Грэм Грин

Человеческий фактор

Моей сестре Элизабет Деннис, которая не может отрицать, что несет ответственность за это творение.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я знаю лишь одно: погибший тот, у кого возникает привязанность. В душе его поселился микроб морального падения.

Джозеф Конрад

Роман из жизни любой секретной службы не может не содержать в значительной мере элементов фантазии, так как реалистическое повествование почти непременно нарушит какое-нибудь из положений Акта о хранении государственных тайн. Операция «Дядюшка Римус» является в полной мере плодом воображения автора (и, уверен, таковым и останется), как и все герои, будь то англичане, африканцы, русские или поляки. В то же время, по словам Ханса Андерсена, мудрого писателя, тоже занимавшегося созданием фантазий, «из реальности лепим мы наш вымысел».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

С тех пор как Кэсла завербовала Фирма свыше тридцати лет тому назад, он всегда обедал в кабачке позади Сент-Джеймс-стрит, недалеко от своей службы. Если бы его спросили, почему он там обедает, он сослался бы на отличное качество сосисок; правда, он предпочитал не «Уотниз», а другое горькое пиво, но в данном случае сосиски перевешивали. Он всегда готов был дать отчет в своих поступках – даже самых невинных – и всегда был строго пунктуален.

Итак, лишь только пробило час, он поднялся, намереваясь идти обедать. Артур Дэвис, с которым он делил кабинет, отбывал обедать ровно в двенадцать и возвращался – часто лишь теоретически – через час. Считалось, что, если придет срочная телеграмма, Дэвис или он сам – кто-то должен быть на месте, чтобы принять расшифровку, но оба прекрасно знали, что в этом секторе их Управления ничего по-настоящему срочного никогда не бывало. Разница во времени между Англией и странами Восточной и Южной Африки – а оба они занимались именно этой частью света – была достаточно велика (правда, с Йоханнесбургом она составляла немногим больше часа), и потому никто за пределами их Управления не волновался по поводу задержки с той или иной бумагой: судьбы мира, любил говорить Дэвис, никогда не будут вершиться на их континенте, сколько бы Китай или Россия ни открыли посольств от Аддис-Абебы до Конакри и сколько бы кубинцев там ни высадилось. Кэсл написал памятку Дэвису: «Если Заир ответит на N_172, отошли копии в министерство финансов и ФО» [ФО – сокращенное Форин-офис, т.е. министерство иностранных дел]. Он взглянул на свои часы. Дэвис задерживался уже на десять минут.

Кэсл раскрыл свой чемоданчик и положил туда список покупок, которые просила сделать жена в магазине сыров на Джермин-стрит, а также подарок – для утешения – сыну, на которого он прикрикнул утром (два пакетика шоколадного драже «Молтизерз»), и томик «Клариссы» ["Кларисса Гарлоу, или История молодой леди" – восьмитомный эпистолярный роман английского писателя Сэмюела Ричардсона (1689-1761)] – это произведение дальше главы 79-й первого тома он так и не прочел. Тут он услышал, как хлопнула дверь лифта и в коридоре раздались шаги Дэвиса, и тотчас вышел из кабинета. Есть сосиски ему придется на одиннадцать минут меньше. В противоположность Дэвису он возвращался всегда вовремя. Пунктуальность – одно из достоинств возраста.

Артур Дэвис в этой степенной конторе выделялся своей эксцентричностью. Сейчас он шел с другого конца длинного белого коридора, одетый так, будто только что вернулся с уик-энда, проведенного верхом на лошади, или, быть может, с бегов. На нем был твидовый спортивный пиджак зеленоватых тонов с алым в горошек платочком, торчавшим из нагрудного кармашка, – ни дать ни взять – игрок на тотализаторе. Но, подобно актеру, выступающему не в своей роли, Дэвис обычно проваливался, стоило ему попытаться жить сообразно костюму. Если в Лондоне он выглядел так, будто приехал из сельских мест, то в сельской местности, навещая Кэсла, выглядел, несомненно, туристом-горожанином.

– Точен, как всегда, – сказал Дэвис со своей обычной виноватой ухмылкой.

– Мои часы, по обыкновению, немного спешат, – сказал Кэсл, как бы извиняясь за невысказанную критику. – Наверно, у них комплекс страха.

– Тащите, как всегда, сугубо секретный материал? – спросил Дэвис и в шутку протянул руку к чемоданчику Кэсла. На Кэсла пахнуло сладким: Дэвис любил портвейн.

– О нет, я оставил все тебе для продажи. Ты сумеешь загнать это за более высокую цену своим сомнительным клиентам.

– Весьма любезно с вашей стороны – это уж точно.

– Ну а потом, ты же холостяк. Тебе нужно больше денег, чем человеку женатому. Я-то ведь трачу вдвое меньше…

– Ох уж эти остатки вчерашней еды – прямо жуть, – сказал Дэвис. – Обрезки, из которых потом делают мясной пирог, сомнительные тефтели. Неужели стоит так жить? Женатик даже хорошего портвейна позволить себе не может.

И, войдя в их общий кабинет, он позвонил и вызвал Синтию. Вот уже два года, как он пытался обкрутить эту девушку, дочь генерал-майора, но она целилась на более крупную дичь. Тем не менее Дэвис не терял надежды, оно спокойнее, пояснял он, завести роман в собственном Управлении: никто не усмотрит в этом угрозы разглашения тайн, но Кэсл-то знал, как сильно на самом деле привязан к Синтии Дэвис. Он жаждал моногамии, а его юмор был лишь защитной маской одинокого мужчины. Однажды Кэсл зашел к нему домой – он жил в самом центре Лондона, деля квартиру, помещавшуюся над антикварной лавкой неподалеку от отеля «Клэридж», с двумя сотрудниками министерства по охране окружающей среды.

– Не мешало бы вам переехать поближе, – сказал тогда Дэвис Кэслу, проведя его в захламленную гостиную, где на диване валялись журналы на все вкусы – и «Нью-стейтсмен», и «Пентхаус», и «Нэйчур» ["Нью-стейтсмен" – еженедельный английский журнал, посвященный проблемам политики, искусства и литературы; планировался при участии Б.Шоу поначалу как журнал так называемого «Фабианского общества», выдвигавшего идею медленного, реформаторского пути к социализму, первый выпуск – 1913 г.; «Пентхаус» – ежемесячный журнал для мужчин, издаваемый в США с 1969 г.; развлекательные материалы и эротика чередуются в нем с серьезными статьями по проблемам политики и социальной жизни; «Нэйчур» – английский журнал научно-популярного направления, выходит в Лондоне с 1869 г. три раза в месяц], а на полу были сдвинуты в угол грязные стаканы и рюмки, оставшиеся после вечеринки: уборщица придет днем, все приберет и вымоет их.

– Ты же прекрасно знаешь, сколько нам платят, – сказал Кэсл, – а я человек женатый.

– Серьезную допустили ошибочку.

– Только не я, – возразил Кэсл, – я люблю жену.

– Ну и конечно, есть еще маленький паршивец, – гнул свое Дэвис. – Я, к примеру, не могу себе это позволить: либо ребенок, либо портвейн.

– Как ни странно, я своего паршивца тоже люблю.

А сейчас Кэсл только собрался спуститься по четырем каменным ступеням на Пикадилли, как его окликнул привратник:

– Бригадир [младшее генеральское звание в сухопутных войсках и морской пехоте Великобритании] Томлинсон хочет видеть вас, сэр.

– Бригадир Томлинсон?

– Да. Комната А-три.

Кэсл встречался с бригадиром Томлинсоном лишь однажды, много лет тому назад – куда больше, чем ему хотелось бы думать, – в тот день, когда его приняли на службу и когда он поставил свою подпись под Актом о хранении государственных тайн, – бригадир был тогда младшим офицером, а может быть, даже и офицером еще не был. В памяти Кэсла остались лишь черные усики, зависшие, словно неопознанный летающий объект, над абсолютно белой промокашкой – очевидно, такой девственной из соображений безопасности. Единственное пятно на ее поверхности оставила подпись Кэсла под Актом – лист этот, почти несомненно, оторвут и отправят в печь для сжигания бумаг. Дело Дрейфуса показало [Альфред Дрейфус, капитан генштаба французской армии, в 1894 г. был осужден по несправедливому обвинению в выдаче военных секретов Германии; утечка информации из французского генштаба действительно происходила, но виновен в ней был другой офицер – Эстергази] всю опасность пользования мусорными корзинами еще сто лет тому назад.

– По коридору налево, сэр, – напомнил Кэслу привратник, увидев, что он направляется не туда.

– Входите, входите, Кэсл, – раздался голос бригадира Томлинсона. Усы у него теперь стали такие же белые, как промокашка, и с годами под двубортным мундиром появился животик; неизменным осталось лишь его непонятное звание. Никто не знал, в каком он раньше служил полку, да и существовал ли вообще такой полк: в этом здании все воинские звания подвергались сомнению. Ведь звание вполне могло быть частью «крыши». – По-моему, вы не знакомы с полковником Дэйнтри.

– Нет. Не думаю… Как поживаете?

Несмотря на элегантный темный костюм и длинное злое лицо, Дэйнтри производил впечатление человека, действительно проводящего – в противоположность Дэвису – много времени на воздухе. Если Дэвис при первом взгляде казался завсегдатаем букмекерских контор, то Дэйнтри, несомненно, принадлежал к числу тех, кто скачет по роскошным угодьям или пустошам, охотясь на куропаток. Кэсл обожал молниеносно набрасывать портреты своих коллег – было время, когда он даже запечатлевал их на бумаге.

– По-моему, я знавал вашего кузена в Корпус-Кристи [колледж Оксфордского университета; основан в 1517 г.; так же называется один из колледжей Кембриджского университета, основанный в 1352 г.; название происходит от латинского выражения «Тело Господне»], – сказал Дэйнтри. Произнес он это вежливым тоном, но видно было, что он немного спешит: по всей вероятности, боится опоздать на вокзал Кингс-Кросс, откуда отправляются поезда на север.

– Полковник Дэйнтри – наша новая метла, – пояснил бригадир Томлинсон, и Кэсл заметил, как передернуло от этого сравнения полковника Дэйнтри. – Он принял от Мередита службу безопасности. Но я не уверен, что вы встречались с Мередитом.

– Вы, очевидно, имеете в виду моего кузена Роджера, – заметил Кэсл, обращаясь к Дэйнтри. – Я много лет не видел его. Он получил диплом первой степени на большом выпускном [выпускной экзамен на степень бакалавра искусств и философии в Оксфордском университете (разг.)]. По-моему, он служит теперь в казначействе [министерство финансов в Великобритании; официально возглавляется премьер-министром].

– Я обрисовал полковнику Дэйнтри нашу расстановку сил, – продолжал бригадир Томлинсон, строго держась своей волны.

– А я изучал закон. С трудом получил диплом второй степени, – сказал Дэйнтри. – Вы, по-моему, занимались историей?

– Да. И еле-еле получил диплом третьей степени.

– В Хаусе? [сокращенное название одного из колледжей (Крайстс-колледж) Кембриджского университета]

– Да.

– Я сообщил полковнику Дэйнтри, – сказал Томлинсон, – что в секторе Шесть-А только вы и Дэвис имеете доступ к телеграммам под грифом «совершенно секретно».

– Если в нашем секторе вообще что-то можно назвать «совершенно секретным». Но, конечно, Уотсон тоже их видит.

– Дэвис… он окончил университет в Рединге, так ведь? – спросил Дэйнтри с еле уловимым оттенком презрения.

– Я вижу, вы хорошо подготовились.

– Собственно, я только что беседовал с самим Дэвисом.

– Так вот почему он вернулся с обеда на десять минут позже.

Дэйнтри выдавил из себя вымученную улыбку – словно раздвинул края кровоточащей раны. У него были очень яркие губы, и они еле-еле приоткрывались в уголках.

– С Дэвисом я беседовал о вас, – сказал он, – а с вами побеседую о Дэвисе. Проверка в открытую. Вы уж извините новую метлу: мне все-таки надо знать, за какую веревочку дергать, – добавил он, немного переусердствовав с метафорами. – Правила есть правила – при всем нашем доверии к вам обоим, конечно. Кстати, Дэвис не предупредил вас?

– Нет. Но с какой стати вы станете верить мне? Мы ведь можем быть в сговоре.

Рана снова слегка приоткрылась и напрочь закрылась.

– Насколько я понимаю, политически Дэвис слегка склоняется влево. Это верно?

– Он член лейбористской партии. Я полагаю, он сам вам это сказал.

– Тут, конечно, нет ничего дурного, – сказал Дэйнтри. – А вы?..

– Я политикой не нанимаюсь. Я полагаю, Дэвис вам и это сказал.

– А я полагаю, что вы все же иногда голосуете на выборах?

– По-моему, я ни разу не голосовал со времен войны. Проблемы нынче часто кажутся… ну, в общем, на уровне приходских интересов.

– Любопытная точка зрения, – с явным неодобрением заметил Дэйнтри.

Кэсл понял, что на этот раз зря сказал правду, однако – за исключением действительно важных случаев – он всегда предпочитал держаться правды. Правда ведь поддается проверке. Дэйнтри взглянул на часы.

– Я не задержу вас надолго. Надо успеть на поезд, который отходит с Кингс-Кросс.

– Отправляетесь на уик-энд пострелять дичь?

– Да. Как вы узнали?

– Интуиция, – сказал Кэсл и снова пожалел, что так сказал. Всегда спокойнее не высовываться. Порою – и с каждым годом все чаще – ему хотелось стать стопроцентным конформистом, подобно тому как человеку иного склада хочется перевернуть мир, выступив в палате лордов.

– Вы, видимо, заметили у двери мое ружье в футляре?

– Да, – сказал Кэсл, хотя увидел его только теперь, – это и навело меня на мысль. – И с радостью отметил, что Дэйнтри явно успокоился.

– Эта наша беседа, как вы понимаете, не вызвана какими-то претензиями к вам лично, – пояснил Дэйнтри. – Обычная очередная проверка. У нас столько всяких правил, что некоторые из них порой забываются. Такова человеческая натура. К примеру, правило, запрещающее выносить служебные материалы…

Он многозначительно посмотрел на чемоданчик Кэсла. Офицер и джентльмен тут же открыл бы его, сопроводив это каким-нибудь каламбуром, и позволил бы туда заглянуть, но Кэсл не был офицером и никогда не считал себя джентльменом. Ему захотелось посмотреть, как далеко заберется под стол новая метла. Он сказал:

– Я иду не домой. А всего лишь обедать.

– Вы не станете возражать, если?.. – Дэйнтри протянул руку к чемоданчику. – Я точно так же попросил об этом и Дэвиса, – сказал он.

– У Дэвиса, когда я его видел, – сказал Кэсл, – не было чемоданчика.

Дэйнтри вспыхнул: надо же было так оплошать. Кэсл не сомневался: Дэйнтри был бы вот так же смущен, пристрелив на охоте загонщика.

– О, это, наверное, был тот, другой, – сказал Дэйнтри. – Забыл его фамилию.

– Уотсон? – подсказал бригадир.

– Да, Уотсон.

– Значит, вы проверяли и нашего шефа?

– Таковы правила, – сказал Дэйнтри.

Кэсл раскрыл чемоданчик. Вынул из него экземпляр «Беркхэмстед газетт».

– Это что такое? – спросил Дэйнтри.

– Наша местная газета. Я намеревался почитать ее за обедом.

– О да, конечно. Я забыл. Вы живете ведь довольно далеко. Вы не находите это несколько неудобным?

– Меньше часа на поезде. А мне нужен дом и сад. Видите ли, у меня ведь есть ребенок… и собака. А ни того, ни другого в квартире держать невозможно. Если хочешь жить комфортно.

– Я вижу, вы читаете «Клариссу»? Нравится?

– Пока – да. Но мне предстоит прочесть еще четыре тома.

– А это что?

– Памятка.

– Памятка?

– Список того, что надо купить, – пояснил Кэсл. Под штампом со своим адресом – Кингс-роуд, – 129 он написал: "Две пачки «Молтизерс». Полфунта чая «Эрл Грей». Сыр – «уэнслидейл»? Или – «двойной глостер»? Лосьон перед бритьем «Ярдли».

– «Молтизерс» – это что такое?

– Шоколадное драже. Непременно попробуйте. Отличное. С моей точки зрения, куда лучше, чем «Кит-Кэтс».

– И можно, вы думаете, преподнести это хозяйке дома, куда я приглашен? – спросил Дэйнтри. – Мне хотелось бы привезти ей что-то не совсем обычное. – Он взглянул на часы. – Пошлю-ка я, пожалуй, привратника – пока еще есть время. А где их покупают?

– Проще всего купить на Стрэнде, в «АБК».

– «АБК»?

– «Аэрейтид Бред Компани».

– «Аэрейтид Бред…» Это еще что за чертовщина?.. [буквальное название фирмы – «Компания Воздушный хлеб»]

Впрочем, нет времени вдаваться. Вы уверены, что эти… как их?.. тизеры подойдут?

– Вкусы, конечно, у всех разные.

– В двух шагах отсюда ведь находится «Фортнум» ["Фортнум энд Мейсон" – универсальный магазин, известный своими экзотическими продовольственными товарами; основан в 1707 г. и назван по имени лакея королевы Анны (1665-1714)].

– Там вы их не купите. Они совсем дешевые.

– Я вовсе не хочу выглядеть скрягой.

– Тогда возьмите количеством. Велите привратнику купить три фунта.

– Повторите, как они называются? Быть может, вы скажете привратнику, когда будете выходить.

– Значит, проверка окончена? Я чист?

– О да. Да. Я же сказал вам: это простая формальность.

– Желаю хорошо пострелять.

– Премного благодарен.

Кэсл передал привратнику поручение.

– Три фунта, он сказал?

– Да.

– Три фунта «Молтизерс»!

– Да.

– Может, взять фургончик?

Привратник кликнул своего помощника, читавшего журнал с девицами на обложке. И сказал:

– Три фунта «Молтизерс» для полковника Дэйнтри.

– Это будет пакетиков сто двадцать, – сказал помощник, прикинув в уме.

– Нет, нет, – сказал Кэсл, – не столько. Он имел ведь в виду вес, а не стоимость.

И, предоставив привратнику и его помощнику заканчивать подсчеты, Кэсл отправился обедать. Он пришел в кабачок на четверть часа позже обычного, и его столик в углу был занят. Кэсл быстро поел и выпил пива, потратив на еду на три минуты меньше обычного. Затем он купил у аптекаря в Пассаже на Сент-Джеймс-стрит флакон «Ярдли», в магазине Джексона – «Эрл Грей» и для экономии времени – «двойной глостер», хотя обычно покупал сыры в специальном магазине на Джермин-стрит; а вот «Молтизерс» в «АБК», когда он туда попал, кончились: продавец пояснил, что на них возник неожиданный спрос, так что Кэслу пришлось купить «Кит-Кэтс». С Дэвисом он воссоединился, опоздав всего на три минуты.

– Ты не сказал мне, что идет проверка, – заметил он.

– С меня же взяли клятву. Они вас с чем-нибудь застукали?

– Не совсем.

– А меня этот тип застукал. Спросил, что у меня в кармане макинтоша. А у меня там лежало сообщение от Пятьдесят девять-восемьсот. Я хотел перечитать его за обедом.

– И что этот тип сказал?

– О, отпустил меня с предупреждением. Сказал, что правила для того и написаны, чтобы их соблюдать. Подумать только, этот малый, Блейк (с чего он, собственно, вздумал бежать?) [имеется в виду сотрудник СИС (Сикрет Интеллидженс Сервис) и одновременно советский разведчик Джордж Блейк (наст. имя Джордж Бихар), который в 1961 г. был присужден английским судом к 42 годам тюрьмы, но в 1966 г. бежал из заключения и был тайно перевезен в Москву], на сорок лет избавился от подоходного налога, умственного перенапряжения и ответственности, а мы тут страдай.

– Ну, полковник Дэйнтри оказался не таким уж жестким, – заметил Кэсл. – Он знал моего кузена в Корпус-Кристи. А подобные вещи всегда имеют значение.

2

Обычно Кэсл успевал на поезд, отправлявшийся с вокзала Юстон в шесть тридцать пять. Таким образом, он приезжал в Беркхэмстед ровно в семь двенадцать. На вокзале его ждал велосипед: Кэсл много лет знал билетного контролера и всегда оставлял велосипед у него на хранение. Желая поразмяться, Кэсл поехал домой длинной дорогой: по мосту через канал, мимо Тюдоровской школы, по Главной улице, потом мимо серой каменной церкви, где хранится шлем крестоносца, потом вверх по склону Чилтернских холмов прямо к домику на Кингс-роуд, соединенному общей стеной с другим таким же. Кэсл неизменно приезжал домой в половине восьмого, если не предупреждал по телефону из Лондона, что запаздывает. До ужина, который бывал в восемь, он еще успевал пожелать спокойной ночи малышу и выпить порцию виски, а то и две.

Когда у человека такая своеобразная профессия, твердый распорядок жизни приобретает большую ценность; возможно, это была одна из причин, побудивших Кэсла, когда он вернулся из Южной Африки, осесть в родных местах – возле этого канала под плакучими ивами, возле школы и развалин прославленного замка, который выдержал осаду французского короля Иоанна [вероятно, имеется в виду один из эпизодов Столетней войны (1337-1453), начавшейся при короле Франции Иоанне (1319-1364); со второй половины XIV в. французы стали делать набеги и на английскую территорию], – замка, где, согласно истории, был руководителем строительных работ Чосер [Чосер Джефри (1340?-1400) – английский поэт] и где – кто знает? – быть может, некий родоначальник Кэслов работал ремесленником. Сейчас от замка осталось лишь два-три земляных вала, поросших травой, да несколько ярдов каменной стены, смотрящей на канал и на железнодорожные пути. А дальше шла дорога, окаймленная изгородью боярышника и испанскими каштанами и выводившая из города к пустоши. Много лет тому назад жители городка вели борьбу за право пасти там скот, теперь же, в двадцатом веке, на этом заросшем папоротником и дроком пустыре разве что заяц или коза могли бы найти себе пропитание.

Когда Кэсл был мальчиком, на пустыре еще сохранялись остатки старых траншей, вырытых в плотной красной глине во время первой мировой войны офицерами учебного корпуса Судейских корпораций, молодыми юристами, которых натаскивали здесь до того, как отправить на смерть в Бельгию или во Францию в составе более понятных частей. Человеку пришлому, не знакомому с расположением траншей, бродить по пустырю было небезопасно, поскольку они – по примеру траншей, вырытых «презренными старыми вояками» ["презренные старые вояки" (разг.) – прозвище английских экспедиционных войск, сражавшихся при Монсе в 1914 г.; оно возникло на основе фразы «презренная английская армия», приписываемой кайзеру; впоследствии утратило свое пренебрежительное значение] возле Ипра, – были в несколько футов глубиной, и он мог неожиданно свалиться туда и сломать ногу. А местные дети, знавшие о траншеях, свободно тут бегали, пока память о них не начала стираться. Кэсл почему-то всегда о них помнил и порой, в свободный от работы день, брал Сэма за руку и показывал ему заброшенные тайники и многочисленные опасные места, которыми изобиловала пустошь. Сколько партизанских кампаний провел там в детстве Кэсл против превосходящих сил противника. Что ж, дни партизанской войны вернулись, а фантазии стали реальностью. Но Кэсл, живя в давно знакомой среде, чувствовал себя в безопасности, – так чувствует себя старый каторжник, вернувшись в знакомую тюрьму.

Крутя педали велосипеда, Кэсл ехал вверх по Кингс-роуд. Дом свой он купил с помощью одной строительной компании, когда вернулся в Англию. Кэсл без труда мог бы приобрести его дешевле, расплатившись наличными, но ему не хотелось отличаться от школьных учителей, своих соседей с той и с другой стороны, – где им было накопить нужную сумму при своем скромном жалованье. По той же причине не заменил он и довольно безвкусный витраж над входной дверью с изображением Веселого рыцаря. Кэсл терпеть не мог этот витраж: при виде его у Кэсла всегда возникала ассоциация с кабинетом зубного врача – в провинциальных городках цветным стеклом часто отгораживают от посторонних глаз страдания пациента в зубоврачебном кресле, – но опять-таки из-за соседей, которые мирились со своими витражами, Кэсл предпочел ничего не менять и у себя. Школьные учителя, жившие на Кингс-роуд, строго следовали эстетическим принципам, принятым в северной части Оксфорда, где многие из них бывали на чаепитиях у своих профессоров, и там, на Бэнбери-роуд, велосипед Кэсла вполне нашел бы себе место в холле, под лестницей.

Кэсл открыл своим ключом йельский замок. Одно время он подумывал купить замок с шипами или что-то особое из того, что продается на Сент-Джеймс-стрит у «Чабба», но воздержался: его соседей ведь устраивает йельский замок, а за последние три года краж в их краю ближе Боксимора не случалось, так что ничем и не оправдаешь смену замка. В холле было пусто – как, судя по всему, и в гостиной, куда Кэсл заглянул в приоткрытую дверь: ни звука не доносилось и из кухни. Кэсл сразу заметил, что на буфете рядом с сифоном нет бутылки виски. Это было нарушением годами установленной привычки, и тревога вспыхнула в нем с такою силой, с какой начинает гореть кожа от укуса насекомого. Он позвал:

– Сара!

Ответа не было. Он стоял у входной двери, рядом с подставкой для зонтов, окидывая взглядом знакомую картину, где отсутствовала одна существенная деталь – бутылка виски, и не дышал. С тех пор как они сюда переехали, он всегда считался с тем, что рано или поздно рок настигнет их, и знал, что, когда это произойдет, нельзя паниковать – надо быстро уйти, не пытаясь собрать кусочки разбитой совместной жизни. «Находившиеся в Иудее да бегут в горы…» [Евангелие от Матфея, 24,16]

Почему-то он подумал о своем двоюродном брате, работавшем в казначействе, словно это был амулет в виде заячьей лапы, этакий талисман, который мог защитить от беды, и тут же с облегчением перевел дух, услышав наверху голоса и шаги Сары, спускавшейся по лестнице.

– Я не слышала, как ты вошел, милый. Я разговаривала с доктором Баркером.

Следом за нею шел и сам доктор Баркер – мужчина среднего возраста с малиновым родимым пятном на левой щеке, в тускло-сером костюме с двумя авторучками в нагрудном кармашке, – возможно, правда, что вторая была не ручка, а фонарик, чтобы освещать при осмотре горло.

– Что-то случилось?

– У Сэма корь, милый.

– Ничего страшного, – сказал доктор Баркер. – Только чтобы он побыл в покое. И без яркого света.

– Не выпьете виски, доктор?

– Нет, благодарю вас. У меня еще два визита, и я уже опаздываю к ужину.

– Где же он мог эту корь подцепить?

– О, сейчас ведь настоящая эпидемия. Ну, не волнуйтесь. Форма у него легкая.

Когда доктор ушел, Кэсл поцеловал жену. Провел рукой по ее черным непокорным волосам, коснулся высоких скул. Обвел пальцем все ее темное лицо, словно коллекционер, вдруг обнаруживший среди деревянных поделок, расставленных на ступенях отеля для белых туристов, подлинную скульптуру, – так Кэсл как бы лишний раз убеждался, что самое для него в жизни дорогое по-прежнему при нем. К концу дня у него всегда возникало ощущение, словно его годами не было и он дома оставил беззащитную Сару одну. Однако ее африканская кровь ни у кого не вызывала здесь раздражения. Тут не было закона, грозившего нарушить их совместную жизнь. Они были в безопасности – в той мере, в какой это вообще возможно для них.

– В чем дело? – спросила она.

– Я встревожился. Все показалось мне не так, когда я вошел. Тебя не было. И даже виски…

– До чего же ты любишь порядок.

Он начал вынимать покупки из чемоданчика, пока она наливала виски.

– Действительно нет оснований для тревоги? – спросил Кэсл. – Не люблю я эту манеру врачей говорить о болезни, особенно когда они начинают успокаивать.

– Оснований для тревоги нет никаких.

– А можно мне пойти взглянуть на него?

– Он сейчас спит. Лучше его не будить. Я дала ему аспирин.

Кэсл вернул первый том «Клариссы» на полку.

– Дочитал?

– Нет, и вообще сомневаюсь, что когда-либо дочитаю. Слишком коротка жизнь.

– А мне казалось, ты всегда любил толстые книги.

– Попробую, пожалуй, взяться за «Войну и мир», пока еще не поздно.

– У нас ее нет.

– Я куплю завтра.

Сара тщательно отмерила четыре порции виски по нормам английских кабачков и, подойдя к Кэслу, вложила стакан ему в руку, словно письмо, которое никто не должен прочесть. Сколько он пьет – это знали только они двое: с коллегами или даже с чужими людьми он обычно не пил в баре ничего крепче пива. В его профессии склонность к алкоголю всегда может вызвать подозрение. Только Дэвис мог без разбора заглатывать напитки, не заботясь о том, кто его видит, но это его лихачество объяснялось полнейшей наивностью. А Кэсл и лихачество и наивность навсегда оставил в Южной Африке, где на него в любую минуту мог обрушиться удар.

– Ты не будешь возражать, – спросила Сара, – если у нас сегодня будет холодный ужин? Я весь вечер провозилась с Сэмом.

– Конечно, нет.

Кэсл обнял ее. Сила их любви была такой же тайной, как и то, что он выпивал четыре порции виски. Рассказать об этом кому-либо – значило подвергнуть себя опасности. Когда любишь, больше всего рискуешь. Во всяком случае, так изображает это литература. Тристан [герой средневекового рыцарского романа «Сказание о Тристане и Изольде»], Анна Каренина, даже похотливая страсть Ловеласа [герой романа С.Ричардсона «Кларисса Гарлоу, или История молодой леди»] – а Кэсл заглянул в последний том «Клариссы». «Я люблю мою жену», – вот и все, что он когда-либо говорил даже Дэвису.

– Я вот думаю, что бы я без тебя делал, – сказал Кэсл.

– Примерно то же, что ты делаешь сейчас. Два двойных виски, а потом ужин в восемь часов.

– Когда я вошел, а ни тебя, ни виски не было, – я испугался.

– Испугался чего?

– Что остался один. Бедняга Дэвис, – добавил он, – приходит в пустой дом.

– Может, у него жизнь куда веселее, чем у тебя.

– С меня хватает веселья, – сказал он. – У меня есть ощущение надежности.

– Неужели жизнь за стенами нашего дома такая опасная? – Она отхлебнула из его стакана и коснулась его рта губами, влажными от «Джи-энд-Би». Кэсл всегда покупал «Джи-энд-Би» из-за цвета: большая порция виски с содовой по цвету казалась не крепче сильно разбавленного виски другой марки.

На столике у дивана зазвонил телефон. Кэсл поднял трубку и сказал: «Алло», – но на другом конце молчали. «Алло». Он сосчитал про себя до четырех и, положив трубку на рычаг, услышал щелчок: телефон отсоединился.

– Никого?

– Наверное, набрали не тот номер.

– В этом месяце так было уже трижды. Причем всякий раз, когда ты задерживаешься в своей конторе. Ты не думаешь, что это может звонить какой-нибудь бандит – проверяет, дома ли мы?

– Да у нас грабить-то нечего.

– Такие читаешь жуткие истории, милый, – про этих людей, которые натягивают на лицо чулок как маску. Терпеть не могу сидеть дома без тебя после захода солнца.

– Потому я и купил тебе Буллера. Кстати, а где Буллер?

– В саду, ест траву. Что-то, видно, ему не по себе. А что до чужих – ты же знаешь, как он себя с ними ведет. Так и ластится.

– Но маска в виде чулка все же может ему не понравиться.

– Он решит, чулок надели, чтобы с ним поиграть. Помнишь, в Рождество… эта история с бумажными шляпами…

– До того, как мы его приобрели, я всегда считал, что боксеры – злые собаки.

– Они и злые – с кошками.

Дверь скрипнула, и Кэсл быстро обернулся: квадратная черная морда Буллера распахнула дверь, он подпрыгнул и, словно мешок с картошкой, упал на колени к Кэслу.

– Лежать, Буллер, лежать. – Длинная лента слюны протянулась по брючине Кэсла. – Если это называется «ластиться» – от такой встречи любой бандюга за милю убежит.

Буллер прерывисто залаял, мотая задом, точно у него в животе копошились черви, и попятился к двери.

– Тихо, Буллер.

– Это он хочет погулять.

– В такое время? Ты же сказала, что он вроде заболел.

– Видимо, он уже достаточно наелся травы.

– Тихо, Буллер, черт бы тебя подрал. Никаких прогулок.

Буллер тяжело опустился на пол, орошая, чтобы успокоиться, паркет слюной.

– Сегодня утром он изрядно напугал электрика, приходившего снимать со счетчика показания, хотя на самом-то деле Буллер только хотел выказать дружелюбие.

– Но электрик же знает его.

– А это был новый.

– Новый! Почему?

– Да у нашего грипп.

– А ты попросила его показать удостоверение?

– Конечно. Милый, ты что, стал бояться бандитов? Прекрати, Буллер. Прекрати.

А Буллер лизал свои интимные места с таким же смаком, с каким старик заглатывает нитроглицерин.

Кэсл перешагнул через него и вышел в холл. Он тщательно осмотрел счетчик, но, не обнаружив в нем ничего необычного, вернулся в гостиную.

– Ты чем-то встревожен?

– Да в общем ничем. Просто кое-что произошло на работе. Новый мужик в службе безопасности показывает себя. Оттого я и взорвался: я же больше тридцати лет работаю в Фирме – уж можно было бы мне доверять. Скоро они будут обыскивать наши карманы, когда мы пойдем обедать. Он попросил меня открыть чемоданчик.

– Не надо преувеличивать, милый. Это же не их вина. Тут виновата твоя работа.

– Сейчас уже поздно ее менять.

– Ничто никогда не поздно, – сказала Сара, и ему так хотелось бы ей поверить. Она пошла на кухню за холодным мясом и по пути поцеловала его.

Он выпил еще порцию виски, и, когда они садились за стол, Сара сказала:

– Хватит дурака валять, слишком много ты пьешь.

– Только дома. Здесь меня никто не видит, кроме тебя.

– Я имела в виду не работу. Я имела в виду твое здоровье. А на твою работу мне ровным счетом наплевать.

– Вот как?

– Подумаешь, одно из управлений Форин-офиса. Все ведь знают, что это такое, и тем не менее ты должен держать рот на замке, точно какой-то преступник. Если ты расскажешь мне – мне, своей жене, – чем ты сегодня занимался, тебя уволят. Хоть бы уж тебя уволили. Так чем ты сегодня занимался?

– Посплетничал с Дэвисом, сделал несколько пометок на нескольких карточках, послал телеграмму… ах да, со мной еще беседовал этот новый офицер службы безопасности. Он знал моего кузена – они оба учились в Корпус-Кристи.

– Какого кузена?

– Роджера.

– Этого сноба из казначейства?

– Да.

Когда они поднимались в спальню, он спросил:

– Могу я взглянуть на Сэма?

– Конечно. Но он теперь уже крепко спит.

Буллер последовал за ними и, словно конфетку, оставил комок слюны на простыне Сэма.

– Ах, Буллер…

Бульдог помахал обрубком хвоста, словно его похвалили. Для боксера он был не слишком умен. Он стоил кучу денег, и его родословная, пожалуй, была уж слишком идеальна.

Мальчик лежал поперек своей тиковой кровати, положив голову на коробку с оловянными солдатиками вместо подушки. Черная нога свешивалась из-под одеяла, между пальцами ее застрял офицер танкового корпуса. Кэсл смотрел, как Сара уложила сына поудобнее, вытащила из пальцев офицера, а из-под бедра – парашютиста. Она так умело перевернула мальчика, что тот даже не проснулся и продолжал крепко спать.

– Он очень горячий, и кожа такая сухая, – заметил Кэсл.

– Так бы и с тобой было, если б у тебя температура подскочила до ста трех [около 38oС].

Сэм был много чернее матери, и перед мысленным взором Кэсла возник снимок, сделанный во время голода: маленький трупик, распростертый на песке пустыни, и стервятник над ним.

– Температура, безусловно, высокая.

– Не для ребенка.

Кэсла всегда поражала спокойная уверенность Сары: она могла приготовить новое блюдо, не заглянув в поваренную книгу, и в руках у нее все спорилось. Вот и сейчас она так резко повернула мальчика на бок и подоткнула под него одеяло, а он даже не проснулся.

– Крепко спит.

– Спит-то он хорошо – вот только кошмары его мучают.

– Он снова видел дурной сон?

– Всегда один и тот же. Мы с тобой уезжаем на поезде, а он остается один. И кто-то на платформе – он не знает кто – хватает его за руку. Но для тревоги нет оснований. Он в том возрасте, когда снятся кошмары. Я где-то читала, что это обычно бывает перед тем, как ребенку пойти в школу. Хорошо бы ему не ходить в подготовительный класс. У него там могут быть неприятности. Иной раз я чуть ли не хочу, чтобы здесь тоже был апартеид.

– Он хорошо бегает. А в Англии, если ты преуспеваешь в каком-нибудь виде спорта, неприятностей у тебя быть не может.

Проснувшись среди ночи, Сара вдруг сказала, словно эта мысль только что пришла ей в голову:

– Как странно, верно, что ты так привязан к Сэму.

– Конечно, привязан. А почему я не должен быть к нему привязан? Кстати, я думал, что ты уже спишь.

– Никакого «конечно» тут быть не может. Он же паршивец-приемыш.

– Дэвис тоже зовет его «паршивцем».

– Дэвис? Разве он знает? – с испугом спросила она. – Конечно же, не знает.

– Да нет, не тревожься. Он так называет любого ребенка.

– Я рада, что отец Сэма лежит глубоко в земле, – сказала она.

– Да. Я тоже. Ведь он, бедняга, мог в конце концов жениться на тебе.

– Нет. Любила-то я все время тебя. Даже когда зачала Сэма, все равно любила тебя. Он больше твой сын, чем его. Я старалась думать о тебе, когда он ласкал меня. Этакая холодная рыба. В университете его звали Дядя Том. Но Сэм у нас не будет холодным, верно? Будет пылким или ледяным, но не холодным.

– Что это мы вдруг заговорили об этой давней истории?

– Потому что Сэм болен. И потому что ты тревожишься. Когда я чувствую себя неуверенно, я вспоминаю, как я переживала, зная, что придется рассказать тебе про него. В ту первую ночь в Лоренсу-Маркише [до 1976 г. название столицы Мозамбика Мапуту], когда я перешла границу. В отеле «Полана». Я думала: «Он сейчас оденется и уйдет навсегда». Но ты этого не сделал. Ты остался. И мы любили друг друга, хотя внутри меня уже был Сэм.

Сейчас, годы спустя, они спокойно лежали рядом, лишь слегка касаясь друг друга плечом. Вот это, подумал он, и есть счастье, какое он порою видел на лицах чужих пожилых людей, только он-то умрет задолго до того, как Сара станет пожилой. Что-что, а старость они никогда не смогут разделить.

– Тебе не бывает грустно, – спросила она у него, – что у нас с тобой нет своего ребенка?

– Достаточно с нас ответственности и за Сэма.

– Я не шучу. Неужели ты не хотел бы, чтоб у нас был общий ребенок?

Он знал, что на сей раз от ответа на этот вопрос ему не уйти.

– Нет, – сказал он.

– Почему – нет?

– Почему ты стремишься до всего докапываться, Сара! Я люблю Сэма, потому что он твой. Потому что он не мой. Потому что, когда я смотрю на него, я не вижу ничего от себя. Я вижу в нем только тебя. А я не хочу продолжаться до бесконечности. Я хочу, чтоб бычок на этом и закончил свое существование.

3

– Отличный утренний спорт, – не очень убежденно заметил полковник Дэйнтри, обращаясь к леди Харгривз и топоча ногами, чтобы сбить грязь с сапог, прежде чем войти в дом. – Дичь исправно взлетала.

Остальные гости вылезали за его спиной из машин с наигранной веселостью футболистов, старающихся показать, какое огромное удовольствие они получили от игры, хотя на самом деле замерзли и перепачкались.

– Напитки ждут вас, – сказала леди Харгривз. – Наливайте себе сами. Обед будет подан через десять минут.

Издали донесся звук машины, взбирающейся по парку в гору. В холодном сыром воздухе раздался взрыв смеха, и кто-то воскликнул:

– Вот наконец и Баффи! Прибыл как раз к обеду, конечно.

– А ваш знаменитый мясной пудинг с почками будет? – спросил Дэйнтри. – Я столько о нем наслышан.

– Вы имеете в виду мой пирог. Вы действительно хорошо провели утро, полковник? – Она говорила с легким американским акцентом, тем более приятным, что он был совсем легким, как еле уловимый аромат дорогих духов.

– Фазанов было не так много, – сказал Дэйнтри, – а в остальном все отлично.

– Гарри! – позвала леди Харгривз через плечо. – Дикки! – И потом: – А где Додо? Он не потерялся?

Дэйнтри же никто не называл по имени, так как никто его не знал. И он остро почувствовал свое одиночество, глядя вслед изящной стройной хозяйке, сбежавшей по ступеням, чтобы расцеловать в обе щеки Гарри. Дэйнтри один прошел в столовую, где на буфете уже стояли напитки.

Маленький плотный розовощекий мужчина в твиде, которого, как показалось Дэйнтри, он где-то уже видел, готовил себе сухой мартини. Мужчина был в очках в серебряной оправе, так и блестевших на солнце.

– Смешайте и мне тоже, – попросил Дэйнтри, – если умеете готовить действительно сухой мартини.

– Пропорция десять к одному, – сказал маленький мужчина. – С привкусом пробки, да? Я лично всегда прибавляю отдушку. Вы ведь Дэйнтри? А меня вы не помните. Я – Персивал. Я однажды мерил вам давление.

– О, конечно. Доктор Персивал. Мы ведь с вами работаем, так сказать, в одной фирме?

– Совершенно верно. Шеф пожелал собрать нас в спокойном месте, чтобы не надо было включать эту чепуховину, мешающую подслушиванию. Я, к примеру, никак не могу освоиться с этой штукой, а вы? Жаль вот только, что я не охотник. Умею лишь ловить рыбу. Вы здесь впервые?

– Да. А когда вы приехали?

– Рановато. Около полудня. Я держусь «ягуара». И не умею ездить с меньшей скоростью, чем сто миль.

Дэйнтри оглядел стол. Возле каждого прибора стояла бутылка пива. Он не любил пива, но пиво почему-то считалось наиболее подходящим напитком во время охоты. Возможно, потому, что занятие это отзывает мальчишеством, – недаром в палате лордов подают пиво. Но Дэйнтри не считал охоту мальчишеством. Охота для него была состязанием в мастерстве – вроде состязаний в беге на Королевский кубок, в которых он когда-то участвовал. Посреди стола он увидел небольшие серебряные чаши, в которых лежало его драже. Вчера он был несколько смущен, вручая леди Харгривз чуть ли не целый ящик «Молтизерс»: она явно понятия не имела, что это такое и к чему это подают. Он решил, что этот мерзавец Кэсл намеренно одурачил его. И сейчас с радостью увидел, что драже выглядит вполне пристойно в серебряных чашах – не то что в целлофановых мешочках.

– Вы любите пиво? – спросил он Персивала.

– Я люблю любой алкоголь, – ответил Персивал, – кроме «Фернет-Бранка».

Тут в комнату шумно ворвались Баффи и Додо, Гарри и Дикки, и все серебро и весь хрусталь зазвенели весельем. Дэйнтри был рад присутствию Персивала, ибо никто, видимо, не знал и его имени.

К сожалению, за столом их разъединили. Персивал быстро прикончил первую бутылку пива и взялся за вторую. Дэйнтри почувствовал себя преданным, ибо Персивал, казалось, с такою легкостью завязывал отношения с соседями по столу, как если бы они тоже были сотрудниками старушки Фирмы. Он принялся рассказывать что-то про рыбную ловлю, и мужчина по имени Дикки хохотал вовсю. А Дэйнтри сидел между типом, которого, по его мнению, звали Баффи, и тощим пожилым господином с лицом юриста. Господин представился, и фамилия его показалась Дэйнтри знакомой. Он был то ли генеральным прокурором, то ли генеральным стряпчим, его заместителем, – Дэйнтри никак не мог припомнить, кем именно, и эта неопределенность мешала ему вести беседу.

– Бог ты мой! – воскликнул вдруг Баффи. – Да ведь это же «Молтизерс»!

– А вы знаете «Молтизерс»? – спросил Дэйнтри.

– Целую вечность не брал в рот. Всегда покупал в кино, когда был мальчишкой. На редкость вкусное драже. Здесь, конечно, едва ли есть кино.

– Собственно говоря, я привез это драже из Лондона.

– Вы ходите в кино? Я десять лет там не был. Значит, там по-прежнему продают «Молтизерс»?

– Эти штуки можно купить и в магазинах.

– Вот никогда не знал. Где же вы его нашли?

– В «АБК».

– В «АБК»?

Дэйнтри неуверенно повторил информацию, полученную от Кэсла:

– «Аэрейтид Бред Компани».

– Потрясающе! А что подразумевается под «аэрейтид бред»? [буквальное название фирмы – «Компания Воздушный Хлеб»]

– Понятия не имею, – сказал Дэйнтри.

– Выдумывают же нынче. Не удивлюсь, если этот их хлеб разделывают компьютеры, а вы?

Он протянул руку, взял «Молтизерс» и, словно сигару, с хрустом покрутил в пальцах возле уха.

– Баффи! – раздался с другого конца стола голос леди Харгривз. – Не ешьте сладкого до пирога.

– Извините, дорогая. Не мог удержаться. С детства не пробовал. – И, обращаясь к Дэйнтри, заметил: – Удивительная штука, эти компьютеры. Я заплатил однажды пятерку, чтобы эта машина нашла мне жену.

– Вы не женаты? – спросил Дэйнтри, бросив взгляд на золотое кольцо на руке Баффи.

– Нет. А кольцо ношу в порядке самозащиты. Знаете ли, всерьез никогда не думал о женитьбе. Просто люблю новинки. Так вот, тогда заполнил формуляр длиной с вашу руку. Навыки, интересы, профессия, чем располагаете. – Он взял еще одно драже. – Люблю сладости, – заметил он. – Всегда любил.

– И кто-нибудь откликнулся?

– Прислали мне девицу. Девицу! Тридцати пяти лет – не меньше. Надо было угостить ее чаем. А я чай не пью с тех пор, как умерла мама. Я сказал: «Милочка, не возражаете, если мы заменим чай виски? Я знаю здешнего официанта. Он нам потихоньку нальет». Она сказала, что не пьет ничего. Не пьет!

– Компьютер допустил ошибку?

– У нее был диплом по экономике Лондонского университета. Большущие очки. И плоская грудь. Она сказала, что хорошо готовит. А я сказал, что всегда ем у «Уайта».

– И вы больше ее не видели?

– Можно сказать, что не видел: как-то раз, когда я спускался по лестнице из клуба, она помахала мне из автобуса рукой. Неловко получилось! Я был как раз с Дикки. Вот что выходит, оттого что автобусы пускают по Сент-Джеймс-стрит. Никто не может считать себя в безопасности.

После пирога с мясом и почками подали торт, облитый патокой, и большой кусок стилтонского сыра, а сэр Джон Харгривз пустил по кругу портвейн. Гости стали нетерпеливо ерзать, словно отдых, по их мнению, затягивался. Они начали поглядывать в окна на серое небо: через два-три часа свет уйдет. Они быстро, с несколько виноватым видом, выпили портвейн – в самом деле, не ради пустого же удовольствия приехали они сюда, – все, за исключением Персивала, который чувствовал себя абсолютно в своей тарелке. Он рассказывал новую историю про рыбную ловлю и опустошил уже четыре бутылки пива.

Генеральный стряпчий – или то был генеральный прокурор? – сказал весомо:

– Пора двигаться. Солнце садится.

Он приехал сюда явно не для развлечений – только для казни, и Дэйнтри понятно было его нетерпение. Право же, надо было бы Харгривзу подать сигнал к выступлению, но Харгривз клевал носом. После многих лет колониальной службы – а он в свое время был молодым комиссаром района в тогдашнем Береге Слоновой Кости – он научился засыпать при самых неблагоприятных обстоятельствах, даже в окружении ссорящихся вождей, поднимавших куда больший шум, чем Баффи.

– Джон, – окликнула мужа леди Харгривз с другого конца стола, – проснись!

Он раскрыл свои голубые безмятежные глаза и произнес:

– Вздремнул капельку.

Рассказывали, что в молодости, где-то в Ашанти, он нечаянно съел человечины и хоть бы что. Согласно рассказу, он потом сказал губернатору: «Не мог я возмутиться, сэр. Они же оказали мне великую честь, пригласив разделить с ними трапезу».

– Ну-с, Дэйнтри, – сказал Харгривз, – пора, я полагаю, продолжить истребление. – И, выкатившись из-за стола, зевнул и добавил: – Ваш мясной пирог, дорогая, слишком хорош.

А Дэйнтри с завистью смотрел на него. Во-первых, он завидовал положению Харгривза. Он был в числе немногих аутсайдеров, взятых шефом на службу. Никто в Фирме не знал, почему выбор пал на него, высказывались предположения, что тут не обошлось без скрытых связей, ибо весь опыт Харгривза по части разведки сводился к тому, что он приобрел в Африке во время войны. Завидовал Дэйнтри Харгривзу и по части жены – такая она богатая, такая интересная, такая безупречная американка. Брак с американкой, видимо, не считался браком с иностранкой: для брака с иностранкой требовалось специальное разрешение, в котором часто отказывали, а брак с американкой, пожалуй, лишь укреплял особые связи, существовавшие с этой страной. «И все же интересно, – подумал Дэйнтри, – прошла ли леди Харгривз проверку в МИ-5 [сокращенное название Британской контрразведки] и получила ли добро в ФБР».

– Вечером, Дэйнтри, – сказал Харгривз, – надо будет побеседовать, хорошо? Вы, я и Персивал. Когда вся эта компания разъедется по домам.

Сэр Джон Харгривз, прихрамывая, кружил по комнате – предлагал сигары, наливал виски, помешивал поленья в камине.

– Я лично не так уж люблю стрелять, – сказал он. – Никогда ни во что не целился в Африке, разве что с помощью фотоаппарата, а вот жене нравятся эти старые английские традиции. Раз есть земля, говорит она, надо иметь дичь. Боюсь, Дэйнтри, фазанов было маловато.

– Я отлично провел день, – сказал Дэйнтри, – в общем и целом.

– Жаль, не пришло вам в голову зарыбить ручей форелью, – сказал доктор Персивал.

– О да, ваша дичь – это рыба, правда? Ну, у нас теперь, пожалуй, можно и поудить. – И сэр Харгривз разбил кочергой полено. – Ничего это не дает, – заметил он, – но я люблю, когда летят искры. Так вот, в Шестом отделе, похоже, есть утечка.

– Дома или за границей? – спросил Персивал.

– Я не уверен, но у меня прескверное чувство, что это происходит дома. В одном из африканских секторов – в Шестом-А.

– Я как раз закончил проверку Шестого отдела, – заметил Дэйнтри. – Правда, всего лишь обычный прогон. Просто чтобы познакомиться с народом.

– Да, мне говорили. Поэтому я и пригласил вас сюда. Рад был, конечно, и вашему участию в охоте. Ну и вы что-нибудь заметили?

– Немного подраспустились. Но и во всех других отделах тоже. К примеру, я проверил, что берут с собой сотрудники, когда идут обедать. Ничего серьезного, но количество чемоданчиков меня поразило… Проверку я провел, конечно, в порядке предупреждения. Но человек нервный от такого предупреждения способен запаниковать. Мы же не можем требовать, чтоб они раздевались догола.

– А в алмазных копях так и делают, но я с вами согласен: заставить человека раздеваться в Вест-Энде было бы несколько необычно.

– И кто-то допустил нарушение? – спросил Персивал.

– Несерьезное. Дэвис из Шестого-А выносил донесение – сказал, что хотел прочесть за обедом. Я его, конечно, предупредил и велел оставить документ у бригадира Томлинсона. Просмотрел я и все разработки. С тех пор как разразился скандал с Блейком, проверка на допуск проводилась очень тщательно, но у нас все еще работают несколько человек с тех давних дурных времен. Есть такие, что работали еще при Бэрджесе и Маклине [речь идет о сотрудниках Сикрет Интеллидженс Сервис Гае Бэрджесе и Дональде Маклине, работавших на советскую разведку; в 1951 г. они бежали в Москву, что вызвало на Западе большой скандал и длительное, до 1955 г., расследование]. Мы можем заново проверить все их контакты, но остывший след трудно взять.

– Возможно, конечно, вполне возможно, – сказал шеф, – что доказательство утечки нам подбросили из-за границы. Им хотелось бы внести смуту в наши ряды, сломить наш дух и столкнуть нас с американцами. Если станет известно, что у нас произошла утечка, это может принести еще больший вред, чем она сама.

– Об этом я и думал, – сказал Персивал. – Запросы в парламенте. Снова возникнут все старые имена: Вассал. Портлендское дело, Филби. Но если они захотят поднять шум, мы тут мало что можем сделать.

– Я полагаю, назначат Королевскую комиссию, чтобы запереть дверь в конюшню, – сказал Харгривз. – Но представим себе на минуту, что они действительно охотятся за информацией, а вовсе не хотят устраивать скандал. Шестой отдел, думается, самое неподходящее для этого место. Никаких атомных секретов в Африке нет: партизаны, войны между племенами, наемники, маленькие диктаторы, неурожаи, скандалы, золотые россыпи – в этом нет ничего секретного. Потому мне и пришла мысль, не хотят ли они просто скандала, чтобы доказать, будто они снова проникли в британскую разведку.

– А утечка важная, шеф? – осведомился Персивал.

– Можно сказать, капля в море – информация главным образом из области экономики, но любопытно то, что помимо экономики она связана и с китайцами. А не может быть, чтобы русские – ведь они делают только первые шаги в Африке – надумали использовать нашу службу для получения информации о китайцах?

– Слишком мало они могут от нас узнать, – сказал Персивал.

– Но вы же знаете, как обстоит дело в любом центре. Никто такого не вынесет – чтобы какая-то карточка в картотеке была пустой.

– А почему бы нам не посылать им – с наилучшими пожеланиями – копии того, что мы посылаем американцам? Ведь вроде бы наступила detente [разрядка (фр.)], не так ли? Это бы избавило всех от множества беспокойств. – Персивал достал из кармана маленький цилиндрик, брызнул на очки и затем протер их чистым белым носовым платком.

– Подливайте себе виски, – сказал шеф. – Я после этой чертовой охоты еле двигаюсь. Есть какие-нибудь соображения, Дэйнтри?

– Большинство сотрудников Шестого отдела пришли туда уже после Блейка. Если их контакты сомнительны, тогда никто ни от чего не гарантирован.

– Так или иначе, утечка, похоже, произошла в Шестом отделе, и скорее всего в секторе Шесть-А. Либо дома, либо за границей.

– Начальник Шестого отдела Уотсон поступил к нам сравнительно недавно, – сказал Дэйнтри. – Он прошел тщательнейшую проверку. Затем там есть Кэсл – он у нас очень давно, мы отозвали его семь лет назад из Претории, так как он был нужен в секторе Шесть-А и потом были еще личные причины – сложности с женщиной, на которой он хотел жениться. Он, правда, поступил к нам, когда проверка была не такая строгая, но я считаю: он чист. Унылый тип, хотя картотеку ведет, конечно, первоклассно, а опасность обычно представляют люди блестящие и честолюбивые. Брак у Кэсла крепкий, хотя женат он вторично: первая жена его умерла. Один ребенок, дом в Большом Лондоне, купленный под закладную. Застрахован – все взносы на сегодняшний день внесены. Живет скромно. Даже не имеет машины. Насколько мне известно, каждый день ездит на станцию на велосипеде. Диплом третьей степени по истории. Старателен и добросовестен. Роджер Кэсл из казначейства – его кузен.

– Значит, вы считаете, он абсолютно чист?

– Есть у него странности, но не скажу – опасные. К примеру, это он посоветовал мне привезти «Молтизерс» леди Харгривз.

– «Молтизерс»?

– Это длинная история. Не стану сейчас вам ею докучать. Ну а потом там есть Дэвис. Не убежден, что я в таком уж восторге от Дэвиса, хотя с допуском у него все в порядке.

– Налейте мне еще виски, хорошо, Персивал, – прекрасно. Каждый год говорю, что это моя последняя охота.

– Но эти мясные пироги с почками, которые подает ваша супруга, просто великолепны. Я бы не хотел их лишаться, – заметил Персивал.

– Думаю, мы сумеем найти и другой предлог, чтобы их отведать.

– Попробуйте развести форель в этом вашем ручье… Дэйнтри снова почувствовал, как в нем шевельнулась зависть: снова он оказался в изгоях. Вне службы, где он занимался охраной безопасности, он не жил общей жизнью со своими коллегами. Даже ружьем он пользовался как профессионал. Персивал, говорят, коллекционирует картины, а шеф? Богатая жена-американка открыла для него целое поле светской деятельности. А Дэйнтри во внеслужебное время дозволено было разделить с ними лишь мясной пирог – в первый и, наверное, в последний раз.

– Расскажите-ка мне поподробнее про Дэвиса, – сказал шеф.

– Университет в Рединге. Математика и физика. Часть военной службы проходил в Олдермастоне. Никогда не участвовал – во всяком случае, в открытую – ни в одном из маршей. Само собою, лейборист.

– Как и сорок пять процентов нашего населения, – сказал шеф.

– Да, да, конечно, и все же… Холостяк. Живет один. Деньгами распоряжается весьма свободно. Любит портвейн высшего качества. Делает ставки на тотализаторе. Это, конечно, классическое объяснение, почему человек может себе позволить…

– А что он еще себе позволяет? Кроме портвейна.

– Ну, у него «ягуар».

– У меня тоже, – сказал Персивал. – Я полагаю, мы не имеем права спросить вас, как была обнаружена утечка?

– Я бы вас сюда не приглашал, если бы не мог вам это сказать. Об этом знает Уотсон и больше никто в Шестом отделе. Источник информации необычен – наш человек, который продолжает работать в Советском Союзе.

– А утечка не могла исходить от кого-нибудь из сотрудников Шестого отдела за границей? – спросил Дэйнтри.

– Могла, но я в этом сомневаюсь. Одно донесение, судя по всему, поступило к ним действительно будто прямо из Лоренсу-Маркиша. Слово в слово, как если бы его писал агент Шестьдесят девять-триста. Выглядело оно почти как фотокопия подлинного донесения, так что можно было бы подумать, что утечка произошла оттуда, если бы не некоторые поправки и вычеркнутые слова. Эти неточности могли быть замечены только здесь, при сравнении донесения с картотекой.

– Секретарша? – предположил Персивал.

– Именно с них Дэйнтри и начал проверку, верно? Их строже всего проверяют на допуск. Значит, у нас остаются Уотсон, Кэсл и Дэвис.

– Меня беспокоит, – сказал Дэйнтри, – то, что именно Дэвис выносил со службы донесение. То, которое пришло из Претории. Особого значения оно не имеет, но в нем есть сведения насчет китайцев. Дэвис сказал, что хотел еще раз перечитать его за обедом. Им с Кэслом предстояло обсуждать это донесение с Уотсоном. Я проверил у Уотсона.

– Что вы предлагаете? – спросил шеф.

– Можно устроить с помощью Пятого управления и спецслужбы максимально строгую проверку. Всех сотрудников Шестого отдела. Письма, телефонные разговоры, микрофоны в квартирах, наблюдение за передвижениями.

– Если бы все обстояло так просто, Дэйнтри, я бы не стал утруждать вас и приглашать сюда. Охота ведь у нас весьма посредственная, и я знал, что фазаны не оправдают ваших ожиданий. – Харгривз обеими руками приподнял больную ногу и передвинул ее ближе к огню. – Представим себе, мы докажем, что виноват Дэвис… или Кэсл, или Уотсон. Что дальше?

– Это уже, безусловно, будет решать суд, – сказал Дэйнтри.

– Значит, громкие заголовки в газетах. Еще один закрытый процесс. И при этом никто из непосвященных не будет знать, сколь незначительны и несущественны были утечки. Кто бы это ни был, он не получит сорока лет, как Блейк. Возможно, просидит лет десять, если охрана в тюрьме достаточно строгая.

– Это, безусловно, уже не наша забота.

– Нет, Дэйнтри, но мне эта мысль насчет суда нисколько не нравится. Какого сотрудничества мы сможем после этого ожидать от американцев? А потом, не следует забывать о нашем человеке. Я же сказал вам, он все еще сидит там, у них. Ни к чему нам спалить его – он нам пока еще полезен.

– В известном смысле, – сказал Персивал, – нам лучше было бы, пожалуй, закрыть на это глаза, как делает покладистый муж. Перевести этого типа в какое-нибудь безопасное управление. И поставить точку.

– И стать пособниками преступления? – возмутился Дэйнтри.

– Ну, какое же это преступление, – заметил Персивал и улыбнулся шефу, словно один заговорщик другому. – Все мы совершаем преступления тут или гам, верно? В этом наша работа.

– Беда в том, – сказал шеф, – что данная ситуация похожа на шаткий брак. При таком браке, если любовнику начинает надоедать присутствие сговорчивого мужа, он всегда может устроить скандал. У него есть одно преимущество. Он может выбрать время для удара. А я никаких скандалов не хочу.

Дэйнтри ненавидел несерьезность. Несерьезность в его представлении походила на тайный код, и он не знал, по какой книге этот код составлен. Дэйнтри мог читать телеграммы и донесения с грифом «совершенно секретно», но несерьезность была для него тайной, к разгадке которой он не имел ключа. Он сказал:

– Лично я скорее подам в отставку, чем стану что-то прикрывать.

И он с такой силой поставил стакан с виски на стол, что отлетел кусочек хрусталя. «И это тоже леди Харгривз, – подумал он. – Наверняка это она настояла на хрустале».

– Извините, – сказал он.

– Вы, конечно, правы, Дэйнтри, – сказал Харгривз. – Забудьте про стакан. Пожалуйста, не считайте, что я заставил вас приехать в такую даль, чтобы убедить ничего не предпринимать, даже если у нас будет достаточно улик… Но суд – не обязательно самое правильное решение. Русские в подобных случаях, как правило, не предают своих людей суду. Суд над Пеньковским в моральном плане куда больше укрепил наше положение – его значение было даже преувеличено, причем не только нами, но и ЦРУ. И тем не менее я до сих пор не могу понять, зачем русские это устроили. Жаль, я не шахматист. Вы играете в шахматы, Дэйнтри?

– Нет, моя игра – бридж.

– Русские не играют в бридж – во всяком случае, насколько мне известно.

– Это так важно?

– Мы играем в игры, Дэйнтри, в разные игры, все мы. И очень важно не принимать игру слишком серьезно, иначе можно проиграть. Надо вести себя гибко, и, естественно, чрезвычайно важно играть в одну и ту же игру.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Дэйнтри, – но я не понимаю, о чем вы.

