называла это убийством, потому что так оно и есть!

То, что вы уничтожаете друг друга со страшной жестокостью, никого не оправдывает. Не защищай воинов, которые охотились за моими волосами, чтобы отомстить моему отчиму. Они не лучше, чем Уоррен.

— Может, и так, но помни: это солдаты пришли сюда, чтобы изгнать или уничтожить семинолов. Мы никогда не собирались ни изгонять, ни уничтожать всю белую расу.

Тила отпрянула от Джеймса, напуганная его гневным тоном.

— Мне очень жаль, но войну развязала не я, и к тому же мне надоело выслушивать твои упреки.

Внезапно Джеймс сдернул с нее одеяло, и нагая девушка задрожала от утреннего холода. Окончательно проснувшись, она вскочила, готовая вновь бороться с ним.

— Устали, мисс Уоррен? — недоверчиво спросил он. — Однако вы сами предпочли остаться здесь…

— Когда я попыталась уехать, меня чуть не убили!

— Ты слишком задержалась. Я много раз говорил, что тебе нужно уехать. Я велел тебе оставаться в доме моего брата и ясно помню, как, наткнувшись на тебя после сражения, предупредил, чтобы ты держалась подальше от войны! Ты хоть раз прислушалась к моим словам? Увы, нет. И вот теперь ты моя пленница, это гораздо предпочтительнее, чем лежать скальпированной на какой-нибудь заброшенной тропе. Но, моя дорогая мисс Уоррен, вы не в Симарроне, где, устав, можно отдать распоряжения слуге. Видите ли, семинолы считают, что их пленники, даже самые усталые, обязаны подчиняться им.

Джеймс понимал Тилу как никого другого на этой земле. Эта гордая девушка часто бросала ему вызов, но сейчас была унижена и возмущена тем, что он не желает считаться с ее человеческим достоинством. К тому же в это прохладное и сырое утро она замерзла.

— Отправляйтесь к дьяволу, мистер Джеймс — Бегущий Медведь — Маккензи. Сейте и дальше на земле насилие, издевательства и жестокость. Но вам не удастся заставить меня слушать…

— Кофе, — вдруг бросил он.

— Что?!

— Кофе. Наши женщины, просыпаясь, работают, мисс Уоррен. Так у нас принято. Конечно, работы им всегда хватало, но с появлением ваших людей жизнь наших женщин стала куда труднее. Им приходится готовить ту скудную пищу, которую удается найти, выращивать то немногое, что еще можно вырастить, охотиться. Если же семинолы бегут, женщины собирают все пожитки и несут их на своих спинах. Они вынуждены бороться и даже порой убивать младенцев.

— При чем тут кофе?

— Я хочу выпить кофе.

— Приятно слышать.

Сдавленный звук вырвался из груди девушки, когда Джеймс, схватив ее за руку, крепко прижал к своей груди. Его глаза сверкали как уголья.

— Вы пленница, мисс Уоррен. Впрочем, вы не понимаете всей прелести своего положения. Раньше мы брали пленных: не хотели убивать женщин и детей и забирали их с собой. Те, кто по своей воле оставался жить у семинолов, научились нашим обычаям, даже полюбили своих завоевателей и поняли, что они не так жестоки, как о них говорят. Признаться, многие уяснили себе, что видели куда больше злобы и жестокости в среде белых.

— Отпусти меня.

— Придется, поскольку ты должна приготовить кофе.

— Разве кофе не привилегия белого человека?

— Если это и так, то мы давно уже покупаем его, а я избалован и люблю пить кофе за завтраком. Огонь разведи слева от шалаша; вода в реке свежая и чистая, а все остальное найдешь в заплечном мешке.

— Ах, вот как! — Тила выдернула руку. Она дрожала не только от холода. Вчера в это время девушка думала, что уже никогда не увидит его. Сейчас он стоял рядом, и Тила твердила себе, что ненавидит Джеймса за все его резкие высказывания и насмешки. Однако он и на этот раз спас ее от смертельной опасности. У нее действительно сложные чувства к нему, но имеет ли это значение при нынешних обстоятельствах, когда одна только близость Джеймса повергает ее в трепет?

— Я не стану варить тебе кофе! — дерзко воскликнула она. Джеймс еще теснее прижал к себе девушку, и снова его губы, горячие и требовательные, приникли к ее губам, руки скользнули по волосам, плечам, обхватили ягодицы. Она попыталась сопротивляться, но помимо воли прильнула к его сильной широкой груди. Опустив ее на колени, Джеймс прошептал:

— Я уже не хочу кофе.

Потом Тила оказалась на земле и с необычайной остротой ощутила аромат пробудившегося леса, жар и желание, исходящие от Джеймса.

— Подожди! Я сварю тебе кофе! Но его руки и губы уже ласкали ее.

— Ты постоянно опаздываешь, Тила. Ты не успела вовремя отправиться домой и слишком поздно согласилась повиноваться мне.

Слишком поздно!..

Джеймс снился ей, одинокой, каждую ночь. Она желала его, мечтала о том, чтобы руки Джеймса коснулись ее. Но Тила не думала, что постелью им станет поросшая мхом и усыпанная хвоей земля, а пологом — небо. Не представляла, что будет лежать на земле, нагая, освещенная золотистыми лучами утреннего солнца. У нее и в мыслях не было, что эти дикие места так пустынны. И уж конечно, девушка не предполагала услышать сразу журчание ручья и прерывистое дыхание Джеймса. Его губы и руки все так же жадно ласкали ее. Листья шуршали под ними. Тила быстро повернулась, не желая подчиниться ему окончательно. Тщетно! Его зубы мягко покусывали ее сосок.

— Я варю… очень хороший кофе. — Она обхватила голову Джеймса и погрузила пальцы в его волосы. Чтобы удержать его. Чтобы насладиться им еще больше. Чтобы любить Джеймса и освободиться от него.

— Но это у тебя получается еще лучше. — Он чуть приподнялся.

— Нет! — выдохнула Тила. Или это ей только показалось? Джеймс не слышал ее, да она и не хотела, чтобы он услышал. Раздвинув ее ноги, он проник в ее лоно. Восходящее солнце опаляло Тилу так же неистово, как Джеймс. И снова страсть захлестнула ее. Высоко над ними парил ястреб. Над землей поднималось знойное марево. Ручей пел песню любви, а нетерпеливые руки Джеймса сжимали ее груди, бедра. Потом все ощущения слились воедино, и что-то взорвалось у нее внутри, заполняя горячей влагой. Она приоткрыла глаза — солнце сияло в лазурном небе. Джеймс лежал рядом с ней, и Тила все так же остро ощущала его тело, его запах.

Он поднялся и во всем великолепии своей наготы пошел к реке, бросился в воду, поплыл. Тила устремила взгляд в высокое голубое небо. Душу ее охватили восторг и печаль. Она желала быть с ним, но изнемогала от боли и безысходности.

Через мгновение он уже стоял рядом с девушкой. Его тело, покрытое влагой, сверкало под солнцем.

— Тебе нужна одежда, — внезапно сказал он.

— Удивительная наблюдательность! Вам следовало подумать об этом вчера вечером, мистер Маккензи!

— Ах, мисс Уоррен, но я так давно вас не видел! Весьма опрометчиво с моей стороны, но я недооценил врага.

— Врага?! — девушка вскочила. — Врага! Будто все это затеяла я! Уж не я ли соблазнила тебя?

Джеймс притянул Тилу к себе и мягко прикрыл ей рот ладонью.

— Да, вы враг, мисс Уоррен, потому что не понимаете ни своей силы, ни моей слабости.

От этого признания девушка разразилась слезами. Зарыдав, она прижалась к его груди. Он обнял Тилу, нежно гладя ее волосы. Тепло и сила его тела успокаивали девушку. Она чувствовала себя надежно в объятиях Джеймса, хотя, обнаженные, они были так уязвимы под этим бездонным голубым небом, в этой безлюдной глуши, похожей на первозданный рай.

Он приподнял ее подбородок и поцеловал в губы:

— Я приготовлю нам кофе.

— Я сама приготовлю его.

— Я разведу огонь.

— А я принесу воды.

Через несколько минут все было готово. Джеймс быстро развел огонь в кругу из камней. Попивая кофе из цикория, крепкий и горьковатый, Тила смотрела нареку.

— Хочешь искупаться? — спросил Джеймс.

— А как же крокодилы?

— Их не так уж много. Девушка вздрогнула. Джеймс улыбнулся:

— Вообще-то в любом водоеме Флориды есть аллигаторы, но здесь они встречаются редко. К тому же на тебя они не польстятся, ибо предпочитают птиц и мелких млекопитающих. Помни одно: держись подальше от всех диких зверей, и они не тронут тебя. — Джеймс склонил голову набок. — Надеюсь, это ты уже усвоила.

— А ты тоже дикое создание?

— Разве вы этого еще не поняли, мисс Уоррен? Она серьезно покачала головой:

— Я решу это, лишь обдумав все, что видела, и тогда постараюсь вынести справедливое суждение.

Он опустил голову. Ей показалось, что он грустно улыбнулся сам себе.

— Хочешь, я буду охранять тебя в реке?

— Ты?

— Да. Ты боишься воды?

— Нет.

— Плавать умеешь?

— Плоховато. Много лет назад, когда я была совсем маленькой, мой отец водил меня к ручью у нашего дома. С тех пор прошло столько времени!

— Ты вспомнишь.

— Пойдешь со мной?

Джеймс взял ее за руку и повлек за собой.

Это было восхитительно! В чистой прозрачной реке били подводные ключи. Сначала Тила держалась поближе к Джеймсу, не решаясь зайти в глубокое место, но потом поплыла сама, наслаждаясь прохладной водой и необычным ощущением свободы.

Но ведь она пленница! Так он сказал.

Нагой Джеймс, сидевший уже на берегу, казался частью этой величественной природы.

— Выходи! — позвал он.

Тила улыбнулась и покачала головой.

— Мисс Уоррен!

— Нет!

Она нырнула и тут же закричала, почувствовав, как что-то вцепилось ей в ногу. Неистово дернувшись, девушка вынырнула и с облегчением взглянула на Джеймса.

— Я же велел тебе выходить!

— А я хотела поплавать еще!

— Не забывай: я — похититель, а ты — моя пленница.

— Жаль, ведь пленники делают все, чтобы обрести свободу.

— А если бы в воде тебя подстерегала опасность? Она покачала головой. Джеймс явно шутит.

— Вы запугиваете меня, сэр?

— Посмотри вниз.

Боже милостивый, он не лгал! Рядом с ней в воде плавали какие-то большие существа. Тила закричала и кинулась к Джеймсу, уже стоявшему возле нее. Оба они упали в воду, прямо на этих ужасных чудовищ.

— Выходи, выходи! — кричала девушка, но Джеймс, держа ее в объятиях, смеялся. Тила никогда раньше не видела, чтобы он так смеялся. Этот смех преобразил его. Сейчас он казался ей юным красавцем с чарующей улыбкой. А что, если эти чудовища набросятся на них? Ну и что? Джеймс смеется, значит, ничего дурного не случится. Да и есть ли что-нибудь страшнее той войны, которая идет в этих краях?

— Ты никогда не видела их раньше?

— Чудовищ? Нет! Почему ты не выходишь? Разве тебя совсем не пугает…

— Тара не рассказывала тебе о них? А ведь она без ума от этих существ.

— По-моему, вы все тут сумасшедшие существа! Он приподнял бровь:

— Это речные дельфины. Тила вздрогнула.

— Ужасно уродливые дельфины!

— Любовь моя, не бойся их. Они даже не едят мяса, а уж тем более не трогают людей.

Он откинулся назад, сильный и опытный пловец, и поплыл на спине. Тила плыла рядом, держась за его шею. Осторожно опустив голову в воду, она наблюдала за речными дельфинами, видимо, матерью и детенышем. Крупные и забавные, они отличались своеобразной грацией. Мать была добрых восемь — десять футов длиной, серая в крапинку. Малыш — около четырех футов и чуть светлее.

Тила прижалась головой к груди Джеймса.

— Как странно… — начала она.

— Что?

— Трудно определить по внешнему виду, чего бояться, а чему доверять.

— Остерегайся всего и никому не доверяй.

— Ты же доверяешь своему брату!

— Это совсем другое дело. Мы одной крови.

— Кровь белых…

— Тила!..

— Тебе повезло.

— Мне?

Она кивнула:

— Тебя с братом объединяет кровь и нечто еще. У меня ни с кем никогда такого не было. Я любила отца, но он умер совсем молодым. Я любила мать и тоже потеряла ее. И осталась с Майклом Уорреном.

Джеймс был уже возле берега. Он убрал с лица девушки прядь мокрых волос.

— Возможно, вы не осознаете, мисс Уоррен, как быстро приобрели здесь друзей…

— Друзей?..

— Мой брат и его жена обожают тебя. Роберт Трент пойдет за тебя в огонь, а молодой Харрингтон и подавно по уши влюблен. Как и Джошуа Брэндейс. Правда, эти трое хотели бы от тебя гораздо большего, чем просто дружба… — с горечью добавил Джеймс. — Конечно, если только…

— Не смей обвинять меня..

— Обвинять тебя? Я же убеждал тебя пощадить нас всех и выйти замуж за Харрингтона!

Тила попыталась отстранить его, но он лишь крепче обнял ее. И вдруг быстро и страстно зашептал:

— Слушай меня внимательно. Знай же: я хочу тебя больше всего на свете, мечтаю держать тебя в объятиях и вдыхать твой чудесный запах. Я готов убить любого, кто танцует и шутит с тобой, вызывая твою улыбку. Моя ревность похожа на темное и ужасное живое существо, которое изнутри терзает меня. И все же, несмотря на это, я совершенно искренне прошу тебя выйти замуж за Харрингтона, поскольку от всей души желаю тебе покоя и счастья. И, о Господи, иногда мне так больно, так чертовски жаль, что я не могу сказать: да, мой отец был бельм, богатым белым. Увы, такое признание не обеспечит мне места в мире белых людей, и я не отвернусь от моего народа. Его беды — мои беды. Мой мир — это борьба за выживание, а твой — это ужин на тонком фарфоре под звуки скрипок. В моем мире убегают и скрываются, в твоем — танцуют. Подо мной почти всегда жесткая земля, под тобой — пуховая постель. Ты не можешь жить вне своего мира. А я должен выжить в своем.

Тилу поразили его слова и горячность, с какой они были сказаны. Ведь Джеймс дал ей понять, что она не безразлична и нужна ему. И не просто на одну бурную ночь страсти. Она видела муку, исказившую его прекрасное лицо, и ей захотелось закричать от невыносимой боли, которая была страшнее смерти.

— А если я не могу жить без тебя?

Джеймс притянул се к себе и долго держал в своих объятиях. Тила радовалась, что он не видит слез, струившихся по ее лицу.

— Ты можешь и должна жить без меня.

— Какой смысл жить, если погибнет душа?

— Я думал, что моя душа умерла давным-давно.

— Джеймс…

— Ты когда-нибудь занималась любовью в воде? — вдруг спросил он.

Его слова рассердили Тилу, ибо разрушили установившуюся между ними хрупкую близость, у нее перехватило дыхание, и она попыталась освободиться из его объятий.

— Боже мой, ты же знаешь, Джеймс! Знаешь! Тс-с! — прошептал он. Она угадала, что Джеймс снова смеется, и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на нее с небывалой нежностью.

— Будь ты проклят! — крикнула Тила, но это прозвучало неубедительно.

— Поскольку мы не имели с тобой такого удовольствия… — Джеймс пылко приник к ее губам. В прохладной воде тело девушки казалось пылающим.

И он начал любить ее в воде.

Они пили крепкий кофе из цикория. Тила сидела в его большой рубахе.

Джеймс наловил на обед рыбы и научил девушку чистить и жарить ее на открытом огне. Он вспоминал о своем детстве, о посещении Чарлстона, где родилась мать Джаррета. Тила сказала ему, что город очень изменился.

Расположившись на берегу реки, они любовались великолепием красок заката. Их обдувал легкий ветерок. Огненный шор солнца, медленно опускаясь в воду, окрашивал ее в пурпурно-красный цвет. На землю опустились опасности, добывать пропитание, чтобы накормить женщин, детей, слуг.

Слуга короля Филиппа пообещал привести белых к лагерю вождя. И вот он выполнил обещание.

— Сэр? — Джон ждал приказаний. Эрнандес глубоко вздохнул.

— Соберите людей. Мы окружим лагерь, понаблюдаем за врагом и атакуем его на рассвете.

— Есть!

Был отдан приказ выступать.

Сумерки сменились темнотой. Отряд отправился в путь и к ночи занял позицию вокруг лагеря индейцев. Генерал разделил солдат, велев группам добровольцев окружить лагерь с трех сторон. Кавалерия регулярной армии осталась в засаде, готовая ворваться в лагерь, как только рассветет.

Они не услышали ни лая собак, ни окриков часовых. Забравшись в лесную глушь, индейцы почти никогда не выставляли охраны. Так было заведено давно. Военную тактику белых индейцы не понимали и не принимали, и это дорого обходилось им.

С первыми лучами рассвета Эрнандес отдал приказ о наступлении.

Ничто не насторожило солдат, и они быстро заняли лагерь.

Сражаться тоже не пришлось. Никого из индейцев не убили, лишь одному удалось бежать, остальные сдались без сопротивления, понимая, что шансов на победу у них нет. Едва одетые, индейцы не успели даже взяться за оружие.

— Король! — крикнул солдат, разразившись смехом. Негодующие восклицания индейцев смешались с презрительными замечаниями солдат.

Эрнандес прошел вперед, мимо доктора Мотте, армейского хирурга, тоже явно позабавленного видом человека, стоявшего перед ним.

Щуплый индеец был весь перепачкан: его протащили по земле, когда он убегал в одной набедренной повязке.

— До чего же он грязен, верно, генерал?

Обернувшись, Эрнандес недовольно взглянул на говорившего. Он не осуждал ни семинолов, ни своих людей. И тех и других косили болезни, а по пятам за ними шла смерть. Эрнандес снова посмотрел на индейца. Почти нагой, грязный, худой и невысокий, он держался гордо и независимо.

— Король Филипп? — спросил Эрнандес. Индеец кивнул.

— Вы мой пленник, сэр. Возможно, вы облегчите свою участь, если пошлете за вашими сторонниками. Пусть они придут и поговорят с нами.

Слова генерала перевели королю, и Эрнандесу показалось, что тот улыбнулся. Филипп заговорил с одним из своих людей.

— Король пошлет гонцов за своими союзниками.

— Пусть приведут сюда его сына, Коакоочи, известного белым под именем Дикий Кот.

И вновь Филипп улыбнулся, сказав что-то стоявшему рядом с ним мужчине.

— Что он говорит? — спросил Эрнандес у Джона. Генерал знал много индейских слов, но Джон освоил язык в совершенстве.

— Он сказал, сэр, что пошлет за Диким Котом. Король призывает нас к осторожности, ибо не знает, кто придет, когда позовут Дикого Кота.

Эрнандес кивнул, зная, что Филипп пользуется авторитетом. Генерал понимал: дело еще не закончилось. Их пленный Томока Джон согласился провести их к другому лагерю.

Эрнандесу следовало радоваться удаче, ибо впервые за время войны он захватил одного из вождей индейцев. Чем больше вождей попадет к ним в руки, тем быстрее они сломят сопротивление противника.

По требованию Филиппа придет Дикий Кот, а возможно, и другие лидеры — умные, смелые, решительные. Такие как Аллигатор или Бегущий Медведь.

Но генерал испытывал не удовлетворение, а только усталость.

Индейцы, судя по всему, гораздо мудрее, чем полагают многие белые.

Дикого Кота и подобных ему обитателей леса невозможно держать в неволе. Их нельзя ни приручить, ни заковать в цепи.

Одному Богу известно, сколько прольется крови, если тронуть их.

Глава 20

Типе и Джеймсу казалось, что время в роще остановилось. Но это было не так. Неподалеку от их укрытия продолжалась война. Однако пока она не коснулась их.

Подавленный и задумчивый, Джеймс сначала убеждал девушку, что она не вынесет жизни в джунглях. Он говорил, что им нечего есть. Тила отвечала, что вовсе не голодна. Джеймс нашел коренья, из которых, размолов их, индейцы готовили кисель или кашу. Она научилась молоть коренья. Он сказал ей, что у семинолов принято всегда держать под рукой котелок с горячей пищей — для гостя или члена племени. Объяснил, что женщины семинолов прислуживают своим мужчинам.

Тила возразила на это, что она не семинолка.

Два утра подряд ее тошнило, но она и виду не подала. Джеймс, все же заметив это, принес дикие ягоды, кабачки и картошку с заброшенной плантации. Он убил кролика, и Тила, к его удивлению, приготовила жаркое на вертеле.

За несколько дней Джеймс явно стал мягче и реже впадал в мрачную задумчивость.

Только в этой глуши им удалось забыть о том, что их разделяет цвет кожи. Здесь они были друг для друга просто людьми.

Джеймс не говорил о своих намерениях по отношению к ней. Тила не спрашивала его об этом. Они купались, ловили рыбу, лежали под солнцем, спали, залитые лунным светом. Они занимались любовью в любой час суток. Они никого не видели и не хотели видеть.

Более всего девушка любила закаты, когда небо начинало бледнеть, а звери и птицы, покончив с дневными трудами, затихали. В эти часы Джеймс часто сидел прислонившись спиной к стволу упавшего дерева, и Тила лежала в его объятиях. Любуясь красками заката, они вели тихую беседу. Так они провели в своем раю почти неделю. И вот однажды на исходе дня пошел дождь. Тила рассказала Джеймсу о матери, о том, какие надежды возлагала та на брак с Майклом Уорреном. Лили до последнего вздоха считала, что Майкл — прекрасный отец для Тилы.

— Думаю, мать никогда не любила его. Мне кажется, она любила моего отца, хотя…

— Что?

Тила пожала плечами:

— В Чарлстоне, как правило, дети сочетаются, браком по выбору родителей. Лили чуть ли не с детства знала, что выйдет замуж за моего отца. Прежде я считала, что отец и мать были без памяти влюблены друг в друга. Детям это импонирует, верно?

— Иногда так бывает на самом деле. Вот мне повезло: мои родители обожали друг друга. Отец был готов бросить вес ради нее, хотя она и не просила его об этом.

— Она, наверное, очень тоскует о нем.

— Мать тоскует о нем давно. — Джеймс мягко коснулся руки девушки. — Он был редкий человек. Когда мать Джаррета умерла, отец глубоко скорбел, но потом его захватил интерес к индейской культуре. Ему повезло: он встретил мою мать, и она обожала его и Джаррета. — Джеймс грустно улыбнулся. — Иногда мне кажется, что она больше любит Джаррета, чем меня. Однажды я шутя упрекнул ее за это, и она сказала, что Джаррет у нее дольше, чем я.

Тила засмеялась:

— Маленький ревнивец! Джеймс покачал головой:

— У Мэри дар любить. Кто знает, может, она еще выйдет замуж. Она родила меня в шестнадцать лет и даже сейчас выглядит очень молодо. Смерть отца потрясла ее, но думаю…

— О чем?

— Возможно, она снова выйдет замуж. Если все это когда-нибудь кончится и кто-то из мужчин останется в живых. Тила слегка отстранилась от него:

— Я не хочу говорить об этом.

Джеймс внимательно посмотрел на нее:

— Однако нам придется поговорить о будущем.

— Почему бы нам не остаться здесь?

— Но ведь не навсегда?

— Почему не навсегда?

— Уоррен выследит нас, ты же знаешь. Признаться, я готов растерзать его в клочья, но, начав преследовать тебя, он убьет множество людей, и это будет на нашей совести.

— Что же ты собираешься делать?

— Пока не знаю.

— Снова начнешь сражаться?

— А у тебя есть другое предложение?

— Да! Перестань сражаться, живи в Симарроне с братом, дочерью и…

— Забыть о чести и долге перед матерью и ее народом ради спасения жизни?

— А долг перед отцом, братом, друзьями?

— Им не грозит уничтожение.

— Ты же сказал, что не будешь нападать на плантации…

— Не буду.

— Тогда забудь о войне.

— Думаешь, это так просто?

— Что ты имеешь в виду?

— Да так, ничего.

— Черт возьми, Джеймс…

— Ничего!

— Выслушай меня. Война в конце концов будет проиграна. Армию пополняют все новые силы.

— Нет, Тила, ты ошибаешься. Война не будет проиграна. Один индеец, твердо отстаивающий свои убеждения, способен одержать верх над десятком обессилевших солдат — голодных, усталых, измученных болезнями.

— Семинолы голодают, и многие умерли от лихорадки и кори.

— Тила…

— Джеймс, если только ты…

— Замолчи!

— Но я…

— Хватит!

«Хватит, хватит!» Джеймс высказал свое мнение и считает, что она примет его.

Неожиданно девушка вскочила и, похожая на пирата в его белой рубахе, подвязанной красной выцветшей повязкой, вперила в Джеймса испепеляющий взгляд:

— Хватит! Хватит! Это что, мистер Маккензи, ваше любимое слово? Приказ? Распоряжение? Что ж, ты прав. С меня хватит! Она повернулась так быстро, что волосы взметнулись у нее за спиной. Высоко подняв голову, Тила с гордостью истинной южной леди пошла прочь.

Провожая девушку раздраженным взглядом, Джеймс внезапно улыбнулся. Она держалась высокомерно, очевидно, напрочь забыв о своем внешнем виде. Между тем его рубашка прикрывала лишь ее плечи, спину и попку, зато стройные длинные ноги были видны во всей красе. Движения Тилы были невыносимо чувственными. Джеймс наблюдал, как она босиком идет по воде. Он не знал, куда направляется девушка, однако не сомневался, что ей никогда не добраться до цели.

Джеймс на мгновение закрыл глаза. Их время на исходе. Он понимал это, хотя они нашли затерянный рай. Но Дикий Кот знал об этом укрытии, Джаррет тоже: они прибегали сюда детьми. Здесь проводили советы и праздновали Пляску зеленой кукурузы с другими племенами, играли. Они считали это своим убежищем прежде и теперь. К счастью, это место было известно лишь тем белым и семинолам, кому Джеймс полностью доверял.

Дикий Кот, зная, что он здесь, приходил ночью сообщить:

Выдра уступил Бегущему Медведю права на женщину и больше не будет угрожать ей. Выдра удовлетворен тем, что так прекрасно спланировал нападение. Лишь несколько солдат избежали расправы. Дикий Кот очень спешил, однако предупредил Джеймса, что, по слухам, вокруг Сент-Августина собралось огромное войско. Джеймсу незачем опасаться Выдры, но следует проявить осторожность, не забывая о другой угрозе.

