Григорьев Николай Федорович

Первые листы

ГРИГОРЬЕВ НИКОЛАЙ ФЕДОРОВИЧ

Первые листы

Повесть

Славен город Лейпциг. На германской земле есть не менее значительные и более древние города, но в историю Лейпцига легло событие, сделавшее его особенно близким нам, советским людям.

Побывал я в Лейпциге.

Еще в XI веке здесь, в небольшом в ту пору городке, зародилась торговля. Конечно, не случайно. Городок с первого камня строился на берегу полноводной реки Эльстер ("Сорока") Этот приток Эльбы открывал путь во многие германские земли. И некоторые сухопутные дороги здесь скрещивались. Словом, в Лейпциг попадали и люди, и товары. Со второй половины XIII века стали широко известны лейпцигские международные ярмарки. В самом городе процветали ремесла, и уже тесно становилось жителям внутри городской стены. Появились предместья. Одно из них возникло неподалеку на юго-западе, запомним его название: Пробстхайда (die Heide - пустошь, степь).

* * *

Текло время, столетия сменялись столетиями, и вот - 1813 год, октябрь. Цветущие долины вокруг Лейпцига истоптаны солдатами враждующих армий. Дороги, сближавшие людей разных стран, разворочены колесами пушек, которых натащили сюда невиданное по тому времени количество - больше двух тысяч стволов. Россия, Австрия, Пруссия, Швеция соединили силы, чтобы добить Наполеона. Грозный покоритель Европы год назад едва унес ноги из России, от Кутузова, он сумел восстановить свою армию и на этот раз укрепился в Лейпциге. Здесь и разыгралось сражение.

Пышно выглядела на подступах к Лейпцигу ставка русского царя Александра I. Но не было уже на свете великого нашего полководца Кутузова. Всего полгода назад, 28 апреля, шестидесятивосьмилетний Михаил Илларионович, ослабев, скончался в небольшом силезском городке Бунцлау. Там, на германской земле, русские воины похоронили его сердце, а тело доставили в Петербург. Могила Кутузова, как известно, в Казанском соборе (впоследствии и сердце было доставлено в Россию).

Кому же повести в бой союзные войска? Александр I был рад, что освободился от своенравного, часто действовавшего наперекор ему, Кутузова и жезл принял австрийский фельдмаршал князь Шварценберг. Час от часу не легче... Еще Суворов в боевых походах обнаружил, что полководцы австрийского императора талантами не блещут. Не оказался исключением и Шварценберг. Князь атаковал позиции французов то в одном месте, то в другом, хотя давно известно, что разрозненные атаки не приводят к успеху. В союзной армии было 127 тысяч русских солдат, 89 тысяч австрийцев, 72 тысячи пруссаков и 18 тысяч шведов. Шварценберг явно не щадил русских, посылая их первыми в бой: мол, "азиаты", их пропасть сколько, да и дерутся хорошо. Александр I понял нечестную игру австрийского фельдмаршала, попытался протестовать: "Князь, почему у вас одни воюют, а другие в резерве отсиживаются?" Но фельдмаршал не удостоил русского царя внятным ответом.

Между тем сражение с войсками Наполеона разгоралось. Доблестный пример русских не мог не увлечь солдат-шведов, пруссаков, австрийцев, и на третий день битвы союзная армия развернулась полностью. Наполеон, обороняясь меньшими силами (190 тысяч солдат при 700 артиллерийских орудиях), отступал, сжимая фронт, чтобы запереться в Лейпциге. Однако удержаться в городе ему не удалось. В арьергарде, прикрывавшем отступление. Наполеон поставил генерала Макдональда. Но в город ворвались казаки. Эти чубатые парни с пиками, словно приросшие к проворным донским лошадкам, опрокидывали в наполеоновской армии и прославленных гренадеров. Макдональд растерялся, поспешил взорвать единственный в Лейпциге мост через реку Эльстер, чем отрезал путь собственным войскам. Многие из арьергарда, бросившись вплавь, потонули, а двадцать тысяч французов попали в плен... Союзные армии праздновали победу.

* * *

Над полем боя ныне высится, заслоняя горизонт, нечто огромное, с виду напоминающее усеченную пирамиду. Отправляемся туда. Нам сказано, что это Volkerschlachtdenkmal - памятник "Битве народов", как названо историками Лейпцигское сражение 1813 года. Шагаем - группа посетителей - неспешно и молча, каждый со своими думами. Пирамида... А в сознании у меня возникает иное сравнение: будто горой уложены и превратились в гранит погибшие в сражении люди - пятьдесят тысяч солдат союзных армий, из них почти половина русские.

На гранитном подножии, как бы на холме, высится башня памятника. Чтобы достичь ее, надо преодолеть кажущиеся бесчисленными ступени. И неспроста их так много: шагая вверх, успеваешь отрешиться от забот дня, мыслью и чувствами приготовиться к скорбному зрелищу...

Памятник воздвигнут к столетию Лейпцигского сражения и был открыт в 1913 году. Идея ознаменовать освобождение германских земель от ига Наполеона возникала не раз - и, конечно, величественным монументом. Но лишь молодому немецкому архитектору Клеменсу Тиме удалось ее осуществить. Житель Лейпцига, он повсеместно в Германии организовал сбор пожертвований, привлек в помощь опытных зодчих и скульпторов. Сам в основных чертах спроектировал памятник. Человек неиссякаемой энергии, Клеменс Тиме положил восемнадцать лет жизни на то, чтобы на поле брани поднялся гранитный колосс.

Вступаем внутрь башни, обмениваемся первыми впечатлениями - и умолкаем, пораженные акустикой здания: голоса наши продолжали перекликаться и перекликаться - казалось, эхо так и не замрет. Аукается здесь, как сообщает немецкий справочник, целых пятнадцать секунд, четверть минуты!

Круглый зал, под ним могилы. Вокруг перед широкими гранитными колоннами стоят попарно каменные трехметровые фигуры. Это часовые, которым не будет смены. Неся караул в честь павших героев, они склонили обнаженные головы. Между каждой парой часовых на колоннах вырезано огромное, в пять метров высоты, одно и то же лицо: глаза устало закрыты, рот в скорбной гримасе... По справочнику, это "Маска судьбы".

Следующий этаж - это уже как бы Зал Жизни. На замкнутом в круг ярусе, над нижним залом высятся скульптуры, символизирующие здоровье народа (мать, кормящая двух младенцев), его трудолюбие, его готовность отстоять свою свободу и независимость. Фигуры столь огромны, что скульптор, для удобства обозрения, посадил их. Вот размеры фигур (по справочнику): каждая почти в десять метров высоты и весит четыреста тонн. Средний палец руки один метр десять сантиметров, стопа ноги два метра двадцать пять сантиметров, ширина плеч четыре метра, высота головы - метр шестьдесят пять сантиметров.

Ярусом выше небольшие по размерам, но выражающие большое горе фигуры женщин и детей, - это семьи павших героев.

Монумент венчает купол, вокруг которого стоят на страже двенадцать опирающихся на мечи воинов. Их неусыпные взоры обращены вдаль.

* * *

Русская церковь... Неожиданно было ее увидеть на немецкой земле. Но это тоже памятник, и тоже к столетию Лейпцигской битвы.

Перед входом - мемориальная доска (одна половина ее на русском, другая - на немецком): "В память 22 000 русских воинов, павших за освобождение Германии в 1813 году у Лейпцига".