Дэйнтри сознавал, что перебрал виски, и шеф с Персивалом намеренно избегают смотреть друг на друга, желая унизить его. «У них вот голова крепкая, как орех, – подумал он, – как орех».

– Может быть, выпьем еще виски, – предложил шеф, – или хватит? День был длинный и сырой. Как вы, Персивал?

Дэйнтри сказал:

– Я бы выпил еще.

Персивал разлил виски.

– Извините за назойливость, – сказал Дэйнтри, – но мне хотелось бы немного прояснить дело до того, как лечь спать, иначе я не засну.

– Все, право же, очень просто, – сказал шеф. – Проведите, если угодно, максимально строгую проверку. Возможно, птицу удастся поднять в воздух без особого груда. Тот, за кем мы охотимся, довольно скоро поймет, что происходит, – если, конечно, он виноват. Можно придумать какой-нибудь тест – старая техника маркированной пятерки редко дает осечку. Когда мы уверимся, что нашли кого нужно, тогда, мне кажется, надо будет просто его убрать. Никаких судов, никакой шумихи. Если нам сначала удастся получить информацию о его контактах, – тем лучше, но мы не должны устраивать публичный бой, а потом получать пресс-конференцию в Москве. Арест тоже исключается. Если он сидит в Шестом отделе, никакая поставленная им информация не причинит нам такого вреда, как скандал, вызванный судебным процессом.

– Убрать? Вы хотите сказать…

– Я знаю, это для нас нечто новое. Скорее так поступают в КГБ или ЦРУ. Потому я и хотел, чтобы при нашем разговоре присутствовал Персивал. Нам может понадобиться помощь его ученых мальчиков. Все как обычно. По возможности, свидетельство о смерти, подписанное врачом. И никаких дознаний. Легко подстроить самоубийство, но самоубийство всегда влечет за собой дознание, а это может привести и к запросу в палате общин. Всем ведь теперь известно, что подразумевается под «одним из управлений Форин-офиса». «А не пострадала ли от этого безопасность страны?» Вы знаете, какие вопросы наверняка зададут с задних скамей. И никто тогда не поверит официальному ответу. Уж американцы-то, безусловно, не поверят.

– Да, – сказал Персивал, – я понимаю. Он должен умереть тихо, спокойно и без боли, бедняга. Боль иногда отражается на лице, а ведь надо учитывать родственников. Естественная смерть…

– Я понимаю, это довольно трудно – при наличии всех этих новых антибиотиков, – сказал шеф. – Представим себе на мгновение, что это Дэвис – ему ведь немногим больше сорока. В самом расцвете.

– Согласен. Можно, пожалуй, устроить сердечный приступ. Если только… Кто-нибудь знает, он много пьет?

– Вы что-то сказали насчет портвейна, верно, Дэйнтри?

– Я же не говорю, что это он совершил преступление, – сказал Дэйнтри.

– Никто из нас этого не говорит, – сказал шеф. – Мы только взяли Дэвиса в качестве примера… чтобы легче было изучить проблему.

– Мне хотелось бы увидеть его медицинскую карту, – сказал Персивал, – и под каким-нибудь предлогом познакомиться с ним самим. Ведь он в известном смысле станет моим пациентом. То есть я хочу сказать, если…

– Это вы с Дэйнтри каким-нибудь образом устроите. Большой спешки нет. Мы должны быть абсолютно уверены в том, что это тот человек, которого мы ищем. А теперь… после такого долгого дня – так много было зайцев и так мало фазанов… приятного вам сна. Завтрак подадут вам в комнату. Яичница с беконом? С колбасой? Чай или кофе?

Персивал сказал:

– Для меня и кофе, и бекон, и яичницу с колбасой, если можно.

– В девять утра?

– В девять.

– А вам, Дэйнтри?

– Только кофе и тосты. Если можно, в восемь утра. Я никогда долго не сплю, и меня ждет много работы.

– Вам надо больше отдыхать, – сказал шеф.

Полковник Дэйнтри вынужден был часто бриться. Он уже побрился перед ужином, но сейчас вторично провел своим «ремингтоном» по подбородку. Сбросив с электробритвы пыльцу на умывальник и прогорев его пальцами, он почувствовал себя удовлетворенным. После чего включил электрическую зубную щетку. Легкое гудение заглушило стук в дверь, и потому он немало удивился, увидев в зеркале отворяющуюся дверь и неуверенно остановившегося доктора Персивала.

– Извините, что беспокою вас, Дэйнтри.

– Входите, пожалуйста. Забыли что-нибудь с собой прихватить? Может, вам одолжить что-то?

– Нет, нет. Я просто хотел перекинуться с вами словцом, прежде чем ложиться. Забавная у вас игрушка. И модная. Она действительно лучше обычной зубной щетки?

– Вода попадает между зубов и промывает их, – сказал Дэйнтри. – Мне эту штуку рекомендовал мой дантист.

– А я всегда ношу с собой зубочистку, – заметил Персивал. И вынул из кармана красную коробочку от «Картье». – Прелестная, верно? Золотая – восемнадцать карат. Ею еще мой отец пользовался.

– По-моему, моя штука более гигиенична, – сказал Дэйнтри.

– Ну, я в этом не так уж уверен. Зубочистку легко вымыть. Я ведь, знаете ли, до того как вошел в состав группы, был консультантом широкого профиля на Харли-стрит. Не знаю, зачем я понадобился Фирме – наверное, чтобы подписывать свидетельства о смерти. – Он стал прохаживаться по комнате, с интересом разглядывая все, что в ней было. – Надеюсь, вы не прибегаете к помощи всей этой фтористой ерунды. – Он задержался у фотографии, стоявшей в кожаной рамке на ночном столике. – Это ваша супруга?

– Нет. Дочь.

– Хорошенькая девушка.

– Мы с женой разъехались.

– А я никогда не был женат, – заметил Персивал. – По правде говоря, меня никогда особенно не тянуло к женщинам. Не поймите меня превратно – к мальчикам тоже. А вот к хорошему ручью с форелью… Знаете такую речку – Оби?

– Нет.

– Совсем маленький ручеек с пребольшущими рыбинами.

– Не могу сказать, чтобы я когда-либо интересовался рыбной ловлей, – сказал Дэйнтри и занялся промыванием своей игрушки.

– До чего люблю ходить вокруг да около! – заметил Персивал. – Никогда не подхожу прямо к делу. Это опять же как на рыбной ловле. Иногда приходится раз сто забросить леску, прежде чем клюнет.

– Я ведь не рыба, – сказал Дэйнтри, – и сейчас уже далеко за полночь.

– Дорогой мой, я, право же, прошу извинения. Я задержу вас не более минуты – обещаю. Просто мне не хотелось, чтобы вы легли спать во взволнованном состоянии.

– А разве я взволнован?

– Мне показалось, вас несколько шокировала позиция, занятая шефом, – я хочу сказать в отношении всего вообще.

– Да, возможно.

– Вы не так давно работаете с нами, верно ведь, иначе вы бы знали, что мы живем – каждый в своем ящичке… понимаете… в ящичке.

– Ничего не понимаю.

– Да, вы это уже говорили, верно? Понимать в нашем деле совсем не обязательно. Я вижу, вас поселили в комнате Бена Николсона [Николсон Бен (1894-1982) – английский художник].

– Я не…

– А меня – в комнате Миро [Миро Хуан (1893-1983) – испанский живописец и скульптор]. Хорошие литографии, верно? Собственно, это была моя идея – украсить ими стены. Леди Харгривз хотела повесить какие-нибудь охотничьи сценки. Чтобы сочеталось с фазанами.

– Я не понимаю современных картин, – сказал Дэйнтри.

– Взгляните на вот это творение Николсона. Как все продумано и уравновешено. Все квадраты разного цвета. И однако же, как счастливо они сосуществуют. Никакого диссонанса. У этого художника поразительный глаз. Измените один цвет – даже размер квадрата, – и получится ерунда. – Персивал указал на желтый квадрат. – Вот это наш Шестой отдел. Отныне это ваш квадрат. Вам не надо заботиться о синем и красном. Ваше дело нащупать нужного человека и сообщить мне. А за то, что происходит в синем и красном квадратах, вы не несете ответственности. Да, собственно, и за желтый квадрат – тоже. Вы только сообщите. И никаких укоров совести. Никакого чувства вины.

– Последствия не вытекают из поступка. Вы это хотите сказать?

– Решение о последствиях будут принимать в другом месте, Дэйнтри. Вы не должны слишком серьезно воспринимать сегодняшний разговор. Шеф любит выпускать в воздух идеи, а потом смотреть, куда они упадут. Он любит шокировать. Вы же знаете про случай каннибализма. Насколько мне известно, преступник – если он действительно преступник – будет по старинке передан в руки полиции. Так что у вас нет оснований не спать. Просто попытайтесь понять картину Николсона. Особенно вглядитесь в желтый квадрат. Если вы сможете увидеть картину моими глазами, вы хорошо будете сегодня спать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Молодой, преждевременно состарившийся человек с волосами до плеч и потусторонним взором аббата восемнадцатого века подметал пол в дискотеке, что на углу Литтл-Комптон-стрит, когда Кэсл проходил мимо.

Кэсл приехал более ранним поездом, чем обычно, и до появления на службе у него было еще три четверти часа. Сохо в эту пору казался таким же невинным и романтическим, как в дни его юности. Вот здесь, на углу, он впервые услышал иностранную речь, а в маленьком дешевом ресторанчике рядом выпил свой первый бокал вина; перейти на другую сторону Олд-Комптон-стрит было для него в те дни все равно что пересечь Ла-Манш. Сейчас, в девять утра, все стриптизы были еще закрыты – открыты были только продуктовые магазинчики, которые сохранились в его памяти с тех времен. Лишь имена возле звонков – Лулу, Мими и подобные – указывали на то, какая жизнь шла на Олд-Комптон-стрит во второй половине дня и по вечерам. По тротуарам в люки стекала чистая вода, и хозяйки спешили мимо под бледным, подернутым дымкой небом, таща с победоносно веселым видом матерчатые сумки, из которых торчали салями и ливерная колбаса. Сейчас не было видно ни единого полисмена, хотя после наступления темноты они будут прогуливаться тут парами. Кэсл пересек мирную улицу и вошел в книжный магазин, куда вот уже несколько лет повадился заглядывать.

Магазин был необычно респектабельный для этого района Сохо, совсем непохожий на тот, что находился через улицу под вывеской, на которой ярко-красными буквами стояло просто «Книги». В витрине того магазина лежали журналы с голыми девицами, которые никто никогда не покупал, – они были как знак из давно всем известного кода, обозначавший, чем можно тут поживиться и на что потратить деньги. А в витрине магазина «Холлидей-энд-Сан» – напротив ярко-красной вывески – стояли книги, выпущенные издательствами «Пенгвин» и «Эверимен», а также подержанные экземпляры мировой классики. Сына в магазине никогда не было видно, – там сидел лишь старший Холлидей, седой и сгорбленный, и с любезным видом, таким же неизменным, как и старый костюм, в котором он, наверное, хотел бы и в гробу лежать, встречал покупателей. Всю свою деловую переписку он вел от руки, и сейчас как раз писал одно из писем.

– Отличное осеннее утро, мистер Кэсл, – заметил мистер Холлидей, с великим тщанием выводя: «Ваш покорный слуга».

– За городом утром был легкий морозец.

– Что-то рановато, – заметил мистер Холлидей.

– Скажите, нет ли у вас «Войны и мира»? Я никогда не читал этой книги. Похоже, пора за нее взяться.

– Вы уже закончили «Клариссу», сэр?

– Нет, но боюсь, застрял. При одной мысли, что надо прочесть еще столько томов… Словом, нужно переключаться на что-то другое.

– Издание «Макмиллана» уже разошлось, но, по-моему, у меня есть хоть и подержанный, однако довольно чистый экземпляр из серии «Мировая классика» – все в одном томе. Перевод Эйлмера Мода. А лучше Эйлмера Мода никто не переводил Толстого. Он ведь был не просто переводчиком, но и другом автора. – Мистер Холлидей положил перо и огорченно посмотрел на «Ваш покорный слуга». Ему явно не нравилось, как он вывел эти слова.

– Вот этот перевод я и хочу иметь. Два экземпляра, пожалуйста.

– Могу ли осведомиться, сэр, как ваши дела?

– Сын у меня болен. Корь. О, ничего опасного. Пока никаких осложнений.

– Рад это слышать, мистер Кэсл. Корь в наши дни может вызвать немало тревог. На службе, надеюсь, тоже все в порядке? Никаких кризисов на международном горизонте?

– Мне, во всяком случае, об этом не известно. Все очень тихо. Так что я всерьез подумываю уйти на покой.

– Мне очень жаль это слышать, сэр. Джентльмены, много поездившие по свету, нужны нам в нашей внешней политике. Вам, я уверен, дадут хорошую пенсию?

– Сомневаюсь. А как у вас идут дела?

– Тихо, сэр, очень тихо. Вкусы меняются. Помню, в сороковые годы люди стояли в очереди за новым томом «Мировой классики». А нынче на великих писателей очень маленький спрос. Старики стареют, а молодежь… похоже, слишком долго они остаются молодыми, и вкусы у них не такие, как у нас… Вот у моего сына дела идут куда лучше – в той лавке через дорогу.

– Среди его покупателей, наверно, есть люди со странностями.

– Я предпочитаю не обсуждать этого, мистер Кэсл. Наши магазины никак между собой не связаны. Я этого правила твердо держусь. Ни один полисмен не явится сюда за… между нами говоря, «взяткой». Собственно, никакого реального вреда то, чем торгует мой сын, принести не может. Я бы сказал, это все равно что пытаться обратить в свою веру тех, кто уже обращен. Нельзя испортить испорченных, сэр.

– Надо мне будет как-нибудь познакомиться с вашим сыном.

– Он приходит сюда по вечерам помочь мне с бухгалтерией. Голова у него куда лучше работает с цифрами, чем у меня. Он часто спрашивая про вас, сэр. Интересуется, что вы покупаете. По-моему, он иногда завидует, что у меня такие клиенты, хоть их и немного. К нему-то приходят крадучись, сэр. Там о книгах не говорят, как мы с вами.

– Не могли бы вы сказать сыну, что у меня есть «Мосье НиколА» [имеется в виду «Господин Никола, или Разоблаченное человеческое сердце» – шестнадцатитомный автобиографический роман французского писателя Ретифа де Ла Бретонна (1734-1806), в котором изображаются нравы Франции XVIII в. и с беспощадной откровенностью анализируются психологические мотивы человеческого поведения], – я бы охотно продал эту книгу. Думаю, для вас она не совсем подходит.

– Я не уверен, сэр, что это и его товар. Согласитесь, это же своего рода классика – название для покупателей сына ничего не говорит, а книга дорогая. В каталоге она попадет в рубрику «Эротика», а не «Курьезы». Может, конечно, кто-нибудь и захочет взять ее на время. Понимаете, большую часть книг сын дает под залог. Сегодня человек берет книгу, а завтра обменивает ее на другую. Его книг люди не держат, как, к примеру, прижизненное собрание сочинений сэра Вальтера Скотта.

– Так вы не забудете сказать сыну? «Мосье Никола».

– Нет, что вы, сэр. Ретиф де Ла Бретонн. Ограниченный тираж. Выпущено «Родкером». Память у меня по части старых книг энциклопедическая. А «Войну и мир» вы с собой возьмете? Тогда разрешите мне пять минут порыться в подвале.

– Можете отослать мне ее по почте в Беркхэмстед. Все равно у меня сегодня нет времени читать. Только не забудьте сказать вашему сыну…

– Разве я когда-либо забывал что-то передать, сэр?

Выйдя из магазина, Кэсл перешел через улицу и заглянул в заведение напротив. Он обнаружил там лишь молодого прыщавого юнца, уныло продвигавшегося вдоль полки с книгами «Только для мужчин» и журналами «Пентхаус»… В глубине лавки висела зеленая репсовая занавеска. За нею, по всей вероятности, скрывались более дорогостоящие и мудреные предметы, равно как и более застенчивые покупатели, а также, очевидно, и молодой Холлидей, с которым Кэсл ни разу еще не имел счастья встретиться – если счастье правильное тут слово, подумал он.

На сей раз Дэвис явился на службу раньше Кэсла.

– Я пришел сегодня пораньше, – извиняющимся тоном объявил он. – Сказал себе: новая метла ведь, может, все еще метет. Вот я и подумал: надо проявить усердие… оно не повредит.

– С утра Дэйнтри здесь не появится – сегодня же понедельник. А он отправился на уик-энд куда-то на охоту. Из Заира ничего больше не поступало?

– Ровным счетом ничего. Янки просят дать более подробную информацию о китайской миссии в Занзибаре.

– Нам нечего им дать. Теперь это уже забота Пятого управления.

– По тому, как квохчут янки, можно подумать, что Занзибар у них под боком, вроде Кубы.

– Так он действительно у них почти под боком – в эпоху реактивных-то самолетов.

В комнату вошла генеральская дочка Синтия с двумя чашками кофе и телеграммой. На девушке были коричневые брючки и свитер. Что-то роднило ее с Дэвисом: она тоже любила изображать из себя нечто другое, чем на самом деле. Если правоверный Дэвис, казалось, заслуживал не больше доверия, чем букмекер, то Синтия, существо домашнее, выглядела этаким лихим бойцом-десантником. Жаль только, что она была не слишком сильна по части орфографии – правда, в ее орфографии, равно как и в имени, было, пожалуй, что-то от елизаветинских времен. По-видимому, она искала Филипа Сидни [Сидни, сэр Филип (1554-1586) – английский писатель, блестяще образованный придворный и дипломат, погиб во время войны Англии с Испанией], а нашла пока только Дэвиса.

– Из Лоренсу-Маркиша, – сказала Синтия Кэслу.

– Это по твоей части, Дэвис.

– Захватывающе интересно, – объявил Дэвис. – «Ваш номер двести пятьдесят три от десятого сентября пришел весь перевранный». Это уже по твоей части, Синтия. А ну-ка, быстро зашифруй снова, да напиши на этот раз правильно. Так оно лучше будет. Знаете, Кэсл, когда я поступал сюда, я был романтиком. Думал, буду заниматься атомными секретами. Взяли-то ведь меня только потому, что я хороший математик, да и в физике соображаю неплохо.

– Атомные секреты – это Восьмой отдел.

– Я думал, что, по крайней мере, хоть научусь пользоваться всякими забавными штуками вроде невидимых чернил. Вы-то, я уверен, все знаете про невидимые чернила.

– В свое время знал – все, вплоть до использования птичьего помета. Обучили меня всему этому, а потом, в конце войны, послали с заданием. Дали такую красивую деревянную коробочку, в которой, как в школьных штативах на занятиях химией, были расставлены бутылочки. А потом дали еще электрический чайник… и набор пластмассовых спиц для вязания.

– Это еще для чего?

– Вскрывать письма.

– И вам пригодилось? Я хочу сказать, вы вскрыли хоть одно письмо?

– Нет, хотя один раз пытался. Меня учили вскрывать конверты не там, где они заклеены, а сбоку, и, запечатывая снова, пользоваться тем же клеем. Так вот, в том случае у меня не было нужного клея и, прочитав письмо, я вынужден был его сжечь. Все равно ничего важного в нем не было. Просто любовное послание – и только.

– А как насчет «люгера»? [автоматический пистолет] У вас же наверняка был «люгер». Или авторучка со взрывателем?

– Нет. Мы никогда не подражали Джеймсу Бонду [речь идет о герое шпионских романов английского писателя Иана Ланкастера Флеминга (1908-1964), агенте Британской контрразведки под номером 007, неуязвимом супермене: нули в его номере означают право на убийство противника в случае необходимости]. Мне не разрешалось носить оружие, а единственной машиной у меня была подержанная малолитражка «мини-моррис».

– Уж могли бы дать нам хотя бы один «люгер» на двоих. Как-никак мы живем во времена терроризма.

– Зато у нас с тобой есть радиотелефон, – сказал Кэсл, надеясь этим утешить Дэвиса. Он уловил горькие нотки, которые всегда появлялись в речи Дэвиса, когда ему бывало не по себе. Выпил лишнюю рюмку портвейна, или Синтия его расстроила.

– А вы когда-нибудь имели дело с микрофишками, Кэсл?

– Никогда.

– Даже такой бывалый вояка, как вы? А какая была самая серьезная секретная информация, которой вы располагали, Кэсл?

– Как-то раз я заранее знал дату высадки войск.

– В Нормандии?

– Нет, нет. Всего лишь…

– Разве мы туда высаживались? Я совсем забыл… а может быть, и не знал. Ну что ж, старина, думаю, надо нам стиснуть зубы и посмотреть, что поступило из этого чертова Заира. Можете вы объяснить мне, почему янки так интересуются нашими предсказаниями насчет добычи меди?

– Я полагаю, это влияет на их бюджет. И может повлиять на программы помощи. А вдруг правительство Заира надумает получать помощь откуда-то еще. Вот видите, мы и нашли, что требовалось – донесение номер триста девяносто семь: некто с весьма славянской фамилией обедал двадцать четвертого с президентом.

– Неужели мы даже это должны сообщать ЦРУ?

– Конечно.

– И вы полагаете, что в ответ они выдадут нам хоть один маленький секретик об управляемых ракетах?

Это явно был один из наихудших дней Дэвиса. Даже глаза у него пожелтели. Одному Богу известно, какой смесью он накачался накануне в своем холостяцком логове на Дэйвис-стрит. Дэвис сказал мрачно:

– Джеймс Бонд уже давно бы потрахал Синтию. На песчаном берегу, под жарким солнцем. Передайте-ка мне карточку на Филипа Дибба, хорошо?

– Какой у него номер?

– Пятьдесят девять-восемьсот-дробь три.

– А что там с ним?

– Да есть слушок, что он не по своей воле ушел с поста директора почты в Киншасе. Слишком много напечатал «левых» марок для своей коллекции. Уходит со сцены наш самый влиятельный в Заире агент. – Дэвис подпер голову руками и по-собачьи взвыл от горя.

– Я знаю, каково тебе, Дэвис, – сказал Кэсл. – Иной раз мне самому хочется уйти в отставку… или переменить работу.

– Слишком для этого поздно.

– Не знаю. Сара говорит, я мог бы засесть за книгу.

– Но есть же Акт о хранении государственных тайн.

– Книгу не про нас. Про апартеид.

– Едва ли это можно назвать самой популярной темой.

Дэвис перестал что-то писать в карточке Дибба.

– Шутки в сторону, старик, – сказал он, – пожалуйста, и не думайте об этом. Я без вас тут не смогу. Просто взорвусь, если не будет рядом человека, с которым можно над чем-то посмеяться. Ведь при всех остальных я даже улыбнуться боюсь. Даже когда я с Синтией. Я люблю ее, но она такая чертовски лояльная, что вполне может донести, сказать, что я неблагонадежный. Полковнику Дэйнтри. Недаром Джеймс Бонд убил девушку, с которой спал. Вся разница лишь в том, что я-то с Синтией даже и не переспал.

– Я же несерьезно, – сказал Кэсл. – Ну как могу я уйти? Куда я отсюда пойду? Только в отставку. Мне шестьдесят два года, Дэвис. Я уже перешагнул пенсионный рубеж. Иной раз думаю, про меня просто забыли или, может, потеряли мое досье?

– Вот тут нас просят разработать некоего Агбо, сотрудника «Радио Заир». Пятьдесят девять-восемьсот предлагает его в качестве помощника агента.

– Чего ради?

– У него есть контакт на «Радио Гана».

– Что-то он не представляется очень ценным. И потом, Гана – не наша территория. Передай это в сектор Шесть-В, посмотрим, может, они сумеют его использовать.

– Не торопитесь, Кэсл, зачем же нам отдавать сокровище. Откуда мы знаем, что нам отколется от агента Агбо? Из «Радио Гана» мы ведь можем проникнуть на «Радио Гвинея». Да мы этим и Пеньковского переплюнули бы. Вот это была бы победа! ЦРУ никогда еще не проникало так глубоко в Черную Африку.

Это явно был один из наихудших дней Дэвиса.

– Быть может, здесь, в Шестом-А, мы видим только все самое нудное, – заметил Кэсл.

В комнату снова вошла Синтия с конвертом для Дэвиса.

– Распишитесь тут и подтвердите получение.

– А что в нем?

– Откуда же мне знать? Что-то от администрации. – Она взяла единственную бумажку, лежавшую в корзине «Для исходящих». – И это все?

– Мы не слишком завалены сейчас работой, Синтия. Пойдете с нами пообедать – вы свободны?

– Нет, мне надо сегодня кое-что припасти на ужин. – И она решительно закрыла за собой дверь.

– Ну что ж, значит, в другой раз. Всегда в другой раз. – Дэвис вскрыл конверт. И сказал: – Что они еще намерены придумать?

– А в чем дело? – осведомился Кэсл.

– Вы такого не получали?

– А-а, медицинское обследование? Конечно. Уж и не помню, сколько раз меня проверяли за время службы. Это как-то связано со страховкой… или с пенсией. Прежде чем меня послали в Южную Африку, доктор Персивал – возможно, ты еще не встречался с доктором Персивалом – всячески пытался установить у меня диабет. Направили меня к специалисту, а тот нашел, что у меня не излишек сахара, а наоборот, слишком его мало… Бедняга Персивал. Думаю, связавшись с нами, он наверняка немного поотстал по части общей медицины. В этом учреждении соображения безопасности куда важнее правильного диагноза.

– Это дерьмо и подписано: «Персивал, Эммануэл Персивал». Ну и имечко: Эммануэл, это не тот, что приносит добрые вести? Они что, по-вашему, и меня собираются посылать за границу?

– А тебе хотелось бы?

– Я всегда мечтал когда-нибудь работать в Лоренсу-Маркише. Нашего человека там пора ведь уже менять. Там должен быть хороший портвейн, а? Революционеры – они наверняка тоже пьют портвейн. Вот если бы еще со мной поехала Синтия…

– А я считал, что тебе больше по душе холостяцкая жизнь.

– Я имел в виду не женитьбу. Джеймс Бонд ведь так и не женился. И потом, мне нравится португальская кухня.

– Сейчас кухня там, наверно, африканская. Ты знаешь что-нибудь о тех местах, кроме того, что сообщает нам в своих телеграммах Шестьдесят девять-триста?

– Я собрал целую картотеку ночных заведений и ресторанов до того, как у них произошла эта чертова революция. Сейчас они, возможно, все закрыты. А что до остального, то не думаю, чтобы Шестьдесят девять-триста знал половину того, что знаю о тех местах я. У него нет картотеки, да и вообще он такой чертовски серьезный – наверно, и в постели работает. Подумайте, сколько мы вдвоем могли бы списать на счет служебных трат.

– Вы вдвоем?

– Мы с Синтией.

– Какой же ты мечтатель, Дэвис. Да она никогда не выйдет за тебя. У нее же отец – генерал-майор.

– У каждого есть своя мечта. А о чем мечтаете вы, Кэсл?

– О, пожалуй, я мечтаю порой о безопасности. Не в том смысле, как понимает это Дэйнтри. А о безопасности жизни в отставке. С хорошей пенсией. Достаточной, чтобы я мог содержать и себя и жену…

– И вашего маленького паршивца?

– Да, и моего маленького паршивца, конечно.

– Не слишком-то они щедры на пенсии в нашем Управлении.

– Нет, не слишком, потому я и думаю, что ни ты, ни я не сумеем осуществить свою мечту.

– В любом случае… эта медицинская проверка должна что-то означать, Кэсл. Когда я был в Лиссабоне… наш человек повез меня в такую пещеру за Эсторилом, где слышно, как под твоим столиком плещет вода… Таких омаров я никогда больше не ел. Я читал, что такой же ресторан есть в Лоренсу-Маркише… Мне нравится даже их молодое вино, Кэсл. Право же, мне надо быть там, а не этому Шестьдесят девять-триста. Он не умеет ценить хорошую жизнь. Вы-то ведь знаете эти места, да?

– Мы провели там с Сарой две ночи – семь лет назад. В отеле «Полана».

– Всего две ночи?

– Я срочно покидал Преторию – ты эту историю знаешь: мне надо было опередить БОСС [управление государственной безопасности в ЮАР]. Я не чувствовал себя в безопасности так близко от границы. Мне хотелось, чтобы между Сарой и БОСС лег океан.

– Ах да, у вас ведь была Сара. Счастливчик. В отеле «Полана». С Индийским океаном за окном.

Кэслу вспомнилась холостяцкая квартира Дэвиса – немытые стаканы, журналы «Пентхаус» и «Нэйчур».

– Если, Дэвис, ты это серьезно надумал, я поговорю с Уотсоном. Предложу тебя в качестве замены.

– Достаточно серьезно. Я хочу бежать отсюда, Кэсл. Отчаянно хочу.

– Неужели тебе так худо?

– А что мы тут делаем – сидим и составляем никому не нужные телеграммы. И задираем нос от важности, потому что чуть больше других знаем про земляные орехи или про то, что сказал Мобуту [Мобуту (р. 1930) – политический и военный деятель республики Заир, с 1965 г. ее президент] на ужине в частном доме… А ведь я, знаете ли, пришел сюда в поисках волнующих впечатлений. Волнующих, Кэсл. Какой же я был болван! Просто не понимаю, как вы выдержали здесь столько лет.

– Возможно, оно легче, когда ты женат.

– Если я когда-нибудь женюсь, ни за что не стану жить здесь всю жизнь. Надоела мне до смерти эта чертова дряхлая страна, Кэсл: перерывы в снабжении электричеством, забастовки, инфляция. Цена на еду меня не волнует – убивает меня цена на хороший портвейн. Я поступил сюда в надежде поехать за границу, выучил португальский, а сижу здесь и отвечаю на телеграммы из Заира, в которых сообщается про земляные орехи.

– А мне всегда казалось, что ты доволен жизнью. Дэвис.

– О да, доволен, когда немного выпью. Влюбился я в эту девицу, Кэсл. Не могу выбросить ее из головы. Вот и паясничаю, чтобы ей понравиться, и чем больше паясничаю, тем хуже она ко мне относится. Может, если бы меня послали в Лоренсу-Маркиш… Она как-то тут сказала, что тоже хотела бы уехать за границу.

Зазвонил телефон.

– Это ты, Синтия?

Но это была не она. Это был Уотсон, шеф Шестого отдела.

– Это вы, Кэсл?

– Это Дэвис.

– Передайте трубку Кэслу.

– Да, – сказал Кэсл, – я у телефона. Слушаю вас.

– Шеф хочет вас видеть. Зайдите за мной, пожалуйста, по пути, когда будете спускаться.

Спускаться надо было долго, так как кабинет шефа находился в подвальном этаже, в бывшем винном погребе, сооруженном в 90-х годах прошлого века для одного миллионера. В помещении, где Кэсл и Уотсон ждали, когда над дверью шефа загорится зеленый свет, в свое время держали уголь и дрова, тогда как в кабинете шефа хранили лучшие в Лондоне вина. Ходили слухи, будто в 1946 году, когда Управление завладело этим домом и архитектор начал его перестраивать, в винном погребе была обнаружена фальшивая стена, за которой лежало, словно мумии, замурованное сокровище миллионера – вина редчайших урожаев. Какой-то невежественный клерк из министерства общественных работ – гласила легенда – продал их по цене обычных столовых вин военному универмагу. Скорее всего это был сплошной вымысел, но всякий раз, как на аукционе «Кристи» продавали старое, представляющее историческую ценность вино, Дэвис мрачно говорил:

– Это из наших запасов.

Красный свет горел бесконечно долго. Вот так же бесконечно долго сидишь в машине и ждешь, когда очистят дорогу от обломков аварии.

– Вы не знаете, что стряслось? – спросил Кэсл.

– Нет. Он просто попросил меня представить ему всех, кто работает в Шестом отделе и кого он еще не видел. Он уже покончил с сектором Шесть-Б, и теперь ваш черед. Я вас представлю и уйду. Так принято. Остатки колониальных времен, на мой взгляд.

– С бывшим шефом я однажды встречался. Перед тем, как в первый раз поехать за границу. У него был монокль с черным стеклом. Жутковато как-то, когда на тебя смотрит этакое черное О, но шеф тогда лишь пожал мне руку и пожелал удачи. Меня, случайно, не собираются снова посылать за границу?

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Напомните мне, пожалуйста, поговорить о Дэвисе.

Загорелся зеленый свет.

– Надо было мне сегодня утром тщательнее побриться, – сказал Кэсл.

В облике Харгривза – в отличие от прежнего шефа – не было ничего, наводящего жуть. На столе у него лежала пара мертвых фазанов, а сам он говорил по телефону.

– Я привез их сегодня утром. Мэри подумала, что это может доставить вам удовольствие. – Он указал рукой на два кресла.

«Так вот, значит, где полковник Дэйнтри провел уик-энд, – подумал Кэсл. – Стрелял фазанов или докладывал о состоянии безопасности?» Будучи хорошо знаком с протоколом, Кэсл выбрал себе кресло поменьше и более жесткое.

– Она вполне здорова. Немного дает себя знать ревматизм в левой ноге, но это и все, – сказал Харгривз и повесил трубку.

– Это Морис Кэсл, сэр, – сказал Уотсон. – Он возглавляет сектор Шесть-А.

– «Возглавляет» звучит как-то уж слишком значительно, – заметил Кэсл. – Нас ведь только двое.

– Вы имеете допуск к сугубо секретной информации, верно? Вы… и находящийся под вашим руководством Дэвис.

– А также под руководством Уотсона.

– Да, конечно. Но Уотсон отвечает за весь Шестой отдел. Я полагаю, немало дел вы препоручаете вести им самим, Уотсон?

– Я считаю, что только сектор Шесть-С требует моего неослабного внимания: Уилкинс ведь не так давно у нас. Он еще должен вжиться.

– Ну, не буду вас задерживать, Уотсон. Благодарю, что привели Кэсла. – Харгривз провел рукой по перьям одной из убитых птиц. И сказал: – Я тоже вживаюсь, как Уилкинс. Насколько я понимаю, мало что изменилось с тех пор, когда я в молодости служил в Западной Африке. Уотсон – это как бы комиссар провинции, а вы – комиссар района и в рамках своей территории предоставлены в значительной мере самому себе. Но вы, конечно, и Африку тоже знаете, верно?

– Только Южную Африку, – сказал Кэсл.

– Да, совсем забыл. В моем представлении Южная Африка никогда не была подлинной Африкой. Да и Северная – тоже. Этим занимается сектор Шесть-С, верно? Дэйнтри все это мне разъяснил. Во время уик-энда.

– Хорошо постреляли, сэр? – осведомился Кэсл.

– Средне. По-моему, Дэйнтри не вполне удовлетворен. Будущей осенью надо вам туда приехать и попробовать самому.

– От меня мало толку, сэр. Я ни разу в жизни еще не стрелял, даже в человека.

– Вот тут вы правы: человек – это наилучшая мишень. Откровенно говоря, мне тоже птицы наскучили. – Шеф опустил взгляд на лежавшую перед ним бумагу. – Вы отлично поработали в Претории. Тут сказано, что вы первоклассный администратор. Вы значительно сократили расходы резидентуры.

– Я принял пост после человека, который умел блестяще вербовать агентов, но плохо соображал по части финансов. А мне это дается легко. До войны я некоторое время работал в банке.

– Дэйнтри пишет тут, что у вас в Претории были неприятности личного характера.

– Я бы не назвал это «неприятностями». Я влюбился.

– Да. Так тут и сказано. В африканку. Эти ребята называют их всех без разбора «банту». Вы нарушили их расовые законы.

– Теперь мы вне опасности: мы женаты. Но там нам действительно пришлось туго.

– Да. Вы нам об этом сообщали. Хотел бы я, чтобы все наши люди, когда у них случаются неприятности, так же правильно поступали. Вы боялись, что южноафриканская полиция доберется до вас и уж отделает как следует.

– Нельзя было человеку столь уязвимому оставаться вашим резидентом.

– Как видите, я весьма внимательно просмотрел ваше досье. Мы велели вам тут же убираться оттуда, хотя нам и в голову не приходило, что вы можете взять с собой эту девицу.

– Ее проверили в Центре. Ничего дурного не было обнаружено. Вы считаете, что мне не следовало увозить ее оттуда? Она ведь была моей связной с африканскими агентами. Моей легендой было серьезное изучение апартеида в свободное от работы время, но полиция, если бы забрала мою нынешнюю жену, могла бы расколоть ее. Поэтому я и вывез ее через Свазиленд в Лоренсу-Маркиш.

– О, вы правильно поступили, Кэсл. А теперь вы женаты и у вас есть ребенок. Надеюсь, все хорошо?

– Ну, если не считать того, что в данный момент у моего сына – корь.

– А, в таком случае надо следить за его глазами. Глаза – это слабое место. Собственно, я хотел вас видеть, Кэсл, в связи с визитом, который должен нанести нам через несколько недель некий господин Корнелиус Мюллер, один из руководителей БОСС. Я думаю, вы знали его, когда были в Претории.

– Безусловно, знал.

– Мы намерены ознакомить его с некоторыми материалами, которыми вы занимаетесь. Конечно, для того лишь, чтобы доказать нашу готовность сотрудничать с ними – до известных пределов.

– Он знает о Заире больше нас.

– Главным образом его интересует Мозамбик.

– В таком случае вам нужен Дэвис, сэр. Он больше в курсе дела, чем я.

– О да, конечно! Дэвис. Я с ним пока не встречался.

– И еще одно соображение, сэр. Когда я был и Претории, мы с Мюллером не очень ладили. Если вы еще раз заглянете в мое досье, то увидите, что именно он пытался шантажировать меня при помощи законов о взаимоотношениях между расами. Вот почему ваш предшественник велел мне убираться оттуда как можно скорее. Поэтому не думаю, чтобы это могло способствовать установлению контактов между мной и Мюллером. Лучше пусть с ним имеет дело Дэвис.

– Но вы же стоите над Дэвисом – естественнее, вам и встречаться с Мюллером. Это будет нелегко, я понимаю. Обе стороны наточат ножи, но элемент неожиданности даст вам очко. Вы отлично знаете, что ему не надо показывать. Крайне важно не раскрывать наших агентов – даже если для этого придется затемнить кое-какой важный материал. У Дэвиса же нет вашею опыта соприкосновения с БОСС… и с этим их Мюллером.

– А почему мы должны что-то ему показывать, сэр?

– Вы когда-нибудь задумывались, Кэсл, что произойдет с Западом, если золотые копи Южной Африки закроются из-за расовой войны. И война эта ведь может быть проиграна, как во Вьетнаме. До того, как политики успеют договориться, чем заменить золото. И Россия станет главным его поставщиком. Это будет, пожалуй, посложнее нефтяного кризиса. А еще алмазные копи… Компания «Де Бирс вест» покрупнее, чем «Дженерал моторс». Алмазы ведь не устаревают, как автомобили. А есть и кое-что посерьезнее золота и алмазов – там же добывают уран. Я полагаю, вам еще не говорили про секретный документ Белого дома об операции под кодовым названием «Дядюшка Римус».

– Нет. Ходили, правда, слухи…

– Так вот хотите вы или нет, а мы, Южная Африка и Штаты будем осуществлять совместно операцию «Дядюшка Римус». Поэтому мы должны держаться любезно с господином Мюллером – даже если он и шантажировал вас.

– И мне надо будет показать ему?..

– Информацию о партизанах, о поставках, осуществляемых, невзирая на блокаду, в Родезию, о новых людях, ставших у власти в Мозамбике, о проникновении русских и кубинцев… информацию экономического характера.

– А что же остается?

– Попридержите информацию о китайцах. Южноафриканцы склонны валить их в одну кучу с русскими. А может настать день, когда китайцы нам понадобятся. Мне эта операция «Дядюшка Римус» нравится не больше, чем вам. Политические деятели называют это «реалистической политикой», а реалистический подход в той Африке, которую я знал, никогда еще никому не сослужил доброй службы. Моя Африка была моей сентиментальной любовью. Я по-настоящему любил ту Африку, Кэсл. Китайцы, да и русские и американцы не любят ее… тем не менее мы должны работать рука об руку с Белым домом и господином Мюллером и участвовать с ними в операции «Дядюшка Римус». До чего же все было легко в добрые старые времена, когда мы имели дело с вождями племен и шаманами, и школами в буше, и дьяволами, и королевами дождя. Моя Африка еще была немного похожа на ту, которую описывал Райдер Хаггард [Хаггард Генри Райдер (1856-1925) – английский писатель, автор приключенческих романов, действие их происходит на разных континентах, в том числе и в Африке, в изображении которой превалируют экзотические мотивы и утверждается культ сильной личности, прежде всего белого человека]. Неплохое было местечко. Император Чака [Чака (ок. 1787-1828) – зулусский правитель, глава объединения родственных южноафриканских племен] был намного лучше фельдмаршала Амина Дада [Амин Дада (р. 1925) – политический и военный деятель Уганды, в 1971 г. пришел к власти в результате переворота, в 1979 г. был свергнут]. Ну, в общем, постарайтесь быть пообходительнее с Мюллером. Он ведь личный представитель самого шефа БОСС. Я бы предложил вам сначала принять его дома – в порядке оздоровительной шокотерапии.

– Не знаю, согласится ли жена.

– Скажите ей, что это я прошу. Но решение за ней: если ей это слишком мучительно…

Уже на пороге Кэсл обернулся, вспомнив о своем обещании.

– Можно мне замолвить слово за Дэвиса, сэр?

– Конечно. А в чем дело?

– Слишком долго он сидит в Лондоне. Мне кажется, надо бы его послать при первой же возможности в Лоренсу-Маркиш. Пусть сменит агента Шестьдесят девять-триста – тот тоже наверняка уже нуждается в перемене мест.

– Это Дэвис просил вас со мной поговорить?

– Не совсем, но мне кажется, он был бы рад уехать из Лондона – куда угодно. У него нервы на пределе, сэр.

– В связи с чем?

– Сложности с девушкой, насколько я понимаю. И надоело ему сидеть за канцелярским столом.

– О, насчет того, что надоело сидеть за канцелярским столом, – это я понимаю. Посмотрим, что можно для него сделать.

– Я действительно немного за него беспокоюсь.

– Обещаю вам, Кэсл, не забыть о нем. Кстати, этот визит Мюллера – сугубо секретен. Вы же знаете, как мы любим, чтобы наши ящики были крепко закрыты. Так вот, у вас теперь будет ваш личный ящичек. Я не говорил об этом даже Уотсону. А вы не должны ничего говорить Дэвису.

2

В середине октября Сэм все еще считался в карантине. Осложнений у него не было, и, значит, в будущем хотя бы с этой стороны можно было ничего не опасаться, а его будущее всегда представлялось Кэслу полным непредсказуемых ловушек. Шагая в воскресенье утром по Главной улице, Кэсл вдруг почувствовал желание воздать благодарность Богу – пусть даже мифическому – за то, что опасность для Сэма миновала, и зашел на несколько минут в приходскую церковь. Служба близилась к концу, и прихожане – принарядившиеся, и немолодые, и совсем старые – пели стоя, со своеобразным вызовом «Там, вдали, зеленый холм за городской стеной», словно в глубине души сомневались в этом факте. Простая, немудреная эта сценка с единственным цветным пятном вызвала в памяти Кэсла местный пейзаж, который часто можно увидеть на примитивных картинках. Городскою стеной можно было счесть развалины крепости за железнодорожной станцией, а на зеленой холмистой общинной пустоши, в верхней части заброшенного стрельбища, когда-то стоял высокий фонарь, на котором вполне могли вешать людей. На мгновение Кэсл, как это ни невероятно, чуть не присоединился к окружавшим его людям и не уверовал в Бога – ведь не убудет же от него, если он шепотом вознесет благодарность Богу своего детства. Богу общинной пустоши и замка, за то, что с ребенком Сары ничего плохого пока не случилось. Но тут грохот сверхзвукового самолета раздробил слова гимна, старый витраж в западном окне задрожал, и задребезжал шлем крестоносца, висевший на колонне, напомнив Кэслу, что мир повзрослел. Кэсл поспешно вышел из церкви и купил воскресные газеты. Крупный заголовок на первой полосе «Санди экспресс» гласил: «В лесу найден труп ребенка».

Во второй половине дня Кэсл взял Сэма и Буллера и, решив не тревожить спящую Сару, отправился с ними на прогулку по пустоши. Он предпочел бы оставить Буллера дома, но пес наверняка залился бы лаем в знак протеста и разбудил бы Сару, а потому Кэсл постарался успокоить себя мыслью, что Буллер едва ли встретит на пустоши кошку. У Кэсла в душе всегда сидел страх после того лета три года тому назад, когда Провидение сыграло с ним злую шутку, неожиданно выведя его к компании, устроившей пикник среди берез, а с ними была роскошная кошка с голубым ошейником и малиновым шелковым поводком. Кошка – сиамская – не успела даже взвыть от возмущения или боли, как Буллер перегрыз ей хребет и швырнул труп через плечо, точно человек, закидывающий мешок в грузовик. После чего пес умчался в рощу, настороженно глядя по сторонам: ведь там, где одна кошка, наверняка должна быть и вторая, – и Кэслу пришлось одному предстать перед разгневанными и потрясенными участниками пикника.

Однако едва ли кто устраивает пикники в октябре. Тем не менее Кэсл отправился гулять, лишь когда солнце уже почти село, и всю дорогу по Кингс-роуд, затем мимо полицейского участка, что на углу Главной улицы, – вел Буллера на поводке. Но как только они перешли через канал и новые дома (они стояли тут уже четверть века, но все, чего не существовало, когда Кэсл был мальчиком, казалось ему новым, вместе с железнодорожным мостом) остались позади, он спустил Буллера, и тот, как хорошо выученный пес, тут же уселся и не спеша оставил свою метину на краю дорожки. Глаза его были устремлены куда-то вдаль, хотя смотрели в себя. Только в такие минуты Буллер выглядел умной собакой. Кэсл не любил Буллера: он купил пса с единственной целью – для спокойствия Сары, но Буллер оказался плохим сторожем, так что теперь был для всех только обузой, – правда, с чисто собачьим отсутствием здравого смысла он любил Кэсла больше всех остальных.

Папоротник стал уже тускло-золотым, как это бывает погожей осенью, и лишь на утеснике сохранились редкие цветы. Кэсл и Сэм тщетно пытались найти стрельбищные валы, которые холмиками красной глины некогда возвышались на пустоши. Теперь их затянуло пожухлой зеленью.

– Здесь расстреливали шпионов? – спросил Сэм.

– Нет, нет. Откуда ты это взял? Здесь просто практиковались в стрельбе. В первую мировую войну.

– Но ведь шпионы – они же есть, настоящие шпионы?

– Думаю, что да. А почему ты спрашиваешь?

– Просто хотел знать – только и всего.

А Кэсл вспомнил, как в таком же вот возрасте спрашивал отца, существуют ли на самом деле феи, и ответ был менее правдивым, чем тот, который он дал. Отец Кэсла был человек сентиментальный: ему хотелось любым способом внушить своему маленькому сыну, что на свете стоит жить. Так что незаслуженно было бы обвинять его в бесчестном поступке: он вполне мог бы возразить, что феи – это символ чего-то существующего. Ведь и нынче встречаются отцы, которые говорят своим детям, что существует Бог.

– Шпионы вроде Ноль-ноль-семь? [речь идет о герое шпионских романов английского писателя Иана Ланкастера Флеминга (1908-1964), агенте Британской контрразведки под номером 007, неуязвимом супермене: нули в его номере означают право на убийство противника в случае необходимости]

– Ну, не в точности такие. – Кэсл попытался переменить тему разговора. Он сказал: – Когда я был маленьким, я считал, что здесь, в старом блиндаже, среди траншей, живет дракон.

– А где же тут траншеи?

– Сейчас они заросли папоротником.

– А что такое дракон?

– Ну, видишь ли… это такое существо – из пасти его вырывается огонь, и оно покрыто панцирем.

– Как танк?

– Ну да, пожалуй, как танк. – Между воображением Кэсла и воображением мальчика пролегала пропасть, и это ставило Кэсла в тупик. – Скорее, как гигантский ящер, – сказал он. И тут же понял, что танков-то мальчик видел множество, а вот страну ящериц покинул еще до своего рождения.

– А ты когда-нибудь видел дракона?

– Однажды я видел, как из траншеи шел дым, и решил, что там сидит дракон.

– И ты испугался?

– Нет, в ту пору я боялся совсем другого. Я ненавидел школу, и у меня было мало друзей.

– А почему ты ненавидел школу? Я тоже буду ненавидеть школу? То есть настоящую школу.

– Враги у нас у всех разные. Возможно, тебе не понадобится помощь дракона, а мне она была нужна. Моего дракона ненавидел весь мир и хотел его убить. Люди боялись дыма и пламени, которые он выбрасывал из своей пасти, когда сердился. А я ночью потихоньку убегал из спальни в общежитии и относил ему коробки сардин из моих припасов. Он поджаривал сардины прямо в коробке своим дыханием. Он любил их есть горячими.

– Это было взаправду?

– Нет, конечно, нет, но сейчас мне кажется, будто все так и было. Как-то я лежал в общежитии в нашей спальне – накрылся простыней и плакал, потому что это была первая неделя семестра и до каникул было еще двенадцать бесконечно долгих недель и я боялся… всего боялся. Стояла зима, и вдруг я увидел, как окно в моей комнате затуманилось. Я протер стекло пальцами и посмотрел вниз. А там был дракон – он лежал на мокрой черной улице, будто крокодил в ручье. Раньше он ведь никогда не покидал пустоши, потому что все были против него, – я думал, что и против меня тоже. Полицейские даже держали в шкафу винтовки, чтобы пристрелить дракона, если он появится в городе. И однако же, вот он лежал внизу – лежал совсем тихо, и такие большие теплые клубы пара поднимались ко мне от его дыхания. Понимаешь, он услышал, что в школе снова начались занятия, и знал, что я одинок и несчастен. Он был куда умнее любой собаки, намного умнее Буллера.

– Ты мне сказки рассказываешь, – сказал Сэм.

– Нет, просто вспоминаю.

– А что случилось потом?

– Я подал ему тайный знак. Он означал: «Опасно. Уходи», – потому как я не был уверен, что дракон знал про полицейских и про винтовки.

– И он ушел?

– Да. Очень медленно. И все время оглядывался, точно не хотел оставлять меня. Но с тех пор я ни разу не испытывал страха и одиночества. Во всяком случае, если и испытывал, то редко. Я знал, что стоит мне подать сигнал, и дракон вылезет из своего логова на пустоши и придет мне на помощь. У нас с ним было много всяких условных сигналов, кодов, шифров…

– Как у шпионов, – сказал Сэм.

– Да, – с чувством разочарования подтвердил Кэсл, – наверное. Как у шпионов.

Кэсл вспомнил, как он однажды нарисовал карту пустоши, на которой отметил все траншеи и потайные ходы, скрытые папоротниками. Он ведь тоже действовал тогда точно шпион.

– Пора домой, – сказал он. – А то твоя мама станет волноваться…

– Нет, не станет. Я ведь с тобой. Я хочу посмотреть пещеру дракона.

– На самом-то деле дракона ведь не было.

– Но ты же до конца не уверен, правда?

Кэсл с трудом нашел старую траншею. Пещера, где жил дракон, заросла кустами куманики. Продираясь сквозь них. Кэсл зацепил ногой ржавую банку, и она взлетела в воздух.

– Вот видишь, – сказал Сэм, – ты же приносил ему поесть. – Он продрался сквозь кусты, но ни дракона, ни скелета его не обнаружил. – Наверное, полиция все же расправилась с ним, – сказал Сэм. И поднял банку.

– Так это из-под табака, – сказал он, – не из-под сардин.

В ту ночь, лежа в постели, Кэсл спросил Сару:

– Ты в самом деле думаешь, еще не поздно?

– Для чего?

– Уйти мне из конторы.

– Конечно, нет. Ты же еще не старик.

– Тогда, возможно, нам придется уехать отсюда.

– Почему? Чем это место хуже любого другого?

– А тебе не хотелось бы сменить обстановку? Этот дом… разве это дом, верно? Быть может, если бы я получил работу за границей…

– Мне хотелось бы, чтобы Сэм жил в одном месте, чтобы ему было куда вернуться, если он когда-нибудь от нас уедет. Вернуться туда, где все с детства ему знакомо. Как вот ты – вернулся же ты. К чему-то старому. Безопасному.

– К старым развалинам у железной дороги?

– Да.

Ему вспомнилось, как степенно звучали в каменной церкви голоса жителей, – такими же степенными были и сами жители, которые, облачившись в праздничные одежды, раз в неделю отдавали дань вере. «Там, вдали, зеленый холм за городской стеной».

– Они красивые, эти развалины, – сказала она.

– Но вот _ты же_ никогда не сможешь вернуться назад, – сказал Кэсл, – в свое детство.

– Это другое дело: моя жизнь там не была безопасной. Пока я не узнала тебя. И у нас там нет развалин – одни лачуги.

– Мюллер приезжает, Сара.

– Корнелиус Мюллер?

– Да. Он теперь большой человек. И я должен быть с ним любезен – это приказ.

– Не волнуйся. Он не может нам больше причинить зла.

– Нет. Но я не хочу, чтобы ты волновалась.

– А почему я должна волноваться?

– Шеф хочет, чтобы я пригласил его сюда.

– Значит, приглашай. И пусть видит, как мы живем с тобой… и с Сэмом…

– Ты согласна?

– Конечно, согласна. Черная хозяйка будет принимать мистера Корнелиуса Мюллера. И черный ребенок.

Оба рассмеялись – не без страха в душе.

3

– Как себя чувствует наш маленький паршивец? – спросил Дэвис: он спрашивал об этом ежедневно на протяжении вот уже трех недель.

– О, все прошло. Он снова вполне здоров. Он тут меня спрашивал, когда ты к нам приедешь. Ты ему нравишься – не могу понять почему. Он часто вспоминает про тот пикник, на который мы ездили летом, и как играли там в прятки. Он, похоже, считает, что никто не умеет так прятаться, как ты. Считает, что ты шпион. Без конца говорит про шпионов – в мое время дети говорили так про фей. Или не говорили?

– А нельзя мне сегодня забрать у него на вечер папашу?

– Зачем? Что-то намечается?

– Вчера, когда вы ушли, зашел сюда доктор Персивал, и мы разговорились. Знаете, по-моему, меня действительно собираются послать за границу! Доктор Персивал спрашивал, не стану ли я возражать, если мне сделают дополнительное обследование – кровь, моча, рентген почек и так далее, и так далее. Он сказал, с тропиками нельзя шутить. Он мне понравился. Похоже, он интересуется спортом.

– Бегами?

– Нет, только рыбной ловлей. Довольно одинокий спорт. Персивал – он немного похож на меня: не женат. Мы решили сегодня вечером встретиться и окунуться в городскую жизнь. Я уже давно не окунался. Эти мои ребятки из министерства охраны окружающей среды – такая унылая компания. Вы не могли бы, старина, всего на один вечер заделаться вдовцом?

– Мой последний поезд уходит с вокзала Юстон в одиннадцать тридцать.

– Квартира сегодня вечером в полном моем распоряжении. Оба моих соседа отбыли в зараженный район. Так что в вашем распоряжении будет кровать. Двуспальная или односпальная, какую пожелаете.

– Пожалуйста, односпальную. Дело, Дэвис, идет к старости. Не знаю, какие у вас с Персивалом планы…

– Я подумал – поужинать в «Кафе-гриле», а потом посмотреть стриптиз. В кабаре «У Реймонда». У них там выступает Рита Ролз…

– А ты думаешь, Персивал любит такого рода развлечения?

– Я прощупал его на этот счет, и – хотите верьте, хотите нет – он никогда в жизни не бывал в стриптизе. Сказал, что с удовольствием заглянул бы туда с коллегами, на которых можно положиться. Вы же знаете, как оно при нашей работе. А он в таком же положении, что и мы. На вечеринке никто слова никому сказать не может – из соображений безопасности. А Джонник даже и приподняться не смеет. Совсем скукожился – точнее не скажешь. Но если Джонник помрет, господи боже мой, – тогда надо и самому ложиться в могилу. У вас, конечно, дело обстоит иначе: вы человек женатый. Всегда можете поговорить с Сарой и…

– Мы не должны говорить о работе даже с нашими женами.

– Могу поклясться, что вы говорите.

– Нет, Дэвис. И если ты намереваешься пригласить с собой парочку шлюшек, говорить при них я тоже не стану. Почти все они состоят на службе в Пятом управлении – ох, я все забываю, что мы же иначе называемся. Мы теперь Управление разведки. Интересно, почему нас переименовали? Наверное, потому, что есть Управление семантики.

– Послушать вас – такое впечатление, что вам тоже все обрыдло.

– Да. Возможно, посижу в компании и развеюсь. Позвоню-ка я Саре и скажу ей… что?

– Скажите правду. Что вы ужинаете с одной из шишек. Что это важно для вашей будущей карьеры в Фирме. И что я предоставляю вам кров. Сара мне доверяет. Она знает, что я вас не совращу.

– Да, полагаю, знает.

– И, черт побери, так оно и есть, верно?

– Я позвоню ей, когда пойду обедать.

– А почему не позвонить отсюда и не сэкономить денежку?

– Не люблю разговаривать по телефону, когда рядом кто-то есть.

– Вы действительно думаете, что они нас подслушивают?

– А ты не стал бы подслушивать, будь ты на их месте?

– Наверное, стал бы. Но какую же кучу всякой нудоты они, должно быть, записывают.

Вечер удался только наполовину, хотя начался он довольно хорошо. Доктор Персивал, несмотря на медлительную солидность, оказался неплохим компаньоном. Он ни разу не дал почувствовать ни Кэслу, ни Дэвису, что занимает в Управлении более высокое положение. Когда в разговоре возникло имя полковника Дэйнтри, он немного посмеялся над ним: они встречались, сказал он, во время уик-энда на охоте.

– Он не любит абстрактного искусства и не слишком одобряет меня. Потому что я не люблю охоту, а только люблю ловить рыбу, – пояснил доктор Персивал.

К этому времени они уже сидели в кабаре «У Реймонда» за крошечным столиком, на котором еле уместились три стакана с виски, в то время как прелестное молодое существо занималось весьма своеобразными шалостями на гамаке.

– Вот _в нее_ я б не возражал забросить крючок, – заметил Дэвис.

Глотнув из бутылки «Хай-энд-Драй», болтавшейся на веревке над гамаком, девица в пьяной удали сняла с себя еще один предмет туалета. Под конец сквозь сетку гамака показались ее обнаженные ягодицы, выпиравшие точно куриная гузка из сетки, с какими ходят хозяйки в Сохо. Бизнесмены из Бирмингема, сидевшие группой, громко зааплодировали, а один из них даже помахал над головой кредитной карточкой «Дайнерс клаб», возможно, желая показать свою финансовую состоятельность.

– Какую же рыбу вы ловите? – осведомился Кэсл.

– Преимущественно форель или хариуса, – ответил Персивал.

– А между ними есть разница?

– Дорогой мой, спросите охотника на крупную дичь, есть ли разница между львом и тигром.

– И какую же рыбу вы предпочитаете?

– Дело не в предпочтении. Я просто люблю удить рыбу на леску – любую рыбу. Хариус – рыба менее умная, чем форель, но это еще не значит, что ее легче ловить. Просто нужны другие приемы. И она рыба-боец: бьется, пока есть силы.

– А форель?

– О, это рыба-король. Очень пугливая – царапнет по камню подбитый гвоздями сапог или стукнет палка, любой звук – и ее уже нет. И потом, надо очень точно ставить блесну. А не то… – Персивал повел рукой, словно забрасывая удочку на новую голую девицу, исполосованную, как зебра, лучами черно-белого прожектора.

– Вот это задница! – изумленно выдохнул Дэвис. И так и не донес до губ свой стакан с виски, глядя на то, как, словно маятник в швейцарских часах, размеренно колышет ягодицами девица.

– Едва ли такое зрелище полезно для вашего кровяного давления, – заметил ему Персивал.

– Кровяного давления?

– Я же сказал вам, что оно у вас высокое.

– Сегодня вы меня не заставите волноваться по этому поводу, – сказал Дэвис. – Это же сама великая Рита Ролз. Единственная и несравненная Рита.

– А вам ведь придется пройти всестороннюю проверку, если вы действительно подумываете о работе за границей.

– Я отлично себя чувствую, Персивал. Никогда не чувствовал себя лучше.

– Вот тут-то и таится опасность.

– Вы, можно сказать, начинаете меня пугать, – сказал Дэвис. – Сапоги, подбитые гвоздями, и палка. Я понимаю, почему форель… – Он глотнул виски, точно это было горькое лекарство, и поставил стакан.

Доктор Персивал сжал ему руку выше локтя и сказал:

– Я ведь только пошутил, Дэвис. Вы скорее из породы хариусов.

– Вы хотите сказать – я рыба неважнецкая?

– Не надо недооценивать хариуса. У него очень тонкая нервная система. И он боец.

– Тогда я скорее треска, – сказал Дэвис.

– Про треску вы со мной лучше и не говорите. Эту рыбу я не ловлю.

Зажегся свет. Представление окончилось. Хозяева кабаре считали, что после Риты Ролз ничто уже не пойдет. Дэвис еще немного задержался в баре, пытая счастье с фруктовым автоматом. Он пробросал все монеты, какие у него были, и занял еще две у Кэсла.

– Не везет мне сегодня, – сказал он, снова погружаясь в мрачное настроение. Доктор Персивал явно расстроил его.

– А не опрокинуть ли нам на ночь по рюмочке у меня? – предложил доктор Персивал.

– Мне казалось, вы же отговаривали меня пить.

– Дорогой мой, я пережимал. Во всяком случае, виски – наиболее безобидное питье. – Тем не менее мне что-то захотелось в постельку.

На Грейт-Уиндмилл-стрит под красными маркизами стояли в дверях проститутки, зазывали:

– Поднимешься со мной, дружок?

– Я полагаю, вы и от этого будете меня отговаривать? – заметил Дэвис.

– Ну, степенный брак – оно безопаснее. Не так влияет на кровяное давление.

Ночной швейцар скреб ступеньки одного из домов жилого массива «Олбени», когда они расстались с доктором Персивалом. Его холостяцкая квартира в «Олбени» была обозначена буквой и цифрой «Д-6» – будто сектор в старушке Фирме. Кэсл и Дэвис проводили доктора Персивала взглядом: оба отметили, как он тщательно выбирает путь к дому, чтобы не замочить ботинок, – вещь странная для человека, привыкшего бродить по колено в холодной речной воде.

– Жаль, что он был с нами, – сказал Дэвис. – Мы могли бы отлично провести вечер без него.

– А мне казалось, он тебе нравится.

– Так оно и было, но сегодня он донял меня своими проклятыми рассказами про рыбную ловлю. И всей этой болтовней про мое давление. Ну, какое ему дело до моего давления? А он действительно врач?