Дикий Кот был другом Джеймса. Ни один индеец, даже Оцеола, не проявил столь последовательно намерения стоять насмерть. Он воевал и убивал не моргнув глазом, прямо высказывал свои взгляды, не думая о последствиях. Дикий Кот вел себя порядочно, умел хранить молчание, и на него можно было полностью положиться.

Но к чему думать о Диком Коте? Джеймс и без него знал, что их время в этом странном раю уже на исходе.

Тила удалялась с таким достоинством — сердитая, холодная, гордая…

И желанная.

Джеймс вскочил — ловкий, быстрый. Он умел передвигаться бесшумно и стремительно. И все же девушка услышала его за мгновение до того, как он нагнал ее, схватил и упал вместе с ней на землю.

— Хватит! — крикнула она, прерывисто дыша и яростно вырываясь. — Хватит, хватит, хватит!..

— Хватит! — согласился Джеймс, переплетя свои пальцы с ее пальцами, прижимая Тилу к сырой земле.

И все же, закрыв ей рот поцелуем, он с мучительной ясностью осознал, что никогда не насытится этой девушкой.

Им придется вести еще одни переговоры с белыми. Этого требуют обстоятельства. Так с болью думал Оцеола, уставившись в пламя костра.

Да! Ему придется говорить. Дети голодают. От женщин остались кожа да кости. Да и сами воины превратились почти в скелеты. Временное перемирие необходимо. Оцеола сознавал, что, отправившись на переговоры, может уже не вернуться. Многое из того, что он совершил, белые не поймут и никогда не простят. Оцеола вел против них такую же упорную войну, как и белые против его народа.

Печальные размышления вождя были прерваны внезапным появлением Выдры. Одержимый неистовой яростью, он стоял по другую сторону костра.

Оцеола не приветствовал его. Выдра опустился на землю.

— Нам нужен Бегущий Медведь. Немедленно, — сказал он Оцеоле. — Я смирился с тем, что он дрался со мной, поскольку сам бросил ему вызов. Я смирился с тем, что он забрал белую женщину, чей скальп мог бы сейчас висеть на моем ружье. Бегущий Медведь сражался за эту женщину, и я уступил ему право на нее, поклялся не причинять ей вреда. Но он ушел в джунгли с белой женщиной, забыв о нас теперь, когда так нужен нам. Ты знаешь, где он. Скажи мне. Я пойду за ним.

Да, Оцеола знал, где скрылся Бегущий Медведь. Недавно, еще до рассвета, Дикий Кот ходил к нему, недолго говорил с ним. У Бегущего Медведя теперь возникла проблема — белая женщина, но Джеймс доверял Оцеоле, и он оправдает его доверие.

Дикий Кот уже не отправится к Бегущему Медведю, ибо счел необходимым подчиниться воле отца. От Филиппа прибыл посланец с сообщением, что белые требуют сына короля. Если бы он не выполнил требования, отцу угрожала бы виселица. И вот теперь Дикий Кот, храбрый воин, так нужный им сейчас, пленник белых.

Однако есть и другие, кто может позвать Бегущего Медведя. Выдра дал слово чести, но Оцеола не рассказал ему о тайном укрытии.

Вождь ощутил вдруг страшную усталость.

Порой, пробуждаясь, он чувствовал себя как прежде. Солнце словно возвращало ему силы, а потом казалось, что это ему лишь приснилось. В плохие дни смерть подступала совсем близко к Оцеоле. Как это часто теперь случалось, он предался воспоминаниям.

…Дикая Орхидея была тогда так прекрасна! Она взяла все самое лучшее от трех рас: кожа темнее меди, глаза чернее черного, курчавые негритянские волосы. Кровь белых смягчила се черты. В молодости Оцеола не раз просил ее держаться подальше от солдат, но Дикая Орхидея любила разнообразие жизни, в том числе и танцы. Поэтому задолго до стычки с Оцеолой Уайли Томпсон стал его врагом. Дикая Орхидея слишком приблизилась к белым, и ее схватили, приняв за беглую рабыню. Оцеола говорил, что прекрасная мулатка — его жена, но это ничего не изменило, а Оцеола в ту пору не обладал ни силой, ни властью, чтобы вернуть ее. Он лишь тайно последовал за солдатами, которые доставили Дикую Орхидею в цепях в Сент-Августин. Всю дорогу он искал возможности напасть на белых и освободить жену. Но они были слишком сильны. Оцеола чуть не плакал от ярости и бессилия. Потом стал ждать известий о том, кому ее продадут. На торгах Дикую Орхидею раздели донага. Ее купил белый человек с изможденным лицом и собирался отвезти на плантацию недалеко от Таллахасси. Все смеялись, когда она, обнаженная, стояла на торгах, говорили, что чувственная женщина станет развлекать в постели этого человека, а ее смуглая кожа будет великолепно смотреться на фоне белых простыней.

Оцеола уже тогда знал, что война приведет его к верной смерти, как и многих других, и страдал от собственного бессилия. Индейцы в ту пору еще не намеревались воевать, не собирали ружья и порох. Они были слишком слабы. И вот, когда Оцеола выжидал к югу от Сент-Августина, отчаянно надеясь освободить жену, он вдруг услышал, как радостный женский голос выкрикнул его имя. Дикая Орхидея появилась из чащи, бросилась к нему. За его женой, ведя на поводке ее пони, следовали братья Маккензи: Бегущий Медведь и его белый брат. Узнав о том, что произошло, они отправились к надсмотрщику и уговорили похотливого мерзавца продать женщину им. Оцеола не сомневался, что братья заплатили за нее немыслимую цену, но ни один из них никогда не упомянул об этом.

Сейчас обе его жены не такие юные и нежные, но Оцеола не забыл когда-то испытанные им желание и страсть. Он любил Дикую Орхидею все эти годы, как и Утреннюю Росу. Он любил своих детей от обеих жен, знал цену поддержки семьи. Все это началось с любви.

Оцеола не мог осуждать Джеймса Маккензи за его страсть. «Особенно, — он усмехнулся, — после того, как я сам увидел эту рыжеволосую красавицу».

— Оставь его в покое еще на одну ночь, — сказал Оцеола. — Пусть он посмотрит на закат солнца в своей роще еще раз, пусть увидит, как блекнет горизонт, как сверкает роса на рассвете.

— Оцеола, ты забываешь о том, что произошло.

Он нужен нам…

— Еще одна ночь не изменит ни хода войны, ни судьбы нашего или их мира. Утром я сам пошлю за ним.

Да, пусть Маккензи еще раз насладится своим диким раем, прежде чем все вокруг них взорвется.

Генерал Томас Сидни Джесэп сидел за столом, изучая приказы военного министра Джоэла Пойнсета и проклиная свою службу во Флориде. Сейчас он охотно предал бы анафеме вообще всех военных.

«Им пора спуститься с заоблачных высот!» — сердито думал Джесэп. Они не прислушиваются к нему, к его просьбам оставить семинолов в покое, позволить им бежать на юг и влачить свое жалкое голодное существование на ничейной земле, которой так много на этом наводненном москитами полуострове.

Он — военный, солдат до мозга костей, приехал во Флориду после войн с криками и знал, как сражаться с индейцами. Но если раньше, во Флориде, генерал осуждал своих предшественников за бессилие, то теперь во всеуслышание отрекся от своих слов, ибо нашел здесь сущий ад. Эту войну невозможно выиграть. Он пришел в отчаяние, поняв, что семинолы разделяются на группы и исчезают в джунглях, пока его солдаты рыщут по холмам и болотам. Джесэп приехал с надеждой быстро окружить семинолов и отправить их на запад. Пойнсета Джесэп считал способным стратегом, очень способным. Но генерал все равно проклинал его, ибо ют не оставил ему иного выбора, кроме истребления индейцев.

Джесэп вздохнул, проводя рукой по седым волосам. Он с горечью думал и о врагах. До того как в июне из лагеря в Тампе бежали семьсот индейцев, Джесэп полагал, что сломил сопротивление и война почти закончена. Но эти семьсот человек исчезли, видимо, спасенные своевольным Оцеолой.

Он ударил кулаком по столу. Индейцы не заслуживают пощады. У них нет даже представления о кодексе чести. Они коварны, хитры, вероломны. И если ему придется проявить вероломство по отношению к ним, значит, так тому и быть Джесэп отодвинул послание военного министра, взял перо и начал набрасывать приказы. Он направит их генералу Эрнандесу.

У Джесэпа так дрожали руки, что он положил перо. Однако дрожь не унималась. Не в силах избавиться от страха, Джесэп также не желал признать, что неприязнь к индейцам приведет к одному; его действия да и само имя будут прокляты.

День выдался прекрасный. Проснувшись, они увидели нежно-голубое небо и плывущие по нему белые облака. Тила пришла в восторг — она впервые поймала рыбу, проткнув ее острогой с молниеносной быстротой. Они зажарили рыбу, а на десерт поели орехи и фрукты.

Потом они пошли к реке. Тила научилась хорошо плавать. Увидев речных дельфинов, она обрадовалась. Теперь эти животные казались ей не уродливыми, а такими же привлекательными, как выдры или щенки.

— Смотри! — вдруг крикнула она Джеймсу.

— Где, что? — Он обернулся.

Девушка нырнула, схватила его за ногу, повалила в воду и отплыла так быстро, что Джеймс поразился. Он вынырнул отплевываясь.

— Снова играешь с огнем, любовь моя? — Джеймс поплыл за ней. Проклятие! Она быстро достигла берега и смеясь выскочила из воды. Джеймс устремился за девушкой. Уж на суше-то ей не удастся тягаться с ним! Но вдруг он замер, взглянув туда, где расступались деревья.

Всадник, старый худой негр, сидел на такой же тощей серой кобыле.

Узнав Рили, старого слугу Оцеолы, Джеймс понял, что тот приехал за ним. У него перехватило дыхание. Значит, пришел конец счастливым дням! Само появление Рили свидетельствовало о неприятностях. В ином случае сюда отправился бы Дикий Кот.

Убегая от Джеймса и смеясь, Тила все время оглядывалась. Она вскрикнула от ужаса, почти столкнувшись со спешившимся негром. Увидев, что девушка, дрожа от страха, пятится назад, Джеймс бросился к ней. Рили в штанах из оленьей кожи и белой рубахе, в тюрбане, украшенном птичьими перьями, — подарке Оцеолы верному слуге — казался не менее семи футов ростом и являл собой устрашающее зрелище.

Джеймс обнял Тилу, и она прижалась к нему обнаженным телом так, словно он мог скрыть ее наготу.

— Тила, все хорошо. Это Рили. Он не причинит нам вреда. — Его слова немного успокоили девушку. — Не бойся, — добавил Джеймс.

— Я не боюсь. Но я… голая, Джеймс.

— Если хочешь, Рили тоже разденется. Она стукнула его кулаком по спине.

— Рили, нет ли у тебя какой-нибудь одежды для мисс Уоррен?

Негр, кивнув, бросил Джеймсу узел.

— Настоящая одежда, — удивился Джеймс, развязав узел. Тила быстро присела за его спиной. В узле они нашли пышную юбку цвета индиго и цветную блузку. Тила поспешно оделась.

— Кофе, Рили? — предложил Джеймс. Его штаны лежали возле дерева, но ему Рили, видимо, ничего не привез.

— Кофе подкрепило бы меня, мистер Джеймс. — Рили свободно говорил на языке мускоги и хитичи, однако всегда обращался к Джеймсу по-английски и называл его английским именем.

— Ну тогда пойдем. — Джеймс указал ему на шалаш.

— Вы приехали один? — спросила Тила.

— Один, мисс Уоррен.

— А откуда вы узнали, где мы? — настороженно осведомилась она.

— Оцеоле известно это место. Дикий Кот уже был здесь и говорил с Джеймсом. Мы знали, где найти его, когда придет время.

— Дикий Кот уже был здесь? — удивилась Тила. — Без нашего ведома?

Джеймс натянул штаны. Старик усмехнулся:

— Мистер Джеймс знал.

Тила укоризненно взглянула на Джеймса. Он набрал воды в кофейник.

— Ты ведь всегда понимала, что мы остались здесь не навечно.

Она подошла к нему.

— Та птица, помнишь? Это был твой друг. Дикий Кот? Значит, он видел нас? — возмутилась девушка. — Видел, как мы…

Джеймс вздохнул.

— Дикий Кот проявил деликатность, застав нас в несколько неподходящий момент.

— Мерзавец! — гневно прошептала Типа, — Он и не такое видел. — Джеймс пожал плечами. — И кроме того, было темно. — Он схватил ее за руку:

— Тила, Дикий Кот пришел и ушел. Он не хотел нам мешать. Он только сказал мне, что Выдра для нас больше не опасен. А сейчас, любовь моя, будь умницей, или мне придется наградить тебя тумаками, чтобы сохранить свой авторитет, а возможно, и жизнь. Рили очень болтлив.

Крепко держа ее за руку, Джеймс направился к шалашу. Старый Рили уже выложил привезенное им угощение — копченую оленину и кукурузные лепешки. Не отпуская Тилу, Джеймс поставил кофейник на огонь и спросил Рили:

— Какие новости?

— Солдаты захватили лагерь короля Филиппа. Его предал слуга, жена которого была недовольна жизнью. — Рили взглянул на Тилу, словно предостерегая Джеймса от пагубного женского влияния. — Дикий Кот сдался белым ради отца. Должны состояться новые переговоры. Оцеола направил гонцов к генералу Джесэпу, и тот согласился встретиться. Коа Хаджо будет говорить от имени Оцеолы, но Оцеола хочет, чтобы ты сопровождал его и других на встречу.

Джеймс кивнул:

— Он знает, что я приду.

Рили в замешательстве взглянул на Тилу.

— Оцеола просил передать тебе: ходят слухи о том, что ты самый опасный из всех индейцев, белый индеец.

— Откуда эти слухи? — Джеймс нахмурился.

— Белый солдат Уоррен сказал, будто ты собираешься убить много людей, чтобы украсть его дочь. Уоррен требует, чтобы тебя повесили — Он лжет! — закричала девушка.

— Многие поверят его лжи, — тихо заметил Джеймс.

— Но я скажу всем, что он лжет… — начала Тила.

— Что бы ты ни говорила, всех тебе не убедить.

— Тогда не иди к Оцеоле, Джеймс, ты должен скрыться!

— Это мой долг.

— Нет! Ты…

— Тила! — Он произнес ее имя таким тоном, что она умолкла.

— Ты можешь остаться здесь до утра, — сказал Рили. — Оцеола просит, чтобы ты встретил его завтра за военной дорогой, ведущей на восток.

Джеймс кивнул:

— Хорошо.

— Ничего хорошего нет… — начала Тила. Джеймс закрыл ее рот ладонью.

— Хорошо, — повторил он.

Старый Рили налил себе кофе и встал:

— Я лягу спать за деревьями.

Джеймс кивнул. Тила билась в его руках. Он встряхнул ее, но не выпустил, пока Рили не покинул поляну.

— Тебе нельзя идти, нельзя! — повторяла она, заливаясь слезами. Джеймс молча смотрел на нее. — Тебе нельзя, нельзя, нельзя! — кричала девушка, колотя кулаками по его груди. Он не останавливал Тилу. Потом руки ее упали, и она разрыдалась.

— Нам остается последний закат, — сказал Джеймс.

— Ты не можешь идти, не можешь… Он заставил ее умолкнуть нежным, надрывающим душу поцелуем.

Но когда совсем стемнело, Тила прижала его к себе с безудержной страстью. Она отдавалась ему неистово, пылко, безоглядно.

Когда же наконец она, обессиленная, заснула, Джеймс укрыл ее и пошел к Рили.

Старик сидел прислонившись к дубу и мрачно улыбался, словно ожидал Джеймса.

— Я должен позаботиться о Тиле. Оцеола знает это.

— Оцеола сообщил обо всем Джаррету Маккензи; он и лейтенант Харрингтон приедут за твоей женщиной.

Джеймс кивнул. Ему казалось, будто острие ножа вонзили в его сердце.

— Спи, Рили, — сказал он старику.

Вернувшись в шалаш, Джеймс посмотрел на Типу. К ее мокрым от слез щекам прилипли волосы, сверкающие в лунном свете. Ее матоватая кожа казалась особенно бледной. Он осторожно лег рядом с девушкой, не желая будить ее.

Но это была их последняя ночь. Поэтому Джеймс разбудил Тилу и любил ее нежно и страстно. Да, их солнце уже закатилось. И занимался рассвет. Красный рассвет. Кроваво-красный.

Глава 21

Когда утром они тронулись в путь. Типа выглядела подавленной. Джеймс решил, что ей нездоровится. Он не заговаривал с ней, но тревожился, не заболела ли девушка. Сердце его разрывалось от любви к ней, и все же он радовался, что она снова будет под опекой его брата или даже Харрингтона. Если повезет. Типа, возможно, покинет эти края!

Девушка пошла на рассвете купаться одна, она воспользовалась песком вместо мыла, как научил ее Джеймс, потом молча надела странный наряд, привезенный Рили. Джеймс изнемогал от желания схватить ее, прижать к себе, бросить вызов будущему, не сулящему ничего доброго.

Но он знал, что даже самые крепкие объятия не изменят будущего. Собрав всю свою волю в кулак, он размышлял о том, не в последний ли раз видит Тилу. Ведь все непредсказуемо. Переговоры Оцеолы могут превратиться в ожесточенное сражение. Не исключено, что Уоррен уже отдал распоряжение схватить и повесить Бегущего Медведя. Да, Тиле лучше быть подальше от него. Она ничего не сможет изменить.

— Тила! Пошли! — окликнул он девушку.

Стоя возле воды, она любовалась красками восхода. Тила обернулась. Волосы каскадом падали на ее спину и плечи, мягкие, как крылья ангела, прекрасные глаза сияли. Направившись к нему, она потупила взор. Рили уже сидел на лошади. Когда Джеймс взял ее за талию, чтобы подсадить в седло, девушка обхватила его плечи, и глаза ее полыхнули огнем.

— Не уходи!

Джеймс замер, всем сердцем желая выполнить ее просьбу. Хота они ехали на лошади вдвоем, им удалось покрыть значительное расстояние, поскольку Рили и Джеймс отлично знали эти места. День был прекрасным, солнечным, но уже чувствовалось приближение осени.

Около полудня Джеймс остановился, увидев следы на тропе. Он был уверен, что брат рядом. Тила вздрогнула, когда Джеймс закричал, имитируя гагару. И тут же навстречу им из чащи выехал Джаррет Маккензи. За ним следовали Роберт Трент и несколько работников с плантации, среди них и индейцы, работавшие у него.

Не решаясь заговорить с Тилой, Джеймс спешился. Джаррет тоже спешился, и братья крепко обнялись.

— Как моя дочь? — спросил Джеймс.

— Кланяется тебе. У нее все прекрасно.

— Давай отойдем на минуту, — предложил Джеймс. Джаррет кивнул. — Я слышал, Уоррен утверждает, будто это я организовал нападение на роты, покинувшие форт Деливеренс.

— Да, однако, к счастью, генерал Джесэп и большинство здравомыслящих командиров хорошо знают тебя и не верят в эти россказни. Кстати, тебе известно, что король Филипп и его люди схвачены? Филипп послал за Диким Котом, и он тоже теперь в плену.

— Да, я знаю.

— Дикий Кот обозвал генералов глупцами и заявил, что, если бы не ты, дочь Уоррена убили бы уже давно, поскольку она носит его имя.

— Это нам на руку, потому что Оцеола договорился о встрече с военными.

— Да. Кое-кто предполагает, что он пошел на это, надеясь вызволить Филиппа и других. Джесэп не забыл о тех семистах индейцах, которых Оцеола освободил в июне.

Джеймс покачал головой:

— Иногда в нем еще сказывается сила. Однако он болен, и военные не представляют себе, насколько серьезно.

— Возможно. Молю Бога, чтобы встреча принесла мир, но у меня дурные предчувствия.

— Что тебе известно?

— Ничего: наши военные друзья больше не доверяют мне.

— Прости.

— Не извиняйся. Эта война завела нас обоих в тупик.

Джеймс протянул брату руку:

— Спасибо тебе.

— Не благодари меня. Мы — сыновья одного отца. Может, еще придет время, когда мы снова станем настоящей семьей. Я храню твою землю в надежде на это. Умоляю тебя, будь осторожен. Ты должен уцелеть, и тогда мы насладимся миром.

Джеймс улыбнулся, кивнул и взглянул на Типу.

— Позаботься о ней. Знаю, я взваливаю на тебя тяжкое бремя, но, пожалуйста, постарайся уберечь ее от неприятностей.

— Надеюсь, мне это удастся. Тара с детьми в Сент-Августине. Мы сняли там дом на осень и зиму, поскольку я хочу быть ближе к театру военных действий. По-моему, совет Оцеолы состоится недалеко от форта Пейтон, всего в семи милях к югу от города. Я буду рядом. Кстати, Джон Харрингтон сейчас приписан к форту Пейтон. Надеюсь, он предотвратит ссору с Уорреном, если снова появится у нас.

— А где он сейчас?

— По-прежнему в глубине территории, как я слышал. Продолжает охоту на женщин и детей. Если он подчинится приказу, то не появится в наших краях по крайней мере еще несколько месяцев.

— Это утешает.

Джеймс снова взглянул на Тилу. Она неподвижно сидела в седле, пока к ней не подошел Роберт Трент, один из лучших людей, каких знал Джеймс. Роберт всегда держался непринужденно, умел слушать и был так остроумен, что его шутки заставляли смеяться людей, вовсе не расположенных к веселью.

Джеймс посмотрел на брата:

— Джаррет, дай мне обещание.

— Какое?

— Не рисковать своей жизнью ради меня.

— Но…

Джеймс поднял руку.

— Если возникнут неприятности, не вмешивайся, пока я не попрошу. Сейчас все куда страшнее, чем когда-либо прежде. Из-за наших родственных уз у тебя могут возникнуть крупные неприятности с твоими белыми друзьями, а у меня — с моим народом. Умоляю тебя, не вмешивайся. Если мне понадобится твоя помощь, я без колебаний обращусь к тебе, большой брат, клянусь. Ну, что скажешь?

Джаррет нахмурился.

— Джеймс, сейчас трудные времена…

— Твое слово, большой брат. Белый Тигр.

— Обещаю, — наконец сказал Джаррет.

— Увези Тилу в безопасное место, а еще лучше — отправь ее подальше отсюда. В крайнем случае заставь выйти замуж за Харрингтона.

Джаррет приподнял бровь.

— А часто ли тебе удавалось заставить эту женщину повиноваться, маленький брат? Джеймс улыбнулся:

— Очень редко. Секрет прост: никогда не показывай ей, что у мужчин тоже есть слабости. Черт, если придется, усыпи ее, закутай в одеяло и притащи к алтарю. Только убереги от неприятностей. Может, тебе удастся посадить Тилу на корабль в Сент-Августине. Это она и собиралась сделать, когда на их отряд напал Выдра со своими людьми. Пожалуй, это самый лучший выход. Убеди ее уехать. Пожалуйста.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо тебе.

— Но… — начал Джаррет.

— Что «но»? — Джеймс бросил на брата настороженный взгляд.

— Ты сам избрал эту жизнь.

— Я ничего не выбирал. Я родился с этим!

— Кому же из родителей ты отдаешь предпочтение?

— Конечно, обоим…

— Почему бы тебе не завести плантацию на земле, принадлежащей тебе, рядом с Симарроном?

— При данных обстоятельствах…

— Верно. Ты не можешь бросить свой народ. Поэтому и выбрал такую жизнь. Ну так, наверное, и она сделала свой выбор — такой же.

— Она должна уехать, черт возьми. Джаррет развел руками:

— По глупости она готова рисковать жизнью.

— На это способны и другие. — Джеймс раздраженно усмехнулся. — Джаррет…

— Я сделаю все, что в моих силах, даю слово. Джеймс с облегчением вздохнул:

— Спасибо.

— А теперь и ты пообещай кое-что сделать для меня.

— Что?

— Береги себя.

Джеймс улыбнулся и кивнул:

— Ну тогда, пожалуй, все.

— Что ж, попрощаемся еще раз.

Братья направились к тем, кто ждал их. Джеймс подошел к Тиле и снял ее с седла. Сердце у него защемило. Глаза девушки сверкнули, и, едва Джеймс поставил ее на землю, она отстранилась от него. Джаррет, его люди, Роберт и старый Рили из деликатности двинулись вперед. Джеймс и Тила остались одни на поляне, казавшейся сейчас мирным островком.

— Ты больше не попросишь меня остаться? — спросил Джеймс.

Она покачала головой:

— Ты ведь уже принял решение. Что же значат мои слова?

Ты все равно уедешь.

— Джаррет отвезет тебя в Сент-Августин. Ты согласилась покинуть эти края, так сделай это.

— Нужно ли мне уезжать?

— Ты собиралась уехать, когда Выдра и его банда напали на ваш отряд.

— Да… но слишком многое изменилось с тех пор.

— Я и раньше советовал тебе уехать…

— Ты также советовал мне выйти замуж за Джона Харрингтона.

— Тила, черт возьми, не возражай!

— Почему? Почему все в твоей жизни чему-то подчинено? Сейчас пора снова отправляться на войну, и ты отворачиваешься от Тилы, не можешь больше играть с ней!

Расставание и это холодное отчуждение в ее глазах были невыносимы для Джеймса. Он быстро привлек Типу к себе и прижался к ее губам, желая в последний раз ощутить их вкус, запомнить его. Джеймс хотел бы выказать гнев, даже ярость. Пусть она вспомнит свои слова о том, что его горечь и ожесточение опаляют всех, кто приближался к нему…

Наконец он разжал объятия. Девушку била дрожь. Губы ее распухли и покраснели. Глаза полыхали огнем.

— Да, черт возьми, я закончил игры с тобой! Не посмев оглянуться, Джеймс вскочил на коня и пустил его во весь опор.

Джаррет и его люди двигались так же быстро, как и Джеймс. Джаррет очень торопился. Его небольшой отряд был хорошо вооружен, и, если Оцеола все еще имея какую-то власть, опасность им не грозила, но он не хотел рисковать.