Освободители! Русские в начале прошлого века пришли на немецкую землю... Для чего? А чтобы спасти народ от порабощения Наполеоном. Германия была еще захудалой феодальной страной, раздираемой внутренними противоречиями, и была бы неминуемо растоптана наполеоновской гвардией. Но явились русские - и спасли народ и его землю. Это сказано самими немцами и рукой немецкого труженика отлито в бронзе... На годы, на века!

Стою на земле, пропитанной кровью, и с волнением вчитываюсь в мемориальную надпись - хочется затвердить ее наизусть. Она так многозначительна! В ней - характер русского человека, его отвага до самопожертвования в борьбе со злом, за справедливость жизни на земле.

Когда русские - солдаты и добровольцы, юноши и девушки - освобождали Болгарию от турецкого ига, считалось: и героизм, и самопожертвование русских понятны - славянин заступился за брата по крови - славянина. Ну а в 1813 году? Здесь рука помощи была подана людям иноплеменным. А в Великую Отечественную войну? Советский народ в смертельной схватке с мировыми силами фашизма отстоял честь и свободу не только своей Родины, но и многих народов Европы. И память нашего солдата в освобожденных от фашизма странах священна...

Деньги на памятник собирали по всей России, и каждый щедро опускал в кружку сколько мог. А построил его академик архитектуры Владимир Александрович Покровский; он не раз приезжал сюда из Петербурга.

Это был талантливый зодчий. В городе Пушкине (прежде Царское Село) каждый залюбуется Федоровским собором, как бы перенесенным архитектором из глубины веков на новые, освоенные Петром Первым земли. В советское время Покровский участвовал в сооружении Волховской ГЭС, которую под руководством Генриха Осиповича Графтио поднимали лучшие наши строители...

Но сейчас мы - путешественники по Германской Демократической Республике и остановились перед памятником русским воинам-освободителям. По размерам это не величественный монумент, подобный тому, что неподалеку на поле битвы, а всего лишь церквушка, но мимо не пройдешь, так она стройна, так совершенна. Знатоки архитектуры считают ее родной сестрой храма Вознесения, что в 1532 году воздвигнут в селе Коломенском под Москвой (ныне Коломенское слилось со столицей).

Мы видим каменное здание. В основании - куб, из которого плавным конусом вытянулось вверх как бы растение из белоснежных лепестков, - столь легкое, грациозное, что забываешь, что оно из камня. Вершина конуса, увенчанного небольшим куполом, в мозаичных украшениях, в солнечный день они как бы разбрасывают радужные лучи и блестки золота. Все вместе выглядит цветком жизни на могиле героев.

...Позвякивая ключами, появилась старушка. "Поп, - говорит, - нездоров, а я попадья. Да вам ведь не службу служить? - И вздохнула, зябко поправив на плечах старенькую шаль. - Богослужения нынче почти уже и не заказывают, приходят как в музей. Пожалуйте и вы, советские товарищи..." - И со звоном отомкнулся замок массивной двери.

Едва замечаю, что внутри тесновато: взглядом впиваюсь в знамена казачьих полков, сохранившиеся от Лейпцигской битвы. На каждом лик Христа, выполненный неуверенной рукой какого-нибудь станичного живописца. Ткань посеклась от времени, поблекла, но прочна еще вышивка по краям полотнищ. Это, конечно, рукоделие казачек... Словно вижу этих женщин, в старинных одеждах, за пяльцами. Что они думали, что чувствовали, расшивая знамена шелками и золотой нитью?.. Вплетены в узоры, вперемежку с горючими слезами, и молитвы о даровании победы казацкому оружию, и трепетные надежды на возвращение любимых с поля боя, и черный страх перед сиротством, которое грозило ребятишкам...

Среди реликвий старины выделяются богатой отделкой хоругви, то есть знамена чисто церковные; эти принесены сюда в 1913 году казаками, потомками погибших. Скромный иконостас - и вплотную к нему на стенах восемь больших памятных досок, на них наименования полков и других воинских частей сражавшейся под Лейпцигом стодвадцатисемитысячной русской армии.

В годы разгула фашизма в Германии церквушка каким-то образом уцелела и не была разграблена: священник сумел спрятать и тем сохранил реликвии. Наступил 1945 год, завершилась Великая Отечественная война. И победитель советский солдат - не забыл своих героических предков. По распоряжению маршала Жукова памятник-церковь был восстановлен в первоначальном виде. И в дополнение к прежней памятной доске появилась новая. "Вечная слава героям, павшим за свободу и независимость нашей родины", - гласит надпись. И стоят даты: 1813 - 1945.

* * *

Путешествие завершаем в Пробстхайде. Мы уже упоминали об этом предместье Лейпцига, но рассказать о нем следует подробно. Чем же он примечателен, этот немецкий поселок?

Здесь бывал молодой человек, уроженец России, но вынужденный временно покинуть родину, - Владимир Ильич Ульянов-Ленин. На рубеже двух столетий XIX и XX - Ленин задумал грандиозное: перестроить человеческое общество, чтобы не было войн, а жили бы люди разных стран в согласии и дружбе, чтобы каждый человек на планете трудился бы в свое удовольствие и ни в чем не нуждался, чтобы под мирным небом все семьи были счастливы.

Мысль созрела - но как подать призывный к народам голос? Где тот рупор, который мощью своей преодолел бы границы стран? "Есть такой рупор, - решил Владимир Ильич, - газета". И появилась на свет ленинская "Искра"... Каждый школьник хоть немного знает об этой газете. Быть может, кое у кого и заголовок в памяти - по фотографиям в учебниках или других книжках. Но рассмотрим газету повнимательней. Простым, строгим шрифтом напечатано: ИСКРА. Справа от заголовка эпиграф: "Из искры возгорится пламя!". Ответ декабристов Пушкину. Слева назван издатель газеты: "Российская социал-демократическая рабочая партия".

Это тайное братство революционеров России было еще очень молодым, неокрепшим, малолюдным; ко времени издания "Искры" партии исполнилось всего два с половиной года - но она провозгласила смело: "Ближайшей задачей русской рабочей партии должно быть ниспровержение самодержавия, завоевание политической свободы". Этот призыв звучит и в передовой статье первого номера газеты "Искра", написанной Лениным.

Взглянем еще раз на заголовок: ИСКРА... Но где же газета выходит: в какой стране, в каком городе? Этого не узнать. Даже число не обозначено, только месяц: № 1. Декабрь 1900 года - и все. Ищи нас, свищи!

Началось с того, что Ленин, будучи уже в Германии, приехал в Лейпциг, разумеется, под другой фамилией. Этот крупный город к началу XX века славился не только международными ярмарками. Здесь развилось и достигло совершенства книгопечатание. Редкий полиграфист даже в цивилизованных странах мог сравниться по мастерству с лейпцигским. Книги здешних "ферлягов" (издательств) - произведения искусства. Первоклассная бумага, красивый и вместе с тем четкий, неутомительный для глаза шрифт, а иллюстрациями, в особенности цветными, только любоваться и любоваться... Недаром сюда стекались заказы на печатание книг из многих стран, даже из США. Солидным заказчиком была и Россия: ежегодно в Лейпциге печаталась в многих тысячах экземпляров Библия для нужд церквей, а также, как говорилось, для "религиозного воспитания юношества". Бедные гимназисты и реалисты - как им задуривали головы, затемняли мысли!..