– Не думаю, чтобы он практиковал последние годы, – сказал Кэсл. – Он ведь находится при шефе для связи с теми, кто занимается бактериологической войной, – я полагаю, на этом посту, наверное, полезно иметь человека с медицинским дипломом.

– У меня этот центр в Нортоне [Нортон – центр разработки методов бактериологической войны в Англии] вызывает мурашки. Сейчас столько говорят об атомной бомбе и совсем забывают об одном маленьком хозяйстве в нашей стране. Никто ни разу не потрудился устроить там марш протеста. Никто не носит значков против бактериологической войны, а ведь если бомбу ликвидируют, маленькая смертельная пробирочка-то по-прежнему останется…

У отеля «Клэридж» они свернули за угол. Высокая тощая женщина в длинном платье как раз садилась в этот момент в «роллс-ройс»: ее сопровождал надутый мужчина во фраке и белом галстуке, взглянувший украдкой на свои часы: было два часа утра, и мужчина с женщиной выглядели как актеры из пьесы времен короля Эдуарда. На крутой лестнице, ведущей в квартиру Дэвиса, лежал желтый, вытертый до дыр линолеум, похожий на сыр грюер. Но когда на писчей бумаге стоит: «Лондон, Вест-1», подобные мелочи никого не волнуют. Дверь на кухню была распахнута, и Кэсл увидел в мойке груду грязных тарелок. Дэвис открыл дверцу шкафа: все полки были забиты початыми бутылками: забота об окружающей среде явно начиналась вне дома. Дэвис попытался найти бутылку, в которой было бы достаточно виски для двоих.

– А, не важно, – сказал он, – смешаем. Хоть марки и разные, содержимое-то ведь одно.

Он слил остатки «Джонни Уокера» в «Уайт Хорс» – получилось четверть бутылки.

– Здесь что же, никто никогда не моет посуду? – спросил Кэсл.

– Два раза в неделю приходит уборщица, и мы все оставляем ей.

Дэвис открыл какую-то дверь.

– Вот ваша комната. Боюсь, на постели нет белья. Уборщица должна прийти только завтра.

Он поднял с пола грязный носовой платок и для порядка сунул в ящик. Затем провел Кэсла в гостиную и, освобождая ему место, сбросил с кресла несколько журналов.

– Я подумываю переменить фамилию – официально, односторонним решением, – сказал Дэвис.

– Это еще зачем?

– Хочу, чтоб было Дэйвис, как Дэйвис-стрит, – это звучит классом выше. – Он забросил ноги на диван. – А знаете, эта моя смесь оказалась совсем неплохой. Я назову ее «Уайт Уокер». На этом можно заработать состояние – взять и изобразить на рекламе прелестный женский призрак [придуманное Дэвисом название виски в переводе с английского означает «белое привидение»]. А все же что вы думаете о докторе Персивале?

– Держался он достаточно дружелюбно. Но я не мог не задуматься…

– Над чем?

– С чего это он решил проводить с нами вечер. Что ему было нужно.

– Просто захотелось посидеть с людьми, с которыми можно поговорить. Зачем чего-то накручивать? Вам не надоедает разве в смешанной компании держать рот на замке?

– А он свой рот не слишком открывал. Даже с нами.

– Открывал – до того, как вы пришли.

– И о чем же он говорил?

– Об этом хозяйстве в Нортоне. Судя по всему, мы намного опередили американцев в определенном виде продукции, и они попросили нас сосредоточить усилия на одном смертельном мерзавчике, который разработан для применения на определенной высоте и в то же время способен выжить в условиях пустыни… Все характеристики – температура и прочее – указывают на то, что речь идет о Китае. Или, возможно, об Африке.

– Почему он вам все это рассказывал?

– Ну, ведь предполагается, что мы должны кое-что знать про китайцев от наших африканских агентов. С тех пор как мы получили это донесение из Занзибара, наша репутация взмыла очень высоко.

– Но ведь это донесение поступило два года тому назад и до сих пор не получило подтверждения.

– Персивал сказал, что мы ни в коем случае не должны раскрываться. Никаких вопросов агентам. Слишком это секретное дело. Просто внимательно следить, не появится ли в каком-то донесении намека на то, что китайцы интересуются Хеллз-Парлор, и тогда сообщить прямо ему.

– Почему же он говорил об этом с тобой, а не со мной?

– О, я полагаю, он сказал бы это и вам, но вы ведь запоздали.

– Меня задержал Дэйнтри. А Персивал мог бы зайти и к нам в контору, если бы хотел об этом поговорить.

– Что вас смущает?

– Я просто не уверен, говорил ли он тебе правду.

– Тогда зачем же, черт подери?..

– Возможно, он хотел посеять ложный слух.

– Но не среди нас же. Мы с вами – да и Уотсон тоже – не такие уж болтуны.

– А он говорил это Уотсону?

– Нет… собственно… он, как всегда, пробормотал что-то насчет того, что этот ящичек должен быть накрепко заперт. «Совершенно секретно», сказал он… но к вам ведь это не может относиться, верно?

– И все же пусть лучше не знают, что ты мне об этом рассказал.

– Старина, вы подцепили болезнь нашей профессии – подозрительность.

– Да. Это штука очень заразная. Потому я и подумываю о том, чтобы уйти.

– И растить овощи?

– Заниматься чем угодно относительно безвредным, только не секретным и сугубо важным. Было время, я чуть не пошел работать в рекламное агентство.

– Будьте осторожны. У них ведь тоже есть свои секреты – в торговле.

На лестнице зазвонил телефон.

– В такой-то час, – возмутился Дэвис. – Это же непристойно. Кто бы это мог быть? – Он с трудом поднялся с дивана.

– Рита Ролз, – подсказал Кэсл.

– Плесните себе еще «Уайт Уокера».

Кэсл не успел себе налить, как услышал голос Дэвиса, звавший его:

– Это Сара, Кэсл.

Было почти половина третьего, и в груди Кэсла шевельнулся страх. Неужели состояние мальчика ухудшилось, несмотря на то, что карантин подходит к концу?

– Сара? – спросил он в трубку. – В чем дело? Что-то с Сэмом?

– Извини, милый. Ты еще не спал, нет?

– Нет. Что все-таки стряслось?

– Мне страшно.

– За Сэма?

– Нет, речь не о Сэме. Просто после полуночи два раза звонил телефон и в трубке – молчание.

– Ошиблись номером, – с чувством облегчения сказал Кэсл. – Так все время случается.

– Кто-то знает, что тебя нет дома. Я боюсь, Морис.

– Ну что может случиться на Кингс-роуд? Ведь в двухстах ярдах от нас полицейский участок. И потом, есть же Буллер! Буллер ведь с вами, да?

– Он так крепко спит, даже похрапывает.

– Я бы вернулся, если б мог, но сейчас нет поездов. И ни один таксист не повезет меня в такой час.

– Я отвезу вас, – сказал Дэвис.

– Нет, нет, ни в коем случае.

– Нет – что? – спросила Сара.

– Я говорил Дэвису. Он сказал, что готов отвезти меня.

– О нет, я этого не хочу. Мне стало легче после того, как я с тобой поговорила. Сейчас разбужу Буллера.

– А Сэм в порядке?

– В полном.

– У тебя ведь есть номер полиции. Они примчатся через две минуты.

– Глупая я, правда? Просто дурочка.

– Любимая дурочка.

– Извинись перед Дэвисом. Желаю вам хорошо посидеть и выпить.

– Спокойной ночи, дорогая.

– Спокойной ночи, Морис.

Когда она называла его по имени, то как бы подтверждала свою любовь, а когда они были одни, то как бы предлагала предаться любви. Ласковые обращения – «милый» и «дорогая» – были расхожей монетой на людях, тогда как имя было чем-то сугубо личным, никогда не раскрываемым при чужих, не принадлежащих к их племени. В минуты близости Сара громко выкрикивала это его тайное, известное только племени, имя. Он услышал короткие гулки, но еще какое-то время постоял, держа трубку у уха.

– Ничего по-настоящему серьезного? – осведомился Дэвис.

– С Сарой – нет, ничего. – Кэсл снова спустился в гостиную и налил себе виски. Он сказал: – По-моему, твой телефон подключен.

– Как вы это установили?

– Не знаю. У меня есть на этот счет интуиция – только и всего. Пытаюсь вспомнить, что навело меня на эту мысль.

– Мы же не в каменном веке. Нынче никто не может сказать наверняка, подключен его телефон или нет.

– Если сделано не тяп-ляп. Или же если хотят, чтобы ты об этом знал.

– С какой стати им хотеть, чтобы я это знал?

– Возможно, чтобы напугать тебя. Кто может ответить на этот вопрос?

– Да, но почему подключать именно меня?

– Из соображений безопасности. Они же никому не доверяют. Особенно людям, работающим на таких должностях. Мы ведь представляем наибольшую опасность. По идее, мы же знаем все эти чертовы секреты.

– Я не считаю, что представляю собой опасность.

– Ну-ка, включи граммофон, – сказал Кэсл.

У Дэвиса было собрание пластинок поп-музыки, где царил куда больший порядок, чем во всем остальном. Кассеты были расписаны так же тщательно, как книги в библиотеке Британского музея, и Дэвис мог вспомнить, кто из поп-музыкантов завоевал первенство и в каком году, столь же быстро, как и назвать победителя на скачках Дерби. Он спросил:

– Вы любите что-то действительно старомодное и классическое? – И поставил «Вечер после тяжелого дня».

– Сделай погромче.

– Это не должно звучать громче.

– Все равно увеличь звук.

– Это же будет ужасно.

– Зато мы будем разговаривать только вдвоем, – сказал Кэсл.

– Вы думаете, они и у нас поставили «клопов»?

– Нисколько не удивлюсь.

– Нет, вы определено заболели, – заметил Дэвис.

– То, о чем Персивал говорил тебе… вот что меня тревожит… я просто не могу поверить… это же смердит до небес. У меня такое впечатление, что где-то произошла утечка и они пытаются выяснить, где именно.

– Ну и пусть пытаются. Это же их обязанность, верно? Только мне кажется, не очень умно они себя ведут, если их плутни так легко разгадываются.

– Да… но то, что сказал Персивал, может быть тем не менее правдой. Правдой – и уже кем-то разболтанной. Так или иначе агент обязан был передать эту информацию, если…

– И вы думаете, они думают, что это мы допустили утечку?

– Да, кто-то из нас, а может быть, и оба.

– Но, раз мы не виновны, не все ли нам равно, что они думают? – сказал Дэвис. – Давно пора ложиться спать, Кэсл. И если у меня под подушкой засунут микрофон, они услышат лишь, как я храплю. – Он выключил музыку. – Двойных агентов из нас с вами не выйдет – ни из вас, ни из меня.

Кэсл разделся и выключил свет. В маленькой неприбранной комнате было душно. Он попытался поднять раму, чтобы открыть окно, но шнур был оборван. Он посмотрел вниз, на предрассветную улицу. Никого – даже полисмена не видно. Лишь одно-единственное такси стояло на стоянке чуть дальше по Дэйвис-стрит, ближе к «Клэриджу». Где-то на Бонд-стрит тщетно вопила сигнализация от воров: заморосил дождь. Тротуары заблестели точно плащ полисмена. Кэсл задернул занавеси и залез в постель, но спать не мог. Один вопрос долго сверлил мозг: всегда ли стоянка такси находилась так близко от дома Дэвиса? Разве ему не пришлось как-то раз пройти мимо всего здания «Клэриджа», чтобы взять такси? В голове возник новый будоражащий вопрос. А не могут они, подумал он, использовать Дэвиса в качестве ширмы, на самом же деле следить за ним? Или, может быть, они используют простодушного Дэвиса, чтобы подсунуть ему меченый банкнот? Что-то не верил он тому, что сказал доктор Персивал про Нортон, и однако же, как он и говорил Дэвису, это вполне могло быть правдой.

4

Дэвис стал всерьез беспокоить Кэсла. Правда, Дэвис шутил по поводу своей меланхолии, тем не менее меланхолия глубоко засела в нем, и то, что Дэвис перестал поддразнивать Синтию, представлялось Кэслу дурным признаком. Да и текущей работы он касался в беседах все меньше. Как-то раз, когда Кэсл спросил его:

«Шестьдесят девять-триста-дробь четыре – это еще кто такой?» – Дэвис ответил: «Это двойной номер в отеле „Полана“, окнами на море».

Однако со здоровьем у него явно было все в порядке – он же прошел недавно полное обследование у доктора Персивала.

– Как всегда, ждем телеграммы из Заира, – сказал Дэвис. – Пятьдесят девять-восемьсот совсем о нас не думает – там жарко, он сидит себе вечером перед сном, покачивая в руке рюмочку, и на все на свете плюет.

– Надо послать ему напоминаловку, – сказал Кэсл. Написал на листе бумаги: "На наш 185 не – повторяю: не – получено ответа" и положил в корзинку «Для исходящих», чтобы взяла Синтия.

У Дэвиса сегодня был такой вид, точно он собрался смотреть на регату. Из кармашка у него свисал, словно флаг в безветренный день, новый шелковый платочек, алый в желтую крапинку, а галстук был бутылочно-зеленый с алыми разводами. Даже носовой платок, который он на всякий случай держал в рукаве, был новехонький – серо-голубой. Да уж, разрядился в пух и прах.

– Хорошо провел уик-энд? – спросил Кэсл.

– Да, о да. В известном смысле. Очень спокойно. Мои мальчики отбыли в Глостер нюхать дым какого-то завода. По производству каучука.

В кабинет вошла одна из секретарш по имени Патриция (она никогда не откликалась на имя «Пэт») и забрала единственную лежавшую в корзинке телеграмму. Как и Синтия, она была из военной среды – племянница бригадира Томлинсона: нанимать на работу девушек, чьи родственники служили в Управлении, считалось более безопасным и, пожалуй, облегчало проверку, поскольку многие контакты, естественно, совпадали.

– И это все? – спросила девушка, точно привыкла работать на куда более важные секторы, чем 6-А.

– Боюсь, это все, на что мы способны, Пэт, – сказал Кэсл, и она вышла, хлопнув дверью.

– Не надо было ее злить, – заметил Дэвис. – Она может донести Уотсону, и тогда нас, как школьников, заставят сидеть после работы и писать телеграммы.

– А где Синтия?

– Сегодня у нее выходной. – Дэвис с трубным звуком прочистил горло – словно подавая сигнал для начала регаты – и вытер своим флагом торгового флота лицо. – Я хотел попросить вас… Вы не будете возражать, если я сбегу в одиннадцать? Я вернусь в час, обещаю, к тому же у нас сейчас тихо. Если я кому-нибудь понадоблюсь, скажите просто, что я пошел к дантисту.

– В таком случае надо было надеть все черное, – сказал Кэсл, – чтобы Дэйнтри не усомнился. А то яркие краски не сочетаются с визитом к дантисту.

– На самом-то деле я, конечно, не к дантисту иду. Просто Синтия согласилась пойти со мной в зоопарк посмотреть на гигантских панд. Вы не считаете, что она начинает оттаивать?

– Ты действительно влюблен в нее, Дэвис?

– Я хочу, Кэсл, чтобы роман был серьезный. Такой, который длился бы сколько продлится. Может быть, месяц, год, десять лет. Надоели мне однодневки. Возвращаешься домой с вечеринки на Кингс-роуд часа в четыре утра с жуткой головной болью после выпивки. Наутро думаешь, ах как было хорошо, девчонка была чудесная, а вот оказался не на высоте – не следовало мешать напитки… а потом начинаешь думать, как все было бы, если бы мы с Синтией находились в Лоренсу-Маркише. С Синтией-то я ведь мог бы разговаривать. Джонник лучше себя ведет, как поговоришь про работу. А эти птички из Челси, лишь только отыгрались, сразу начинают расспрашивать – хотят все знать. Чем я занимаюсь? Да где моя контора? Раньше я делал вид, будто все еще тружусь в Олдермастоне [Олдермастон – научно-исследовательский центр по разработке ядерного оружия], но теперь-то все ведь знают, что этот чертов центр прикрыли. Так что же мне им говорить?

– Какая-нибудь контора в Сити?

– В этом нет ничего привлекательного, а потом, птички ведь сравнивают свои познания. – Он начал собираться. Закрыл и запер картотеку. А две лежавшие на столе отпечатанные странички положил в карман.

– Хочешь вынести из конторы? – заметил Кэсл. – Поостерегись Дэйнтри. Он ведь однажды уже поймал тебя.

– С нашим сектором он покончил. Теперь взялся за Седьмой. В любом случае этот документ – обычная ерунда: «Только для вашего сведения. Уничтожить по прочтении». Имеется в виду – весь целиком. Так что я «заложу его в память», пока буду ждать Синтию. А она наверняка запоздает.

– Помни про Дрейфуса. Не сунь бумаги в мусорную корзину, чтобы потом их нашли.

– Я сожгу их в присутствии Синтии в качестве жертвоприношения. – Он шагнул за дверь и тут же вернулся. – Пожелайте мне счастья, Кэсл.

– Конечно. От всей души.

Шаблонная фраза, правда окрашенная теплом, как-то сама сорвалась с языка Кэсла. И поразила его своей точностью – словно, поехав отдохнуть к морю, он заглянул в знакомую пещеру и вдруг увидел на знакомой скале примитивное изображение человеческого лица, которое раньше принимал за прихотливый узор плесени.

Полчаса спустя зазвонил телефон. Девичий голос произнес:

– Джи.У. хочет переговорить с А.Д.

– Худо дело, – произнес Кэсл. – А.Д. не может переговорить с Джи.У.

– Кто у телефона? – с великой подозрительностью спросил голос.

– Некто М.К.

– Не кладите, пожалуйста, трубки.

На линии раздалось что-то вроде заливчатого лая. Затем на фоне собачьей радости послышался голос, принадлежавший, несомненно, Уотсону:

– Это, видимо, Кэсл?

– Да.

– Мне надо поговорить с Дэвисом.

– Его нет на месте.

– А где он?

– Вернется в час дня.

– Слишком поздно. А сейчас он где?

– У своего дантиста, – нехотя ответил Кэсл. Он не любил участвовать в чужой лжи: это так все осложняет.

– Перейдем-ка лучше на спецсвязь, – сказал Уотсон. По обыкновению, произошла неувязка: один из них, слишком рано нажав кнопку, снова переключился на обычную линию, как раз когда другой переключился на спецсвязь. Когда наконец они услышали друг друга, Уотсон сказал:

– А вы не можете его разыскать? Его вызывают на совещание.

– Едва ли я могу вытащить его из зубоврачебного кресла. К тому же я не знаю, кто его врач. В его досье это не указано.

– Нет? – отозвался Уотсон с неодобрением. – Тогда ему следовало оставить записку с адресом.

В свое время Уотсон хотел стать барристером [адвокатом], но не вышло. Возможно, не понравилась его чрезмерная прямолинейность: поучать – видимо, считало большинство – это дело судей, а не младших адвокатов. А в управлении Форин-офиса те самые качества, которые так подвели Уотсона в адвокатуре, помогли ему быстро подняться по службе. Он без труда обскакал людей старшего поколения, вроде Кэсла.

– Он обязан был поставить меня в известность о том, что уходит, – сказал Уотсон.

– Возможно, у него внезапно разболелся зуб.

– Шеф специально велел, чтобы Дэвис присутствовал на совещании. Он хотел обсудить с ним потом какое-то донесение. Дэвис, надеюсь, его получил?

– Да, он говорил о каком-то донесении. Похоже, он счел это обычной ерундой.

– Ерундой? Это же был сугубо секретный материал. Что он с ним сделал?

– Очевидно, положил в сейф.

– А вы не могли бы проверить?

– Сейчас попрошу его секретаршу… ох, извините, она сегодня выходная. А это так важно?

– Шеф, видимо, считает, что да. Я полагаю, раз нет Дэвиса, на совещание надо прийти вам, хотя это и птичка Дэвиса. Итак, комната сто двадцать один, ровно в двенадцать.

Непохоже было, чтобы требовалось так срочно созывать это совещание. На нем присутствовал представитель МИ-5, которого Кэсл никогда прежде не видел, так как главным пунктом повестки дня было более точное разграничение функций между разведкой МИ-6 и контрразведкой МИ-5. До последней мировой войны МИ-6 никогда не работало на территории Великобритании – проблемами безопасности занималось МИ-5. Это правило было нарушено в Африке после падения Франции, когда возникла необходимость засылать с британской территории агентов в колонии, подчинявшиеся правительству Виши. После наступления мира старая система не была полностью восстановлена. Танзанию и Занзибар официально объединили в единое государство [очевидно, речь идет об объединении Танганьики с Занзибаром в государство Танзанию, что действительно произошло в 1964 г], вошедшее в Британское Содружество, хотя на Занзибаре находилось столько китайских тренировочных лагерей, что его трудно было считать британской территорией. В деятельности разведки и контрразведки стала возникать путаница, поскольку и та и другая служба имела там своих резидентов и отношения между ними не всегда были добрыми и дружественными.

– Соперничество, – сказал шеф, открывая совещание, – хорошо до определенного предела. А между нашими службами возникает порой недоверие. Мы не всегда обмениваемся разработками об агентах. Иногда мы используем одного и того же человека и для шпионажа и для контрразведки. – И он откинулся в кресле, давая высказаться представителю МИ-5.

Кэсл почти никого не знал из присутствующих, если не считать Уотсона. Стройный седой мужчина с резко обозначенным адамовым яблоком был, судя по слухам, старейшим сотрудником службы. Звали его Чилтон. Поступил он сюда еще до войны с Гитлером и, как ни удивительно, не нажил врагов. Сейчас он занимался главным образом Эфиопией. Кроме того, он был величайшим специалистом по монетам, которыми расплачивались в восемнадцатом веке, и аукцион «Сотби» часто приглашал его для консультации. Арабскими республиками Северной Африки занимался Лэйкер, бывший гвардеец, рыжеволосый и с рыжими усами.

Представитель контрразведки изложил, где, по его мнению, пересекаются интересы двух управлений, и умолк.

– Что ж, все ясно, – подытожил шеф. – Назовем это соглашением сто двадцать один – по номеру комнаты. Я уверен, ситуация стала всем нам теперь понятнее. Очень любезно с вашей стороны, что вы заглянули к нам, Пуллер.

– Пуллен.

– Извините, Пуллен. А теперь не сочтите нас негостеприимными – нам надо обсудить кое-какие домашние дела… – И когда Пуллен закрыл за собой дверь, добавил: – Общение с этими типами из Пятого управления никогда не доставляет мне удовольствия. Почему-то они во все привносят полицейский дух. Оно, конечно, естественно, поскольку они занимаются контрразведкой. Мне лично шпионаж представляется делом более достойным джентльмена, но я, конечно, человек старомодный.

Из дальнего угла раздался голос Персивала. Кэсл даже не заметил, что он там сидит.

– Мне лично всегда больше нравилось Девятое управление.

– А чем Девятое управление занимается? – спросил Лэйкер, поглаживая усы. Всем своим видом он давал понять, что принадлежит к числу немногих военных среди ответственных сотрудников Управления.

– Не помню уже, – сказал Персивал, – но их люди всегда казались мне более дружелюбными.

Чилтон отрывисто пролаял – такой у него странный был смех.

– А они не занимались устройством побегов во время войны, или этим занималось Одиннадцатое управление? – заметил Уотсон. – Я не знал, что они еще существуют.

– Я, правда, давно никого из них не видел, – сказал Персивал с видом доброго врача, успокаивающего пациента. Казалось, он описывал симптомы гриппа. – Возможно, сложили вещички, и дело с концом.

– Кстати, – спросил шеф, – Дэвис тут? Есть одно донесение, которое я хотел с ним обсудить. По-моему, я не встречался с ним во время моего паломничества в Шестой отдел.

– Он у дантиста, – сказал Кэсл.

– Мне он об этом не доложил, сэр, – съябедничал Уотсон.

– Ну, дело, в общем, не срочное. В Африке никогда нет ничего срочного. Перемены происходят медленно и, как правило, ненадолго. Хорошо бы, так же было в Европе. – И, собрав свои бумаги, шеф тихо выскользнул из помещения – так уходит хозяин, решивший, что вечеринка пойдет куда лучше без него.

– Странно, – заметил Персивал, – когда я осматривал на днях Дэвиса, его жующий аппарат был в отличном состоянии. Он сказал, что с зубами у него никогда не было проблем. Я не обнаружил у него даже зубного камня. Кстати, Кэсл, добудьте-ка мне фамилию его дантиста. Мне это нужно для медицинской картотеки. Мы любим в случае надобности рекомендовать своих врачей. Так оно безопаснее.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Доктор Персивал пригласил сэра Джона Харгривза отобедать с ним в клубе «Реформа» [лондонский клуб, членами которого являются высшие государственные чиновники, политические деятели, видные журналисты; основан в 1832 г.]. У них вошло в привычку раз в месяц, по субботам, когда большинство членов клуба уезжает из города, обедать поочередно в «Реформе» и в «Путешественниках» [фешенебельный лондонский клуб, членами которого являются многие английские дипломаты и бизнесмены]. Дома с высокими окнами окаймляли Пэлл-Мэлл, серо-стальную, словно викторианская гравюра. Бабье лето подходило к концу, часы уже были переведены на зимнее время, и приближение зимы чувствовалось в легчайшем ветерке. Обед начался с копченой форели, что побудило сэра Джона Харгривза сказать доктору Персивалу, что он серьезно подумывает, не зарыбить ли речушку, отделяющую его парк от сельскохозяйственных угодий.

– Мне потребуется ваш совет, Эммануэл, – сказал он. Они называли друг друга по имени, когда были одни.

Довольно долго они говорили о ловле форели, или, вернее, говорил доктор Персивал: Харгривз на этот счет ничем не мог блеснуть, но он знал, что доктор Персивал может разглагольствовать о рыбной ловле до ужина. Однако, по счастью, в разговоре промелькнуло упоминание клуба «Реформа», и беседа перешла на другую излюбленную тему.

– Будь я человеком совестливым, – заметил Персивал, – я бы ни за что не остался тут в членах. Остаюсь же я потому, что кухня тут – и, простите, Джон, копченая форель в том числе – лучшая в Лондоне.

– Кухня у «Путешественников» нравится мне не меньше, – заметил Харгривз.

– А-а, но вы забываете о нашем мясном пудинге с почками. Я знаю, вам это будет не по душе, но я предпочитаю его даже пирогу вашей супруги. Тесто ведь не пропитывается мясным соком. А пудинг его в себя вбирает. Пудинг, если можно так выразиться, как бы соединяется с соком.

– Но почему при этом страдает ваша совесть, Эммануэл, если считать, что она у вас есть, хотя это и весьма маловероятно?

– Вам, должно быть, известно, что членом клуба можно стать, лишь подписав декларацию в поддержку Акта о реформе тысяча восемьсот шестьдесят шестого года. Акт этот, правда, не такой уж плохой, как некоторые последующие, – он все-таки дал право голоса восемнадцатилетним, но одновременно распахнул ворота перед весьма пагубной доктриной: каждый человек имеет право голоса. Даже русские провозгласили теперь это в пропагандистских целях, но они оказались не дураками и ставят на голосование лишь то, что не имеет никакого значения в их стране.

– Какой же вы реакционер, Эммануэл! А вот в том, что вы сказали про пудинг и тесто, мне кажется, что-то есть. В будущем году можно попробовать приготовить пудинг… если нам еще по средствам будет охота.

– Если она будет вам не по средствам, то исключительно из-за того, что каждый имеет право голоса. По-честному, Джон, признайте, какую мясорубку породила эта дурацкая идея в Африке.

– Мне думается, нужно время, чтобы подлинная демократия заработала.

– Такого рода демократия никогда не заработает.

– Неужели вы действительно хотели бы вернуться к тем временам, когда правом голоса обладали только домовладельцы, Эммануэл? – Харгривз никогда не мог определить, насколько доктор Персивал говорит серьезно.

– Да, а почему бы и нет? Уровень дохода, дающий право голоса, должен, конечно, каждый год меняться с учетом инфляции. Нынче он, пожалуй, мог бы составлять четыре тысячи в год. В таком случае шахтеры и докеры получили бы право голоса, а это избавило бы нас от многих неприятностей.

После кофе они по взаимному согласию спустились с широких ступеней времен Гладстона [Гладстон Уильям Юарт (1809-1898) – английский государственный деятель, в течение многих лет был лидером либеральной партии] и вышли на холод серой Пэлл-Мэлл. Старое кирпичное здание Сент-Джеймсского дворца [бывшая королевская резиденция в Лондоне, построен в XVI в.; перестроен после пожара 1809 г.] догорало в сером воздухе словно затухающий костер, и стоявший на часах солдат мелькнул багрянцем мундира, будто последняя вспышка огня. Они пересекли улицу, вступили в парк, и доктор Персивал сказал:

– Вернемся на минутку к форели…

Они выбрали скамейку, откуда видны были утки, легко, словно намагниченные игрушки, скользившие по поверхности пруда. Оба были в одинаковых толстых твидовых пальто – в таких ходят люди, предпочитающие жизнь за городом. Мимо прошел мужчина в котелке, он нес зонтик и шел насупясь, думая о чем-то своем.

– Это Брауни – с "и" на конце, – заметил доктор Персивал.

– Какую уйму народу вы знаете, Эммануэл.

– Один из советников премьера по экономическим вопросам. Вот ему, сколько бы он ни зарабатывал, я бы права голоса не дал.

– Ну-с, поговорим немножко о делах, не возражаете? Мы теперь одни. Вы, очевидно, опасаетесь, что в «Реформе» подслушивают.

– А почему бы и нет? Когда там такое скопище фанатиков, ратующих за то, чтобы каждый имел право голоса. Если они способны были дать право голоса шайке каннибалов…

– Не надо третировать каннибалов, – сказал Харгривз, – среди моих лучших друзей есть каннибалы, а теперь, когда этот Брауни с "и" на конце уже не может нас услышать…

– Я очень тщательно проверил все вместе с Дэйнтри, Джон, и лично я убежден, что Дэвис – тот, кого мы ищем.

– А Дэйнтри тоже в этом убежден?

– Нет. Все ведь основано на предположениях – иначе и быть не может, – а у Дэйнтри ум юриста. Не стану делать вид, что мне нравится Дэйнтри. Полное отсутствие чувства юмора, но, естественно, очень добросовестный. Две-три недели тому назад я провел вечер с Дэвисом. Он не законченный алкоголик, как Бэрджес и Маклин, но пьет много… и, по-моему, стал больше пить с тех пор, как мы начали его проверять. Подобно тем двоим, а также Филби, он явно находится в состоянии стресса. Что-то вроде маниакальной депрессии… а маниакальной депрессии обычно сопутствует шизофрения, свойственная двойному агенту. Он стремится за границу. По всей вероятности, так как знает, что находится под наблюдением, а возможно, потому, что ему запретили удирать. Он, конечно, уйдет из-под нашего контроля в Лоренсу-Маркише и одновременно будет находиться в весьма полезном месте для них.

– Да, но доказательства?

– Пока они несколько фрагментарны, Джон, но разве можем мы ждать убедительных доказательств? Мы же не собираемся отдавать его под суд. Другая вероятность – Кэсл (вы со мной согласились, что Уотсона мы можем исключишь), и мы не менее тщательно проверили Кэсла. Счастливый второй брак – первая жена погибла в блицкриге: выходец из хорошей семьи: отец был врачом – эдаким старомодным фельдшером, членом лейбористской партии, но, прошу заметить, не клуба «Реформа», из тех, кто лечил людей от рождения до могилы и забывал послать счет; мать все еще жива – была старшей медицинской сестрой во время блицкрига, получила Георгиевскую медаль. В известной мере патриотка, посещает собрания консерваторов. Согласитесь, хорошая порода. Никаких признаков, что Кэсл сильно прикладывается к бутылке, и денег на ветер он не бросает. А Дэвис немало тратит на портвейн и виски и на свой «ягуар», регулярно ставит на тотализаторе, изображает дело так, будто хорошо знает правила и потому много выигрывает, – классическое объяснение, когда тратят больше, чем зарабатывают. Дэйнтри говорил мне, что Дэвиса как-то поймали: он выносил со службы донесение от агента Пятьдесят девять-восемьсот. Дэвис сказал, что собирался прочесть его за обедом. А потом, вы, конечно, помните тот случай, когда у нас было совещание с Пятым управлением и вы хотели, чтобы Дэвис на нем присутствовал. Так он якобы отправился к дантисту, на самом же деле ни у какого дантиста он не был (зубы у него в отличном состоянии – я это сам знаю), а через две недели мы получили доказательство новой утечки.

– Мы знаем, где он был?

– Дэйнтри к тому времени уже установил за ним наблюдение спецслужбы. Он был в зоопарке. Вошел туда через служебный вход. А малый, который за ним следил, вынужден был стоять в очереди у обычного входа и потерял его. Неплохо задумано.

– Известно, с кем он встречался?

– Он хитрый. Должно быть, догадывался, что за ним ходят. Как выяснилось, он признался Кэслу, что вовсе не был у дантиста. Сказал, что встречался со своей секретаршей (это был ее выходной день) у панд. Ну, а что до донесения, по поводу которого вы хотели с ним переговорить… Так вот, его не оказалось в сейфе – Дэйнтри это проверил.

– Донесение это не такое уж и важное. Должен признать, все эти соображения несколько сомнительны, я бы не назвал их весомым доказательством, Эммануэл. А с секретаршей он встречался?

– О да, тут все в порядке. Они вместе вышли из зоопарка, но что происходило между тем, когда он туда вошел и когда вышел?

– А вы пытались прибегнуть к маркированной карте?

– Я рассказал ему под строжайшим секретом выдуманную историю насчет испытаний в Портоне, но пока ничего не всплыло.

– Не вижу, чтобы можно было действовать на основании того, чем вы располагаете.

– А что, если он ударится в панику и попытается удрать?

– Тогда придется действовать быстро. Вы уже решили, как нам должно действовать?

– Разрабатываю одну любопытную идейку, Джон. Орешки.

– Орешки?!

– Ну да, те соленые штучки, что вы едите на коктейлях.

– Я, конечно, знаю, что такое орешки, Эммануэл. Не забудьте, что я был верховным комиссаром в Западной Африке.

– Так вот, орешки и решат нашу проблему. Когда они портятся, в них появляется грибок. Вызывает его появление некий микроб – аспергилюс флавус, но вы можете это не запоминать. Название не имеет значения, к тому же я знаю, что вы никогда не были в ладах с латынью.

– Да продолжайте же, бога ради.

– Чтобы вам легче было понять, сосредоточусь на грибке. Этот грибок выделяет высокотоксичные вещества, известные под общим названием афлатоксин. Вот афлатоксин-то и решит нашу маленькую проблему.

– Как же он действует?

– Как он действует на людей, мы наверняка не знаем, но ни у одного животного, похоже, нет против него иммунитета, так что едва ли он есть и у нас. Афлатоксин убивает печеночные клетки. Достаточно, чтобы он находился в организме около трех часов. У животных его действие проявляется в потере аппетита и в сонливости. У птиц слабеют крылья. Вскрытие показывает кровоизлияние и некроз печени, а также гиперемию почек – вы уж извините за медицинский жаргон. Смерть обычно наступает через неделю.

– Проклятие, Эммануэл, а я-то всегда любил орешки. Теперь я уже никогда не смогу их есть.

– О, можете не волноваться, Джон. Соленые орешки, которые вы едите, отобраны вручную… хотя всякое, конечно, может быть, но при том, как быстро вы расправляетесь с банкой орешков, они едва ли успевают испортиться.

– А вы, видно, получаете истинное удовольствие от своих исследований. Знаете, Эммануэл, у меня иногда от вас мурашки идут по коже.

– Но согласитесь, это очень аккуратное решение нашей маленькой проблемы. Вскрытие покажет лишь то, что была поражена печень, а следователь, очевидно, предостережет публику, чтоб не злоупотребляла портвейном.

– Я полагаю, вы уже даже придумали, как получить этот аэро…

– Афлатоксин, Джон. Это не представляет никакой трудности. Один малый в Портоне уже готовит его для меня. Нужно-то очень немного. Шестьдесят три тысячных миллиграмма на килограмм веса. Ну, а я, естественно, взвесил Дэвиса. Так что пять десятых миллиграмма сделают свое дело, но для верности возьмем ноль семьдесят пять. Правда, для начала можно попробовать и меньшую дозу. Ну и, конечно, попутно мы получим ценную информацию о действии афлатоксина на человеческий организм.

– Вы никогда не приходите в ужас от самого себя, Эммануэл?

– В этом же нет ничего ужасного, Джон. Представьте себе, от чего только не может умереть Дэвис. Настоящий цирроз печени развивается куда медленнее. А получив дозу афлатоксина, он и страдать почти не будет. Возрастающая сонливость, возможно, плохо будут слушаться ноги, поскольку у него нет крыльев, ну, и конечно, можно ожидать известную тошноту. Умереть всего за какую-то неделю – это же вполне счастливая судьба, если подумать, какие страдания переносит большинство людей.

– Вы говорите так, точно он уже приговорен.

– Видите ли, Джон, я вполне убежден, что он – тот человек, которого мы ищем. Я только жду зеленого света от вас.

– Если Дэйнтри тоже не сомневается…

– Ну что такое Дэйнтри. Джон, мы же не можем ждать того рола доказательств, которых требует Дэйнтри.

– Представьте мне хоть одно бесспорное доказательство.

– Пока не могу, но лучше не затягивать. Помню, что вы сказали в тот вечер после охоты: любовник всегда вертит снисходительным мужем. Не можем мы допустить еще одного скандала в Фирме, Джон.

Еще одна фигура в котелке и в пальто с поднятым воротником прошла мимо и растворилась в октябрьских сумерках. В Форин-офисе одно за другим стали зажигаться окна.

– Поговорим немного о том, как зарыбить форелью речку, Эммануэл.

– Ах, форель. Пусть другие хвастают, что ловят лосося, этих большущих жирных глупых рыбин с их слепой потребностью плыть вверх по течению – ведь их так легко ловить. Нужны лишь высокие сапоги, сильные руки и умный помощник. А вот форель… о, форель – это настоящий король среди рыб.

Полковник Дэйнтри жил на Сент-Джеймс-стрит, в двухкомнатной квартире, которую он нашел благодаря одному из сотрудников Фирмы. Во время войны разведка использовала эту квартиру для встреч и бесед с возможными агентами. В доме было всего три квартиры, за которыми следил старик привратник, живший в комнатушке под крышей. А Дэйнтри жил на втором этаже над рестораном (шум веселья не давал ему спать до рассвета, когда последнее такси с ревом уносилось прочь). Над ним жили бизнесмен в отставке, который во время войны был связан со службой особых операций, конкурировавшей с разведкой, и отставной генерал, сражавшийся в Западной пустыне. Генерал состарился, и его редко можно было встретить теперь на лестнице, а бизнесмен, хоть и страдал подагрой, все же добирался до клуба «Карлтон» через дорогу. Дэйнтри не умел готовить и, чтобы сэкономить на ужине, обычно покупал холодные закуски в «Фортнуме». Он не любил клубы, а если ему случалось проголодаться, что бывало редко, к его услугам был ресторан «У Овертона» внизу. Его спальня и ванная выходили на крошечный старинный дворик с солнечными часами и лавочкой серебряных дел мастера. Лишь немногие из тех, кто бывал на Сент-Джеймс-стрит, знали о существовании этого дворика. Словом, квартира Дэйнтри находилась в чрезвычайно укромном месте, что не могло не устраивать одинокого мужчину.

Дэйнтри в третий раз за день провел «ремингтоном» по лицу. В одиночестве стремление к чистоте росло у него столь же быстро, как волосы на трупе. Он готовился сейчас к одному из редких ужинов с дочерью. Он предложил поужинать «У Овертона», где его знали, но дочь сказала, что ей хочется ростбифа. Отказалась она пойти и к «Симпсону», где Дэйнтри тоже знали, потому, сказала она, что там слишком мужская атмосфера. По ее настоянию им предстояло встретиться «У Стоуна» на Пэнтон-стрит, где она будет ждать его в восемь. Она никогда не заходила к отцу – это было бы нелояльно по отношению к матери, хотя она и знала, что никакой женщины там нет. Возможно, она не захотела пойти и в ресторан «У Овертона» из-за его близости к квартире отца.

А Дэйнтри раздражал «У Стоуна» швейцар в нелепом цилиндре, неизменно спрашивавший, заказан ли у вас столик. Старинная харчевня, которую Дэйнтри помнил с юности, была разрушена во время блицкрига, а затем отстроена и пышно декорирована. Дэйнтри с сожалением вспоминал официантов тех времен в пропыленных фраках, опилки на полу и крепкое пиво, которое специально варили в «Бэртон-он-Тренте». А теперь вся стена вдоль лестницы была в панелях с непонятно зачем нарисованными гигантскими игральными картами, что больше подошло бы для игорного дома, а под струями фонтана, бившего в глубине ресторана за зеркальным стеклом, стояли обнаженные белые статуи. От одного их вида становилось даже холоднее, чем на улице. Когда Дэйнтри вошел, дочь уже ждала его.

– Извини, если опоздал, Элизабет, – сказал Дэйнтри. Он-то знал, что пришел на три минуты раньше.

– Все в порядке. Я угостилась рюмочкой.

– Тогда и я выпью хереса.

– У меня для тебя новость. Знает об этом только мама.

– А как поживает мама? – официальным тоном любезно осведомился Дэйнтри. Он всегда начинал с этого вопроса и был рад, когда эта тема оставалась позади.

– Очень неплохо, учитывая возраст. Она решила пожить недельку-другую в Брайтоне, чтобы сменить атмосферу.

Такое было впечатление, будто они говорили о знакомой, которую Дэйнтри едва знал, – странно даже подумать, что было время, когда он был близок с женой, делил с ней ложе и в результате дал жизнь этой прелестной девушке, которая так изящно сидела сейчас напротив него и потягивала «Тио Пепе». Грусть, которая была всегда где-то рядом, когда Дэйнтри встречался с дочерью, нахлынула на него, словно он был в чем-то виноват. В чем? – спрашивал он себя. Он же был всегда, что называется, верен жене.

– Надеюсь, погода будет хорошая, – сказал Дэйнтри.

Он знал, что жене с ним было скучно, но разве в этом его вина? Она же согласилась выйти за него замуж, зная все, и по доброй воле вступила в этот холодный мир долгих молчаний. Как он завидовал мужчинам, которые, придя домой, могли рассказывать сплетни, связанные с обычной службой.

– Неужели тебя не интересует моя новость, папа?

Внезапно поверх ее плеча Дэйнтри увидел Дэвиса. Дэвис сидел в одиночестве за столиком, накрытым на двоих. Он явно кого-то поджидал, уставясь в свою салфетку, барабаня от нетерпения пальцами. Дэйнтри очень надеялся, что он не поднимет глаз.

– Новость?

– Я же тебе сказала. Только мама об этом знает. Ну, и другая половина, конечно, тоже, – добавила она со смущенным смешком.

А Дэйнтри тем временем окинул взглядом столики но обе стороны от Дэвиса. Он ожидал увидеть «тень» Дэвиса, но две пожилые пары, давно приступившие к еде, никак не походили на сотрудников спецслужбы.

– Похоже, тебя это совсем не интересует, папа. Ты ускакал мыслями куда-то за тысячу миль.

– Извини. Я просто увидел знакомого. Так что же это за тайна?

– Я выхожу замуж.

– Замуж?! – воскликнул Дэйнтри. – А твоя мать об этом знает?

– Я же только что сказала, что сообщила ей.

– Весьма сожалею.

– Почему ты должен сожалеть, что я выхожу замуж?

– Я не то хотел сказать. Я хотел сказать… Конечно, я ничуть не сожалею об этом, если твой избранник достоин тебя. Ты ведь очень хорошенькая девушка, Элизабет.

– Я же не выставлена на продажу, папа. В твое время, очевидно, чем красивее были ноги, тем выше рыночная цена.

– А чем он занимается?

– Работает в рекламном агентстве. Сейчас ведет рекламу детского талька фирмы «Джеймисон».

– Это хорошая штука?

– Очень хорошая. Они тратят огромные суммы, чтобы переплюнуть тальк «Джонсона» и отодвинуть его на второе место. Колин устроил замечательную рекламу по телевидению. Он даже сам написал к ней песенку.

– Он тебе очень нравится? Ты вполне уверена?..

Дэвис заказал вторую порцию виски. Теперь он читал меню… хотя, должно быть, прочел его уже много раз.

– Мы оба вполне уверены, папа. Мы ведь живем вместе уже целый год.

– Извини, – сказал Дэйнтри: видно, ему целый вечер придется извиняться. – Я этого не знал. А мама, я полагаю, знала?

– Она, естественно, догадывалась.

– Она видит тебя куда больше, чем я.

У него вдруг возникло впечатление, будто он отправляется в далекое изгнание, стоит на палубе корабля и смотрит, как уже еле различимые берега родины уходят за горизонт.

– Он хотел прийти сегодня и познакомиться, но я сказала, что на этот раз хочу побыть с тобой вдвоем. – «На этот раз» прозвучало как прощание надолго: теперь Дэйнтри уже видел лишь линию горизонта – земля исчезла.

– Когда же свадьба?

– В субботу, двадцать первого. Мы регистрируемся. И никого не приглашаем, кроме, конечно, мамы. Ну, и нескольких друзей. У Колина нет родителей.

"Колин, – подумал Дэйнтри, – кто это – Колин? Ну, конечно, это же гот человек, что работает у «Джеймисона».

– Мы будем рады тебя видеть… но у меня всегда такое чувство, что ты боишься встречаться с мамой.

Дэвис, очевидно, перестал надеяться, если вообще надеялся на что-то. Расплачиваясь за виски, он поднял от счета взгляд и увидел Дэйнтри. Они были словно два эмигранта, которые вышли на палубу с одной и той же целью – в последний раз взглянуть на родину, увидели друг друга и не могли решить, заговорить или нет. Дэвис отвернулся и пошел к выходу. Дэйнтри с сожалением посмотрел ему вслед, но знакомиться пока не было необходимости: им предстояло еще долго плыть вместе.

Дэйнтри резко поставил на стол рюмку, так что из нее выплеснулось немного хереса. Он вдруг почувствовал раздражение против Персивала. У этого типа не было же никаких улик против Дэвиса, ничего, что можно было бы предъявить суду. Дэйнтри не доверял Персивалу. Он вспомнил, как тот вел себя на охоте. Персивал все время старался быть с кем-то, беззаботно смеялся и так же беззаботно болтал, понимал толк в картинах, легко сходился с незнакомыми людьми. У Персивала не было, как у него, дочери, которая жила неизвестно с кем в квартире, где он, отец, ни разу не был, – он ведь даже адреса ее не знал.

– Мы решили, что после церемонии устроим небольшую закуску с выпивкой в каком-нибудь отеле, а может быть, на квартире у мамы. Мама потом ведь снова уедет в Брайтон. Но если ты захочешь приехать…

– Не думаю, что смогу. Я уезжаю в тот уик-энд, – солгал он.

– Как задолго ты все планируешь.

– Приходится. – И снова жалко солгал: – У меня ведь столько дел. Я человек занятой, Элизабет. Вот если бы я знал…

– Я хотела сделать тебе сюрприз.

– Надо нам что-то все же заказать, верно? Ты будешь есть ростбиф, не седло барашка?

– Мне – ростбиф.

– А медовый месяц у вас будет?

– О, мы просто проведем уик-энд дома. Возможно, весной… Сейчас Колин так занят этим тальком «Джеймисона».

– Надо нам отметить событие – сказал Дэйнтри. – Бутылочку шампанского? – Он не любил шампанское, но долг есть долг, и мужчина обязан его выполнять.

– Я предпочла бы просто бокал красного вина.

– И надо подумать о свадебном подарке.

– Лучше всего дай мне чек – да и для тебя это легче. Не пойдешь же ты по магазинам. Мама дарит нам прелестный ковер.

– У меня нет с собой чековой книжки. Я пришлю тебе чек в понедельник.

После ужина они распростились на Пэнтон-стрит: Дэйнтри предложил отвезти Элизабет домой на такси, но она сказала, что предпочитает прогуляться. А он понятия не имел, где находится эта квартира, которую она делила с будущим мужем. Она оберегала свою личную жизнь так же тщательно, как он – свою, только в его случае нечего было особенно оберегать. Эти совместные обеды и ужины редко доставляли ему удовольствие, потому что говорить им было почти не о чем, но сейчас, поняв, что они никогда уже больше не будут вдвоем, он испытал чувство утраты. И он сказал:

– Возможно все же, мне удастся освободиться в тот уик-энд.

– Колин будет рад познакомиться с тобой, папа.

– Я могу кого-нибудь с собой привести?

– Конечно. Кого хочешь. А кого ты приведешь?

– Я еще не уверен. Возможно, кого-нибудь со службы.

– Вот и прекрасно. И знаешь – нечего тебе бояться. Мама ведь любит тебя.

Он проводил дочь взглядом, пока она не исчезла в направлении Лестер-сквер, – а дальше куда? он понятия не имел, куда она пойдет, – и только тогда повернул в противоположную сторону, к Сент-Джеймс-стрит.

2

На один день вернулось бабье лето, и Кэсл согласился поехать на пикник: Сэму не сиделось дома после долгого карантина, а Сара вбила себе в голову, что, если в нем еще остались какие-то микробы, их унесет ветром в буковой роще вместе с осенними листьями. Она налила в термос горячего лукового супа и во второй термос – кофе, завернула половину холодной курицы, которую предстояло раздирать руками, несколько булочек из крутого теста и баранью кость для Буллера. Кэсл добавил к этому свою фляжку виски. Они прихватили два одеяла, чтобы было на чем сидеть, и даже Сэм согласился взять пальто на случай ветра.

– Только чокнутые устраивают пикник в октябре, – сказал Кэсл, хотя сам был доволен этим скоропалительным решением. Пикник позволял уйти от всех предосторожностей, которых требовала служба, от необходимости придерживать язык, проявлять предусмотрительность. Но как раз когда они стали прилаживать к велосипедам сумки, зазвонил телефон – настойчиво, как полицейская сирена.

Сара сказала:

– Опять эти люди в масках. Они испортят нам пикник. Я все время буду думать, как там дома.

Кэсл мрачно ответил, прикрыв рукой трубку:

– Нет, нет, не волнуйся, это всего лишь Дэвис.

– Что ему нужно?

– Он сейчас в Боксмуре на машине. День такой хороший, что он надумал навестить меня.

– Ох, черт бы побрал этого Дэвиса. Как раз когда у нас все уже готово к отъезду. И в доме нет больше ни крошки. Если не считать ужина, который я нам приготовила. Но на четверых его не хватит.

– В таком случае, если хочешь, поезжай вдвоем с Сэмом. А я пообедаю с Дэвисом в «Лебеде».

– Какой же это пикник без тебя, – сказала Сара.

А Сэм спросил:

– Это мистер Дэвис? Я хочу видеть мистера Дэвиса. Мы с ним поиграем в прятки. А то без мистера Дэвиса будет скучно.

Кэсл сказал:

– Пожалуй, мы могли бы взять с собой Дэвиса.

– Полкурицы на четверых?..

– Но у нас столько булочек, что на целый полк хватит.

– Едва ли ему понравится пикник в октябре, если он тоже немного не чокнутый.

Однако Дэвис оказался таким же чокнутым, как и они. Он сказал, что любит пикники даже в жаркий летний день, когда полно пчел и мух, но куда больше предпочитает пикники осенью. Поскольку у него в «ягуаре» всем было не разместиться, они встретились в условленном месте на пустоши, и за обедом ему досталась куриная дужка, которую он, задумав желание, разломил искусным поворотом руки. А затем придумал еще одну игру. Все должны были задавать ему вопросы и по ответам угадать задуманное им желание, причем оно исполнится лишь в том случае, если они не сумеют угадать. Сара угадала по наитию. Дэвис пожелал стать когда-нибудь «самым лучшим поп-музыкантом».

– Ну, вообще-то я мало надеялся, что мое желание когда-нибудь сбудется. Я ведь даже ноты не умею писать.

К тому времени, когда последняя булочка была съедена, солнце уже низко опустилось над кустами и подул ветер. Медные листья полетели в воздухе, накрывая прошлогодний настил.

– Сыграем в прятки, – предложил Дэвис, и Кэсл увидел, с каким обожанием, словно на героя, посмотрел на него Сэм.

Они стали тянуть жребий – кому первому прятаться, и вытянул его Дэвис. Он побежал, петляя среди деревьев, запахнувшись в пальто из верблюжьей шерсти, – словно медведь, удравший из зоопарка. Сосчитав до шестидесяти, они кинулись за ним: Сэм – к краю пустоши, Сара – в направлении Эшриджа, Кэсл – в лес, где на его глазах скрылся Дэвис. Буллер последовал за ним, вероятно, в надежде поймать кошку. Тихий свист указал Кэслу, где в небольшой яме, окруженной папоротником, затаился Дэвис.

– Чертовски холодно сидеть тут, в тени, – сказал Дэвис.

– Ты же сам предложил эту игру. Мы-то все собирались уже домой. Лежать, Буллер. Лежать, черт бы тебя побрал.

– Да я знаю, только я видел, как маленькому паршивцу хотелось поиграть.

– Ты, видно, понимаешь детей лучше, чем я. Надо им, пожалуй, покричать. А то мы замерзнем тут до смерти…

– Нет, подождите. Я надеялся, что вы пойдете сюда. Я хочу поговорить с вами наедине. О чем-то важном.

– А это не может подождать до завтра, до работы?

– Нет, на работе я теперь после ваших слов осторожничаю. Кэсл, мне в самом деле кажется, что за мной следят.

– Я же говорил тебе, что твой телефон, по-моему, подключен.

– Я вам не поверил. Но с того вечера… В четверг я ходил с Синтией к «Скотту». Когда мы спускались в лифте, с нами ехал мужчина. А потом он тоже сидел у «Скотта» и пил черное бархатное. И потом сегодня, когда я ехал в Беркхэмстед… я заметил позади себя, у Мраморной арки, машину… совершенно случайно, потому что мне вдруг показалось, что я узнал водителя… Я ошибся, но потом я снова увидел его позади себя в Боксмуре. Он ехал на черном «мерседесе».

– Тот же человек, что у «Скотта»?

– Конечно, нет. Не такие же они идиоты. Я разогнал «ягуар», а на дороге в воскресенье ведь много машин. Так что оторвался от него еще до Беркхэмстеда.

– Не доверяют нам, Дэвис, никому не доверяют, но не все ли равно, если никакой вины за нами нет.

– О да, все это мне известно. Как поется в старой песенке, верно? «Не все ли равно? За мной нет вины. Так не все ли равно? А если вдруг схватят меня, я скажу – ходил купить яблок и груш…» Я все-таки еще могу стать «самым главным».

– Ты действительно оторвался от него, не доезжая Беркхэмстеда?

– Да. Насколько я могу судить. Но в чем все-таки дело, Кэсл? Это что, обычная проверка, вроде той, что устроил Дэйнтри? Вы участвуете в этом чертовом спектакле дольше нас всех. Так что вы должны бы знать.

– Я ведь сказал тебе в тот вечер, после ужина с Персивалом. По-моему, произошла утечка информации, и они подозревают, что где-то сидит двойной агент. Вот они и проводят проверку, и им безразлично, заметишь ты это или нет. Они считают, что если ты виноват, то начнешь нервничать.

– Это я-то двойной агент? Вы же не верите этому, Кэсл!

– Нет, конечно, нет. Тебе нечего волноваться. Прояви терпение. Пусть закончат свою проверку, и тогда они тоже этому не поверят. Я думаю, они и меня проверяют… и Уотсона.

Издали раздался голос Сары:

– Мы сдаемся. Сдаемся.

А откуда-то еще дальше донесся тоненький голосок:

– Нет, не сдаемся. Сидите там, мистер Дэвис. Пожалуйста, мистер Дэвис…

Буллер залаял, и Дэвис чихнул.

– Дети безжалостны, – сказал он.

Возле них зашуршал папоротник и появился Сэм.

– Поймал! – сказал он и тут увидел Кэсла. – Ох, ты же сплутовал.

– Нет, – сказал Кэсл, – я не мог крикнуть. Он наставил на меня пистолет.

– А где пистолет?

– Загляни в его нагрудный карман.

– Там только авторучка, – сказал Сэм.

– Это газовый пистолет, – сказал Дэвис, – он сделан в виде авторучки. Видишь эту кнопочку? Нажмешь на нее, и брызнут вроде бы чернила… Только на самом деле это вовсе не чернила, а нервный газ. У Джеймса Бонда никогда такой не было – это слишком секретное оружие. А ну, поднимай руки. Сэм поднял руки.

– Ты вправду шпион? – спросил он.

– Я – двойной агент, работающий на Россию, – сказал Дэвис, – и если тебе дорога жизнь, дай мне отбежать на пятьдесят ярдов, а потом преследуй.

И он помчался, рассекая папоротник, нелепо подпрыгивая в своем толстом пальто среди буков. Сэм мчался за ним вверх по склону, затем вниз – по другому. Дэвис добежал до спуска к Эшриджскому шоссе, где он оставил свой алый «ягуар». Нацелив авторучку на Сэма, он выкрикнул бессмыслицу, вроде той, в какую Синтия превращала их телеграммы:

– Пикник… целую… Сару. – И исчез с громким выхлопом из автомобильной трубы.

– Попроси его снова приехать, – сказал Сэм, – пожалуйста, попроси его снова приехать.

– Конечно. Почему же не попросить? Весной.

– Весной – это не скоро, – сказал Сэм. – Я тогда уже буду в школе.

– Но уик-энды-то у тебя всегда ведь будут, – возразил Кэсл не слишком убежденно. Он еще хорошо помнил, как медленно течет время в детстве. Мимо проехала машина в сторону Лондона, черная машина – возможно, «мерседес», но Кэсл крайне плохо разбирался в марках.

– Мне нравится мистер Дэвис, – сказал Сэм.

– Мне тоже.

– Никто так хорошо не играет в прятки, как он. Даже ты.

– Что-то я не очень продвигаюсь с «Войной и миром», мистер Холлидей.

– Ах ты господи, ах ты господи! Это великая книга – нужно только иметь терпение. Вы уже прочитали про отступление из-под Москвы?

– Нет.

– Страшное дело.

– Сейчас это кажется нам куда менее страшным, верно? В конце-то концов, это ведь были французские солдаты… а снег не так страшен, как напалм. Говорят, заснешь – и все… а не сгоришь живьем.

– Да, как подумаю об этих несчастных детях во Вьетнаме… Я хотел участвовать в маршах, которые у нас тут были, но сын не позволил. Он боится полиции из-за этой своей лавчонки, хотя какой может быть вред от одной-двух паршивых книжонок, – просто не понимаю. Я всегда говорю: люди, которые их покупают… в общем, едва ли их можно так уж развратить, верно?

– Да, это не чистенькие молодые американцы, которые на бомбардировщиках, начиненных напалмом, выполняли свой долг, – заметил Кэсл. Иной раз он не мог удержаться, чтобы не показать кусочек того скрытого под водою айсберга, какой представляла собой его жизнь.

– И однако же, никто из нас ничегошеньки не мог поделать, – сказал Холлидей. – Правительство болтает о демократии, но разве оно обратило хоть малейшее внимание на все наши плакаты и лозунги? Это происходит только во время выборов. Но и тогда – только чтобы понять, какие обещания можно нарушить. А мы на другой день после марша протеста прочитали в газетах, что по ошибке смели с лица земли еще одну ни в чем не повинную деревню. О, скоро они станут проделывать такое и в Южной Африке. Сначала их жертвами были маленькие желтокожие – не более желтокожие, чем мы с вами, – а теперь будут маленькие чернокожие…

– Поговорим о чем-нибудь другом, – сказал Кэсл. – Порекомендуйте мне что-нибудь почитать, но не про войну.

– В таком случае всегда можно обратиться к Троллопу [Троллоп Энтони (1815-1882) – английский писатель, автор романов, посвященных нравам провинциального духовенства, парламентской жизни], – сказал мистер Холлидей. – Мой сын обожает Троллопа. Хотя это не очень-то сочетается с тем, чем он торгует, верно?

– Я никогда не читал Троллопа. Не слишком это религиозная литература? А в общем, попросите вашего сына выбрать какой-нибудь роман и послать мне домой.

– Вашему другу тоже не понравилась «Война и мир»?

– Да. Собственно, ему надоело ее читать раньше, чем мне. Для него, наверное, там тоже слишком много войны.

– Я могу хоть сейчас перейти через дорогу и спросить у сына. Я знаю, он предпочитает политические романы – или, как он их называет, социологические. Я слышал, он хорошо отзывался о романе «Как мы нынче живем» [роман Э.Троллопа, критически отразивший быт и нравы английского общества, парламентскую борьбу, продажность прессы]. Отличное название, сэр. Всегда будет звучать современно. Хотите сегодня взять книгу домой?

– Нет, не сегодня.

– Как всегда, два экземпляра, сэр, я полагаю? Завидую я вам, что есть у вас друг, с которым вы можете говорить о литературе. Литературой нынче немногие интересуются.

Выйдя из магазина мистера Холлидея, Кэсл дошел пешком до станции метро «Пикадилли-серкус» и стал искать телефон-автомат. Он выбрал последнюю кабину в ряду и посмотрел сквозь стекло на свою единственную соседку – толстую прыщавую девчонку, которая, хихикая и жуя резинку, слушала что-то, явно доставлявшее ей удовольствие. Голос на другом конце провода произнес: «Алло». Кэсл сказал:

– Извините, опять не туда попал. – И вышел из кабины.

Девчонка прилепила резинку к обложке телефонного справочника и углубилась в долгий, видимо, весьма приятный разговор. Кэсл постоял у автомата, продающего билеты, и понаблюдал за ней, чтобы удостовериться, что никак не интересует ее.

– Что ты тут делаешь? – спросила Сара. – Ты что, не слышишь, что я тебя зову? – Она бросила взгляд на книгу, лежавшую перед ним на столе, и сказала: – «Война и мир». А мне казалось, тебе надоела «Война и мир».

Кэсл взял со стола лист бумаги, сложил и сунул в карман.

– Пытаюсь написать эссе.

– Покажи мне.

– Нет. Только если получится.

– А куда ты его пошлешь?

– В «Нью стейтсмен»… в «Энкаунтер»… кто знает?

– Ты очень давно уже ничего не писал. Я рада, что ты снова взялся за перо.

– Да. Я, видимо, обречен вечно все начинать сначала.

3

Кэсл налил себе еще порцию виски. Сара что-то долго возилась наверху с Сэмом, он был один и ждал, когда раздастся звонок в дверь, ждал… Мысль его вернулась к тому разу, когда он вот так же ждал по крайней мере три четверти часа возле кабинета Корнелиуса Мюллера. Ему дали почитать «Рэнд дейли мэйл» – странный выбор, поскольку эта газета выступала почти против всего, что отстаивала БОСС, организация, где работал Мюллер. Кэсл прочел этот номер еще во время завтрака, но теперь заново перечитал от начала и до конца с единственной целью убить время. Всякий раз как он поднимал глаза на часы, взгляд его встречался со взглядом одного из двух младших чинов, сидевших, словно деревянные куклы, за своими столами и, наверное, по очереди наблюдавших за ним. Они что, ожидали, что он вдруг вытащит бритву и вскроет себе вены? Но пытками, говорил он себе, всегда занималась полицейская служба безопасности – или так он считал. А ему, уж во всяком случае, нечего бояться пыток: ни одна из служб не может его им подвергнуть – у него же дипломатический статус, он из тех, кого не пытают. Но дипломатический статус не распространяется на Сару – за последний год работы в Южной Африке Кэсл познал старый как мир урок, что страх и любовь сопутствуют друг другу.