Мужчины держались с Тилой любезно и проявляли заботу о ней. Она была благодарна им. Последние горькие слова Джеймса ранили ее сердце. Она убеждала себя, что сама вынудила его произнести их, но душа ее была объята печалью. Разлука с ним причиняла девушке такую боль, словно она лишилась чего-то самого важного в себе самой. При мысли о том, что его убьют, ее сковывал леденящий страх. Конечно же, Джеймс сильный и смелый, но это не защитит его от пули. Да, он способен одолеть нескольких солдат, но Уоррен, начав охотиться за ним, может прислать целую армию. Никто не в силах вечно сопротивляться. А вдруг Джеймса обманут, предадут?

Они ехали допоздна и даже ночью не развели огня: Джаррет не хотел привлекать внимание ни индейцев, ни солдат. Он надеялся незаметно доставить девушку в Сент-Августин и дать ей время осмотреться, прежде чем она встретится с военными — друзьями своего отчима.

Когда они остановились, Джаррет и Роберт приготовили для Тилы постель из парусины и одеял. Подушку ей заменило седло. Джаррет сел рядом с девушкой, прислонившись спиной к старому дубу и держа наготове ружье.

— Поспи. Я позабочусь о твоей безопасности.

— Я не боюсь, когда со мной вы или Джеймс. Помолчав, он задумчиво сказал:

— Тила, война тянется и тянется. Я не вижу никакого выхода. Если установят новые границы, поселенцы вновь нарушат их. Индейцы же вышлют своих охотников, чтобы добыть пропитание. Многие генералы считают, что могут остановить войну, захватив вождей. Но появятся новые вожди, ибо молодые воины обретают опыт.

— Зачем вы говорите мне это? — спросила Тила.

— Потому что теперь я знаю, что ты любишь моего брата. Условности и предрассудки не смущают тебя. Но жизнь не позволит тебе соединиться с ним. Ты должна уехать отсюда и забыть обо всем.

Она села, обхватив колени.

— Вам известны мои намерения, вернее, мои чувства. А теперь расскажите о вашем брате. Он спас мне жизнь. Я никогда не предполагала, что способна испытывать к кому-либо подобные чувства. Я — как корабль, устремившийся на свет маяка, и для меня этот маяк — Джеймс. Когда мы вместе, мне безразлично, что творится вокруг. И все же порой возникает ощущение, будто он появляется, берет то, что хочет, и, удовлетворившись этим, исчезает. Джеймс бывает жестоким…

— Брат обидел тебя? — насторожился Джаррет. Она покачала головой:

— Только словами. Объясните же мне, в чем правда.

— Правда в том, Тила, что он одержим тобой. Но Джеймс знает реальную жизнь и понимает, что война может длиться вечно.

— Он любит вас. Тару и свою дочь. Вы все тоже любите его. Поэтому…

— Ему ежесекундно угрожает опасность. В душе мы смирились с этим. А ты смирилась, Тила? Она потупилась.

— Джеймс велел мне уехать или выйти замуж за Джона Харрингтона. Он действительно хочет этого?

— Если бы ты согласилась на это, Джеймсом овладело бы желание перерезать Джону горло, а тебя придушить. И все же он хочет этого.

Девушка откинулась назад, чтобы Джаррет не заметил слез, навернувшихся ей на глаза. Вдруг он ласково откинул волосы с ее лба и по-отечески поцеловал Тилу.

— Он хочет, чтобы ты вышла замуж за Харрингтона, потому что любит тебя, девочка. — Джаррет снова прислонился к дереву, а Тила забылась сном.

Они отправились в путь в предрассветный час. До Сент-Августина было уже недалеко, но Джаррет хотел добраться туда незаметно, пока город еще спит. Тила никогда не была здесь, но в Чарлстоне слышала рассказы об этом городе и об испанцах, основавших его. Конквистадоры искали здесь золото и фонтан молодости, в существовании которых Понсе де Леона убедили индейские племена, впоследствии полностью истребленные. Глаз поражало разнообразие архитектурных стилей: старые административные здания с балкончиками и арками перемежались с современными, из дерева и камня. Но Тила не успела как следует осмотреться. Когда они проезжали через старое кладбище, Джаррет указал на величественный дворец Сан-Маркоса. Неподалеку от него над водой высился форт Марион.

— Сейчас не стоит встречаться с солдатами, — сказал Джаррет, и они поспешили к старому испанскому особняку, снятому им для семьи.

Тила несказанно обрадовалась встрече с Тарой, Дженифер и маленьким Йеном Маккензи, с наслаждением приняла горячую ванну, выпила хересу и надела тонкую ночную сорочку.

После трудной поездки она совсем выбилась из сил.

Тара велела принести девушке на ужин сочную отбивную с гарниром из кукурузы и фрукты. Все показалось Тиле необыкновенно вкусным, и, хотя усталость не прошла, она, откинувшись в кресле, с удовольствием беседовала с Тарой, пока та расчесывала ее волосы.

— Боюсь, газетчики скоро начнут досаждать тебе, — заметила Тара. — Похищение людей индейцами и их пребывание в плену живо интересует читателей.

— Но меня никто не похищал!

— Знаю, поэтому ты и должна поговорить с репортером, сказать ему, что Джеймс Маккензи спас тебе жизнь. Мнение публики далеко не безразлично военным.

Тила схватила Тару за руку.

— Из-за меня Джеймсу теперь грозит еще большая опасность?

— Да, сейчас он изгой, но не из-за тебя, а из-за подлой лжи Уоррена. Если позволишь, я найду тех, с кем тебе следует поговорить. Уоррена необходимо разоблачить, и как можно скорее, пока не отплыл твой корабль.

— Мой корабль?!

— Но ты же хотела вернуться в Чарлстон. Тила тяжело вздохнула.

— Я… еще не готова к этому.

— Может, тебе стоит все-таки уехать? Девушка покачала головой:

— У Джеймса из-за меня неприятности. Возможно, мне удастся предотвратить их.

— Что же ты сделаешь?

— Я расскажу свою историю репортеру.

— А потом твой отчим вернется из похода и подвергнет тебя какому-нибудь ужасному наказанию.

— Я не могу пока уехать. Пожалуйста, пойми меня.

— Все мы на твоей стороне. Однако по-моему, твой отъезд домой — лучший выход и для тебя, и для Джеймса.

Внезапный приступ тошноты заставил девушку броситься к ночному горшку.

— Что с тобой? — встревожилась Тара.

Но Тила не могла говорить: ее нещадно рвало. Когда наконец это кончилось, Тара принесла девушке воды.

— Тебе легче?

— Наверное, я слишком много съела. Уж очень все было вкусно.

Тара бросила на нее странный взгляд.

— Постарайся заснуть. Поговорим утром. — Она ушла. Тила никогда не чувствовала себя такой разбитой и измученной. Едва коснувшись головой подушки, она мгновенно заснула.

Спустившись вниз. Тара направилась в библиотеку. Снятый ими великолепный особняк построил в середине 1600-х годов богатый испанский аристократ для своей любимой молодой жены. Теперь особняк принадлежал его потомку, приятному человеку с испанским именем и английским акцентом. Он с удовольствием предоставил дом в распоряжение этой семьи, а Тара радовалась тому, что они поселились на побережье Атлантики. Сент-Августин нес на себе отпечаток различных культур, и этим привлекал ее. В городе было много магазинов. В древней крепости разместилась большая военная база. Крепость никогда не подвергалась нападению, очевидно, из-за своего неприступного вида.

Жизнь в этом древнем городе давно устоялась. Здесь обосновались аристократы, военные, рабы, свободные негры и даже индейцы, потомки истребленных племен, усвоившие традиции белых.

Джаррет сказал жене, что осень и зиму лучше провести в новой обстановке и насладиться обществом. Но Тара понимала, что мужа интересует отнюдь не общение или пейзаж. Тревожась за брата, он, очевидно, полагал, что здесь будет полезнее ему.

Когда Тара приблизилась к Джаррету по выложенному плиткой полу, он поднял голову.

— Тилу устроили?

— Думаю, девушка уже спит. Она очень измучена.

— Скоро отсюда отправятся несколько кораблей, они зайдут в Чарлстон.

— Из Сент-Августина постоянно уходят корабли. — Тара присела на край стола. — Тила хочет поговорить с репортером. Джаррет, откинувшись в кресле, наблюдал за женой.

— Двое уцелевших после той расправы сказали репортерам, что не Джеймс Маккензи возглавлял банду, напавшую на них. Однако слова Уоррена оказались более убедительными.

— Лживые слова!

— Ложь зачастую неотразимо действует на воображение публики.

— Но Тила приведет более веские аргументы, я уверена.

— Но стоит ли ей делать это?

— Бог мой, а как же иначе?

— Уоррен расправится с девушкой.

— Он не посмеет, Джаррет. Тила сделает это до того, как он вернется. А потом сразу уедет.

— Она не хочет ехать, — возразил Джаррет.

— У нее не будет выбора! Однако не знаю, готов ли ты посадить девушку на корабль вопреки ее воле. — Тара улыбнулась. — Впрочем, мне известно, что, заботясь о благе ближнего, ты готов на все.

Джаррет вздохнул.

— Что же делать? Послать за Харрингтоном? Стоит ли убеждать ее выйти замуж за беднягу, если она решила остаться? Харрингтон, вероятно, женится с удовольствием, но справедливо ли это?

Тара опустила глаза.

— Едва ли нам следует посылать за Харрингтоном. Джаррет, Тиле нездоровится.

— Она больна? Что с ней? Может, нужно изолировать девушку от детей?

— Нет-нет, она не заразна. У нее нелады с желудком. Джаррет задумчиво постучал пальцами по столу.

— О Боже! По-моему, ей и в пути было плохо. Конечно, она старалась не показывать мне, что ей нездоровится. Тила решила преодолеть этот путь во что бы то ни стало. — Ты не понимаешь…

— Любовь моя, я отлично понимаю эту ситуацию. Тила хочет, несмотря ни на что, остаться с Джеймсом. Брат одержим этой девушкой, но требует, чтобы она уехала. Может, ей все-таки следует выйти замуж за Джона…

— Джаррет, поверь мне, ты не понимаешь! — Тара спрыгнула со стола, подошла к мужу и, присев к нему на колени, взяла его руку. На губах ее блуждала снисходительная улыбка. Тара полагала, что мужчины, как и дети, понимают далеко не все.

— , В чем дело. Тара? — растерялся Джаррет.

— Тила не может выйти за Харрингтона.

— Но Уоррен все еще ее опекун…

— Джаррет, она ожидает…

— Чего?

— О Господи! Ребенка!

Джаррет почувствовал себя полным идиотом. Он был совершенно не готов к тому, что здесь разорвется еще и эта бомба.

— О Боже! — простонал Джаррет, стиснув руку жены, — Но с чего ты взяла? Ведь это не точно? Джеймс совсем недавно спас ее…

— Полагаю, это случилось еще в июне, когда он проник к нам в дом после массового побега индейцев из форта Брук. Помнишь, Джеймс вернулся той ночью.

— Да, с тех пор и до сего дня я не видел брата. Однако только из-за того, что ей нездоровится…

— Джаррет, я только что от Тилы. Она принимала ванну.

— И?.. — насторожился он.

— Девушка изменилась.

— Ты так пристально разглядывала ее?

— Джаррет, мне не пришлось пристально разглядывать ее.

— О Боже! Джеймс ничего не знает.

— Полагаю, и сама Тила ни о чем не догадывается. Джаррет бросил на Тару красноречивый взгляд, выражавший непреклонную уверенность в том, что по части ума и логики женщины сильно уступают мужчинам.

— Я очень долго не догадывалась о Йене, — призналась Тара. — Видишь ли, повседневные заботы и тревоги заполняют нашу жизнь, а уж на ее долю этого выпало с избытком. Время летит быстро, а Тила оказалась в таких необычных обстоятельствах.

Джаррет достал из нижнего ящика стола бутылку бренди и стаканы.

— Девушка ни о чем не подозревает, а ты так уверена!.

— Я ведь рожала и знаю признаки. — Тара задумчиво загибала пальцы. — Середина июня — конец сентября. Попомни мои слова: вскоре это станет очевидно для всех.

Джаррет налил бренди в стаканы.

— Ну поздравляю, скоро мы снова станем дядей и тетей. Тара чокнулась с ним, но пить не стала.

— Поздравляю, любовь моя. Надеюсь, тогда нам не придется опасаться майора Уоррена. От этой новости его хватит удар.

— Возможно. Но скажи. Тара Маккензи, когда же мы поделимся этой новостью с той, что вскоре станет счастливой матерью? И во имя всего святого, дальше-то нам что делать?

— И сама не знаю. — Тара отодвинула от себя стакан.

— Почему ты не пьешь? — удивился Джаррет.

— Признаться, я и сама чувствую себя не совсем здоровой последние несколько недель.

— Тара… — Джаррет нахмурился, — уж не хочешь ли ты сообщить мне…

— Да. — Она улыбнулась. — Думаю, эти дети будут почти ровесниками.

Джаррет подхватил жену и, усадив ее к себе на колени, нежно обнял.

— Я, конечно, в восторге. Но Йен еще так мал…

— Ничего, он очень подружится с сестрой или братом. Джаррет с наслаждением вдыхал аромат ее волос.

— Давно ли я говорил тебе, что люблю тебя больше всего на свете?

— Вообще-то ты говоришь мне об этом по меньшей мере раз в месяц, и не всегда в пылу страсти, — пошутила Тара.

— Увы, ты все такая же негодница, — вздохнул он. — Что ж, теперь наша жизнь станет легче. Нужно только спрятать Тилу до марта. Тогда мы объявим, что стали счастливыми родителями близнецов. Война продолжается, и тем, кто нам дороже всего, придется решать свои проблемы.

— В твоем плане лишь один недостаток. — Тара прижалась к мужу.

— Какой?

— Хотя вы с братом поразительно похожи и у него глаза твоего отца, никто не спутает его ребенка с твоим; ведь у малыша будет индейская кровь.

— Тогда Уоррену лучше умереть от удара.

— Да простит меня Господь за эти слова, но мне будет жаль, если он не сделает нам такого подарка в ближайшее время.

— Так что же все-таки нам делать? — прошептал Джаррет, касаясь губами золотистых волос жены.

— Молиться.

— О том, чтобы Уоррен умер? А Господь откликнется на такие молитвы?

— Если Он знает Уоррена, то возможно!

Глава 22

Оцеола на своем боевом коне, торжественный и пышно одетый, напоминал духа войны. Голову его украшала повязка с перьями. Красные гамаши, яркая рубаха и куртка с бахромой производили внушительное впечатление. Его и Као Хаджо, правую руку вождя и советника племени, сопровождало не менее полудюжины полуобнаженных воинов.

— Спасибо, что пришел на мой зов, Бегущий Медведь.

— Хочу услышать от тебя, что за переговоры ты решил провести.

— Поговорим на нашем совете. — Оцеола направился по тропе в глубь чащи.

Они быстро проскакали через лес, медленно пробрались по болотам и, наконец, остановились в сосновом бору, где их встретили женщины и несколько мальчиков. Лошадей увели, принесли еду, и они расположились у костра.

— Ты знаешь, что случилось? — спросил Джеймса Оцеола.

Джеймс кивнул:

— Все люди короля Филиппа захвачены в плен. Сразу после этого было совершено нападение на деревню ючи. Голубая Змея и Ючи Билли взяты в плен вместе с другими. Дикий Кот сдался белым по требованию отца, и теперь он тоже в плену.

— Генералу Джесэпу сообщили о нашем желании говорить с ним, — вставил Коа Хаджо.

— Я очень устал, но крайне осторожен, — заметил Оцеола. — Коа Хаджо выступит на переговорах от моего имени, а ты станешь моими глазами и ушами. Тогда я пойму, что стоит за словами белых.

— Всегда рад помочь тебе, Оцеола. Чего ты ждешь от переговоров с военными? Оцеола поднял руку.

— Я не хотел грабить белых. Я никогда не стремился убивать их женщин и детей, хотя и не отрицаю, что они гибли. Я постоянно добивался установления настоящих границ и сейчас хочу того же. Пусть белые живут спокойно, но оставят в покое и мой народ.

— Белые считают, будто ты намерен проверить их силы и узнать, где они держат Дикого Кота, Филиппа, Голубую Змею и других пленных.

Коа Хаджо и Оцеола переглянулись. Коа Хаджо пожал плечами:

— Мужчины говорят для того, чтобы получить новые сведения.

Джеймс усмехнулся:

— Верно.

— Я не стремлюсь воевать. Бегущий Медведь. Клянусь именем Великого Духа.

— Я никогда не сомневался в словах Оцеолы. Вождь встал. Руки его дрожали, а лицо имело сероватый оттенок. Джеймс и другие быстро поднялись.

— Спасибо за то, что ты с нами. Бегущий Медведь, — сказал Оцеола.

— Мне приятно быть с друзьями, — ответил Джеймс, встревоженный видом Оцеолы. Весь день вождь выглядел очень хорошо, но к ночи болезнь дала знать о себе.

Он ушел в сопровождении воинов, но Коа Хаджо остался и внимательно наблюдал за Джеймсом.

— Признайся откровенно, что ты думаешь об этих новых переговорах. Бегущий Медведь? Джеймс вздохнул.

— По-моему, большая часть слов, сказанных людьми, — ложь. И белыми, и индейцами.

— Разве существует правда, кроме той, что есть в душе каждого человека?

— Оцеола серьезно болен, — сказал Джеймс, не ответив на его вопрос.

— И очень, очень устал, — добавил Коа Хаджо.

— Что ты имеешь в виду?

— Он устал от войны. Спокойной ночи, Бегущий Медведь. Я никогда не боялся за свою жизнь и рад говорить от имени Оцеолы. Однако мне приятно, что ты будешь с нами.

Джеймс кивнул в знак признательности, и Коа Хаджо ушел. Посидев у костра, Джеймс отправился к месту, отведенному ему для ночлега. Простой настил, устланный листьями капустной пальмы, возвышался на несколько футов над землей: это защищало спящих от ночных обитателей леса.

Джеймс устало опустился на жесткое ложе и закрыл глаза. Он думал лишь об одном: она уехала. Как чудесно было лежать рядом с Тилой, ощущать ее тепло, внутренний жар. Сейчас его охватило одиночество. Ему хотелось забыться сном. И во сне оказаться там, где нет никакой войны, ни белых, ни краснокожих. Увидеть ярко-красный восход и Типу, которая, смеясь, бежит к нему. И тогда, поймав и закружив девушку, он больше не отпустит ее…

Джеймс ворочался с боку на бок; ему было холодно, неудобно, тело затекло.

Это мечты. Только мечты. В этом несчастном мире они никогда не осуществятся.

То, что Типа Уоррен гостит в доме Маккензи, скрыть не удалось. Самой девушке не терпелось поскорее изложить газетчикам свою версию ее так называемого похищения. По предложению Джаррета репортеры из Флориды и других районов страны, обосновавшиеся в Сент-Августине, чтобы освещать ход войны с индейцами, явились к ним. Тара и Джаррет присутствовали на встрече Тилы с пятью журналистами.

Девушка держалась спокойно и непринужденно рассказывала о том, как покинула форт Деливеренс и подверглась нападению.

— Джеймса Маккензи обвиняют в злодеяниях и предательстве, но это смешно и нелепо. Он спас мне жизнь. Томпсон, репортер из Вашингтона, спросил:

— Но вы же попали в плен, мисс Уоррен? Вас захватил дикарь и держал против вашей воли…

— Джеймс Маккензи — не дикарь! — Тара яростно бросилась в бой.

— Прошу прощения, господа. — Томпсон смущенно пригладил бороду. — Но ведь вас, мисс Уоррен, некоторое время держали в лесу. Вам не угрожала опасность? Вас ни к чему не принуждали? Что думает об этом ваш жених? Вы уже виделись с лейтенантом Харрингтоном после перенесенных испытаний?

— Джон Харрингтон и Джеймс Маккензи — близкие друзья. Не сомневаюсь, Джон обрадуется, что Джеймс пришел мне на выручку, как и все, кому приятно видеть меня живой. Сэр, я не обвиняю даже Выдру, вождя, едва не убившего меня. Его семью жестоко уничтожили во время войны.

— Абсурдная история, — пробормотал репортер с крупными чертами лица. Тила встала.

— Сэр, если вы находите правду нелепой, то мне больше нечего вам сказать. А теперь прошу извинить меня…

Ей было наплевать, извинят они ее или нет. Внезапно почувствовав, что силы покидают ее, Тила направилась к лестнице. Она была очень благодарна Джаррету, попросившему репортеров покинуть дом.

Поднявшись к себе, Тила опустилась на постель. Она слышала разговор газетчиков, стоявших на улице, под ее окном.

— Это отвратительно! Порядочную женщину случившееся привело бы в ужас, — сказал Эванс, репортер из Атланты.

— История свидетельствует о том, что дамы подпадают под влияние своих похитителей, — заметил другой.

— Господа! — вмешался Томпсон. — Вы забываете, что речь идет о Маккензи, метисе, единокровном брате одного из самых влиятельных людей штата. Эти братья пользуются большим уважением; они часто выступали посредниками на переговорах во время этой ужасной войны.

— Томпсон, уж не симпатизируете ли и вы индейцам? — Тила узнала злобный голос Эванса.

— Друзья мои, я видел и добро и зло с обеих враждующих сторон. Ну-ка скажите мне, сэр, неужели, по-вашему, предпочтительнее найти юную мисс Уоррен мертвой, то есть обнаружить труп порядочной женщины? Ей спасли жизнь, вот и все. Именно об этом я и собираюсь написать.

— Да, но майор Уоррен придерживается другого мнения. По слухам, этот метис Маккензи силен, как черт. Уоррен считает, что его дочь увлеклась им. Может, он и в самом деле уничтожил солдат, а юная леди пообещала ему утехи, если он пощадит ее! — разглагольствовал Эванс. И вдруг Тила услышала хрип. Потом прозвучал властный голос Джаррета:

— Позвольте заметить, сэр. Если вы намерены говорить о моем брате в таком оскорбительном духе, советую вам держаться подальше от моего дома. Иначе я продемонстрирую вам, как ведет себя дикарь. Вот тогда вы сможете заклеймить это позором в своих статьях!

— Мистер Маккензи, мне больно… — хрипел Эванс.

— Не сомневаюсь. Убирайтесь отсюда, пока я не убил вас! Дверь захлопнулась. Послышались торопливые шаги. Потом наступила благословенная тишина. Крайне удрученная, девушка недоумевала, почему чувствует себя такой измотанной. Ведь она крепко спала предыдущей ночью.

Услышав стук в дверь, Тила села и поправила прическу.

— Войдите!

Тара принесла чайный поднос и поставила его на столик у окна.

— Ты говорила очень хорошо.

Тила вздохнула.

— Я слышала разговор газетчиков под окном. Мои слова прозвучали впустую. У них предвзятое мнение.

— Нет, ты говорила очень хорошо. — Тара налила чай. — И прекрасно держалась. А вот Джаррет не совладал с собой. Но это не важно. Его и так уже обвинили во всевозможных грехах. Иди сюда. Ты должна поесть.

— Ах, Тара, спасибо, но я совсем не голодна. Тара озабоченно взглянула на девушку:

— Ты похудела, Тила.

— Разве?

— Прошу тебя, поешь.

— Но…

— Ах ты, глупышка! Тебе нужно родить здорового ребенка.

Тила подскочила от изумления:

— Что?!

— Даже самые рассеянные люди вскоре заметят это. Неужели ты не догадываешься, что с тобой?

О Господи, она и не подумала об этом! Но почему? Тила была постоянно занята. Мужчины болели и умирали. Ей приходилось помогать им. Лежа без сна в форте Деливеренс, она молилась о том, чтобы не пришло известие о гибели Джеймса Маккензи, Бегущего Медведя. О том, чтобы не увидеть его, изуродованного и умирающего, на операционном столе. А потом…

— Тила? — Голос Тары донесся до нее словно издалека.

Потом потрясенную девушку окутала благословенная тьма.

Странное бездействие установилось в стане Оцеолы в ожидании назначенной встречи. Джеймс все больше и больше тревожился за вождя. Иногда тот выглядел здоровым и бодрым, но временами бледнел и заметно дрожал. В эти моменты Оцеола любил вспоминать о детстве, о своей жизни, казалось, проведенной им в сплошных сражениях.

— Они думают, будто я вел войну против их народа, — как-то сказал Оцеола. — Белые считают, что я хотел убить их всех, как они стремились очистить эту землю от нас. Они заблуждаются. Я сражался и убивал только во имя того, чтобы нас оставили жить в мире на этой прекрасной земле. Я знаю, что пишут газеты белых. Знаю, в больших городах есть люди, уверенные, что эту войну ведут против народа, от которого следует очистить эту землю. Другие считают, что у белых больше прав на полуостров, чем у нас, поскольку мы, семинолы, обосновались здесь недавно. Да, я из племени крик, и многие мои братья называются криками. Но мы приходили сюда на протяжении более ста лет. Мы пролили здесь свою кровь; ею пропитана эта земля. Я всегда боролся только за то, чтобы остаться здесь, за наше право на землю. Пролитая нами кровь сделала ее нашей. Многих соплеменников твоего отца я называю своими друзьями. Среди них юный Джон Грэхем, твой брат, другие военные. Если бы только они, заключив соглашение, выполнили его!

Джеймс молча смотрел на огонь. Оцеола улыбнулся:

— Сколько утверждали, что я не способен соблюдать договор. Что я даю обещания, прихожу за едой и товарами, а потом снова убегаю. Да, порой я поступал так, ибо не мог смотреть, как голодают мои дети.

— Эти переговоры внушают мне дурное предчувствие, — сказал Джеймс.

— Почему?

— Не знаю. Просто чувствую, как приближающиеся шаги, как запах ветра. Я боюсь за тебя. Оцеола помолчал.

— Переговоры состоятся. Я готов ко всему.

И этот день пришел. Оцеола, Коа Хаджо и другие оделись со всей подобающей случаю пышностью.

Военные направились к индейцам. На поляне недалеко от форта Пейтон воины Оцеолы подняли над лагерем огромный белый флаг.

Не желая демонстрировать свою кровную связь ни с индейцами, ни с белыми, Джеймс надел свои обычные темные штаны, рубаху и обвязал голову полоской красной ткани, чтобы волосы не падали на глаза.

Он шел к Оцеоле, когда услышал птичий крик. Джеймс не ожидал его, но ответил таким же криком. Джаррет, появившись из-за кустов, поманил к себе брата:

— Пойдем со мной. Солдаты уже направляются сюда. Джеймс быстро последовал за ним. Ему показалось, что они снова стали мальчишками и бегут со всех ног через лес и болота, смеясь, радуясь жизни. Джаррет научил его охотиться, ловить рыбу. У них были разные матери. Но любовь к этой земле связала их узами более крепкими, чем узы крови. Джаррет остановился возле старого дуба.