Владимир Ильич, одетый по-зимнему, неторопливо шагая, с тросточкой, будто праздный буржуа, прогуливался по улицам Лейпцига. Заглянул в старинную часть города, где с интересом обозрел средневековую ратушу, побывал в знаменитом зоопарке, - и никто не догадался бы, что человек этот, незаметный в толпе, пристально изучает вывески и витрины "ферлягов". Владимир Ильич прикидывал: "Где бы тут пристроить заказ на нелегальную газету?" Крупные полиграфические заведения отпугивали многолюдностью в конторах и шумом торговых сделок. Попадались заведения помельче, попроще. Но Владимир Ильич и здесь не спешил переступить порог. Взглянет на владельца, выскочившего на улицу и с поклоном приглашающего посетить заведение, - и проходит мимо. Он доверял своему чутью конспиратора: "Чересчур сладенькая у этого господина предпринимателя улыбка: такой и лишний пфенниг сорвет, и на тебя же с доносом поспешит в полицию..." Газета, еще не родившись, уже стала любимым детищем Ленина, и в поисках типографии он не позволял допустить ни малейшего риска...

* * *

Почему же Владимир Ильич для печатания "Искры" облюбовал Лейпциг? Конечно, здесь множество типографий и легче остаться незаметным типографщику, который отпечатал нелегальную газету. Но только ли это привело Ленина в Лейпциг? Историки считают, что суть дела в ином. У Лейпцига большое и славное прошлое в рабочем движении Германии.

Здесь жил и работал патриарх этого движения Август Бебель. С его славным именем связано становление социал-демократической партии в Германии, наиболее оживленные ячейки которой возникали в Лейпциге. Бебель, выступая в кругах рабочих и на открытых собраниях, произносил страстные речи против милитаризма и развязываемых им войн. Он поднял голос против душителей Парижской коммуны, и тут уже власти не выдержали революционных призывов Бебеля и заключили его в тюрьму. Шесть лет Бебель пробыл в тюрьмах, но когда он был избран от рабочих в рейхстаг - высший законодательный орган империи, - власти не осмелились помешать ему занять депутатское кресло.

Августу Бебелю было шестьдесят лет, когда в Германии появился Владимир Ильич Ленин. Встретился с Бебелем и ушел окрыленный: вождь германского пролетариата и одобрил издание русской нелегальной газеты, и порадовал Ленина своими советами, как лучше поставить дело.

Другой замечательный деятель германского и международного рабочего движения Клара Цеткин. Для нее Лейпциг был городом и революционной ее юности, и революционного возмужания. Цеткин, так же как Бебель, сроднилась с рабочим классом, жила его нуждами, отдавала все силы политическому просвещению рабочих. Она - непримиримый борец против милитаризма и войн, руководитель женского движения - и не только в Германии. На конгрессе женщин в Копенгагене она предложила учредить как праздник Международный женский день. Делегаты долго аплодировали, и тут же было решено сделать праздник весенним - отмечать его ежегодно 8 марта.

Владимир Ильич встретился с Кларой Цеткин. Оба социал-демократы, они как единомышленники быстро подружились. Клара устроила молодому русскому революционеру тайные свидания с некоторыми рабочими лейпцигских типографий. "Товарищи надежные, - сказала она, - помогут вам организовать издание газеты".

Дружбу с Кларой Цеткин Владимир Ильич поддерживал всю жизнь, она уже в советское время неоднократно бывала в Москве, и многие беседы Ленина с нею сохранились в записи.

Клара неоднократно избиралась в рейхстаг и с трибуны его страстно отстаивала интересы рабочих. Захват в Германии власти Гитлером вынудил Клару Цеткин эмигрировать. Но она и в Москве оставалась на посту выдающегося деятеля международного коммунистического движения. Умерла Клара Цеткин в возрасте семидесяти шести лет и была похоронена в Москве у Кремлевской стены.

Знакомясь с руководителями германской социал-демократической партии, Владимир Ильич мечтал увидеться и с Вильгельмом Либкнехтом. Легендарная личность! Этот ветеран революционного движения лично знал Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Мало того - Либкнехт был учеником и соратником этих великих людей.

Владимир Ильич приехал из России в конце 1900 года. И вдруг узнает: Либкнехт скончался... Если бы попасть в Германию раньше - всего на три месяца раньше! Свидание состоялось бы. Но Ленин был еще в далекой Сибири, отбывал ссылку в селе Шушенском, и жандармская охрана не сводила с него глаз...

Владимир Ильич написал о Вильгельме Либкнехте некролог и поместил его в первом номере газеты "Искра" рядом с передовой статьей, написанной им же.

Друзья Клары Цеткин указали Владимиру Ильичу на типографию, потом на другую, где среди наборщиков и печатников было крепкое ядро социал-демократов. "Там, - сказали ему, - большим потоком выходит из машин печатная продукция и ничего не стоит тайком, незаметно, пропустить через вальцы маленький листок "Искры" в три тысячи экземпляров".

Владимир Ильич запомнил адреса, заучил пароль для встречи тут и там с надежными людьми и... решил сам поискать типографию, о которой бы никто не знал.

* * *

Казалось, день потерян. Владимир Ильич вышел уже на окраину города, устало передвигая ноги, шагал по пустынной улице. Поравнялся с каменным сарайчиком, в каких устраиваются ремесленники: кузнецы, столяры, сапожники. Глянул ненароком в низко расположенное окно - и вдруг заметил такое, что в волнении остановился, уперев перед собой трость. По ту сторону окна, держась ближе к свету, трудился человек в рабочей блузе. Перед ним ящик с клеточками. Мелькала рука со щипчиками, выхватывая то из одной клетки, то из другой буковки-литеры... Сомнений не оставалось: "Наборная касса, наборщик... Следовательно, внутри типография!" И Владимир Ильич открыл калитку, вошел во двор.

Не зная еще, куда он попал, Владимир Ильич из предосторожности будто не заметил входа в сарайчик, прошел мимо и сел на садовую скамейку. Ноги тут же загудели от усталости, и он с удовольствием расслабил тело, отдыхая. Падал редкий снежок. Владимир Ильич зажмурился и подставил лицо снежинкам... Он не услышал, как кто-то подошел. Его вежливо окликнули: "Господин не заблудился ли?" Речь немецкая, и Владимир Ильич, открывая глаза, по-немецки же ответил, мигом войдя в роль случайного прохожего:

- В самом деле, где же я? Город незнакомый... - И рассмеялся, как бы над своей простоватостью.

Перед Владимиром Ильичем был тот, кого он увидел в окне у наборной кассы. Человек вышел из сарайчика налегке - видимо, лишь для того, чтобы выяснить, кто же забрел во двор. От его блузы пахнуло на Ленина типографской краской - такой желанной...

- Вы в Пробстхайде, - сказал типографщик, - это предместье Лейпцига. А чтобы возвратиться в центр, вам придется... - И он стал обстоятельно, с явным намерением помочь незнакомцу, объяснять обратную дорогу, подсказывая, как ее спрямить.

Владимир Ильич тем временем изучал собеседника. Тот был молод, примерно одного с ним возраста, так же рыжеус, только без бороды, опрятный, с располагающей улыбкой человека прямодушного. "Это же рабочий", - сказал себе Владимир Ильич, и ему чуть было не изменила осторожность. Он уже встал со скамьи и с конфиденциальным видом шагнул к типографщику - но тут словно жаром опалило ему голову. Ленин спохватился - и опять он словно незадачливый путешественник. Назвался учителем из России.