Кэсл допил виски и налил себе еще немного. Надо все-таки соблюдать осторожность.

Сверху донесся голос Сары:

– Ты что там делаешь, милый?

– Жду мистера Мюллера, – ответил он, – и пью вторую порцию виски.

– Не перебирай, милый.

Они решили, что он должен встретить Мюллера сначала один. Мюллер приедет из Лондона, несомненно, на посольской машине. На черном «мерседесе», каким пользуются все большие чины в Южной Африке? «Отломайте лед неловкости, какая возникает при встрече, – сказал ему шеф, – ну а серьезные дела оставьте, конечно, для обсуждения на работе. Дома вы скорее получите нужные сведения… Я имею в виду: чем мы располагаем и чем не располагают они. Но ради всего святого, Кэсл, не теряйте хладнокровия». И вот он всячески старается сохранить хладнокровие с помощью третьей порции виски, прислушиваясь и прислушиваясь, не раздастся ли шум машины, любой машины, но в этот час на Кингс-роуд почти нет движения: все ее обитатели уже давно благополучно прибыли домой.

Если страх и любовь сопутствуют друг другу, так же сопутствуют друг другу страх и ненависть. Страх автоматически рождает ненависть, ибо страх – чувство унизительное. Когда Кэслу наконец дано было отложить «Рэнд дейли мэйл», – а он уже в четвертый раз читал передовую статью с ее обычным бесполезным протестом против мелочных проявлений апартеида, – он всем своим существом понял, что трусит. Три года жизни в Южной Африке и полгода любви к Саре превратили его – он это отлично понимал – в труса.

В кабинете его ждали двое; мистер Мюллер сидел за большим столом из прекрасного южноафриканского дерева, на котором не было ничего, кроме чистого блокнота, полированной подставки для ручек и специально раскрытого досье. Мюллер был немного моложе Кэсла – пожалуй, приближался к пятидесяти, – и лицо у него было такое заурядное, что при обычных обстоятельствах Кэсл тотчас бы его забыл; это было лицо, привыкшее к закрытым помещениям, гладкое и бледное, как у банковского клерка или младшего государственного служащего, лицо, не отмеченное терзаниями человеческих или религиозных страстей, лицо человека, готового выслушать приказ и безоговорочно, быстро его выполнить, – словом, лицо конформиста. Безусловно, не громилы, хотя именно так можно было бы описать второго мужчину в форме, который сидел, нахально перекинув ноги через подлокотник кресла, словно хотел тем самым показать, что он никого тут не ниже: вот его лицо не пряталось от солнца: оно как бы прокалилось насквозь, словно очень долго было на жаре, слишком сильной для обычного человека. Очки у Мюллера были в золотой оправе – еще бы: ведь это же оправленная в золото страна.

– Садитесь, – предложил Мюллер Кэслу достаточно вежливо, можно было бы даже сказать – любезно, если бы не то обстоятельство, что сесть Кэсл мог лишь на жесткий узенький стульчик, столь же неудобный, как церковные скамьи, но, если бы ему потребовалось встать на колени, подушечки на жестком полу не было.

Кэсл молча сел, и двое мужчин – бледнолицый и краснорожий – молча уставились на него. Интересно, подумал Кэсл, сколько времени они будут молчать. Перед Корнелиусом Мюллером лежал листок, вынутый из досье, и через некоторое время он принялся постукивать концом своей золотой шариковой ручки по одному и тому же месту, точно загонял гвоздь. Легкое «тук-тук-тук» отмечало, словно тиканье часов, течение тишины. Другой мужчина чесал ногу над носком – так оно и шло: «тук-тук» и «тш-тш».

Наконец Мюллер соизволил заговорить.

– Я рад, что вы сочли возможным посетить нас, мистер Кэсл.

– Что ж, время для меня было не очень удобное, но вот я тут.

– Мы хотели избежать ненужного скандала и не писать вашему послу.

Теперь настала очередь Кэсла молчать: он пытался представить себе, что они подразумевали под «скандалом».

– Капитан Ван Донк – а это капитан Ван Донк – пришел с этой проблемой к нам. Он счел более подходящим, чтобы именно мы занялись этим, а не полицейская служба безопасности… из-за вашего положения в посольстве Великобритании. Вы уже давно находитесь под наблюдением, мистер Кэсл, но ваш арест, как я считаю, практически ни к чему не приведет: ваше посольство будет настаивать на вашей дипломатической неприкосновенности. Мы, конечно, всегда можем это оспорить в суде, и тогда им, безусловно, придется отправить вас домой. А это, по всей вероятности, будет концом вашей карьеры, ведь так?

Кэсл молчал.

– Вы были крайне неосторожны, вели себя даже глупо, – сказал Корнелиус Мюллер, – но я лично не считаю, что за глупость надо наказывать – это ведь не преступление. А вот капитан Ван Донк и полицейская служба безопасности придерживаются другой точки зрения – точки зрения закона, – и они, возможно, правы. Он предпочел бы арестовать вас и предъявить вам обвинение в суде. Он считает, что дипломатическая неприкосновенность часто распространяется без особых оснований на дипломатов младшего ранга. Так что это вопрос принципиальный, и он предпочел бы отстаивать свою точку зрения в суде.

Сидеть на таком жестком стуле становилось мучительно, и Кэслу очень хотелось переместить тяжесть тела, но он подумал, что любое его движение может быть воспринято как признак слабости. Он изо всех сил старался разгадать, что же они все-таки знают. Сколько его агентов, думал он, погорело? Ему стыдно было, что сам-то он находится в сравнительной безопасности. На настоящей войне офицер всегда может умереть вместе со своими людьми и тем самым не потерять к себе уважения.

– Говорите же, Кэсл, – потребовал капитан Ван Донк.

Он сбросил ноги с подлокотника, словно собирался встать, хотя на самом деле, наверно, брал на пушку. Он растопырил пальцы, снова сжал их в кулак и уставился на свое кольцо с печаткой. Потом принялся пальцем полировать золото, словно это был пистолет, который надо держать всегда хорошо смазанным. В этой стране куда ни плюнь, всюду золото. Оно присутствует в городской ныли, художники используют его в живописи, так почему бы полиции не воспользоваться им, чтобы расквасить человеку лицо.

– Говорить – о чем? – спросил Кэсл.

– Как большинство англичан, которые приезжают в нашу республику, – сказал Мюллер, – вы в известной мере автоматически начинаете сочувствовать черным африканцам. Мы можем понять ваши чувства. Тем более что мы сами африканцы. Мы живем здесь уже триста лет. А эти банту – такие же пришельцы, как вы. Но я не собираюсь читать вам лекцию по истории. Как я уже сказал, мы понимаем вашу точку зрения, хотя это и точка зрения невежды, но когда человек начинает проявлять эмоции, это становится опасным, а когда он доходит до того, что готов нарушить закон…

– Какой закон?

– По-моему, вы отлично знаете какой.

– Это верно, я собираюсь писать работу об апартеиде – у посольства на этот счет нет возражений, но это серьезное социологическое исследование – вполне объективное, – я еще не изложил его на бумаге. Так что пока у вас едва ли есть право подвергать его цензуре. Да и вообще, я полагаю, оно не будет опубликовано в этой стране.

– Если вы хотите трахать черную шлюху, – нетерпеливо прервал его капитан Ван Донк, – почему не поехать в бордель в Лесото или в Свазиленд? Они ведь еще входят в ваше, так называемое, Британское Содружество.

Только тут Кэсл впервые понял, что опасность грозит не ему, а Саре.

– Я слишком стар, чтобы интересоваться шлюхами, – сказал он.

– Где вы были ночью четвертого и седьмого февраля? И днем двадцать первого?

– Вы это, очевидно, знаете… или думаете, что знаете, – сказал Кэсл. – Книжку с расписанием деловых встреч я держу у себя в кабинете.

Он двое суток не видел Сары. Неужели она уже схвачена кем-то вроде капитана Ван Донка? Страх и ненависть одновременно вспыхнули в нем. Он забыл, что теоретически считается дипломатом, хотя и невысокого ранга.

– О чем вы, черт подери, говорите? А вам?.. – добавил он, обращаясь к Корнелиусу Мюллеру. – Вам что от меня нужно?

Капитан Ван Донк был человеком простым и грубым, который во что-то, хоть и крайне омерзительное, все же верил, – такого человека можно простить. Но Кэсл никогда не сможет простить этого любезного образованного офицера БОСС. Именно люди такого рода – люди образованные и понимающие, что они творят, – и устраивают ад, снедаемые запредельной злобой. Кэсл вспомнил слова своего друга коммуниста Карсона, который часто говорил ему: «Наши худшие враги здесь – не невежды и простаки, какими бы жестокими они ни были; наши худшие враги – люди интеллигентные и развращенные».

Мюллер сказал:

– Вам должно быть прекрасно известно, что, живя с этой девицей банту, вы нарушили Акт о межрасовых отношениях. – Он произнес это рассудительным, укоризненным тоном, точно банковский клерк, сообщающий маловажному клиенту, что тот перебрал денег. – Вы должны понимать, что, если бы не дипломатическая неприкосновенность, вы сейчас сидели бы в тюрьме.

– Где вы ее прячете? – спросил капитан Ван Донк, и Кэсл, услышав этот вопрос, почувствовал огромное облегчение.

– Прячу?

Капитан Ван Донк поднялся на ноги, продолжая тереть свое золотое кольцо. Он даже плюнул на него.

– Все, капитан, – сказал Мюллер. – Я сам займусь мистером Кэслом. Больше я вас не задерживаю. Благодарю за помощь нашему департаменту. А сейчас я хочу поговорить с мистером Кэслом наедине.

Дверь за капитаном закрылась, и Кэсл, как сказал бы Карсон, остался один на один уже с настоящим врагом.

– Вы не должны обижаться на капитана Вал Донка, – продолжал Мюллер. – Такие, как он, не видят дальше собственного носа. Есть ведь и другие способы уладить это дело, куда более разумные, чем передача его в суд, что погубит вашу карьеру и не поможет нам.

– Я слышу машину, – раздался женский голос, вернувший Кэсла в сегодня.

Это Сара крикнула ему с лестницы. Кэсл подошел к окну. Черный «мерседес» прокладывал себе путь вдоль домиков на Кингс-роуд, которые были все на одно лицо. Шофер явно искал нужный номер, но, по обыкновению, далеко не все фонари горели.

– Так и есть, это мистер Мюллер, – крикнул Саре Кэсл. Ставя на стол стакан с виски, он заметил, что рука у него дрожит, до того крепко он сжимал стакан.

Раздался звонок, и Буллер залаял, но, когда Кэсл открыл дверь, пес безо всякой дискриминации приветствовал незнакомца – завилял хвостом и из дружеских чувств оставил на брючине Корнелиуса Мюллера полоску слюны.

– Хорошая собака, хорошая, – не без опаски произнес Мюллер.

Годы заметно изменили Мюллера: волосы у него стали почти совсем седыми, а лицо гораздо менее гладким. Он уже не производил впечатления чиновника, у которого на все только правильные ответы. Со времени их последней встречи что-то с ним произошло: он стал выглядеть более человечным – возможно, из-за большей ответственности, которую принесло с собой повышение по службе вместе с неуверенностью и появлением вопросов, на которые он не знал ответа.

– Добрый вечер, мистер Кэсл. Извините, что я так опоздал. Чересчур большое движение в Уотфорде – по-моему, этот городок называется Уотфорд.

Его можно было бы счесть сейчас чуть ли не застенчивым, а возможно, он просто не привык находиться в незнакомой обстановке, а не за столом из дивного дерева у себя в кабинете, за стеной которого, в приемной, сидят два младших чина. Черный «мерседес» умчался: шофер отправился на поиски ужина. Мюллер очутился совсем один в незнакомом городе, в чужой стране, где на почтовых ящиках стоят инициалы королевы «Е. II», а на рыночных площадях нет статуи Крюгера [Крюгер Паулус (1825-1904) – президент бурской республики Трансвааль в 1883-1902 гг.].

Кэсл налил виски в два стакана.

– Давно мы с вами не виделись, – заметил Мюллер.

– Лет семь?

– Так мило, что вы пригласили меня на ужин к себе домой.

– Шеф решил, что это будет самым правильным. Чтобы сломать лед. Похоже, нам придется тесно сотрудничать. В операции «Дядюшка Римус».

Мюллер бросил взгляд на телефон, на лампу на столе, на вазу с цветами.

– Все в порядке. Можете не беспокоиться. Если нас кто и подслушивает, то лишь наши люди, – сказал Кэсл, – а я абсолютно уверен, что этого нет. – Он поднял стакан. – За нашу последнюю встречу. Помните, вы предложили мне тогда поработать на вас? Ну, вот видите: я к вашим услугам. Мы работаем вместе. Ирония истории или предопределение свыше? Ваша голландская церковь верит в это.

– В те дни я, конечно, понятия не имел, какое вы на самом деле занимаете положение, – сказал Мюллер. – Знай я об этом, я бы никогда не стал вам грозить из-за той злополучной туземки. Я понимаю теперь, что она была всего лишь одним из ваших агентов. Мы могли бы даже вместе ее вести. Но дело в том, что я принял вас за одного из этих высоколобых сентиментальных противников апартеида. Для меня было полнейшим сюрпризом, когда ваш шеф сказал, что я должен встретиться с вами по поводу операции «Дядюшка Римус». Надеюсь, вы не держите на меня зла. В конце концов, мы же с вами оба профессионалы и теперь работаем на одной стороне.

– Да, полагаю, что так.

– Мне б хотелось все-таки, чтобы вы рассказали мне, – теперь ведь это уже не имеет значения, верно? – как вам удалось вывезти ту девчонку-банту. Очевидно, переправили ее в Свазиленд?

– Да.

– Я-то думал, что эта граница у нас прочно на замке – перейти ее могут разве что настоящие знатоки своего дела – партизаны. А я никогда не считал вас знатоком по этой части, хотя и знал, что у вас есть связи с коммунистами, но я полагал, они были вам нужны для этой вашей книжки об апартеиде, которая так и не вышла в свет. Вы тогда лихо меня провели. Не говоря уж о Ван Донке. Помните капитана Ван Донка?

– О да. Очень живо.

– Мне пришлось просить полицейскую службу безопасности убрать его из-за вашего дела. Очень неуклюже он действовал. Я был уверен, что, сиди девчонка у нас в тюрьме, вы бы согласились работать на нас, а он ее упустил. Понимаете, – только не смейтесь! – я-то был убежден, что это была настоящая любовь. Слишком много я знал англичан, которые начинали с нападок на апартеид, а кончали в кровати подосланной нами девчонки-банту. Романтическая идея преступить несправедливый, с их точки зрения, закон манит их не меньше, чем черная задница. Я и помыслить не мог, что эта девица – Сара Ма Нкоши, так, по-моему, ее звали? – все это время была агентом Шестого управления.

– Она сама об этом не знала. Верила, как и все, что я пишу книгу. Выпьете еще?

– Благодарю. Выпью.

Кэсл налил виски в оба стакана, делая ставку на то, что у него более крепкая голова.

– Судя по тому, что нам известно, она была неглупа. Мы весьма внимательно просветили ее. Окончила Африканский университет в Трансваале, где профессора «дяди Томы» готовят, как правило, опасных студентов. Правда, я все время сталкивался с тем, что чем умнее африканец, тем легче его перевербовать – на ту сторону или на другую. Подержи мы эту девчонку с месяц в тюрьме, и я уверен, мы сумели бы ее перевербовать. Она могла бы быть полезна нам обоим сейчас, в этой операции «Дядюшка Римус». Или нет? Забываешь ведь об этом старом дьяволе – Времени. Сейчас из нее, наверно, уже песок начал сыпаться. Женщины-банту так быстро стареют. Обычно они перестают представлять интерес – во всяком случае, для белого человека – задолго до тридцати. Знаете, Кэсл, я действительно рад, что мы будем работать вместе и что вы – не тот, чем мы в БОСС вас считали, не из тех идеалистов, которые хотят изменить человеческую природу. Мы знали людей, с которыми вы были связаны, – или большинство из них, – и мы знали, какую ерунду они вам несли. Но вы провели нас, а уж этих банту и коммунистов и подавно. Они, наверно, тоже считали, что вы пишете книгу, которая сослужит им службу. Учтите, я не настроен против африканцев, как капитан Ван Донк. Я считаю себя стопроцентным африканцем.

Это говорил сейчас безусловно не Корнелиус Мюллер, бледнолицый служака из Претории, – тот конформист никогда не мог бы говорить так свободно и доверительно. Даже смущение и неуверенность, чувствовавшиеся в нем несколько минут назад, исчезли. Виски вылечило его. Теперь это был высокопоставленный офицер БОСС, приехавший с поручением за границу и не подчиняющийся никому ниже генерала. Он мог позволить себе расслабиться. Он мог позволить себе – не очень-то приятная мысль – стать самим собой, и Кэслу показалось, что по вульгарности и примитивности речи он все больше и больше походил на капитана Ван Донка, которого Кэсл глубоко презирал.

– Я недурно проводил уик-энды в Лесото, – сказал Мюллер, – общаясь с моими черными братьями в казино отеля «Холидей-Инн». Должен признаться, у меня там было дважды даже… ну, словом, маленькое приключеньице… там ведь все это выглядит как-то иначе… и конечно, совсем не противозаконно. Это ведь была уже не наша республика.

Кэсл крикнул:

– Сара, сойди вниз с Сэмом – пусть он пожелает доброй ночи мистеру Мюллеру.

– Вы женаты? – спросил Мюллер.

– Да.

– В таком случае я тем более польщен, что вы пригласили меня к себе. Я привез с собой несколько маленьких сувениров из Южной Африки – может быть, вашей жене что-то из них понравится. Но вы не ответили на мой вопрос. Теперь, когда мы работаем вместе, – а я, вы же помните, еще тогда этого хотел, – может, все-таки расскажете, как вы вывезли ту девчонку? Это ведь уже не может повредить никому из ваших прежних агентов, а для «Дядюшки Римуса» имеет определенное значение, как и для тех проблем, которые нам с вами придется решать. У вашей страны и у моей – ну и, конечно, у Штатов – есть теперь общая граница.

– Возможно, она сама вам все расскажет. Разрешите представить вам мою жену и моего сына Сэма.

Они как раз спустились с лестницы, и Корнелиус Мюллер повернулся.

– Мистер Мюллер спрашивал меня, как я вывез тебя в Свазиленд, Сара.

Он недооценил Мюллера. Поразить его не удалось.

– Очень рад познакомиться с вами, миссис Кэсл, – сказал Мюллер и пожал Саре руку.

– Нам не удалось познакомиться семь лет назад, – сказала Сара.

– Да. Пропустили целых семь лет. У вас очень красивая жена, Кэсл.

– Спасибо, – сказала Сара. – Сэм, подай руку мистеру Мюллеру.

– Это мой сын, мистер Мюллер, – сказал Кэсл. Он знал, что Мюллер отлично разбирается в оттенках кожи, а Сэм был очень черный.

– Как поживаешь, Сэм? Уже ходишь в школу?

– Он пойдет в школу через неделю-другую. А теперь, Сэм, живо в постель.

– А вы умеете играть в прятки? – спросил Сэм.

– Когда-то играл, но я всегда готов научиться новым играм.

– А вы тоже шпион, как мистер Дэвис?

– Я же сказал: в постель, Сэм.

– А есть у вас ручка с ядом?

– Сэм! Наверх!

– Теперь ответь на вопрос мистера Мюллера, Сара, – сказал Кэсл. – Где и каким образом ты перешла границу в Свазиленд?

– По-моему, я вовсе не обязана ему об этом рассказывать, как ты считаешь?

Корнелиус Мюллер сказал:

– О, забудем про Свазиленд. Это дело прошлое, и было это в другой стране.

Кэсл наблюдал, как Мюллер приспосабливается к обстановке, словно хамелеон к цвету почвы. Вот так же, должно быть, приспосабливался он и во время своих уик-эндов в Лесото. Возможно, Мюллер не вызывал бы у Кэсла такой неприязни, если бы меньше приспосабливался. На протяжении всего ужина Мюллер поддерживал вежливую беседу. «Да, – подумал Кэсл, – право же, я предпочел бы капитана Ван Донка. Ван Донк, увидев Сару, сразу ушел бы из дома. У предрассудков есть что-то общее с идеалами. А у Корнелиуса Мюллера нет ни предрассудков, ни идеалов».

– Как вы находите, миссис Кэсл, здешний климат после Южной Африки?

– Вы хотите сказать – погоду?

– Да, погоду.

– Здесь меньше крайностей, – сказала Сара. – А вы иной раз не чувствуете, что вам недостает Африки? Я приехал сюда через Мадрид и Афины, так что я уже несколько недель не был дома, и знаете, чего мне тут недостает больше всего? Отвалов возле Йоханнесбурга. Их цвета на закате солнца. А вам чего недостает?

Вот уж никак Кэсл не подозревал, что у Мюллера есть эстетическое чувство. Появилось ли оно вместе с продвижением по службе, сопровождавшимся расширением интересов, или же это приспособление к данному случаю и к данной стране, такое же, как и его любезность?

– У меня другие воспоминания, чем у вас, – сказала Сара. – И моя Африка – другая.

– Да ну что вы, мы же оба африканцы. Кстати, я привез с собой несколько сувениров для моих здешних друзей. Хоть я и не знал, что вы будете в их числе, я привез вам шаль. Вы же знаете, какие великолепные ткачи в Лесото – «королевские ткачи». Вы примете шаль от вашего старого врага?

– Конечно. Это очень любезно с вашей стороны.

– А как вы думаете, леди Харгривз примет сумку из страусовых перьев?

– Я ее не знаю. Спросите у моего мужа.

«Едва ли это будет в ее вкусе – она ведь привыкла к крокодиловым», – подумал Кэсл, а вслух сказал:

– Безусловно… от вас…

– У меня, видите ли, так сказать, семейный интерес к страусам, – пояснил Мюллер. – Мой дед был, как теперь принято говорить, одним из страусиных миллионеров – война четырнадцатого года разорила его. У него был большой дом в Капской провинции. Когда-то по был роскошный дом, а сейчас – одни развалины. Страусовые перья так и не вошли снова в моду в Европе, и отец обанкротился. Но мои братья все еще держат несколько страусов.

Кэсл вспомнил, что однажды был в таком большом доме, сохраненном в качестве музея, где жил управляющий остатками страусиной фермы. Управляющему было немного стыдно показывать роскошный, построенный в дурном вкусе дом. Наибольшей достопримечательностью была ванная комната – посетителей водили туда всегда в последнюю очередь: там стояла белая ванна величиной с огромную двуспальную кровать, с золотыми кранами, а стену украшала скверная копия фрески какого-то итальянского примитивиста – нимбы на ней были выложены настоящим золотом, которое уже начало осыпаться.

По окончании ужина Сара оставила их вдвоем, и Мюллер согласился выпить рюмочку портвейна. Бутылка – подарок Дэвиса – стояла нетронутой с Рождества.

– Серьезно говоря, – сказал Мюллер, – я бы хотел, чтобы вы все же сообщили мне некоторые детали того, как ваша жена попала в Свазиленд. Можете не упоминать имена. Я знаю, что у вас были друзья-коммунисты, – сейчас-то я понимаю, это было частью вашей деятельности. Они считали вас человеком сентиментальным, попутчиком, – точно так же, как и мы. К примеру, таким, должно быть, считал вас Карсон… бедняга Карсон.

– Почему бедняга Карсон?

– Слишком далеко зашел. Поддерживал контакты с партизанами. По-своему это был хороший малый и очень хороший адвокат. Немало создал трудностей для полицейской службы безопасности, обходя законы о паспортизации.

– И продолжает создавать?

– О нет. Он умер год назад в тюрьме.

– Я об этом не слышал.

Кэсл подошел к буфету и снова налил себе двойную порцию виски. Если добавить достаточно содовой, двойная порция «Джи-энд-Би» будет выглядеть, как обычная.

– Вам не нравится этот портвейн? – спросил Мюллер. – Мы получали замечательный портвейн из Лоренсу-Маркиша. Увы, те времена прошли.

– А от чего он умер?

– От воспаления легких, – сказал Мюллер. И добавил: – В общем, это спасло его от долгого суда.

– Мне нравился Карсон, – сказал Кэсл. – Да. Так жаль, что он считал африканцами только людей определенного цвета кожи. Это ошибка, обычно свойственная людям второго поколения. Не желают признавать, что белый может быть таким же африканцем, как и черный. Моя семья, к примеру, прибыла в Африку в тысяча семисотом году. Мы были среди первых поселенцев. – Он взглянул на свои часы. – Бог ты мой, как я у вас задержался. Шофер ждет меня, должно быть, уже целый час. Придется вам меня извинить. Я вынужден проститься.

Кэсл сказал:

– Наверное, нам все-таки следовало бы немного поговорить о «Дядюшке Римусе», а потом уж вам ехать.

– Это может подождать до нашей встречи на работе, – сказал Мюллер. У порога он обернулся. И сказал: – Мне, право, жаль, как у меня вышло насчет Карсона. Если бы я знал, что вы не слышали об этом, я бы так неожиданно вам этого не сообщил.

Буллер без всякой дискриминации дружелюбно лизнул край его брюк.

– Хорошая собака, – сказал Мюллер. – Хорошая собака. Ничто не сравнится с собачьей преданностью.

В час ночи Сара прервала долгое молчание.

– Ты ведь еще не спишь. Только притворяешься. Это так на тебя повлияла встреча с Мюллером? Он же был вполне вежлив.

– О да. В Англии он ведет себя по-английски. Он очень быстро адаптируется.

– Дать тебе таблетку могадона?

– Нет. Я скоро засну. Вот только… я должен тебе кое-что сказать. Карсон умер. В тюрьме.

– Его убили?

– По словам Мюллера, он умер от воспаления легких.

Она просунула голову ему под руку и уткнулась лицом в подушку. По-видимому, заплакала. Он сказал:

– Я невольно вспомнил сегодня последнюю записку, которую от него получил. Она лежала в посольстве, когда я вернулся после встречи с Мюллером и Ван Донком. «Не волнуйся насчет Сары. Садись на первый же самолет, вылетающий в Л.-М., и жди ее в „Полане“. Она в надежных руках».

– Да. Я тоже помню эту записку. Я была с ним, когда он писал ее.

– А я так и не смог его поблагодарить – разве что семью годами молчания и…

– И?

– Сам не знаю, что я хотел сказать. – И он повторил то, что сказал Мюллеру: – Мне нравился Карсон.

– Да. Я доверяла ему. Куда больше, чем его друзьям. В течение той недели, пока ты ждал меня в Лоренсу-Маркише, у нас было достаточно времени для разговоров. Я говорила Карсону, что он не настоящий коммунист.

– Почему? Он же был членом партии. Одним из старейших членов партии среди тех, что остались в Трансваале.

– Конечно. Я это знаю. Но есть ведь члены партии и члены партии, верно? Я рассказала ему про Сэма еще до того, как рассказала тебе.

– Был у него этот дар – располагать к себе людей.

– А большинство коммунистов, которых я знала, – командовали, но не располагали к себе.

– И тем не менее, Сара, он был настоящим коммунистом. Он пережил Сталина, как римские католики пережили Борджиа [имеется в виду Александр Борджиа, Римский папа (1492-1503), известный своим цинизмом, жестокостью и вероломством]. Узнав его, я стал и о партии лучше думать.

– Но тебя-то он в нее не затянул?

– О, что-то всякий раз становилось мне поперек горла. Он, бывало, говорил, что я отцеживаю комара, а проглатываю верблюда. Ты ведь знаешь, я никогда не был верующим – Бог остался у меня в школьной часовне, – но в Африке я встречал священников, которые снова пробуждали во мне веру – пусть на минуту – за стаканом вина. Если бы все священники были похожи на тех и я виделся с ними достаточно часто, я, возможно, проглотил бы и воскресение Христа, и непорочное зачатие, и историю с Лазарем [имеется в виду чудо воскрешения Иисусом Христом Лазаря, жителя Вифании, через четыре дня после его погребения (Евангелие от Иоанна, 11)], и все остальное. Запомнился мне один священник, с которым я встречался дважды: хотел использовать его в качестве агента, как использовал тебя, но его было не подцепить. Звали его Коннолли… а может быть, О'Коннелл? Он работал в трущобах Соуэто. Он сказал мне то же, что и Карсон, – теми же словами: отцеживаете комара, а проглатываете… И одно время я чуть ли не поверил в его Бога, как чуть ли не поверил в Бога Карсона. Возможно, таким уж я рожден – наполовину верующим. Когда при мне говорят о Праге и Будапеште и о том, что коммунисты лишены человеческого лица, – я молчу. Потому что я видел среди них – однажды видел – человеческое лицо. Я говорю себе, что, если бы не Карсон, Сэм родился бы в тюрьме, а ты, по всей вероятности, умерла бы в ней. Так что есть разновидность коммунизма, или, вернее, был такой коммунист, который спас и тебя и Сэма. Ни в Маркса, ни в Ленина я не верю, как не верю в святого Павла, но разве я не имею права быть благодарным?

– Почему это так тебя волнует? Никто не скажет, что ты не прав и не должен чувствовать благодарность, – я ведь тоже ее чувствую. В благодарности нет ничего дурного, если…

– Если?..

– Кажется, я хотела сказать: если она не заводит тебя слишком далеко.

Он еще много часов не спал. Лежал и думал о Карсоне и Корнелиусе Мюллере, о «Дядюшке Римусе» и Праге. Прежде чем заснуть, ему хотелось по ровному дыханию Сары убедиться в том, что она спит. И тогда он позволил себе – подобно герою своего детства Аллану Куотермейну [герой многих романов Г.-Р.Хаггарда] – отдаться на волю медленного подземного течения, которое долго будет нести его в глубь незнакомого материка, где он надеется обрести постоянный дом, в град, чьим гражданином он станет не потому, что во что-то верит, и не потому, что это Град Божий или Марксов, а потому, что это будет град, именуемый Спокойствием Духа.

4

Раз в месяц в свой свободный день Кэсл брал Сару и Сэма на экскурсию в Восточный Суссекс, на дюны, поросшие соснами, где жила его мать. Никто никогда не оспаривал необходимости этой поездки, хотя Кэсл сомневался, что даже его мать получала удовольствие от их приезда, – правда, должен был он признать, она делала все, чтобы им угодить… сообразно своим представлениям о том, что им может нравиться. Всякий раз Сэма ждало в морозильнике ванильное мороженое, – а он предпочитал шоколадное, – и хотя жила мать Кэсла всего в полумиле от станции, она неизменно заказывала для них такси. Кэсл, не хотевший по возвращении в Англию заводить машину, пришел к мысли, что мать, видимо, считает его человеком непреуспевшим и нуждающимся, а Сара сказала ему однажды, что слишком там с ней носятся: она себя чувствует этакой почетной черной гостьей, которую пригласили на прием, устроенный в саду противниками апартеида.

Еще одним источником напряжения был Буллер. Кэсл перестал препираться с Сарой по поводу того, что Буллера следует оставлять дома. Сара была уверена, что без них его наверняка прикончат люди в масках, а Кэсл говорил, что ведь они купили собаку, чтобы она защищала их, а не для того, чтобы защищать ее. В конечном счете все же легче было уступить Саре, хотя его мать терпеть не могла собак, да к тому же у нее была бирманская кошка, которую Буллер поставил себе задачей уничтожить. Перед их приездом миссис Кэсл запирала кошку в спальне и потом на протяжении долгого дня время от времени вздыхала о печальной участи кошки, лишенной человеческого общества. Как-то раз Буллера обнаружили у двери в спальню – он лежал, распластавшись, в ожидании счастливой минуты и тяжело дышал, точно шекспировский убийца. После этого миссис Кэсл написала Саре длинное письмо, полное укоров. Судя по письму, кошка больше недели страдала потом нервным расстройством. Она отказывалась есть кошачьи консервы и, словно объявив своеобразную голодовку, жила на одном молоке.

Мрачное настроение охватывало всех, как только такси въезжало в глубокую тень обсаженной лаврами аллеи, что вела к дому с высокими коньками в эдвардианском стиле, который купил отец Кэсла, выйдя на пенсию, так как дом стоял рядом с полем для гольфа. (Вскоре после этого с отцом случился удар, и он не в состоянии был даже дойти до клуба.)

Миссис Кэсл неизменно встречала их на крыльце, высокая и прямая, в старомодной юбке, позволявшей любоваться ее тонкими щиколотками, и в блузке с высоким воротником, какие носила королева Александра [супруга английского короля Эдуарда VII, правившего с 1901 по 1910 г.], чтобы скрыть морщины. Не желая, чтобы мать заметила, как у него упало настроение, Кэсл выжимал из себя веселость и с излишней восторженностью обнимал ее, на что она еле отвечала. Она считала, что открыто выраженные чувства всегда наигранны. При таком характере ей следовало бы выйти замуж за посла или губернатора колонии, а не за сельского врача.

– Ты великолепно выглядишь, мама, – сказал Кэсл.

– Я вполне прилично себя чувствую для моих лет. – А было ей восемьдесят пять. Саре для поцелуя она подставила гладкую белую щеку, пахнущую лавандой. – Надеюсь, Сэм снова чувствует себя хорошо.

– О да, лучше некуда.

– Карантин кончился?

– Конечно.

Успокоившись на сей счет, миссис Кэсл чмокнула мальчика.

– Ты, очевидно, скоро пойдешь в подготовительную школу, да?

Сэм кивнул.

– Тебе понравится играть с другими мальчиками. А где Буллер?

– Отправился наверх искать Дили-бом, – не без удовольствия заявил Сэм.

После обеда Сара забрала Сэма и Буллера и пошла с ними в сад, чтобы дать возможность Кэслу немного побыть с матерью наедине. Так у них уж было ежемесячно заведено. Сара хотела сделать как лучше, но у Кэсла создавалось впечатление, что мать была рада, когда их задушевная беседа подходила к концу. Всякий раз между ними долго царило молчание, пока миссис Кэсл наливала две чашки никому уже не нужного кофе, а затем заводила разговор на какую-нибудь тему, которую, как понимал Кэсл, заблаговременно продумала, чтобы заполнить брешь.

– Какая жуткая была воздушная катастрофа на прошлой неделе, – сказала миссис Кэсл и положила кусочек сахара в свою чашку и два кусочка – в его.

– Да. Безусловно. Жуть. – А сам пытался вспомнить, с самолетом какой же компании это случилось и где… «ТВА»? В Калькутте?

– Я невольно подумала, что сталось бы с Сэмом, если бы вы с Сарой летели на этом самолете.

Кэсл успел все-таки вспомнить про аварию.

– Но это же было в Бангладеш, мама. Почему, скажи на милость, мы должны были на нем лететь?..

– Ты же служишь в Форин-офисе. Тебя могут послать куда угодно.

– О нет, не могут. Я прикован к моему столу в Лондоне, мама. Да и потом, ты отлично знаешь, что мы назначили тебя опекуншей Сэма, если что-то с нами случится.

– Я же старая женщина, мне скоро девяносто.

– Да нет уж, восемьдесят пять, мама.

– Каждую неделю читаю, что какая-нибудь пожилая женщина погибает в автобусной аварии.

– Но ты же не ездишь на автобусе.

– Не вижу оснований возводить это в принцип и не ездить на автобусе.

– Если что-то случится с тобой, можешь не сомневаться: мы назначим на твое место человека надежного.

– Может оказаться слишком поздно. Несчастья случаются и одновременно – надо быть к этому готовым. Ну, а что касается Сэма… тут ведь есть особые проблемы.

– Ты, очевидно, имеешь в виду цвет его кожи.

– Ты ведь не сможешь оформить ему опеку через канцлерский суд. Многие из заседающих там судей – твой отец всегда, это говорил – расисты. А потом… тебе никогда не приходило в голову, мой дорогой, что, если все мы умрем, могут ведь оказаться люди… там… которые могут востребовать его?

– У Сары нет родителей.

– Наследство, которое после тебя останется, каким бы оно ни было скромным, там может показаться настоящим богатством… Я имею в виду, кому-то там. Если люди умирают одновременно, считается, что тот, кто старше, умер первым, во всяком случае, так мне говорили. Тогда мои деньги добавятся к твоим. У Сары должны же быть какие-то родственники, и они могут востребовать…

– Мама, а ты сама немного не расистка?

– Нет, мой дорогой. Я вовсе не расистка, хотя, возможно, старомодна и патриотична. А Сэм – по рождению ведь англичанин, что бы там кто ни говорил.

– Я подумаю обо всем этом, мама. – На этом обычно заканчивались почти все их дискуссии, но ведь неплохо иногда и отступить от правила. – Мама, у меня появилась мысль, не выйти ли мне в отставку.

– Пенсию тебе дадут не очень хорошую, да?

– Я кое-что подкопил. Живем мы ведь очень экономно.

– Чем больше ты накопил, тем больше оснований иметь опекуна в запасе – на всякий случай. Я считаю, что придерживаюсь не менее либеральных взглядов, чем твой отец, но мне вовсе не хочется видеть, как Сэма потащат в Южную Африку…

– Ты этого и не увидишь, мама, если умрешь.

– Я ни в чем не уверена, мой дорогой, ни в чем. Я ведь не атеистка.

Визит этот оказался одним из самых трудных, и Кэсла спас только Буллер, который, вернувшись из сада, решительно отправился наверх на поиски сидевшей в заключении Дили-бом.

– Во всяком случае, – промолвила миссис Кэсл, – надеюсь, я никогда не буду опекуном Буллера.

– Вот это, мама, я могу тебе обещать. В случае роковой катастрофы в Бангладеш, которая совпадет с аварией автобуса, нанятого для перевозки членов Союза бабушек в Суссексе, я оставил строжайшее указание усыпить Буллера – возможно безболезненнее.

– Я бы лично для своего внука такого пса не выбрала. Сторожевые псы вроде Буллера очень чувствительны к цвету кожи. А Сэм – ребенок нервный. Он напоминает мне тебя в его возрасте – за исключением цвета кожи, конечно.

– А я был нервным ребенком?

– Ты всегда испытывал преувеличенную благодарность за малейшее проявление доброты. Это бывает, когда человек не чувствует себя уверенно, хотя почему ты должен был чувствовать себя неуверенно при том, что ты жил со мной и отцом… Однажды ты отдал кому-то в школе отличное вечное перо за то, что мальчик угостил тебя булочкой с шоколадной начинкой.

– Ну хватит, мама. Теперь-то я всегда требую, чтобы со мной расплачивались сполна.

– Сомневаюсь.

– И благодарности я больше не испытываю. – Но, уже произнося эту фразу, он вспомнил про Карсона, умершего в тюрьме, вспомнил, что сказала Сара. И добавил: – Во всяком случае, моя благодарность далеко не заходит. Теперь за одну грошовую булочку благодарности от меня не дождешься.

– Есть в тебе одно странное качество. С тех пор как ты встретил Сару, ты никогда не упоминаешь о Мэри. А мне очень нравилась Мэри. Жаль, у тебя не было от нее ребенка.

– Я пытаюсь забыть об умерших, – сказал он, но это была неправда. Довольно скоро после свадьбы он узнал, что стерилен, поэтому у них и не было детей, но жили они тем не менее счастливо. И когда его жену разорвало на куски бомбой на Оксфорд-стрит, а он в то время находился в безопасности в Лиссабоне, куда отправился на встречу с агентом, – для него это было равносильно потере единственного ребенка. Он не сумел защитить Мэри и не погиб вместе с ней. Вот почему он никогда не говорил о ней, даже с Сарой.

– Что меня всегда удивляет в твоей маме, – сказала Сара, когда они в постели начали перебирать события минувшего дня, – это то, что она сразу стала считать Сэма твоим сыном. Неужели ей никогда не приходит в голову, что у такого черного мальчика не может быть белого отца?

– По-моему, она не разбирается в оттенках кожи.

– А вот мистер Мюллер разбирается. Я в этом уверена.

Внизу зазвонил телефон. Время приближалось к полуночи.

– А, черт, – произнес Кэсл, – кто это может звонить нам в такой час? Снова твои люди в масках?

– Ты не собираешься подходить к телефону?

Звонок прекратился.

– Если это были твои люди в масках, – сказал Кэсл, – у нас есть теперь шанс прихватить их.

Телефон зазвонил во второй раз. Кэсл взглянул на часы.

– Да ответь ты им, ради бога.

– Наверняка не туда попали.

– Тогда я подойду, если ты не хочешь.

– Накинь халат. А то простудишься.

Но как только Сара вылезла из постели, телефон перестал звонить.

– Наверняка снова позвонят, – сказала Сара. – Помнишь, в прошлом месяце трижды звонили в час ночи?

Но на сей раз телефон молчал.

С другого конца коридора раздался крик.

– Черт бы их подрал, – сказала Сара, – они разбудили Сэма. Кто бы они там ни были.

– Я схожу к нему. А то ты вся дрожишь. Залезай обратно в постель.

Сэм спросил:

– Это были бандиты? А почему Буллер не залаял?

– Буллер умный. Никаких бандитов нет, Сэм. А позвонил так поздно просто один мой приятель.

– Тот, который мистер Мюллер?

– Нет. Он не мой приятель. Спи. Телефон больше не зазвонит.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Он ведь звонил не один раз.

– Да.

– Но ты все равно не подошел. Откуда же ты знаешь, что звонил твой приятель?

– Слишком много вопросов ты задаешь, Сэм.

– Это был тайный сигнал?

– А у тебя есть тайны, Сэм?

– Да. Много.

– Расскажи мне хоть одну.

– Не буду. Какая же это тайна, если я тебе расскажу.

– Ну так вот и у меня есть тайны.

Сара еще не спала.

– Теперь он в порядке, – сказал Кэсл. – Он думал, это звонили бандиты.

– Может, так оно и было. А что ты ему сказал?

– О, я сказал, что это тайный сигнал.

– Ты всегда знаешь, как его успокоить. Ты любишь его, да?

– Да.

– Как странно. Я никогда не могла этого понять. Жаль, что он на самом деле не твой.

– А мне ничуть не жаль. И ты это знаешь.

– Я никогда не понимала почему.

– Я же говорил тебе много раз. Достаточно я вижу себя каждый день в зеркале, когда бреюсь.

– И видишь ты в зеркале всего лишь доброго человека, милый.

– Я бы так о себе не сказал.

– Будь у меня твой ребенок, мне было бы чем жить, когда тебя не станет. Ты же не вечен.

– Нет, слава богу, нет. – Он произнес это не подумав и пожалел, что так сказал. Ее понимание всегда побуждало его приоткрываться чуть больше, чем следовало, – как он ни старался сдерживаться, его так и подмывало все ей рассказать. Иной раз он цинично сравнивал ее с умным чиновником, который, ведя допрос, выказывает понимание и вовремя предлагает сигарету.

Сара сказала:

– Я знаю, ты чем-то встревожен. Хотелось бы мне, чтобы ты рассказал, в чем дело… но я знаю, ты не можешь. Возможно, когда-нибудь… когда ты станешь свободным человеком… – И с грустью добавила: – Если ты вообще когда-либо станешь свободным, Морис.

5

Кэсл оставил велосипед на хранение у билетного контролера на Беркхэмстедской станции и поднялся наверх, на платформу, откуда шли поезда на Лондон. Почти всех, кто ежедневно ездил в столицу, он знал по виду – с некоторыми даже здоровался кивком. Холодный октябрьский туман стлался по стеклянной поверхности пруда у замка и капал сыростью с плакучих ив, выстроившихся вдоль канала по другую сторону железнодорожной колеи. Кэсл прошелся вдоль платформы и обратно: он вроде бы знал почти всех, кроме одной женщины в поношенной кроличьей шубке: женщины редко ездили этим поездом. Он увидел, в какое она вошла купе, и решил сесть там же, чтобы понаблюдать за ней. Мужчины развернули газеты, а женщина раскрыла книгу в бумажной обложке – роман Дениз Робинс. Кэсл же начал читать второй том «Войны и мира». Он нарушал правила хранения тайны, даже в известной мере бросал вызов, читая эту книгу у всех на виду, удовольствия ради. «В одном шаге за этой гранью, похожей на грань, что отделяет живых от мертвых, лежит неопределенность, страдание и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, за этим деревом…» Кэсл посмотрел в окно и словно бы увидел глазами описываемого Толстым солдата недвижные воды канала, проложенного к Боксмуру. «Эта крыша, озаренная солнцем? Никто не знает, но знать хочется. Ты боишься и, однако же, жаждешь пересечь эту грань…»

Когда поезд остановился в Уотфорде, Кэсл был единственным пассажиром из их купе, который вышел на станции. Он задержался у доски с расписанием поездов и дождался, пока все пассажиры до последнего не прошли через турникет, – той женщины среди них не было. Он вышел из вокзала и стал в очередь на автобус, снова проверяя лица. Затем взглянул на свои часы и, нетерпеливо взмахнув рукой – для тех, кто мог за ним наблюдать, – пошел пешком. Никто за ним не последовал – в этом он был уверен, но все равно его немного тревожила мысль о той женщине в купе и своем глупом пренебрежении правилами. Надо быть осторожным до мелочей. Свернув в первое попавшееся по дороге почтовое отделение, он позвонил в свою контору и попросил к телефону Синтию: она всегда приходила по крайней мере за полчаса до Уотсона. Дэвиса или него.

Он сказал:

– Передайте, пожалуйста, Уотсону, что я немного задержусь, хорошо? Мне пришлось выйти в Уотфорде, чтобы заглянуть к ветеринару. У Буллера появилась какая-то странная сыпь. Скажите об этом и Дэвису.

Он подумал было, не следует ли для алиби в самом деле зайти к ветеринару, а потом решил, что чрезмерная бдительность может оказаться столь же опасной, как и недостаточная, – лучше всего держаться просто и говорить по возможности правду, ибо правду куда легче запомнить, чем ложь. Он зашел в третье кафе, значившееся в списке, который он держал в голове, и стал ждать. Вслед за ним в кафе вошел высокий сухопарый мужчина в пальто, видавшем лучшие дни, – Кэслу этот человек был незнаком. Он подошел к столику Кэсла и спросил:

– Извините, вы не Уильям Хэтчард?

– Нет, моя фамилия Кэсл.

– Извините. Вы удивительно похожи.

Кэсл выпил две чашечки кофе и почитал «Таймс». Человек, читающий эту газету, всегда выглядит респектабельно, и Кэсл это ценил. Он увидел, что мужчина, подходивший к нему, прошел по улице ярдов пятьдесят, остановился и стал завязывать шнурок, и Кэслу сразу стало спокойно на душе – вот такое же чувство возникло у него в свое время в больнице, когда его повезли на каталке из палаты на тяжелую операцию; он снова стал как бы предметом на ленте конвейера, которая несла его к предназначенному концу, и ни перед кем и ни за что он уже не отвечал – даже перед своим телом. К лучшему это или к худшему, обо всем позаботится теперь кто-то другой. Кто-то – в большей степени профессионал, чем он. «Вот так должна приходить к человеку смерть», – думал он радостно, не спеша шагая за незнакомцем. Он всегда надеялся, что с таким же чувством примет смерть, – чувством избавления от всех тревог.

Улица, по которой они сейчас шли, как он заметил, называлась Череда вязов, хотя ни вязов, ни каких-либо деревьев вообще нигде и в помине не было видно, да и дом, к которому его привели, был столь же безликим и заурядным, как и его собственный. Даже цветные витражи над входной дверью были почти такие же. Возможно, здесь тоже когда-то работал зубной врач. Сухопарый мужчина на секунду приостановился у железной калитки, которая вела в палисадник, величиной с бильярдный стол, и пошел дальше. У двери было три звонка, но только возле одного из них была карточка – совсем истертая, с надписью, в которой можно было разобрать лишь окончание: «…ишен лимитед». Кэсл нажал на звонок и увидел, что его поводырь перешел на другую сторону Череды вязов и зашагал назад. Поравнявшись с домом, у которого стоял Кэсл, он вынул из рукава платок и вытер нос. По всей вероятности, это был сигнал, означавший «все в порядке», так как Кэсл почти тут же услышал скрип ступенек – кто-то спускался по лестнице. Интересно, подумал он, «они» приняли меры предосторожности для его безопасности – на случай, если кто-то идет за ним, или для собственной безопасности – на случай возможного предательства с его стороны… или на оба случая. Но это было ему уже безразлично – его несла лента конвейера.

Дверь открылась, и неожиданно для себя он увидел знакомое лицо – удивительные голубые-голубые глаза, широкая приветливая улыбка и маленький шрамик на левой щеке, оставшийся, как он знал, с той поры, когда еще ребенком человек этот был ранен в Варшаве после того, как город попал в руки гитлеровцев.

– Борис! – воскликнул Кэсл. – А я думал, что уже никогда больше тебя не увижу.

– Рад тебя видеть, Морис.

Как странно, подумал Кэсл, что только Сара и Борис в целом свете зовут его Морисом. Мать в минуты нежности называла его просто «дорогой мой», а на работе он жил среди кличек и инициалов. Кэсл сразу почувствовал себя как дома, хотя никогда прежде здесь не бывал – в этом убогом домишке с протертой ковровой дорожкой на лестнице. Почему-то ему вспомнился отец. Возможно, он ходил с ним в детстве к какому-то пациенту, жившему в таком же доме.

С площадки второго этажа он прошел вслед за Борисом в маленькую квадратную комнату, где стоял письменный стол и два стула, а на стене висела большая фотография, на которой было запечатлено многочисленное семейство, сидевшее в саду за столом, уставленным великим множеством всякой еды. Все блюда были словно поданы одновременно: яблочный пирог стоял рядом с жареной бараньей ногой, а лососина и ваза с яблоками – рядом с супницей. Тут же стояли кувшин с водой, бутылка вина и кофейник. На полке, прибитой к стене, выстроилось несколько словарей, а к грифельной доске, на которой было написано полустертое слово на непонятном Кэслу языке, была прислонена указка.

– Меня решили вернуть сюда. После твоего последнего донесения, – сказал Борис. – Я имею в виду донесение насчет Мюллера. Я рад, что снова здесь. Англия нравится мне куда больше Франции. А как у тебя сложились отношения с Иваном?

– Все в порядке. Но работать с ним не то же, что с тобой. – Кэсл поискал по карманам сигареты, но не обнаружил пачки. – Ты же знаешь, какие вы, русские. У меня такое впечатление, что он не доверял мне. И все время требовал такого, чего я никому из вас не обещал. Он даже хотел, чтобы я попытался перейти в другой сектор.

– По-моему, ты куришь «Мальборо»? – сказал Борис и протянул пачку.

Кэсл взял сигарету.

– Борис, когда ты был здесь, ты уже знал, что Карсон умер?

– Нет. Не знал. Мне об этом стало известно всего несколько недель назад. Я даже до сих пор не знаю подробностей.

– Он умер в тюрьме. От воспаления легких. Во всяком случае, так говорят. Иван наверняка это знал… а мне сообщил об этом Корнелиус Мюллер.

– Разве это было для тебя такой уж неожиданностью? Учитывая обстоятельства. Если человека арестовали, тут уж надежды мало.

– Знаю, и однако же, я всегда верил, что в один прекрасный день снова увижу Карсона… в каком-нибудь безопасном месте, далеко от Южной Африки… может быть, у меня дома… и тогда смогу поблагодарить его за то, что он спас Сару. А теперь он умер, ушел из жизни, так и не услышав ни слова благодарности от меня.

– Все, что ты делал для нас, и есть твоя благодарность ему. Он бы именно так это и понял. Не терзайся по этому поводу – не сожалей.

– Нет? Но ведь никакими доводами разума не притушить сожаления: сожаление – оно возникает непроизвольно, как и любовь.

А сам тем временем думал о другом: «Немыслимая создалась ситуация – на свете нет ни единого человека, с кем я мог бы говорить обо всем так, как с этим Борисом, а ведь я даже не знаю его настоящего имени». С Дэвисом он говорить так не мог: половина его жизни была скрыта от Дэвиса, как и от Сары, которая понятия не имела о существовании Бориса. Однажды Кэсл даже рассказал Борису про ту ночь в отеле «Полана», когда он узнал насчет Сэма. Куратор все равно что священник для католика: бесстрастно выслушивает твою исповедь, в чем бы ты ни каялся. Кэсл сказал:

– Когда мне сменили куратора и вместо тебя появился Иван, я почувствовал себя невыносимо одиноким. С Иваном я ни о чем не мог говорить – только о делах.

– Мне очень жаль, но я вынужден был уехать. Я спорил но этому поводу с ними. Все сделал, чтобы остаться. Ни ты но своей конторе знаешь, как оно бывает. У нас – такая же петрушка. Каждый сидит в своем ящичке, а в какой ящичек кого посадить, решает начальство.

Как часто Кэсл слышал такое же сравнение у себя на службе. Обе стороны пользуются одними и теми же клише.

Кэсл сказал:

– Пора менять книгу.

– Да. И это все? По телефону ты подал срочный сигнал. Что-то новое насчет Портона?

– Нет. Я вообще не вполне верю всей этой истории.

Они сидели на неудобных стульях но разные стороны письменного стола, точно учитель и ученик. «Что ж, наверное, так бывает и в исповедальне, – подумал Кэсл. – Случается же, что пожилой человек исповедуется в грехах молодому священнику, который мог бы быть его сыном». Во время редких встреч с Иваном разговор у них всегда был короткий: Кэсл сообщал информацию и выслушивал вопросы – все строго по делу. А с Борисом он мог позволишь себе расслабиться.

– Франция – ли было для тебя повышение?

Кэсл взял еще одну сигарету.

– Не знаю. Никогда ведь не знаешь по-настоящему, верно? Возможно, возвращение сюда для меня повышение. Это может означать, что к твоему последнему сообщению отнеслись очень серьезно и решили, что я справлюсь лучше, чем Иван. А может быть, Иван подставился? Ты вот не веришь этой истории насчет Портона, но есть у тебя подлинное неоспоримое доказательство, что ваши люди заподозрили утечку?

– Нет. Но в такой игре, как наша, начинаешь полагаться на интуицию, а ведь текущую проверку всего отдела как-никак провели.

– Ты же сам говоришь – текущую.

– Да, возможно, она и текущая, ведется она вполне открыто, но у меня такое впечатление, что это нечто большее. По-моему, телефон Дэвиса на подслушивании, возможно, и мой тоже, хотя не думаю. Во всяком случае, лучше прекратить эти звонки ко мне домой. Ты ведь читал мое донесение о визите Мюллера и операции «Дядюшка Римус». Я молю Бога, чтобы вы это передали по каким-то другим каналам, если действительно известно об утечке. У меня такое чувство, что мне подбрасывают меченый банкнот.

– Можешь не бояться. Мы были очень осторожны с этим донесением. Хотя я не думаю, чтобы миссия Мюллера была, как ты это называешь, «меченым банкнотом». Портон – возможно, но не Мюллер. Мы получили подтверждение на этот счет из Вашингтона. Мы воспринимаем «Дядюшку Римуса» очень серьезно и хотим, чтобы ты сосредоточил внимание на этой операции. Она может отрицательно сказаться на наших позициях в Средиземноморье, в Персидском заливе, в Индийском океане. Даже в Тихом. С течением времени…

– Никакого течения времени для меня быть уже не может, Борис. Я перевалил за пенсионный возраст.

– Я знаю.

– Хочу выйти в отставку.

– Мы бы это не приветствовали. Ближайшие два года могут иметь принципиальное значение.

– Для меня тоже. И я хотел бы прожить их по своему усмотрению.

– Занимаясь чем?

– Заботясь о Саре и Сэме. Буду ходить в кино. Потихоньку стареть. Для вас же безопаснее отпустить меня, Борис.

– Почему?

– Мюллер был у меня, и сидел за моим столом, и ел нашу пищу, и был любезен с Сарой. Соизволил снизойти. Сделал вид, будто никакого цветного барьера не существует. До чего же мне мерзок этот человек! И до чего я ненавижу весь этот чертов БОСС. Ненавижу людей, которые убили Карсона, а теперь именуют это «воспалением легких». Ненавижу, потому что они пытались засадить в тюрьму Сару и тогда Сэм родился бы в неволе. Так что лучше вам, Борис, пользоваться услугами человека, который не питает ненависти. Ненависть ведь может толкнуть на ошибочные шаги. Она не менее опасна, чем любовь. Так что я вдвойне опасен, Борис, потому что я ведь и люблю. А любовь в обеих наших службах считается пороком.

Он почувствовал огромное облегчение оттого, что мог говорить открыто с кем-то, кто, как он полагал, понимает его. Голубые глаза смотрели, казалось, с искренним дружелюбием, улыбка поощряла его хотя бы на время сбросить с себя тяжесть тайны. Он сказал:

– А «Дядюшка Римус» для меня последняя капля: ведь это значит, что мы за кулисами объединяемся со Штатами, чтобы помочь этим мерзавцам, насаждающим апартеид. Ваши худшие преступления, Борис, всегда в прошлом, а будущее еще не настало. Я не могу повторять, точно попугай: «Вспомните Прагу! Вспомните Будапешт!» – это было уже много лег назад. Людей заботит сегодняшний день, а сегодняшний день – это «Дядюшка Римус». Я стал черным выкрестом, когда влюбился в Сару.

– Тогда почему же ты считаешь, что нам опасно иметь с тобой дело?

– Потому что в течение семи лег я сохранял самообладание, а теперь я его теряю. И теряю из-за Корнелиуса Мюллера. Возможно, шеф по этой самой причине и послал его ко мне. Возможно, шеф хочет, чтобы я сорвался.

– Мы только просим тебя еще немного потерпеть. Конечно, начальная стадия игры всегда самая легкая, верно? Обратная сторона медали еще не столь видна, а необходимость соблюдать тайну не породила еще истерии или чего-то вроде женского климакса. Постарайся не слишком волноваться, Морис. Принимай на ночь валиум и могадон. Приезжай ко мне, как только станет тяжко и тебе захочется выговориться. Так оно будет безопаснее, верно?

– Я ведь уже достаточно сделал и оплатил сполна свой долг Карсону, разве не так?

– Да, конечно, но мы пока не можем тебя потерять – из-за «Дядюшки Римуса». Ты же сам сказал, что стал черным выкрестом.

Кэсл чувствовал себя, как больной, выходящий из анестезии после успешной операции.

Он сказал:

– Извини. Я валял дурака. – Он не мог в точности вспомнить, что именно он говорил. – Дай-ка мне виски, Борис.

Борис открыл шкаф, достал бутылку и стакан. И сказал:

– Я знаю, ты любишь «Джи-энд-Би». – Он щедро налил в стакан и заметил, как мгновенно проглотил виски Кэсл.

– Не стал ли ты перебирать, Морис?

– Да. Но никто этого не знает. Я выпиваю только дома. Сара, правда, заметила.

– А дома как дела?

– Сару тревожат телефонные звонки. Ей чудятся бандиты в масках. Сэм плохо спит – ему снятся кошмары: он же скоро пойдет в подготовительную школу – школу для белых. А я волнуюсь но поводу того, что произойдет с ними обоими, если что-то произойдет со мной. В конце концов что-то всегда ведь происходит, верно?

– Предоставь думать об этом нам. Даю тебе слово: у нас тщательно разработан маршрут твоего бегства. Если произойдет что-то непредвиденное…

– Моего бегства? А как насчет Сары и Сэма?

– Они приедут следом. Можешь нам поверить, Морис. Мы позаботимся о них. Мы ведь тоже умеем проявлять благодарность. Вспомни Блейка – мы заботимся о своих. – Борис подошел к окну. – Путь свободен. Тебе пора в твою контору. А мой первый ученик приходит через четверть часа.

– Какому же языку ты его учишь?

– Английскому. Только не смейся надо мной.

– Английский у тебя почти безупречен.

– Мой первый ученик сегодня – поляк, как и я. Наш эмигрант, не из Германии. Мне он нравится – непримиримый противник Маркса. Ты улыбаешься. Вот это уже лучше. Никогда больше не доводи себя до такого состояния.

– Это все из-за проверки, устроенной безопасностью. Даже Дэвис приуныл, а он-то совсем невинная душа.

– Не волнуйся. Я, кажется, вижу способ, на кого направить их огонь.

– Постараюсь не волноваться.

– Отныне переходим на третий тайник, и, если дело станет худо, тут же дай мне знать – я ведь и нахожусь-то здесь, чтобы помогать тебе. Ты мне доверяешь?

– Конечно, доверяю, Борис. Я бы только хотел, чтобы ваши люди действительно доверяли мне. Эта зашифровка по книге – это ведь жутко медленный и допотопный способ связи, и ты знаешь, как он опасен.

– Дело не в том, что мы тебе не доверяем. Все делается ради твоей же безопасности. У тебя дома в порядке текущей проверки в любую минуту могут устроить обыск. Вначале наши хотели дать тебе микрофишки – я не разрешил. Теперь ты доволен?

– Не совсем.

– Скажи, в чем дело.

– Я хочу невозможного. Хочу, чтобы вообще не нужно было лгать. И хочу, чтобы мы были на одной стороне.

– Мы?

– Ты и я.

– А разве мы не на одной стороне?

– Да, в данном случае… на какое-то время. Ты знаешь, что Иван пытался однажды меня шантажировать?

– Вот идиот. Наверное, потому меня сюда и вернули.

– Между тобой и мной всегда все было ясно. Я тебе даю всю информацию, какая проходит по моему сектору и интересует тебя. Я никогда не делал вид, что разделяю твою веру, я ведь никогда не буду коммунистом.

– Конечно. Мы всегда понимали твою точку зрения. Ты нам нужен только в связи с Африкой.

– Но материал, который я тебе передаю, – я должен сам решать, что это должно быть. Я сражаюсь вместе с тобой в Африке, Борис, но не в Европе.

– Нам нужны от тебя лишь подробности о «Дядюшке Римусе», какие ты сможешь добыть.

– А Иван хотел много больше. Он мне угрожал.

– Иван уехал. Забудь о нем.

– Вам будет куда лучше без меня.

– Нет. Лучше будет Мюллеру и его дружкам, – сказал Борис.

Словно маньяк, страдающий депрессией, Кэсл выбросил из себя то, что в нем набухало, нарыв прорвался, и он почувствовал безграничное, никогда прежде не испытанное облегчение.

Теперь настала очередь идти к «Путешественникам», и сэр Джон Харгривз чувствовал себя здесь, где он был членом правления, совсем как дома – не то что в клубе «Реформа». Погода стояла более холодная, чем в тот день, когда они в последний раз обедали с Персивалом, и он не видел оснований идти разговаривать в парк.