— Генерал Эрнандес отправился рано утром на переговоры из Сент-Августина. Джесэп не придет. Он так нервничает, что решил ждать результатов в форте Пейтон. С Эрнандесом двести пятьдесят хорошо вооруженных солдат. Джеймс, переговоры не состоятся. Джесэп считает, что Оцеола неоднократно предавал его. Он намерен захватить его под флагом перемирия. Тебе не следует оставаться здесь. Тила сделала заявление для газет…

— Она все еще здесь?

— Девушка вне опасности, живет с нами, а Харрингтон — замечательный друг — сопровождает ее в прогулках по городу, чтобы их видели вместе. Я еще кое-что должен рассказать тебе о Тиле, но сначала послушай следующее. Большинство убеждено в том, что на протяжении всего конфликта ты благородно пытался содействовать переговорам, несмотря на свою индейскую кровь. Однако кое-кто жаждет повесить любого, связанного с нападением на белых.

— Они хотят повесить Оцеолу?

— Нет, таких разговоров я не слышал. Индейцев должны отвести в форт Марион. Знаешь старый замок Сан-Маркоса?

Джеймс, с тревогой ощутив, что началось движение по близлежащим тропам, заставил брата пригнуться. Они наблюдали, как солдаты Эрнандеса едут по тропе неподалеку от них.

— Джаррет, я должен вернуться.

— Тебя отправят в тюрьму вместе с другими.

— Возможно. Тогда я выступлю в свою защиту и докажу, что ни в чем не виноват. Джаррет, сейчас я должен быть рядом с Оцеолой. Он…

— Что он?

— По-моему, он скоро умрет. Я должен идти. Если ты мне понадобишься, клянусь, я пошлю за тобой.

Если нет, брат, значит, я сам проложу себе путь в этом мире. Уходи поскорее отсюда, иначе тебя заклеймят как предателя за то, что пришел ко мне.

— Подожди! Мне надо сказать тебе… Мимо них скакали всадники, и Джеймс все больше тревожился — не за себя, а за брата.

— Иди! — сказал он Джаррету и исчез в чаще.

Джеймс бежал со всех ног, но появился на поляне в тот момент, когда первые солдаты уже вошли в лагерь индейцев. Теперь он ничего не мог предпринять.

Джеймс увидел, как индейцев окружают солдаты. Их возглавлял генерал Эрнандес. Как и сказал Джаррет, Джесэпа здесь не было. Джеймс посмотрел на форму солдат Эрнандеса. Его сопровождали кавалеристы Флориды, пешие драгуны.

Запахи ветра…

Джеймс понял, что они окружены. Джаррет предупреждал его об этом. Джеймс не решился даже имитировать крик птицы: услышав любой звук, белые откроют стрельбу до того, как индейцы возьмутся за оружие. Ему показалось, что Оцеола задыхается, и он направился к нему. Генерал Эрнандес вместе с переводчиком-негром вышел вперед, приветствуя Оцеолу и Коа Хаджо, как принято у индейцев.

— Я думал, с вами будет больше ваших людей. Где же Аллигатор, Миканопи, Джампер, Облако?

— Больны, — ответил Коа Хаджо. — Пятнистая болезнь, корь, свалила многих наших людей.

Тут Эрнандес увидел, что Джеймс, скрестив руки на груди, наблюдает за происходящим. Он смущенно кивнул ему, и Джеймс подумал, что Эрнандес — хороший человек. Он многое прочел в его быстром взгляде. Да, это чистой воды предательство… Джесэп спланировал его, не считаясь с мнением Эрнандеса. Тому пришлось выполнять приказ.

— Я ваш друг, — сказал Эрнандес. — Скажите, что побудило вас назначить встречу?

— Общее благо, — ответил Коа Хаджо.

— Что именно?

— Мы получили сообщение от короля Филиппа через гонца его сына. Дикого Кота.

— Вы пришли сдаться мне?

— Нет, мы не предполагали, что должны сдаться, ибо соблюдали мир этим летом.

— Но случались инциденты…

— Нет, друг. Это не мы. Мы стремились к миру. Как генералам не всегда удается остановить фермеров, борющихся за землю, так и нам трудно удержать отступников.

— Вы доставили украденное имущество? Коа Ходжо замешкался.

— Мы привели негров, которых многие называют своей собственностью.

Эрнандеса явно терзали сомнения.

— Я желаю вам всем добра, но нас слишком часто предавали. Боюсь, сейчас вам придется пойти со мной. Обещаю, с вами будут обращаться хорошо. Вот, я привел Голубую Змею. Он скажет вам, что вы должны пойти со мной.

Голубая Змея, индеец с усталым, изможденным лицом, вышел вперед:

— Генерал Эрнандес, я не думал, что те, кто пришел говорить, будут схвачены.

Эрнандес, не ожидавший таких слов от Голубой Змеи, сделал едва заметное движение, и солдаты шагнули вперед.

Ловушка захлопнулась.

Теперь это поняли и индейские воины. Они были вооружены, но не успели бы выстрелить: их смяли бы, как кукурузу осенью.

Джеймс посмотрел на Оцеолу. Тот с непроницаемым лицом слушал Эрнандеса. Все случилось так, как сказал Джаррет. Они должны пройти семь миль до Сент-Августина. С ними обещали хорошо обращаться. Никто из них не пострадает Оцеоле и еще двоим привели лошадей. Джеймс не двинулся с места, пока к нему не подъехал Эрнандес.

— Это предательство, — бросил Джеймс.

— Такова необходимость.

— Вы схватили легендарного вождя, ожидавшего вас под белым флагом перемирия.

— Мне очень жаль, — устало отозвался Эрнандес. — Я ничего не могу объяснить вам, Джеймс. Меня самого тошнит от того, что мы сделали. Однако Джесэп решил, что у него нет выбора. Он считает, что, задержав Оцеолу, прекратит войну.

— Он не остановит войну, а создаст образ мученика.

— Да простит меня Господь! Я молюсь лишь о том, чтобы кровопролитие прекратилось хоть на некоторое время. Повторяю, Джеймс: мне нет оправдания. Но я готов дать вам шанс уйти в лес.

Джеймс покачал головой;

— Спасибо за предложение и дружбу, но сейчас я должен быть с Оцеолой.

— Но…

— Мне грозит виселица?

— Нет. Вас лишь могут назвать предателем.

— Меня называли еще и хуже. Еще раз спасибо, но мне придется пройти это до конца.

— Я позабочусь о том, чтобы солдаты нашли вашего коня…

— Хорошо, однако я пойду пешком.

Они направились к форту. Джеймс подумал, что армии повезло с уловом. Оцеола, Коа Хаджо, семьдесят с лишним воинов, шесть женщин и несколько негров индейского происхождения. Кто-то наверняка уже скачет во весь опор к Джесэпу с сообщением, что его предательство увенчалось успехом.

Джеймс почти ни о чем не думал, пока шел к форту. Быстрая ходьба доставляла ему удовольствие, освобождая душу и тело от напряжения и ярости.

Их встретил ликующий город. Люди, выстроившись вдоль улиц, смотрели, как солдаты ведут захваченных в плен дикарей. Мужчины и женщины кричали, смеялись, издевались над пленными, показывали на них пальцами. Джеймс шел опустив глаза.

Он слышал шепот:

— Боже, да ведь это полукровка Маккензи!

— Совсем превратился в дикаря! Кровь в конце концов берет свое, как брат ни рядил его в белые сорочки с кружевом.

— Он был гвоздем сезона…

— Ни одна приличная дама не подпустит к нему свою дочь! Даже если он богат, как Мидас!

— Богат?

— Ему принадлежит половина земель Маккензи.

— Но он же дикарь… такой красавец и все же дикарь…

Слова не имели значения. Джеймс слышал их и раньше. Он шел с пленниками по собственной воле, ибо желал разделить участь своего народа и сделать все, что в его силах. Ни пристальные взгляды, ни злобные слова не причиняли ему боли. Он высоко поднял голову и устремил взгляд вперед.

Но вдруг…

Джеймс увидел ее. Тила стояла у дороги в голубом цветастом будничном платье, царственно-прекрасная. Огненно-рыжие волосы были собраны в пышный узел на затылке.

Вцепившись в руку Джона Харрингтона, Тила провожала глазами нескончаемый поток индейцев и солдат.

Что-то в ней изменилось. Конечно. Последний раз он видел Тилу в роще — обнаженной, с распущенными волосами, свободную и непокорную. Тогда они были равны. Теперь — нет.

Белая девушка и полукровка Маккензи, к которому ни одна приличная дама и близко не подойдет. Горечь обжигала его даже в тот момент, когда он гордился тем, что унаследовал от своих краснокожих предков, — честью и свободолюбием, такими же неотъемлемыми чертами его народа, как преследующие этот народ голод, горе и болезни.

Но Тила одна из них. Ей не понять его. Однако дело не только в этом. Она действительно изменилась. Взглянула на Джеймса с жалостью и отвернулась. Он не выносил жалости. Но почему девушка отвернулась? От стыда? Она так цепко держалась за руку Харрингтона…

Да, Тила изменилась. В ней появилось что-то новое. И это не связано ни с тем, как она смотрела на него, ни с жалостью, ни со стыдом.

Джеймс заметил что-то почти неуловимое в ее облике И все перевернулось в его душе. Он напрягся, точно пружина. Самые разноречивые чувства захлестнули Джеймса: горечь, сомнения, страх, зависть, ревность…

Он смотрел, как Тила стоит рядом с Харрингтоном, и не мог отвести взгляд.

«Господи! — говорил он себе. — Разве не я сам велел ей выйти замуж за Харрингтона? Разве не я постоянно отталкивал эту девушку?»

Но это звучало неубедительно. Ему страстно хотелось прорвать оцепление, броситься к Тиле, схватить ее, встряхнуть. Да, пусть все увидят, какой он дикарь!

У нее будет ребенок, и зачала она его не несколько недель назад! Тила, наверное, знала об этом еще тогда, в лесу, но не сказала ни слова. Не сказала ему…

А что ей было сказать? Что она устала жить у Джаррета, ожидая его, хотя вокруг было много белых мужчин? А ведь Тила сама признавалась, что многие ей нравились! Роберт Трент, Харрингтон, доктор Джошуа Брэндейс.

Сжав кулаки, Джеймс снова устремил взгляд вперед. «Неужели предрассудки так затуманивают разум, что человека парализует страх? Если она знала, что это мой ребенок, почему не сказала мне? Неужели в ней лживо все, кроме желания — неукротимого желания?»

«Остановись! — приказал себе Джеймс, но сомнения и гнев уже укоренились в сердце, уязвленном предательством. Ведь только что предали Оцеолу, отряд и его самого. — Но чьего же ребенка она носит?»

Кто-то коснулся Джеймса, и он увидел старого Рили.

— Дочь Уоррена в толпе, — тихо сказал старик на языке мускоги. — Может, она пытается увидеть тебя…

— Если у нее хватит ума, она будет держаться подальше от меня! — с яростью воскликнул Джеймс и прибавил шаг.

Он знал, что это бессмысленно и нелогично, но его гордость была задета.

Джеймс уже не мог не думать о том, сколько мужчин, белых и краснокожих, наблюдают за ним сейчас.

За пленником, осуждаемым всеми.

Тогда как она смотрела на него, опираясь на руку другого мужчины.

Глава 23

Ворвавшись в дом, Тила громко позвала Джаррета. Он не вышел к ней, а Тара бегом спустилась по лестнице.

— Тила! Что случилось?

— Они привели большую группу индейцев… в форт. — Девушка задыхалась. Рядом с ней стоял взволнованный Джон Харрингтон. — Там Джеймс. Он… он в цепях!

Тара, побледнев, вцепилась в перила.

— Где Джаррет? — спросила Тила.

— Он уехал очень рано и еще не вернулся.

— Тила, — сказал Джон, — в форту Джеймс будет в безопасности. Не тревожься. Теперь ему не придется воевать…

— Да, но война придет к нему, если мой отчим вернется…

— Он участвует в кампании, — напомнил ей Джон.

— Кампании заканчиваются.

— Однако… — сказал Джон, но тут за его спиной открылась дверь. Тила обернулась.

Это вернулся мрачный и задумчивый Джаррет. Тила бросилась к нему:

— Они взяли Джеймса! Они схватили вашего брата и только что отвели его в крепость.

— Я знаю.

— Знаете?! — изумилась девушка. — Тогда вызволите его, Джаррет! Ведь вы, несомненно, имеете влияние…

— Я имею влияние, но не право.

— Что это значит? — спросила Тила.

— Он мог бежать до того, как индейцев взяли в плен, но отказался от этого. Джеймс сделал выбор, руководствуясь своими принципами, и я поклялся не вмешиваться.

— Но… — растерялась Тила.

— Ему ничто не угрожает, — сказал Джаррет.

— А если мой отчим вернется?..

— Он еще не вернулся.

Тила приблизилась к нему, возмущенная тем, что Джаррет не собирается ворваться в крепость.

— А вдруг там есть другие люди, ненавидящие всех индейцев, — охранник, например.

— Тогда у охранника будет большой выбор.

— Он наверняка захочет убить индейца, виновного, по его мнению, в смерти многих солдат…

— Стало быть, он начнет с Оцеолы.

— Джаррет…

— Я сказал свое слово.

— А я — нет! — Тила выскочила из дома и села в небольшую карету, стоявшую у крыльца. Джон последовал за ней.

— Тила, подожди…

— Я сделаю это сама.

— Я помогу тебе. Не забывай, что я военный. Когда Джон сел рядом, девушка печально улыбнулась и поцеловала его в щеку.

— Правда, ты самый лучший друг на свете.

— Скорее, самый глупый человек. А вдруг я надеюсь, что ты проявишь ко мне благосклонность, если что-то случится с твоим прекрасным воином.

— Ты не надеешься на это.

— И да и нет. Не позволяй мне сейчас раскиснуть. Ты ведь очень спешишь, так не пора ли двигаться.

Тила тронула поводья, и через несколько минут они уже подъехали к крепости. В форту Марион царила невероятная суета. Городские жители бродили вдоль стен, глазея на охрану и ожидая возможности еще раз взглянуть на индейских воинов во всем их великолепии.

Джон провел Тилу через толпу в приемную, то и дело объясняя, что они пришли повидать известного белого индейца Джеймса Маккензи, взятого в плен по ошибке.

Седой чиновник с угрюмым выражением длинного, худого лица, покрытого шрамами, выписал пропуск, потом поднял голову и пристально посмотрел на молодых людей.

— Никаких посещений.

— Что?! — изумилась Тила.

— Не думайте, что ваш белый индеец невиновен.

— Как вы смеете…

— Его обвиняют в убийстве и похищении.

— Дьявольская выдумка…

— Тила! — остановил девушку Джон. Да, ей следовало сдержаться. Но она слишком долго жила среди военных в глуши и уже не думала о том, что столь грубые выражения не подобает произносить молодой леди. Этот чиновник сочтет, что она дурно воспитана. Вообще-то ей до смерти хотелось сказать ему, что его место в аду. Тила с удовольствием добавила бы кое-что еще, но вовремя прикусила язык.

— Джеймс Маккензи не виновен, и, если угодно, я готова поклясться на Библии, что ничего подобного он не совершал. Я находилась там во время расправы…

— Значит, вы наблюдали, как он убивал людей?

— Ах ты, напыщенный осел! — закричала Тила.

— Никаких посещений! Индейца Бегущего Медведя оправдают только свидетельства уцелевших солдат. Разговор окончен!

— Это, по-вашему, окончен! Ну погодите! Я подниму такой шум по поводу ваших действий, что вам не поздоровится.

— Тила! — одернул ее Джон.

— Оставь, Джон. Послушайте меня…

— Тила! — Джон схватил девушку за руку, притянул к себе и тихо прошептал:

— Его зовут Кларенс Хиггинс. Он участвовал в кампании с твоим отцом и был атакован отрядом Оцеолы. Хиггинс едва уцелел. Нам нужно сейчас же уйти.

— Я найду того, кто отменит ваш приказ, — холодно заявила Тила, отступая, но не отказываясь от борьбы.

Изуродованный шрамами лейтенант Хиггинс пристально посмотрел на нее.

— Не угодно ли вам, чтобы я послал в глубь территории за вашим отцом?

Тила снова от всей души послала его к дьяволу. Джон потянул ее за собой. У выхода они увидели старого Рили; его конвоировал молодой сержант.

— Рили! — воскликнула девушка. — Я пыталась увидеть Джеймса. Я…

Рили перебил ее, тихо сказав:

— Не надо посещать Джеймса — Но…

— Мисс, не надо этого делать. — Быстро оглядевшись, Рили еще тише добавил:

— Дайте ему время. Он разобьет вам сердце. Держитесь подальше от него.

— Что? Почему?

— Его предали.

— Военные!

— И вы. Пожалуйста, не пытайтесь увидеть его. Это принесет ему еще больше бед.

Рили последовал за сержантом. На глаза Тилы навернулись слезы.

Боже милостивый, о чем это он? Она быстро смахнула слезы. Джеймс — отъявленный мерзавец, вот и все. Он сам сказал, что уже наигрался. И не шутил при этом.

— Тила?.. — начал Джон.

— Пойдем.

Всю дорогу домой девушка молчала. Когда они подъехали к крыльцу, Тила быстро вышла из кареты. Ей хотелось остаться одной.

— Тила, мы непременно увидим Джеймса…

— Мне все равно, даже если он сгниет там заживо! — Она бросилась в свою комнату.

Условия содержания индейцев в плену были вполне сносными. Капитан Моррисон, попечениям которого вверили пленных, разрешил им свободно передвигаться в пределах форта. Однако пленных было много, а камер мало, поэтому лихорадка стремительно распространялась.

Зато всех кормили. Оцеола послал за своими женами и детьми, кое-кто из воинов последовал его примеру. Дети выглядели безнадежно больными, но с жадностью ели все, что им приносили, Джеймс попросил Джаррета не вмешиваться. Он знал, что брата тяготит бездействие, но предпочитал выждать. В форту ему ничто не угрожало. Джеймс повидал многих военных друзей, и они заверили его, что Уоррен все еще занят в кампании и преисполнен решимости довести войну до конца. Больных индейцев начал посещать доктор Уидон. Он проводил в форту много времени и питал к Джеймсу особый интерес. От него Джеймс узнал, что два солдата из отряда, подвергшегося нападению Выдры, находятся в форте Брук и уже выздоравливают. Эрнандес послал за ними, желая, чтобы они подтвердили непричастность Джеймса к нападению.

Джеймс прислонился к стене камеры форта, когда Дикий Кот сел возле него.

— Белый капитан сказал, что нас с тобой пригласили на торжество в Сент-Августине. Нас доставят туда под конвоем. Полагаю, тебя пригласили потому, что ты иногда бываешь у белых, а на меня просто хотят поглазеть.

Джеймс улыбнулся. Дикий Кот прав: белым интересно взглянуть на индейца, чье имя на устах у всех. Шрамы придавали красивому лицу Дикого Кота особую значительность. Его глаза обладали необычайной притягательностью. Поговаривали, будто Дикий Кот бегает так стремительно, что, преследуемый солдатами, порой останавливается, смеется им в лицо, мчится вперед, исчезает, а потом устраивает им засаду. Он вполне отвечал романтическим представлениям публики о семиноле — «дикаре», а вместе с тем властелине леса.

— Они хотят увидеть меня, — повторил Дикий Кот, — а я — их.

— Друг мой, иди. У меня же нет желания встречаться с ними.

— Бегущий Медведь, ты должен пойти. Сомневаюсь, что меня пустят туда без тебя.

— Дикий Кот, половина этих людей хотят поглазеть на нас.

— Ну и пусть пялятся. Мне они тоже любопытны.

— Дикий Кот…

— Может, твоя женщина будет там. Джеймс замер, сразу же вспомнив, что испытал, когда увидел Типу с Харрингтоном.

Она будет там. Ему удастся поговорить с ней, узнать правду. Но Джеймсу хотелось не разговаривать, а кричать и трясти ее. Мысли о Тиле неотступно преследовали его долгими днями и бессонными ночами. И чем больше он думал, тем сильнее одолевали его сомнения. Она, наверное, заметно округлилась за тот месяц, что Джеймс не видел ее.

Нет, он не ошибся. У него было двое детей, и Джеймс понимал, что женщина не меняется так за несколько недель. Значит, Тила зачала ребенка раньше.

Когда?

Этот вопрос терзал его. Он вспомнил, как однажды спросил ее: «Ты когда-нибудь занималась любовью в воде? И она рассердилась: „Ты же знаешь, Джеймс. Знаешь!“

Но до этого они долго не виделись, не говорили много дней, ночей, недель. В мучительной тишине, в плену, уставившись на стены форта, Джеймс переживал заново все перипетии их отношений.

Тила убежала от Уоррена, спряталась в лесу. Но, вернувшись, покинула семью Джаррета и Джона Харрингтона, хотя и сделала вид, будто помолвлена с ним. Потом Джеймс видел Тилу в разгар боя рядом с Джошуа Брэндейсом и провел с ней ночь. Одну ночь. Наутро он снова ушел, а она уехала с военными. Проводила время с Тайлером и Брэндейсом, в своем кругу, с людьми, уничтожавшими семинолов. Тила жила в форту Деливеренс, шутила с офицерами, танцевала с ними, лечила их.

Пока он не встретил ее и не спас. И черт возьми, она не сказала ему о ребенке! И даже не попыталась увидеть его здесь.

Может, она решила и в самом деле связать свою жизнь с Харрингтоном? А что, если у нее есть на это причины? Может, между ними произошло нечто большее, чем фиктивная помолвка? Но вдруг это не Харрингтон, а кто-то другой? Например, Джошуа Брэндейс, доктор, так восхвалявший Тилу?

Теперь, когда он здесь, девушка явно отвернулась от него. Может, потому, что имя Джеймса запятнано? Или потому, что он метис. Девушка видела, как вели его в форт — пленного семинола, отступника, изгоя.

Будь она проклята!

Ему необходимо увидеть Тилу, поговорить с ней! Пора положить конец постоянным мучениям!

— Ладно, я пойду, — сказал он Дикому Коту. Тот улыбнулся:

— Думаю, нас хорошо накормят. Буду вспоминать об этом, когда снова начну воевать.

Джеймс сомневался, что у Дикого Кота появится такая возможность, но ничего не сказал ему. Однако тот, видимо, угадал его мысли.

— Я сын короля Филиппа, вождь микасуки. Моя мать — сестра Миканопи, вождя отряда апачуа. Я рожден вождем, Джеймс. Иногда Оцеола насмехался надо мной, считая себя самым лучшим вождем, приводившим нас к победам и славе. Он говорил, что мне удаются нападения на небольшие отряды, тогда как он воюет с генералами. Вот увидишь: мое время почти пришло. Я не останусь в плену, клянусь тебе.

— Надеюсь ты прав.

— Беги со мной!

— Я пришел сюда, чтобы быть с Оцеолой.

— Похвально. — Дикий Кот усмехнулся. — Но в какой-то момент тебе придется бежать. — С этими словами он отошел.

Чуть позже доктор Уидон попросил Джеймса пройтись с ним. Это был еще не старый человек, среднего роста, весьма спокойный. Его привлекательная жена и дети иногда приходили в форт, но с тех пор, как вспыхнула эпидемия кори, дети не появлялись.

— Оцеола очень болен, — сказал Уидон.

— Знаю.

— Я не могу помочь ему. Он позволяет лечить себя только шаманам.

Джеймс пожал плечами:

— Он доверяет им.

— Оцеола — интересный человек. На редкость интересный. У него необычные движения, речь, голос, чувство юмора. Однако цивилизация не затронула Оцеолу. Таким, как он, бесполезно давать образование. Впрочем, я глубоко симпатизирую ему.

Джеймс пристально посмотрел на доктора.

— Странно, сэр. У меня были большие возможности получить образование. В детстве я не хотел учиться, но, оглядываясь назад, не припоминаю ни одного напрасно потраченного мгновения.

— Вы, сэр, наполовину белый и жили в цивилизованной среде. Это совсем иное дело.

— Кстати, в жилах Оцеолы, Билли Пауэлла, как многие зовут его, тоже течет кровь белых.

— Вы — иное дело, — твердо повторил доктор. — Но прошу вас, если вы имеете на него какое-то влияние, сделайте так, чтобы я мог осмотреть и полечить его.

Джеймс кивнул. Ему следовало радоваться, что Уидон симпатизирует «дикарю». Однако его охватило возмущение при мысли о том, что добрый доктор считает себя более достойным и образованным человеком лишь из-за цвета своей кожи.

Тара, улыбаясь, вошла к Типе:

— У меня для тебя сюрприз.

Девушка с любопытством посмотрела на нее. И Тара, и Джаррет прилагали все усилия к тому, чтобы она была счастлива. Особенно в это трудное время. Посещение форта сбило девушку с толку. Ничего не понимая, она твердо знала одно:

Джаррет тоже страдает. Однако, пообещав Джеймсу не вмешиваться, держит слово.

Джеймс передал брату короткую записку, в которой сообщал, что здоров, и просил передать нежный привет дочери.

Но о Тиле даже не упомянул!

Гнев охватил девушку при воспоминании о том, с какой неистовой ненавистью смотрел на нее Джеймс. Слова Рили добили ее, лишив последней надежды. Если Рили прав, то Джеймс никогда не подпустит ее к себе. Ведь он сказал на прощание, что между ними все кончено. Нет, этого не может быть!

Почему он так негодует? Из-за того, что она осталась здесь? Или потому, что видела, как его, пленного, вели в форт? Джеймс ведь очень горд.

А вдруг он догадался, что Тила ждет ребенка? Может, Джеймс сердится, считая, что это сделает его жизнь еще более тяжкой?

Между тем физически Тила чувствовала себя прекрасно. Лучше, чем когда впервые ступила на эту землю. Ее больше не тошнило по утрам и огорчало лишь то, что она по глупости не поняла, в чем дело. Временами Тиле бывало безразлично, что думает по этому поводу Джеймс. Иногда то, что с ней происходит, казалось Тиле чудом, и она тихо ликовала, забывая обо всем на свете. С нетерпением ожидая появления ребенка. Типа знала, что будет беззаветно любить его.