- Ученики, - сказал он, - распущены на рождественские каникулы. В моем распоряжении две недели, вот и путешествую. В Германии есть что посмотреть, к тому же, преподавая немецкий, надеюсь за это время несколько усовершенствоваться в языке.

- Sehr gut, - похвалил его немец и намеревался еще что-то сказать, но в это время от удара изнутри с треском распахнулась дверь сарайчика, и наружу высунулся мальчишка.

- Господин Рау, уже готово! - выкрикнул он. - Можно печатать! Голос мальчугана сорвался на петушиный. А сам каков! В противоположность опрятному господину Рау, весь в пятнах типографской краски, на лице отпечатки грязных пальцев. Глянул Владимир Ильич на замарашку - и расхохотался. Тот насупился и, дразнясь, показал язык.

Типографщик кивнул мальчугану: мол, сейчас приду, и, широко улыбнувшись русскому, показал, как он сейчас засучит рукава. Надул щеки и, изображая немалое усилие, принялся враз обеими руками крутить в воздухе: так вращают ворот у русского колодца, поднимая из глубины ведро с водой. Владимир Ильич догадался: сейчас типографщик встанет к печатной машине - и позавидовал ему. Мышцы заиграли - покрутил бы и сам машинное колесо, печатая газету...

А господин Рау уже протянул руку, сказал по-русски "до свидания". Затем, дойдя уже до двери, обернулся и пригласил вновь побывать в Пробстхайде, сказав, что именно здесь, в окрестностях поселка, в 1813 году происходило Лейпцигское сражение: мол, есть тому и памятники:

- Не надо и пешком. Сюда конка ходит. Приезжайте!

* * *

Днем позже, покупая в городе газеты, Владимир Ильич заметил у продавца газету скромного вида. В заголовке: "Arbeiter Turnzeitung". Купил и эту. Рабочая спортивная газета - Ленин и не слыхал о такой, принялся с интересом ее рассматривать. Продавец, видя удивление покупателя, посчитал уместным сказать с достоинством, что в Германии рабочий люд не дает себя в обиду. Существует, мол, социал-демократическая партия, с ней и правительство считается. Книги издает, газеты, вот и новую учредили газету - для молодых рабочих.

"Как это неожиданно и прекрасно! - сказал себе Владимир Ильич. - Особая газета для рабочей молодежи! Разве в нынешней России мыслимо что-нибудь подобное?.."

Расплатился он с газетчиком и свернул в сквер, каких было немало в Лейпциге. Сел на скамью, заслоненную растительностью, и вновь развернул спортивную газету. Прикинул на взгляд ее формат - небольшой, понравился; поискал адрес, где газета печатается... И удивленный, и обрадованный, он мысленно увидел табличку на стене сарайчика-типографии господина Рау: "Руссенштрассе, 48".

* * *

Новая встреча с владельцем типографии. Клара Цеткин одобрила выбор Ленина, предварительно удостоверившись, что Рау, как социал-демократ, ничем не запятнан. На этот раз беседа была откровенной - социал-демократ говорил с социал-демократом. Рау просил называть его "геноссе Герман" и не удивился, что у русского учителя объявилось столь рискованное дело, как издание нелегальной газеты. Понимающе усмехнулся: конспирация есть конспирация... Владимир Ильич принял обращение "товарищ", но сохранил вымышленные имя и фамилию.

Встреча происходила теперь в конторе у Германа Рау за чашкой кофе. Владимир Ильич назвал денежную сумму, которой он вправе распорядиться для печатания газеты. Была она весьма скромной - и Рау замялся: заказ невыгоден, а он владелец типографии и, естественно, признает только прибыльные заказы. Но с другой стороны... Напряженное лицо человека выражало колебания.

Владимир Ильич, попивая кофе, деликатно молчал. "Кто же возьмет верх, с иронией подумал он, - господин Рау или геноссе Рау?" Но вот лицо собеседника прояснилось. Он залпом допил кофе и объявил:

- Принимаю, геноссе русский учитель, ваш заказ. - Помедлив, добавил: Как социал-демократ. Из пролетарской солидарности.

Для заключения сделки перешли в кабинет. Пока усаживались, Владимир Ильич полюбопытствовал, как возникло у здешней улицы название "Русская".

- Мы с вами, - сказал Рау, - на поле Лейпцигской битвы тысяча восемьсот тринадцатого года, и пусть каждый немец, появляясь здесь и читая табличку, запомнит, что русские войска его предкам помогли избавиться от наполеоновского ига. - Он сказал далее, что в немецком обществе ширится патриотическое движение за увековечение этого исторического события величественным монументом. Идет сбор пожертвований. - Я сам, - сказал Рау с достоинством, - опустил в кружку золотой талер.

Напомним, что это был еще 1900 год.

Между тем Владимир Ильич достал купленную спортивную газету и разгладил ее ладонями на столе. Формат для "Искры" подходящий, а бумагу Владимиру Ильичу хотелось поставить поплотнее обычной газетной. Ведь номер "Искры", который тайными путями попадет в Россию к рабочему, будет передаваться из рук в руки, читаться многими, и важно, чтобы газета не истрепалась. Однако плотная бумага должна быть вместе с тем тонкой, чтобы пограничный жандарм, даже обыскивая человека, везущего "Искру", не обнаружил бы газету ни запрятанную в чемодане, ни вшитую в подкладку пальто или костюма.

Соображения эти Владимир Ильич не стал высказывать типографщику, а просто сказал, какая бумага для русской газеты желательна.

- Бумага в Лейпциге найдется на любой вкус, - сказал Рау, - об этом не беспокойтесь, бумагу я приобрету. А шрифт припасен у вас?

Вопрос озадачил Ленина. Рау объяснил:

- Русского шрифта я не держу, мне ненадобен. И в продаже он редкость...

Возникло препятствие, какого Ленин не ожидал, и, кажется, серьезное...

А Рау продолжал, как бы размышляя вслух:

- Заказы из России бывают, но выгодны они лишь крупным фирмам - там и ассортимент русских шрифтов, и особый персонал в типографии... - Помолчав, добавил: - Знаю фирму, где печатают Библию для России, но ведь не придешь, не попросишь мешок шрифта. Сразу: "Кому? Куда? Для чего?" - и угодишь в полицию.

Можно себе представить огорчение Владимира Ильича, но он нашел в себе силы даже улыбаться. Терпеливо ждал, до чего же типографщик договорится, что предложит... Но тот назвал новое препятствие.

- Шрифта у вас нет, товарищ русский учитель. Впрочем, если бы вы и со шрифтом приехали - мало пользы. Нужен наборщик, умеющий набрать русский текст. Поставьте, к примеру, меня к кассе с русскими литерами. Только запутаюсь, дело испорчу. Для меня что китайская грамота, что русская никакой разницы.

Пришлось Владимиру Ильичу из Лейпцига уехать.

* * *

Вскоре Ленин возвратился, но уже не один. Своего спутника, прилично одетого молодого человека, представил Герману Рау:

- Знакомьтесь. Товарищ Иосиф Блюменфельд, наборщик.

- Вернер... - смутившись, вставил названный.

- Да, да, - подтвердил Владимир Ильич, - партийная кличка товарища "Вернер".

Рау понимающе кивнул:

- Будем звать Вернером.