– О, я знаю, о чем вы думаете, Эммануэл, но все тут слишком хорошо вас знают, – заметил он доктору Персивалу. – Никто не станет подсаживаться к нам за кофе. Всем теперь уже известно, что вы говорите только о рыбе. Кстати, как вам понравилась копченая форель?

– Немного суховата по сравнению с той, что подают в «Реформе», – сказал доктор Персивал.

– А ростбиф?

– Не пережарен немного?

– Вам невозможно угодить, Эммануэл. Возьмите сигару.

– Если только это настоящая гаванская.

– Конечно.

– Интересно, можно их достать в Вашингтоне?

– Сомневаюсь, чтобы detente распространилась на сигары. В любом случае приоритет за лазером. Какая это все игра. Эммануэл. Иной раз я жалею, что я не в Африке.

– Не в старой Африке.

– Да. Вы правы. Не в старой Африке.

– Она навсегда исчезла.

– Я не так уж в этом уверен. Наверно, если мы уничтожим весь остальной мир, дороги снова зарастут травой и все новые роскошные отели рухнут, вернутся джунгли, племенные вожди, врачеватели-колдуны, – кстати, в Северо-Восточном Трансваале все еще есть королева дождей.

– Вы и о Вашингтоне собираетесь им это говорить?

– Нет. Но я без восторга буду говорить о «Дядюшке Римусе».

– Вы против?

– Штаты, мы и Южная Африка – такой союз просто не укладывается в голове. И тем не менее операция будет осуществляться, потому что Пентагон за неимением настоящей войны хочет играть в военные игры. Словом, я оставляю здесь Кэсла играть в эту игру с их мистером Мюллером. Кстати, он отбыл в Бонн. Надеюсь, уж Западная-то Германия не участвует в этой игре.

– А как долго вы будете отсутствовать?

– Надеюсь, не более десяти дней. Не люблю я вашингтонский климат – во всех смыслах этого слова. – И Харгривз с довольной улыбкой стряхнул с сигары наросший пепел.

– Сигары доктора Кастро, – сказал он, – нисколько не хуже сигар сержанта Батисты [имеется в виду диктатор Батиста, свергнутый в результате кубинской революции 1 января 1959 г., во главе которой стоял Фидель Кастро].

– Жаль, что вы уезжаете как раз в тот момент, Джон, когда рыбка, похоже, у нас на крючке.

– Я вполне доверяю вам вытащить ее без моей помощи… кстати, это может оказаться всего лишь старый сапог.

– Не думаю. Старый сапог сразу узнается по весу.

– Словом, я спокойно оставляю это в ваших руках, Эммануэл. И конечно, в руках Дэйнтри тоже.

– А что, если мы не придем к единому мнению?

– В таком случае решение – за вами. Вы будете выступать моим заместителем в этом деле. Но ради всего святого, Эммануэл, не предпринимайте никаких опрометчивых шагов.

– Я веду себя опрометчиво только в моем «ягуаре», Джон. Когда я ловлю рыбу, то проявляю величайшее терпение.

6

Поезд Кэсла прибыл в Беркхэмстед с опозданием на сорок минут. На линии где-то за Трингом шли ремонтные работы, и когда Кэсл наконец вошел в свой кабинет, ему показалось там необычно пусто. Дэвиса не было, но это не могло объяснить ощущения пустоты: Кэсл часто сидел один в комнате – Дэвис то обедал, то выходил в уборную, то отправлялся с Синтией в зоопарк. Лишь полчаса спустя Кэслу попалась на глаза записка от Синтии в его корзинке «Для входящих»: «Артуру нездоровится. Полковник Дэйнтри хочет вас видеть». С секунду Кэсл не мог понять, кто такой, черт подери, Артур: он не привык называть Дэвиса иначе как Дэвис. «Это что же, – подумал он, – Синтия, значит, начинает уступать долгой осаде? Поэтому она назвала Дэвиса по имени?» Он позвонил ей и спросил:

– А что с Дэвисом?

– Не знаю. От него позвонил один из этих ребят, занимающихся окружающей средой. Он сказал, у Дэвиса что-то с желудком.

– Перепой?

– Он бы сам позвонил, если бы дело было в этом. Я не знала без вас, как быть. И позвонила доктору Персивалу.

– Что он сказал?

– То же, что и вы: перепой. Они, кажется, провели вместе вчерашний вечер – перебрали портвейна и виски. Доктор Персивал заглянет к нему в обеденное время. А пока он занят.

– Но вы не думаете, что это что-то серьезное, нет?

– Я не думаю, что это серьезно, но и не думаю, что это перепой. Ведь если б было что-то серьезное, доктор Персивал немедленно поехал бы к нему, верно?

– При том, что шеф в Вашингтоне, сомневаюсь, чтобы у него оставалось много времени на медицину, – сказал Кэсл. – Я сейчас пойду к Дэйнтри. Какая у него комната?

Кэсл открыл дверь, на которой стояло «72». У Дэйнтри был доктор Персивал – Кэслу показалось, что они препирались, когда он вошел.

– А, Кэсл, – сказал Дэйнтри. – Я действительно хотел вас видеть.

– Я исчезаю, – сказал доктор Персивал. – Мы еще поговорим, Персивал. Я с вами не согласен. Извините, но это так. Я не могу согласиться.

– Вспомните, что я говорил насчет ящичков… и Бена Николсона.

– Я не художник, – сказал Дэйнтри, – и я ничего не понимаю в абстрактном искусстве. Так или иначе, я встречусь с вами позже.

После того как дверь за Персивалом закрылась, Дэйнтри еще какое-то время молчал, затем сказал:

– Не люблю людей, слишком скорых на выводы. Я привык верить доказательствам – достоверным доказательствам.

– Вас что-то тревожит?

– Ведь если б речь шла о болезни, он сделал бы анализ крови, рентген… А не ставил бы диагноз на фу-фу.

– Доктор Персивал?

Дэйнтри сказал:

– Просто не знаю, как тут быть. Я ведь не должен говорить с вами об этом.

– О чем?

На столе Дэйнтри стояла фотография прелестной девушки. И взгляд его то и дело обращался к ней. Он сказал:

– Вы не чувствуете себя иногда чертовски одиноко в этом заведении?

Кэсл помедлил.

– Ну, видите ли, – сказал он, – я в прекрасных отношениях с Дэвисом. А это многое меняет.

– С Дэвисом? Да. Я как раз и хотел поговорить с вами о Дэвисе.

Дэйнтри встал и подошел к окну. Будто заключенный в камере. Он угрюмо уставился вверх – неприветливое небо едва ли могло рассеять его сомнения. Он сказал:

– Серый денек. Вот теперь осень действительно пришла к нам.

– «И все вокруг стареет и гибнет» [строки из псалма «Пребудь со мною» Генри Фрэнсиса Лита (1793-1847)], – процитировал Кэсл.

– Откуда это?

– Из псалма, который я пел в школе.

Дэйнтри снова подошел к столу и посмотрел на фотографию.

– Это моя дочь, – сказал он, словно счел необходимым представить девушку.

– Поздравляю. Красивая девушка.

– Выходит замуж в этот уик-энд, но я едва ли поеду на свадьбу.

– Вам не нравится жених?

– О нет, он, должен признать, в порядке. Правда, я не встречался с ним. Ну о чем мне с ним говорить? О детском тальке фирмы «Джеймисон»?

– Детском тальке?

– Фирма «Джеймисон» пытается выжить с рынка фирму «Джонсон» – во всяком случае, так говорит мне дочь. – Он сел в кресло и погрузился в невеселое молчание.

Кэсл сказал:

– Похоже, Дэвис заболел. А я сегодня утром задержался. Неудачный выбрал Дэвис для болезни день. Мне придется одному заниматься почтой из Заира.

– Извините. В таком случае не стану вас задерживать. Я не знал, что Дэвис болен. Ничего серьезного?

– Думаю, что нет. Доктор Персивал обещал посмотреть его в обеденное время.

– Персивал? – переспросил Дэйнтри. – А разве у Дэвиса нет своего врача?

– Ну, если доктор Персивал посмотрит его, старушке Фирме это ведь ничего не будет стоить, верно?

– Да. Только вот… работая на нас… он, должно быть, несколько поотстал… я хочу сказать: в медицине.

– Ну, ему, наверное, не так трудно будет поставить диагноз. – Это прозвучало, как эхо другого разговора.

– Я ведь, собственно, хотел вас видеть, Кэсл, в связи… вы вполне довольны Дэвисом?

– Что значит «доволен»? Мы отлично работаем вместе.

– Иногда приходится задавать весьма глупые вопросы… сверхпримитивные… но я ведь отвечаю за безопасность. И необязательно думать, что под моими вопросами таится что-то важное. Дэвис играет, да?

– Немного. Любит говорить о лошадях. Сомневаюсь, чтобы он много выигрывал или много проигрывал.

– А как насчет выпить?

– Не думаю, чтоб он пил больше меня.

– Значит вы полностью ему доверяете?

– Полностью. Конечно, все мы склонны ошибаться. А что, была какая-нибудь жалоба? Мне б не хотелось, чтобы Дэвиса куда-то перевели, – разве что в Л.-М.

– Забудьте, что я вообще о чем-то вас спрашивал, – сказал Дэйнтри. – Я задаю такого рода вопросы обо всех. Даже о вас. Вы знаете такого художника – Николсона?

– Нет. Он из наших?

– Нет, нет. Просто иной раз я чувствую, что отстаю, – сказал Дэйнтри. – А вы бы не… впрочем, вечером вы наверняка спешите домой, к семье?

– Ну в общем… да.

– Если по какой-то причине вам придется задержаться на ночь в городе… мы могли бы поужинать вместе.

– Это у меня не часто случается, – сказал Кэсл.

– Да, да, очевидно.

– Понимаете, жена у меня нервничает, когда остается одна.

– Конечно. Ясное дело. Просто у меня мелькнула такая мысль. – Он опять посмотрел на фотографию. – Мы с ней время от времени ужинали вместе. Дай-то бог, чтоб она была счастлива. Ведь со стороны ничем не поможешь, верно?

Молчание окутало их, как издавна известный лондонский туман, отделив друг от друга. Ни тот, ни другой уже не видели под ногами тротуара – теперь надо было идти с вытянутой рукой, нащупывая дорогу. Кэсл сказал:

– Мой сын не в том возрасте, когда женятся. Я рад, что мне еще не надо тревожиться на этот счет.

– Вы ведь по субботам приезжаете сюда, да? Но едва ли, наверно, сможете задержаться на час или на два… а то ведь я ни души не знаю на этой свадьбе, кроме собственной дочери… ну, и ее матери, конечно. Она сказала – я имею в виду дочь, – что я могу привести с собой кого-нибудь с работы, если захочу. Для компании.

Кэсл сказал:

– Конечно, я буду рад… если вы действительно считаете…

Он почти никогда не мог не откликнуться на призыв о помощи, каким бы зашифрованным тот ни был.

На сей раз Кэсл решил обойтись без обеда. И терзал его не голод, терзало то, что весь распорядок дня полетел вверх тормашками. Но ему не сиделось на работе. Хотелось убедиться, что Дэвис в порядке.

Когда в час дня, заперев все бумаги в сейф, даже сухую записку от Уотсона, Кэсл выходил из огромного здания без вывески, он столкнулся в дверях с Синтией.

– Иду посмотреть, как там Дэвис, – сообщил он ей. – Не поедете со мной?

– Нет, с какой стати? Мне нужно сделать кучу покупок. А вы почему туда едете? Ведь у него же ничего серьезного, верно?

– Да, но я подумал: надо к нему заглянуть. Он же там один в квартире – если не считать этих типов, занимающихся окружающей средой. А они до вечера никогда не появляются.

– Доктор Персивал обещал посмотреть его.

– Да, я знаю, но сейчас он наверняка уже уехал. Я подумал, может, вы все-таки съездили бы со мной… просто посмотреть…

– Ну, если мы там не застрянем надолго. Цветы ему везти необязательно, нет? Как, скажем, в больницу. – Суровая девица.

Дэвис открыл им дверь в халате. Кэсл заметил, как он просиял при виде Синтии и тут же сник, поняв, что она не одна.

– А-а, и вы приехали, – заметил он без восторга. – Что с тобой, Дэвис?

– Сам не знаю. Ничего особенного. Старушка-печенка взыграть решила.

– По-моему, твой приятель сказал по телефону, что у тебя что-то с желудком, – сказала Синтия.

– Ну, печенка ведь недалеко от желудка, верно? Или почти недалеко? Я жуть как плохо разбираюсь в собственной географии.

– Я перестелю тебе постель, Артур, – сказала Синтия, – а вы пока поговорите вдвоем.

– Нет, нет, пожалуйста, не надо. Она просто немного смялась. Присаживайся. Выпей чего-нибудь.

– Это вы с Кэслом пейте, а я все-таки перестелю постель.

– До того волевая – просто жуть, – заметил Дэвис. – Что будете пить, Кэсл? Виски?

– Спасибо, немножко.

Дэвис поставил на стол два стакана.

– Тебе лучше не пить, если у тебя печенка не в порядке. Что все-таки сказал доктор Персивал?

– О, пытался меня запутать. Врачи всегда ведь так, верно?

– Я вполне могу выпить один.

– Он сказал, что, если я не сокращу выпивку, у меня может развиться цирроз. Завтра мне придется поехать на рентген. Я сказал Персивалу, что пью не больше кого другого, а он сказал, что печенка не у всех одинаковая – у одних слабее, чем у других. Врачей ведь не переспоришь.

– На твоем месте я бы сейчас не пил виски.

– Он сказал «урезать» – вот я и урезал: налил себе полпорции. И обещал ему больше не нить портвейна. Ну и недельку-другую не буду. Чтоб доставить ему удовольствие. Я рад, что вы заглянули, Кэсл. Знаете, а доктор Персивал в самом деле немного меня напугал. У меня было такое впечатление, что он не все мне говорит. Ведь это же будет ужасно, верно, если меня решат послать в Л.-М., а он не пропустит. И еще я одного боюсь… они с вами не говорили обо мне?

– Нет. Вот только Дэйнтри спросил сегодня утром, доволен ли я тобой, и я сказал – абсолютно.

– Вы хороший друг, Кэсл.

– Это всего лишь дурацкая проверка службы безопасности. Помнишь тот день, когда ты встречался с Синтией в зоопарке… я сказал им, что ты был у дантиста, тем не менее…

– Да. Я из тех, кого всегда прищучивают. А ведь я редко нарушаю правила. Наверно, считаю, что в этом проявляется лояльность. Вот вы – другой. Стоит мне один-единственный раз взять с собой донесение, чтоб почитать за обедом, – и я попался. А вы, я видел, выносите их без конца. Вы идете на риск – как, говорят, вынуждены идти священники. Так что, если утечка произошла по моей вине, – хотя, конечно, неумышленно, – я приду к вам исповедоваться.

– В расчете, что я оглушу тебе грехи?

– Нет. Но в расчете на некоторую справедливость.

– Тогда ты ошибаешься, Дэвис. Я не имею ни малейшего представления о том, что значит «справедливость».

– И вы приговорите меня к расстрелу на заре?

– О нет. Я всегда готов отпустить грехи людям, которые мне по душе.

– Выходит, настоящая-то угроза нашей безопасности – это вы, – заметил Дэвис. – И сколько же времени, вы думаете, продлится эта чертова проверка?

– Наверное, пока не обнаружат утечки или не решат, что никакой утечки вообще не было. Возможно, в Пятом управлении какой-то господин принял слушок за истину.

– Или какая-то дама, Кэсл. Почему это не может быть женщина? Это вполне может быть одна из наших секретарш, если ни я, ни вы, ни Уотсон тут ни при чем. У меня при одной этой мысли мурашки идут по телу. Синтия на днях обещала поужинать со мной. Я поджидал ее «У Стоуна», а за соседним столиком сидела хорошенькая девушка и тоже ждала кого-то. Мы обменялись улыбочками: ведь нас обоих подвели. Так сказать, товарищи по несчастью. Я уже собрался было заговорить с ней – в конце концов, Синтия ведь надула меня, – а потом у меня возникла мысль: а может, мне подставили эту девчонку, может, они слышали, как я заказывал столик по телефону с работы. Может, Синтия не пришла, потому что ей приказали. А потом, кто бы вы думали, явился и сел за столик к девушке, – догадайтесь, кто, – Дэйнтри!

– Это была, по всей вероятности, его дочь.

– В нашем заведении используют ведь и дочерей, верно? До чего же идиотская у нас профессия. Никому нельзя доверять. Я не доверяю теперь даже Синтии. Вот она перестилает мне постель, а сама бог знает чего там ищет. Найдет же она только вчерашние хлебные крошки. Они еще и их подвергнут анализу. Ведь в крошке может быть запрятана микрофишка.

– Я не могу больше у тебя сидеть. Почта из Заира пришла.

Дэвис поставил на стол стакан.

– Черт знает что – даже у виски вкус стал другой, с тех пор как Персивал напичкал меня этими мыслями. А как вы думаете, есть у меня цирроз?

– Нет. Просто не перегружайся какое-то время.

– Это легче сказать, чем сделать.

Когда мне все осточертевает, я пью. Вам вот повезло – у вас есть Сара. Кстати, как Сэм?

– Он без конца спрашивает про тебя. Говорит, никто не умеет так играть в прятки, как ты.

– Славный маленький паршивец. Хотелось бы и мне иметь такого паршивца – только от Синтии. Надежды, надежды!

– Климат в Лоренсу-Маркише не очень подходящий…

– О, говорят, вполне о'кей для детишек до шести лет.

– Что ж, Синтия, пожалуй, начинает сдаваться. В конце концов, ведь это она перестилает тебе постель.

– Да, заботиться она, я думаю, будет обо мне как мать, но она из тех девчонок, которые все время хотят кем-то восхищаться. Ей бы кого посерьезнее – вроде вас. А моя беда в том, что в делах серьезных я не умею вести себя по-серьезному. Как-то стесняюсь. Вот вы можете себе представить, чтобы кто-то стал восхищаться мной?

– Сэм же восхищается.

– Сомневаюсь, чтобы Синтии нравилось играть в прятки.

В эту минуту в комнату вошла Синтия. И сказала:

– Все твои простыни были сбиты в кучу. Когда тебе в последний раз перестилали постель?

– Уборщица приходит к нам по понедельникам и пятницам, а сегодня – четверг.

– Почему ты сам ее не перестелишь?

– Ну, я натягиваю на себя одеяло, когда ложусь, – больше мне ничего и не надо.

– А эти типы из окружающей среды? Куда они смотрят?

– О, они натасканы не замечать загрязнения, пока их официально об этом не известят.

Дэвис проводил обоих до дверей. Синтия сказала:

– До завтра. – И пошла вниз по лестнице. А через плечо добавила, что ей нужно сделать еще уйму покупок.

– «Зачем ее взгляд так долог был, Коль она не хотела, чтоб я полюбил…» – процитировал Дэвис.

Кэсл был поражен. Вот уж никак он не ожидал, что Дэвис читал Браунинга [Браунинг Роберт (1812-1889) – английский поэт] – разве что в школе.

– Ну, – сказал он, – я пошел назад, к почте из Заира.

– Извините, Кэсл. Я знаю, как вас раздражает необходимость возиться с этой почтой. Но я не сачкую, правда нет. И дело не в перепое. У меня ноги и руки стали точно из желе.

– Залезай-ка обратно в постель.

– Думаю, так я и поступлю. Сегодня Сэм едва ли получил бы удовольствие от игры со мной в прятки, – добавил Дэвис вслед уходящему Кэслу, перегнувшись через перила. Кэсл уже дошел до самого низа, когда Дэвис окликнул его: – Кэсл!

– Да? – Кэсл посмотрел вверх.

– Вы не думаете, что это может явиться препятствием?

– Препятствием?

– Я бы стал другим человеком, если бы меня послали в Лоренсу-Маркиш.

– Я сделал все, что мог. Разговаривал с шефом.

– Вы славный малый, Кэсл. Чем бы это ни обернулось, – спасибо.

– Ложись в постель и отдыхай.

– Думаю, так я и поступлю.

Но он продолжал стоять и смотреть вниз, пока Кэсл не вышел из дома.

7

Кэсл и Дэйнтри прибыли в Бюро регистрации последними и заняли места в мрачной комнате с коричневыми стенами, в последнем ряду. Четыре ряда пустых стульев отделяли их от остальных приглашенных, которых было около десяти; они, словно в церкви, разделились на два противостоящих клана, и каждый клан с критическим интересом и известной долей презрения разглядывал другой. Только шампанское способно будет, пожалуй, привести их к перемирию.

– Это, я полагаю, Колин, – сказал полковник Дэйнтри, указывая на молодого человека, который подошел к его дочери, стоявшей у стола регистратора. И добавил: – Я даже не знаю его фамилии.

– А кто та женщина с платком? Она, видимо, чем-то расстроена.

– Это моя жена, – сказал полковник Дэйнтри. – Надеюсь, нам удастся сбежать до того, как она нас заметит.

– Этого нельзя делать. Ведь ваша дочь тогда и знать не будет, что вы тут были.

Регистратор начал говорить. Кто-то произнес: «Ш-ш-ш», точно в театре, когда подняли занавес.

– Фамилия вашего зятя Клаттерз [Клаттерз – (от англ. clatter) – «суматоха», «беспорядок», «шум»], – шепнул Кэсл.

– Вы уверены?

– Нет, но похоже, что так.

Регистратор произнес краткое, без Божьего благословения, напутствие, которое иной раз именуют «светской проповедью», и несколько человек, взглянув в качестве извинения на часы, направились к выходу.

– Вы не думаете, что мы тоже можем удрать? – спросил Дэйнтри.

– Нет.

Тем не менее, когда они вышли на Виктория-стрит, никто, казалось, не замечал их. Такси подлетали словно стервятники, и Дэйнтри снова попытался сбежать.

– Нехорошо это будет по отношению к вашей дочери, – возразил Кэсл.

– Я ведь даже не знаю, куда они все едут, – сказал Дэйнтри. – Очевидно, в какой-то отель.

– Мы можем последовать за ними.

Они и последовали – до самого «Хэрродза» и дальше, сквозь легкий осенний туман.

– Что-то не могу представить себе, в какой же отель… – сказал Дэйнтри. – По-моему, мы потеряли их. – И пригнулся, чтобы лучше рассмотреть ехавшую впереди машину. – Не повезло. Впереди маячит затылок моей жены.

– Едва ли на таком расстоянии можно о чем-то судить.

– Тем не менее я убежден, что это она. Как-никак мы прожили вместе пятнадцать лет. – И мрачно добавил: – И семь из них не разговаривали.

– Шампанское поможет, – сказал Кэсл.

– Но я терпеть не могу шампанское. Какое вам огромное спасибо, Кэсл, что вы поехали со мной. Один бы я не сдюжил.

– Мы только выпьем по бокалу и сбежим.

– Представить себе не могу, куда мы едем. Много лет уже не бывал в этих краях. Столько тут появилось новых отелей.

Они ехали по Бромптон-роуд, то и дело останавливаясь из-за «пробок».

– Обычно едут если не в отель, то в дом невесты, – сказал Кэсл.

– У нее нет своего дома. Официально она делит квартиру с какой-то девушкой, но, судя по всему, уже некоторое время живет с этим малым – Клаттерзом. Клаттерз! Ну и фамилия!

– Возможно, его фамилия вовсе не Клаттерз. Регистратор пробормотал ее себе под нос.

Такси стали подъезжать к прехорошенькому домику, стоявшему в полукружье других таких же, и из них – словно пакеты в яркой оберточной бумаге – вываливались гости. По счастью, гостей было немного: дома здесь не были рассчитаны на большие приемы. Даже присутствие двух десятков людей создавало впечатление, что стены вот-вот прогнутся или полы провалятся.

– По-моему, я знаю, куда мы приехали – в логово моей жены, – сказал Дэйнтри. – Я слышал, она купила себе что-то в Кенсингтоне.

Они пробрались бочком по лестнице, заваленной одеждой, в гостиную. С каждого столика, с книжных полок, с рояля, с каминной доски на гостей глядели фарфоровые совы, настороженно, хищно нацелясь своими изогнутыми клювами.

– Да, это ее обиталище, – сказал Дэйнтри. – У нее всегда была страсть к совам… но после меня эта страсть стала совсем уж неуемной.

В толпе, теснившейся у стола с закусками, его дочери не было видно. То и дело хлопали пробки шампанского. На свадебном торте, на розовой сахарной глазури, тоже покачивалась пластмассовая сова. Высокий мужчина с усами, точно такими же, как у Дэйнтри, подошел к ним и сказал:

– Хоть мы с вами и не знакомы, но прошу – извольте не брезговать шипучкой. – Судя по оборотам речи, он, видимо, принадлежал чуть ли не к поколению первой мировой войны. Выражение лица у него, как у многих пожилых людей, было безразлично-отсутствующее. – Мы решили сэкономить на обслуге, – сказал он.

– Меня зовут Дэйнтри.

– Дэйнтри?

– Это свадьба моей дочери, – сказал Дэйнтри голосом сухим, как крекер.

– О, так, значит, вы муж Сильвии?

– Да. А вот вашего имени я не уловил.

Мужчина отошел от них.

– Сильвия! Сильвия! – позвал он.

– Пошли отсюда! – в отчаянии взмолился Дэйнтри.

– Должны же вы поздороваться с дочерью.

Какая-то дама стала пробиваться сквозь скопище гостей у стола. Кэсл узнал в ней ту, что плакала у регистратора, но сейчас вид у нее был отнюдь не плачущий.

– Дорогой мой, Эдвард сказал мне, что ты здесь! – воскликнула она. – Как мило, что ты приехал. Я же знаю, как ты всегда безумно занят.

– Да, нам в самом деле пора уже назад, на службу. Это мистер Кэсл. Из нашей конторы.

– Чертова эта контора. Как поживаете, мистер Кэсл? Надо отыскать Элизабет… и Колина.

– Не беспокой их. Нам, право, уже пора.

– Я сама приехала всего на один день. Из Брайтона. Эдвард привез меня сюда.

– Эдвард – это кто же будет?

– Он бесконечно мне помог. Заказал и шампанское и все остальное. В таких случаях женщине необходим мужчина. А ты ничуть не изменился, мой дорогой. Сколько же мы не виделись?

– Шесть… семь лет?

– Как летит время.

– У тебя с тех пор здорово поприбавилось сов.

– Сов? – И она удалилась, зовя: – Элизабет, Колин, идите сюда!

Они появились, держась за руки.

Элизабет сказала:

– Как славно, отец, что ты все же приехал. Я ведь знаю, до чего ты ненавидишь подобные сборища.

– Это мой первый опыт такого рода.

Дэйнтри внимательно оглядел ее спутника: новешенький костюм в узкую полоску, гвоздика в петлице. Черные, как смоль, волосы гладко зачесаны на висках.

– Здравствуйте, сэр. Элизабет много говорила мне о вас.

– Не могу сказать того же, – ответил Дэйнтри. – Значит, вы – Колин Клаттерз?

– Не Клаттерз, отец. С чего ты взял? Его фамилия Клаф. То есть наша фамилия Клаф.

Вереница опоздавших, которые не были в Бюро регистрации, отделила Кэсла от полковника Дэйнтри. Какой-то мужчина в двубортном жилете сказал ему:

– Я тут ни души не знаю – кроме Колина, конечно.

Раздался звон бьющегося фарфора. И голос миссис Дэйнтри, перекрывший гул в комнате:

– О господи, Эдвард, это что – сова?

– Нет, нет, не волнуйтесь, дорогая. Это всего лишь пепельница.

– Ни единой души, – повторил человек в жилете. – Меня зовут, кстати, Джойнер.

– А меня – Кэсл.

– Вы знаете Колина?

– Нет, я приехал с полковником Дэйнтри.

– Это кто же?

– Отец невесты.

Где-то зазвонил телефон. Никто не обращал на него внимания.

– Вам бы надо перекинуться словцом с Колином. Умнейший малый.

– Странная у него фамилия, верно?

– Странная?

– Ну да… Клаттерз.

– Его фамилия Клаф.

– О, значит, я не расслышал.

Снова что-то разбили. И успокаивающий голос Эдварда, вырвавшийся из общего молчания:

– Не волнуйтесь, Сильвия, ничего страшного. Все совы целы.

– Он произвел настоящую революцию в нашей рекламе.

– Вы работаете вместе?

– Можно сказать, я и есть «детский тальк Джеймисона».

Человек по имени Эдвард схватил Кэсла за локоть. И сказал:

– Ваша фамилия Кэсл?

– Да.

– Кто-то просит вас к телефону.

– Но никому не известно, что я здесь.

– Какая-то девушка. Она немного расстроена. Говорит, что вы ей срочно нужны.

Мысли Кэсла тотчас обратились к Саре. Она знала, что он поедет на свадьбу, но ведь даже Дэйнтри не знал, где они потом будут. Неужели Сэм снова заболел? Он спросил:

– Где телефон?

– Следуйте за мной.

Но когда они подошли к аппарату – белому телефону возле белой двуспальной кровати, охраняемой белой совой, – трубка уже лежала на рычаге.

– Извините, – сказал Эдвард, – она наверняка перезвонит.

– Она не назвалась?

– Я не расслышал при всем этом шуме. Такое у меня впечатление, что она плакала. Пойдемте выпьем еще шипучки.

– Если не возражаете, я побуду здесь, у телефона.

– В таком случае извините, если я не останусь с вами. Видите ли, мне надо присматривать за всеми этими совами. Сильвия очень расстроится, если какую-нибудь из них повредят. Я предлагал убрать их, но ведь у нее их больше сотни. Да и в комнатах без них стало бы пустовато. А вы приятель полковника Дэйнтри?

– Мы с ним работаем в одной конторе.

– Там, где все шито-крыто, да? Мне несколько неудобно встречаться с ним в такой обстановке. Сильвия не думала, что он приедет. Не надо было мне, наверно, здесь появляться. Так было бы тактичнее. Но кто же тогда присматривал бы за совами?

Кэсл присел на краешек большой белой кровати, и белая сова рядом с белым телефоном уставилась на него, словно увидела незаконного пришельца, пристроившегося на краю этого странного снежно-белого континента, – тут все было белое, даже стены, и белый ковер лежал под ногами Кэсла. Кэслом владел страх – страх за Сэма, страх за Сару, страх за себя, – страх, словно невидимый газ, сочился из мембраны молчавшего телефона. Таинственный звонок нес с собой угрозу ему и всем, кого он любил. Гуденье голосов звучало здесь негромко – словно бормотание толпы туземцев, собравшихся где-то далеко за этой снежно-белой пустыней. Снова зазвонил телефон. Кэсл отодвинул в сторону белую сову и поднял трубку.

И вздохнул с облегчением, услышав голос Синтии:

– Это М.К.?

– Да, а как ты меня разыскала?

– Я позвонила в Бюро регистрации, но вы уже уехали. Тогда я отыскала в телефонном справочнике номер миссис Дэйнтри.

– В чем дело, Синтия? У тебя странный голос.

– М.К., ужас что случилось. Артур умер.

Снова, как и раньше, Кэсл не сразу сообразил, кто такой Артур.

– Дэвис? Умер? Но он же на будущей неделе собирался выйти на работу.

– Я знаю. Уборщица обнаружила его, когда… когда зашла к нему постелить постель. – Голос перестал ее слушаться.

– Я сейчас приеду в контору, Синтия. Ты была у доктора Персивала?

– Он сам позвонил мне и сообщил.

– Сейчас пойду сообщу полковнику Дэйнтри.

– Ох, М.К., как я жалею, что не была с ним поласковее. Ну что я для него сделала – только перестелила постель. – Он услышал, как от сдерживаемых рыданий у нее перехватило дыхание.

– Я постараюсь поскорее приехать. – И он повесил трубку.

В гостиной по-прежнему было полно народу и все так же шумно. Свадебный торт разрезали и роздали, и гости теперь выискивали неприметные места, где можно было бы оставить свой кусок. Дэйнтри одиноко стоял возле столика, уставленного совами, с куском торта в руке.

– Ради всего святого, поехали, Кэсл, – сказал он. – Не понимаю я такого времяпрепровождения.

– Дэйнтри, мне сейчас звонили из конторы. Дэвис умер.

– Дэвис?

– Умер. Доктор Персивал…

– Персивал! – воскликнул Дэйнтри. – О боже, этот человек…

Он сунул свой кусок торта между совами, и большая серая сова, покачнувшись, грохнулась на пол.

– Эдвард! – взвизгнул женский голос. – Джон разбил серую сову!

Эдвард ринулся к ним.

– Но я же не могу быть везде одновременно, Сильвия.

За его спиной появилась миссис Дэйнтри.

– Ах ты чертов старый нудила, ах ты дурак, – сказала она. – Я никогда тебе, Джон, не прощу этого… никогда. И вообще какого черта ты тут делаешь в моем доме?

Дэйнтри сказал:

– Пошли отсюда, Кэсл. Я куплю тебе, Сильвия, другую сову.

– Эта сова – она невозместима.

– У нас человек умер, – сказал Дэйнтри. – Он тоже невозместим.

– Никак не ожидал, что это может случиться, – сказал им доктор Персивал.

Кэслу эта фраза показалась на редкость безразличной и такой же холодной, как тело несчастного, который лежал на кровати в мятой пижаме, распахнутой на груди, – должно быть, его прослушивали, тщетно пытаясь уловить пусть самое слабое биение сердца. До сих пор доктор Персивал представлялся Кэслу этаким добродушным весельчаком, сейчас же, рядом с трупом, он сам будто заледенел и в произнесенной им страстной фразе чувствовалось непонятное смущение и как бы извинение.

Резкий переход от дома миссис Дэйнтри, где стоял гул голосов незнакомых людей и среди стаек фарфоровых сов хлопали пробки шампанского, в эту неприбранную комнату, где находился сейчас Кэсл, подействовал на него как шок. Произнеся свою злополучную фразу, доктор Персивал умолк, – молчали и остальные. Он немного отступил от кровати, словно показывая картину двум не очень доброжелательным критикам и с волнением ожидая их суда. А Дэйнтри молчал. Казалось, его вполне устраивало наблюдать за доктором Персивалом, словно тот должен был разъяснить, какая была допущена ошибка при написании картины.

Кэсл почувствовал, что больше не в силах выдерживать затянувшееся молчание.

– Кто эти люди там, в гостиной? Что они делают?

Доктор Персивал с большим трудом оторвался от созерцания кровати.

– Какие люди? Ах, эти. Я попросил спецслужбу посмотреть, нет ли чего.

– Зачем? Вы что, считаете, его убили?

– Нет, нет. Конечно, нет. Ничего похожего. У него же печень была в жутком состоянии. Несколько дней назад он делал рентген.

– Тогда почему же вы сказали, что никак не ожидали?..

– Я не ожидал, что это произойдет так скоро.

– Я полагаю, будет вскрытие?

– Конечно. Конечно.

Слово «конечно» множилось над трупом словно слетевшиеся мухи.

Кэсл вышел в гостиную. На кофейном столике стояла бутылка виски и использованный стакан, а рядом – экземпляр «Плейбоя».

– Я говорил Дэвису, что надо перестать пить, – произнес доктор Персивал в спину удалявшемуся Кэслу. – Он не пожелал прислушаться.

В комнате было двое. Один из них взял «Плейбой», пролистал и встряхнул. Другой рылся в ящиках бюро.

– Тут его адресная книга, – сказал он своему коллеге. – Просмотри-ка фамилии. Проверь номера телефонов – нет ли несоответствий.

– Я все-таки не понимаю, что они тут ищут, – сказал Кэсл.

– Обычная проверка – безопасности ради, – пояснил доктор Персивал. – Я пытался добраться до вас, Дэйнтри, потому что это ваша компетенция, но оказалось, что вы уехали на какую-то свадьбу или куда-то еще в этом роде.

– Да.

– Недавно в нашей конторе, судя по всему, была кем-то допущена известная небрежность. Будь шеф на месте, он наверняка попросил бы нас удостовериться, не осталось ли что-нибудь валяться после бедняги.

– Вроде телефонных номеров, записанных не на те фамилии? – спросил Кэсл. – Я бы не назвал это небрежностью.

– Эти ребята всегда работают по определенной системе. Ведь так, Дэйнтри?

Но Дэйнтри молчал. Он стоял в дверях спальни и смотрел на труп. Один из двоих ребят сказал:

– Взгляни-ка на это, Тэйлор. – И протянул другому листок.

Другой прочел вслух:

– Бон шанс, Каламазу, Джинова вдова.

– Что-то странное, верно?

Тэйлор сказал:

– Bonne chance [удача (фр.)] – это по-французски, Пайпер. Каламазу – похоже, название города в Африке.

– В Африке? Это может быть важно.

– Загляните лучше в «Ивнинг ньюс», – сказал Кэсл. – Наверняка обнаружите там, что это три лошади. Дэвис всегда ставил на тотализаторе по уик-эндам.

– А-а, – произнес Пайпер. Прозвучало это несколько разочарованно.

– Я думаю, надо предоставить нашим друзьям из спецслужбы возможность спокойно заниматься своим делом, – сказал доктор Персивал.

– А как у Дэвиса насчет родни? – спросил Кэсл.

– Служба этим занимается. Похоже, единственный его близкий родственник – двоюродный брат в Дройтуиче. Дантист.

– Вот это, кажется мне, что-то не в цвет, сэр, – сказал Пайпер.

Он протянул доктору Персивалу книгу, но Кэсл перехватил ее. Это был томик стихотворений Роберта Браунинга. Внутри была наклейка с гербом и названием – «Дройтуичская королевская классическая школа». Судя по наклейке, это была награда, выданная ученику по имени Уильям Дэвис в 1910 году за английское сочинение, и Уильям Дэвис мелким почерком, черными чернилами вывел: «Передана по наследству моему сыну-Артуру 29 июня 1953 г. – в день, когда он сдал с отличием экзамен по физике». Браунинг, физика и шестнадцатилетний юноша – сочетание, безусловно, немного странное, но Пайпер, говоря «не в цвет», имел в виду явно не то.

– Что это? – спросил доктор Персивал.

– Стихи Браунинга. Я тут не вижу ничего «не в цвет».

И тем не менее Кэсл вынужден был признать, что эта книжка не сочетается с Олдермастоном, тотализатором и «Плейбоем», унылой рутиной службы и почтой из Заира: неужели всегда, даже в самой заурядной жизни, если хорошенько покопаться после смерти в вещах покойного, обнаруживаются какие-то непонятности? Дэвис, конечно, вполне мог хранить эту книжку из чисто сыновней преданности, но он явно читал ее. Ведь он же цитировал Браунинга Кэслу, когда они в последний раз виделись.

– Взгляните, сэр, тут есть отмеченные места, – сказал Пайпер доктору Персивалу. – Вы разбираетесь в шифрах по книгам куда лучше меня. Вот я и подумал: надо обратить на это ваше внимание.

– А как вы считаете, Кэсл?

– Да, тут есть пометки. – Он перевернул несколько страниц. – Книжка принадлежала его отцу, и это, конечно, могут быть пометки отца… вот только чернила выглядят совсем свежими и рядом с чертой стоит буква "С".

– «Существенно»?

Кэсл никогда не воспринимал Дэвиса всерьез – ни его пристрастие к выпивке, ни его игру на тотализаторе, ни даже его безнадежную любовь к Синтии, но, когда имеешь дело с покойником, так просто не отмахнешься. И Кэсл впервые почувствовал любопытство, желание побольше узнать о Дэвисе. Смерть придала Дэвису значительность. Смерть сделала его как бы более весомым. Мертвые, они, возможно, мудрее нас. Кэсл принялся листать книжку, словно был членом Общества Браунинга, жаждущим проникнуть в суть текста.

Дэйнтри наконец оторвался от двери в спальню. И произнес:

– Там ведь нет ничего такого… в этих пометках?

– Чего именно?

– Существенного, – повторил он вслед за Персивалом.

– Существенного? Я полагаю, вполне может быть. Существенное для состояния ума.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Персивал. – Вы в самом деле считаете?..

В голосе его прозвучала надежда, словно он действительно хотел, чтобы мертвеца, лежавшего в соседней комнате, можно было счесть неблагонадежным, а ведь в известном смысле таким он и был, подумал Кэсл. Говорил же он Борису, что любовь и ненависть – чувства равно опасные. И перед мысленным взором Кэсла возникла картина: спальня в Лоренсу-Маркише, гудит воздушный кондиционер, и голос Сары по телефону: «Я здесь», – какая великая радость затопила тогда его. Любовь к Саре привела его к Карсону и потом от Карсона – к Борису. Влюбленный шагает по миру, как анархист с бомбой, которая отсчитывает минуты.

– Вы действительно полагаете, что есть доказательство?.. – не отступался доктор Персивал. – Вы же человек, обучавшийся кодам. А я – нет.

– Послушайте этот отрывок. Он отчеркнутый рядом стоит буква "С".

"Скажу лишь то, что скажут друзья,

А может быть, чуть сильнее.

Вечно руку твою сжимать буду я…"

– А есть у вас идея насчет того, что может означать "С"? – спросил Персивал… И снова Кэсл уловил в его голосе нотку надежды, которая так раздражала его. – Это ведь может означать «сделано»: чтобы не забыть, что при зашифровке он этот отрывок уже использовал, верно? При зашифровке по книге нельзя, по-моему, дважды пользоваться одним и тем же отрывком.

– Совершенно верно. А вот еще один отмеченный кусок.

"Этих серых глаз какова же цена,

Этих темных волос любимых,

Коль за них я приму все муки сполна,

Ад страданий неотвратимых…"

– По-моему, это стихи, сэр, – сказал Пайпер.

– Снова отчеркнуто и стоит "С", доктор Персивал.

– Так вы действительно думаете?..

– Дэвис сказал мне как-то: «Я не умею быть серьезным в серьезном деле». Так что, я полагаю, свои выражения он заимствовал у Браунинга.

– А "С"?

– Это всего лишь первая буква имени одной девушки, доктор Персивал. Синтии. Его секретарши. Девушки, в которую он был влюблен. Она из наших. Спецслужба может ею не заниматься.

Все это время Дэйнтри угрюмо, раздражающе молчал, замкнувшись в своих мыслях. А сейчас вдруг резко произнес тоном упрека:

– Необходимо вскрытие.

– Конечно, – сказал Персивал, – если пожелает врач Дэвиса. Я ведь его не лечил. Я был всего лишь его коллегой – хотя он консультировался у меня, и у нас есть его рентген.

– Его врачу следовало бы сейчас быть здесь.

– Я попрошу вызвать его, как только эти люди закончат свою работу. Уж вы-то, полковник Дэйнтри, больше всех должны понимать, сколь это важно. Соображения безопасности стоят у нас на первом месте.

– Интересно, что покажет вскрытие, доктор Персивал.

– Думается, я могу заранее вам это сказать: печень у него почти совсем разрушена.

– Разрушена?

– Конечно, выпивкой, полковник. А чем же еще? Разве вы не слышали, Кэсл, я ведь об этом уже говорил!

Кэсл оставил их вести эту подспудную дуэль. Пора было в последний раз взглянуть на Дэвиса, прежде чем им займется патологоанатом. Кэсл порадовался, что лицо Дэвиса было спокойно – значит, он не страдал. Кэсл застегнул пижаму на впалой груди. На куртке не хватало пуговицы. В обязанности уборщицы не входило пришивать их. Телефон у кровати тихонько звякнул, но за этим ничего не последовало. Возможно, где-то далеко на линии отключили микрофон и записывающее устройство. Наблюдение за Дэвисом снято. Он от этого избавился.

8

Кэсл засел за свое последнее, как он решил, донесение. Со смертью Дэвиса информация из Африканского сектора должна прекратиться. Если утечка будет продолжаться, станет ясно, кто тут работает: если же она прекратится, вину, несомненно, взвалят на покойника. Дэвис уже не пострадает: его личное дело будет закрыто и отослано в некий центральный архив, где никому и в голову не придет его изучать. А что, если в нем можно обнаружить предательство? Подобно тайне кабинета министров, досье будет держаться в секрете тридцать лет. Как ни печально, а смерть Дэвиса поистине ниспослана Кэслу Провидением.

Он слышал, как Сара читает перед сном Сэму. Обычно мальчик ложился на полчаса раньше, но сегодня к нему надо было проявить побольше тепла, так как первая неделя в школе прошла для него не очень счастливо.

До чего же это долго и медленно – зашифровывать донесение по книге. Теперь Кэсл уже никогда не доберется до конца «Войны и мира». Завтра безопасности ради он сожжет свой экземпляр на костре из осенних листьев, не дожидаясь прибытия Троллопа. Кэсл чувствовал облегчение и одновременно сожаление – облегчение оттого, что он в меру своих сил отплатил благодарностью Карсону, и сожаление, что он не сможет закрыть досье по операции «Дядюшка Римус» и завершить свою месть Корнелиусу Мюллеру.

Покончив с донесением, он спустился вниз и стал ждать Сару. Завтра воскресенье. Донесение надо будет положить в тайник – в третий тайник, которым он никогда уже больше не воспользуется: он дал знать об этом по телефону-автомату с Пикадилли-серкус, прежде чем сесть в поезд на вокзале Юстон. Такой способ связи крайне затягивал передачу его последнего сообщения, но более быстрый и более опасный путь был оставлен Кэслом на крайний случай. Он налил себе тройную порцию «Джи-энд-Би», и доносившееся сверху бормотанье на какое-то время окружило его атмосферой мира и покоя. Наверху тихо закрылась дверь, послышались шаги по коридору, заскрипели ступеньки – как всегда, когда по ним спускались, – и Кэсл подумал, какой унылой и домашней, даже несказанно монотонной показалась бы многим такая жизнь. Для него же она была олицетворением безопасности, которой он ежечасно боялся лишиться. Он в точности знал, что скажет Сара, войдя в гостиную, и знал, что он ей ответит. Их близость была ему защитой от темной Кингс-роуд и освещенного фонарем полицейского участка на углу. Он всегда представлял себе, как – когда пробьет его час – к нему войдет полицейский в форме, которого он, по всей вероятности, будет знать в лицо, и с ним – человек из спецслужбы.

– Ты уже выпил виски?

– Тебе тоже налить?

– Немножко, милый.

– Сэм в порядке?

– Я и одеяло не успела ему подоткнуть, как он уже спал.

Совсем как в хорошо напечатанной телеграмме, здесь не было ни одного слова с искаженным смыслом.

Кэсл протянул Саре стакан – до этой минуты у него не было возможности поговорить с нею о том, что случилось.

– Как прошла свадьба, милый?

– Ужасно. Мне было так жаль беднягу Дэйнтри.

– Почему беднягу?

– Он потерял дочь, и я сомневаюсь, есть ли у него друзья.

– В вашей конторе, похоже, столько одиноких людей.

– Да. Все, кто не заводит себе пару для компании. Выпей, Сара.

– Что за спешка?

– Я хочу налить нам обоим еще.

– Почему?

– У меня скверные новости, Сара. Я не мог рассказать тебе при Сэме. Насчет Дэвиса. Дэвис умер.

– Умер? Дэвис?_

– Да.

– Каким образом?

– Доктор Персивал говорит – это печень.

– Но с печенью ведь так не бывает – чтобы сегодня человек жив, а завтра уже нет.

– Так говорит доктор Персивал.

– А ты ему не веришь?

– Нет. Не совсем. Мне кажется, Дэйнтри тоже ему не верит.

Она налила себе на два пальца виски – он никогда еще не видел, чтобы она столько пила.

– Бедный, бедный Дэвис.

– Дэйнтри хочет, чтобы вскрытие произвели люди, не связанные с нашей службой. Персивал тут же согласился. Он, видимо, абсолютно уверен, что его диагноз подтвердится.

– Если он так уверен, значит, диагноз правильный?

– Не знаю. Право, не знаю. В нашей Фирме всякое ведь могут устроить. Наверное, даже вскрытие такое, как надо.

– Что же мы скажем Сэму?

– Правду. Не к чему скрывать смерть от ребенка. Люди ведь все время умирают.

– Но он так любил Дэвиса. Милый, разреши мне ничего не говорить ему неделю-другую. Пока он не освоится в школе.

– Тебе лучше знать.

– Господи, как бы мне хотелось, чтобы ты смог порвать с этими людьми.

– Я и порву – через два-три года.

– Я хочу сказать – сейчас. Сию минуту. Разбудим Сэма и улетим за границу. На первом же самолете, куда угодно.

– Подожди, пока я получу пенсию.

– Я могла бы работать, Морис. Мы могли бы поехать во Францию. Нам было бы легче там жить. Они там больше привыкли к людям моего цвета кожи.

– Это невозможно, Сара. Пока еще нет.

– Почему? Приведи мне хоть одну основательную причину…

Он постарался произнести как можно более небрежно:

– Ну, видишь ли, надо ведь заблаговременно подать уведомление об отставке.

– А они берут на себя труд заранее уведомлять?

Его испугало то, как мгновенно она все поняла, а она сказала:

– Дэвиса уведомили заранее?

Он сказал:

– Но если у него была больная печенка…

– Ты же этому не веришь, верно? Не забудь: я же работала в свое время на тебя – на них. Я была твоим агентом. Не думай, что я не заметила, в какой ты был тревоге весь последний месяц: тебя встревожило даже то, что кто-то приходил проверять наш счетчик. Произошла утечка информации – в этом дело? И в твоем секторе?

– Я думаю, они именно так и думают.

– И они навесили это на Дэвиса. Ты считаешь, что Дэвис виноват?

– Это могла ведь быть непреднамеренная утечка. Дэвис был очень небрежен.

– И ты считаешь, что они могли убить его, потому что он был небрежен.

– В нашей службе, я полагаю, есть такое понятие – преступная небрежность.

– А ведь они могли заподозрить не Дэвиса, но тебя. И тогда умер бы ты. Оттого, что слишком много пил «Джи-энд-Би».

– О, я всегда соблюдал осторожность. – И невесело пошутил: – За исключением того случая, когда влюбился в тебя.

– Куда ты?

– Немного подышать воздухом и прогулять Буллера.

Если ехать дальней дорогой через пустошь, на другом ее конце будет место, почему-то именуемое Холодным приютом, и гам начинается буковая роща, спускающаяся к Эшриджскому шоссе. Кэсл присел на откосе, а Буллер стал разгребать прошлогодние листья. Кэсл знал, что не должен здесь задерживаться. И любопытство не могло быть оправданием. Ему следовало заложить донесение в тайник и уйти. На дороге показалась машина, медленно ехавшая со стороны Беркхэмстеда, и Кэсл взглянул на часы. С тех пор как он позвонил из автомата на Пикадилли-серкус, прошло четыре часа. Он успел лишь разглядеть номер машины, но, как и следовало ожидать, номер был ему незнаком, как и сама машина, маленькая алая «тойота». У сторожки, возле входа в эшриджский парк, машина остановилась. Никакой другой машины или пешехода видно не было. Водитель выключил фары, а потом, словно передумав, снова включил. Кэсл услышал за спиной шорох, и сердце у него замерло, но это был лишь Буллер, возившийся в папоротнике.

Кэсл стал продираться вверх, сквозь высокие зеленоватые стволы, казавшиеся черными в меркнущем свете дня. Лет пятьдесят тому назад он обнаружил в одном из этих деревьев дупло – на расстоянии четырех, пяти, шести стволов от дороги. В те дни ему приходилось вытягиваться во всю длину, чтобы добраться до дупла, но сердце его тогда колотилось так же отчаянно, как и сейчас. Когда ему было десять лет, он оставлял гам разные разности для девочки, в которую был влюблен, – ей было всего семь лет. Он показал ей тайник, когда они были на пикнике, и сказал, что в следующий раз оставит тут для нее кое-что очень важное.

В первый раз он оставил большой мятный леденец, завернутый в пергамент, а когда снова заглянул в тайник, – пакетика там уже не было. Потом он оставил записку, в которой изъяснялся в любви – крупными буквами, так как девочка только начала читать, – но когда он в третий раз пришел туда, записка лежала на прежнем месте, только на ней была нарисована какая-то мерзость. Видно, решил он, кто-то нашел тайник: он не мог поверить, что это могла сделать девочка, пока не увидел, как она, идя по другой стороне Главной улицы, высунула ему язык, и он понял, что она разозлилась, не найдя в дупле нового леденца. Он пережил тогда свои первые любовные страдания и никогда больше не возвращался к этому дереву, пока пятьдесят лет спустя человек, которого он никогда больше не видел, не попросил его в холле отеля «Риджент-Палас» придумать новый тайник.

Кэсл взял Буллера на поводок и, укрывшись в папоротнике, стал наблюдать. Мужчине, вылезшему из машины, пришлось включить фонарик, чтобы отыскать дупло. На секунду Кэсл увидел нижнюю часть туловища мужчины, когда он провел фонариком вниз по стволу: круглый животик, расстегнутая ширинка. Умно – он даже припас для такого случая изрядное количество мочи. Когда луч фонарика повернул обратно, в направлении дороги на Эшридж, Кэсл двинулся домой. Он сказал себе: «Это мое последнее донесение», – и снова вернулся мыслью к той семилетней девчушке. Она показалась ему тогда, на пикнике, где они впервые встретились, такой одинокой, такой застенчивой и некрасивой, – наверное, потому Кэсла и потянуло к ней.

Почему на свете есть люди, подумал он, которые не способны полюбить человека преуспевающего, или облеченного властью, или наделенного большой красотой? Мы считаем себя недостойными их и оттого нам легче с неудачниками? Нет, он не верил, что в этом причина. Возможно, человеку просто свойственно стремление к уравновешиванию – как это было свойственно Христу, легендарной личности, в существование которой ему хотелось бы верить. «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные…» [Евангелие от Матфея, II, 28] Хоть девочка на том августовском пикнике и была еще маленькая, она уже была обременена своей застенчивостью и стыдом. Возможно, Кэслу просто захотелось, чтобы она почувствовала, что кто-то любит ее, и потому он ее полюбил. Не из жалости, как не из жалости влюбился он в Сару, беременную от другого мужчины. Просто он восстановил равновесие. Только и всего.

– Ты что-то долго отсутствовал, – сказала Сара.

– Ну, мне необходимо было пройтись. Как Сэм?

– Крепко спит, конечно. Дать тебе еще виски?

– Да. Опять-таки немного.

– Немного? Почему?

– Не знаю, наверное, чтобы самому себе доказать, что я могу воздерживаться. Возможно, потому, что я чувствую себя тогда счастливее. Не спрашивай, почему, Сара. Счастье улетучивается, когда говоришь о нем.

Это объяснение показалось им обоим достаточно основательным. В последний год их жизни в Южной Африке Сара научилась не нажимать на мужа; Кэсл же долго лежал потом без сна, снова и снова повторяя про себя конец своего последнего донесения, зашифрованного с помощью «Войны и мира». Он несколько раз открывал книгу наугад, выискивая sortes Virgilinae [определение судьбы по Вергилию (лат.)], прежде чем набрел на фразы, которые решил взять за основу своего кода. «Ты говоришь: я несвободен. Но я же поднял руку и опустил ее». Выбрав именно это место, он как бы давал знать обеим службам, что бросает им вызов. Последним словом в послании, когда его расшифрует Борис или кто-то еще, будет: «Прощайте».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

По ночам после смерти Дэвиса Кэслу снились бесконечные сны – сны, в которых картины прошлого сменяли одна другую, пока не наступал рассвет. Дэвиса Кэсл в этих снах не видел – возможно, потому, что мысли о нем, ограниченные теперь узкими и грустными рамками, заполняли часы, когда Кэсл бодрствовал. Призрак Дэвиса маячил над заирской почтой и телеграммами, которые Синтия, зашифровывая, искажала теперь до неузнаваемости.

Кэслу снилась ночью Южная Африка, увиденная сквозь призму ненависти, – правда, в ткань сна вплетались вдруг частицы той Африки, которую он когда-то любил, хотя и успел об этом забыть. Однажды во сне он неожиданно набрел на Сару, сидевшую в заплеванном парке Йоханнесбурга на скамейке для черных, он круто развернулся и пошел искать другую скамью. Потом они шли с Карсоном, и у входа в общественную уборную Карсон выбрал дверь, на которой было написано «только для черных», а Кэсл так и остался стоять, стыдясь своей трусости: наконец на третью ночь Кэслу приснился уже другой сон. Проснувшись, он сказал Саре:

– Забавно. Мне приснился Ружмон. А я много лет не вспоминал о нем.

– Ружмон?

– Я забыл. Ты же не знала Ружмона.

– А кто он был?

– Фермер в Оранжевой Свободной провинции. Я в общем-то любил его меньше Карсона.

– Он был коммунистом? Наверняка нет, раз он был фермером.

– Нет, он принадлежал к тем, кого ждет смерть, когда твой народ возьмет в стране власть.

– Мой народ?

– Я хотел, конечно же, сказать «наш народ», – поправился он с прискорбной поспешностью, словно боясь нарушить данный обет.

Ружмон жил на краю полупустыни, недалеко от полей сражений давней Англо-бурской войны. Его предки-гугеноты бежали из Франции от преследований, но он не говорил по-французски, а только на африкаанс и английском. Он жил как голландец, восприняв этот образ жизни с молоком матери, но апартеида не признавал. И держался в стороне от всего: не желал голосовать за националистов, презирал объединенную партию и из непонятного чувства верности предкам воздерживался от голосования за кучку прогрессистов. Такая позиция не была героической, но, возможно, в его глазах, как и в глазах его деда, героизм начинался там, где не было политики. К своим работникам он относился по-доброму и с пониманием, не свысока. Кэсл слышал однажды, как он обсуждал со своим десятником перспективы на урожай, – обсуждал, как равный с равным. Семья Ружмонов и предки десятника почти одновременно прибыли в Южную Африку. Дед Ружмона не был, как дед Мюллера, миллионером из Калекой провинции, разбогатевшим на страусах, дед Ружмона в шестьдесят лет сражался с английскими завоевателями в партизанском отряде Де Вета [Де Вет Христиан Рудольф (1854-1922) – генерал, участник Англо-бурской войны, прославившийся в партизанских действиях против англичан] и был ранен на копье [копье – невысокий холм на африканском велде], нависавшем, вместе с зимними тучами, над фермой, – сотни лет тому назад бушмены вырезали тут на скалах фигурки зверей.

«Можешь себе представить, каково было лезть туда вверх под огнем, с вещевым мешком за плечами», – сказал как-то Ружмон Кэслу. Он восхищался храбростью и выносливостью английских солдат, сражавшихся так далеко от дома, и не смотрел на них как на мародеров, какими их изображали в книжках по истории, сравнивая с викингами, некогда высадившимися в стране саксов. Ружмон не питал неприязни к этим «викингам», что осели в завоеванном краю, – возможно, лишь известную жалость к людям, оказавшимся без корней в этом старом, усталом, прекрасном краю, где триста лет тому назад поселилась его семья. Он сказал как-то Кэслу за стаканом виски: «Ты говоришь, что пишешь об апартеиде, но тебе никогда не понять всех сложностей нашей жизни. Я ненавижу апартеид не меньше, чем ты, но ты для меня чужой, а мои работники – нет. Мы принадлежим этой земле, а ты такой же пришлый, как любой турист, который приедет и уедет». Кэсл был уверен, что, когда придет время принятия решений, Ружмон снимет ружье со стены гостиной и станет защищать свой уголок земли на краю пустыни, где так трудно что-либо растить. И умрет он, сражаясь не за апартеид и не за белую расу, а за эти моргены, что он называет своей землей, где бывают и засухи, и наводнения, и землетрясения, и падеж скота, и змеи, которых он считает такой же ерундой, как москитов.

– Ружмон был одним из твоих агентов? – спросила Сара.

– Нет, но, как ни странно, благодаря ему я познакомился с Карсоном. – Он мог бы добавить: «А благодаря Карсону присоединился к врагам Ружмона».

Ружмон нанял Карсона защищать одного из своих работников – местная полиция обвинила его в зверском преступлении, которого тот не совершал.

– Мне иной раз хочется по-прежнему быть твоим агентом, – сказала Сара. – Ты сейчас говоришь мне куда меньше, чем тогда.

– Я никогда не говорил тебе много – возможно, правда, ты думала иначе, но на самом деле я говорил как можно меньше, ради твоей же безопасности, да к тому же очень часто врал. Как, например, про книгу об апартеиде, которую якобы собирался писать.

– Я надеялась, в Англии все будет по-другому, – сказала Сара. – Я надеялась, больше не будет тайн.

Она вздохнула и почти сразу снова заснула, а Кэсл еще долго лежал без сна. В такие минуты его так и тянуло довериться Саре, все рассказать – вот так же мужчине, у которого была мимолетная связь, вдруг хочется, когда эта связь кончена, довериться жене, рассказать всю невеселую историю, объяснить раз и навсегда необъяснимые молчания, мелкую ложь, волнения, которыми он не мог с ней поделиться тогда, и – совсем как тот мужчина – Кэсл решил: «Зачем волновать ее, когда все уже позади?», ибо он действительно верил – пусть недолго, – что все позади.

Странно было Кэслу сидеть в той же комнате, которую он столько лет делил с Дэвисом, и видеть сидящего напротив, через стол, человека по имени Корнелиус Мюллер, – только то был Мюллер, странно изменившийся, Мюллер, который сказал ему: «Весьма сожалею о случившемся – я услышал об этом, когда вернулся из Бонна… я, конечно, не встречался с вашим коллегой… но для вас это, наверно, большой удар…», Мюллер, который стал похож на обычного человека, а не на офицера БОСС, – такого человека Кэсл вполне мог встретить в поезде метро по пути на вокзал Юстон. Его поразила нотка сочувствия в голосе Мюллера – она прозвучала до странности искренне. В Англии, подумал он, мы все циничнее относимся к смерти, когда это нас близко не касается, и даже когда касается, вежливость требует при постороннем быстро надеть маску безразличия: смерть и бизнес не сочетаются. Но в голландской реформатской церкви, к которой принадлежал Мюллер, смерть, насколько помнил Кэсл, все еще считалась самым важным событием в жизни семьи. Кэсл однажды присутствовал в Трансваале на похоронах, и запомнилось ему не горе, а торжественность, даже строгая упорядоченность церемонии. Смерть оставалась для Мюллера, хоть он и был офицером БОСС, важным событием в жизни общества.

– М-да, – сказал Кэсл, – это было, безусловно, неожиданно. – И добавил: – Я попросил секретаршу принести папки по Заиру и Мозамбику. Малави же находится в ведении Пятого управления, а их материал я не могу без разрешения вам показать.

– Я встречусь с ними, когда закончу с вами, – сказал Мюллер. И добавил: – Я получил такое удовольствие от вечера, проведенного в вашем доме. От знакомства с вашей женой… – И, немного помедлив, докончил: -…и с вашим сыном.

Кэсл подумал, что со стороны Мюллера это лишь вежливое начало, подготовка к новым расспросам о том, каким образом Сара попала в Свазиленд. Враг, если ты хочешь держать его на безопасном расстоянии, должен всегда оставаться для тебя карикатурой – враг никогда не должен становиться человеком. Правы генералы: никакого обмена поздравлениями с Рождеством между траншеями.