Порою ею овладевал страх при мысли о том, что сделает Майкл Уоррен, узнав правду. В такие минуты она думала, что Тара и Джаррет правы и она должна уехать и тем самым защитить ребенка от отчима. Джаррет предлагал Тиле пожить у родных своей матери в Чарлстоне, но она отказалась, зная, что в мае, когда достигнет совершеннолетия, Уоррен утратит власть над ней.

Приехав в Сент-Августин, Тила была склонна к отъезду, но потом в крепость привели пленных. Увидев Джеймса, она поняла: ничто в мире не заставит ее уехать, пока он так близко. Даже то, что он отказывается встретиться с ней, а враги угрожают. Тила жила у друзей и любила их. Йен, чудесный мальчик, рос на глазах. Тара тоже ждала ребенка и, хотя была замужем, волновалась не меньше, чем Тила. Женщины обменивались мыслями и ощущениями, радовались предстоящему появлению детей. Тила проводила много времени и с Дженифер. Они питали друг к другу любовь и доверие. Тила часто читала девочке сказки, истории о путешествиях и приключениях, рассказывала ей о Джеймсе, при этом заверяя Дженифер, что сейчас тюрьма — самое безопасное для него место.

Джон Харрингтон всегда выражал готовность помочь. Приписанный к форту Пейтон, он нередко приезжал в город.

Джон тоже до сих пор не видел Джеймса, ибо вернулся на службу сразу после того, как пленников привели в крепость. Однако вскоре ему обещали дать короткий отпуск. Тилу мучила совесть, когда она обижала его. Джон постоянно предлагал ей дружбу и поддержку, ни словом не обмолвившись о положении Тилы, был неизменно честен с ней. Она мечтала когда-нибудь отблагодарить его за это.

Тила чувствовала бы себя вполне счастливой, если бы не отсутствие Джеймса. Ей иногда казалось, что она так нуждается в любви семьи Джеймса потому, что лишена любви самого Джеймса.

При мысли о том, что Джеймс бросил ее, у Тилы защемило сердце, но она улыбнулась Таре:

— Сюрприз?

— Бал!

— О Тара! Едва ли мне следует идти. Мое положение еще не заметно, но кое-кто из наших добропорядочных матрон часто бросает на меня косые взгляды. Не исключено также, что кто-нибудь позаботится и о том, чтобы Майкл Уоррен приехал в Сент-Августин.

— Друзья Джаррета предупредят нас о возвращении Уоррена, — заверила ее Тара.

— Все равно мне будет там не по себе. Слишком многие осуждают меня.

— Они не посмеют выказать этого. Что бы ни сделал Джеймс, Джаррет пользуется большим влиянием в обществе.

— Тара, я не думаю…

— Говорят, там будет Джеймс.

— Что?!

— Я знала, что это заинтересует тебя. Кстати, Джон свободен этим вечером и выразил желание сопровождать тебя. Ну что, Тила, надеюсь, теперь ты не откажешься?

— Нет! — Крайне взволнованной Тиле очень хотелось поскорее кое-что высказать Джеймсу.

На торжество в доме госпожи Вирджинии Тэнни, вдовы отставного бригадного генерала Уилфреда Тэнни, Джеймс и Дикий Кот пришли в сопровождении нескольких военных из форта. Дикий Кот был в ярких гамашах, в накидке, перекинутой через плечо, и в голубой рубахе. Не слишком высокий, он отличался необычной живостью и подвижностью.

Военные могли не опасаться неприятностей с их стороны. Джеймс не хотел раздражать общество Сент-Августина, укрепляя в нем неприязнь к семинолам. Дикий Кот, поглощенный происходящим, тоже не замышлял ничего дурного.

Огромные двери прекрасного особняка были гостеприимно распахнуты. Хозяева наняли скрипачей, арфисток и пианистов. Сначала Дикий Кот не отходил от Джеймса, чувствуя себя надежнее рядом с другом, который свободно говорил по-английски. Но вскоре Джеймс встретил старых знакомых, расположенных к нему, и те увлекли его в сторону. Джеймса удивляло, что даже при нынешних обстоятельствах общество не игнорирует его. К нему проявляли благосклонность не только друзья Джаррета. «Очевидно, — с грустью думал он, — их интригует тайна обитателя леса». Почтенные отцы семейств не выражали ни малейшего неудовольствия, когда Джеймс приглашал на танец их юных красавиц дочерей.

Во время изысканного ужина Джеймс снова оказался рядом с Диким Котом. Тот любезно хвалил пышную матрону за ее кукурузные оладьи. Молодой метис перевел слова индейца. Матрона зарделась от удовольствия. Дикий Кот попросил переводчика:

— Скажи ее мужу, что он взял очень хорошую жену, хотя она и как гора.

Переводчик смутился. Джеймс тут же пришел ему на выручку:

— Мистер Хабли, мой друг говорит, что ваша жена превосходно готовит, и одобряет ваш выбор.

— О, я так рада, что этот бедолага дикарь так наслаждается! Он ведь, наверное, голодал! — просияла мартона.

Джеймс поцеловал руку матроне, кивнул ее мужу и быстро увлек за собой Дикого Кота.

— Нельзя говорить этим мужчинам, что их жены толстые.

— Но я не хотел оскорбить его! — возразил Дикий Кот. — Я сказал только, что она очень хорошо готовит, поэтому совсем не важно, толстая ли его жена.

К ним подошел капитан Моррисон. За ним следовали молодой адъютант и его юная пышногрудая жена. Адъютант производил впечатление новичка.

— А, господин Маккензи, господин… Дикий Кот… — Моррисон замешкался. — Разрешите представить вам лейтенанта Андерсона и его молодую жену.

— Рад познакомиться. — Джеймс протянул руку, понимая, что молодая чета пришла посмотреть на них. Юная леди не скрывала любопытства.

— Я тоже чрезвычайно рада, — обронила она и обратилась к мужу:

— Ах, милый, лесная жизнь закаляет этих дикарей, не так ли?

Военного переводчика задели слова белой женщины, но он повторил их Дикому Коту.

Тот дерзко улыбнулся, так взглянув своими темными глазами на женщину, что она вспыхнула.

— Скажи господину Андерсону — а… ладно, не надо! — Дикий Кот перешел на ломаный английский:

— Сейчас она мила. — Он покачал головой. — Но, родив, растолстеет!

— Прошу извинить нас. — Джеймс увлек за собой Дикого Кота. — Черт бы тебя побрал, я не хотел идти сюда, но ты уговорил меня…

— Больше не буду, — отозвался Дикий Кот со спокойным достоинством. — Но я сказал правду.

Однако Джеймс уже не слышал его: среди танцующих он увидел Тилу и Харрингтона. Из ее высокой прически выбивались локоны. В бархатном темно-зеленом платье она казалась самим совершенством. Оно скрывало ее округлившийся живот. «Интересно, — подумал Джеймс, — заметит ли кто-нибудь, как изменилась Тила?»

— Говорю тебе, — продолжал Дикий Кот, но вдруг замолчал. — А, вот она! Дочь Уоррена.

— Да! — Джеймс направился к ней. Дикий Кот остановил его:

— Мы должны вести себя как цивилизованные дикари, не забывай об этом.

— Ладно.

— Представь меня ей. — Дикий Кот пошел за ним. Джон Харрингтон, первым заметив Джеймса, просиял и заключил его в медвежьи объятия.

— Джеймс, дружище, как я рад видеть тебя! Надеюсь, ты здоров, хотя от тебя остались лишь кожа да кости, но это бывает в здешних местах, верно? Я пытался повидать тебя, но вредный старик на посту был старше меня по званию и отказал мне. К тому же Джаррет сказал, что некоторые вопросы ты предпочитаешь решать сам. Однако поверь: если я что-то могу сделать…

— Ты и так делаешь, — ответил Джеймс, с досадой отметив, что это прозвучало слишком холодно.

Харрингтон искренне обрадовался ему. — Ты заботишься о дочери Уоррена!

— Да! Мы везде ходим вместе. Уоррену не удастся доставить нам неприятности, хотя насчет тебя у него много планов, друг мой! И главный из них — виселица!

— Неужели?

— Дикий Кот! — Джон улыбнулся и неуверенно перешел на язык мускоги. — У вас впечатляющий вид, сэр! Вы хорошо проводите здесь время?

— Насколько это возможно для пленника, — ответил Дикий Кот.

— Как приятно, — продолжал Джон, — видеть вас на балу, а не на переговорах или в бою. Признаться, мне это по душе. А… — Он перехватил взгляд Джеймса, устремленный на Типу. — Прошу вас сэр, потанцуйте с моей невестой.

Его невестой! Невестой Харрингтона! Уоррен предназначил его для дочери. Для Тилы? Что это — фарс или правда? Джеймсу хотелось спросить Джона, кто он — слепец, дурак или и то и другое?

— Джеймс?

— Конечно, я с удовольствием потанцую. — Он сделал шаг вперед. Тила беседовала с седым полковником. Кивнув ему, Джеймс взял Тилу за руку.

Их взгляды встретились, и они словно опалили друг друга огнем. С дикой, безудержной яростью Джеймс притянул ее к себе, и Тила оказалась в его объятиях.

От него полыхнуло жаром страсти, не потухшей в нем с тех пор, когда он видел ее в последний раз.

Глава 24

Джеймс закружил ее в вихре вальса.

— Ублюдок! — выдохнула она.

Его брови взлетели вверх. Он склонился к ее уху:

— Сучка!

— Дикарь… — продолжила она, но умолкла на полуслове. Джеймс, великолепный танцор, привлек к себе общее внимание. Сопротивлявшаяся Тила наконец подчинилась ему, хотя старалась держать дистанцию и смотрела на него с настороженным раздражением. Все в ней дышало возмущением.

— Черт побери, отпусти меня, Маккензи, не то я устрою сцену!

— Угрожаешь?

— Ах, сэр, для дикаря вы слишком понятливы!

— Ах, леди, я отплачу вам той же монетой. С чего бы начать? Как приятно снова видеть вас, мисс Уоррен!

— Лгун!

— Но я не лгу. Совсем не лгу.

— Тогда ты лицемер и осел…

— Осторожно, любовь моя…

— Грубый, неотесанный дикарь.

— Ты недвусмысленно высказала свое мнение, хотя оно и грешит лицемерием. Ты слишком легко вернулась к цивилизации и снова стала прекрасной дамой в кружевах и атласе. И вероятно, забыла…

— Ничего не забыла! Особенно того, кто скорее задушит меня, чем соизволит взглянуть… Притом ты возмутительно ведешь себя…

— Тебе не пришлось смотреть на меня и думать, в какие игры я играю с другими…

— Мне незачем думать об этом! Твоя репутация хорошо известна, Маккензи.

— Как и ваша, мисс Уоррен. О простите за неучтивость: я не успел сказать, что вы неотразимы в зеленом платье!

— Почему ты говоришь так, словно этот цвет свидетельствует о моей испорченности?

— Об этом свидетельствует ваше платье.

— Прошу прощения?

— Декольте чуть ли не до пупка!

— Если ты намерен весь вечер оскорблять меня…

— Я пришел сюда с единственной целью — поговорить с тобой.

— Мне что, растаять от благодарности? Это поразительно, ведь раньше ты и видеть меня не хотел.

— О, я мечтал увидеть тебя, но наедине! — Джеймс, кружа ее в танце, решительно направлялся к заднему крыльцу. Там он остановился, опустив руки на плечи Типы. Глаза его горели голубым огнем.

— Чей это ребенок?

— Что?!

— Ты отлично поняла меня. Повторяю: чей это ребенок?..

— Ах ты, ублюдок! — Она задыхалась от гнева.

— Я спрашиваю…

Размахнувшись, Тила наградила его пощечиной, повернулась, высоко вскинула голову, но пошла не в дом, а на лужайку.

— Тила…

— Убирайся! Возвращайся в тюрьму! Да, ты дикарь, как сам и утверждал, а потому уйди из моей жизни! — Она сжала кулаки.

Джеймс бросился за ней.

— Погоди, черт возьми!

— Оставь меня! — громко воскликнула Тила, Джеймс вдруг ощутил, что в доме поднялась суета.

— Он убегает! Индеец убегает!

Джеймс подумал было, что говорят о Диком Коте. Неужели он решил бежать именно сейчас?

Но тут же понял, что эти слова относятся к нему самому.

Солдаты уже следовали за ним.

Между тем Тила удалялась. Джеймс не мог позволить ей уйти! Он должен столько сказать ей!

— Черт побери, Тила, вернись! — Еще минута, и он настигнет ее! Джеймс бросился за Тилой и вздрогнул, когда кто-то схватил его. Он не знал этого человека, никогда не видел его раньше. — Солдат, отпусти меня!

— Я поймал его, поймал! — закричал тот. Джеймс вырвался и ударил его в челюсть, но тут еще два солдата подскочили к нему. За ними следовали четверо товарищей.

Прозвучали выстрелы. Джеймс и солдаты замерли. Капитан Моррисон подошел к ним, качая головой:

— Джеймс Маккензи, что за дьявол вселился в тебя? Я думал, у нас будут неприятности с Диким Котом. Но этот индеец флиртует с дамами, а ты тут устроил потасовку!

— Я не собирался драться, капитан, но солдат преградил мне путь.

— Господин Маккензи! Вам не дозволено покидать эту территорию. Вы — военнопленный. Сожалею, сэр, но мне придется доставить вас в крепость.

Не пролив крови ни в чем неповинных солдат, он ничего не мог изменить. К тому же пристрелили бы и его самого. Джеймс кивнул:

— Капитан, я в вашем распоряжении. Как прикажете.

Внутри у него все кипело, гнев душил Джеймса. Она ударила его, отверзлась и убежала, а его окружили, как пленнике!

Ничего, он еще доберется до нее. Джеймс решил поговорить с ней только в том случае, если никто не помешает им. Тогда он задаст вопросы и получит ответы на них.

Когда в крепость вернулся Дикий Кот, Джеймс сказал;

— Когда надумаешь бежать, дай мне знать.

— Ты пойдешь со мной?

«Я должен ее увидеть, должен!» Но сейчас нельзя покидать Оцеолу и других. Джеймс прекрасно понимал, что лишь он способен объяснить то, что происходит в стенах тюрьмы.

— Когда решишь бежать, дай мне знать, — повторил он. Этот момент наступил, и случилось так, что у Джеймса не осталось выбора — только побег.

— Самый настоящий спектакль! — Тара вошла в комнату Типы, стягивая перчатки. — Джаррету не удалось и словом перекинуться с Джеймсом. Все о чем-то перешептывались, когда мы приехали. Сплетники утверждают, будто между тобой и Джеймсом произошла ужасная ссора. Он пытался напасть на тебя, но ты убежала. Джеймс погнался за тобой, но тебе удалось ускользнуть. Говорят, понадобилось восемь солдат, чтобы удержать его. Значит, все прошло не слишком удачно?

— Он мерзавец, — бросила Тила. — Надеюсь, никто не пострадал?

— Ну, кое-кому из солдат досталось. У Джеймса крепкие кулаки.

Тила задумалась. Ей казалось, что она права. Но сейчас девушка встревожилась, не вызвал ли ее уход еще большие неприятности. Она слышала крики, но так и не обернулась.

— Он… он спросил меня, кто отец ребенка! — с возмущением сообщила Тила.

— Ну, тогда ты правильно поступила. — Улыбнувшись, Тара направилась к двери.

— Тара?

— Да?

— Что случилось с Джеймсом после того, как я убежала?

— Его отвели в крепость. Нельзя же позволить неуправляемому дикарю наслаждаться обществом белых людей.

— Да, он был вне себя.

— Пусть немного позлится. Может, это заставит его вспомнить о хороших манерах.

— Надеюсь…

Тила вдруг испугалась. Ее охватила дрожь. Она, конечно, права, но Джеймс заперт в крепости. Да, он заслуживает наказания, ибо вел себя хуже, чем дикарь. Пусть сгниет в тюрьме, лишь бы никогда не видеть его!

— Пусть отправляется со своими хорошими манерами прямо в ад!

Тара вышла, но, закрыв дверь, прислонилась к ней спиной. Джеймс и Тила слишком упрямы и горды. Необходимо что-то придумать. Им, вероятно, нужно время. Она надеялась, что его хватит.

Волнуясь о Джеймсе, она с облегчением думала о том, что он в относительной безопасности, хотя и за решеткой. В тюрьме ему не грозит смерть.

— Ты хорошо изучил расположение форта? — взволнованным шепотом спросил Дикий Кот, хотя ни один из охранников не знал языка мускоги.

Джеймс кивнул. Он расхаживал по двору, устремив взор на юго-запад. Тот угол крепости был отлично укреплен. Считая, что совершить оттуда побег невозможно, там не выставили охрану. Однако в темную ночь не так уж трудно бесшумно добраться до парапета и спуститься по стене.

Им удастся бежать. Проем в шестифутовой стене находился в пятнадцати футах над землей и составлял пять футов в высоту и всего восемь дюймов в ширину. Его закрывали два железных прута, но Джеймс, Дикий Кот и Коуэта решили раскрошить ракушечник с одной стороны и убрать один прут, а другой использовать как опору. Потом они спрыгнут в канаву за стеной и исчезнут — либо в океане, либо в лесу.

— Ночами нам придется по очереди отбивать ракушечник, — сказал Джеймс.

— Проем находится очень высоко, — возразил Дикий Кот. — Нам не добраться туда.

Коуэта, сильный индеец негритянского происхождения, вступил в разговор:

— Нас много. Мы все сделаем.

Через четыре дня они могли уже вынуть прут, но решили воздержаться, чтобы не привлекать внимания.

Воины выстроились пирамидой, и Джеймс, стоявший наверху, отбивал последние куски. Он вздрогнул, услышав хриплый шепот Дикого Кота:

— Бегущий Медведь!

— Что?

— Нужно поговорить. Скорее! Джеймс надавил на прут. Он подался. Дело сделано! В тишине он спустился по лестнице из человеческих тел. Один за другим воины спрыгнули на землю. Джеймс посмотрел на Дикого Кота.

— Все готово.

— И очень вовремя.

— Что случилось?

— Пойдем со мной.

Джеймс последовал за Диким Котом через арку в камеру, где находился Оцеола с семьей. Вождь знаком велел Утренней Росе оставить их одних. Джеймс сел перед Оцеолой. Дикий Кот стоял рядом.

— Ты знаешь, что старый Рили перемещается здесь довольно свободно?

Джеймс кивнул:

— Да, а что?

— Он может передавать наши просьбы белым солдатам, задавать им вопросы от нашего имени. И они тоже используют его. Рили для них скорее слуга, чем пленник.

— Тебе известно, что они стремятся вернуть негров их злобным хозяевам?

Оцеола взмахнул рукой.

— Рили с нами. Дело в том, что он часто слышит разговоры солдат. Один из них беседовал с другим.

— И?

— Этот солдат когда-то служил у Майкла Уоррена.

— Ну?

Оцеола пожал плечами так, словно все уже объяснил.

— Бумаги… письма. Этот человек направил послание майору Уоррену, сообщив, что ты здесь, в плену. Солдат точно не знает, где Уоррен и сколько времени понадобится, чтобы письмо нашло его. Но на хорошей лошади за день можно покрыть миль пятьдесят, так?

Джеймс задумчиво кивнул:

— Ты прав.

— Поэтому, хотя ты, тревожась за меня и за других, позволил взять себя в плен вместе с нами, сейчас тебе нужно бежать. Твое сердце уже много дней рвется за пределы этих стен. Твоя душа уже далеко, и только рассудок заставляет тебя оставаться здесь ради нас. Пусть же борьба в твоей душе закончится. Я ничего не боюсь и со всем смирился. Что будет, то будет. Беги!

— Оцеола, Уоррен не может войти сюда и застрелить меня…

— Друг мой, мы оба знаем, что это ему не понадобится.

Охранники придут ночью или отравят еду. Всякое случается. В твоей камере нет веревки, но тебя могут найти в петле. Трагическое самоубийство! Полукровка, не выдержавший войны двух миров. Возникнет много подозрений. Но никто ничего не докажет. Джеймс, ты должен бежать.

Джеймс склонил голову:

— Как скажешь, великий вождь.

Оцеола улыбнулся, плотнее закутываясь в одеяло:

— Воин. Я был великим воином, правда?

— Ты и есть великий воин.

Оцеола кивнул, не желая оспаривать это утверждение.

Ночью Джеймс вместе с Диким Котом осмотрел проем в стене форта.

— Пролезем ли мы через такое узкое отверстие? Вот в чем вопрос, — сказал Джеймс.

— Мне это не составит труда в отличие от тебя. Но тобою движет решимость. Намажем тела жиром и постараемся проскочить. Мы часто голодали, потому что нам нечего было есть, а сейчас мы голодали, чтобы похудеть. Ты не передумал? Ведь стоит тебе позвать твоего белого брата, и тебя освободят.

— Я просил брата не вмешиваться, чтобы не подвергать Джаррета и его семью опасности. Поэтому пойду с тобой. — Джеймс опустился на корточки перед Оцеолой, сидевшим у стены и готовым к прощанию. — Может, на свободе я буду полезнее.

О побеге Оцеолы речь не заходила, хотя кое-кто из воинов пытался склонить его к этому. Он не показывал белым, как плохо иногда себя чувствует, но бежать не мог, даже считая это справедливым, поскольку те предали его. Оцеола принял решение и, как сказал Джеймсу, смирился.

Сейчас он вложил свою руку в руку Джеймса:

— Я горжусь тем, что ты будешь продолжать борьбу. Я скажу тюремщикам, что мог бы уйти с тобой, но предпочел не делать этого. — Оцеола понизил голос:

— Ты, Джеймс, знаешь, что я не в силах бежать. Я задержу вас, навлеку на всех беду. Мне остается лишь молиться, чтобы Великий Отец поддержал нас всех.

Джеймс сжал его руку:

— Я всегда буду неподалеку и постараюсь помочь вам, когда докажу, что не виновен в расправе, учиненной Выдрой. И…

— И когда ты погасишь огонь в сердце, да, мой добрый Друг?

— Да, великий вождь. Когда я погашу пламя, пожирающее мою душу.

Джеймс поднялся. Он очень устал, но был рад, что здоров. Вокруг многие болели. Ючи Билли, умершего четыре дня назад, похоронили в присутствии врача и священника. Другие тоже погибли. Джеймс был готов уйти отсюда. Сам. Без посторонней помощи.

В этот поздний час небо совсем потемнело, когда облако закрыло луну. Пора уходить!

Восемнадцать человек решились на побег: шестнадцать мужчин и две женщины. Они работали сообща и молча. Подпиленный прут вытащили, перекинули веревку.

Самым трудным было протиснуться через узкое отверстие.

Женщинам, невысоким и стройным, это удалось легко. Джеймсу с его широкими гимнами придется труднее всех. Он с самого начала понимал это.

Джеймс заставил себя думать о Типе, вспоминать ее лицо, фигуру и то, как она ушла от него, оставив в руках солдат. Обильно намазавшись жиром, он крутился и извивался, потом напряг все силы, сделал резкое движение и ободрал кожу, но не издал ни звука.

Наконец он присоединился к товарищам.

Они стояли в темноте. На свободе. Двигаясь бесшумно, все — один за другим — соскользнули по веревке в канаву.

Там Джеймс попрощался с Диким Котом и остальными индейцами:

— Я должен идти своим путем.

— Путем белых.

Джеймс покачал головой, хотя прекрасно знал, что не станет сражаться против белых, какие бы обвинения ни выдвигал Уоррен. Он никогда не воевал по своей воле, а боролся только за выживание близких ему людей.

— Я всегда старался жить в мире с окружением моего отца и с народом моей матери. Я снова хочу обрести мир.

— Едва ли это удастся, когда вокруг идет война, — возразил Дикий Кот.

— Мир в сердце каждого из нас. Но клянусь тебе, я никогда не предам моих братьев-семинолов.

Дикий Кот улыбнулся:

— Не предашь ни один из твоих народов, так? Великий Дух да будет с тобой. Когда устанешь от бледнолицых, найди меня. Я снова буду воевать — насмерть.

Они быстро обнялись.

Дикий Кот поднял руку, приказав своим спутникам следовать за ним. Проводив глазами бесшумно скользящие тени, Джеймс добрался в кромешной тьме до берега и нырнул. Благодаря интересу доктора Уидона к нему и ко всему связанному с ним Джеймс знал, где живет семья брата, хотя и не видел Джаррета.

Только за полночь он нашел дом брата. Ему повезло — стоя мокрый на деревянном тротуаре, Джеймс увидел Тилу в окне второго этажа. Она сидела перед трюмо. Свет свечи падал на девушку, и ее силуэт был отчетливо различим сквозь тонкие белые занавески.

Она задула свечу. Джеймс улыбнулся. Он был в набедренной повязке. Кожаная лента стягивала волосы на затылке. Соленая вода уже смыла с него жир. Сейчас Джеймс двигался так же легко, как зверь в лесу.

Он вскарабкался по лиане, вьющейся по стене, спрыгнул на балкон и пробрался в комнату. Подойдя к постели, Джеймс опустился на нее, рукой закрыл Тиле рот и прижал губы к ее уху:

— Итак, любовь моя, чей же это ребенок? К его неописуемому удивлению, большая темная тень зашевелилась рядом с женщиной.

— Мой!

Глава 25

Пораженный, но готовый к бою, Джеймс отскочил от постели. Однако никто не напал на него. Он вздрогнул, услышав знакомый голос:

— Мой, и в этом, черт побери, нет никакого сомнения! Однако что ты делаешь в моей спальне в такое время?

Чиркнула спичка, и зажглась свеча. Джеймс увидел перед собой Джаррета и Тару. Они выжидающе смотрели на него.

— Я… — Он протянул руки. — Прости, Тара.

— Полагаю, ты перепутал комнаты, — невозмутимо заметила Тара. — Иди дальше по коридору и налево.

— Ты мог бы постучать в парадную дверь. — Джаррет окинул брата критическим взглядом.

— Я ненадолго.

— Лучше бы тебе задержаться и поговорить, — сказал Джаррет.

— Но не с нами, а с Тилой, — вставила Тара.

— Конечно, — согласился с женой Джаррет, — однако и я хотел бы узнать, что происходит.

— Вполне справедливо. — Джеймс направился к двери.

— Похоже, совершился побег? — спросил Джаррет.

— Да.

— И ты руководил им?

Джеймс покачал головой:

— Нет. Я только присоединился. У меня не было выбора:

Майклу Уоррену сообщили о том, что я в крепости. Пришлось покинуть ее, чтобы сохранить жизнь.

— Уоррен знает, что тебя захватили в плен?