Иосиф Блюменфельд был поляк, не вынесший царского гнета и бежавший из Польши (как известно, самостоятельное Польское государство в XIX веке перестало существовать: произошел так называемый раздел Польши, иначе сказать, разорванную на клочья страну поглотили Россия, Австро-Венгрия и Пруссия). В Варшаве сидел царский наместник. Он наложил запрет на польские газеты, книги, на самый польский язык. И Блюменфельд на родине, чтобы прокормиться, стал наборщиком русских текстов. Оказавшись эмигрантом, он вступил в партию социал-демократов и, горя ненавистью к русскому самодержавию, почувствовал единомышленника в Ленине. Познакомился с Владимиром Ильичей, выполнял кое-какие его партийные поручения. "Он очень дельный наборщик и хороший товарищ. Он всей душой предан делу", - писала о Блюменфельде Н. К. Крупская. В Лейпциг ехать согласился, не спрашивая для чего: если Ленин позвал, - значит, так надо. И только в кабинете Рау узнал, что предстоит ему поработать наборщиком.

Пылкий и нетерпеливый, товарищ Иосиф так и расцвел. Захотел тут же поглядеть, каков шрифт, какая гарнитура.

А шрифта-то и нет... Человек растерялся.

Однако первый номер "Искры" был отпечатан. Каким образом? Естественно, при помощи шрифта. Но как был раздобыт мешок русских литер, осталось неизвестным. Можно лишь сказать, что без участия немецких товарищей, в том числе социал-демократа Германа Рау, рискованная эта операция осуществиться не могла.

Итак, шрифт добыт. Но он в центре города, в тайнике. Не ближний край перетащить мешок свинца, из улицы в улицу, в предместье! Сколько встречных пешеходов, гуляющих, любопытных и просто зевак, надо миновать... Решено было переправлять шрифт в Пробстхайду по частям, чтобы в случае провала носильщика не лишиться всего. Эта груда свинца была сейчас для Ленина дороже несметных богатств, о каких только в сказках сказывается.

Иосиф Блюменфельд не отходил от Ленина, твердил: "Мне поручите, мне..."

- Успокойтесь, - отвечал Владимир Ильич, - нельзя так. Вы как горячечный.

Блюменфельд сразу менялся, изображая человека спокойного, рассудительного, какой не дрогнет перед опасностью.

Владимир Ильич был в затруднении. Блюменфельд прекрасный товарищ, готов за правое дело жизнь положить, а самообладания в себе не воспитал... Но выбора нет: налицо Блюменфельд и опять Блюменфельд - только и всего. И Ленин, вразумив пылкого молодого человека, отправил его за шрифтом.

* * *

Мальчика в типографии звали Макс Пуршвиц. С появлением таинственного господина из России он потерял покой. Зачем приехал, о чем русский и хозяин шушукаются, запираясь в кабинете, - это же каждому интересно! А тут еще господин Рау вздумал Макса припугнуть. "Осрамил, - говорит, - меня перед гостем, с перепачканной рожей, грязнуля, высунулся... Не смей ни подходить к нему, ни вопросы задавать!" Ушел уже, было, Рау из типографии, но воротился: "Ослушаешься - прогоню! На твое место всякий прибежит - и кликать не надо, только дверь в типографию открой!"

После такого внушения Макс понял, что ему с собой не совладать: "Тайна должна быть раскрыта - иначе он не мужчина, а дрек!" Но на хозяина обиделся: "Грязнулей обозвал... А он, Макс, рабочий человек на работе, кругом эта краска прилипчивая - тут и божий ангел в своих светлых одеждах станет на черта похож!"

Правду сказать, в этот злосчастный день Макс и вовсе не умывался. Проспал, пора бежать в типографию - а как же голуби? Кто их выпустит из голубятни, посвистит, с крыши махалкой помашет? Того не понимают, что голубю летать надо, иначе зажиреет. А у него, Макса Пуршвица, стайка породистая. Один турман чего стоит: сам белый, а глазки красненькие, мохноногий, на голове султанчик. А в лёте - залюбуешься! Возьмет высоту - и давай играть: то нырнет, то перекувырнется, то будто нос срежет Максу... Весельчак, каких и среди людей поискать. В городе на ярмарке у ребят выменял, троих за одного отдал...

Был вечер. Голуби сидели, воркуя, кто на плечах и на голове у Макса, кто на крыше дома, а сам он делал приборку в голубятне: вычистил помещение, переменил птицам воду, насыпал в кормушку гороху и задумался... Господин Рау обещал про голубей в Турнцейтунг напечатать - а тут: "Выгоню!" Эх, жизнь, и кто тебя, сиротскую, выдумал...

Загрустил мальчуган, но ненадолго. Во дворе появился еще один иностранец, - это был Иосиф Блюменфельд. У Макса пугливо сердце екнуло: почуял - тайна близится к развязке... Но в чем она? Только бы не прозевать!..

Новый человек пришел в типографию, наклонился над наборной кассой, поковырялся в литерах и заворчал, чем-то недовольный.

Макса такое пренебрежение к типографии задело.

- Gutes din! - сказал он с вызовом.

Пришедший повернулся к нему - а на лице беспомощная улыбка. Не понял иностранец немецких слов. Потом ткнул себя пальцем в грудь:

- Вернер... Ихь бин Вернер!

На том и разошлись.

Однажды Максу не спалось. Вертелся под периной, вертелся, - но холодно, декабрь, не согреться. Встал, оделся. Еще рано, типография закрыта - и все-таки его потянуло к типографии... Глядит - а Вернер со двора зашагал. Макс крадучись устремился за ним.

* * *

На одной из центральных улиц Лейпцига появился старьевщик. Он катил перед собой тележку с мусором. Под брезентом была груда костей, какие выбрасывают из кухонь на помойку, и рваная, выношенная обувь, тоже сваленная в кучу. Шагал старьевщик с трудом. В этом сгорбленном старике трудно было бы узнать щеголеватого Иосифа Блюменфельда.

Вместе с ним, помогая толкать тележку, столь же понуро брел мальчуган-оборвыш, ясно кто - Макс Пуршвиц. На этот раз он измазал лицо в свое удовольствие. За спиной на лямках у него был мешок, из которого торчала такая же выброшенная обувь.

Туманное декабрьское утро прояснилось. На улице появились прохожие и заспешили по своим делам. Некоторые брезгливо косились на тележку с отбросами. Но куда деваться старьевщику? Уже катят экипажи, того и гляди попадешь под копыта лошадей. И человек невольно жался к тротуару... Вдруг полицейский. С бранью преградил дорогу старьевщику.

- Щуцман... - обомлев, простонал мальчуган и кинулся в сторону - ведь в заплечном мешке у него не просто рваная обувь: в негодных ботинках по узелку русского шрифта. Охваченный ужасом, он мог бы наделать глупостей и лишиться драгоценной ноши... Но тут над головой прогремело: "Прочь с дороги!" - и парня полоснули кнутом. Ахнув от боли, Макс схватился за окровавленную щеку и пришел в себя.

Видит: шуцман требует поднять тряпичное покрывало на тележке и Вернер делать нечего - подчиняется. А сам мычит, прикинувшись немым (опасается обнаружить плохой немецкий), мычит и машет Пуршвицу - зовет на помощь. А мальчишка словно и не слышит. Затаясь, глядит на руку шуцмана. В ней жезл. Вот тычет жезлом в груду костей. Это не страшно - кости насыпаны для виду. Разворошил кости... А рядом рваные ботинки. Только бы не тронул - они тяжелые, заподозрит неладное. А в каждом шрифт...

Макс почувствовал - нечем дышать. Жадно втянул воздух... Так и есть жезл приближается к ботинкам...