– Мы с Сарой, конечно, были очень рады видеть вас, – сказал Кэсл. И нажал на звонок. – Извините. Черт знает, до чего долго они возятся с этими папками. Смерть Дэвиса немного выбила нас из колеи.

Совсем незнакомая девушка явилась на его звонок.

– Пять минут назад я просил по телефону принести мне папки, – сказал Кэсл. – А где Синтия?

– Ее нет.

– Почему ее нет?

Девушка посмотрела на него ледяным взглядом.

– Она взяла свободный день.

– Она что, заболела?

– Не то чтобы.

– А вас как звать?

– Пенелопа.

– Ну, так, может, вы мне скажете, Пенелопа, что значит «не то чтобы»?

– Она расстроена. Это нормально, верно? Сегодня ведь похороны. Похороны Артура.

– Сегодня? Извините, я забыл. – И добавил: – Тем не менее, Пенелопа, я хотел бы, чтобы вы принесли нам папки.

Когда она вышла из комнаты, он сказал Мюллеру:

– Извините за эту сумятицу. Вам может показаться странным, как мы работаем. Я действительно совсем забыл… сегодня же хоронят Дэвиса… в одиннадцать отпевание. Задержка произошла из-за вскрытия. Девушка вот помнит. А я забыл.

– Извините, – сказал Мюллер, – мы могли бы встретиться в другой день, если бы я знал.

– Вы тут ни при чем. Дело в том, что… у меня одна памятная книжка – для служебных дел и другая – для личных. Вот видите: я пометил вас на четверг, десятое число. А книжку для личных дел я держу дома, и похороны я, очевидно, записал там. Всегда забываю перенести из одной в другую.

– И все же… забыть про похороны… разве это не странно?

– Да, Фрейд сказал бы, что я хотел о них забыть.

– Просто назначьте мне другой день, и я исчезну. Завтра или послезавтра?

– Нет, нет. Что все-таки важнее? Обсуждать «Дядюшку Римуса» или слушать молитвы, которые будут читать над беднягой Дэвисом? Кстати, а где похоронили Карсона?

– В его родных местах. Маленьком городке близ Кимберли. Вы, наверно, удивитесь, если я скажу вам, что был на похоронах?

– Нет, я полагаю, вам надо было понаблюдать и проверить, кто пришел его оплакивать.

– Кто-то – вы правы, – кто-то должен был вести наблюдение. Но пойти туда решил я сам.

– А не капитан Ван Донк?

– Нет. Его бы легко узнали.

– Понять не могу, что они там делают с этими папками.

– Этот малый Дэвис… очевидно, он не слишком много значил для вас? – спросил Мюллер.

– Ну, не так много, как Карсон. Которого убили ваши люди. А вот моему сыну Дэвис нравился.

– Карсон же умер от воспаления легких.

– Да. Конечно. Так вы мне и говорили. Я об этом тоже забыл.

Когда папки наконец прибыли, Кэсл стал их листать, ища ответов на вопросы Мюллера, но мысли его были далеко. Он вдруг заметил, что уже в третий раз говорит: «Пока что у нас еще нет об этом достоверной информации». Это была, конечно, умышленная ложь – просто он оберегал источник информации, ибо они приближались к опасной зоне: до сих пор они работали вместе, а теперь достигли не установленной ни тем, ни другим черты, за которой сотрудничество было уже невозможно.

Кэсл спросил Мюллера:

– Вы считаете, что операция «Дядюшка Римус» может быть осуществлена? Не верится мне, чтобы американцы снова решились во что-то ввязаться – я хочу сказать: послать войска на чужой континент. Они ведь столь же плохо знают Африку, как знали Азию, – если не считать, конечно, романистов, вроде Хемингуэя. Он мог на месяц поехать на сафари, какие организуют бюро путешествий, и потом написать о белых охотниках и об отстреле львов, несчастных полуголодных зверей, которых держат специально для туристов.

– В идеале операция «Дядюшка Римус», – сказал Мюллер, – почти не требует применения войск. Во всяком случае, в больших количествах. Техника, конечно, понадобится, но специалисты уже находятся у нас. Америка ведь имеет в нашей республике станцию слежения за управляемыми ракетами и станцию слежения за космосом, и ей предоставлено право полетов над нашей территорией, необходимых для деятельности этих станций, – вы, безусловно, все это знаете. Никто у нас по этому поводу не протестовал, никаких маршей не устраивали. Не было ни студенческих бунтов, как в Беркли, никаких запросов в конгрессе. Наша внутренняя служба безопасности до сих пор отлично проявила себя. Как видите, наши расовые законы в известной мере оправданы: они дают прекрасное прикрытие. У нас нет необходимости обвинять кого-то в шпионаже – это только привлекло бы внимание. Ваш приятель Карсон представлял определенную опасность… но он был бы куда опаснее, если бы мы стали судить его за шпионаж. Сейчас на станциях слежения вводится много новшеств – вот почему мы хотим тесно сотрудничать с вашими людьми. Вы можете указать нам на опасность, а уж мы потихоньку с ней справимся. В известной мере вам гораздо легче проникать в либеральную среду или даже к черным националистам. Возьмем такой пример. Я благодарен вам за данные, которые вы сообщили мне о Марке Нгамбо – мы, конечно, и сами уже знали об этом. Но теперь мы можем быть уверены, что ничего важного не упустили. С этой стороны никакая опасность нам не грозит – пока, во всяком случае. Видите ли, ближайшие пять лет имеют для нас важнейшее значение – я хочу сказать, для нашего выживания.

– Я вот думаю, Мюллер: а вы сможете выжить? У вас уже открытая граница большой протяженности – слишком большой: минные поля вдоль нее не заложишь.

– Старого образца – да, – сказал Мюллер. – Нам на руку, что водородная бомба превратила атомную в тактическое оружие. Слово «тактическое» не вызывает тревоги. Никто же не станет начинать атомную войну из-за того, что в далекой, почти пустынной стране было применено тактическое оружие.

– А как насчет радиации?

– Нам везет с направлением наших ветров и с тем, что у нас пустыни. Помимо этого, тактическая бомба – сравнительно чистое оружие. Более чистое, чем бомба, сброшенная на Хиросиму, а мы знаем, сколь ограниченным было ее действие. В тех районах, где на несколько лет может сохраниться радиация, живет очень мало белых африканцев. Мы намерены впредь строго следить за направлением переселений.

– Картина начинает для меня проясняться, – сказал Кэсл.

Он подумал о Сэме – как подумал о нем, когда увидел в газете фотографию из района засухи: распростертое тело и стервятник над ним, только на этот раз и стервятник погибнет от радиации.

– Я для того и прибыл сюда, чтобы показать вам… картину в целом – нам нет надобности углубляться в детали, – и тогда вы сможете правильно оценивать ту информацию, которая будет к вам поступать. Наиболее уязвимым местом в данный момент являются станции слежения.

– Ими, как и расовыми законами, можно прикрыть кучу грехов?

– Совершенно верно. Нам с вами нечего играть друг с другом в прятки. Я знаю, что вам дано указание не все мне раскрывать до конца, и мне это вполне понятно. Я получил точно такие же инструкции. Единственно важно, чтобы мы оба видели перед собой одинаковую картину – мы же будем сражаться на одной стороне, так что и картина перед нашими глазами должна быть одинаковая.

– Значит, мы с вами оказались в одном ящичке? – заметил Кэсл, внутренне посмеиваясь над всеми ними: над БОСС, и над своей собственной службой, и даже над Борисом.

– В одном ящичке. Да, пожалуй, это можно так назвать. – Мюллер взглянул на свои часы. – Вы, кажется, сказали, что похороны в одиннадцать? А сейчас без десяти одиннадцать. Так что вам пора.

– Похороны могут пройти и без меня. Если есть загробная жизнь, Дэвис все поймет, а если нет…

– Я совершенно уверен, что загробная жизнь есть, – сказал Корнелиус Мюллер.

– Вот как? И эта мысль вас немного не пугает?

– А почему, собственно, она должна меня пугать? Я всегда старался поступать так, как требовал долг.

– Ну, а если взять эти ваши тактические атомные бомбочки. Подумайте о том, сколько черных умрет прежде, чем вы, и будет там вас ждать.

– Это же террористы, – сказал Мюллер. – Едва ли я встречусь с ними там.

– Я не имел в виду партизан. Я имел в виду семьи в зараженной зоне. Детишек, девушек, стареньких бабушек.

– Я полагаю, у них будет свой собственный рай, – сказал Мюллер.

– Апартеид и в раю?

– О, я знаю, вы надо мной смеетесь. Но не думаю, чтобы им понравился наш рай, а вы как считаете? Так или иначе, предоставляю заниматься этим теологам. Вы тоже в Гамбурге не щадили детей, верно?

– Слава богу, я в этом не участвовал, как участвую теперь.

– Вот что, Кэсл, если вы не едете на похороны, давайте-ка займемся делом.

– Извините. Вы правы.

Извинение его было искренним – он даже испугался, как испугался в то утро в Претории, в здании БОСС. Семь лет он с неизменной осторожностью пробирался по минным полям, а теперь вот с Корнелиусом Мюллером сделал первый неверный шаг. Неужели он попал в ловушку, намеренно расставленную человеком, разгадавшим его темперамент?

– Я, конечно, знаю, – сказал Мюллер, – что вы, англичане, любите спорить ради спора. Даже ваш шеф поддевал меня по поводу апартеида, но когда дело касается «Дядюшки Римуса»… мы с вами должны вести себя серьезно.

– Да, вернемся лучше к «Дядюшке Римусу».

– Мне разрешено рассказать вам – в общих чертах, конечно, – как у меня все прошло в Бонне.

– А были затруднения?

– Незначительные. Немцы – в противоположность другим бывшим колониальным державам – втайне питают к нам немалую симпатию. Можно сказать, с тех времен, когда кайзер послал телеграмму президенту Крюгеру. Их беспокоит Юго-Западная Африка: они предпочли бы видеть Юго-Западную Африку под нашим контролем, но только не иметь там вакуума. В конце концов, немцы управляли Юго-Западной Африкой куда более жестокими методами, чем мы, да к тому же Западу нужен наш уран.

– Вы привезли оттуда соглашение?

– Ни о каком соглашении речи быть не может. Дни тайных договоров давно прошли. Я встречался там только с моим коллегой, а не с министром иностранных дел и не с канцлером. Так же, как ваш шеф вел переговоры с ЦРУ в Вашингтоне. Надеюсь, что все мы трое достигли более ясного взаимопонимания.

– Значит, тайное взаимопонимание вместо тайного договора?

– Точно так.

– А французы?

– Тут все в порядке. Если мы – кальвинисты [последователи активного деятеля Реформации Жана Кальвина (1509-1564), отличавшиеся крайней религиозной нетерпимостью], то они картезианцы [последователи картезианства, учения французского философа Рене Декарта (по-латыни – Картезиус: 1596-1650)]. Декарта не волновали религиозные преследования в его эпоху. Французы оказывают большое влияние на Сенегал, на Кот-д'Ивуар, у них неплохое взаимопонимание даже с Мобуту в Киншасе. Куба в африканские дела серьезно ввязываться больше не будет (Америка проследила за этим), и Ангола еще многие годы не будет представлять опасности. Никто сегодня не жаждет апокалипсиса. Даже русский хочет умереть на своей кровати, а не в бункере. В худшем случае, если на нас нападут, две-три атомные бомбы – совсем маленькие, тактические, конечно, – обеспечат нам пять лет мира.

– А потом?

– Вот это главный пункт в нашем взаимопонимании с Германией. Нам необходима техническая революция и новейшие машины для горных разработок, хотя мы и продвинулись в этом деле дальше, чем думают. Через пять лет мы сможем уполовинить количество рабочей силы в рудниках; мы сможем более чем удвоить плату квалифицированным рабочим и у нас начнет создаваться то, что уже существует в Америке, – средний класс из чернокожих.

– А безработные?

– Пусть едут назад, в свои родные места. Для того родные места и существуют. Я – оптимист, Кэсл.

– Значит, апартеид останется?

– В известной мере апартеид всегда будет существовать: он ведь существует и здесь – между богатыми и бедными.

Корнелиус Мюллер снял очки в золотой оправе и принялся протирать золото, пока оно не заблестело. Он сказал:

– Надеюсь, вашей жене понравилась шаль. Знаете, теперь, когда нам известно ваше истинное положение, вы всегда сможете к нам вернуться. Со всей вашей семьей, конечно. Можете не сомневаться, отношение к ним будет такое же, как к почетным белым гостям.

Кэслу очень хотелось ответить: «Но я-то – почетный черный», – однако на сей раз он все же проявил немного осторожности.

– Благодарю.

Мюллер раскрыл портфель и вынул из него листок бумаги. Он сказал:

– Я тут набросал для вас некоторые соображения по поводу моих встреч в Бонне. – Он достал шариковую ручку – опять-таки золотую. – Возможно, к нашей следующей встрече у вас уже будет по этим вопросам какая-то полезная информация. Понедельник вас устраивает? В это же время? – И добавил: – Уничтожьте это, пожалуйста, после того, как прочтете. БОСС не обрадуется, если это попадет пусть даже в ваши самые секретные досье.

– Конечно. Как вам будет угодно.

Когда Мюллер ушел, Кэсл положил бумагу в карман.

2

В церкви святого Георгия на Ганновер-сквер было совсем мало народу, когда доктор Персивал прибыл туда с сэром Джоном Харгривзом, который только накануне вернулся из Вашингтона.

В проходе у первого ряда одиноко стоял мужчина с черной повязкой на рукаве – по всей вероятности, подумал доктор Персивал, это и есть зубной врач из Дройтуича. Он никого не пропускал, словно охраняя свое право на весь первый ряд в качестве ближайшего живого родственника. Доктор Персивал и шеф заняли места в глубине церкви. Двумя рядами дальше сидела секретарша Дэвиса Синтия. По другую сторону прохода, рядом с Уотсоном, сидел полковник Дэйнтри; были тут и еще какие-то люди, которых доктор Персивал смутно знал лишь в лицо. Возможно, он встречался с ними где-нибудь в коридоре или на совещании с МИ-5, а возможно, это были и посторонние – похороны привлекают ведь совсем чужих людей не меньше, чем свадьбы. Два взъерошенных субъекта в последнем ряду были, несомненно, соседями Дэвиса по квартире из министерства охраны окружающей среды. Кто-то тихонько заиграл на оргАне.

Доктор Персивал шепотом спросил Харгривза:

– Вы хорошо слетали?

– Три часа сидел в Хитроу, – сказал Харгривз. – И еда была неудобоваримая.

Он вздохнул – наверно, с сожалением вспомнив о мясном пироге своей жены или копченой форели в своем клубе. Орган издал последний звук и умолк. Несколько человек опустились на колени, несколько человек встали. Все плохо представляли себе, что надо делать дальше.

Викарий, которого, по всей вероятности, никто тут не знал – даже лежавший в гробу мертвец, – затянул:

– «Об избавлении от всяких болезней, скорбей и душевных страданий – Господу помолимся».

– А от какой болезни умер Дэвис, Эммануэл?

– Не волнуйтесь, Джон. Со вскрытием – полный порядок.

Отпевание, как показалось доктору Персивалу, который много лет не присутствовал на похоронах, уж слишком изобиловало ненужной информацией. Викарий принялся читать наставление из Первого послания к Коринфянам:

– «Не всякая плоть такая же плоть: но иная плоть у человеков, иная плоть у скотов, иная у рыб, иная у птиц».

«Утверждение, безусловно, верное», – подумал доктор Персивал. В гробу лежала явно не рыба, – лежи там, к примеру, огромная форель, доктор Персивал проявил бы ко всему происходящему куда больший интерес. Он окинул взглядом церковь. На ресницах девушки висела слезинка. У полковника Дэйнтри было злое или, пожалуй, мрачное лицо, не сулившее ничего хорошего. Уотсон тоже был явно встревожен чем-то – по всей вероятности, думал, кого посадить на место Дэвиса.

– Я хочу обменяться с вами двумя-тремя словами после службы, – сказал Харгривз, и это тоже могло оказаться докукой.

– «Говорю вам тайну»… – читал викарий.

«Тайну – того ли человека я убил?» – подумал доктор Персивал, но этот вопрос не решить – разве что утечка информации не прекратится, и тогда это, безусловно, будет означать, что совершена злополучная ошибка. Шеф будет очень расстроен, как и Дэйнтри. Жаль, нельзя снова бросить человека в реку жизни, как можно бросить рыбу. Голос викария вдруг громко зазвенел, когда дело дошло до известного по английской литературе вопроса: «Смерть! где жало твое?», который он прочел, как плохой актер, играющий Гамлета и выделяющий из контекста знаменитый монолог, потом викарий снова нудно затянул, уныло и назидательно:

– «Жало же смерти – грех; а сила греха – закон».

Прозвучало это столь же непреложно, как доказательство Евклида.

– Что вы сказали? – шепотом спросил шеф.

– O.E.D. [что и требовалось доказать (сокр. лат.)], – ответил доктор Персивал.

– Что вы, собственно, хотели сказать этим своим O.E.D.? – спросил сэр Джон Харгривз, когда они выбрались наружу.

– Мне это показалось более подходящим заключением к словам викария, чем «аминь».

После чего они направились в «Клуб путешественников», едва перебрасываясь отдельными фразами. По молчаливому согласию этот клуб показался обоим более подходящим местом для обеда сегодня, чем «Реформа»: Дэвис своим отбытием в неизведанные края как бы стал почетным путешественником и, безусловно, утратил право претендовать на то, что «каждому гражданину – голос».

– Уж и не помню, когда я в последний раз был на похоронах, – заметил доктор Персивал. – По-моему, это было свыше пятнадцати лет назад, когда умерла моя старенькая двоюродная бабушка. Весьма закостенелая церемония, верно?

– Вот в Африке мне нравилось бывать на похоронах. Много музыки – даже если единственными инструментами являются горшки, сковородки и банки из-под сардин. Это наводит на мысль, что смерть, в конце концов, может быть поводом и для веселья. А что за девушка, я заметил, плакала на похоронах?

– Секретарша Дэвиса. Ее зовут Синтия. Похоже, он был влюблен в нее.

– Наверное, у нас много такого происходит. В подобном учреждении это неизбежно. Я полагаю, Дэйнтри тщательно ее просветил?

– О, да, да. Собственно – вполне бессознательно – она дала нам весьма ценную информацию… помните, про ту историю в зоопарке.

– В зоопарке?

– Когда Дэвис…

– О да, теперь припоминаю.

В клубе, как всегда по уик-эндам, было почти пусто. Они бы начали обед почти автоматически с копченой форели, да вот только форели не оказалось. Доктор Персивал с большой неохотой согласился заменить ее копченой семгой.

– Жаль, – сказал он, – я не знал Дэвиса лучше. Мне кажется, он мог бы мне очень понравиться.

– И однако же, вы по-прежнему верите, что это он допустил утечку?

– Он очень умно играл роль этакого простачка. А меня восхищают ум – и мужество. Ему ведь требовалось немало мужества.

– Для осуществления неправедной цели.

– Джон, Джон! Не нам с вами судить, какая цель праведная, а какая – нет. Мы же не крестоносцы – мы с вами живем в совсем другом веке. Саладин давно изгнан из Иерусалима [Салах-ад-Дин (Саладин, 1138-1193) – египетский султан, основатель династии Айюбидов; возглавив борьбу мусульман против крестоносцев в 1187-1192 гг., захватил Иерусалим и почти всю Палестину]. Нельзя, правда, сказать, чтобы Иерусалим много от этого выиграл.

– Как бы там ни было, Эммануэл… я не могу восхищаться предательством.

– Тридцать лет назад, в студенческие годы, я даже мнил себя эдаким коммунистом. А сейчас?.. Кто же все-таки предатель – я или Дэвис? Я ведь действительно верил в интернационализм, а сейчас втихую сражаюсь на стороне националистов.

– Вы повзрослели, Эммануэл, только и всего. Что будете пить – кларет или бургундское?

– Кларет, если вы не против.

Сэр Харгривз согнулся пополам в своем кресле и углубился в изучение карты вин. Вид у него был несчастный – наверно, лишь потому, что он никак не мог решить, что выбрать: «Сент-Эмильон» или «Мэдок». Наконец он принял решение и заказал вино.

– Я иной раз недоумеваю, почему вы работаете у нас, Эммануэл.

– Вы сами только что сказали: я повзрослел. Не думаю, чтобы коммунизм – в конечном счете – сумел достичь большего, чем христианство, к тому же я не из крестоносцев. Капитализм или коммунизм? Возможно, Бог – это капиталист. А я, пока жив, хочу быть на той стороне, за которой победа. Не смотрите на меня с таким возмущением, Джон. По-вашему, я циник, а я просто не хочу терять зря время. Та сторона, что победит, сможет построить лучшие больницы и выделить больше средств на борьбу с раком, когда со всеми этими атомными безумиями будет покончено. А пока мне нравится игра, в которую мы все играем. Нравится. Всего лишь нравится. Я не строю из себя рьяного поборника Господа Бога или Маркса. Надо остерегаться тех, кто во что-то верит. Они ненадежные игроки. И тем не менее, если попадается хороший игрок на другой стороне, ты начинаешь любить его: ты ведь получаешь тогда от игры больше удовольствия.

– Даже если он предатель?

– О, предатель – это старомодное слово, Джон. Игрок ведь не менее важен, чем сама игра. Мне, к примеру, было бы неинтересно играть, если бы напротив меня сидел плохой игрок.

– И все-таки… вы убили Дэвиса? Или вы его не убивали?

– Он умер от болезни печени, Джон. Прочтите протокол вскрытия.

– Счастливое стечение обстоятельств?

– Самый старый из известных трюков – вы же сами его и рекомендовали: меченая карта, как видите, выплыла в игре. Эта моя выдумка про Портон – об этом ведь знали только он и я.

– Вам следовало все же подождать, пока я вернусь. Вы хотя бы с Дэйнтри это обсудили?

– Вы же возложили всю ответственность на меня, Джон. Когда чувствуешь, что рыба у тебя на крючке, не будешь стоять на берегу и ждать, пока кто-то посоветует, как ее тащить.

– Это «Шато-Тальбо»… как оно вам кажется – сносным?

– Превосходным.

– По-моему, в Вашингтоне мне напрочь испортили вкус к вину. Все эти сухие мартини… – Он снова пригубил вина. – А может быть, в этом вы виноваты. Неужели вас ничто никогда не тревожит, Эммануэл?

– В общем да, немного тревожит заупокойная служба – вы заметили, у них был даже орган, – а ведь предстоит еще погребение. Все это наверняка стоит кучу денег, а я не думаю, чтобы Дэвис оставил после себя много монет. Или вы полагаете, этот бедняга дантист заплатил за все… а может быть, наши друзья с Востока? Что-то, мне тут кажется, не совсем ладно.

– Вот об этом можете не тревожиться, Эммануэл. Фирма за все заплатит. Мы же не обязаны отчитываться в наших секретных фондах. – Харгривз отодвинул в сторону бокал. И сказал: – На мой вкус, это «Шато-Тальбо» – урожая не семьдесят первого года.

– Меня самого поразило, Джон, что Дэвис отреагировал так быстро. Я же знал его вес и точно все вычислил: дал ему такую дозу, которая, по-моему, не могла быть смертельной. Видите ли, афлатоксин до сих пор ведь никогда еще не проверялся на человеке, и я хотел быть уверенным – на всякий случай, – что доза не будет чрезмерной. Наверно, печень у него уже была в плохом состоянии.

– А как вы ему это дали?

– Я зашел к нему выпить, и он предложил мне какое-то омерзительное виски под названием «Уайт Уокер». Дух у него был такой, что афлатоксина Дэвис не мог почувствовать.

– Могу лишь молиться, что вы не ошиблись и поймали нужную рыбу, – сказал сэр Джон Харгривз.

В весьма мрачном настроении Дэйнтри свернул на Сент-Джеймс-стрит, и, когда по дороге к себе проходил мимо «Уайта», кто-то окликнул его с порога. Оторвавшись от созерцания той помойки, где копошились его мысли, Дэйнтри поднял взгляд. Он явно знал этого человека, но сразу не мог вспомнить, как его зовут или хотя бы при каких обстоятельствах они встречались. Кажется, Боффин. Или Баффер?

– У вас нет с собой «Молтизерс», старина?

Тут Дэйнтри не без смущения вспомнил, где они встречались.

– Как насчет того, чтобы пообедать, полковник?

Баффи – это же не имя, а нелепица. Наверняка у этого малого есть другое, но Дэйнтри тогда так его и не узнал. Он сказал:

– Извините. Обед ждет меня дома. Это была ложь, но не вполне. До того как отправиться на Ганновер-сквер, Дэйнтри вынул из холодильника банку сардин, а кроме того, у него еще оставалось немного сыра и хлеба от вчерашнего обеда.

– В таком случае пошли выпьем. Обед дома всегда может подождать, – сказал Баффи, и Дэйнтри ничего не сумел придумать, чтобы отказаться.

Было еще рано, и в баре находилось, кроме них, всего двое. Они, видимо, достаточно хорошо знали Баффи, ибо встретили его безо всякого восторга. Но Баффи, видимо, это было безразлично. Он обвел рукой присутствующих, включая бармена, как бы представляя им Дэйнтри.

– Это полковник. – Оба посетителя из чистой вежливости буркнули что-то в адрес Дэйнтри. – Так и не узнал на этой охоте вашей фамилии, – заметил Баффи.

– А я так и не узнал вашей.

– Мы встречались, – пояснил Баффи, – у Харгривза. Полковник из этих ребяток «шито-крыто». Что-то вроде Джеймса Бонда.

Один из двоих сказал:

– Так никогда и не прочел ни одной книжки Иана [имеется в виду Иан Флеминг].

– Слишком они сексуальны, на мой вкус, – сказал второй.

– Чрезмерно. Я не прочь побаловаться, как любой мужчина, но разве секс так уж важен, верно? Во всяком случае, не то, как это происходит.

– Что будете пить? – спросил Баффи.

– Сухой мартини, – сказал полковник Дэйнтри и, вспомнив свою встречу с доктором Персивалом, добавил: – Очень сухой.

– Большой бокал очень сухого, Джо, и большой бокал розового. Действительно большой, старина. Не будь скупердяем.

Глубокое молчание воцарилось в маленьком баре, словно каждый думал о своем – о романе Иана Флеминга, об охоте, о похоронах. Баффи сказал:

– У нас с полковником общее пристрастие – «Молтизерс».

– «Молтизерс»? – выйдя из своего раздумья, заметил один из мужчин. – Я предпочитаю «Смартиз».

– Это еще что за чертовщина – «Смартиз», Дикки?

– Такие маленькие штучки с шоколадной начинкой, все разного цвета. А вкус у всех одинаковый. Но я, сам не знаю почему, предпочитаю красные и желтые. А лиловые не люблю.

Баффи сказал:

– Я видел, как вы шли по улице, полковник. Такое впечатление, если позволите, что вы вели сами с собой серьезный разговор. Государственная тайна? А куда вы направлялись?

– Всего лишь домой, – сказал Дэйнтри. – Я живу тут поблизости.

– Вид у вас был весьма мрачный. Я сказал себе: со страной, очевидно, что-то всерьез неладно. Ребята «шито-крыто» знают об этом больше, чем мы.

– Я иду с похорон.

– Надеюсь, не кто-то из близких?

– Нет. Сослуживец.

– О, с моей точки зрения, похороны всегда лучше свадьбы. Терпеть не могу свадьбы. Похороны – это конец. А свадьба… ну, это всего лишь достойный сожаления переход в новое состояние. Я бы скорее уж праздновал развод… но это тоже часто лишь переход к новой свадьбе. Такая уж у людей образуется привычка.

– Перестаньте, Баффи, – сказал Дикки, тот, что любил «Смартиз», – вы же сами об этом одно время подумывали. Нам все известно про эту вашу брачную контору. Чертовски вам повезло, что вы сумели вывернуться. Джо, подай-ка полковнику еще один мартини.

Дэйнтри, чувствуя себя несколько растерянно среди этих посторонних людей, залпом выпил первый бокал. И словно человек, выбравший наугад фразу из разговорника на незнакомом языке, сказал:

– Я был и на свадьбе. Не так давно.

– Опять «шито-крыто»? Я хочу сказать, женился кто-то из ваших?

– Нет. Это была моя дочь. Она вышла замуж.

– Бог ты мой, – вырвалось у Баффи, – вот уж никогда бы не подумал, что вы из этих… я хочу сказать, из женатиков.

– Одно не обязательно вытекает из другого, – заметил Дикки.

Третий мужчина, который до сих пор почти не раскрывал рта, сказал:

– Едва ли стоит проявлять такое высокомерие, Баффи. Я ведь тоже когда-то был таким. Хотя, кажется, чертовски давно. Собственно, это моя жена приобщила Дикки к «Смартиз». Помните тот день, Дикки? Мы сидели за обедом – атмосфера была довольно мрачная, так как мы уже чувствовали, что собираемся рушить старый дом. И моя жена вдруг изрекла: «Смартиз» – всего-навсего: «Смартиз»… Я так и не понял – почему. Очевидно, решила, что надо же о чем-то говорить. Вот уж кто умел соблюдать приличия.

– Не могу сказать, чтобы я это помнил, Вилли. У меня такое впечатление, что я знаю «Смартиз» чуть ли не с детства. Мне казалось, я сам их откопал. Подай-ка полковнику еще один сухой мартини, Джо.

– Нет, если вы не против… Мне, право, пора домой.

– Сейчас моя очередь угощать, – сказал человек по имени Дикки. – Налей ему доверху, Джо. Он же пришел с похорон. Надо его взбодрить.

– Я с малых лет привык к похоронам, – к собственному удивлению, сказал Дэйнтри, отхлебнув из третьего бокала сухого мартини.

Он вдруг понял, что говорит с этими чужими людьми свободнее, чем обычно, а большинство человечества было для него чужаками. Он бы сам с удовольствием поставил всем выпивку, только ведь завсегдатаями были тут они. Он к ним очень расположился, но в их глазах продолжал оставаться – в этом он был убежден – чужаком. Ему так хотелось рассказать им что-нибудь интересное, но столь многие темы были для него под запретом.

– Почему? В вашей семье что, было много покойников? – спросил Дикки с присущим алкоголикам любопытством.

– Нет, дело не совсем в этом, – сказал Дэйнтри: застенчивость его растворялась в третьем бокале мартини. Почему-то ему вспомнилась маленькая станция в провинции, куда он прибыл со своим взводом свыше тридцати лет тому назад, – указатели с названием станции были все убраны после Дюнкерка на случай возможного вторжения немцев. И сейчас Дэйнтри показалось, будто он снова сбросил с себя тяжелый вещевой мешок и тот со стуком упал на пол бара «У Уайта». – Видите ли, – сказал он, – мой отец был священником, так что ребенком я часто присутствовал на похоронах.

– Вот уж никогда бы не подумал, – сказал Баффи. – Скорее я считал бы, что вы из военной семьи – сын какого-нибудь генерала, командовавшего в прошлом полком, и все такое прочее. Джо, мой бокал вопиет, чтоб ты его наполнил. Но, конечно, если поразмыслить, так то, что ваш отец был священником, многое объясняет.

– Что же это объясняет? – спросил Дикки. По какой-то непонятной причине он был раздражен и склонен все оспаривать. – «Молтизерс»?

– Нет, нет, «Молтизерс» – это другое дело. Не стану вам сейчас об этом рассказывать. Слишком много заняло бы времени. Я просто имел в виду, что ведь полковник из этих парней «шито-крыто», ну и в известной мере к такого рода людям принадлежит, если подумать, и священник… Тайны исповеди и все такое прочее – они ведь тоже, знаете ли, из области «шито-крыто».

– Мой отец не был католическим священником. Он даже не принадлежал к высокой церкви [направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму]. Он был капелланом на флоте. В первую мировую войну.

– Первая мировая война, – произнес мрачный человек по имени Вилли, который в свое время был женат, – это была война между Каином и Авелем [речь идет о сыновьях Адама и Евы Каине и Авеле, ссора между которыми привела к первой смерти на земле: Каин убил Авеля]. – Он произнес это безапелляционным тоном, словно желая поставить точку в никчемном разговоре.

– Отец у Вилли тоже был священником, – пояснил Баффи. – Большая шишка. Епископ, а тут – капеллан на флоте. Фанфары!..

– Мой отец участвовал в битве за Ютландию [имеется в виду морское сражение, которое произошло во время первой мировой войны (31 мая – 1 июня 1916 г.) между английским и германским флотами западнее полуострова Ютландия, разделяющего Северное и Балтийское моря], – сообщил им Дэйнтри. Он вовсе не собирался бросать кому-то вызов и противопоставлять участие в Ютландской битве епископской епархии. Просто всплыло еще одно воспоминание.

– Но он же не сражался. А раз так, это не в счет, верно? – сказал Баффи. – В сражении между Каином и Авелем.

– А вам столько лет не дашь, – заметил Дикки. Произнес он это с недоверием, потягивая из бокала.

– Мой отец тогда еще не был женат. Он женился после войны. В двадцатых. – Дэйнтри понимал, что беседа становится абсурдной. Джин действовал, как вытягивающее правду лекарство. Он сознавал, что говорит слишком много.

– Он женился на вашей матери? – резким тоном, будто следователь, спросил Дикки.

– Конечно. В двадцатые годы.

– Она еще жива?

– Они оба давно уже умерли. Мне, право, пора домой. А то вся моя еда перестоит, – добавил Дэйнтри, подумав о сардинах, высыхающих на тарелке. Чувство, что он находится среди посторонних, но дружелюбно настроенных людей, покинуло его. Беседа грозила принять мерзкий оборот.

– А какое все это имеет отношение к похоронам? И чьи это были похороны?

– Не обращайте на Дикки внимания, – сказал Баффи. – Он любит допрашивать. Он ведь служил в Пятом управлении во время войны. Еще по джину, Джо. Он нам все уже рассказал, Дикки. Это были похороны какого-то типа из их конторы.

– И вы проводили его до самой могилы?

– Нет, нет. Я только был на отпевании. В церкви на Ганновер-сквер.

– Значит, в церкви святого Георгия, – сказал сын епископа. И протянул свой бокал Джо, словно это была чаша для причащения.

Прошло немало времени, прежде чем Дэйнтри сумел вырваться из бара «У Уайта». Баффи даже довел его до выхода. Мимо проехало такси.

– Теперь вы понимаете, что я хотел сказать, – заметил Баффи. – Автобусы на Сент-Джеймс-стрит. Никто уже ни от чего не огражден.

Дэйнтри понятия не имел, что хотел этим сказать Баффи. Он пошел в направлении дворца, сознавая, что выпил больше, чем позволял себе в течение многих лет в это время дня. Они славные ребята, но надо все-таки соблюдать осторожность. Слишком он разговорился. Про отца, про мать. Он прошел мимо «Шляпного магазина Локка»; мимо ресторана «У Овертона», остановился на углу Пэлл-Мэлл. И вовремя понял – перелет: цель осталась позади. Он повернулся на каблуках и пошел назад, к своей квартире, где его ждал обед.

На столе стояли сыр и хлеб и коробка сардин, которую он все же не открыл. Пальцы у него были не очень умелые, и жестяной ключик сломался, прежде чем он вскрыл коробку на одну треть. Тем не менее он сумел по кусочкам вытащить оттуда вилкой добрую половину содержимого. Голода он не чувствовал – ему было вполне достаточно такой еды. Поразмыслив, стоит ли пить еще после трех сухих мартини, он все-таки достал бутылочку «Тюборга».

Ел он меньше четырех минут, но ему показалось – очень долго: столько он за это время всего передумал. А мысли его, точно у пьяного, швыряло из стороны в сторону. Сначала он думал о докторе Персивале и сэре Джоне Харгривзе, которые после поминальной службы шли по улице впереди него, пригнувшись друг к другу, точно заговорщики. Затем он подумал о Дэвисе. Никакой личной симпатии к Дэвису он не питал, но смерть этого человека не давала Дэйнтри покоя. И он громко произнес, обращаясь к единственному свидетелю его дум – хвосту сардины на кончике вилки:

– Присяжные на основании таких улик никогда не вынесли бы приговора.

Приговора? Но у него же нет никаких доказательств – и это показало вскрытие, – что Дэвис умер неестественной смертью: цирроз печени влечет за собой естественную смерть. Он пытался вспомнить, что сказал ему доктор Персивал в тот вечер, на охоте. Дэйнтри тогда перебрал, как перебрал и сегодня утром, потому что чувствовал себя не в своей тарелке среди этих непонятных ему людей, и Персивал, зайдя к нему в комнату без приглашения, говорил что-то о художнике по имени Николсон.

Дэйнтри не притронулся к сыру: он отнес его вместе с грязной тарелкой на кухню – или кухоньку, как ее бы назвали сегодня: там мог поместиться всего один человек. Он вспомнил просторную кухню в подвальном этаже дома неприметного священника в Суффолке, куда судьба забросила отца после битвы за Ютландию, и вспомнил, как небрежно высказался Баффи насчет тайны исповеди. Отец Дэйнтри никогда не одобрял исповеди, как и исповедальни, которую установил священник высокой церкви в соседнем приходе, давший обет безбрачия. Отец считал исповедь – если к ней вообще прибегали – делом второстепенным, поэтому иной раз люди приходили исповедоваться к матери Дэйнтри, которую очень любили в деревне, и он слышал, как она передавала эти исповеди отцу – без преувеличений, злорадства или беспощадности. «По-моему, тебе следует знать, что рассказала мне вчера миссис Бейнс».

Стоя у кухонной раковины, Дэйнтри произнес вслух – это стало все больше входить у него в привычку:

– _Не было_ настоящих улик против Дэвиса.

Он чувствовал, что повинен в бездействии, – он, человек немолодой, приближающийся по возрасту к отставке… отставке от чего? Просто одно одиночество он сменит на другое. Ему захотелось вернуться назад, в дом священника в Суффолке. Захотелось пройти по длинной дорожке, заросшей травою и окаймленной лаврами, которые никогда не цвели, и войти в дом. Даже холл там был больше всей его квартиры. На вешалке слева висели в ряд шляпы, а справа в медной подставке стояли зонты. Он пересек холл и очень тихо открыл дверь, что была перед ним, – там на обтянутом ситцем диване сидели, держась за руки, его родители, так как думали, что они одни. «Подать мне в отставку, – спросил он их, – или подождать, пока возраст не выйдет?» Он прекрасно знал, что оба они ответят: «Нет»; отец ответит так, потому что капитан крейсера, где он служил, обладал в его глазах чем-то вроде божественного права королей, а значит, и командир сына лучше всех знает, как быть; ну а мать… она всегда говорила деревенской девчушке, не поладившей с хозяином: «Не спеши. Не так легко ведь найти другое место». Отец, бывший флотский капеллан, веривший в своего капитана и в Бога, дал бы сыну достойный христианина ответ, а мать дала бы совет практичный и жизненный. Сумеет ли он, выйдя сейчас в отставку, найти себе другую работу, удастся ли ему преуспеть в этом больше, чем прислуге в маленьком поселке, где они жили?

Полковник Дэйнтри вернулся в гостиную, продолжая держать грязную вилку в руке. Впервые за многие годы он знал номер телефона дочери – она прислала ему свою карточку после свадьбы. Это была теперь единственная нить, которая связывала его с ее повседневной жизнью. Быть может, удастся, подумал он, получить приглашение к ней на ужин. Сам он напрашиваться не станет, но если она предложит…

Голос, раздавшийся на другом конце провода, был ему незнаком. Он спросил:

– Это шесть-семь-три-десять-семьдесят пять?

– Да. Вам кого? – Голос принадлежал мужчине – незнакомому.

Дэйнтри растерялся и забыл все имена. Он ответил:

– Миссис Клаттер.

– У вас не тот номер.

– Извините. – Он повесил трубку. Конечно, надо было сказать: «То есть миссис Клаф», но было уже поздно. А незнакомец был, по-видимому, его зять.

– Ты не рассердился, что я не смогла пойти? – спросила Сара.

– Нет. Конечно нет. Я сам не смог – у меня была встреча с Мюллером.

– А я боялась, что не успею вернуться до того, как Сэм придет из школы. Он бы тогда спросил меня, где я была.

– Так или иначе, ему же надо будет когда-то об этом узнать.

– Да, но еще успеется. Там было много народу?

– Не так много, по словам Синтии. Конечно, был Уотсон, как глава сектора. Доктор Персивал. Шеф. Шеф хорошо поступил, что пошел. Ведь Дэвис не занимал такого уж большого положения в Фирме. Ну, и еще был кузен Дэвиса – Синтия считает, что это был кузен, потому что он пришпилил себе на рукав черную повязку.

– А что было после отпевания?

– Не знаю.

– Я хочу сказать – как поступили с телом?

– Ну, думаю, отвезли в Голдерс-Грин и сожгли. Эти вопросы решает семья.

– Кузен?

– Да.

– У нас в Африке похороны лучше устраивают, – сказала Сара.

– Ну, видишь ли… другие страны, другие обычаи.

– Ваша цивилизация считается ведь более древней.

– Да, но древние цивилизации не всегда отличаются глубоким уважением к смерти. В этом мы близки к римлянам.

Кэсл допил виски. И сказал:

– Пойду наверх, почитаю минут пять Сэму, а то он решит, что-то случилось.

– Поклянись, что ничего не скажешь ему, – сказала Сара.

– Ты что, мне не доверяешь?

– Конечно, доверяю, но…

Это «но» преследовало его, пока он поднимался по лестнице. Давно уже он жил с этими «но»: «Мы вам доверяем, но…» Дэйнтри, заглянувший к нему в чемоданчик, и тот незнакомец в Уотфорде, на чьей обязанности было удостовериться, что он пришел на свидание с Борисом один. Даже Борис. Кэсл подумал: «Настанет ли такой день, когда жизнь снова будет простой, как в детстве, когда я покончу со всеми этими „но“, когда все естественно будут доверять мне, как доверяет мне Сара… и Сэм?»

А Сэм дожидался Кэсла – лицо мальчика казалось особенно черным на белоснежной наволочке. Должно быть, ему сегодня сменили постельное белье, отчего контраст с кожей был еще более резким, чем в рекламе виски «Блэк-энд-Уайт» [название виски по-английски – «Черное и белое»].

– Как дела? – спросил Кэсл, потому что ничего другого как-то не пришло ему в голову, но Сэм не отвечал: у него были свои тайны.

– Что было в школе?

– Все в порядке.

– Какие были сегодня уроки?

– Арифметика.

– И как прошел урок?

– В порядке.

– А что еще было?

– Англосо…

– Английское сочинение. А с ним как?

– В порядке.

Кэсл понимал, что подходит время, когда он навсегда потеряет мальчика. Каждое его «в порядке» отдавалось в ухе Кэсла далеким взрывом, уничтожавшим очередной мостик между ними. Спроси он Сэма: «Ты что, не доверяешь мне?», тот, наверное, ответил бы: «Доверяю, но…»

– Почитать тебе?

– Да, пожалуйста.

– Что бы ты хотел?

– Ту книжку про сад.

На мгновение Кэсл растерялся. Он пробежал взглядом единственную полку, где между двумя фарфоровыми собаками, похожими на Буллера, стояли потрепанные книжки. Среди них были те, что он сам читал в детстве, а остальные подобрал для Сэма, так как Сара поздно взялась за чтение и детских книг, естественно, не читала. Кэсл снял с полки томик стихов, сохранившийся со времен его детства. Они с Сэмом не состояли ведь в кровном родстве, и не было никакой гарантии, что вкусы у них могут быть одинаковые, но Кэсл всегда надеялся, что книга тоже может перекинуть мостик между ними. Он раскрыл книжку наугад – или так он полагал, – но книга подобна песчаной тропе, что сохраняет следы прошедших по ней ног. За последние два года Кэсл не раз читал Сэму стихи из этой книжки, однако следы его детства отпечатались глубже, и книжка раскрылась на стихотворении, которое он до сих пор ни разу вслух не читал. После строчки-другой Кэсл понял, что знает его почти наизусть. Есть стихи, подумал он, которые ты читал в детстве, но они повлияли на формирование твоей жизни куда больше любых заповедей.

"Нет прощенья греху, что не знает границ

Мы бежим по саду, вязнем в песке,

Подлезая под ветки, падая ниц,

Минуем ограду, и вниз – к реке"

[строки из сборника «Детский цветник стихов» английского писателя Роберта Луиса Стивенсона (1850-1894)].

– А что такое – «границ»?

– Граница – это где одна страна кончается, а другая начинается.

«Трудновато для понимания», – еще произнося эти слова, подумал Кэсл, но Сэм не стал переспрашивать.

– А что такое грех, которому нет прощенья? Они что – шпионы?

– Нет, нет, не шпионы. Просто мальчику было сказано не выходить из сада, а он…

– А кто ему так сказал?

– Наверное, отец или мать.

– И это – грех?

– Это стихотворение написано давно. Люди тогда были строже, да и потом – это же все несерьезно.

– А я считал, что убийство – вот это грех.

– Да, убивать людей, понимаешь ли, – нехорошо.

– Так же, как уходить из сада?

Кэсл начал жалеть, что напал на это стихотворение, что пошел по той стезе, где остались отпечатки его долгого пути по жизни.

– Ты что, не хочешь, чтобы я тебе читал?

Он пробежал глазами несколько строк дальше – они показались ему достаточно безобидными.

– Не этот стих. Я его не понимаю.

– Ну а какой же тогда?

– Есть тут один такой про человека…

– Про фонарщика?

– Нет, не этот.

– А что человек делает?

– Не знаю. Там темно.

– Ну, по этой примете трудно искать.

Кэсл стал листать книжку назад – в поисках мужчины, который что-то делает в темноте.

– Он еще едет на лошади.

– Вот это? – И Кэсл прочел:

"Лишь звезды блеснут, я луна взойдет,

И ветер задует ночной,

Во тьме и сырости ночь напролет…"

– Да, да, вот это.

"Он скачет туда и сюда,

Свет погас, смолк последний звук,

Зачем он все скачет и скачет вокруг?"

– Читай же. Почему ты остановился?

"Когда стонут деревья, ветер ревет

И швыряет волна корабли,

Неподвластный небу, он мчится вперед,

Словно в черный омут земли.

Он галопом промчится, не зная преград,

И тем же галопом вернется назад".

– Вот этот стих. Этот стих я люблю больше всего.

– Немного страшноватый, – сказал Кэсл.

– Потому я его и люблю. А у того человека есть маска из чулка?

– Здесь же не сказано, Сэм, что он грабитель.

– Тогда почему он скачет мимо дома туда и сюда? А лицо у него такое же белое, как у тебя и у мистера Мюллера?

– Тут ничего об этом не сказано.

– По-моему, он черный – черный как шапка, черный как кошка.

– Почему?

– По-моему, все белые боятся его и запираются в доме, а то он придет с таким большим ножом и перережет им горло. Медленно так, – добавил мальчик со смаком.

«Сэм выглядит сегодня каким-то особенно черным», – подумал Кэсл. Он обнял мальчика, словно стремясь от чего-то его уберечь, но ему же не уберечь его от жестокости и мстительности, которые начинали пробуждаться в детской душе.

Кэсл прошел в свой кабинетик, отпер ящик и достал соображения Мюллера. Озаглавлены они были: «Окончательное решение проблемы». Мюллер, видимо, без колебания произнес эту фразу при немцах, и предложенное им решение явно не было отвергнуто – они по-прежнему готовы были его обсуждать. И снова, как наваждение, перед мысленным взором Кэсла возникла та картина: умирающий ребенок и стервятник.

Он сел и тщательно переписал соображения Мюллера. Он даже не стал утруждать себя и перепечатывать их. Анонимность машинки, как показало дело Хисса, крайне относительна, да и вообще у Кэсла не было желания принимать элементарные меры предосторожности. Зашифровать документ по книге он не мог, так как распростился с этим в своем последнем донесении, закончив его словом «Прощайте». Сейчас, написав название «Окончательное решение проблемы» и тщательно переписав весь текст, он впервые почувствовал свою солидарность с Карсоном. В такой момент Карсон пошел бы на крайний риск. Вот и он сейчас, как сказала однажды Сара, «зашел слишком далеко».

Кэсл еще не спал, когда в два часа ночи раздался крик Сары.

– Нет! – кричала она. – Нет!

– Что случилось?

Ответа не последовало, но когда Кэсл включил свет, он увидел, что ее глаза широко раскрыты от страха.

– Тебе снова приснился плохой сон. Это же был только сон.

Она сказала:

– Это было ужасно.

– Расскажи мне. Ты больше никогда не увидишь этого сна, если быстро расскажешь его, пока не забыла.

Он чувствовал, как она дрожит, прижавшись к нему. И ему начал передаваться ее страх.

– Это же был, Сара, всего только сон, расскажи мне его. Выброси из себя.

Она сказала:

– Я сидела в поезде. Он начал отходить от вокзала. А ты остался на платформе. Я была одна. Билеты были у тебя. И Сэм остался с тобой. Ему было как бы все равно. А я даже не знала, куда мы собирались ехать. Тут я услышала, как в соседнее купе вошел контролер. А я знала, что еду не в том вагоне: это был вагон для белых.

– Ну вот теперь, когда ты рассказала мне сон, он больше к тебе не вернется.

– Я знала, что контролер скажет: «Убирайся отсюда. Тебе здесь не место. Это вагон для белых».

– Это же, Сара, только сон.

– Да. Я знаю. Извини, что разбудила тебя. Тебе ведь надо высыпаться.

– Немного похоже на сны, какие видел Сэм. Помнишь?

– Мы с Сэмом все время помним о цвете нашей кожи, верно? И это сознание преследует нас и во сне. Я иногда вот думаю, может, ты любишь меня только из-за цвета моей кожи. Но ведь если бы ты был черным, ты не полюбил бы белую женщину только потому, что она белая, верно?

– Нет. Я же не житель Южно-Африканской республики, который отправляется на уик-энд в Свазиленд. Мы с тобой знали друг друга около года, прежде чем я влюбился в тебя. Это пришло постепенно. В течение всех этих месяцев, что мы с тобой тайно сотрудничали. Я ведь был, так сказать, «дипломатом» – в полной безопасности. А ты рисковала всем. Мне не снилось кошмаров, но я, бывало, лежал без сна и думал, придешь ты на очередную встречу или исчезнешь и я никогда не узнаю, что случилось с тобой. В лучшем случае, может, получу от кого-то сообщение, что контакт закрыт.

– Значит, тебя тревожила проблема контакта.

– Нет. Меня тревожило, что будет с тобой. Я тогда уже не один месяц любил тебя. Я знал, что не смогу жить, если ты исчезнешь. А теперь нам ничто не грозит.

– Ты уверен?

– Конечно, уверен. Разве я не доказываю это уже свыше семи лет?

– Я имею в виду не то, что ты меня любишь. Я имею в виду: ты уверен, что нам ничто не грозит?

На этот вопрос простого ответа не было. Слово «Прощайте», которым оканчивалось его последнее зашифрованное донесение, было написано преждевременно, а выбранная им фраза: «Я поднял руку и дал ей упасть» – вовсе не означала, что в мире, где проводятся такие операции, как «Дядюшка Римус», существует свобода.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

Улица была затянута ноябрьским туманом, моросил дождь, и темнота уже спустилась на землю, когда Кэсл вышел из будки телефона-автомата. Ни на один из его сигналов отклика не было. На Олд-Комптон-стрит расплывающиеся алые буквы вывески «Книги», где Холлидей-младший вел свою сомнительную торговлю, освещали менее нахально, чем обычно, тротуар, а в магазинчике напротив Холлидей-старший сидел, по обыкновению ссутулясь, под единственной лампочкой, экономя электроэнергию. Как только Кэсл вошел в магазин, старик, не поднимая головы, повернул выключатель, чтобы осветить полки по обе стороны от входа, где стояли отжившие свое классики.

– Зря электричество вы не расходуете, – заметил Кэсл.

– А-а, это вы, сэр. Да, я вношу свой скромный вклад, чтобы помочь правительству: в любом случае после пяти у меня мало бывает стоящих покупателей. Разве что несколько застенчивых обладателей книг, которые хотят с ними расстаться, но книги у них редко бывают в приличном состоянии, и мне приходится отказывать – к их великому разочарованию: они-то думают, что любая книжка столетней давности – это уже ценность. Мне очень жаль, сэр, что произошла задержка с Троллопом, если вы из-за этого зашли. Возникла трудность со вторым экземпляром: эту вещь ведь показывали по телевизору – вот в чем беда, даже издание «Пенгвин» и то распродано.

– Теперь уже можно не спешить. Я обойдусь и одним экземпляром. Я как раз и зашел, чтобы вам это сказать. Мой друг перебрался за границу.

– Ах, вам будет не хватать ваших литературных вечеров, сэр. Я вот только на днях говорил сыну…

– Как ни странно, мистер Холлидей, я ни разу не видел вашего сына. Он сейчас у себя? Я подумал, не поговорить ли мне с ним о некоторых книжках, с которыми я готов расстаться. Видимо, мой интерес к curiosa [редкости, диковинки (лат.)] притупился. Наверное, возраст. Я его застану сейчас?

– Нет, сэр, сейчас – нет. По правде сказать, у него возникли некоторые неприятности. Из-за того, что дела у него шли чересчур уж хорошо. В прошлом месяце он открыл еще один магазин в Ньюингтон-Баттс, а полиция там менее покладистая, чем здешняя… или более дорогостоящая, если быть циником. Так что сын сегодня весь день провел в магистратском суде по поводу одного из этих дурацких журнальчиков, которыми он торгует, и пока еще не вернулся.

– Надеюсь, его затруднения не отразятся на вас, мистер Холлидей.

– О господи, нет. Полиция весьма мне сочувствует. По-моему, они действительно жалеют меня за то, что мой сын занимается такого рода делами. А я им говорю: будь я молодой, я, может, тоже занимался бы тем же, и они смеются.

Кэслу всегда казалось странным, что «они» выбрали столь сомнительного связного, как молодой Холлидей, в чей магазинчик в любой момент могла нагрянуть полиция. Возможно, подумал он, это своего рода двойной блеф. Взвод по борьбе с преступностью едва ли разбирается в ухищрениях разведки. Возможно даже, что Холлидей-младший, как и его отец, понятия не имел, для чего его использовали. Кэслу очень хотелось бы это знать, ибо он собирался доверить ему, по сути дела, свою жизнь.

Кэсл посмотрел через улицу на алую вывеску, на журналы с девочками в витрине и сам удивился, что же побуждает его пойти на столь явный риск. Борис этого бы не одобрил, но теперь, послав «им» свое последнее донесение и, так сказать, заявление об отставке, Кэсл чувствовал неодолимое желание пообщаться напрямую, а не посредством тайников, зашифровывания по книгам и сложной системы сигналов по телефонам-автоматам.

– Вы не имеете представления, когда он вернется? – спросил он мистера Холлидея.

– Нет, сэр. А может быть, я в состоянии вам помочь?

– Нет, нет. Я не стану вас затруднять.

У Кэсла не было возможности подать условный сигнал Холлидею-младшему по телефону. Их так старательно держали врозь, что он порою думал, не рассчитана ли их единственная встреча на самый крайний случай. Он спросил:

– У вашего сына нет, случайно, алой «тойоты»?

– Нет, но он иногда пользуется моей машиной, когда ездит за город – для продажи книг, сэр. Он мне время от времени помогает, так как сам я уже не могу так много передвигаться, как раньше. А почему вы спросили?

– Мне показалось, что я как-то видел такую машину возле магазина.

– Это была не наша. В городе мы ею не пользуемся. При таких заторах на улицах это было бы неэкономно. А мы все-таки должны экономить, раз правительство просит об этом.

– Ну, надеюсь, магистрат не слишком строго отнесется к вашему сыну.

– Вы очень добры, сэр. Я скажу ему, что вы заходили.

– Собственно, я написал ему заранее записку – передайте ее, пожалуйста. Учтите, это конфиденциально. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то знал, какие книги я собирал в молодости.

– Можете довериться мне, сэр. Я ведь никогда еще вас не подводил. А как насчет Троллопа?

– О, забудьте про Троллопа.

На вокзале Юстон Кэсл взял билет до Уотфорда: ему не хотелось показывать свою сезонку на проезд до Беркхэмстеда и обратно. У контролеров хорошая память на пассажиров с сезонными билетами. В поезде, чтобы чем-то занять голову, он стал читать утреннюю газету, которую кто-то оставил на соседнем сиденье. В ней было интервью с известным киноактером, которого Кэсл никогда не видел (кинотеатр в Беркхэмстеде переоборудовали под зал для игры в бинго). Судя по интервью, актер женился во второй раз. А может быть, в третий? А несколько лет тому назад он заявил в интервью, что с браком для него покончено. «Значит, вы изменили свое решение?» – нахально спросил его журналист-сплетник.

Кэсл прочел интервью до самого конца. Перед ним был мужчина, способный говорить с репортером о самых личных проблемах своей жизни: «Я был очень беден, когда женился в первый раз. Моя жена меня не понимала… сексуальная жизнь у нас не складывалась. А вот с Наоми – все иначе. Наоми знает, что, когда я возвращаюсь совершенно выпотрошенный со студии… как только мы можем вырваться, мы уезжаем на неделю отдохнуть вдвоем в какое-нибудь тихое местечко вроде Сент-Тропеза и расслабляемся». «Я кривлю душой, порицая его, – подумал Кэсл, – я сам собираюсь поговорить с Борисом, если сумею его найти: наступает такой момент, когда тебе необходимо выговориться».

В Уотфорде он тщательно придерживался той же системы поведения, что и в прошлый раз: постоял на автобусной остановке, затем пошел дальше, подождал за углом, проверяя, не идет ли кто за ним. Дошел до кафе, но не стал заходить туда, а двинулся дальше. В прошлый раз его вел человек с развязанным шнурком, а сейчас у него такого гида не было. Вот тут он повернул тогда налево или направо? Все улицы в этой части Уотфорда были похожи одна на другую: ряды совершенно одинаковых, крытых черепицей, домов с небольшими палисадничками, засаженными розами, с которых капала влага: между домами – гараж на одну машину.

Кэсл шел наугад, сворачивая в одну улицу, потом в другую, но всюду были те же дома – иной раз они стояли в ряд, иной раз полукружием: улицы, казалось Кэслу, издевались над ним схожестью названий: Лавровая аллея, Дубовая роща. Заросли, а он искал Череду вязов. В какой-то момент полисмен, заметив, что он явно заблудился, спросил, не может ли он помочь. Листки с соображениями Мюллера, словно револьвер, оттягивали Кэслу карман, и он сказал – нет, он просто ищет, нет ли в этом районе объявлений: «Сдается». Полисмен сказал, что есть два таких объявления через три или четыре поворота налево, и по чистой случайности третий поворот вывел Кэсла на Череду вязов. Кэсл не помнил номера дома, но уличный фонарь высветил витраж над дверью, и Кэсл узнал дом. Ни в одном окне не было света; вглядевшись, Кэсл прочел на стершейся карточке; «…ишн лимитед» – и без особой надежды нажал на звонок. Едва ли Борис мог быть здесь в такой час, да и вообще его могло не быть в Англии. Кэсл ведь сам оборвал с ними контакт, так с какой же стати они будут сохранять опасный канал связи? Он вторично нажал на звонок, но никто не откликнулся. В эту минуту Кэсл был бы рад даже Ивану, пытавшемуся шантажировать его. Ведь не было никого – буквально никого, – с кем он мог бы поговорить.

По пути сюда ему попалась телефонная будка, и сейчас он направился туда. В доме через улицу, сквозь незанавешенное окно, он увидел семейство, готовившееся пить чай или севшее ужинать пораньше: отец и двое молодых людей – юноша и девушка – сидели за столом, мать внесла блюдо с чем-то, и отец, видимо, стал читать молитву, ибо дети склонили голову. Кэсл помнил, что, когда был ребенком, у них была такая же традиция, но он считал, что она давно отмерла, – возможно, тут жили католики, а у них традиции, похоже, сохраняются дольше. Кэсл стал набирать единственный оставшийся у него номер – тот, которым следовало воспользоваться лишь в крайнем случае: он вешал трубку и снова набирал номер через равные промежутки, которые отмечал по часам. Сделав пять звонков и не получив отклика, он вышел из автомата. Такое было впечатление, точно он пять раз крикнул о помощи на пустынной улице и понятия не имеет, услышал ли его кто-нибудь. Возможно, после его последнего донесения все каналы связи были навсегда перерезаны.

Он посмотрел через дорогу. Отец, видимо, сказал какую-то шутку, и мать одобрительно улыбнулась, а девушка подмигнула юноше, как бы говоря: «Старик снова взялся за свое». Кэсл направился к вокзалу – никто за ним не шел, никто не смотрел на него в окно, никто ему не встретился. Он чувствовал себя невидимкой, попавшим в чужой мир, где ни одно человеческое существо не признавало его своим.

Дойдя до конца улицы под названием Заросли, он остановился возле уродливой церкви, такой новой, что казалось, ее сложили за ночь из блестящих кирпичиков, какие продают в наборе «Строй сам». В церкви горел свет, и то же чувство одиночества, погнавшее Кэсла к Холлидею, побудило его войти в храм. По безвкусному, пестро разукрашенному алтарю и сентиментальным статуям он понял, что это церковь католическая. Правоверные горожане не стояли тут плечом к плечу и не пели о далеком зеленом холме. Вблизи алтаря дремал старик, опершись на ручку зонтика, да две женщины, судя но одинаковой темной одежде, видимо, сестры, стояли в ожидании, должно быть, у исповедальни. Из-за занавески, закрывавшей вход в кабину, вышла женщина в макинтоше, и одна из двух сестер вошла внутрь. Казалось, барометр сразу пошел на дождь. Кэсл сел неподалеку. Он устал: давно прошло то время, когда он обычно выпивал свою тройную порцию «Джи-энд-Би», – Сара наверняка уже волнуется, – а он, слушая тихий шепот, доносившийся из кабины, почувствовал, как в нем нарастает желание рассказать все открыто, без утайки, после семи лет молчания. «Борис окончательно устранился, – думал он, – и у меня никогда уже не будет возможности говорить открыто, если, конечно, я не сяду на скамью подсудимых. Там я смогу сделать так называемое „признание“ – in camera [при закрытых дверях (лат.)]: суд ведь, конечно, будет проходить in camera».

Вторая женщина вышла из кабины, и туда зашла третья. Две другие довольно быстро выложили все свои тайны – in camera. Они стояли сейчас на коленях – каждая у своего алтаря, – и на лицах их было написано удовлетворение от хорошо исполненного долга. Когда и третья женщина вышла из кабины, в очереди оставался только Кэсл. Старик проснулся и вместе с одной из женщин вышел из церкви. В щелки между занавесками Кэсл мельком увидел длинное белое лицо, услышал, как священник прочищает горло, избавляясь от налета ноябрьской сырости. Кэсл подумал: «Я же хочу выговориться – так почему я этого не делаю? Священник ведь обязан хранить мою тайну». Борис сказал ему как-то: «Приходите ко мне всякий раз, как почувствуете потребность выговориться – это все-таки наименьший риск», – но Кэсл был убежден, что Борис навеки исчез из его жизни. Возможность выговориться была своеобразной терапией – он медленно направился к кабине, словно пациент, который не без внутренней дрожи впервые идет к психиатру.