— Если и нет, то скоро узнает.

— Тогда тебе и в самом деле не стоит задерживаться.

— Я уйду на рассвете, до того как обнаружат, что произошел побег.

— Значит, Оцеола ускользнул от Джесэпа?

— Нет, он умирает. Возможно, у него еще есть немного времени. Несколько недель или даже месяцев. Джесэп считает, что смерть Оцеолы остановит войну. Но он ошибается.

— Конечно.

Джеймс кивнул и вышел из комнаты.

Джаррет вопросительно посмотрел на жену:

— Следовало ли нам позволять ему это? Я беспокоюсь за бедную девушку.

— Она не так уж слаба и сейчас готова разорвать его. — Тара улыбнулась. — По-моему, Джеймс этого заслуживает. К тому же они сами должны решить свои проблемы.

— Сейчас проблемы серьезнее, чем когда-либо прежде. Брат только что бежал из военной тюрьмы!

— Они не имели права держать его, и Джеймс не заблуждается: по распоряжению Уоррена твоего брата убили бы в крепости. Джеймс не виновен. Более того, он спас жизни и белых, и семинолов.

— Это ты так оцениваешь ситуацию.

— Он должен остаться здесь… Джаррет тихо застонал:

— Тара, ну как ты не понимаешь! Ему никак нельзя оставаться. Они же прежде всего придут сюда.

— Но…

— Тара, оставь.

— Но…

— Тара!

— Джаррет…

Он вздохнул и поцеловал жену, ибо давным-давно понял, что только так можно заставить ее замолчать.

Типе снова снился этот сон.

Она находилась в какой-то глуши, в совсем незнакомом месте. И бежала по узким, почти незаметным тропам, слышала жужжание мух, москитов и свое дыхание.

Она бежала изо всех сил, отчаянно стремясь найти укрытие. В руках у нее было что-то тяжелое. За ней гнались.

Шаги звучали все отчетливее, но ей не удавалось бежать быстрее. Кроны деревьев нависали над ней. Она услышала шипение и едва не вскрикнула, когда змея бросилась на нее с ветки.

Преследователь приближался. Тила посмотрела на то, что держала в руках. Это был ребенок — темноволосый, крошечный, только что родившийся, совсем беспомощный.

Грохот шагов настигал ее. Тила обернулась, готовая закричать. Кто-то гнался за ней, желая убить ее и ребенка. За деревьями она не могла разглядеть преследователя и не знала, кто он — белый или краснокожий, солдат или семинол. Но понимала одно: он хочет убить ее и ребенка.

Джеймс быстро достиг конца коридора, отыскал дверь и вошел в комнату.

Окна на балкон были открыты. Тонкие белые занавески колыхались от ветра. Комнату заливал лунный свет, здесь было светлее, чем в спальне Джаррета. Джеймс понял, что теперь он не ошибся. Волосы Типы разметались по белым простыням, словно яркий огонь. Она спала беспокойно, дышала прерывисто. Белая ночная сорочка с кружевами казалась нелепо целомудренной, но лиф плотно обтягивал заметно увеличившиеся груди. Джеймс приблизился к постели и замер, глядя на Типу. В душе его совершалась борьба. Девушка зачаровывала Джеймса так же, как в первый раз, когда он увидел ее в доме брата. Красота Тилы пленяла его тем больше, чем ближе он узнавал ее. Страсть, кипевшая в этой девушке, притягивала Джеймса еще сильнее, чем огненно-рыжие волосы, сияющие глаза, шелковистая кожа. Ему мучительно хотелось прикоснуться к Типе, но он не смел, потому что сомневался в ней, хотя и не имел права на это. Джеймс знал ее так близко, но что-то в этой девушке не открылось ему. Он столько раз отталкивал ее!

«У меня не было выбора, — подумал Джеймс, тотчас насмешливо спросив себя:

— И что теперь?» Что теперь? Сейчас он снова предал ее. Пока Джаррет не задал ему этот вопрос, — Джеймс и не подумал, что он предстанет перед судом как руководитель побега и сам Джесэп потребует его голову.

Что же делать? Уйти, не разбудив ее? Не нарушать тревожный сон Тилы? Уйти, не прикоснувшись к ней, не поговорив? Снова броситься в бега, теперь уже навсегда?

Вдруг она зашевелилась и открыла глаза. Что-то испугало ее во сне. Порывисто сев, Тила прижалась к спинке кровати, и Джеймс понял, что она сейчас закричит.

Не так давно ее чуть было не зарезал человек, похожий на него, Выдра. Закричав, Тила разбудит не только всех в доме, но и всю округу.

Не успела она открыть рот, как он быстро зажал его рукой. Ее глаза выразили ужас, негодование, ярость. — Чей это ребенок? — гневно бросил Джеймс. Она попыталась ударить его. Джеймс схватил ее за руку, но Тила вцепилась в нее зубами. Даже в сражениях он редко встречал мужчин, одержимых такой яростью.

Осыпая ударами его грудь и плечи, она накинулась на него с таким неистовством, что Джеймс упал на спину.

— Дерзкий, заносчивый, отвратительный осел!

— Тила, не на этом ли мы остановились в последний раз? Прошу тебя…

Через минуту оба они оказались на полу. Как это произошло, Джеймс не понял, но все же успел поддержать Типу, чтобы падение не повредило ей.

— Подлый, низкий ублюдок. Ты…

— Тила! — Наконец ему удалось схватить ее за руки. — Тила, проклятие, хватит!..

— Не смей говорить мне это слово! Почему все всегда должно быть по-твоему?! Ты глупый, упрямый… — Она умолкла, когда Джеймс, вскочив, потянул ее за собой. Впрочем, опомнившись, Тила снова оказала ему яростное сопротивление и уже норовила нанести удар в челюсть, но он отклонился, и она упала в его объятия. Джеймс быстро подхватил ее и, опустив на постель, завел за голову руки Тилы.

— Чей это ребенок? — с ненавистью переспросила она Джеймса. — Не смей никогда задавать мне этот вопрос!

— Как же мне было не спросить? Ты жила в окружении белых офицеров куда дольше, чем со мной! Ты вцепилась мертвой хваткой в Харрингтона, глядя, как меня ведут в крепость. Харрингтон…

— Он надежнейший друг каждого из нас! Да как ты смеешь сомневаться в нем? А уж тем более во мне, черт возьми!

— Но ты же ушла от меня, убежала! Прекрасно зная, что я не могу последовать за тобой!

— Бог мой! Какой стыд!

— Ты воспользовалась тем, что дюжина солдат готова была застрелить меня, если я ослушаюсь приказа.

— Однако они не застрелили тебя!

— Но задержали…

— Бедняги все в синяках, а у тебя самого ни одной царапины, Маккензи!

— Ты хотела, чтобы меня силой увели в тюрьму.

— Это для тебя самое подходящее место!

— Ах ты, маленькая ведьма…

— Я не знала, что так случится, — несколько спокойнее заметила Типа.

— Меня унизили, — отозвался Джеймс.

— Что ж! Это должно пойти тебе на пользу.

— Я мог умереть из-за тебя!

— Ну и что? Ты готов умереть за кого угодно.

— Но я хотел услышать твой ответ!

— На тот вопрос, который ты не смеешь задавать!

Джеймс понял, что она чуть смягчилась.

— Не стоит продолжать борьбу.

— Я всегда буду бороться с тобой!

— Тогда кричи! Сюда придут солдаты и облегчат твою задачу!

— О! — Тила вырывалась с яростью дикой кошки, норовя укусить его.

— Любовь моя, твое поведение недостойно леди…

— А как же еще вести себя с дикарем? — Тила вырвала руку, снова попыталась ударить его, но Джеймс успел удержать ее. Она была не только неистовее, но и изворотливее многих мужчин, которых Джеймс встречал в бою.

— Вставай и убирайся, гнусный… — начала она, но внезапно замерла, глядя ему в лицо каким-то отрешенным взглядом. — Джеймс!

— Что? — испугался он, вспомнив о ребенке. — Что? Черт возьми, Тила, в чем дело? Тебе больно… Ребенок?.. — с ужасом выдохнул Джеймс.

— О Боже! Он шевелится! — Тила прижала к животу его руку, и Джеймс ощутил слабый, едва заметный толчок. Да, он не ошибся!

— Наш ребенок! — Ее голос дрогнул. — Но ты действительно мерзавец! Как ты смел усомниться во мне?

— Дело не в этом! — Замотав толовой, Джеймс отстранился от Тилы, чтобы не давить на нее своей тяжестью, и грустно улыбнулся. Охваченный болью, он понял, что далеко не всегда вел себя правильно, пытаясь подавить чувства, не подвластные ему, и поэтому слишком ожесточился. Джеймс обвинял белых в том, что они отказывают индейцам в праве дорожить жизнью, учиться, любить, защищать женщин и детей. Не верят, что среди них есть такие, кто скорее умрет, чем причинит боль ребенку. А сам он не верил в то, что Тила полюбила его таким, какой он есть, в то, что Джон Харрингтон — друг, а не соперник. Джеймс с бесконечной нежностью убрал прядь волос с лица Тилы, легко коснулся ее щеки.

— Я оттолкнул тебя, а потом злился, боясь, что ты уедешь. Она лежала неподвижно, не отрывая от него взгляда. Слезы заблестели в ее глазах.

— Это твой ребенок. Твой! И нравится тебе это или нет, оттолкнешь ли ты меня снова или нет, я рада. Я буду любить этого ребенка и не стану учить его ненависти и злобе. Я хочу, чтобы он взял самое лучшее, что есть в обеих расах. Я…

Он закрыл ей рот поцелуем. Его язык ощутил солоноватый вкус слез, смешанный с непостижимо замечательной сладостью ее губ. Чуть отстранившись, Джеймс обхватил округлившийся живот Тилы.

— Прошу тебя, пойми! Я мечтал о твоей любви, но разум убеждал меня в том, что ты должна уехать подальше от опасности и от Уоррена. Когда меня, пленного, вели по улицам Сент-Августина, я слышал, что говорили люди об индейцах, обо мне. Я горжусь своим происхождением, но ненавидел их за эти слова. Ненавидел за то, что они, белые, переполнены предрассудками. Тогда мне не верилось, что ты действительно готова быть со мной, разделить мою жизнь… ты, привыкшая к иной жизни. Одно дело — влечение, вспышка страсти на лоне дикой природы, и совсем иное — повседневная жизнь. И ты ничего не сказала мне. Вот что копилось во мне все это время и возбуждало злобу. Ты не сказала мне о ребенке — там, в роще.

— Я не знала! Иначе сказала бы тебе. Не знала, клянусь! Я…

— Я боялся, — тихо признался он.

— Боялся? Я никогда не замечала, чтобы ты чего-нибудь боялся.

— Я боялся желать тебя, зная, что ты не можешь принадлежать мне.

— Но я принадлежу тебе!

— Вполне ли ты принадлежишь мне? Я не сделал для тебя ничего — только наградил ребенком, к тому же незаконнорожденным и краснокожим. Я погубил твою репутацию! Я же не запоздавший с оплатой счетов адвокат или врач, а индеец. Краснокожий! — Джеймс прижал ее руку к своей груди, как когда-то раньше. — Ощути мою красную кожу, любовь моя! Она обожжет тебя, а ты словно не понимаешь, как это больно.

— Мне больно, когда тебя нет. Когда я боюсь за твою жизнь. Когда я не знаю, когда…

Они вздрогнули, услышав грохот копыт по мостовой.

— Лошади! — Тила с ужасом уставилась на него. — Бог мой, Джеймс, как ты здесь оказался? Среди ночи… Ты бежал… из крепости!

— Пришлось бежать.

— Почему? Они обнаружили побег и теперь начнут охотиться за тобой!

Джеймс вскочил и быстро подошел к открытой двери балкона. Долго ли он пробыл здесь? Уже светало. Ночь кончилась. Всадники приближались. В военной форме.

Необходимо бежать, и без промедления. Пока Джеймс обдумывал ситуацию, дверь распахнулась, и появился Джаррет в длинном халате.

— Боже, Джеймс, скорее уходи отсюда!

— Я не боюсь военных и больше не стану бегать от них. Отдаю себя в твои руки, а ты передашь меня Эрнандесу или Джесэпу. Мы скажем, что пребывание в крепости угрожало моей жизни. Я хочу защитить свое имя от нелепых обвинений Уоррена, утверждающего, будто я зачинщик расправы с его людьми.

— Джеймс, ты не понимаешь. Это не просто военные! — Джаррет был очень взволнован. — Это Уоррен, и его сопровождают не солдаты, а головорезы.

— Уоррен? — удивился Джеймс. — Уоррен вернулся в Сент-Августин, обнаружил побег и так быстро оказался здесь? Это не Уоррен…

— Джеймс, ты же знаешь, ему сообщили о том, что ты здесь. Уверяю тебя, это он. Не понимаю, как ему удалось добраться так быстро, но он здесь. Может, они прибыли в крепость как раз в тот момент, когда был обнаружен побег. Какая разница? Он здесь и приближается к дому.

— О Боже! — вскрикнула Тила. — Так ты знал, что ему сообщили о том, где ты находишься? Тебе не следовало приходить сюда! Глупец, зачем ты сделал это?..

— Я должен был прийти.

Она вскочила, охваченная паникой.

— Немедленно уходи, пожалуйста! Он убьет тебя. Джеймс колебался.

— А что он сделает с тобой?

— Меня он не убьет. Во всяком случае, в присутствии свидетелей.

— Но Уоррен заберет тебя из дома Джаррета!

— Джеймс, прошу тебя, уходи, — сказал Джаррет.

— Я должен разобраться с ним! — горячо возразил Джеймс. — Он совершает неслыханные жестокости, поставив себе цель истребить людей!

— Джеймс! — взмолилась Тила. — Опомнись! Бесполезно взывать к его разуму. И ты не можешь сражаться один с целой ротой. Уходи!

— Подожди…

— Во имя всего святого, Джеймс, уходи! — воскликнул Джаррет.

— Пожалуйста, — умоляла Тила.

Джеймса охватили дурные предчувствия. Он не боялся того, что Уоррен прикажет расстрелять его, но не хотел оставлять Типу.

Впрочем, она и брат правы. Оставшись, он навлечет на всех беду. Ему незачем убеждать в своей правоте Тилу и Джаррета. И он один голыми руками не справится с Уорреном и его головорезами. Бросив последний раз взгляд на Тилу, Джеймс побежал к балкону. Перемахнув через перила, он приземлился и спрятался за кустами. Между тем всадники уже остановились перед домом.

Тот, что скакал впереди, натянул поводья. Джеймс увидел Уоррена. В глазах его горел безумный огонь. Он всегда был одержим страстью преследования. Стремлением убивать.

— Окружить дом! — приказал Уоррен. — Никого не впускать и не выпускать. Слушайте меня внимательно! Этот предатель полукровка не спрячется сегодня за спиной белого брата!

Джеймс пересчитал солдат. Десять вместе с Уорреном, и все вооружены ружьями и ножами. Когда солдаты рассыпались, Уоррен осмотрел дом. В его глазах вспыхнул дьявольский огонь.

— Да, — тихо пробормотал он. — Сегодня этот полукровка Маккензи заплатит жизнью за свою несносную дерзость.

Клянусь Ботом!

С этими словами он направился к дому.

Глава 26

Джеймс, низко пригнувшись, проскользнул вдоль кустов у дорожки. Люди Уоррена уже спешились. Джеймс мог бы украсть лошадь и быстро исчезнуть в ночи. Но нет, он никуда не уедет, пока не поймет, что задумал Уоррен.

Быстро подобравшись к старому дубу, Джеймс вскарабкался на него и примостился на толстой ветке. Отсюда он видел, что происходит в гостиной и в комнате Тилы. Внизу Джеймс услышал шорох: это люди Уоррена окружали дом — двое сзади, двое со стороны фасада, по двое с торцов. Еще двое, вскинув ружья, последовали за Уорреном в дом. Один солдат стоял под окном, совсем рядом с Джеймсом.

В доме зажглись свечи. Уоррен громко заявил, что его солдаты должны произвести обыск. До Джеймса донесся возмущенный голос Тары, но слов он не различил. Джаррет громко предупредил майора, что сообщит обо всем губернатору, генералу Джесэпу и даже Мартину Ван Бурену, если Уоррен вместе со своими людьми немедленно не уберется.

— Ваш брат-полукровка подготовил побег. Сбежали несколько самых нужных генералу Джесэпу пленников. Полагая, что генерал упустит из виду роль вашего брата во всем этом, вы глубоко заблуждаетесь.

— Это частные владения, Уоррен. Мои владения.

И я требую, чтобы вы покинули их.

— Не могу удовлетворить ваше желание, сэр. А сейчас отойдите, или я буду стрелять.

— Только попытайтесь. Предупреждаю: вас будут судить за убийство. Если доживете до суда. Полукровка, за которым вы охотитесь, найдет возможность перерезать вам горло.

— Ах да, Маккензи, его жестокость вам известна так же хорошо, как и мне!

— Я наслышан о вашей жестокости.

— Пусть обыщет дом, если хочет, Джаррет, — вставила Тара. — Мы поговорим с его начальником позже.

— Я начну с комнаты моей дочери, — заявил Уоррен. — Ньюмен, — обратился он к одному из своих подчиненных. — Если этот человек двинется, стреляйте в него!

— Не буду останавливать вас. Обыскивайте комнату вашей дочери. Моего брата здесь нет.

Джеймс видел, как в комнату Тилы ворвался Уоррен.

— Ну-с, дочь! — злобно рявкнул он.

— Уоррен, — сказала Тила, — вы вернулись из похода живой и невредимый.

— Разумеется.

— Как огорчительно для тех, кому еще предстоит умереть из-за вас!

Вопли взбешенного Уоррена разнеслись по всей округе:

— Ах ты, индейская шлюха! Самое мерзкое сучье отродье из всех, что… — Уоррен подскочил к падчерице и схватил ее за волосы. — Я убью тебя, дрянь! И уж точно убью ублюдка, зачатого тобой!

Убью тебя, убью тебя, убью тебя, убью ублюдка…

Это был не лес, не болото. Дом Джаррета никто не назвал бы глухим или опасным местом. И все же ее кошмарный сон сбывался.

Тила бежала, слыша сзади шаги. Но бежать было некуда. Уоррен всю жизнь был для нее чудовищем. Дикарем.

Он стремился убить ее ребенка!

Убить ребенка, о Господи, нет! Она не допустит этого, не позволит ему. Но у нее нет оружия! А он сильный. Прекрасно обученный дикарь.

Ей придется бороться с ним. Ради ребенка. Ради их с Джеймсом ребенка.

Джеймс напрягся, готовясь к прыжку. Тила даже не закричала, а только стиснула зубы и вцепилась ногтями в руки Уоррена с такой силой, что он, закричав, отпустил ее. Она стала пятиться от него. Тут Уоррен ударил ее так, что Тила отлетела к стене и упала. И тогда он начал бить ее. Снова и снова.

Охваченный неистовой яростью, Джеймс обезумел. Не думая о последствиях, он спрыгнул с дерева и уцепился за лиану, намереваясь забраться на балкон Тилы.

Но солдат преградил ему путь:

— Стой!

Джеймс молча бросил на него разъяренный взгляд.

— Стой, или я выстрелю!

— Осел! Он же бьет свою дочь!

— Уоррен — ее отец, это его право, — возразил солдат. Не успев вскинуть ружье, он рухнул на землю от сильного удара в челюсть. В следующий миг Джеймс был уже на балконе. Ворвавшись в комнату, он бросился на Уоррена.

Схватив его за горло, Джеймс двинул врага кулаком в лицо. Характерный звук подсказал ему, что он сломал Уоррену нос. Тот, выругавшись, попытался нанести ответный удар. Ярость захлестнула Джеймса.

Ему приходилось убивать солдат в бою. Иначе они убили бы его. Но это претило ему. Сейчас Джеймс хотел убить. Он осыпал ударами Уоррена, пока тот не рухнул на пол.

Оседлав его, Джеймс занес руку для очередного удара.

Но тут он услышал крик Тилы:

— Нет, Джеймс! Нет! Они назовут это убийством и повесят тебя! Джеймс, не убивай его! Тебе нельзя этого делать!

Она вцепилась в его руку. В глазах у Джеймса потемнело. Он тряхнул головой, чтобы рассеять туман, и посмотрел на растрепанную возбужденную Тилу. Следов от побоев Джеймс не заметил. Если она и пострадала, то виду не показывала.

— Тила, ты…

— Все хорошо.

— Наш ребенок?

— Прекрасно. Пожалуйста, Джеймс, не убивай его! Ты же не устраивал резню и никого не похищал. Сейчас тебя не в чем обвинить. Но, убив Уоррена, ты окажешься под судом. Пожалуйста, Джеймс, он не стоит этого! Говорю тебе, он не достоин даже твоего плевка! Не рискуй из-за него нашей жизнью.

Тила оттащила Джеймса от отчима. Все еще кипя от ярости, он посмотрел на Уоррена.

— Ради тебя, — прошептал Джеймс, обняв и поцеловав Тилу, — ради тебя я сохраню ему жизнь.

— Ради нас!

Но когда он снова прижался губами к ее лбу, дверь в комнату распахнулась, и солдаты нацелили на них ружья.

— Дикарь прикончил майора! — закричал молодой солдат.

— Нет, не прикончил, — простонал Уоррен, вставая. Солдаты кинулись ему на помощь. — Но действительно пытался прикончить меня!

— Мы возьмем его под стражу, сэр.

— К черту стражу! — заорал Уоррен. — Мы повесим его прямо здесь и сейчас! Взять его!

Тила закричала и вцепилась в Джеймса, когда солдаты бросились к нему. Ее оттащили, а Джеймс кинулся в бой, нанося удар за ударом. Солдаты падали.

Но потом, поднявшись, наступали на него. Он продолжал драться.

Кто-то выстрелил в воздух, и тут Джеймс увидел, что Уоррен прижал дуло «кольта» к виску Тилы:

— Она или ты, — бросил он.

— Сэр! — начал было один из солдат.

— Молчать! Ты или она!

Джеймс не поручился бы, что Уоррен не нажмет на курок, хотя за этот поступок он заплатил бы собственной жизнью. Джеймс поднял руки. Солдаты взяли его в плотное кольцо.

Не веря, что его убьют здесь, Джеймс подумал:

«Где же Джаррет? Неужели я погибну от руки такого мерзавца, как Уоррен? Ему не сойдет с рук такое преступление!»

Один из солдат прижал дуло пистолета к виску Джеймса.

— Ваши руки, господин Маккензи. — Его трясло от страха перед Джеймсом.

— Господин Маккензи! — с ненавистью бросил Уоррен. — Бегущий Медведь, индейское отродье. Вот он кто, а вовсе не господин, сынок. Теперь свяжи ему руки, и побыстрее.

Молодой солдат чувствовал себя не слишком уверенно. Джеймс протянул ему руки, и он, дрожа, связал их у него за спиной, не затянув как следует узел. Однако Джеймс и виду не подал, что заметил это. Только в упор посмотрел на майора.

— Ведите его к дубу, — распорядился Уоррен.

— Нет! — закричала Типа, но два солдата уже держали ее.

Однако ярость наделила ее почти сверхъестественной силой. Вырвавшись, она бросилась на Уоррена, колотя и царапая его. — Нет, тебе это не сойдет с рук! Ты…

Уоррен ударил ее по голове, и Типа упала на кровать.

Джеймс рванулся вперед, но дуло «кольта» уперлось ему в грудь.

— А ты хотел, чтобы она видела, как тебя повесят, да, индеец? — взвизгнул Уоррен, утирая кровь, текущую из разбитого носа.

«Завтра лицо его распухнет и посинеет, — подумал Джеймс. — Жаль, что я уже не увижу этого. Напрасно Тила просила пощадить Уоррена!»

Что ж, он умрет, но и Уоррен умрет вместе с ним. Тила станет свободной. Будет любить их ребенка и Дженифер. Да, у этих троих есть будущее.

— Пошли! — рявкнул Уоррен, морщась от боли.

Солдаты повели Джеймса вниз. Тут, увидев брата, он понял, что Джаррету не позволили прийти к нему на помощь. Он лежал без чувств на нижней ступеньке лестницы, а Тара стояла возле него на коленях. Солдат нацелил на нее ружье. Посмотрев на Джеймса, Тара залилась слезами.

— Глупцы! Вы ранили моего мужа и, клянусь, дорого заплатите за это. Остановитесь, одумайтесь!

Бросившись к брату, Джеймс опустился на колени. О Господи, что же с ним?

— Тара?..

— С Джарретом все обойдется. Он потерял сознание, — проговорила Тара. — Он побежал выручать тебя, услышав выстрел. И тут этот большой и храбрый солдат, — Тара бросила гневный взгляд на обидчика, — ударил его по затылку прикладом. Джеймс, куда они ведут тебя, что собираются делать?

— Успокойся, Тара. Оставайся с ним.

— Джеймс, что…

— Останься с Джарретом. Позаботься о Тиле, когда сможешь.

— О Тиле?

— Эти большие и отважные солдаты обошлись с ней так же, как и с Джарретом.

Солдаты потащили Джеймса к дверям. Один выбежал на улицу, чтобы взять веревку и подогнать лошадь. Петлю сделали наспех. Джеймс не дрогнул, когда Уоррен шагнул вперед и накинул петлю ему на шею, и только с ненавистью смотрел на него.

— Еще один мертвый индеец, — удовлетворенно заметил Уоррен. — Потом еще один, и еще. И наконец, все индейские мужчины умрут. О вас все забудут, как о грязи или о дурном сне. Вы разгромлены напрочь.

Джеймс покачал головой:

— Ошибаетесь. Убейте одного из нас — и тут же перед вами появится другой. Преследуйте нас, гоните, пока под ногами не заколеблется почва, и мы дадим вам сражение в болоте. Вы никогда не победите нас. В конце концов вы умрете и попадете в ад, а мы выживем.

— Запомни, сейчас подохнешь ты! Поэтому молись, да поскорее. Приведите лошадь! — гаркнул Уоррен.

Привели хорошо откормленную армейскую кобылу. Кроме двух солдат, которым предстояло осуществить казнь, все, в том числе и Уоррен, сели на коней, чтобы лучше видеть происходящее. Джеймса со связанными руками посадили в седло. Другой конец веревки заранее перебросили через ветку дуба и закрепили.

— Проси прощения у Создателя! — воскликнул Уоррен, подъехав к Джеймсу. Он улыбался. — Я хочу посмотреть, как твои голубые глаза вылезут из орбит, парень. Почки у повешенных сразу отказывают. Запах ужасный. Ты уже никому не покажешься таким красивым индейцем, не так ли?