- Господин шуцман! - в отчаянии закричал мальчуган. - Они вонючие, из помойки!

Полицейский от внезапного крика вздрогнул. Отдернул руку с жезлом и принялся ругать мальчугана.

Макс - в слезы... Конечно, Вернеру не следовало останавливаться. А если уж задержан - тут же сказать условленное: мол, извините, заблудились, нам на клееварочный завод! И никакому шуцману не пришло бы в голову ковыряться в отбросах - прогнал бы мусорщиков с центральных улиц, и только... Но оба оплошали: Вернер некстати прикинулся немым, а Макс словно онемел от потрясения. Вот и дождались обыска...

Казалось, провал операции по доставке шрифта неминуем. И вдруг спасение... Спасли драгоценный груз, сами того не подозревая, прохожие. Отбросы на тележке, расковыренные полицейским, так засмердили, что из толпы прохожих посыпались протесты и ретивому стражу порядка пригрозили, что на него пожалуются в магистрат. Шуцман сразу сник. Вылупил устрашающе глаза на старьевщиков и процедил:

- Weg! Fort! (Пошли прочь!)

* * *

Типография Германа Рау небольшая, теснится в двух комнатах. Печатная машина за перегородкой. Сквозь стеклянную дверь видно чугунное колесо с рукоятью. К рукояти становится человек, вращает колесо, и машина, постукивая, приходит в движение. Печатник пускает под крутящийся вал листы бумаги, на них оттискивается текст, и по другую сторону вала приспособление, похожее на грабли, укладывает в стопку отпечатанное.

Однако торжественный момент печатания "Искры" еще не наступил. Идет подготовка.

Владимир Ильич принес статью, которой дал название: "Насущные задачи нашего движения". Ее будут изучать и изучать рабочие России, таясь от полиции, жандармов, агентов охранки. Это - главный материал в газете. Рядом встанет рассказ о Вильгельме Либкнехте. "Старейший вождь германской социал-демократии", - сказано о нем. Он незадолго перед тем умер, этот замечательный революционер, и рабочие многих стран со скорбью опустили его в могилу.

Владимир Ильич подготовил материал и для обратной стороны газетного листа. Все написанное вручил Блюменфельду. Они улыбнулись друг другу. Иосиф помедлил, переживая торжественную минуту, и принялся старательно, не торопясь, делать набор. Будто выклевывал щипчиками из гнезд нужные литеры.

Полученный шрифт поместили на чугунной плите - талере. Выровняли и скрепили металлической рамкой. Каждая литера стояла очком вверх. Смазали набор типографской краской и наложили на него лист бумаги. Оставалось, чтобы получить пробный оттиск, двинуть поверху тяжелый цилиндр-каток. И тут к тискальному станку прорвался Макс Пуршвиц...

Можно было понять возбуждение мальчугана, который и мучившую его тайну раскрыл (секретный заказ на русскую газету!), и в старьевщики превращался, и едва в лапы грозного шуцмана не попал, - словом, на протяжении одного дня пережил столько несчастий и радостей, сколько за жизнь свою не знал... Так как же ему, человеку рабочему, не присоединиться к тем, кто готовил газету для рабочих России!

Горячность мальчишки встревожила Германа Рау.

- Forsicht! - вслед ему сказал он. - Осторожно!

И хорошо, что сумел перехватить каток из рук Макса. Иначе чугунный цилиндр, не удержанный руками мальчишки, грохнулся бы на пол, а может быть, и треснул, став непригодным для работы.

Сконфуженный, жалкий, несчастный, Пуршвиц с опаской поднял глаза на русского редактора. Но Ленин тотчас сделал вид, что ему понравилась старательность юного рабочего, и дружески похлопал его по плечу.

Мальчишка в бурном ликовании умчался к своим голубям. Только там ему удавалось успокоиться.

А работа по выпуску газеты продолжалась. Оттиски и первой, и второй газетных полос взял Владимир Ильич и перешел в переднюю комнату, чтобы, как говорят полиграфисты, "держать корректуру". Он сел за большой стол, разложил перед собой листы, обмакнул перо в чернильницу и углубился в чтение.

В сторонке тихо, на кончик стула, присел Блюменфельд. Он не сводил глаз с Владимира Ильича. Волнение наборщика понятно. Отчеркнет строго перо Ленина одну опечатку, отчеркнет другую, - тут и со стыда сгоришь... Вспомнилось Блюменфельду его пожелание, которое, к сожалению, не удалось выполнить. Владимир Ильич рассчитывал печатать "Искру" мелким шрифтом - петитом. Хотелось ему, чтобы газета, при небольшом формате, вмещала бы много материала. Но немецкие товарищи сумели раздобыть только боргес - шрифт более крупный. А Владимир Ильич сказал: "Спасибо и на этом". Умеет ободрить товарищей. И тут же предложил, насколько только возможно технически, сузить поля газетного листа; сразу стало просторнее для текста, сгодился и боргес.

Декабрьский день короткий, начинало вечереть. Герман Рау зажег над столом керосиновую лампу и плотно завесил окна. Проверил, заперта ли дверь наружу.

Тишина... Ленин работает.

Вдруг в типографию постучались. Владимир Ильич вопросительно взглянул на Германа. Тот шагнул к двери... Оказалось, что Макс. Мальчишка мышью проскользнул в соседнюю комнату.

* * *

Наконец печатная машина, заново смазанная, пущена в ход. У рукояти колеса Макс Пуршвиц. Взглянуть на мальчишку - ну, разумеется, он держится здесь главным: не закрути он колесо - и машина ни с места. Второй человек у машины - печатник. Это сам хозяин Рау. Пошла машина. И вот первый отпечатанный лист. Это еще не газета - только лицевая ее полоса, но Владимир Ильич схватывает лист. Он любуется его видом, делясь впечатлениями с Блюменфельдом. Наборщик обрадован, все идет без замечаний.

Печатание газеты продолжается. Блюменфельд в помощь Максу встает к колесу машины. Они уже друзья - сдружил их поход за шрифтом.

Под "граблями" растет стопа листов. Но вот заготовленная для "Искры" бумага кончилась. Надо еще раз пропустить листы под вращающийся вал, но уже обратной стороной. Рау и Блюменфельд меняют в машине шрифт...

Вскоре печатание первого номера "Искры" закончено. Все устали, и все счастливы. Произошло это 24 декабря 1900 года, в канун нового столетия.

Владимир Ильич и Блюменфельд сразу же, упаковав тираж "Искры", уехали из Лейпцига.

* * *

Ленин был искусным конспиратором. После сибирской ссылки выехал за границу, имея законный паспорт за подписью полицейского чиновника, скрепленный казенной печатью. Владимир Ильич знал, что за ним увязались шпики: так пусть, решил он, видят, что перед ними добропорядочный путешественник. В таможне при досмотре багажа чиновник с особым усердием обследовал чемодан бывшего политического ссыльного - но ничего предосудительного не обнаружил. В смущении даже откозырял Ленину: "Извините, господин Ульянов, служба!" - И пожелал счастливого путешествия.

Оказавшись по ту сторону границы, Ленин, казалось бы, освободился от преследовавших его шпиков. Но предусмотрительности он не терял. Прописался в Праге и тут же вместо Ульянова стал "доктором Иорданским". Переехал в Мюнхен. Но и "доктора Иорданского" шпики не нашли бы в этом городе: Владимир Ильич перешел на нелегальное положение. Вновь он стал "доктором Иорданским", когда через некоторое время встречал выбравшуюся из России Надежду Константиновну Крупскую. Было это на вокзале в Вене. В паспорте "доктора" появилась официальная запись: "При муже - жена Марица".