Пациент, не знающий всех премудростей ритуала. Кэсл задернул за собой занавеску и застыл в нерешительности в тесном пространстве. С чего начинается исповедь? В воздухе стоял слабый запах одеколона, должно быть, оставшийся после одной из женщин. Со стуком открылось оконце, и Кэсл увидел резко очерченный профиль – такими изображают детективов на театре. Профиль кашлянул и что-то пробормотал.

Кэсл сказал:

– Я хочу поговорить с вами.

– Чего же вы стоите? – спросил профиль. – Вы что, разучились пользоваться коленями?

– Я ведь хочу только поговорить с вами, – сказал Кэсл.

– Вы здесь не затем, чтобы со мной разговаривать, – сказал профиль. Раздалось стук-стук-стук. У священника на коленях явно лежали четки, и он, видимо, пользовался ими, когда волновался. – Вы тут затем, чтобы разговаривать с Господом.

– Нет, не за этим. Я пришел просто поговорить.

Священник нехотя повернулся к нему лицом, глаза у него были налиты кровью. У Кэсла возникло впечатление, что он по злой игре случая напал на такую же жертву одиночества и молчания, как и он сам.

– Да опуститесь же на колени – разве католики так себя ведут!

– Я не католик.

– Тогда что же вы тут делаете?

– Хочу поговорить – только и всего.

– Если хотите получить наставление, оставьте свое имя и адрес в алтаре.

– Да мне не нужно наставление.

– В таком случае вы зря отнимаете у меня время, – сказал священник.

– Разве тайна исповеди не распространяется на некатоликов?

– Вам следует пойти к священнику вашей церкви.

– У меня нет церкви.

– В таком случае я думаю, вам требуется врач, – сказал священник.

Он с треском захлопнул окошечко, и Кэсл вышел из кабины. Нелепый конец нелепой акции, подумал он. Как мог он рассчитывать, что этот человек поймет его, даже если бы ему разрешено было выговориться? Слишком долгую пришлось бы ему рассказывать историю, которая началась в далекой стране столько лет тому назад.

Сара вышла к нему, когда он вешал пальто в холле. Она спросила:

– Что-то случилось?

– Нет.

– Ты никогда не приезжал так поздно, не позвонив.

– О, я мотался по разным местам, пытался кое с кем встретиться. Никого не сумел найти. Все, видимо, уехали на несколько дней на уик-энд.

– Виски выпьешь? Или сразу будешь ужинать?

– Выпью виски. И налей побольше.

– Больше, чем всегда?

– Да, и без содовой.

– Что-то все-таки случилось.

– Ничего существенного. Просто холодно и сыро, почти как зимой. Сэм уже спит?

– Да.

– А где Буллер?

– Ищет кошек в саду.

Кэсл, как всегда, сел в кресло, и, как всегда, между ними воцарилась тишина. Обычно эта тишина накрывала его, словно теплой шалью. Тишина несла с собой отдохновение, тишина означала, что им не нужны слова: их любовь настолько устоялась, что не требовала подтверждений – они на всю жизнь застрахованы в своей любви. Но в этот вечер, когда оригинал записей Мюллера лежал у него в кармане, а снятая им копия наверняка уже находилась в руках молодого Холлидея, тишина была безвоздушным пространством, в котором Кэслу нечем было дышать, – тишина означала отсутствие всего, даже доверия, в ней был могильный привкус.

– Еще виски, Сара.

– Ты _в самом деле_ слишком много пьешь. Вспомни беднягу Дэвиса.

– Он умер не оттого, что слишком много пил.

– Но мне казалось…

– Тебе казалось то же, что и всем остальным. И ты ошибаешься. Если тебе трудно налить мне виски, так и скажи – я сам себе налью.

– Я ведь только сказала: вспомни Дэвиса…

– Я не хочу, чтобы обо мне слишком пеклись, Сара. Ты – мать Сэма, а не моя.

– Да, я его мать, а ты ему даже не отец.

Они в изумлении и ужасе посмотрели друг на друга. Сара сказала:

– Я вовсе не хотела…

– Ты в этом не виновата.

– Извини.

Он сказал:

– Вот таким станет наше будущее, если мы не сможем друг с другом откровенно говорить. Ты спрашивала меня, что я делал. Так вот, весь вечер искал кого-то, с кем я мог бы поговорить, но никого не застал.

– Поговорить о чем?

Этот вопрос заставил его умолкнуть.

– А почему ты не можешь поговорить _со мной_? Наверно, потому, что «они» запрещают. Акт о сохранении государственных тайн и прочие глупости.

– Дело не в «них».

– А в ком же?

– Когда мы с тобой, Сара, приехали в Англию, Карсон прислал ко мне человека. Карсон спас ведь тебя и Сэма. И просил за это о небольшой услуге. Я был так благодарен ему, что согласился.

– Ну и что в этом плохого?

– Мама говорила мне, что, когда я был маленьким и мы играли в менялки, я всегда готов был отдать несоизмеримо много другим детям, но то, о чем просил меня человек, который спас вас от БОСС, не было несоизмеримым требованием. А потом так и пошло – я стал так называемым «двойным агентом», Сара. И меня ждет пожизненное заключение.

Кэсл всегда знал, что настанет день, когда такой диалог между ними состоится, но не представлял себе, какие при этом будут сказаны слова. Она сказала:

– Дай-ка мне твое виски. – Он протянул ей стакан, и она отхлебнула из него. – Тебе грозит опасность? – спросила она. – Я имею в виду – сейчас. Сегодня.

– Опасность грозила мне на протяжении всей нашей совместной жизни.

– А сейчас стало хуже?

– Да. По-моему, они обнаружили утечку и, по-моему, подумали на Дэвиса. Не верю я, чтобы Дэвис умер естественной смертью. Одна фраза доктора Персивала…

– Ты думаешь, они убили его?

– Да.

– Так что на его месте мог быть ты?

– Да.

– А ты продолжаешь этим заниматься?

– Я считал, что написал свое последнее донесение. И распростился со всем этим делом. А потом… кое-что произошло. Это связано с Мюллером. Мне необходимо было дать им знать. Надеюсь, они все получили. Не знаю.

– А как у вас в конторе обнаружили утечку?

– Я полагаю, у них где-то сидит предатель – по всей вероятности, там: ему в руки попали мои донесения, и он передал их назад, в Лондон.

– А если он передаст и это последнее?

– О, я знаю, что ты сейчас скажешь. Дэвис мертв. И я единственный в нашей фирме, кто имеет дело с Мюллером.

– Зачем ты возобновил контакт, Морис? Это же смертоубийство.

– Это может спасти много жизней – жизней твоего народа.

– Не говори мне о моем народе. У меня нет больше моего народа. Ты – «мой народ».

Он подумал: «Это наверняка из Библии. Я это уже слышал. Что ж, Сара ведь ходила в методистскую школу».

Она обняла его за плечи и поднесла стакан к его губам.

– Жаль, что ты столько лет ничего мне не говорил.

– Я боялся… Сара.

В памяти его всплыло при этом другое имя из Ветхого Завета. То же самое сказала ему когда-то женщина по имени Руфь… [Кэсл сравнивает поведение Сары, заявившей ему: «Ты – мой народ», – с поступком героини библейской легенды – Руфи: моавитянка Руфь была замужем за выходцем из Вифлеема Иудейского и, когда ее муж умер, отказалась от предложения возвратиться к своему народу, а пошла вместе со свекровью в землю Иудейскую, сказав при этом: «Народ твой будет моим народом, и твой Бог моим Богом» (Ветхий Завет, Книга Руфь, гл.1)] или нечто похожее.

– Ты боишься меня и не боишься «их»?

– Я боюсь за тебя. Ты и представить себе не можешь, как бесконечно долго тянулось для меня время, пока я ждал тебя в отеле «Полана». Я думал, ты уже никогда не приедешь. Пока было светло, я разглядывал в бинокль номера проезжавших мимо машин. Если номера были четные, это значило, что Мюллер добрался до тебя. А нечетные означали, что ты в пути. На этот раз не будет ни отеля «Полана», ни Карсона. Дважды такого не бывает.

– Чего же ты от меня хочешь?

– Лучше всего, если бы ты взяла Сэма и отправилась к моей матери. Разъедься со мной. Сделай вид, будто мы серьезно поссорились и ты намерена подать на развод. Если ничего не случится, я буду здесь, и мы снова сможем соединиться.

– А что я буду все это время делать? Следить за номерами машин? Посоветуй мне что-нибудь получше.

– Если они по-прежнему опекают меня, – а я не знаю, опекают или нет, – то мне обещали, что будет проложен безопасный маршрут для бегства, но уехать мне придется одному. Так что и в этом случае тебе придется отправиться с Сэмом к моей матери. Вся разница в том, что мы не сможем поддерживать контакт. Ты не будешь знать, что со мной, – возможно, довольно долго. Я бы, пожалуй, предпочел, чтобы за мной явилась полиция, – тогда мы, по крайней мере, снова увиделись бы в суде.

– Но ведь у Дэвиса дело до суда не дошло, верно? Нет, если они все еще опекают тебя, – уезжай, Морис. Тогда я хоть буду знать, что ты в безопасности.

– Ты не сказала мне ни слова осуждения, Сара.

– Почему осуждения?

– Ну, ведь я на общепризнанном языке – предатель.

– Какое это имеет значение? – сказала она. Она вложила руку в его ладонь – жестом более интимным, чем поцелуй: целуются ведь и чужие люди. И сказала: – У нас с тобой есть своя страна. Там живем ты, я и Сэм. И эту страну, Морис, ты никогда не предавал.

Он сказал:

– На сегодня хватит волноваться. У нас еще есть время, и надо поспать.

Но, не успев лечь в постель, они предались любви – не раздумывая, не произнося ни слова, как если бы договорились об этом еще час тому назад и лишь отложили из-за разговора. Много месяцев они не сливались так воедино. Теперь, когда Кэсл высказался, открыв свою тайну, любовь как бы высвободилась, и Кэсл, не успев откатиться от Сары, тут же заснул. Его последней мыслью было: «Еще есть время: пройдут дни, быть может, недели, прежде чем об утечке сообщат сюда. Завтра – суббота. Впереди целый уик-энд, так что успеем принять решение».

2

Сэр Джон Харгривз сидел в кабинете своего загородного дома и читал Троллопа. Казалось, все предвещало почти полный покой и мирный уик-энд, безмятежность которого мог нарушить лишь дежурный офицер, если поступит срочная депеша, а срочные депеши были крайней редкостью в секретной службе; супруга же сэра Джона пила в этот час чай, не настаивая на его присутствии, так как знала, что, выпей он днем чаю «Эрл Грей», это испортит ему вкус виски «Катти Сарк», которое он пьет в шесть часов. За время службы в Западной Африке Харгривз оценил романы Троллопа, хотя вообще-то романов не читал. Такие книги, как «Смотритель» и «Барчестерские хроники», действовали на него успокаивающе в минуты раздражения, они укрепляли его долготерпение, что так необходимо в Африке. Мистер Слоуп напоминал ему надоедливого и самодовольного комиссара провинции, а миссис Прауди – супругу губернатора [мистер Слоуп, миссис Прауди – персонажи романа английского писателя Э.Троллопа «Барчестерские башни» (1857)].

Сейчас же его разбередила проза, которая, казалось бы, и в Англии должна была, как в Африке, действовать на него успокаивающе. Роман назывался «Как мы нынче живем» – кто-то (он не мог припомнить, кто именно) сказал ему, что по этому роману был снят очень хороший телесериал. Харгривз не жаловал телевидения, однако был убежден, что экранизация Троллопа полюбилась бы ему.

И вот сегодня он чувствовал приятное удовольствие, какое всегда доставлял ему Троллоп, от погружения в тихий викторианский мир, где добро есть добро, а зло есть зло, и их легко отличить друг от друга. У Харгривза не было детей, которые могли бы преподать ему несколько иной урок, – ни он сам, ни жена не хотели иметь детей, они были едины в своем желании, хотя, возможно, и по разным причинам. Он не желал добавлять к заботам служебным заботы личные (а дети в Африке были бы источником постоянных волнений); жена же его… что ж, с нежностью думал он, – ей хотелось сохранить фигуру и независимость. Обоюдное безразличие к проблеме потомства лишь укрепляло их любовь друг к другу. Пока он читал Троллопа со стаканом виски у локтя, она получала не меньшее удовольствие от чая, который пила в своей комнате. Для обоих это был мирный уик-энд – ни охоты, ни гостей, темный парк за окном: в ноябре ведь рано темнеет, – и Харгривз мог даже представить себя в Африке, вдали от Центра, в одном из загородных домов в буше, после одного из долгих пеших переходов, которые всегда доставляли ему удовольствие. Повар ощипывал бы сейчас за домом курицу, и бродячие собаки сбегались бы туда в ожидании подкорма… Огни, видневшиеся вдали, где проходила автострада, вполне могли быть огнями деревни, где девчонки ищут друг у друга в волосах вшей.

Он читал о старике Мелмотте [персонаж романа Э.Троллопа «Как мы нынче живем» (1875)] – проходимце, как называли его коллеги. Мелмотт занял свое обычное место в ресторане палаты общин… «Выгнать его было невозможно – почти столь же невозможно, как и сесть рядом. Даже официанты не хотели его обслуживать, но, проявив терпение и выдержку, он все-таки получил наконец свой ужин».

Харгривз невольно почувствовал симпатию к этому одинокому Мелмотту и с сожалением вспомнил, что сказал доктору Персивалу, когда тот заметил, что ему нравится Дэвис. Харгривз произнес тогда слово «предатель» – так же, как коллеги Мелмотта произносили слово «проходимец». Он продолжал читать: «Те, кто наблюдал за ним, утверждали, что он счастлив в своей наглости; на самом же деле он был в этот момент, по всей вероятности, самым несчастным человеком в Лондоне». Харгривз не был знаком с Дэвисом – он бы не узнал его, встреться они в коридоре конторы. Он подумал: «Возможно, я поторопился, окрестив его так… нелепая реакция… но ведь убрал-то его Персивал… Не следовало мне доверять Персивалу это дело…» И он снова взялся за чтение: «Тем не менее он – при том, что весь свет теперь отвернулся от него, что впереди его ждала лишь величайшая беда, какою может покарать взбунтовавшийся оскорбленный закон, – тем не менее он сумел так провести последние минуты своей свободы, чтобы создать себе репутацию наглеца». «Бедняга, – подумал Харгривз, – ему не откажешь в мужестве. А Дэвис догадался, что доктор Персивал подсыпал ему какое-то снадобье в виски, когда он на минуту вышел из комнаты?»

Тут раздался телефонный звонок. Харгривз слышал, как жена сняла трубку у себя в комнате. Она пыталась оградить покой мужа даже лучше Троллопа, но на том конце провода было что-то срочное, и она вынуждена была переключить телефон. Харгривз нехотя поднял трубку. Незнакомый голос произнес:

– Говорит Мюллер.

А Харгривз был все еще в мире Мелмотта. Он переспросил:

– Мюллер?

– Корнелиус Мюллер. – Последовала неловкая пауза, и голос пояснил: – Из Претории.

На секунду сэру Джону Харгривзу подумалось, что незнакомец звонит из этого далекого города, потом он все вспомнил:

– Да. Да. Конечно. Чем могу быть вам полезен? – И добавил: – Я надеюсь, Кэсл…

– Я как раз и хочу поговорить с вами, сэр Джон, _о Кэсле_.

– Я буду на работе в понедельник. Если вы позвоните моей секретарше… – Он взглянул на часы. – Она сейчас еще на месте.

– А завтра вы там не будете?

– Нет. Этот уик-энд я буду дома.

– А могу я приехать к вам, сэр Джон?

– Это что, – так срочно?

– По-моему, да. У меня есть большие опасения, что я совершил серьезную ошибку. Мне необходимо поговорить с вами, сэр Джон.

«Прощай, Троллоп, – подумал Харгривз, – и прощай, бедняжка Мэри: сколько ни пытаюсь не заниматься делами Фирмы, когда мы здесь, никуда от этого не уйдешь». Ему вспомнился тот вечер, когда была охота и Дэйнтри оказался таким некомпанейским… Он спросил:

– У вас есть машина?

– Да. Конечно.

Он подумал: «Впереди еще суббота – я могу быть свободным, если в разумных пределах окажу гостеприимство сегодня». И он сказал:

– До нас меньше двух часов езды, так что, если не возражаете, приезжайте к ужину.

– Конечно, не возражаю. Это очень любезно с вашей стороны, сэр Джон. Я бы не побеспокоил вас, если бы не считал это важным. Я…

– Возможно, мы не сумеем ничего вам предложить, кроме омлета, Мюллер. Поедим уж что придется, – добавил он.

Харгривз положил на рычаг трубку – ему вспомнились небылицы, которые, как он знал, рассказывали про него и про каннибалов. Он подошел к окну и посмотрел на улицу. Африка исчезла. Огни были огнями автострады, ведущей в Лондон и на службу. Он чувствовал, что Мелмотт покончит самоубийством – иного выхода нет. Он прошел в гостиную: Мэри наливала себе чай «Эрл Грей» из серебряного чайника, купленного на аукционе у «Кристи».

– Извини, Мэри, – сказал он. – У нас гость к ужину.

– Я этого боялась. Когда он так настаивал, что хочет поговорить с тобой… Кто это?

– Тот человек из Претории, которого прислал БОСС.

– Неужели он не мог подождать до понедельника?

– Он сказал – это очень срочно.

– Терпеть не могу этих субчиков, которые насаждают апартеид. – Общеупотребимый в Англии вульгаризм, произнесенный с американским акцентом, показался странным на слух.

– Я тоже, но мы вынуждены работать с ним. Надеюсь, у нас найдется что поставить на стол.

– Есть холодный ростбиф.

– Это уже лучше, чем омлет, который я ему обещал.

Поскольку о делах говорить было нельзя, ужин прошел натянуто, хотя леди Харгривз всячески старалась с помощью божоле завязать беседу. Она призналась, что совсем ничего не знает об искусстве и литературе африканеров, но, судя по всему, и Мюллер мало что об этом знал. Он сказал, что у них есть поэты и романисты – и даже упомянул о премии Хертцога, но признался, что не читал ни одного из них.

– Неблагонадежные они люди, – сказал он, – в большинстве своем.

– Неблагонадежные?

– Влезают в политику. У нас в тюрьме сидит сейчас один поэт, который помогал террористам.

Харгривз хотел было переменить тему, но в голову в связи с Южной Африкой приходило лишь золото и алмазы, а это в не меньшей мере, чем писатели, связано с политикой. Слово «алмазы» привело на ум Намибию, и Харгривз вспомнил, что миллионер Оппенгеймер поддерживает прогрессивную партию. Африка Харгривза была бедной Африкой буша, политика же, словно глубокая шахта, раскалывала Юг. Он обрадовался, когда они с Мюллером наконец остались одни и сели с бутылкой виски в кресла – оно всегда как-то легче разговаривать о сложных вещах, сидя в кресле: Харгривз находил, что в кресле трудно вспылить.

– Вы должны извинить меня, – сказал Харгривз, – я не был в Лондоне и не мог встретить вас. Надо было слетать в Вашингтон. Очередная служебная командировка – никуда от этого не денешься. Надеюсь, мои люди оказали вам должное внимание.

– Я тоже уезжал, – сказал Мюллер, – в Бонн.

– Но у вас-то, я полагаю, это не была очередная служебная командировка? «Конкорд» так чертовски сблизил Лондон с Вашингтоном – теперь можно чуть ли не слетать всего лишь на обед. Надеюсь, в Бонне все прошло удачно – в пределах разумного, конечно. Но я полагаю, все это вы уже обсудили с нашим другом Кэслом.

– По-моему, он больше ваш друг, чем мой.

– Да, да. Я знаю, у вас с ним была одна небольшая неприятность несколько лет назад. Но это, безусловно, уже дела давно минувших дней.

– А разве существует, сэр, такая вещь, как дела давно минувших дней? Ирландцы так не думают, и то, что вы именуете «Бурской войной», мы по-прежнему считаем нашей войной, только называем ее войной за независимость. Меня беспокоит Кэсл. Потому я и потревожил вас сегодня. Я проявил неосторожность. Я дал ему свои соображения по поводу визита в Бонн. Ничего, конечно, сверхсекретного, и все же для человека, умеющего читать между строк…

– Дорогой мой, Кэслу вы вполне можете доверять. Я бы не попросил его вводить вас в курс дела, если бы он не был нашим лучшим сотрудником…

– Я ужинал у него дома. И к своему удивлению, обнаружил, что он женат на черной женщине, которая была причиной того, что вы назвали «небольшой неприятностью». У него даже и ребенок от нее.

– У нас нет цветного барьера, Мюллер, и могу вас заверить, эта женщина тщательно проверена.

– Тем не менее ее побег устроили коммунисты. Кэсл ведь был большим другом Карсона. Я полагаю, вам это известно.

– Нам все известно о Карсоне… и о побеге. У Кэсла было задание иметь контакты среди коммунистов. А что – Карсон все еще досаждает вам?

– Нет. Карсон умер в тюрьме – от воспаления легких. Я видел, как расстроился Кэсл, когда я ему об этом сказал.

– Что ж тут особенного? Они ведь были друзьями.

Харгривз с сожалением поглядел на томик Троллопа, который лежал за бутылкой «Катти Сарк». А Мюллер внезапно вскочил и пересек комнату. Он остановился перед фотографией чернокожего в черной мягкой шляпе, какие носили миссионеры. Пол-лица у него было изъедено волчанкой, и он улыбался остатком губ тому, кто его снимал.

– Бедняга, – сказал Харгривз, – он был уже одной ногой в могиле, когда я делал этот снимок. И он это знал. Человек он был мужественный, как все крумены. Мне хотелось иметь что-то на память о нем.

Мюллер сказал:

– Я еще не во всем признался вам, сэр. Я случайно дал Кэслу не тот экземпляр. У меня было их два: один – чтобы показать ему, а другой я набросал для моего отчета о поездке, и я их спутал. Там, правда, нет ничего сугубо секретного – сугубо секретное я бы здесь бумаге не доверил, – но некоторые неосторожные фразы есть…

– Право же, Мюллер, вам нечего беспокоиться.

– И тем не менее я не могу не беспокоиться, сэр. Вы здесь живете в совсем другой атмосфере. Вам почти нечего бояться – не то что у нас. Этот черный на снимке – он вам нравился?

– Это был друг – друг, которого я любил.

– А вот я такого ни об одном черном не могу сказать, – заметил Мюллер. И отвернулся от фотографии. На стене напротив висела африканская маска.

– Я не доверяю Кэслу. – И добавил: – Доказать я ничего не могу, но есть у меня интуиция… Лучше бы вам назначить кого-нибудь другого, чтобы ввести меня в курс дела.

– Интересующим вас материалом занимались только двое. Дэвис и Кэсл.

– Дэвис – это тот, который умер?

– Да.

– Вы так легко ко всему тут относитесь. Я порой завидую вам. К таким вещам, как черный ребенок. Знаете, сэр, по нашему опыту, нет человека более уязвимого, чем сотрудник разведки. Несколько лет назад у нас в БОСС произошла утечка информации – из сектора, занимающегося коммунистами. Оказалось, это был один из самых дельных наших людей. Он тоже водил дружбу с коммунистами – и дружба взяла верх. Карсон к этому делу тоже имел отношение. Был и другой случай: один из наших сотрудников блестяще играл в шахматы. И на разведку он смотрел как на своеобразную игру в шахматы. Ему было интересно выступать лишь против первоклассных игроков. Под конец ему это надоело. Слишком легко все получалось – вот он и решил поиграть со своими. Думаю, он был вполне счастлив, пока продолжалась игра.

– И что же с ним стало?

– Теперь он уже мертв.

Харгривз снова подумал о Мелмотте. Люди так говорят о мужестве, точно это достоинство первой величины. А это мужество, если известный всем мошенник и банкрот садится за столик в обеденном зале палаты общин? Можно ли оправдать любой поступок, если он требует мужества? И является ли мужество, проявленное в любом деле, – доблестью?

Он сказал:

– Мы вполне уверены, что утечка была связана с Дэвисом, и теперь мы ее закрыли.

– Вовремя подоспевшая смерть?

– Цирроз печени.

– Я ведь говорил вам, что Карсон умер от воспаления легких.

– А Кэсл, как я случайно знаю, не играет в шахматы.

– Бывают и другие побудительные причины. Пристрастие к деньгам.

– К Кэслу это, безусловно, не относится.

– Он любит жену, – сказал Мюллер, – и ребенка.

– И что из этого следует?

– Они оба черные, – кратко ответил Мюллер, глядя через комнату на фотографию вождя круменов («с таким видом, – подумал Харгривз, – точно даже я у него на подозрении»), – так прожектор на мысе Доброй Надежды ощупывает неприветливые воды в поисках вражеских судов.

Мюллер сказал:

– Молю Бога, чтобы вы оказались правы и утечка шла от Дэвиса. Я же этому не верю.

Харгривз постоял, провожая взглядом Мюллера, пока черный «мерседес» вез его по парку. Вот хвостовые огни замедлили свой бег и остановились – должно быть, Мюллер доехал до сторожки, где, с тех пор как ирландцы начали подкладывать бомбы, все время дежурит человек из спецслужбы. Парк перестал казаться Харгривзу частью африканского буша, – теперь это был кусочек родных графств, которые Харгривз никогда раньше не воспринимал как что-то родное. Было около полуночи. Харгривз прошел наверх, в гардеробную, по разделся лишь до рубашки. Накинув на плечи полотенце, он стал бриться. А ведь он побрился перед самым ужином и сейчас в этом не было необходимости, но ему всегда лучше думалось, когда он брился. Он постарался в точности вспомнить, какие причины выдвинул Мюллер, обосновывая свои подозрения против Кэсла, – связь с Карсоном, но это ни о чем не говорит. Черная жена и черный ребенок… Харгривз с грустью и с чувством утраты вспомнил черную любовницу, с которой была у него связь много лет тому назад, до женитьбы. Она умерла от гемоглобинурийной лихорадки, и, когда она умерла, большая часть его любви к Африке словно бы легла с ней в могилу. Потом Мюллер говорил об интуиции: «Доказать я ничего не могу, но есть у меня интуиция…» Кто-кто, а Харгривз никогда не станет смеяться над интуицией. В Африке он жил по интуиции, по интуиции подбирал себе боев, а не по неразборчивым рекомендациям, которые они приносили в обтрепанных блокнотах. Интуиция даже спасла ему однажды жизнь.

Харгривз вытер лицо и подумал: «Позвоню-ка я Эммануэлу». Доктор Персивал был единственным его настоящим другом во всей Фирме. Приоткрыв дверь в спальню, Харгривз заглянул внутрь. Комната тонула в темноте, и он решил, что жена спит, но она вдруг сказала:

– Отчего ты так задерживаешься, милый?

– Я скоро. Хочу только позвонить Эммануэлу.

– А этот человек – Мюллер – уехал?

– Да.

– Не понравился он мне.

– Мне тоже.

3

Кэсл проснулся и посмотрел на часы, хоть и считал, что в мозгу у него есть свой показатель времени, – он был уверен, что проснулся за несколько минут до восьми, как раз чтобы тихонько, не разбудив Сары, успеть пройти в кабинет и включить «Известия». К своему изумлению, он увидел, что на часах пять минут девятого: до сих пор внутренний будильник никогда еще его не подводил, так что он усомнился в правильности обычных часов, но когда дошел до своего кабинета, наиболее важные новости были уже позади – остались лишь местные происшествия, которыми диктор заполнял время: серьезная авария на автостраде М-4, короткое интервью с миссис Уайтхауз, приветствовавшей новую кампанию, начатую против порнографических книг, и, очевидно в качестве иллюстрации – весьма тривиальный факт: некий скромный книготорговец по фамилии Холлидей – "Извините, Халлидей" – предстал перед магистратом в Ньюингтон-Баттсе за продажу порнографического фильма четырнадцатилетнему мальчишке. Дело передано в Центральный уголовный суд, сам он выпущен на поруки под залог в двести фунтов.

Значит, он на свободе, подумал Кэсл, с копией бумаг Мюллера в кармане, и полиция, по всей вероятности, наблюдает за ним. Вполне возможно, он побоится заложить их в указанный тайник, вполне возможно, побоится даже уничтожить их, – скорее всего прибережет для выгодной сделки с полицией. «Я – фигура куда более важная, чем вы думаете: если это мое дельце будет замято, я покажу вам кое-что такое… сведите-ка меня с кем-нибудь из спецслужбы». Кэсл вполне представлял себе, какой в этот момент, возможно, шел разговор: местная полиция настроена скептически, и тогда Холлидей для приманки показывает им первую страницу соображений Мюллера.

Кэсл открыл дверь в спальню – Сара еще спала. Он сказал себе, что настал момент, который – он всегда это знал – должен рано или поздно наступить: надо четко все продумать и действовать решительно. Надежде нет места, как и отчаянию. Это эмоции, которые только мешают думать. Надо исходить из того, что Бориса нет, что линия связи оборвана и что он должен действовать на собственный страх и риск.

Он спустился в гостиную, чтобы Сара не могла услышать, как он набирает номер, и вторично позвонил по телефону, который ему дали только на самый крайний случай. Он понятия не имел, где звонит звонок, – это была телефонная станция где-то в Кенсингтоне; он трижды набрал номер с интервалом в десять секунд, и у него возникло впечатление, что его SOS звучит в пустой комнате, но наверняка сказать он не мог… Воззвать о помощи больше было не к кому, – оставалось лишь исчезнуть из дома. Кэсл сидел у телефона и составлял план действий или, вернее, проверял его и подтверждал, ибо план был составлен им уже давно. Ничего существенного, что следовало бы уничтожить, у него не осталось – Кэсл был в этом почти убежден: ни книг, которыми он пользовался для зашифровки… уверен – никаких бумаг, которые надо сжечь… он может спокойно покинуть дом – пусть стоит пустой и запертый… вот собаку, конечно, не сожжешь – как же быть с Буллером? До чего нелепо в такую минуту волноваться по поводу собаки – собаки, которую он даже не любил, – но его мать ни за что не позволит Саре поселиться с Буллером в суссекском доме. Наверное, можно было бы сдать собаку на псарню, но Кэсл понятия не имел, где находятся такие заведения… Это была единственная проблема, которую он не продумал. А, не важно, сказал он себе и пошел наверх будить Сару.

Почему сегодня она так крепко спит? Он вспомнил, глядя на жену с нежностью, какую испытываешь даже к спящему врагу, – как после их близости он словно провалился в пропасть, чего с ним не бывало уже многие месяцы, – а все лишь потому, что между ними состоялся откровенный разговор, что они перестали таиться друг от друга. Он поцеловал ее – она открыла глаза, и он увидел, что она сразу поняла: нельзя терять ни минуты; не может она, по обыкновению, понежиться в постели, потянуться и сказать: «Мне снилось…»

Он сказал ей:

– Ты должна позвонить моей матери. Естественнее, чтобы звонила ты, раз мы с тобой поссорились. Спроси, позволит ли она вам с Сэмом пожить у нее несколько дней. Можешь немного подсоврать. Будет даже лучше, если мама поймет, что ты привираешь. Тогда тебе легче будет постепенно все ей рассказать. Можешь сказать, что я вел себя совершенно непростительно… Мы ведь обо всем этом уже говорили с тобой вчера.

– Но ты сказал, что еще есть время…

– Я ошибся.

– Что-то случилось?

– Да. Вы Сэмом должны немедленно уезжать.

– А ты останешься тут?

– Либо мне помогут скрыться, либо за мной приедет полиция. И если это случится, тебя не должно тут быть.

– Значит, конец нашей жизни?

– Безусловно, нет. Будем живы – сумеем снова соединиться. Тем или иным способом. В той или иной стране.

Почти не переговариваясь, они поспешно одевались, словно чужие люди, оказавшиеся в одном купе спального вагона. Только уже у двери, направляясь будить Сэма, она спросила:

– А как же быть со школой? Не думаю, правда, чтобы кто-то забеспокоился…

– Не волнуйся по этому поводу. Позвонишь в понедельник и скажешь, что он заболел. Я хочу, чтобы вы оба как можно скорее уехали из дома. На случай, если явится полиция.

Через пять минут Сара вернулась и сказала:

– Я говорила с твоей мамой. Не могу сказать, чтобы она обрадовалась. Она ждет кого-то к обеду. А как будет с Буллером?

– Я что-нибудь придумаю.

Без десяти девять они с Сэмом уже готовы были ехать. У дверей стояло такси. Все происходящее казалось Кэслу до ужаса нереальным. Он сказал:

– Если ничего не случится, ты вернешься. Сделаем вид, что мы помирились.

Из них троих Сэм, по крайней мере, был счастлив. Кэсл видел, как он смеется, разговаривая с шофером.

– А если…

– Приехала же ты в «Полану».

– Да, но ты сам как-то сказал, что дважды ничто в точности не повторяется.

Они вышли к такси, забыв даже поцеловаться, а потом вспомнили и поцеловались, но не вложив в поцелуй ничего, ничего не чувствуя, кроме разве того, что не может быть, чтобы он куда-то уехал, – просто им все это снится. Они ведь всегда делились снами – этими закодированными посланиями, которые порой не разгадать, как загадку.

– Могу я тебе позвонить?

– Лучше не надо. Если все будет в порядке, я сам позвоню тебе через несколько дней из автомата.

Такси тронулось, и Кэсл не мог различить даже ее силуэта из-за дымчатого заднего стекла. Он вернулся в дом и стал укладывать вещи в сумку, которую можно было бы взять с собой и в тюрьму и в бега. Пижама, банные принадлежности, маленькое полотенце… поразмыслив, он положил еще и паспорт. Затем сел и начал ждать. Он услышал, как отъехала машина соседа, и воцарилась тишина. У него было такое впечатление, будто он – единственный живой человек на всей Кингс-роуд, если не считать полиции в участке на углу. Дверь распахнулась, и вперевалку вошел Буллер. Он присел на задние лапы и уставился на Кэсла, словно гипнотизер, своими выпученными глазами.

– Буллер, – шепотом произнес Кэсл, – Буллер, какой же ты всегда был чертовой докукой, Буллер.

Буллер продолжал на него смотреть – так он давал знать, что пора вывести его на прогулку.

Четверть часа спустя, когда Буллер все еще сидел и смотрел на Кэсла, зазвонил телефон. Кэсл не стал снимать трубки. Телефон звонил и звонил, будто плакал ребенок. Это не могло быть сигналом, которого он так ждал: ни один куратор не станет так долго звонить: по всей вероятности, это кто-то из друзей Сары, подумал Кэсл. Уж во всяком случае, звонят не ему. У него друзей нет.

Доктор Персивал сидел в холле клуба «Реформа» возле монументальной широкой лестницы, словно специально так построенной, чтобы выдержать солидных пожилых государственных мужей-либералов с бородками или бакенбардами, этих столпов честности и неподкупности. Когда Харгривз вошел в холл, там сидел, кроме Персивала, еще лишь один член клуба, маленький, незаметный и очень близорукий: он с трудом разбирал биржевую сводку на ленте телетайпа. Харгривз сказал:

– Я знаю, сегодня мой черед, Эммануэл, но «Клуб путешественников» закрыт. Надеюсь, вы не возражаете, что я пригласил Дэйнтри присоединиться к нам.

– Что ж, это не самый веселый собеседник, – заметил доктор Персивал. – Какие-то неприятности по части безопасности?

– Да.

– Я-то надеялся, что после Вашингтона вы хоть немного поживете спокойно.

– На нашей работе долгого спокойствия ожидать не приходится. Я, во всяком случае, едва ли когда-либо буду наслаждаться покоем, и вообще, почему я не подаю в отставку?

– И не говорите об отставке, Джон. Одному Богу известно, какого типа может навязать нам Форин-офис. Что же вас тревожит?

– Дайте мне сначала выпить.

Они поднялись по лестнице и сели за столик на площадке перед рестораном. Харгривз заказал свое любимое «Катти Сарк» без воды.

– Что, если вы убили не того человека, Эммануэл? – сказал он.

В глазах доктора Персивала не отразилось удивления. Он тщательно проверил цвет своего сухого мартини, понюхал, подцепил ногтем кусочек лимонной кожуры, словно сам готовил коктейль по своему рецепту.

– Я уверен, что нет, – сказал он.

– А вот Мюллер не разделяет вашей уверенности.

– О, Мюллер! Ну что может знать об этом Мюллер?

– Знать он ничего не знает. Но у него есть интуиция.

– Если дело только в этом…

– Вы никогда не были в Африке, Эммануэл. А в Африке приходится доверять интуиции.

– Дэйнтри потребует гораздо большего, чем интуиция. Его не удовлетворили даже улики против Дэвиса.

– Улики?

– Эта история с зоопарком и дантистом – если взять хотя бы один пример. Ну и Портон. Портон сыграл решающую роль. А что вы скажете Дэйнтри?

– Моя секретарша сегодня с утра пыталась дозвониться Кэслу. Никто вообще не ответил.

– По всей вероятности, он уехал с семьей на уик-энд.

– Да. Но я приказал открыть его сейф – заметок Мюллера там нет. Я знаю, что вы скажете. Кто угодно может допустить небрежность. Но я подумал, если Дэйнтри съездит в Беркхэмстед… ну, словом, если там никого нет, можно будет осторожно осмотреть дом, а если Кэсл там… он удивится появлению Дэйнтри и, если он виноват… начнет нервничать…

– Вы сообщили об этом в Пятое управление?

– Да, я разговаривал с Филипсом. Он снова взял телефон Кэсла на прослушивание. Даст Бог, все это кончится пшиком. В противном случае это будет значить, что Дэвис был ни в чем не виноват.

– Не волнуйтесь вы так из-за Дэвиса. Право же, не такая уж он потеря для Фирмы, Джон. Его вообще не следовало к нам брать. Он был плохой и небрежный работник и слишком много пил. Рано или поздно он все равно стал бы для вас проблемой. А вот Кэсл, если прав Мюллер, даст нам серьезную головную боль. Тут афлатоксин не применишь. Все знают, что он мало пьет. Придется передавать дело в суд, Джон, если мы не придумаем чего-то другого. Защитник. Процесс in camera. Журналисты этого терпеть не могут. Сенсационные заголовки. Дэйнтри, я думаю, будет доволен, хотя все остальные – нет. Он у нас великий сторонник законности.

– А вот, наконец, и он, – сказал сэр Джон Харгривз.

Дэйнтри медленно поднимался к ним по широкой лестнице. Казалось, он преисполнился желания опробовать одну за другой все ступеньки, словно каждая представляла собой косвенную улику.

– Не знаю, право, как и начать.

– А почему бы не так, как со мной – грубовато?

– Так ведь у него не настолько толстая кожа, как у вас, Эммануэл.

Часы тянулись бесконечно долго. Кэсл пытался читать, но никакая книга не могла снять напряжение. Дочитает абзац – и возникает мысль, что где-то в доме лежит что-то, что может быть использовано против него. Он просмотрел все книги на всех полках – не осталось ни одной, которой он пользовался для зашифровки: «Война и мир» была благополучно уничтожена. Всю использованную копирку – какие бы невинные вещи он с ее помощью ни писал – он забрал из кабинета и сжег; в списке телефонов на его письменном столе не было ни одного секретного номера – разве что номер мясника и врача, и однако же Кэсла не покидала мысль, что где-то он оставил ключ к разгадке. Он вспомнил тех двоих из спецслужбы, что производили обыск в квартире Дэвиса; вспомнил про букву "С", которой Дэвис отметил некоторые места в томике Браунинга, принадлежавшем его отцу. У него в доме следов любви не найдут. Они с Сарой никогда не писали друг другу любовных писем: любовные письма в Южной Африке были бы доказательством преступления.

Никогда в жизни у Кэсла еще не выдавалось такого долгого и одинокого дня. Он не чувствовал голода, хотя утром завтракал только Сэм; но Кэсл сказал себе: неизвестно ведь, что может произойти до вечера и где он будет в следующий раз есть. Он сел на кухне и поставил перед собой тарелку с ветчиной, но, съев всего один кусок, вспомнил, что надо послушать «Новости», которые передают в час дня. Он прослушал все до конца – вплоть до новостей о футболе, потому как все ведь может быть: срочное сообщение могут добавить в последний момент.

Но, конечно, не было ничего, связанного с ним. Даже младшего Холлидея не упомянули. А что до него самого, то едва ли что-либо о нем вообще появится в прессе – вся его жизнь теперь будет протекать in camera. Столько лет он занимался так называемой «секретной информацией», и сейчас ему странно было оказаться без информации вообще. Его так и подмывало снова послать свой SOS, но вторично звонить из дома было бы неосторожно. Он понятия не имел, куда посылал свой сигнал, но те, кто прослушивают его телефон, вполне могут это выяснить. В нем с каждым часом крепло возникшее накануне убеждение, что связь оборвана и его бросили на произвол судьбы.

Он отдал несъеденную ветчину Буллеру, и тот в благодарность оставил на его брюках тягучую нить слюны. Ему следовало бы давно уже вывести пса, но он не хотел выходить из дома даже в сад. Если приедет полиция, пусть арестуют его в доме, а не под открытым небом, где жены соседей будут глазеть на него из окон. Наверху, в спальне, он держал в ящике ночного столика револьвер, о котором никогда не говорил даже Дэвису, хотя владел оружием на законных основаниях еще со времен работы в Южной Африке. Там почти каждый белый имеет оружие. Купив револьвер, Кэсл вложил в него один патрон, и все эти семь лет не перезаряжал и не трогал предохранителя. Он подумал: «Я могу ведь покончить с собой, если ворвется полиция», но он прекрасно знал, что самоубийство для него исключено. Он же обещал Саре, что настанет день, когда они снова будут вместе.

Он почитал, посмотрел телевизор, снова почитал. Нелепая мысль пришла ему в голову: сесть на поезд, поехать в Лондон, пойти к отцу Холлидея и спросить, как обстоят дела. Но ведь вполне возможно, что и за его домом, и за станцией уже установлено наблюдение. В половине пятого, когда стали сгущаться сумерки, снова зазвонил телефон, и на этот раз – вопреки логике – Кэсл поднял трубку. Где-то в нем теплилась надежда, что он услышит голос Бориса, хотя и знал, что Борис никогда не рискнет звонить ему домой.

Суровый голос матери раздался совсем рядом, словно она находилась в одной с ним комнате.

– Это ты, Морис?

– Да.

– Я рада, что ты там. А то Сара как будто считает, что ты мог уехать.

– Нет, я все еще здесь.

– Что за несуразица происходит между вами?

– Вовсе не несуразица, мама.

– Я сказала Саре, чтобы она оставила со мной Сэма и немедленно возвращалась к тебе.

– Но она не едет, нет? – со страхом спросил он. Вторичного расставанья он, наверно, не вынесет.

– Она отказывается ехать. Говорит, ты не впустишь ее в дом. Это, конечно же, нелепо.

– Вовсе не нелепо. Если она вернется, тогда я уйду.

– Да что такое произошло между вами?

– Когда-нибудь узнаешь.

– Ты что, собираешься разводиться? Это же будет очень плохо для Сэма.

– На данный момент речь идет о разъезде. Дай пройти немного времени, мама.

– Ничего не понимаю. А я терпеть не могу, когда я чего-то не понимаю. Сэм хочет знать, покормил ли ты Буллера.

– Скажи, что покормил.

Она повесила трубку. Интересно, подумал он, проигрывают ли сейчас где-то их разговор, слушая пленку. Ему безумно хотелось выпить, но бутылка с виски была пуста. Кэсл спустился в подвал, где раньше хранили уголь, а теперь он держал вина и виски. Скат для угля был переделан в скошенное окно. Кэсл посмотрел вверх и увидел кусочек освещенного тротуара и ноги человека, стоявшего под фонарем.

Ноги были не в форменных брюках, но, конечно, вполне могли принадлежать сотруднику спецслужбы в штатском. Человек этот, кто бы он ни был, стоял прямо против двери, но вполне возможно, что наблюдатель хотел таким способом вспугнуть его и вызвать на неосмотрительный шаг. Буллер спустился следом за хозяином в подвал: он тоже заметил ноги и принялся лаять. Сидя на задних лапах, задрав морду, он производил грозное впечатление, но если бы неизвестный оказался рядом, он не укусил бы, а только обслюнявил его. На глазах у них ноги исчезли из виду, и Буллер разочарованно заворчал, потеряв возможность завести нового друга. Кэсл нашел бутылку «Джи-энд-Би» (при этом он подумал, что цвет виски уже не имеет значения) и поднялся с ней наверх. В голове мелькнула мысль: «Если бы я не уничтожил „Войну и мир“, я мог бы почитать сейчас книгу ради удовольствия».

Ему не сиделось на месте, и он снова поднялся в спальню и стал перерывать вещи Сары в поисках своих старых писем, хотя и не мог себе представить, чтобы какое-то его письмо могло послужить уликой, – правда, спецслужба, пожалуй, может извратить любую самую невинную вещь, лишь бы доказать, что Сара все знала. Не верил он, чтобы им не захотелось устроить такое, – в подобных случаях всегда ведь возникает мерзкое желание отомстить. Он ничего не нашел: когда живешь вместе с любимым, старые письма теряют ценность. Кто-то позвонил у входной двери. Кэсл стоял и слушал – раздался второй звонок, потом третий. Он решил, что визитер не даст так просто от себя отделаться и глупо не открывать дверь. Ведь если связь не оборвана, ему же могут что-то сообщить, передать инструкцию… Сам не зная почему, он вынул из ящика у кровати револьвер, заряженный всего одной пулей, и сунул в карман.

В холле он все-таки помедлил. От витража над дверью лежали на полу желтые, зеленые, синие ромбы. Ему пришло в голову, что, если он откроет дверь с револьвером в руке, полиция будет иметь право пристрелить его в порядке самообороны – это было бы наиболее легким решением: публично мертвеца ведь не притянешь к ответу. Но он тут же мысленно обругал себя: его действия не должны быть продиктованы сейчас ни отчаянием, ни надеждой. Не вынимая револьвера из кармана, он открыл дверь.

– Дэйнтри! – воскликнул он. Кэсл никак не ожидал увидеть знакомого человека.

– Могу я войти? – несколько застенчиво спросил Дэйнтри.

– Конечно.

Из какого-то своего укрытия появился Буллер.

– Он не укусит, – сказал Кэсл, увидев, как попятился Дэйнтри. Он схватил Буллера за ошейник, и тот уронил слюну между ними, словно неловкий жених – обручальное кольцо. – Что вы делаете в наших краях, Дэйнтри?

– Случайно проезжал мимо и решил навестить вас.

Это объяснение было настолько шито белыми нитками, что Кэслу стало жаль Дэйнтри. Он ведь не из этих вкрадчивых, внешне дружелюбных иезуитов-сотрудников, которых выращивает МИ-5 для ведения дознания. Он просто офицер безопасности, которому доверили следить за соблюдением правил и проверять чемоданчики и портфели.

– Не выпьете чего-нибудь?

– С удовольствием. – Голос у Дэйнтри звучал хрипло. Он сказал, точно стремясь найти всему оправдание: – Вечер такой холодный, мокрый.

– Я весь день не выходил из дома.

– Вот как?

Кэсл подумал: «Не то я сказал, если утром звонили со службы». И добавил: – Только выводил собаку в сад.

Дэйнтри взял стакан с виски, долго смотрел на него, потом, точно газетный фоторепортер, быстро оглядел комнату. Так и казалось, что веки у него щелкают, как затвор фотоаппарата. Он сказал:

– Надеюсь, я вам не мешаю. Ваша супруга…

– Ее нет дома. Я сейчас совсем один. Если не считать, конечно, Буллера.

– Буллера?

– Моего пса.

Их голоса подчеркивали глубокую тишину, царившую в доме. Они поочередно нарушали ее, обмениваясь ничего не значащими фразами.

– Надеюсь, я не слишком много налил вам воды в виски, – заметил Кэсл. Дэйнтри так и не притронулся к напитку. – Я как-то не подумал…

– Нет, нет. Именно так я и люблю.

И снова опустилась тишина, словно тяжелый противопожарный занавес в театре.

– Дело в том, что у меня небольшая неприятность, – доверительным тоном начал Кэсл. Сейчас, пожалуй, было самое время установить непричастность Сары.

– Неприятность?

– От меня ушла жена. Вместе с нашим сыном. Уехала к моей матери.

– Вы хотите сказать, вы поссорились?

– Да.

– Мне очень жаль, – сказал Дэйнтри. – Это ужасная штука. – Казалось, он считал такую ситуацию столь же неизбежной, как смерть. – Помните, – сказал он далее, – когда мы с вами в последний раз виделись… на свадьбе моей дочери? Вы тогда были так любезны, что поехали потом со мной к моей жене. Мне было чрезвычайно приятно, что вы были со мной. Я еще разбил там одну из ее сов.

– Да. Я помню.

– По-моему, я даже не поблагодарил вас по-настоящему за то, что вы со мной поехали. Тогда тоже была суббота. Как сегодня. Она ужасно разозлилась. Я имею в виду: моя жена – из-за совы.

– Нам пришлось тогда срочно уехать из-за Дэвиса.

– Да, бедняга.

И снова, как в старину после заключительной реплики, опустился противопожарный занавес. Скоро начнется последний акт. А сейчас – антракт и время идти в бар. Оба одновременно выпили.

– А что вы думаете по поводу его смерти? – спросил Кэсл.

– Не знаю, что и думать. Сказать по правде, стараюсь не думать об этом вообще.

– Считают, что он был повинен в утечке, которая произошла в моем секторе, да?

– Начальство не очень-то все раскрывает офицеру безопасности. А почему вы так решили?

– Обычно ребята из спецслужбы не проводят обыска, когда кто-то из нас умирает, – так не заведено.

– Нет, полагаю, что нет.

– Вам тоже смерть Дэвиса показалась странной?

– Почему вы так говорите?

"Мы что же, поменялись ролями, – подумал Кэсл, – и я допрашиваю его?"

– Вы же только что сказали, что стараетесь не думать о его смерти.

– В самом деле? Не знаю, что я имел в виду. Возможно, на меня подействовало ваше виски. Вы, знаете ли, совсем немного подлили в него воды.

– Дэвис никому ничего не выдавал, – сказал Кэсл. Ему показалось, что Дэйнтри смотрит на его карман, который лежал на подушке кресла, обвиснув под тяжестью револьвера.

– Вы в этом уверены?

– Я это знаю.

Трудно было бы яснее выразиться, чтобы взвалить вину на себя. Быть может, в конце концов, Дэйнтри и не так уж плохо ведет допрос, и эта застенчивость, и смущение, и откровенные признания – на самом деле лишь новая метода поведения с подозреваемым, которая ставит Дэйнтри классом выше сотрудников МИ-5.

– Вы это знали?

– Да.

Интересно, подумал он, что станет теперь делать Дэйнтри. Права на арест у него нет. Значит, ему надо искать телефон и советоваться с Фирмой. Ближайший телефон находится в полицейском участке в конце Кингс-роуд – едва ли у него хватит нахальства попросить разрешения воспользоваться телефоном Кэсла! И понял ли Дэйнтри, что лежит у него в кармане. Боится ли он? «Когда он уйдет, я еще смогу удрать, – подумал Кэсл, – если есть куда удирать, удирать же неизвестно куда, лишь бы отсрочить момент поимки, – это паникерство». Лучше ждать на месте, – это будет хотя бы достойно.

– По правде сказать, – заметил Дэйнтри, – я всегда в этом сомневался.

– Значит, вас все-таки поставили в известность?

– Только чтобы я провел проверку. Это ведь лежит на мне.

– Скверный это был для вас день, верно: сначала разбили сову, потом увидели, что Дэвис лежит мертвый в своей постели!

– Не понравилось мне то, что сказал тогда доктор Перси вал.

– А что он сказал?

– Он сказал: «Я не ожидал, что это случится».

– Да. Сейчас и я вспомнил.

– Это раскрыло мне глаза, – сказал Дэйнтри. – Я понял, на что они пошли.

– Поторопились они с выводами. Не разведали как следует другие возможности.

– Вы имеете в виду себя?

Кэсл подумал: «Нет, не стану я подносить им это на блюдечке, не признаюсь, сколь бы изощренной ни была их новая техника допроса». И он сказал:

– Или Уотсона.

– Ах да, я забыл про Уотсона.

– Все ведь в нашем секторе проходит через его руки. Ну а потом, есть еще, конечно. Шестьдесят девять-триста в Л.-М. Его финансы проверить до конца невозможно. Кто знает, может, у него есть счет в Родезии или в Южной Африке?

– Справедливо, – сказал Дэйнтри. – Ну и еще наши секретарши. Причем не только наши личные секретарши. Все они работают в общем машинном бюро. И вы что же думаете, девушка, отправляясь в уборную, иной раз не может забыть убрать в сейф только что расшифрованную телеграмму или перепечатанное ею донесение?

– Вполне представляю себе. Я лично проверил все бюро. Там всегда допускалось немало безответственных поступков.

– Безответственность может проявляться и наверху. Смерть Дэвиса, возможно, пример как раз такой преступной безответственности.

– Если он не был виноват, то это – убийство, – сказал Дэйнтри. – У него же не было возможности защищаться, взять себе адвоката. Они боялись впечатления, которое суд мог бы произвести на американцев. Доктор Персивал говорил мне что-то про ящички…

– О да, – сказал Кэсл. – Я знаю эту Spiel [игру (нем.)]. Я сам об этом часто слышал. Ну что ж, Дэвис сейчас прочно лег в ящик.

Кэсл заметил, что Дэйнтри не спускает глаз с его кармана. Дэйнтри что же, только делает вид, будто соглашается с ним, чтобы благополучно добраться до своей машины? Дэйнтри сказал:

– Мы с вами оба совершаем одну и ту же ошибку: слишком поспешно делаем выводы. Вполне ведь возможно, что Дэвис был виновен. Почему вы так уверены в обратном?

– Подобные поступки должны чем-то мотивироваться, – сказал Кэсл.

Ответил он не сразу, ответил уклончиво, но его сильно подмывало сказать: «Да потому, что это я совершил утечку». Теперь он уже был уверен, что связь оборвана и ждать помощи неоткуда, – так чего же ради тянуть? Ему нравился Дэйнтри, он понравился ему с того дня, когда они были на свадьбе его дочери. Кэсл вдруг увидел в Дэйнтри человека, сокрушавшегося по поводу разбитой совы, такого одинокого среди обломков своего разбитого брака. Если кому-то и получать навар за его признание, пусть это будет Дэйнтри. Почему же в таком случае не прекратить борьбу и не сдаться по-хорошему, как часто говорят полисмены? Возможно, подумал Кэсл, он затягивает игру лишь для того, чтобы подольше иметь рядом собеседника, отсрочить момент, когда он останется один в доме и один в камере.

– Я полагаю, мотивом для Дэвиса могли быть деньги, – сказал Дэйнтри.

– Деньги не слишком интересовали Дэвиса. Они нужны были ему лишь для того, чтобы понемногу ставить на лошадок и баловаться хорошим портвейном. Смотреть надо немного глубже.

– То есть?

– Ведь если под подозрением находится наш сектор, значит, утечка могла быть связана только с Африкой.

– Почему?

– Через мой сектор проходит уйма и другой информации… которую мы передаем дальше… и эта информация, безусловно, представляет величайший интерес для русских, но если бы утечка была связана с теми проблемами, то и другие секторы оказались бы под подозрением, верно? Значит, речь идет исключительно о той части Африки, которой мы занимаемся.

– Да, – согласился Дэйнтри, – ясно.

– А в таком случае пойти на это мог человек… ну, не то чтобы исповедующий определенную идеологию – вовсе не обязательно искать коммуниста, – но прочно связанный с Африкой… или африканцами. А я сомневаюсь, чтобы Дэвис знал хоть одного африканца. – Он помолчал и намеренно добавил, в известной степени наслаждаясь опасной игрой: – Не считая, конечно, моей жены и моего мальчика. – Он ставил точку над "i", но не собирался ставить черточку на "t". – Шестьдесят девять-триста, – продолжал он, – уже давно находится в Л.-М. Никто не знает, каких друзей он там за это время приобрел… а кроме того, у него есть агенты среди африканцев, многие из них – коммунисты. – После стольких лет маскировки ему начинала нравиться эта игра в кошки-мышки. – Так же, как у меня были в Претории, – продолжал он. И улыбнулся. – Даже шеф, знаете ли, питает определенную любовь к Африке.

– Ну, тут-то вы уж шутите, – заметил Дэйнтри.

– Конечно, шучу. Я хочу лишь показать, как мало было у них фактов против Дэвиса, если сравнить его с остальными – к примеру, со мной или с Шестьдесят девять-триста… да и со всеми этими секретаршами, про которых мы ничегошеньки не знаем.

– Все они были тщательно проверены.

– Конечно, были. И в их деле значатся фамилии всех их любовников на тот год, но ведь некоторые девчонки меняют любовников, как зимнюю одежду.

Дэйнтри сказал:

– Вы перечислили уйму людей, которых можно заподозрить в утечке, а вот в невиновности Дэвиса вы абсолютно уверены. – И невесело добавил: – Повезло вам, что вы не офицер безопасности. Я чуть не подал в отставку после похорон Дэвиса. И сейчас жалею, что не подал.

– Почему же вы не подали?

– А что бы я делал, куда бы стал девать время?

– Могли бы собирать номера машин. Я однажды этим занимался.

– Из-за чего вы поссорились с женой? – спросил Дэйнтри. – Извините. Это не должно меня касаться.

– Она не одобряла то, чем я занимаюсь.

– Вы хотите сказать – для Фирмы?

– Не только.

Кэсл понимал, что игра почти подошла к концу. Дэйнтри исподтишка взглянул на свои часы. Интересно, подумал Кэсл, это действительно часы или скрытый микрофон. Возможно, подумал Кэсл, у него кончилась пленка. Как же он теперь поступит – попросит разрешения пойти в ванную, чтобы сменить ее?

– Выпьете еще?

– Нет, лучше не стоит. Мне ведь надо доехать до дома.

Кэсл вышел с Дэйнтри в холл, и Буллер – тоже. Буллеру явно не хотелось расставаться с новым другом.

– Спасибо за угощение, – сказал Дэйнтри.

– Спасибо вам за эту возможность поговорить о столь многом.

– Не выходите. Погода ужасная.

Тем не менее Кэсл вышел вслед за ним под холодный моросящий дождь. Он заметил ярдах в пятидесяти от своего дома, напротив полицейского участка, хвостовые огни стоящей машины.

– Это там ваша машина?

– Нет. Моя стоит выше по улице. Мне пришлось пройти немного пешком, так как из-за дождя я не мог разглядеть номера домов.

– В таком случае до свидания.

– До свидания. Надеюсь, все утрясется – я хочу сказать, у вас с женой.

Кэсл постоял под холодным, медленно падавшим дождем и помахал Дэйнтри, когда тот проезжал мимо. Он заметил, что машина Дэйнтри, не останавливаясь у полицейского участка, свернула направо и выехала на Лондонское шоссе. Дэйнтри, конечно, всегда может остановиться у «Королевского герба» или «Лебедя» и позвонить оттуда по телефону, но Кэсл сомневался, все ли ему ясно для отчета. Они наверняка захотят сначала прослушать пленку с записью их беседы, – а Кэсл теперь уже не сомневался, что у Дэйнтри в часы вмонтирован микрофон, – и лишь тогда примут решение. Железнодорожная станция наверняка уже поставлена под наблюдение, а в аэропортах предупрежден паспортный контроль. Одно со всею очевидностью вытекает из визита Дэйнтри. Младший Холлидей, должно быть, начал говорить, иначе они никогда не прислали бы к нему Дэйнтри.

Прежде чем войти в дом, Кэсл посмотрел вдоль улицы – вверх и вниз. Наружного наблюдения заметно не было, но огни машины напротив полицейского участка продолжали светиться сквозь пелену дождя. На полицейскую машину она не была похожа. Полиция – даже ребята из спецслужбы, как он полагал, – вынуждена довольствоваться английскими машинами, а эта… он, конечно, не мог сказать наверняка, но похоже, это была «тойота». Он вспомнил, что на дороге в Эшридж тоже стояла тогда «тойота». И попытался определить цвет машины, но мешал дождь. Под моросью красное не отличишь от черного, а тут еще пошла крупа. Кэсл вернутся в дом и впервые за это время впустил в свое сердце надежду.

Он отнес стаканы на кухню и тщательно их вымыл. Словно хотел стереть отпечатки отчаяния. Затем поставил два новых стакана в гостиной и впервые позволил надежде пустить ростки. Это было нежное растение, и за ним надо было как следует ухаживать, но ведь та машина, сказал себе Кэсл, безусловно, «тойота». Он не разрешал себе думать о том, сколько «тойот» в округе, а терпеливо ждал, когда зазвонит звонок. Интересно, кто явится и будет стоять вместо Дэйнтри на пороге. Не Борис – в этом Кэсл был уверен – и не младший Холлидей, которого только что отпустили под залог на поруки и к которому, скорее всего, теперь уже напрочь привязалась спецслужба.

Кэсл вернулся на кухню и дал Буллеру тарелку с печеньем – возможно, пройдет немало времени, прежде чем собака снова поест. Часы на кухне шумно тикали, отчего казалось, что время идет медленнее обычного. Если в той «тойоте» действительно сидит друг, что-то слишком долго он не появляется.

Полковник Дэйнтри въехал во двор «Королевского герба». Во дворе, кроме него, была еще только одна машина, и он какое-то время посидел за рулем, не зная, звонить ли ему, и если да, то что сказать. Во время обеда в клубе «Реформа» с шефом и доктором Персивалом он весь внутренне кипел от возмущения. Минутами ему хотелось отодвинуть тарелку с форелью и заявить: «Я подаю в отставку. Не желаю я больше иметь ничего общего с вашей чертовой Фирмой». До смерти он устал от всей этой секретности и ошибок, которые надо было покрывать, никогда в них не признаваясь. Из уборной во дворе вышел мужчина, что-то немелодично насвистывая и застегивая под покровом темноты ширинку, и прошагал в бар. Дэйнтри подумал: «Они убили своей секретностью мой брак». В войну все было просто, – куда проще, чем в ту, где пришлось побывать его отцу. Кайзер ведь не был Гитлером, а вот сейчас, во времена «холодной войны», как и в ту войну против кайзера, возникали вопросы – что правильно, а что – нет. И не было сейчас ничего, что могло бы оправдать убийство по ошибке. Мыслью Дэйнтри снова перенесся в мрачный дом своего детства – вот он пересекает холл, входит в комнату, где – рука в руке – сидят отец с матерью. «Богу виднее», – сказал бы отец, вспоминая бой за Ютландию и адмирала Джелико [Джеллико Джон Рашуорт (1859-1935) – главнокомандующий британским флотом в первую мировую войну]. А мать сказала бы: «Дорогой мой, в твоем возрасте трудно найти другую работу». Дэйнтри выключил фары и под крупным, медленно падавшим дождем прошел в бар. Он думал: «У жены моей достаточно денег, дочь замужем, я вполне мог бы прожить и на пенсию».