Джеймс плюнул в Уоррена, но тот успел отвернуться. Джеймс изо всех сил старался овладеть собой. У него остался всего один шанс, но очень незначительный. Нужно незаметно освободить руки, схватить петлю и использовать ту самую веревку, на которой они собирались повесить его. Сейчас никто не целился в Джеймса. Все солдаты убрали оружие и замерли в ожидании. Ружья были прикреплены к седлам, ножи зачехлены.

— Сомневаюсь, Уоррен, что ваши действия законны. — Джеймс попытался освободить руки.

— Идет война против семинолов. Ты — семинол. Ты возглавил побег из крепости и потом пытался хладнокровно убить меня. Мои действия оправданны, тому много свидетелей!

Джеймс развязал веревку. Если только ему удастся схватить петлю прежде, чем он задохнется…

— Повесить краснокожего ублюдка! — крикнул Уоррен.

Тила очнулась. В висках неистово стучало. Боль затуманила глаза.

И тут она вспомнила. Они забрали Джеймса! Тила вскочила и кинулась к окну. Они собираются повесить его! О Боже, через секунду он умрет!..

Тила бегом спустилась по лестнице. В этот момент Тара помогала Джаррету подняться.

— Они уже надели ему петлю на шею! — закричала она и бросилась к кладовке, где Джаррет держал двустволку. Он слишком долго прожил в этих диких местах, поэтому всегда имел наготове оружие. Тила схватила двустволку, но подоспевший Джаррет вырвал у нее оружие.

— Дай мне это чертово ружье, оно же заряжено!

— Джеймса сейчас повесят! — Тила внезапно заметила, что у двери висит «кольт» в кобуре, и вытащила его. Джон Харрингтон всегда говорил, что, стреляя из такого оружия, можно промахнуться.

Но она крепко сжала «кольт» и кинулась за Джарретом. И тут Тила похолодела. С улицы донеслись крики. О Боже, он, может, уже… Она едва не лишилась чувств, но, овладев собой, побежала.

Джеймс услышал, как хлыст сильно щелкнул по крупу кобылы. Так сильно, что животное жалобно заржало и, встав на дыбы, рванулось в сторону.

Он подумал, что лошадь спасла его. И еще, пожалуй, жестокость человека, ударившего животное с такой злобой. Когда лошадь встала на дыбы, веревка и петля ослабли, и Джеймс успел ухватиться за петлю.

Когда веревка натянулась, он, прежде чем высвободиться, с силой качнулся в сторону Уоррена. Тот не успел увернуться. Джеймс всем весом обрушился на него и сбил с лошади. Уоррен закричал, выхватил нож из чехла и попытался воткнуть его в Джеймса, когда они покатились по земле.

— Майор! — крикнул один из солдат, но Джеймс и Уоррен уже сцепились в смертельной схватке. Если бы у солдата и было ружье, он не смог бы выстрелить.

Джеймс стиснул руку Уоррена, пытаясь выбить у него нож, а затем нанес ему сокрушительный удар в челюсть.

Он услышал странный хруст, но в пылу отчаянной схватки за жизнь не понял, что это означает. Однако, когда Уоррен перестал сопротивляться, а нож выпал у него из руки, Джеймс догадался, что сломал ему шею.

Прежде всего он подумал о том, что Тила теперь свободна. Затем, осознав, что ему самому по-прежнему угрожает опасность, печально закрыл глаза.

Джеймс считал себя обреченным. Что ж, у него не было выбора. Никакого. Любая попытка найти точку соприкосновения между миром индейцев и миром белых людей кончалась неудачей.

— Иисусе! На этот раз он прикончил майора! — закричал кто-то.

. — Вставай, вставай, индеец, отойди от него, пока мы не изрешетили тебя пулями! — закричал другой солдат.

Джеймс медленно поднялся. Теперь по крайней мере его будут судить военно-полевым судом. Теперь есть надежда еще раз увидеть дочь и Тилу.

— Кончайте с ним! — прозвучал Чей-то голос. — Кончайте! Он убил майора Уоррена.

В Джеймса уже целились. Он хотел броситься на землю, перекатиться и побежать, моля Бога, чтобы пули пролетели мимо.

Но тут Джеймс вздрогнул, как вздрогнули и солдаты, стоявшие возле него. Над самыми их головами прогремел выстрел.

На пороге появились Джаррет и Тара. Джаррет целился из двустволки в одного из солдат.

— Господа, убирайтесь немедленно из моего дома. Вы нарушаете границы частного владения и не имеете права устраивать тут линчевание.

— Майор мертв! Дикарь — ваш брат — убил его, господин Маккензи!

— Уоррен чуть не убил свою дочь! Ваше намерение казнить моего брата противозаконно. Клянусь, если вы все сейчас не уедете отсюда, то горько пожалеете об этом! Вам нужен мой брат? Что ж, попытайтесь застрелить его Но помните: я продырявлю по меньшей мере двоих из вас, прежде чем ваши пули попадут в цель!

Не успели ему ответить, как с крыльца прозвучал еще один голос — женский, прерывающийся от ярости:

— Послушайте, вы, ваши пули никогда не достигнут цели! Несмотря на опасную ситуацию, Джеймс едва не улыбнулся, увидев, как Тила вышла на крыльцо, встала рядом с Джарретом и прицелилась в солдата из «кольта». Волосы огненными волнами падали ей на плечи. Она стояла в ночной сорочке — высокая, гордая и… босая.

— Господин Маккензи, мисс Уоррен! — взволнованно проговорил тот солдат, что связывал руки Джеймсу. — Сегодня мы не будем стрелять. Нас еще ждут сражения и опасности, ребята! — обратился он к солдатам, а потом взглянул на Джаррета. — Мы не дикари. — Переведя взгляд на Джеймса, солдат добавил:

— Я воюю уже почти два года и должен признать, что не видел человека более жестокого, чем Уоррен. Сегодня он был жесток даже с собственной дочерью. Мы уезжаем. Солдаты, вперед!

— Заберите тело майора, — сказал Джаррет. Тело Уоррена перебросили через седло его коня. Солдаты направились вниз по улице.

Но тот, кто чуть не стал палачом Джеймса, не желал уступать. Повернувшись в седле, он крикнул:

— Джаррет Маккензи, вы тоже угодите в тюрьму! Обо всем этом узнает Джесэп, а от него вам не спрятаться.

— Я и не собираюсь прятаться.

К Джеймсу подъехал молодой солдат:

— Меня зовут Нунан, сэр. Если вам понадобится свидетель, вызовите меня. Джеймс кивнул:

— Спасибо, Нунан.

— Вашему брату и вашей… э… мисс Уоррен не удастся долго сдерживать натиск солдат, Маккензи. Вам лучше поскорее убраться.

— Спасибо.

Нунан улыбнулся, отсалютовал, повернул коня и последовал за солдатами.

Через несколько минут стук копыт смолк. Джеймс посмотрел на брата.

— Спасибо! Я боялся, что они проломили тебе голову. Ты чертовски хороший брат и пришел в сознание… в самое подходящее время.

— Едва не опоздал, — усмехнулся Джаррет. — Никогда не слышал, чтобы кому-то удавалось выскользнуть из петли.

— Они не умеют завязывать узлы. — Джеймс улыбнулся Тиле:

— А ты… ты самый свирепый воин из всех, кого я видел. Джаррет, ведь она может и войну закончить, а?

— Или начать новую, — пошутил Джаррет. — А теперь послушай меня: тебе действительно нужно убраться отсюда. Джеймс кивнул и посмотрел на Тилу.

— Страх пройдет. — Он обратился к брату:

— Она и ребенок будут в безопасности?

— Конечно. Но я не уверен в твоей безопасности. Едва ли мне удастся справиться с целой армией. Поэтому, пожалуйста, уходи отсюда.

Тара бросилась к Джеймсу и обняла его:

— Джеймс, он прав. Господи, ты жив, уцелел, но тебе снова грозит опасность! Уходи, прежде чем они придут за тобой.

— Хорошо, я уйду. — Он быстро обнял ее. — Дженифер…

— Ты не успеешь повидаться с ней. Верь мне, мы любим девочку и позаботимся о ней.

— Тила… — Джеймс вдруг заметил, что она исчезла. — Где Тила?

— Джеймс, не волнуйся, — сказала Тара. — Мы любим и ее…

— Джеймс! — Тила вышла на крыльцо. Она успела сменить ночную сорочку на амазонку и сапоги для верховой езды.

Подбежав к Джеймсу, Тила обвила руками его шею и пылко прильнула к его губам.

— Тила, я должен бежать…

— Знаю.

— Ты поняла, что твой отец…

— Мой отчим мертв. Но ты, Джеймс, ты жив!

— Однако должен уйти…

— И я.

— Что?!

— Я иду с тобой.

— Тила, мне предстоит трудный и долгий путь, а ты носишь нашего ребенка.

— Я выдержу все, Джеймс Маккензи. Помнишь, я говорила тебе, что многое могу вынести, но сейчас мне страшно отпускать тебя. Я справлюсь со всем, только не с разлукой с тобой.

— Тила, ты не понимаешь…

— Нет, Джеймс, понимаю.

— Но наш ребенок…

— Джеймс, я сильная, и наш ребенок тоже сильный. Я уверена в этом. Я не стала бы рисковать его жизнью.

Он беспомощно посмотрел на Джаррета и Тару:

— Как мне быть?

— По-моему, Тила знает, что делает, — отозвался Джаррет.

— И она очень выносливая, — сказала Тара.

— Да, на редкость выносливая, — согласился Джаррет. Джеймс взглянул в прекрасные зеленые глаза Типы.

— Возможно, нам придется бежать днем и ночью, можем голодать. Нам предстоит скитаться много лет, жить в лесах и болотах. Готова ли ты на это?..

Она кивнула.

— Джеймс, не задерживайся, — напомнила ему Тара.

— Поспешите! Ради Бога, бегите к конюшне, берите лошадей и в путь. — Джаррет заметно нервничал. Джеймс взял Тилу за руку:

— Неужели это серьезно? Неужели ты убежишь с изгоем, навсегда расстанешься с уютом и спокойной жизнью? Тила замерла.

— Тила, я и не жду этого от тебя, — быстро прошептал он. — Ты наконец освободилась от Уоррена. Я вернусь, когда минует гроза, буду любить нашего ребенка…

— Ну, тогда скажи это и мне.

— Что? — удивился Джеймс. — Я же сказал, что буду любить нашего ребенка…

Она вздернула подбородок:

— Нет, не только ребенка, Джеймс. Меня! Я пойду за тобой куда угодно, Джеймс Маккензи, Бегущий Медведь. Я готова спать в лесах и болотах, но скажи хоть раз, скажи, что любишь меня!

Джеймс вздохнул с глубоким облегчением.

— Я люблю тебя, Тила. Я боялся этой любви, но я люблю тебя всем сердцем, больше всего на свете. Любовь к тебе вытеснила из моей души ненависть и боль, ослепившую меня. Я люблю тебя. Ты нужна мне. И я сомневаюсь, что выживу без тебя.

Ее глаза просияли от счастья.

— О Боже! Я пошла бы за тобой в ад, если бы ты попросил!

— Это и может стать адом, — мрачно заметил Джаррет, — если вы сейчас же не уедете.

Джеймс нежно сжал ее руку:

— Тила, ты все же не представляешь, что значит жить в лесу…

— Я жила там!

— Джеймс! — воскликнул Джаррет. — Когда они явятся сюда, мы с Тарой попытаемся выиграть время, но, ради Бога, дай нам возможность добиться правды.

— Уезжайте! — взмолилась Тара.

Тила решительно смотрела на Джеймса своими сияющими глазами. Он хотел навсегда запомнить ее такой: с огненно-рыжими волосами, смелой, отважной, прекрасной.

— Идем за лошадьми. — Джеймс махнул рукой брату и Таре и бросился вместе с Тилой к конюшне.

Глава 27

Они уехали, когда уже рассвело. Джеймс тревожился за Тилу, но знал, что надо гнать лошадей.

Направляясь в глубь территории, на юг, он хотел пополнить запасы, взять их в тайниках по пути. Джеймс вскоре нашел хижину в сосновом бору, оставленную в начале войны. Попасть сюда мог лишь человек, знавший тропы через болота. Они решили провести здесь день, а потом скакать дальше. В реке, протекавшей через прелестную тенистую рощу, они набрали воды.

Джеймс соорудил Тиле постель в старой хижине, сказав, что она может спать до тех пор, пока не придет время снова отправляться в путь.

— Джеймс, но я хорошо себя чувствую.

Он тяжело вздохнул:

— Я уже понял, что это безумие. Мне не следовало брать тебя. Ты ждешь ребенка!

— Индианки тоже рожают детей.

— Они привыкли к трудностям жизни.

— Джеймс! — Тила прижала его руку к своему сердцу. — Послушай! Послушай, как оно бьется. Оно все выдержит, Джеймс!

Их пальцы переплелись.

— Сегодня у нас есть крыша над головой и свежая чистая вода. Но мы отправимся в такие места, где свирепствуют москиты и другие вредные насекомые. Нам придется ехать через болота и топи по колено в воде и понукать упрямящихся лошадей.

— Джеймс, я не боюсь.

— Ты и раньше забывала об опасности. Она улыбнулась:

— Джеймс, я не могу жить без тебя, а с тобой не боюсь никакой опасности. Я ничуть не устала. Вспомни, ведь ты сказал, что любишь меня!

— Помню.

— Ты говорил правду?

— Да.

— Ну тогда… докажи мне.

— Тила… — Он нахмурился. — Ты связала судьбу с изгоем, убийцей…

Она прижала палец к его губам.

— При первой возможности Уоррен убил бы меня, нашего ребенка и тебя. Он украл все, что принадлежало моему отцу, погубил множество людей. Я больше не желаю говорить о нем. Я хочу только любить, забыв о жестокости и ненависти.

— Но Тила… ребенок!

Она подошла к кромке воды, села на камень, сняла сапоги, чулки и взглянула на Джеймса с томной улыбкой:

— Неужели индейский парень Маккензи не так решителен, как утверждал?

Джеймс как завороженный направился к ней. Одежда уже лежала у ног Тилы. Она сняла даже нижнюю юбку и панталоны. Джеймс невольно залюбовался ею. Нагая и не стесняющаяся своей наготы, она казалась неотъемлемой частью природы. Да, у этой хрупкой женщины исключительная сила духа! С тех пор как они были в лесу, Тила заметно округлилась и стала еще чувственнее. Она дышала здоровьем и явно расцвела.

— У индейского парня хватает решительности. — Джеймс приблизился к Тиле, но она, улыбнувшись, быстро прыгнула в речку. Прохладная вода приятно освежала и бодрила. Тила радовалась, что научилась плавать так же хорошо, как Джеймс.

Обернувшись посреди реки, Тила поискала глазами Джеймса, но, не увидев его, подставила лицо ласковым лучам солнца, пробивавшимся сквозь листву склонившихся над водой деревьев. Почувствовав прикосновение руки Джеймса, она с глубоким вздохом прильнула к нему. Его тело казалось горячим даже в воде и твердым, как скала. Страстные поцелуи Джеймса обожгли ее губы, грудь, бедра. Он нырнул, и его губы переместились ниже.

Наконец, обвив Тилу рукой, он повлек ее к берегу. Едва они добежали до травы, Джеймс накрыл Тилу своим телом. Его пламенные поцелуи приводили ее в исступление. Легкий ветерок ласкал их влажные тела. Солнце поднималось все выше над этим пустынным раем, опаляя их. И когда огонь, бушующий в душе Тилы, вспыхнул с неукротимой силой, Джеймс нежно коснулся ее щеки и прошептал;

— Я люблю тебя, люблю, я люблю тебя, Тила! О большем она и не мечтала. Его непривычная нежность словно обволакивала ее, заставляла испытывать неземное блаженство. И когда они утолили страсть, Джеймс склонился над ней и повторил:

— Я люблю тебя, Тила.

Сон смежил ей веки, а проснувшись, она увидела, что солнце уже садится. Тила, приподнявшись на локте, наслаждалась волшебными красками заката. Проснувшийся Джеймс обнял ее.

— Бог мой, просто дух захватывает! Давно уже я не видела такого великолепного заката.

— Сегодня преобразился весь мир, — отозвался с улыбкой Джеймс, и в, его голубых глазах снова вспыхнул огонь. Он притянул Типу к себе, лаская ее и обжигая жаром своих поцелуев. Замирая от наслаждения, она прильнула к нему, готовая отдать Джеймсу тело и душу.

Взмахнув белыми крыльями, в небо поднялась цапля, и Типе показалось, будто она летит навстречу закату вместе с ней, омытая бледнеющими лучами солнца.

Как и предупреждал Джеймс, им становилось все труднее.

Когда они проезжали по землям индейцев, он не разводил огня, чтобы не привлекать внимания отрядов семинолов.

Порой ему казалось, что войска белых неподалеку, и в таких случаях Джеймс, оставляя Тилу, отправлялся на разведку.

Через несколько недель Джеймс высказал предположение, что скорее всего они следуют за большим отрядом индейских воинов, за которыми устремились крупные силы белых.

— Джесэп намеревался сделать бросок. И я, и семинолы знали это. К счастью, регулярная армия плохо ориентируется в здешних местах. — В тот день Джеймс застрелил кролика и развел костер.

Уже ощутив тяготы пути, Тила все же просила Джеймса не останавливаться, ибо на стоянках москиты безжалостно набрасывались на них. Однако, ни на что не жалуясь, она преодолевала трудности. Много раз они проезжали через покинутые индейские деревни, отмечая, что урожай никто не успел убрать.

Встречались им и разоренные плантации, где они пополняли свои скудные запасы соли, сахара и лекарств. Тила научилась пользоваться одеялом так, чтобы оно защищало ее не только от сырости и холода, но и от насекомых. Иногда они проезжали места, кишащие змеями.

Несмотря ни на что, Тила чувствовала себя счастливой. Если бы не страх, что Джеймса схватят и повесят, она была бы готова странствовать с ним вечно.

Но все, конечно, изменится с рождением малыша. К ее радости, он вел себя все активнее. Джеймс, положив руку на живот Тилы, улыбался, но глаза его выражали озабоченность. В эти мгновения он особенно скучал о Дженифер, страдал, понимая, что навлек на нее столько бед. Тила неустанно повторяла ему, что девочка окружена любовью и заботой, но все равно болезненно переживает разлуку с отцом. Нередко Тила и Джеймс предавались мечтам о том, как будут жить все вместе — с Дженифер и малышом.

— У Дженифер больше индейской крови, чем у меня, а у нашего ребенка ее почти не будет, и все же… — задумчиво начал Джеймс.

— И все же?

— Одна капля индейской крови делает человека краснокожим, то есть неполноценным для многих белых.

— Что ж, нашими друзьями станут люди, лишенные расовых предрассудков.

— Ты живешь в мире фантазий.

— А другого мира и нет.

Сейчас, обследовав окрестности, Джеймс сообщил, что они движутся параллельно крупным силам армии и нескольким отрядам индейцев.

— Может, нам лучше остановиться и подождать, пока они проедут? — спросила Тила, свежуя кролика. Она уже научилась этому и гордилась тем, что умеет жарить его над костром.

Джеймс покачал головой:

— Думаю, лучше опередить их.

Поужинав, они лежали, глядя на звезды.

Ночью хлынул ливень, засверкали молнии, загремел гром.

В такую погоду они не решились двинуться дальше.

Джеймс попытался найти укрытие, но, не обнаружив его, быстро соорудил шалаш. Через несколько часов шалаш залило водой. Им пришлось влезть на дерево, и Тила ненадолго заснула в объятиях Джеймса. К утру дождь прекратился.

Джеймс видел, что Тилу нещадно искусали москиты, но она ни слова не сказала ему об этом. Боясь, как бы у нее не началась лихорадка, он проклинал себя за то, что взял Тилу с собой. Внезапно открыв глаза, она просияла.

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — прошептал Джеймс, продолжая проклинать себя. Любя Тилу, он ежедневно подвергал ее жизнь опасности.

— Знаешь что? — Она улыбнулась.

— Что?

— Сегодня Рождество.

— А ты в дикой глуши, где нет ни одного христианина.

— Это первое Рождество за много лет, когда я проснулась счастливой.

— И больной, — встревоженно добавил он, услышав, что Тила чихнула.

— Джеймс, я болела и в Чарлстоне.

— Мне нечего тебе дать.

— Сейчас у меня есть все.

Спрыгнув с дерева, Джеймс помог Типе спуститься.

— До сих пор мы двигались слишком медленно. Я боялся ехать быстрее. У нас с Джарретом есть домики у залива, оставленные нам отцом. Если нам удастся добраться до них…

— Отлично. Поскачем во весь опор. В тот день они выехали на тропу, огибавшую озеро Окичоби. Джеймс, натянув поводья, настороженно огляделся.

— В чем дело? — спросила Тила.

— Индейцы. — Он указал на следы копыт, едва заметные в траве. — Лошади… неподкованные. Много лошадей. А там… следы кожаных сапог. Здесь много… очень много семинолов. — Джеймс бросил на нее пристальный взгляд. — Я отвезу тебя вон в ту рощу. Оставайся там что бы ни случилось, пока я не вернусь за тобой.

— Но Джеймс…

— Тила, не надо! Я не знаю, что здесь происходит. Пожалуйста, не упрямься, послушайся меня. Поклянись!

— Я… клянусь. Но где ты будешь?..

— Я должен все выяснить.

Джеймс нашел укромное место возле озера и, усадив Тилу в развилке раскидистого дуба, велел ждать его. Поцеловав ее на прощание, он снял с себя серебряный амулет и надел его на Тилу.

— Здесь мне ничто не угрожает, а ты можешь оказаться в опасности. Я уведу лошадь, чтобы никто не заметил тебя. Этот амулет защитит тебя, но все же оставайся на дереве.

— Хорошо. Но… Джеймс?

— Пожалуйста… вспомни, сегодня Рождество. Будь осторожна. Ты для меня лучший подарок!

Джеймс вскочил на коня и, отъехав на полмили, привязал лошадь Тилы к дереву. Следы копыт привели его к поляне, здесь он остановился, внезапно поняв, где они оказались, За всю войну Джеймс ни разу не видел такого скопления сил. Никогда еще индейцы не готовились к битве с такой тщательностью. Озеро осталось позади, а впереди Джеймс увидел высокий холм. Повсюду тянулись болота, покрытые осокой. Кое-где ее скосили, чтобы трава не мешала вести огонь. Осматривая местность, Джеймс краем глаза заметил какое-то движение. Спешившись, он бесшумно устремился вперед, нагнал индейца в набедренной повязке, прыгнул на него и повалил на землю. Тут он узнал молодого воина: это был Енот из племени Дикого Кота.

— Бегущий Медведь! Ты пришел сражаться?! — удивился он. — А я решил, что это солдат. Мне велели заманить их сюда. Солдат много. Еще один командир наступает на нас — Закари Тейлор, но Дикий Кот говорит, что победит его.

— Значит, сражается Дикий Кот. А кто еще?

— Арпейка — ну, ты знаешь, Сэм Джоунз, И Аллигатор здесь со своими воинами. Нас почти пятьсот человек.

— А у белых? Я знаю, что они направлялись сюда. Сколько их?

— Наверное, больше тысячи. Но это не важно. Мы убьем их, заманив в болото. Кровь смешается с грязью.

Помогая парню подняться, Джеймс взглянул на небо.

Солнце стояло в зените. Значит, уже полдень.

Услышав стрельбу, он обернулся. Выстрелы звучали все ближе.

Солдаты шли развернутым строем, хотя видели перед собой болото, поросшее высокой осокой. Лошадей они оставили, поскольку животные увязли бы здесь. Выстрелы следовали один за другим.

Индейцы открыли стрельбу с холма, и белые тотчас ответили им.

Семинолы издали свой устрашающий боевой клич: «Йохи… йохи…» От одного этого звука пробирал холод.

— Уйди с лини огня, Енот, — сказал Джеймс.

— Я не боюсь…

— Постарайся выжить и насладиться свободой. Ступай!

Парень бросился в заросли. Джеймс видел, как первые ряды солдат сомкнулись, чуть отступили и перегруппировались.

Еще один батальон пошел в наступление через болото, стреляя, перезаряжая ружья и снова стреляя… Солдаты падали, истекая кровью, умирали…

Затаившись, Джеймс некоторое время наблюдал за происходящим, потом поспешил к своему коню. Вскочив на него, он заметил, что еще один батальон заходит с правого фланга. Тут Джеймс понял, что вскоре повсюду начнется рукопашный бой. Даже там, где он оставил Типу.

Тила, услышав первые выстрелы, хотела спрыгнуть с дерева, однако Джеймс велел ей ждать. Он умеет сражаться и знает, как уцелеть. Значит, нужно повиноваться ему.

Выстрелы звучали все ближе и ближе. Тила услышала крики на языке мускоги. Она знала несколько слов, но сейчас не понимала, что произносят эти возбужденные громкие голоса.

Раздались крики боли. Стало быть, пули достигли цели. Затем наступила тишина, а потом…

Снова выстрелы и жуткие вопли индейских воинов перед атакой.

Совсем рядом с ней вдруг заговорили по-английски;

— Теперь осторожнее, ребята. Мы отрезаны. Бегите на высотку, прячьтесь за деревьями. Перезарядите ружья и готовьтесь открыть огонь по моей команде.

Тила оторопела, узнав этот голос. Высокий, растрепанный, покрытый грязью и кровью молодой человек вел десяток солдат в рощицу, простиравшуюся перед ней.

Джон Харрингтон!

Его люди быстро заняли позиции, с непостижимой быстротой перезарядили ружья. Они раздирали зубами полотняные мешки с порохом. Металл скрежетал, когда они загоняли пули в ружья.

Семинолы вновь издали боевой клич. Тила обмерла от ужаса и чуть не закричала, — когда обнаженные, раскрашенные индейцы кинулись к холму.

Прогремели выстрелы, и три индейца упали. Три индейца, следовавшие за упавшими, прицелились.

Молодой солдат, стоявший под деревом, вскрикнул: его ранили в плечо. Джон отчаянно выругался, когда пуля угодила ему в руку. Еще один солдат упал, не издав ни звука.

Индейцы были уже повсюду. Начался рукопашный бой.