Владимир Ильич, вернувшись с Надеждой Константиновной в Мюнхен, принялся подготовлять издание нелегальной газеты. Сформировалась редколлегия - в нее вошли видные борцы против самодержавия: Георгий Валентинович Плеханов, Вера Засулич и еще трое или четверо.

Увлеченный делом, Ленин и не подозревал, какая опасность нависает над ним. Сыскная служба в царской России была поставлена высоко: обширная тайная агентура действовала и за границей. И совпадение: когда в Лейпциге был отпечатан первый номер "Искры", в Москве забеспокоился начальник охранного отделения полковник Зубатов. Этот жандарм был умен и проницателен. Приводим высказывание Зубатова (по документам из архивов охранки): "Ведь крупнее Ульянова сейчас в революции нет никого". И Зубатов предложил "срезать эту голову с революционного тела"... "без формальных улик". Этот свой разбойничий замысел Зубатов назвал "смелым шагом". Однако полиция указание своего шефа выполнить не смогла.

А "Искра", номер за номером, продолжала выходить. Но где редакция газеты, где Ленин - для сыщиков оставалось загадкой. Слежкой за революционерами за границей руководил некий Рачковский. "В настоящее время, - доносил он в департамент полиции, - мною принимаются соответствующие меры к выяснению наличного состава редакции и точного ее местопребывания. Я найду средство, действуя наверняка, ликвидировать эту крайне опасную организацию..." А на деле матерый сыщик оказался не больше чем болтуном.

Примечательно, что даже в России никто не ведал, где расположена редакция "Искры". Газету на заводах и фабриках, в солдатских казармах и на флоте тайно распространяли единомышленники Ленина. Среди них - Глеб Максимилианович Кржижановский, инженер, ближайший друг Ленина; Зинаида Павловна Невзорова, учительница, жена Кржижановского; Виктор Павлович Ногин - впоследствии нарком торговли в промышленности молодого Советского государства; Леонид Борисович Красин, инженер, впоследствии крупный нарком иностранных дел... Работать агентом "Искры" было честью для революционера.

Но где редакция газеты? Куда посылать материалы для печати и прежде всего заметки самих рабочих, которые Владимир Ильич очень ценил? Знали, что редакция в Германии. Но точный ее адрес был скрыт даже от агентов "Искры". Действовал закон ленинской конспирации... Искровец для своей почты в газету знал только один-единственный адрес в России. Оттуда в конверте с новым адресом материал переправляли до следующего промежуточного пункта. И так далее. Эту цепь следования письма к границе трудно было порвать жандармам: ведь каждый участник этой почты знал только свой передаточный пункт - и не больше. И в Германии письмо не сразу попадало в руки Ленина: только через цепь передаточных пунктов. Здесь на "Искру" работали немецкие товарищи.

Редакция первое время помещалась в Мюнхене. Здесь Владимир Ильич подготовлял материалы к печати в номер и отправлял в Лейпциг к Герману Рау. Много ли мог вместить номер газеты! Статьи и заметки умещались в обыкновенном почтовом конверте. Владимир Ильич надписывал: "Заказная бандероль". Сдавали письмо на почту, разумеется, не в Мюнхене - оно достигало Лейпцига кружным путем. В конспиративной практике Ленин не допускал ни малейшей слабины. Заметим кстати: редакция и типография "Искры" всегда помещались раздельно - в разных городах и даже, случалось, в разных странах. Так, с апреля по июнь 1902 года Ленин вынужден был от охранки скрываться в Лондоне, а печаталась газета в Мюнхене у преданного Ленину (как и Г. Рау) владельца типографии Максиминуса Эрнста...

Но это уже события, выходящие за рамки нашего рассказа. Каждый, кто углубляется в историю ленинской "Искры", не может не поразиться сверхчеловеческим силам, которые отдавал Владимир Ильич любимой газете. Талант, энтузиазм и вместе с тем осмотрительность и умение проникнуть в замысел врага (сильнейшей в Европе охранной службы) позволили Владимиру Ильичу поднять огромное дело общерусской рабочей революционной газеты. И думается, возьмись ставить "Искру" человек не столь крупный, "Искра" угасла бы, не возгоревшись в пламя...

Величаво звучат слова Ленина:

"Искра" создала Российскую социал-демократическую рабочую партию".

* * *

Шли годы... Минуло полвека, когда в Пробстхайде появилась экспедиция историков. Приехали сюда немецкие ученые, граждане новой страны на политической карте Европы - Германской Демократической Республики. Долог для них был путь в Пробстхайду - исчислялся годами...

Сперва историки обратились в Советский Союз. Сказали:

- Существует легенда, будто бы первый номер русской революционной газеты "Искра" был отпечатан в Лейпциге. Так ли это?

- Это не легенда, - ответили им. - Действительно Владимир Ильич Ленин, будучи в эмиграции, организовал в тысяча девятисотом году печатание "Искры" в Лейпциге.

Естественно, немецкие историки заинтересовались подробностями и прежде всего захотели узнать, в какой типографии печаталась газета. Ведь в Лейпциге уже и тогда их было множество.

Однако о типографии, которой воспользовался Владимир Ильич, не знали и в Советском Союзе. Ленин никому не раскрыл ее адреса.

Оставалось расспросить жителей Лейпцига. Начали с того, что разыскали, одного за другим, рабочих всех существовавших в 1900 году типографий. Немногие остались в живых. Это были глубокие старики. Но они, горячо одобряя предпринятые поиски места печатания "Искры", силились помочь искателям. И один за другим умолкали, сами удивленные своему неведению: "Не знаем... Не слыхали... Не помним такой типографии..."

Неудача не обескуражила историков. Принялись расспрашивать жителей города вразброд, надеясь на счастливый случай. Ушло на это несколько лет, но счастливый случай не представился...

Наконец обратились к помощи печати. Казалось бы, с этого следовало и начать, но... Из опыта научных работ в различных областях знания известно, что простое решение не всегда приходит сразу. Итак, уже только в 1952 году по поручению товарищей научный сотрудник исторического музея Лейпцига Фридрих Донат опубликовал в газете "Leipziger Volkszeitung" статью с призывом к горожанам сообщить в редакцию любые сведения о разыскиваемой типографии.

* * *

В этом седом и больном человеке едва ли можно было узнать бывшего проворного мальчугана и озорника из типографии в Пробстхайде... Прочел Макс Пуршвиц в местной газете статью Доната и задумался... Сколько времени утекло - и вдруг вспомнили! Как же быть? Не с кем и посоветоваться. Все трое - и Герман Рау и Вернер (Блюменфельд), и он, тогда подмастерье, - дали Ленину слово о печатании "Искры" в Пробстхайде нигде, никогда и никому не проговориться. Но Германа уже нет в живых; Вернер, с которым он, Пуршвиц, подружился, как уехал с Лениным, так и весточки о себе не подал... Где его искать, да и жив ли он?..