Солдаты пустили в бой сабли, ножи, приклады. Индейцы наступали. Солдаты сражались отважно. Падали и индейцы, и белые. Джон стоял под дубом, отдавая приказы своим людям:

— Отступайте к востоку, соединитесь с основными силами. Едва солдаты устремились на восток, два индейца бросились за ними. Еще двое уставились на Джона, зловеще улыбаясь. Джон здоровой рукой поднял ружье, как дубинку. Он смотрел в лицо смерти.

Вдруг Джон покачнулся и упал. Индейцы с воплями подскочили к нему.

Объятая ужасом, Тида, не думая о последствиях, соскользнула с дерева и закрыла собой Джона. Подняв голову, она увидела удивленные взгляды двух индейских воинов. Только тут она поняла, что они сейчас прикончат не только Джона, но и ее. А потом скальпируют.

— Нет! — Она вскочила, но ни на шаг не отошла от лежавшего в беспамятстве Джона.

Внезапно тот открыл глаза, и в них мелькнул ужас.

— Типа! Тила, ради Бога. Дикари убьют тебя! Как ты попала сюда? Уж не умер ли я?

— Ты не умер. Молчи!

Она вытащила амулет Джеймса и показала его индейцам.

Лица их выразили удивление. Один из индейцев подошел к ней и потрогал серебряный полумесяц. Тила затаила дыхание, пока они говорили друг с другом. Но когда один повысил голос, она отступила. И тут раздался грохот копыт.

Джеймс вылетел на поляну, спешился и, держа в руке нож, бросился к индейцам. Он прокричал что-то на языке мускоги, яростно и властно. Джеймс взмахнул ножом: это означало, что индейцы должны уйти.

Хотя его голос звучал уверенно, Тила видела, как он боится за нее. Джон с трудом поднялся.

— Джеймс, друг мой, уведи отсюда Тилу…

Один из индейцев бросился на Джеймса. Тот, оттолкнув Тилу к Джону, уклонился от удара. Пнув индейца ногой в живот, он подмял его и ударил о дерево. Индеец рухнул на землю.

Второй индеец, издав боевой клич, кинулся на Джеймса, и они сцепились, клубком покатившись по земле. Тила схватила ружье Джона, дрожащими руками зарядила его, но не решилась выстрелить, опасаясь ранить Джеймса.

Вдруг индеец взвыл от боли: Джеймс, пытаясь выбить нож, сломал ему руку. Джеймс вскочил, закричал на воина и поднял его на ноги. Минуту постояв, ошеломленный индеец кинулся в чащу.

— Вы спасли мне жизнь. — Джон прислонился к стволу дуба, но тут глаза его закрылись, и он упал без сознания.

— Ты покинула укрытие! — гневно воскликнул Джеймс.

— Мне пришлось, иначе они убили бы Джона. Джеймс опустился на колени перед раненым другом.

— Ему прострелили руку, он потерял много крови, — пояснила Тила.

— Позволь оторвать кусок твоей нижней юбки.

— У меня осталось немного серы, нужно обработать рану. Джеймс разорвал мундир Джона и очистил рану. Тила с радостью убедилась, что кость цела, и наложила жгут.

— Что ты им сказал? — спросила она. — Как заставил их уйти?

— Я сказал им, что наступают солдаты.

— Прекрасно.

— Но это правда. Тила вздрогнула:

— О Боже, что же нам делать? Мы же не можем оставить Джона! Вдруг солдаты пройдут мимо, не заметив его? Тогда он умрет.

— Да.

— Но… но нам нужно ехать…

— Мы никуда не поедем, — твердо сказал Джеймс.

— Что?! — Тила не верила своим ушам. — Но это безумие! Необходимо что-то придумать, иначе тебя схватят! О нет, мы должны уйти!..

Безумие? Да, она права, но Джеймс внезапно принял решение.

— Мы никуда не поедем. Прости, любовь моя, но мы не вправе оставить Джона умирать. И еще…

— Что? — прошептала она.

— Я причиняю вред тебе, Тила. И нашему ребенку.

— Но…

— Я устал от этого. Не то чтобы я хотел жить в другом месте, но не хочу больше убегать. Когда-то я считал бегство своим единственным шансом. Даже в отсутствие Оцеолы индейские вожди знают, что я им не враг. Более того, понимают, что я стою гораздо больше живой, чем мертвый, и никогда не нарушаю слова. Сейчас я намерен доказать белым, что ни в чем не виноват.

— Но тебя обвиняют в ужасных деяниях, а мы сейчас на поле боя…

— Я готов предстать перед всеми и доказать, что все это — ложь.

— Джеймс, тебя будут судить, и неизвестно…

— У меня есть надежда. Ты дала мне ее. Благодаря тебе я поверил, что есть справедливые люди независимо от цвета кожи. — Джеймс прижал к себе пораженную Тилу. — Нам нельзя упустить этот шанс. Я сделаю все ради тебя. Но и ты поверь в меня. Поверь, что я останусь таким же сильным в твоем мире цивилизованной жестокости, как и в своем.

Она пристально вгляделась в Джеймса и, улыбнувшись, поцеловала его.

— Я верю! О Господи, конечно же, верю!

И тут они услышали топот копыт.

Это приближались солдаты.

— Позови их, Тила, — сказал Джеймс.

— Я верю! — горячо прошептала она и громко позвала солдат на помощь Джону.

Глава 28

Хотя битву при Окичоби нельзя было назвать решающей победой, никто не сомневался, что командующий армией Закари Тейлор, новый человек в этой войне, услышит похвалы и более того — получит повышение.

В этом сражении, одном из крупнейших, индейцы с самого начала знали, что силы белых значительно превосходят их, но полагались на свою обычную тактику: они быстро наносили удары и исчезали в чаще. Это всегда приносило им успех, и они рассчитывали, что, воюя на болотах, сумеют победить и на этот раз. В конце концов, однако, их фронт был прорван. И все же белые понесли куда большие потери. Поэтому, хотя солдаты и захватили много пленных и скота, сражение привело не к окончанию войны, а лишь усугубило противостояние.

Джон, придя в сознание, рассказал солдатам, что Джеймс не участвовал в сражении на стороне индейцев, напротив, дрался с ними, чтобы спасти ему жизнь. Джошуа Брэндейс работал в госпитале, куда доставили Джона. И хотя судьба Джеймса все еще была неясна, он остался в госпитале вместе с Тилой, помогая ей ухаживать за ранеными.

Джеймса удивляло, что большинство командиров относились к нему не просто хорошо, но с уважением. Он встретился с Эрнандесом и Закари Тейлором, и они обещали ему содействовать тому, чтобы судебное разбирательство в Сент-Августине было справедливым.

— Позвольте дать вам совет, господин Маккензи, — сказал ему Тейлор.

— Да, сэр?

— Заключите христианский брак с мисс Уоррен до судебного разбирательства. Надеюсь, вы ничего не имеете против такой церемонии?

— Нет, конечно, однако надо спросить, согласна ли мисс Уоррен.

Тиле, видимо, не сообщили о том, зачем командующий вызвал ее из госпиталя и пригласил к себе в палатку, поэтому она вошла очень встревоженная. И когда суровый Закари Тейлор спросил мисс Уоррен, согласна ли она выйти замуж за Джеймса Маккензи, отца ее будущего ребенка, Тила испытала неимоверное облегчение и едва не лишилась чувств.

Джеймс, подхватив ее, усмехнулся:

— Ты предпочла бы, чтобы меня повесили?

— Свадьба… Джеймс! Мы правда поженимся?

— Как только ты дашь согласие, — О, я согласна!

В палатку пригласили капеллана полка, худого доброго человека, уверенного в том, что Господь проявляет милосердие ко всем людям. Их быстро обвенчали, а несколько затянувшийся поцелуй вызвал одобрительные улыбки всех собравшихся. Потом Типа отправилась в госпиталь, а Джеймса взяли под стражу.

В Сент-Августине, представ перед военным судом, Джеймс изложил все обстоятельства дела с предельной честностью. Он стремился к этому ради себя самого, ради любви к матери, в память о боготворимом им отце, ради брата, всю жизнь помогавшего ему. Ради жены и будущего ребенка. Ради дочери и в память о Наоми.

— Еще до моего рождения отец приехал сюда, чтобы жить с этим народом. Индейцы радушно приняли его, утешали чужого человека, скорбящего по умершей жене. Господа, я слышал утверждения, будто семинолы здесь такие же чужаки, как и белые, и поэтому их следует без колебаний изгонять отсюда. Это нелепое заблуждение. Когда мой отец приехал на землю криков, наш народ уже целое столетие бежал к югу, бежал от белых людей.

Одни белые приезжали сюда учиться, другие с захватническими целями. В силу своего происхождения я чувствовал весь ужас этой войны. Мною руководили не ненависть к одной из сторон, а любовь к обеим. Когда началась война, мне показалось, будто в меня вонзили кинжал. Я сразу понял, что обречен на гибель в этом конфликте двух миров, если не буду следовать велениям своей совести. Я действительно отказался воевать против индейцев, но ни разу не присоединился ни к одному отряду, чтобы сражаться с народом моего брата. Я считаю себя другом вождя Оцеолы, однако многих из тех, кого встречал в доме моего брата, тоже могу назвать своими друзьями. Кое-кто говорит, будто сегодня я намерен просить пощады. Нет, это не так. Я требую только справедливости. Я не виновен в расправе у форта Деливеренс, где оказался случайно и спас жизнь моей жене. Я признаю, что убил Майкла Уоррена, но прошу учесть обстоятельства. Десять свидетелей подтвердят, что я убил его в целях самозащиты.

Джеймс стоял в импровизированном судебном зале. Сам генерал Джесэп, печальный, усталый, похожий на старого бульдога, восседал за столом вместе с генералом Эрнандесом, капитаном Моррисоном и молодым армейским адвокатом Питом Хардингом. Забинтованного Джона Харрингтона принесли на носилках.

Генерал Джесэп распорядился, чтобы слушания были закрытыми, но о них узнали, и зал был заполнен не только военными и репортерами, но и жителями Сент-Августина. Умолкнув, Джеймс услышал скрип карандашей по бумаге: это художники старались запечатлеть происходящее.

Сначала Джеймс оделся как обычно: брюки европейского покроя, сапоги, повязка на голове и серебряный медальон, подаренный ему Оцеолой много лет назад, тот самый, что спас Типу от беды. Но Джаррет просил брата доказать, что он способен жить и в мире белых людей. Поэтому Джеймс надел сюртук, белую сорочку и собрал волосы в косичку на затылке. Ему не раз приходилось выступать с речами, и он не сомневался, что покажет себя с хорошей стороны. Джеймс также полагал, что более всего ему на руку сыграют нынешние трудности Джесэпа.

Газетчики вцепились в генерала мертвой хваткой. Многих белых, кого ранее не смущала жестокость по отношению к семинолам, крайне неприятно поразило, что Джесэп велел схватить Оцеолу, явившегося на переговоры под белым флагом. Взрыв возмущения прокатился по всей стране, страсти еще не улеглись.

— Я требую справедливости, поскольку это мое право. Но даже ради спасения жизни я не соглашусь охотиться за индейскими вождями, как гончая, и не предам тех, кто обратится ко мне за помощью. Точно так же, господа, я никогда не обману доверия и не предам белых друзей. Полагаю, многие здесь это подтвердят. Господа, моя судьба в ваших руках. Моя душа принадлежит лишь мне одному.

Когда Джеймс произнес заключительные слова, в зале воцарилась мертвая тишина, но потом поднялся невообразимый шум.

До выступления Джеймса его обвиняли в убийстве и в том, что он устроил резню. В защиту Джеймса выступили Джаррет, молодой солдат Нунан, а также те, кто уцелел после расправы Выдры с белыми. И все же он знал, что его жизнь зависит от него самого. Сейчас, когда толпа неистовствовала, Джеймс понял, что в зале у него есть друзья. И надеялся, что их много.

Джесэп стукнул по столу, призывая всех к порядку. Быстро посовещавшись с сидящими рядом, он поднялся.

— В связи со смертью майора Майкла Уоррена никаких обвинений против Джеймса Маккензи выдвинуто не будет. Мы считаем это самозащитой, ибо майор Уоррен не имел полномочий вешать людей. Мы также убеждены, что к нападению у форта Деливеренс господин Маккензи непричастен. Поскольку отец подследственного был белым и обладал законным правом на собственность в этом штате, мы не можем требовать, чтобы Джеймс Маккензи покинул эту территорию. Поэтому, господин Маккензи, вы свободны и вправе поступать по своему усмотрению.

И снова поднялся страшный шум. Услышав радостный возглас, Джеймс устремился сквозь толпу к жене.

Жена…

Это слово ласкало его слух.

Она бросилась в его объятия и поцеловала на глазах у всех.

Их окружили репортеры, наперебой задавая вопросы. Каковы были отношения Тилы с отчимом? Что она думает о войне, о том, что Джесэп взял в плен Оцеолу?

— Я думаю, — сказала она, — Что мой муж хотел бы повидаться со своей дочерью.

Джаррет и Тара с трудом пробрались сквозь толпу. Хотя его брата освободили, Джаррет был несколько мрачен. Когда все наконец выбрались из зала суда, Джаррет быстро провел их к карете. Тара поцеловала Джеймса и Тилу. Джаррет обнял брата и пообещал откупорить шампанское, как только они доберутся до дома в Сент-Августине.

Так приятно было вновь оказаться в доме брата! Джеймс снова обрел семью. С ним были Джаррет и Тара, Йен, Дженифер, с которой ему приходилось столько раз расставаться. Глаза этой прелестной девочки так напоминали Джеймсу глаза ее матери, кожа имела нежный медный оттенок, а волосы были густые и волнистые, как у всех Маккензи. Тила говорила правду, утверждая, что Дженифер — любящая дочь. Она не отходила от отца ни на шаг.

И еще у Джеймса была теперь Тила — та, что вернула его к жизни. Любовь ее не знала границ, преодолевала все препятствия.

Скоро его семья увеличится. У Йена появится маленькая сестренка или братишка, как и у Дженифер.

Поздно вечером Джаррет встретился с Джеймсом в библиотеке.

— Сегодня прекрасный день. — Джеймс поднял рюмку с бренди. — Спасибо тебе. Джаррет кивнул:

— Хотелось бы мне, чтобы все было прекрасно. Джеймс насторожился:

— Мэри?..

— У твоей матери все хорошо, я же говорил тебе.

— Ты не солгал?

— Джеймс…

— Конечно, ты не стал бы, но что же тогда?

— Я принял решение, что все мы отправимся в Чарлстон.

— В Чарлстон? Кто-то из твоих заболел? Что-то не так с наследством Тилы?..

— В форт Молтри вместе с другими пленными семинолами отправили Оцеолу. Он при смерти, Джеймс, и спрашивал о тебе.

Конец близок. Джеймс понял это, как только вошел в камеру, где лежал умирающий вождь. Сам Оцеола тоже знал, что дни его сочтены, и сейчас чувствовал приближение смерти. На нем был головной убор с пышными перьями, на груди висело множество серебряных амулетов.

Джеймс подошел к вождю, боясь, что тот уже испустил последний вздох, но Оцеола был еще жив. Вероятно, ощутив приближение Джеймса, он с трудом поднял отяжелевшие веки и через силу улыбнулся. Потом глаза его закрылись, и Оцеола знаком велел гостю сесть. Джеймс опустился рядом с ним и взял руку вождя.

— Воин не должен так умирать, не правда ли, друг мой? — тихо проговорил Оцеола.

— Смерть — долгожданный отдых для великого воина, который вел свой народ к свободе.

— Для воина, выбившегося из сил.

Как много умерло людей — белых, индейцев, негров! Оцеола вдруг сжал руку Джеймса. Это напоминало рукопожатие белых. Семинолы научились ему у тех, с кем подружились. Когда-то рукопожатие Оцеолы было очень крепким. Этот человек умел убивать, но умел и дружить. Во многом он оставался для Джеймса загадкой. Оцеола не боялся смерти, ибо не раз смотрел ей в лицо. И все же у Джеймса защемило сердце, а на глаза навернулись слезы.

— Знаешь, приходили художники — белые художники, чтобы нарисовать меня, — сообщил Оцеола. Легкая улыбка тронула его губы. — Я позировал им. Больше всего мне понравился и заинтересовал меня художник по имени Кэйтлин. Он знаком со многими индейцами, бывал в самых разных местах.

Джеймс кивнул:

— Твои портреты поместят в газетах.

Оцеола открыл глаза.

— Я слышал, что в газетах называют Джесэпа трусом и предателем за то, что он вот так взял меня в плен.

— Да, многие белые возмущены тем, что произошло. Многие считают тебя отважным и благородным человеком. Поэтому художники и пришли рисовать тебя.

— Джесэп думал, что война закончится, когда меня не станет, но это не так. Молодые воины мужают. Москиты донимают белых, к тому же есть места, куда им не добраться. Но я умру и уже не увижу, как над белыми одержат победу.

— Ты снискал себе славу и знаменит даже среди белых. Увидев твои портреты, они поймут, что ты все тот же гордый воин и только из-за предательства попал в плен. Твое имя будет жить вечно.

— Я умру непобежденным. — Оцеола взглянул на Джеймса, и глаза его заблестели от слез.

— Да, непобежденным. Но ты не умрешь, Оцеола. Для индейцев и для белых ты бессмертен. Даже сейчас ты легенда для всех. История сохранит твое имя.

Оцеола помолчал, удовлетворенный словами Джеймса. Потом спросил:

— А ты, друг мой? Для меня война закончилась. А для тебя?

Джеймс вздохнул:

— И для меня тоже. Я надеялся помочь, но мне ничего не удалось сделать.

— Ты покинешь Флориду? Станешь белым?

— Пока не знаю. Я женился…

— На отчаянной рыжеволосой белой чертовке? На дочери Уоррена? Да, я слышал. Если бы она участвовала в этой войне, нас уже давно победили бы.

— Но она не хочет видеть нас побежденными, — сказал Джеймс.

— Она твоя жена. Ты убил Уоррена. Вскоре у вас родится ребенок. И что это значит?

— Пока не знаю. Может, останусь здесь, в Чарлстоне, на некоторое время. Или поеду домой.

— Но сможешь ли ты спокойно жить среди белых, пока бушует война?

— Я бы уехал на юг. У нас с Джарретом есть владения на юго-востоке.

— У форта Даллас? Там же солдаты.

— И поблизости отряды семинолов. Едва ли в такой глуши возникнет серьезный конфликт, но, возможно, время от времени мне удастся оказывать услуги враждующим сторонам.

— Может, и так. Значит, белые освободили тебя. — Оцеола серьезно посмотрел на Джеймса. — И ты поедешь домой.

— Или останусь здесь.

— Думаю, ты уедешь. — Оцеола улыбнулся. — Ты очень красноречив. Бегущий Медведь. И всегда этим отличался. Я слышал, что ты великолепно говорил в суде. И, хотя для тебя вопрос стоял о жизни или смерти, ты все равно защищал наш народ. Полагаю, война для тебя закончена. Ты больше не будешь сражаться, потому что нет такой битвы, в которой одержишь победу. Ты человек чести. Ты снова обрел сердце и душу. Никогда не оглядывайся назад. Бегущий Медведь. Ты был для нас настоящим другом. Ни одна из сторон не сломила тебя. Как я, мой добрый друг, как многие наши люди, ты остался непобежденным. А сейчас иди. Бегущий Медведь. Оставь меня с женами и семьей. Иди к своей новой жизни. И помоги сделать мир таким, чтобы все жили в нем спокойно.

— Оцеола…

— Иди. Ты порадовал мое сердце. Джеймс поднялся и вышел. Уидон, кивнув ему, направился в камеру. За ним последовали один из жрецов, младшая жена Оцеолы и его младшая дочь.

На улице Джеймса ждала Тила. Они молча пошли к берегу, сели в лодку и поплыли в Чарлстон.

Оттуда они в последний раз посмотрели на форт, высившийся над морем.

— Думаю, он не протянет и суток, — наконец сказал Джеймс.

Тила обняла его:

— Мне очень жаль. Я знаю, как ты любил его. — Да, я любил его. Для близких его смерть еще тяжелее. Но кое-то обрадуется, что Оцеолы уже нет. Были вожди, недовольные его стремительным взлетом, обвиняли Оцеолу в бесчисленных бедах, выпавших на долю индейцев. Однако пока никто не понял, что теперь война примет еще больший размах. Оцеола станет легендой и для индейцев, и для белых. Дикий Кот не сложит оружия. Арпейка, которого белые называют старым Сэмом Джоунзом, будет продолжать борьбу. Если этих людей и схватят, их племена не прекратят военных действий. — Джеймс посмотрел на Типу. — Но сейчас речь о тебе. Как мы поступим? У нас скоро родится ребенок. Это твой город, прекрасный, цивилизованный, с великолепной архитектурой.

Она улыбнулась:

— Ты никогда не будешь здесь счастлив.

— Наш ребенок родится недель через восемь…

— Я люблю Чарлстон и всегда буду любить его. Да, это прекрасный город, и у нас здесь чудесный дом. Я буду приезжать сюда, нам даже придется приезжать, чтобы заниматься плантацией, которую когда-нибудь унаследует один из наших детей. Если же мы решим не заниматься ею, то постараемся выгодно продать ее. Но я хочу уехать домой.

— Ты дома.

Тила покачала головой:

— Нет, уже не дома. Ты когда-нибудь занимался любовью в воде? Вечером, на закате? Когда солнце, как золотой шар, опускается за горизонт в багряной дымке? Ты когда-нибудь ощущал в этот момент дуновение ветерка, шелест листьев? Видел, как поднимаются с болот цапли и их белые крылья розовеют в лучах заката? Джеймс, дом там, где мы нашли друг друга, где живут наши мечты, где мы создадим свою жизнь.

— Но, Тила, ведь война не окончена!

— Главное, что она окончена между нами. Джеймс засмеялся и заключил жену в объятия.

— Признаться, я не совсем в этом уверен, поскольку ты непостижимо упряма…

— Конечно, любовь моя! Но разве можно не быть упрямой с дикарем? — Тила с вызовом посмотрела на него.

Джеймс знал, что им не избежать конфликтов, однако их ждет полная и радостная жизнь. Потому что их любовь преодолеет все преграды.

Эпилог

Юго-восток Флориды, 1842 год

Джон Харрингтон ехал вдоль берега. Конь уверенно шел по утоптанному песку.

Поиски наконец увенчались успехом. Сквозь сосны Джон увидел крепкий бревенчатый дом. В честь майора Фрэнсиса Дейда это место называлось теперь Соснами графства Дэйд. Великолепный дом был не таким роскошным, как Симаррон, но не менее удобным. К кухне примыкала огромная столовая, где семья обедала и принимала путников, оказавшихся в этих дальних краях. Здесь же играли дети.

— Джон!

Дженифер, стройная одиннадцатилетняя девочка, сидела на пне с книгой, присматривая за маленькими братьями — пятилетним Джеромом и трехлетним Брентом. Ее двухлетняя сестренка Сидни играла в песке.

— А вот и семейство Маккензи! — Джон спешился и обнял Дженифер. Он привез ей в подарок щетку для волос с ручкой из слоновой кости, мальчикам — барабаны, а Сидни — куклу.

— Джон! — повзрослевшая Дженифер вела себя как хозяйка дома. — Подарки замечательные; но мы с нетерпением ждем новостей…

— Новости хорошие. Война закончена. Так говорит генерал Уорт, командующий войсками.

Дженифер издала радостный возглас, но тут же озабоченно спросила:

— Мой… мой народ сдался?

Война была тяжелой и затяжной. Оцеола умер 31 января 1838 года, и имя его вошло в легенду. Несмотря на сопротивление конгресса, возмущение политиков непомерными расходами и негодование большинства американцев, война все продолжалась. Закари Тейлор сменил усталого и разочарованного Джесэпа. Уокер Кит Армстед возглавил армию после ухода Тейлора, затем пришел Уильям Дженкинс Уорт.

Многим индейцам не оставалось ничего иного, как отправиться на запад. Даже неистовый Дикий Кот в конце концов уступил, перебрался туда же и убедил соплеменников последовать за ним. Но ушли не все. Все никогда не уйдут.

Конгресс выделил огромные территории для поселенцев, что привело к быстрому росту населения полуострова. Небольшие, но ожесточенные бои продолжались еще долго после великой битвы при Окичоби.

А сейчас…

Не произошло ни крупного сражения, не раздавались фанфары победы. Последние индейцы не сдались. Тем не менее было объявлено, что война завершилась.

Джон улыбнулся Дженифер:

— Нет, милая, твой народ не сдался. Племя твоей бабушки все еще на юге, а сама Мэри обещает приехать сюда к твоему следующему дню рождения. Просто война… подошла к концу. Твой папа, думаю, поймет. Не знаешь, где он и Тила?

— Пошли к лагуне. Отец уезжал повидаться с народом моей бабушки. Потом остановился у поселения в районе форта Даллас, чтобы пополнить запасы. Он приехал недавно, и Тила попросила меня присмотреть за детьми. — Это было сказано так серьезно, что Джон едва скрыл улыбку.

— К лагуне?

— Да. Вы пообедаете с нами? Я предупрежу повара.

— Конечно.

Джон направился к лагуне. Джеймс построил дом не на берегу залива, а возле впадавшей в него реки.

Дойдя до угла дома, он услышал смех Тилы и замер.

Нагая, она стояла на стволе дерева, низко нависавшем над аквамариновой водой залива. Длинные рыжие волосы почти закрывали ее. У Джона дрогнуло сердце, но он уже не испытывал прежней боли. Теперь, когда война закончилась, Джон собирался жениться на девушке, с которой недавно познакомился в Тампе. Он надеялся купить часть земли у Джеймса и привезти невесту сюда. Эти места ждет прекрасное будущее, хотя пока немногие осознают это.

Тила снова рассмеялась.

— Прыгай! — услышал Джон голос Джеймса. Нагой темноволосый Джеймс стоял на мелководье, протягивая руки к жене. Годы не изменили этих людей.

— А что, если ты не поймаешь меня?

— Разве такое бывало?

Она покачала головой и улыбнулась.

— Ну же, прыгай!

Через секунду Тила была уже в его объятиях, и Джеймс поцеловал ее.

Джон Харрингтон улыбнулся и поспешил к дому. За обедом они успеют наговориться.

Примечания

1

Племя североамериканских индейцев, живших сначала в Алабаме, затем во Флориде, а сейчас — в Оклахоме.

2

Ритуальное празднество, длившееся четверо, а иногда и восемь суток.

3

Около 37° по Цельсию.

Content

Хизер Грэм
Пленница

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Примечания