Получается, что тяжесть клятвенного слова теперь только на его совести. Задумался, оттягивая решение, - и вспомнилось ему детство, голубятня, мохноногий турман с султанчиком на голове. Бывало, взовьется турман ввысь, и уже едва приметен в небе, мерцает там, как белая звездочка. А мальчишка верил, что звезды знают будущее каждого человека. Но разве ночью сонными глазами разглядишь в глубине неба свою звезду - вон их какая россыпь!.. И он, бывало, нашептывал турману, чтобы тот поднялся еще выше, к звездам, - и сам, будто звездочка, выпытал бы там, у золотых подруг, что предназначено ему, подмастерью Максу, в жизни... Хотелось счастья. Но что такое счастье? Тут мысли мальчугана расплывались, и на лице застывала мечтательная улыбка...

Старик встрепенулся. Перечитал статью в газете, сказал себе: "Надо решать". Недолго ведь и ему, уже больному, беспомощному, осталось жить. Что же, унести тайну типографии с собой в могилу?

"Нет, - сказал себе старик, - совесть моя снимает с меня клятвенное слово. О том, где впервые напечатана "Искра", должны знать люди".

И редакция газеты получила письмо. Оно было подписано: "Макс Пуршвиц, ветеран рабочего движения в Германии".

* * *

К Пуршвицу нагрянули историки - сразу несколько человек. Старик их встретил, рассадил, и началась беседа. Выслушали историки бывшего подмастерья загадочной типографии, заполнили записями свои блокноты, и старик даже устал от жарких рукопожатий.

Поехали на место.

"Руссенштрассе... Руссенштрассе, сорок восемь! - нетерпеливо повторяли вслед за провожатым историки, радуясь удаче.

Вот и Пробстхайда. Вышли из машин - Пуршвиц перед каменным сараем. Здание показалось ему иным, чем было. И пониже, и поплоше. Но номер - 48, сомнений нет: это типография Германа Рау.

Между тем экспедиция историков разделилась - одни остались с Пуршвицем, другие поспешили во двор и внутрь здания.

Вдруг со двора закричали:

- Да ведь это столярная мастерская! Геноссе Пуршвиц, вы ошиблись!

Старик вздрогнул, схватился рукой за грудь, где сердце... Вновь смотрит на номер. Твердит протестующе: "Нет, не ошибся! Посмотрите сами: сорок восемь, Руссенштрассе, сорок восемь..."

Но лица историков уже замкнулись в недоверии к нему. Экспедиция не удалась. Люди сели в машины, чтобы ехать обратно. Холодно указали и старику место в машине. Но, опозоренный, он на приглашение не ответил. Машины уехали.

Пуршвиц побрел во двор. С опаской огляделся - тот ли?.. За полвека многое изменилось, но что-то осталось - знакомое... Старик взбодрился и вошел в каменный сарай. Взвизгивание пил, стук молотков, скипидарный запах стружки... Да, от типографии ничего не осталось, и две комнаты превращены в одну обширную. Заговорил с рабочими, его отправили к мастеру.

- Вы пожилой человек, - волнуясь, заговорил Пуршвиц, - и, быть может, слышали, что здесь была типография?

Тот недоверчиво усмехнулся:

- Не слыхал. Это когда же?

- Назад тому пятьдесят лет. В девятисотом...

Мастер выпроводил старика как сумасшедшего.

* * *

В редакцию лейпцигской газеты пришла старушка. Дрожащими руками вынула из сумки порыжевшее от времени паспарту с чьим-то портретом.

- Это мой отец, - сказала старушка, обводя глазами работавших в комнате молодых людей.

Один из них встал из-за стола, предложил посетительнице стул, взял в руки портрет. И старушка, не дожидаясь вопросов, быстро заговорила:

- Вы, как напечатано в газете, разыскиваете типографию. Я пришла помочь вам. Моя девичья фамилия Рау. А на портрете мой отец, Герман Рау, он владел типографией...

- Какой типографией, - уже заинтересовался журналист, - где она?

И старушка старательно выговорила:

- Пробстхайда, Руссенштрассе, сорок восемь.

Тотчас ей устроили свидание с Пуршвицем.

- Макс!

- Фрейлен Рау!

И старики обнялись.

* * *

Казалось, историки удовлетворены. Однако Пуршвиц на этом не успокоился. Он страдал от обиды: натолкнулись на столярную мастерскую, и уже ему, ветерану-рабочему, нет веры!..

И Пуршвиц повел историков по поселку. Теперь историки заходили в каждый дом, но Пуршвиц оставался за порогом. Чтоб не подумали, что он подговаривает жителей. Так проснулась память уже многих стариков. Все они указали на каменный сарай, где столярная мастерская: "Это была типография господина Рау, только очень давно".

Но оборудование типографии исчезло. Кто его выбросил - из разговоров было не понять. Мол, выбросили и увезли за непригодностью как железный лом...

Историки вновь обратились к тем, кто когда-то работал в лейпцигских типографиях. На этот раз с просьбой: помочь музею разыскать плоскопечатную машину, какими пользовались в начале века мелкие типографии, и наборную кассу, и тогдашний тискальный станок.

Каменный сарай внутри и снаружи отремонтировали, отштукатурили, установили на прежних местах старинное оборудование, не забыли и перегородку поставить... Типография на Руссенштрассе была восстановлена полностью.

5 мая 1956 года, в день советской печати, в Пробстхайду устремились многие жители города. Как сообщали газеты, перед возрожденной типографией собралось свыше тысячи граждан всех возрастов. Из Берлина приехали члены правительства.

- Отныне, - было сказано в торжественной речи, - перед нами памятник-музей газеты "Искра". Пусть он будет новым залогом нашей нерушимой дружбы с Советским Союзом.

Затем под аплодисменты собравшихся была перерезана ленточка перед входом в музей. Начался его осмотр. Очередь желающих попасть внутрь не иссякала до позднего вечера.

С тех пор дверь в типографию не закрывается. Посетили ее уже миллионы граждан Германии и туристов из разных стран.

Довелось и нам, группе ленинградцев, побывать в музее. Первая комната занята витринами, где под стеклом памятки, оставленные о себе посетителями. В их числе мы тотчас приметили красные галстуки советских пионеров, значки с изображением пламени и надписью: "Всегда готов!", рисунки нашей детворы.

"Из искры возгорится пламя", - взял Владимир Ильич девизом для первой русской революционной газеты.

Пламя возгорелось... И советские газеты, можно сказать, внучки и правнучки ленинской "Искры", выходят уже под девизом: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"

Ленинской "Искре" воздвигнут памятник. Это - обнаруженная типография на Пробстхайде. Она стала музеем, и двери музея не закрываются: миллионы людей перебывали уже в маленьком домике среди зелени, а поток посетителей все нарастает. И это понятно: то в одном конце мира, то в другом возгорается пламя освободительной борьбы угнетенных. Революционеры в поисках правды жизни подчас испытывают потребность приобщения к учению Ленина. А учение это - его суть - кратко и выразительно раскрывает "Искра".

К истории "Искры" нарастает интерес и в кругах ученых. Пример тому недавно вышедшая в свет книжка "Ленинская "Искра"". Она ценна новыми сведениями о предмете. Работали над книжкой совместно советские и немецкие историки - Владлен Степанов, Константин Тарновский, Карл Вигель; два редактора - Елена Смирнова и Моника Вернер; два переводчика - Елена Шумская и Альфред Рейснер.

Составитель книги - доктор Эрхард Вальтер.

Все немецкие товарищи - жители Лейпцига.

Выпустили книгу совместно московское издательство "Книга" и ФЕБ Фахбухферлаг (Лейпциг) на русском и немецком языках.

Художественно выполненная книжка (кунстмалер Зигфрид Хемпель) умещается на половине ладони.

Content

Григорьев Николай Федорович
Первые листы