В этот холодный сырой вечер в баре сидел всего один человек – перед ним стояла пинта горького пива. Он сказал: «Добрый вечер, сэр», точно они с Дэйнтри были хорошо знакомы.

– Добрый вечер. Двойное виски, – заказал Дэйнтри.

– Если о нем можно так сказать, – заметил мужчина; бармен же, повернувшись к ним спиной, уже подставил стакан под бутылку с «Джонни Уокером».

– О чем именно?

– Да о вечере, сэр. Хотя такой погоды в ноябре, я думаю, и надо ждать.

– Можно воспользоваться вашим телефоном? – спросил Дэйнтри у бармена.

Бармен пихнул стакан через стойку, как бы отторгая его от себя. И кивнул в направлении телефонной будки. Он был явно из немногословных – слушать посетителей был готов, сам же общался с ними лишь в крайней необходимости до той поры, пока с несомненным удовольствием не произнесет: «Время закрывать, джентльмены».

Дэйнтри набрал номер доктора Персивала и, слушая частые гудки, мысленно прикидывал, что он ему скажет: «Я видел Кэсла… Он дома один… Поссорился с женой… Больше сообщить нечего…» И хлопнет трубкой, как хлопнул ею сейчас, а затем вернулся к своему виски и к человеку, которому непременно хотелось поговорить.

– Угу, – мычал бармен, – угу. – А один раз сказал: – Верно.

Посетитель обратился к Дэйнтри, включая и его в разговор.

– Да они нынче простой арифметике не учат. Я спросил племянника – ему девять лет, – сколько будет четырежды семь; думаете, он смог мне ответить?

А Дэйнтри пил виски и, поглядывая на телефонную будку, все еще пытался решить, в какие слова облечь свое сообщение.

– Я вижу, вы согласны со мной, – заметил мужчина, обращаясь к Дэйнтри. – А вы? – спросил он бармена. – Да вы же мигом разоритесь, если не сможете сказать, сколько будет четырежды семь, верно?

Бармен вытер со стойки пролившееся пиво и сказал:

– Угу.

– А вот вы, сэр, легко могу догадаться, что у вас за профессия. И не спрашивайте, каким образом. Есть у меня интуиция. Она приходит, наверно, от изучения человеческих лиц и натур. Потому я и заговорил про арифметику, пока вы ходили к телефону. Это, сказал я мистеру Баркеру, предмет, в котором джентльмен силен. Такие я произнес слова?

– Угу, – изрек мистер Баркер.

– Я бы выпил еще пинту, если не возражаете.

Мистер Баркер наполнил его стакан.

– Друзья иной раз просят меня продемонстрировать мое умение. Даже понемножечку делают ставки. Это – учитель, говорю я про кого-нибудь в метро, или аптекарь, а потом вежливо спрашиваю – никто не обижается, когда я объясню, в чем дело, – и в девяти случаях из десяти я прав. Мистер Баркер видел меня тут за этим делом, верно, мистер Баркер?

– Угу.

– Вот вы, сэр, если позволите мне проявить мое умение и позабавишь мистера Баркера в холодный сырой вечер… вы – на государственной службе. Я прав, сэр?

– Да, – сказал Дэйнтри. Допил виски и поставил стакан. Пора было еще раз попытаться позвонить.

– Тепло, тепло, да? – Посетитель впился в него своими глазками-булавками. – Пост ваш связан с вещами конфиденциальными. Вы знаете обо всем куда больше, чем мы, грешные.

– Мне надо позвонить, – сказал Дэйнтри.

– Одну минуту, сэр. Я только хочу показать мистеру Баркеру… – Он вытер платком пиво с губ и приблизил к Дэйнтри лицо. – Вы работаете с цифрами, – сказал он. – В Налоговых сборах.

Дэйнтри направился к телефонной будке.

– Вот видите, – сказал посетитель, – обиделся. Не любят они, когда их узнают. Наверно, инспектор.

На сей раз телефон не был занят, и вскоре Дэйнтри услышал голос доктора Персивала, вкрадчивый и успокаивающий, словно он сохранил манеру разговаривать с больными, хотя давно перестал их посещать.

– Да? Доктор Персивал у телефона. Кто это?

– Дэйнтри.

– Добрый вечер, дорогой друг. Есть новости? Где вы?

– Я в Беркхэмстеде. Я видел Кэсла.

– Ясно. И каково ваше впечатление?

Гнев развеял слова, которые он собирался произнести, и разорвал их в клочья, как рвут письмо, решив его не посылать.

– Мое впечатление, что вы убили не того человека.

– Не убили, – мягко возразил доктор Персивал, – а ошиблись в дозировке. Это средство не было ведь перед тем проверено на человеке. Но почему вы думаете, что Кэсл?..

– Потому что он уверен, что Дэвис не виноват.

– Он так и сказал?

– Да.

– И что же он думает делать?

– Ждет.

– Ждет чего?

– Что будет дальше. Жена ушла от него, взяв с собой ребенка. Он говорит, что они поссорились.

– Аэропортам уже послано предупреждение, – сказал доктор Персивал, – и морским портам, конечно, тоже. Если он решит бежать, у нас будет доказательство prima facie… [здесь: прямое (лат.)] но все равно понадобятся неоспоримые улики.

– В случае с Дэвисом неоспоримые улики вам не потребовались.

– На этот раз шеф на этом настаивает. Что вы сейчас делаете?

– Еду домой.

– Вы спрашивали его про записку Мюллера?

– Нет.

– Почему?

– Не было необходимости.

– Отличная работа, Дэйнтри. Но почему, вы думаете, он был с вами так откровенен?

Дэйнтри, не отвечая, положил трубку на рычаг и вышел из будки. Тот, другой, посетитель спросил:

– Прав я был, а? Вы – инспектор Бюро налоговых сборов.

– Да.

– Вот видите, мистер Баркер. Снова я попал в точку.

А полковник Дэйнтри медленно пошел к выходу и направился к своей машине. Он запустил мотор и некоторое время сидел в ней, глядя, как капли дождя стекают по ветровому стеклу. Затем выехал со двора и повернул в направлении Бохмура, Лондона и своей квартиры на Сент-Джеймс-стрит, где его ждал вчерашний камамбер. Ехал он медленно. Ноябрьская морось перешла в настоящий дождь, а потом появилась и крупа. Он подумал: «Что ж, я поступил так, как, сказали бы они, требовал мой долг», и, хотя он ехал домой, где его ждал стол, за который он сядет писать свое прошение об отставке, Дэйнтри не спешил. Мысленно он уже считал себя в отставке. Он говорил себе, что теперь он свободный человек и нет у него больше ни перед кем ни долга, ни обязанностей, но никогда еще ему не было так одиноко, как сейчас.

Раздался звонок. Кэсл давно его ждал и, однако же, медлил подойти к двери: ему казалось теперь, что он был до нелепого оптимистичен. К этому времени младший Холлидей уже наверняка все выболтал, «тойота» была одной из тысячи «тойот», спецслужба, по всей вероятности, ждала, пока он останется один, и он знал, что был до нелепого неосторожен с Дэйнтри. Раздался второй звонок, потом третий – Кэслу ничего не оставалось, как открыть. Он направился к двери, сжимая в кармане револьвер, но теперь толку от него, как от заячьей лапы. Не мог он огнем проложить себе путь с острова. Буллер глухо рычал, оказывая ему мнимую поддержку, но Кэсл знал, что, когда дверь откроется, Буллер тотчас станет ластиться к вошедшему. Сквозь цветное стекло, залитое дождем, он не мог разобрать, кто стоит на крыльце. Но и открыв дверь, не разглядел пришельца – лишь увидел нахохлившуюся фигуру.

– Отвратительный вечер, – произнес в темноте голос, который Кэсл тут же узнал.

– Мистер Холлидей… вот уж никак не ожидал вас увидеть.

А сам подумал: «Он пришел просить меня помочь сыну, но что я могу сделать?»

– Хороший пес, хороший, – явно нервничая, говорил едва различимый в темноте мистер Холлидей Буллеру.

– Входите же. Он вполне безобидный, – заверил его Кэсл.

– Я вижу, что он отличный пес.

Мистер Холлидей осторожно вошел, держась стены, и Буллер, мотая обрубком хвоста, обслюнявил его.

– Как видите, мистер Холлидей, он дружен со всем миром. Снимайте пальто. Входите же, выпьем виски.

– Я не из пьющих, но не скажу «нет».

– Я огорчился, услышав по радио про вашего сына. Вы, должно быть, очень встревожены.

Мистер Холлидей прошел вслед за Кэслом в гостиную. Он сказал:

– Такого следовало ждать, сэр, может, хоть это послужит ему уроком. Полиция вывезла уйму всего из его магазина. Инспектор показал мне одну-две вещицы – право же, омерзительно. Но я сказал инспектору: сам-то мой сын едва ли это читает.

– Надеюсь, вас полиция не потревожила?

– О нет. Я ведь уже говорил вам, сэр: они, по-моему, действительно меня жалеют. Они знают, что я держу совсем другого рода магазин.

– А вы сумели передать сыну мое письмо?

– Ах нет, сэр, я счел разумнее не делать этого. В данных обстоятельствах. Но не беспокойтесь. Я передал ваше послание куда следовало.

Он взял книгу, которую Кэсл пытался читать, и посмотрел на заглавие.

– Как это, черт возьми, понимать?

– Видите ли, сэр, вы, по-моему, всегда находились во власти некоторого недоразумения. Мой сын никогда не занимался ничем похожим на ваши занятия. Но они считали, лучше будет – на случай неприятностей, – чтобы вы именно так думали… – Он пригнулся к газовому камину и стал греть руки; когда он поднял глаза, в них плясали хитрые огоньки. – Так что вот, сэр, при том, как складываются дела, надо нам забирать вас отсюда – и быстро.

Сознание, сколь мало ему доверяли даже те, у кого было больше всего оснований ему доверять, до глубины души потрясло Кэсла.

– Извините, что я спрашиваю вас, сэр, но где сейчас ваша жена и ваш мальчик? Мне приказано…

– Утром, когда я услышал про вашего сына, я отослал их отсюда. К моей матери. Она считает, что мы поссорились.

– Ах, значит, одна трудность с пути устранена.

Достаточно согрев руки, мистер Холлидей-старший обошел комнату, оглядел полки с книгами. И сказал:

– Я дам вам за них меньше любого другого книготорговца. Двадцать пять фунтов задатку – это все, что дозволено вывозить из страны. Банкноты при мне. Ваши книги мне подойдут. Вся эта «Мировая классика» и «Для всех и каждого». Их не переиздают, хоть и следовало бы, а если переиздают, то цены!..

– Мне казалось, – заметил Кэсл, – что нам следует спешить.

– За последние пятьдесят лет, – сказал мистер Холлидей, – я научился делать все не торопясь. Стоит устроить спешку – и наверняка наделаешь ошибок. Если у вас есть полчаса, внушайте себе, что у вас их три. Вы что-то сказали, сэр, насчет виски?

– Если в нашем распоряжении есть время… – Кэсл налил виски в два стакана.

– Время у нас есть. Я полагаю, у вас приготовлен чемодан со всем необходимым?

– Да.

– А как вы намерены быть с собакой?

– Очевидно, оставлю пса здесь. Я об этом не думал… Может быть, вы могли бы отвезти его к ветеринару.

– Неразумно, сэр. Если начнут его искать, протянется ниточка между вами и мной, а этого делать не стоит. Так или иначе, надо, чтобы пес часа два-три посидел тихо. Он лает, когда остается один?

– Не знаю. Он не привык быть один.

– Я думаю сейчас о соседях – они могут пожаловаться. Кто-то из них может позвонить в полицию, а нам ни к чему, чтобы полицейские обнаружили, что в доме пусто.

– Так или иначе, они достаточно скоро это обнаружат.

– Это уже не будет иметь значения, когда вы благополучно переберетесь за границу. Жаль, что ваша жена не взяла с собой пса.

– Она не могла. У мамы есть кошка. А Буллер мгновенно кидается на кошек.

– Да, боксеры обычно дурно себя ведут, когда дело касается кошек. У меня самого есть кот. – Мистер Холлидей потрепал Буллера за уши, и Буллер завилял хвостом. – Так оно и выходит, как я сказал. Когда спешишь, непременно о чем-то забываешь. К примеру, о собаке. У вас есть погреб?

– Не звуконепроницаемый. Если вы думали запереть его там.

– Я заметил, сэр, что в правом кармане у вас, похоже, лежит оружие… или я ошибаюсь?

– Я подумал, если придет полиция… В нем всего одна пуля.

– Советчиком было отчаяние, сэр?

– Я еще не решил, воспользуюсь ли я им.

– Я бы предпочел, чтобы вы отдали его мне, сэр. Если нас остановят, у меня хоть есть разрешение на ношение оружия: магазины ведь нынче грабят. Как его зовут, сэр? Я имею в виду пса.

– Буллер.

– Иди сюда, Буллер, иди сюда. Вот умница. – Буллер положил морду на колено мистера Холлидея. – Умница, Буллер. Умница. Ты же не хочешь, верно, устроить неприятность такому хорошему хозяину. – Буллер помахал обрубком хвоста. – Они, похоже, понимают, когда их любят, – заметил мистер Холлидей. Он почесал Буллеру за ушами, и Буллер всем видом показал, что благодарен за это. – А теперь, сэр, если не возражаете, дайте-ка мне револьвер… Ах, ты, значит, убиваешь кошек… Ах, паршивец…

– Выстрел услышат, – сказал Кэсл. – А мы прогуляемся в погреб. Один выстрел – никто и внимания не обратит. Подумают, это выхлопные газы.

– Он с вами не пойдет.

– Посмотрим. Пошли. Буллер, мальчик мой. Пошли гулять, гулять, Буллер.

– Вот видите. Не идет.

– Пора нам двигаться, сэр. Придется вам спуститься со мной. Я-то хотел вас от этого избавить.

– Можете не избавлять.

Кэсл пошел впереди, показывая путь в погреб. Буллер следовал за ним, а мистер Холлидей завершал шествие.

– Я бы не зажигал света, сэр, а то сначала выстрел, потом гаснет свет. Вот это уже может вызвать любопытство.

Кэсл закрыл окно, где некогда был сброс для угля.

– А теперь, сэр, если вы дадите мне револьвер…

– Нет, я сам.

Он вынул револьвер и нацелил его на Буллера, а Буллер, решив поиграть и, по всей вероятности, приняв дуло за резиновую кость, вцепился в него зубами и потянул. Кэсл дважды нажал на спусковой крючок, зная, что в барабане всего одна пуля. Его затошнило.

– Я выпью еще виски, – сказал он, – прежде чем мы двинемся.

– Вы это заслужили, сэр. Странно, до чего привыкаешь к тупому животному. Вот моя кошка…

– Я не любил Буллера. Просто… видите ли, просто я никогда еще ничего живого не убивал.

– Трудно ехать в такой дождь, – заметил мистер Холлидей, нарушая долгое молчание. Смерть Буллера сковала им язык.

– Куда мы едем? В Хитроу? К этому времени паспортный контроль будет уже начеку.

– Я везу вас в отель. Откройте отделение для перчаток, сэр, вы там найдете ключ. Комната четыреста двадцать три. Вам надо только сразу сесть в лифт и подняться. К портье не подходите. Ждите в номере, пока за вами не придут.

– А если горничная…

– Повесьте на дверь бирку с надписью «Не тревожить».

– А потом…

– Этого я не знаю, сэр. Таковы инструкции, которые я получил.

Как воспримет весть о смерти Буллера Сэм, подумал Кэсл. Он знал, что Сэм никогда ему этого не простит. Он спросил:

– А как вы во все это ввязались?

– Я не ввязывался, сэр. Я с юности член партии – втихомолку, если можно так сказать. В семнадцать лет я пошел в армию – добровольцем. Прибавил себе лет. Думал, меня пошлют во Францию, а оказалось – в Архангельск. Четыре года пробыл в плену. Многое я видел и многое узнал за эти четыре года.

– И как там с вами обращались?

– Нелегко было, но в юности многое можно вынести, и потом, всегда был кто-то, кто относился по-дружески. Я научился немного по-русски – во всяком случае, мог служить переводчиком, и они давали мне книжки читать, когда не могли дать еды.

– Книжки коммунистического толка?

– Конечно, сэр. Миссионер ведь дает Библию, верно?

– Значит, вы из тех, кто верит.

– Жизнь у меня всегда была одинокая, должен признать. Понимаете, я ведь не мог ходить на митинги или участвовать в маршах. Даже мой мальчик ничего не знает. Меня используют для разных мелких дел – вроде вашего, сэр. Я не раз вынимал ваши донесения из тайника. О, это был счастливый для меня день, когда вы заходили в мой магазин. Я чувствовал себя менее одиноким.

– И вы никогда не колебались, Холлидей? Я хочу сказать – Сталин, Венгрия, Чехословакия?

– Я достаточно повидал всего в России, когда был молод, да и в Англии в пору депрессии, когда вернулся домой, так что получил инъекцию, которая застраховала меня от подобных мелочей.

– Мелочей?

– Извините меня, сэр, но совесть у нас пробуждается по выбору. Я бы мог назвать вам Гамбург, Дрезден, Хиросиму. Они ведь не поколебали вашей веры в так называемую «демократию»? Наверное, все-таки поколебали, иначе вы бы не были со мной сейчас.

– Это же было во время войны.

– Мы воюем с семнадцатого года.

Кэсл вгляделся в мокрую тьму между «дворниками».

– А вы все-таки везете меня в Хитроу.

– Не совсем. – Мистер Холлидей легонько положил руку на колено Кэсла – так легко, будто в Эшриджском парке с дерева упал осенний лист. – Не волнуйтесь, сэр. Они пекутся о вас. Я вам завидую. Не удивлюсь, если вы увидите Москву.

– А вы никогда там не были?

– Никогда. Ближе всего я был к ней, когда сидел в лагере в Архангельске. Вы когда-нибудь видели «Три сестры»? Я видел только раз, но никогда не забуду, что сказала одна из них – я говорю это себе, когда не могу заснуть ночью: «Продать дом, со всем здесь покончить и – в Москву…»

– Вы бы увидели совсем другую Москву, чем у Чехова.

– А другая сестра вот что говорит: «Счастливые не замечают, зима сейчас или лето. Живи я в Москве, мне было бы все равно, какая погода на дворе». Так вот я говорю себе, когда на душе у меня скверно, что Маркс тоже ведь не знал Москвы, и я смотрю на Олд-Комптон-стрит и думаю, что Лондон по-прежнему город Маркса. И Сохо – это Сохо Маркса. Ведь это здесь был впервые напечатан «Коммунистический манифест». – Из дождя вдруг вынырнул грузовик, дернулся в сторону, чуть не задев их, и равнодушно умчался мимо. – Возмутительные есть люди среди шоферов, – заметил Холлидей, – знают, что с ними в таких катавасиях ничего не случится. Следовало бы нам ввести более суровые наказания за лихую езду. Знаете, сэр, что было нехорошо в Венгрии и Чехословакии – слишком они лихачили. Дубчек был лихачом – так что все очень просто.

– Только не для меня. Я никогда не хотел заканчивать свои дни в Москве.

– Я полагаю, жизнь там покажется вам несколько странной – вы ведь не из наших, – но волноваться не стоит. Я не знаю, что вы для нас сделали, но, должно быть, что-то важное, и уж они позаботятся о вас, можете не сомневаться. Да я не удивлюсь, если вас наградят орденом Ленина или выпустят марку с вашим портретом, как выпустили с портретом Зорге [Зорге Рихард (1895-1944) – выдающийся советский разведчик].

– Зорге был коммунистом.

– И я горжусь тем, что часть пути в Москву вы совершаете на этой моей старой машине.

– Даже если бы мы ехали целый век, Холлидей, вы все равно не обратили бы меня в свою веру.

– Не уверен. Вы же, в конце концов, много сделали, чтобы помочь нам.

– Я помог вам в отношении Африки – только и всего.

– Совершенно верно, сэр. Но вы уже на пути. Африка – это тезис, как сказал бы Гегель [Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770-1831) – крупнейший немецкий философ]. А вы – антитезис, но активная часть антитезиса, так что вы из тех, кто еще придет к синтезу.

– Все это для меня сплошная тарабарщина. Я не философ.

– Боец и не должен быть философом, а вы – боец.

– Не за коммунизм. Сейчас я всего лишь подбитый в бою.

– Они вас в Москве вылечат.

– В психиатрической больнице?

После этой фразы мистер Холлидей умолк. Обнаружил ли он трещинку в диалектике Гегеля, или же это было молчание, продиктованное болью и сомнением? Кэсл так этого и не узнает, ибо впереди, сквозь завесу дождя, засветились, расплываясь, огни отеля.

– Выходите здесь, – сказал мистер Холлидей. – Лучше, чтоб меня не видели. – Мимо них, когда они остановились, тотчас протянулась длинная светящаяся цепочка: передние фары машин зажигали задние фары ехавших впереди. В лондонском аэропорту с грохотом садился «Боинг-707». Мистер Холлидей что-то искал на заднем сиденье. – Я забыл кое-что. – Он выудил с сиденья полиэтиленовый мешок, какие дают в аэропортовских беспошлинных лавках. – Переложите вещи из чемодана сюда, – сказал он. – Портье может заметить, если вы пойдете к лифту с чемоданом.

– Мешок слишком маленький.

– Тогда оставьте то, что не войдет.

Кэсл повиновался. Он понимал: хотя он столько лет занимался секретной работой, в чрезвычайных обстоятельствах этот человек, завербованный в юности в Архангельске, был куда большим знатоком своего дела.

Кэсл нехотя расстался с пижамой, подумав, что в тюрьме ему что-нибудь дадут, и со свитером. «Если я до них доберусь, обеспечат же они меня чем-то теплым».

Мистер Холлидей сказал:

– У меня есть для вас маленький подарок. Книжка Троллопа, которую вы искали. Второй экземпляр вам теперь уже не нужен. Книга длинная, но вам предстоят долгие ожидания. На войне всегда так. Называется роман «Как мы нынче живем».

– Это книга, рекомендованная вашим сыном?

– О, я тут немножко вас обманул. Троллопа читаю я, а не сын. Его любимый автор некто Роббинс. Вы уж извините меня за этот маленький обман: мне хотелось, чтобы вы, несмотря на эту его лавку, немного лучше думали о нем. В общем-то он неплохой мальчик.

Кэсл пожал мистеру Холлидею руку.

– Уверен, что неплохой. Надеюсь, все будет с ним в порядке.

– Помните. Идите прямо в номер четыреста двадцать три и ждите.

С полиэтиленовым мешком в руке Кэсл зашагал к ярко освещенному отелю. У него было такое чувство, будто он уже отрезан от всего, с чем была связана его жизнь в Англии, – даже Сара и Сэм находились вне пределов досягаемости, в доме его матери, который никогда не был для него своим. Он подумал: «Я чувствовал себя в большей мере дома в Претории. Там у меня были дела. А сейчас никаких дел у меня не осталось». Сквозь дождь до него донеслось: «Счастливо, сэр. Самого большого вам счастья». И он услышал, как отъехала машина.

Кэсл даже растерялся: войдя в дверь отеля, он словно попал на карибский курорт. Никакого дождя. У бассейна – пальмы, а наверху – небо, усеянное бесчисленными крошечными звездочками, воздух, который он вдыхал, был теплым, душным и влажным, – ему сразу вспомнились далекие дни, когда он ездил в отпуск вскоре после войны, ну и, конечно, вокруг – как всюду на карибских островах – звучала американская речь. Он мог не волноваться – никто не заметил его: портье за длинной стойкой были слишком заняты приезжими американцами, только что привезенными из какого же аэропорта – Кингстон? Бриджтаун? Мимо прошел черный официант, неся два ромовых пунша молодой паре, сидевшей у бассейна. Лифт был рядом – он стоял с открытой дверью, и однако же Кэсл медлил, не в силах прийти в себя… Молодая пара, сидевшая под звездами, опустила соломинки в бокалы и принялась накачиваться пуншем. Кэсл вытянул руку, чтобы убедиться, что нет дождя, и кто-то за его спиной произнес:

– Да никак это Морис! Ты-то что делаешь в этой забегаловке?

Кэсл дернулся было, намереваясь сунуть руку в карман, и оглянулся. Хорошо, что у него уже не было револьвера.

Говорившего звали Блит – Кэсл поддерживал с ним контакт несколько лет назад, когда Блит работал в американском посольстве в Претории, а потом его перевели в Мексику – наверно, потому, что он не говорил по-испански.

– Блит! – с наигранным восторгом воскликнул Кэсл. Между ними всегда было так. Блит с первой же встречи стал звать его Морисом, а для Кэсла он так и остался Блитом.

– Куда направляешься? – спросил его Блит, но ответа ждать не стал. Он всегда предпочитал говорить о себе. – Я вот направляюсь в Нью-Йорк, – сказал Блит. – А самолет не прилетел. Придется провести здесь ночь. Неплохо задумана эта забегаловка. Совсем как на Виргинских островах. Так и тянет надеть шорты, – жаль, их нет у меня с собой.

– А я думал, ты в Мексике.

– Это уже история. Я теперь снова в отделе Европы. А ты по-прежнему сидишь на самой черной Африке?

– Да.

– Ты тоже застрял?

– Да, вынужден тут болтаться, – сказал Кэсл, надеясь, что уклончивость ответа не вызовет дальнейших расспросов.

– А как насчет «Плантаторского пунша»? Мне сказали, они тут готовят его как надо.

– Давай встретимся через полчаса, – сказал Кэсл.

– О'кей. О'кей. Значит, у бассейна.

– У бассейна.

Кэсл вошел в лифт, Блит последовал за ним.

– Наверх? Я тоже. Какой этаж?

– Четвертый.

– Мне тоже. Прокачу тебя бесплатно.

Неужели американцы тоже следят за ним? В данных обстоятельствах не следовало относить что-либо за счет случая.

– Питаться будешь тут? – спросил Блит.

– Не уверен. Все, видишь ли, зависит…

– Что-то ты явно скрытничаешь, – сказал Блит. – Славный старина Морис.

Они зашагали рядом по коридору. Номер 423 был первым на их пути, и Кэсл долго возился с ключом, пока не проследил, что Блит прошел к номеру 427… нет, 429. Кэсл запер дверь, предварительно повесив бирку с надписью «Не тревожить», и почувствовал себя в большей безопасности.

Регулятор центрального отопления стоял на 75o [по Фаренгейту – 22oC]. Более чем высоко для островов Карибского моря. Кэсл подошел к окну и посмотрел, что там. Внизу был круглый бар, а наверху искусственное небо. Крупная женщина с подсиненными волосами двигалась зигзагами по краю бассейна – должно быть, перебрала ромовых пуншей. Кэсл внимательно оглядел комнату в надежде обнаружить какой-то намек на то, что ждет его в будущем, – вот так же он оглядывал свой дом, ища в нем намека на жизнь прошлую. Две односпальные кровли, кресло, гардероб, комод, письменный стол, на котором не было ничего, кроме бювара, телевизор, дверь в ванную. Стульчак в ванной был опоясан полоской бумаги, заверявшей, что все гигиенически чисто: стаканы для зубной щетки были закутаны в полиэтилен. Кэсл вернулся в спальню и раскрыл бювар – из герба на бумаге он узнал, что находится в отеле «Старфлайт». В перечне ресторанов и баров был один, где играл оркестр и танцевали, – назывался ресторан «Писарро» [Писарро Франсиско (1470/75-1541) – испанский конкистадор, участвовал в завоевании Панамы, Перу, уничтожил государство инков]. А гриль-бар – в противоположность ресторану – назывался «Диккенс», и был еще третий ресторан – самообслуживания, который именовался «Оливер Твист» [т.е. по названию романа английского писателя Чарлза Диккенса (1812-1870)]. «Набирайте на тарелку сколько хотите». На другой карточке ему сообщалось, что автобусы отходят в аэропорт Хитроу через каждые полчаса.

Под телевизором он обнаружил холодильник, в котором стояли миниатюрные бутылочки с виски, джином и бренди, а также тоник и содовая, два сорта пива и четвертушки с шампанским. Кэсл по привычке выбрал «Джи-энд-Би», сел и стал ждать. «Вам предстоят долгие ожидания», – сказал ему мистер Холлидей, вручая Троллопа, и, поскольку делать было нечего, Кэсл принялся читать: «Позвольте представить читателю леди Карбэри, от характера и деяний которой в значительной мере зависит, с каким интересом будут читаться эти страницы; сейчас она сидит за письменным столом в собственной комнате собственного дома на Уэлбек-стрит». Кэсл понял, что эта книга не способна отвлечь его от мыслей о том, чем он живет сейчас.

Он подошел к окну. Внизу, под ним, прошел черный официант, затем Кэсл увидел Влита – тот вышел из лифта и осмотрелся. Конечно же, полчаса еще не прошло, успокоил себя Кэсл, – самое большее – десять минут. Влит еще не мог задуматься над его отсутствием. Кэсл выключил свет в комнате, чтобы Блит, если посмотрит вверх, не увидел его. Блит сел у стойки круглого бара, что-то заказал. Да, конечно, «Плантаторский пунш». Бармен кладет в бокал кусочек апельсина и вишенку. Блит был без пиджака, в рубашке с короткими рукавами – соответственно иллюзии, создаваемой пальмами, бассейном и звездным небом. Кэсл увидел, как он придвинул к себе телефон и набрал номер. Показалось ли ему или Блит, разговаривая, действительно поднял взгляд на окно номера 423? Сообщая о чем? Кому?

Кэсл услышал позади себя звук открываемой двери, и зажегся свет. Быстро повернувшись, он увидел, как в зеркале гардероба промелькнуло отражение человека, – так стремительно двигаются люди, когда не хотят, чтобы их видели; человек был маленький, с черными усиками, на нем был темный костюм, в руке – черный чемоданчик.

– Задержался из-за движения на дорогах, – сказал он, правильно построив фразу, но нечетко произнеся ее по-английски. – Вы приехали за мной?

– У нас маловато времени. Вам надо успеть на ближайший автобус, который отходит в аэропорт. – Он положил на письменный стол чемоданчик и извлек из него сначала авиабилет, затем паспорт, бутылочку с какой-то жидкостью вроде клея, пухлый полиэтиленовый мешок, щетку для волос и гребенку, бритву.

– У меня есть все, что требуется, – сказал Кэсл, сразу сумев найти нужный тон.

Мужчина будто не слышал.

– Как видите, билет у вас только до Парижа, – сказал он. – Это я вам сейчас объясню.

– Но они же наверняка следят за всеми вылетающими самолетами.

– Особенно тщательно они будут следить за тем, который вылетает в Прагу одновременно с самолетом, вылетающим в Москву, – он задержался из-за неполадки с моторами. Случай необычный. Возможно, Аэрофлот ждал какого-то важного пассажира. Так что полиция все внимание нацелит на самолеты, вылетающие в Прагу и в Москву.

– Следить они будут не за самолетами, а за теми, кто проходит паспортный контроль. У выхода на поле они стоять не будут.

– Тут все предусмотрено. Вы должны подойти к паспортному контролю – дайте-ка взглянуть на ваши часы – минут через пятьдесят. Автобус отходит через тридцать минут. Вот ваш паспорт.

– А что я делаю в Париже, если я туда доберусь?

– Вас встретят у выхода из аэровокзала и дадут другой билет. Времени у вас будет ровно столько, чтобы успеть на другой самолет.

– Направляющийся куда?

– Понятия не имею. Все это вы узнаете в Париже.

– К тому времени Интерпол уже оповестит тамошнюю полицию.

– Нет. Интерпол никогда не вмешивается в политические дела. Это против их правил.

Кэсл раскрыл паспорт.

– Партридж, – произнес он, – вы выбрали удачную фамилию. Сезон охоты еще не кончился [Партридж (от англ. Partridge) означает «куропатка»]. – Он взглянул на фотографию. – А вот фотография не сойдет. Я не похож на этого человека.

– Верно. Но мы сейчас подгоним вас под фотографию.

Незнакомец перенес свои орудия производства в ванную. Между стаканами для зубных щеток поставил увеличенную фотографию с паспорта.

– Сядьте, пожалуйста, на этот стул.

Он принялся выщипывать Кэслу брови, затем взялся за волосы: у человека на паспорте была стрижка бобриком. Кэсл наблюдал в зеркале за движением ножниц – он был поражен, увидев, как стрижка бобриком меняет лицо, увеличивает лоб; даже выражение глаз, казалось, изменилось.

– Вы мне сбросили лет десять, – сказал Кэсл.

– Сидите, пожалуйста, спокойно.

Затем незнакомец начал наклеивать ему усики – волосок за волоском; такие усики носит человек застенчивый, не уверенный в себе. Он сказал:

– Борода или густые усы всегда наводят на подозрение. – На Кэсла из зеркала смотрел незнакомец. – Ну вот. Все. По-моему, вполне прилично. – Он сходил к своему чемоданчику и, достав оттуда белую палку, вытянул ее и превратил в трость. Он сказал: – Вы слепой. Предмет всеобщего сочувствия, мистер Партридж. Стюардесса «Эр-Франс» встретит вас у автобуса, который привозит пассажиров из отеля, и проведет через паспортный контроль к вашему самолету. В Париже из аэропорта Руасси вас перевезут на Орли – там у самолета тоже будут неполадки с мотором. Возможно, вы будете уже не мистер Партридж: в машине вам сделают другой грим, дадут другой паспорт. Человеческое лицо можно ведь до бесконечности изменять. Хороший довод против роли наследственности. Рождаются-то люди почти все с одинаковым лицом – представьте себе новорожденного младенца, – а потом под влиянием окружения лицо меняется.

– Представляется все это просто, – сказал Кэсл, – но вот сработает ли?

– Думаем, что сработает, – сказал маленький человечек, упаковывая свой чемоданчик. – А теперь выходите и не забудьте пользоваться тростью. И не двигайте глазами – поворачивайте всю голову, если кто-то с вами заговорит. Старайтесь, чтобы глаза ничего не выражали.

Кэсл, не думая, взял «Как мы нынче живем».

– Нет, нет, мистер Партридж. Слепой вряд ли повезет с собой книгу. И мешок этот тоже оставьте.

– Но у меня там всего лишь чистая рубашка, бритва…

– На чистой рубашке есть метка прачечной.

– А не странно это будет выглядеть, что у меня нет багажа?

– Откуда же это знать паспортному контролю, разве что он попросит у вас билет.

– По всей вероятности, попросит.

– Ну и что? Вы же возвращаетесь домой. Живете вы в Париже. В паспорте есть ваш адрес.

– А кто я по профессии?

– Вы в отставке.

– Вот это, по крайней мере, верно, – сказал Кэсл.

Он вышел из лифта и, постукивая палкой, направился к выходу, возле которого ждал автобус. Проходя мимо дверей, ведущих в бар и к бассейну, он увидел Блита. Блит с нетерпеливым видом поглядывал на свои часы. В этот момент пожилая женщина взяла Кэсла под руку и спросила:

– Вы на автобус?

– Да.

– Я тоже. Позвольте вам помочь.

Он услышал позади себя голос:

– Морис! – Он был вынужден идти медленно из-за женщины, потому что она медленно шла.

– Эй! Морис!

– По-моему, кто-то вас зовет, – сказала женщина.

– Ошиблись.

Он услышал за собой шаги. Выпростал локоть из руки женщины и, повернув, как было сказано, голову, уставился не на Блита, а чуть в сторону. Блит в изумлении смотрел на него.

– Извините, – сказал он. – Мне подумалось…

Женщина сказала:

– Шофер сигналит нам. Поторопимся.

Когда они уже сидели в автобусе, она посмотрела в окно. И сказала:

– Должно быть, вы очень похожи на его знакомого. Он все еще стоит и смотрит нам вслед.

– У каждого, говорят, есть в мире свой двойник, – заметил Кэсл.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

Она обернулась и ничего не увидела сквозь серое, будто затянутое дымом, окно такси – Морис, казалось, нырнул в воды стального озера и без единого крика пошел ко дну. У нее украли – без всякой надежды когда-либо получить назад – единственное, что ей хотелось увидеть и услышать, и она с возмущением принимала милостивую подачку, – так мясник предлагает жалкий кусок мяса вместо хорошего окорока, который он приберег для более солидного покупателя.

Обед в доме среди лавров был пыткой. Свекровь пригласила гостя – священника с малопривлекательным именем Боттомли [Боттомли (от англ. bottom) – «задница»], которого она звала Эзра, – вернувшегося из Африки, где он занимался миссионерской деятельностью: отменить его визит было никак нельзя. Сара чувствовала себя чем-то вроде экспоната на лекции с диапозитивами, с какими он, по всей вероятности, там, в Африке, выступал. Миссис Кэсл ее не представила. Она просто сказала: «Это Сара», будто Сара была приютской сироткой, что отвечало действительности. Мистер Боттомли до приторности слащаво сюсюкал с Сэмом, к ней же проявлял взвешенный интерес, словно к одной из своих цветных прихожанок. Дили-бом, умчавшаяся при виде их из страха перед Буллером, выказывала теперь усиленное дружелюбие и царапала юбку Сары.

– Расскажите мне, как на самом деле живут люди в Соуэто, – попросил мистер Боттомли. – Я, видите ли, работал в Родезии. В английских газетах тоже все преувеличивают. Не такие уж мы черномазые черти, какими нас рисуют, – добавил он и покраснел, поняв свою оплошность. Миссис Кэсл долила ему в стакан воды. – Я хочу сказать, – продолжал он, – можно ли там должным образом воспитать ребенка? – И его блестящие глаза остановились на Сэме, словно прожектор в ночном клубе.

– Ну, откуда же Саре это знать, Эзра? – заметила миссис Кэсл. И нехотя пояснила: – Сара – моя невестка.

Мистер Боттомли покраснел еще больше.

– А-а, так вы приехали в гости? – спросил он.

– Сара живет со мной, – сказала миссис Кэсл. – Пока. А мой сын в Соуэто никогда не жил. Он работал в посольстве.

– Мальчик, наверное, рад, что приехал повидать бабушку, – сказал мистер Боттомли.

Сара подумала: «Неужели такой теперь будет моя жизнь?»

Когда мистер Боттомли отбыл, миссис Кэсл сказала Саре, что им надо серьезно поговорить.

– Я звонила Морису, – сказала она, – он и слушать ничего разумного не хочет. – Она повернулась к Сэму. – Пойди в сад, миленький, поиграй там.

– Так ведь там дождик, – сказал Сэм. – Я забыла об этом, миленький. Тогда пойди наверх и поиграй с Дили-бом.

– Я пойду наверх, – сказал Сэм, – но играть с вашей кошкой не стану. Мой дружок – Буллер. Вот он знает, что делать с кошками.

Когда они остались одни, миссис Кэсл сказала:

– Морис заявил мне, что, если ты вернешься домой, он уедет. Чем ты так провинилась, Сара?

– Я бы не хотела об этом говорить. Морис велел мне ехать сюда, вот я и приехала.

– Кто же из вас… как говорится, виноватая сторона?

– А разве непременно должна быть виноватая сторона?

– Я сейчас снова ему позвоню.

– Я не могу помешать вам, но пользы от этого не будет.

Миссис Кэсл набрала номер, и Сара стала молить Бога, хотя в него и не верила, чтобы, по крайней мере, услышать голос Мориса, но…

– Никто не отвечает, – сказала миссис Кэсл.

– По всей вероятности, он на работе.

– В субботу-то?

– Он работает в самое необычное время.

– Я думала, в Форин-офисе больше порядка.

Сара дождалась вечера и, уложив Сэма, пошла в городок. Она зашла в «Корону» и заказала «Джи-энд-Би». Она попросила двойную порцию в память о Морисе, затем прошла в будку телефона-автомата. Она знала: Морис не велел ей звонить. Если он дома и телефон его прослушивается, он изобразит ярость, продолжит несуществующую ссору, но, по крайней мере, она будет знать, что он по-прежнему там, а не в полицейском участке и не летит в самолете через Европу, которой она никогда не видела. Телефон долго звонил, прежде чем она положила трубку на рычаг: она понимала, что тем самым дает «им» возможность установить, откуда звонят, но ей это было безразлично. Если «они» явятся к ней, она хотя бы что-то узнает о Морисе. Она вышла из кабины, выпила у стойки бара свое «Джи-энд-Би» и вернулась в дом миссис Кэсл.

– Сэм звал тебя, – сказала ей миссис Кэсл.

Сара пошла наверх.

– В чем дело, Сэм?

– Ты думаешь, Буллер в порядке?

– Конечно, в порядке. А что с ним могло случиться?

– Я видел сон.

– И что тебе приснилось?

– Не помню. Буллер будет скучать без меня. Жалко, мы его не взяли с собой.

– Мы же не можем. Ты это знаешь. Рано или поздно он наверняка прикончил бы Дили-бом.

– Вот и хорошо бы.

Сара нехотя спустилась вниз. Миссис Кэсл смотрела телевизор.

– Было что-нибудь интересное в «Новостях»? – спросила Сара.

– Я редко слушаю «Новости», – сказала миссис Кэсл. – Предпочитаю читать «Таймс».

Но на следующее утро в воскресных газетах не было ничего, что могло бы заинтересовать Сару. Воскресенье… Морис никогда ведь не работал по воскресеньям. В полдень Сара снова пошла в «Корону», и снова позвонила домой, и снова долго ждала: он мог быть в саду с Буллером; но под конец ей пришлось расстаться и с этой надеждой. Она успокаивала себя мыслью, что ему все же удалось бежать, но потом она вспомнила, что «они» имеют право держать его – кажется, три дня? – без предъявления обвинения.

Миссис Кэсл подала обед – большой кусок ростбифа – ровно в час.

– Не послушаем «Новости»? – предложила Сара.

– Не надо катать кольцо с салфеткой, Сэм, миленький, – сказала миссис Кэсл. – Просто вытащи из него салфетку, а кольцо положи рядом с тарелочкой.

Сара нашла волну, на которой работало «Радио-3». Миссис Кэсл сказала:

– По воскресеньям никаких стоящих новостей не бывает. – И конечно, оказалась права.

Воскресный день никогда еще не тянулся так долго. Дождь прекратился, и бледное солнце пыталось проглянуть между облаками. Сара пошла с Сэмом погулять по лесу – почему это место так называлось, она не могла понять. Деревьев тут не было – одни низкорослые кустарники да трава (часть местности вообще была расчищена под поле для гольфа). Сэм сказал:

– В Эшридже мне куда больше нравится. – И немного позже добавил: – Без Буллера прогулка – не прогулка.

А Сара думала: «Как долго придется нам так жить?» На обратном пути они решили пройти по краю поля для гольфа, чтобы быстрее попасть домой, и один из игроков, явно перебравший за обедом, крикнул, чтобы они убирались прочь. Сара немного замешкалась, и он рявкнул:

– Эй! Ты! Я к тебе обращаюсь, Топси!

Сара смутно припомнила, что так звали черную девочку в книжке, которую методисты давали ей читать, когда она была маленькая [имеется в виду персонаж романа «Хижина дяди Тома» американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу (1811-1896)].

В тот вечер миссис Кэсл сказала:

– Пора нам, дорогая, поговорить серьезно.

– О чем?

– Это ты меня спрашиваешь, о чем? Право же, Сара! О тебе и о моем внуке, конечно… ну и о Морисе. Ни один из вас не говорит мне, из-за чего произошла ссора. Есть у тебя или у Мориса основания для развода?

– Возможно. Когда один бросает другого, это ведь основание, верно?

– Но кто же кого бросил? Если ты уехала к свекрови, это не значит, что ты бросила Мориса. А Морис – как же он бросил тебя, если он живет дома.

– Дома его нет.

– Тогда где же он?

– Я не знаю, не знаю, миссис Кэсл. Неужели вы не можете просто подождать немного и не говорить об этом со мной?

– Это же мой дом, Сара. И я бы не возражала узнать, сколько ты собираешься пробыть у меня. Сэму ведь надо ходить в школу. На этот счет есть закон.

– Обещаю вам, если вы разрешите нам пробыть всего неделю…

– Я же не выгоняю тебя, дорогая. Просто я хочу, чтобы ты вела себя как взрослый человек. Мне кажется, тебе следовало бы повидать адвоката и поговорить с ним, если ты не хочешь говорить со мной. Я могу завтра позвонить мистеру Бэри. Он составлял мое завещание.

– Дайте мне одну неделю, миссис Кэсл. – (Было время, когда миссис Кэсл предложила Саре называть ее «мама» и явно вздохнула с облегчением, убедившись, что Сара продолжает звать ее «миссис Кэсл».)

В понедельник утром Сара отправилась вместе с Сэмом в городок и, заведя его в магазин игрушек, зашла в «Корону». Она позвонила Морису на службу, что было бессмысленно, так как, будь Морис по-прежнему в Лондоне и на свободе, он, безусловно, позвонил бы ей. В Южной Африке, в те далекие времена, когда она работала на Мориса, она никогда не совершила бы такой неосторожности, но в этом мирном провинциальном городке, который никогда не знал расовых волнений и где по ночам не раздавалось стука в дверь, самая мысль об опасности казалась фантастической. Сара попросила к телефону секретаршу мистера Кэсла и, когда послышался женский голос, сказала:

– Это Синтия? – (Сара знала ее имя, хотя они никогда не встречались и не разговаривали.) Последовала долгая пауза – достаточно долгая, чтобы кто-то мог подключиться для подслушиванья, но здесь, в маленьком городке, населенном пенсионерами, Саре в этой пивнушке, где двое шоферов приканчивали свое горькое пиво, в это как-то не верилось. Затем сухой тоненький голосок произнес:

– Синтии сегодня нет.

– А когда она будет?

– Боюсь, не могу этого сказать.

– В таком случае можно мистера Кэсла?

– Скажите, пожалуйста, кто говорит?

Она подумала: «Я же чуть не предала Мориса» – и повесила трубку. Она почувствовала, что предала и свое прошлое – все эти тайные встречи, зашифрованные донесения, старания Мориса проинструктировать ее, чтобы они оба не попали в Йоханнесбурге в лапы БОСС. А теперь вот Мюллер приехал сюда, в Англию… и сидел с ней за одним столом.

Возвращаясь домой, она заметила незнакомую машину на лавровой аллее, а в холле ее поджидала миссис Кэсл. Она сказала:

– Тут какой-то человек приехал к тебе, Сара. Я провела его в кабинет.

– Кто это?

Миссис Кэсл понизила голос и брезгливо произнесла:

– По-моему, полицейский.

У мужчины были большие светлые усы, которые он нервно поглаживал, Он, безусловно не принадлежал к полицейским, каких Сара знала в юности, и она удивилась, как это миссис Кэсл угадала его профессию, – сама Сара приняла бы его за мелкого торговца, который многие годы обслуживал местных жителей. Он выглядел таким аккуратным и приветливым, хорошо вписываясь в кабинет доктора Кэсла, где все осталось, как было до его смерти: на письменном столе по-прежнему стояла подставка с трубками и китайская пепельница, а за столом – вертящееся кресло, в которое незнакомец явно не решился сесть. Он стоял у книжных полок, частично перекрывая своей плотной фигурой алые тома классиков в издании «Леб» и зеленую кожу 2-го издания «Энциклопедии Британики».

– Миссис Кэсл? – осведомился он.

И Сара чуть не ответила: «Нет. Миссис Кэсл – это моя свекровь», настолько чужой чувствовала она себя в этом доме.

– Да, – сказала она. – В чем дело?

– Я инспектор Батлер.

– Да?

– Мне звонили из Лондона. Попросили заехать и поговорить с вами… если, конечно, вы тут окажетесь.

– О чем?

– Возможно, вы могли бы нам сказать, как связаться с вашим мужем.

Она почувствовала огромное облегчение: значит, Морис все-таки не в тюрьме, а потом возникла мысль, что ведь это может быть ловушка – даже мягкость, стеснительность и очевидная честность инспектора Батлера могут быть ловушкой, ловушкой того сорта, какие расставляет БОСС. Но ведь в этой стране БОСС не орудует. И Сара сказала:

– Нет. Не могу. Я не знаю, где он. А что такое?

– Видите ли, миссис Кэсл, дело в известной мере касается вашей собаки.

– Буллера?! – вырвалось у нее.

– Да… если ее так зовут.

– Ее так зовут. Скажите же, пожалуйста, что все это значит.

– Вам принадлежит дом на Кингс-роуд в Беркхэмстеде. Это ведь так, да?

– Да. – От чувства облегчения она даже рассмеялась. – Буллер что, снова прикончил чью-то кошку? Но я же сейчас живу здесь. Я в этом не повинна. Вам надо повидаться с моим мужем, а не со мной.

– Мы и пытались, миссис Кэсл, но не можем его найти. На службе сказали, он там не появлялся. Похоже, он уехал, оставив собаку, хотя…

– Это что, была очень ценная кошка?

– Кошка нас не интересует, миссис Кэсл. Соседи пожаловались на шум… как бы вой… Кто-то из них позвонил в полицию. Видите ли, недавно в Боксмуре появились грабители. Ну, и полиция послала человека взглянуть, в чем дело… И он обнаружил, что в кладовке открыто окно… так что ему не пришлось разбивать стекло и вламываться… и пес…

– Буллер его укусил? На моей памяти Буллер ни разу не кусал человека.

– Бедный пес и не мог никого укусить – не в том он был состоянии. Кто-то его пристрелил. И плохо сработал. Боюсь, миссис Кэсл, пришлось им прикончить вашу собаку.

– О господи, что скажет Сэм?

– Сэм?

– Мой сын. Он так любил Буллера.

– Я сам обожаю животных. – Последовавшее за этим молчание длилось бесконечно долго – словно двухминутное молчание в память о погибших в День перемирия. – Мне очень жаль, что я принес вам дурную весть, – произнес наконец инспектор Батлер, и жизнь на колесах и пешком возобновилась.

– Я сейчас думаю, что сказать Сэму.

– Скажите ему, что на пса наехала машина и он сразу погиб.

– Да. Наверное, это самое лучшее. Я не люблю лгать ребенку.

– Есть ложь черная и ложь белая – ложь на погибель и ложь во спасение, – сказал инспектор Батлер.

Интересно, подумала Сара, на какую ложь он толкает ее. Она посмотрела на густые светлые усы и добрые глаза и подумала, что побудило этого человека стать полицейским. Лгать ему было все равно что лгать ребенку.

– Не присядете ли, инспектор?

– Вы присаживайтесь, миссис Кэсл, а меня уж извините. Я сидел все утро. – Он упорно смотрел на подставку с трубками: наверное, они представляли определенную ценность, и он, как знаток, мог их оценить.

– Спасибо, что вы сами приехали, а не сообщили мне по телефону.

– Видите ли, миссис Кэсл, я должен был приехать, потому что у меня есть к вам и другие вопросы. Полиция в Беркхэмстеде считает, что у вас, возможно, побывали воры. Окно в кладовке открыто, и вор вполне мог пристрелить собаку. Похоже, ничто не тронуто, но только вы или ваш муж можете об этом судить, а полиция, похоже, не смогла связаться с вашим мужем. У него не было врагов? Признаков борьбы, правда, нет, но ведь их и не было бы, если у того, кто к вам проник, было оружие.

– Мне неизвестно, чтобы у мужа были враги.

– Один из соседей сказал, что, по его мнению, ваш муж работает в Форин-офисе. Полиция сегодня все утро пыталась найти нужное управление, а там выяснилось, что вашего мужа с пятницы никто не видел. Но сегодня, как там сказали, он должен был появиться. Когда вы в последний раз видели его, миссис Кэсл?

– В субботу утром.

– Вы приехали сюда в субботу?

– Да.

– А он остался дома?

– Да. Видите ли, мы решили разъехаться. Насовсем.

– Поссорились?

– Так мы решили, инспектор. Мы женаты семь лет. После семи лет брака неожиданных вспышек не бывает.

– А у него был револьвер, миссис Кэсл?

– Мне об этом неизвестно. Но, возможно, и был.

– А он был очень расстроен… этим решением?

– Ни один из нас, если хотите знать, не был этому рад.

– А вы не согласились бы поехать в Беркхэмстед и взглянуть на дом?

– Такого желания у меня нет, но, очевидно, меня могут заставить – или не могут?

– Никто не собирается вас заставлять. Но, видите ли, нельзя исключить ограбление… Могло ведь пропасть что-то ценное, а полиция не знает, что пропало. Какая-нибудь драгоценность?

– Я никогда не интересовалась драгоценностями. Мы не были богатыми людьми, инспектор.

– Или картина?

– Нет.

– В таком случае остается лишь гадать, не совершил ли ваш муж какого-то глупого или опрометчивого поступка. Если его огорчил ваш отъезд и у него было оружие. – Инспектор взял китайскую пепельницу и принялся разглядывать рисунок, затем повернулся и стал разглядывать уже Сару. Она увидела, что эти добрые глаза отнюдь не глаза ребенка. – Похоже, такая вероятность вас не волнует, миссис Кэсл.

– Нет. Он такого не сделает.

– Да. Да. Вы, конечно, знаете его лучше, чем кто-либо, и я убежден, что вы правы. Так что вы сразу же нам сообщите, как только он свяжется с вами, хорошо?

– Конечно.

– Иногда в состоянии аффекта люди совершают странные поступки. Даже теряют память. – Он снова долго смотрел на подставку для трубок, словно ему трудно было оторвать от нее взгляд. – Я позвоню в Беркхэмстед, миссис Кэсл. Надеюсь, не придется вас снова беспокоить. И я сообщу вам, если у нас будут какие-то новости.

В дверях она спросила его:

– А как вы узнали, что я здесь?

– Соседи, у которых есть дети, знают куда больше, чем можно предположить, миссис Кэсл.

Она проводила его взглядом и, только удостоверившись, что он действительно сел в машину, вернулась в дом. Она подумала: «Ничего пока не буду говорить Сэму. Пусть попривыкнет жить без Буллера». В гостиной ее ждала другая, настоящая миссис Кэсл. Она сказала:

– Обед стынет. Это был все-таки полицейский, верно?

– Да.

– Что ему было нужно?

– Адрес Мориса.

– Зачем?

– Откуда же мне знать?

– И ты дала ему адрес?

– Мориса ведь нет дома. Откуда же мне знать, где он?

– Надеюсь, этот человек больше у нас не появится.

– А я не удивлюсь, если появится.

Но дни шли, а ни инспектора Батлера, ни каких-либо вестей не было. Сара больше не звонила в Лондон. Теперь это уже не имело смысла. Как-то раз, когда она позвонила мяснику по просьбе свекрови, чтобы заказать бараньих котлет, ей показалось, что телефон прослушивается. Но, наверное, это была игра воображения. Слишком хорошо теперь было поставлено прослушиванье, чтобы неспециалист мог что-либо уловить. Под нажимом миссис Кэсл она сходила в местную школу и договорилась, что Сэм будет ее посещать: Сара вернулась оттуда в крайне подавленном состоянии: у нее было такое впечатление, будто она окончательно закрепила свою новую жизнь, поставила на нее, как на документ, восковую печать и теперь ничто уже никогда не изменится. По пути домой она зашла к зеленщику, к аптекарю, в библиотеку – миссис Кэсл дала ей целый список: взять роман Джорджет Хейер, купить банку зеленого горошка, бутылочку аспирина от головных болей, вызванных, Сара была в этом уверена, пребыванием в доме ее и Сэма. По какой-то непонятной причине ей вспомнились высокие серо-зеленые отвалы вокруг Йоханнесбурга – даже Мюллер говорил об их удивительном цвете вечером, – и Сара почувствовала, что Мюллер, этот враг, этот расист, гораздо ближе ей, чем миссис Кэсл. Она променяла бы этот суссекский городок с его либерально настроенными жителями, которые относились к ней так тепло и любезно, даже на Соуэто. Любезность может воздвигнуть между людьми более высокую стену, чем физический удар. Да и жить хочется не с любезным человеком, а с любимым. Сара же любила Мориса и любила запах пыли и нищеты своей родины – теперь у нее не было ни Мориса, ни родины. Возможно, поэтому она обрадовалась звонку даже врага. Она сразу признала в нем врага, хотя он и представился, как «друг и коллега вашего супруга».

– Надеюсь, я звоню вам не в неурочное время, миссис Кэсл.

– Нет, но я не расслышала вашей фамилии.

– Доктор Персивал. Что-то смутно знакомое.

– Да. По-моему, Морис говорил о вас.

– Мы однажды провели в Лондоне замечательный вечер.

– О да, теперь припоминаю. С Дэвисом.

– Да. Бедняга Дэвис.

– Молчание.

– Я подумал, миссис Кэсл, не могли бы мы побеседовать?

– А разве мы сейчас не беседуем, нет?

– Ну, побеседовать более интимно, чем по телефону.

– Я нахожусь далеко от Лондона.

– Мы могли бы, если вы согласны, послать за вами машину.

«Мы, – подумала она, – мы». Он допустил ошибку, говоря с ней от имени организации. «Мы» и «они» – не слишком приятные термины. Это было предупреждением, указанием, что надо быть настороже.

Голос произнес:

– Я подумал, если вы свободны как-нибудь на этой неделе, мы могли бы пообедать…

– Я не уверена, что смогу выкроить время.

– Я хотел поговорить с вами о вашем муже.

– Да. Я догадываюсь.

– Мы все волнуемся по поводу Мориса.

Волна радости затопила ее. Значит «мы» не держат его в каком-то потаенном месте, неведомом инспектору Батлеру. Значит, Морис далеко, и вся Европа легла между ними. У Сары возникло впечатление, что и она, как Морис, избегла опасности, что и она уже на пути домой, а дом ее там, где Морис. Тем не менее надо быть очень осторожной – как в былые дни, в Йоханнесбурге. Она сказала:

– Морис меня больше не интересует. Мы разъехались.

– И все же, я полагаю, вы хотели бы получить вести о нем?

Значит, у них есть вести. Вот так же Карсон в свое время сказал ей: «Он находится в безопасности в Л.-М. и ждет вас. Теперь нам остается только переправить вас туда». Если Морис на свободе, значит, скоро они будут вместе. Сара почувствовала, что улыбается в трубку, – слава богу, еще не изобрели видеотелефона, – тем не менее она стерла с лица улыбку и сказала:

– Боюсь, меня не слишком волнует, где он сейчас. Вы не могли бы сообщить мне об этом письменно? У меня ведь ребенок, за которым надо присматривать.

– Ну нет, миссис Кэсл, есть вещи, о которых нельзя писать. Если бы мы могли послать за вами завтра машину…

– Завтра – исключено.

– Тогда в четверг.

Она тянула, насколько хватало духу.

– Ну…

– Мы могли бы прислать за вами машину в одиннадцать.

– Но мне не нужна машина. Есть удобный поезд в одиннадцать пятнадцать.

– Ну, в таком случае, может быть, мы встретились бы в ресторане «У Брюммелла»… Это рядом с вокзалом Виктории.

– На какой это улице?

– Вот тут я пас. Уолтон… Уилтон… не важно, любой шофер такси знает ресторан «У Брюммелла». Там очень тихо, – успокоительным тоном добавил он, точно рекомендовал ей, как профессионал, хорошую частную лечебницу, и Сара мысленно представила себе говорившего: очень самоуверенный тип, каких полно на Уимпол-стрит, с моноклем на ленточке, которым он пользуется, лишь когда выписывает рецепты, что служит сигналом – таким же, как когда во время аудиенции встает королева, – что прием окончен и пациенту пора уходить.

– Так до четверга, – сказал Персивал.

Сара даже не потрудилась ответить. Она положила трубку на рычаг и отправилась искать миссис Кэсл: она снова опоздала к обеду, но ей было все равно. Она напевала псалом благодарения, которому обучили ее миссионеры-методисты, и миссис Кэсл в изумлении воззрилась на нее.

– Что случилось? Что-то не так? Опять этот полицейский?

– Нет. Всего лишь доктор. Друг Мориса. Ничего не случилось. Вы не станете возражать, если я один-единственный раз съезжу в четверг в город? Утром я отведу Сэма в школу, а дорогу назад он сам найдет.

– Я, конечно, _не возражаю_, но я собиралась снова пригласить на обед мистера Боттомли.

– О, Сэм и мистер Боттомли вполне поладят.

– А ты не заглянешь к стряпчему, когда будешь в городе?

– Возможно. – Эта полуправда была ерундовой ценой за ту радость, которая теперь владела ею.

– А где ты будешь обедать?

– О, я, наверное, перехвачу где-нибудь сандвич.

– Какая обида, что ты выбрала именно четверг. Я как раз заказала ногу. Однако, – миссис Кэсл поискала, чем бы себя вознаградить, – если будешь обедать в ресторане «Хэрродза», можешь захватить мне две-три вещицы из этого магазина.

В ту ночь Сара лежала в постели без сна. У нее словно бы появился календарь, и теперь она могла отмечать на нем дни своего заключения. Человек, с которым она говорила, – это враг, можно не сомневаться, но он не из полицейской службы безопасности, он не из БОСС, ей не выбьют зубы или глаз «У Брюммелла» – ей нечего опасаться.

Тем не менее она была немного обескуражена, увидев Персивала в конце длинной, сверкающей хрусталем залы «У Брюммелла». Он вовсе не был специалистом с Уимпол-стрит – скорее походил на старорежимного семейного врача: очки в серебряной оправе и животик, упершийся в край столика, когда он приподнялся, здороваясь с нею. В руке вместо рецепта он держал большущее меню. Он сказал:

– Я так рад, что у вас достало мужества прийти сюда.

– Почему мужества?

– Ну, потому, что это одно из мест, где ирландцы любят подкладывать бомбы. Как-то раз они уже бросили сюда бомбочку, но в противоположность тому, как бывало в блицкриге, они взрывают свои бомбы дважды и трижды в одном и том же месте.

Он подал ей меню – она заметила, что целая страница отведена закускам. А все меню, где над чьим-то портретом стояла надпись «Наш провиант», было длиною не меньше телефонного справочника у миссис Кэсл. Доктор Персивал услужливо сказал:

– Я бы не советовал вам брать копченую форель – она здесь всегда суховата.

– У меня что-то нет аппетита.

– Давайте в таком случае пробудим его, пока решаем, что выбрать. Рюмочку хереса?

– Если не возражаете, я бы предпочла виски. – И в ответ на его вопрос сказала: – «Джи-энд-Би». А остальное закажите для меня сами, – попросила она доктора Персивала.

Чем скорее закончится эта прелюдия, тем скорее она узнает новости о Морисе, по которым изголодалась больше, чем по еде. Пока доктор Персивал решал, что они будут есть, Сара оглядела зал. На стене висел глянцевитый, весьма сомнительного качества портрет, под которым стояло: «Джордж Брайан Брюммелл» – это был тот же портрет, что и на меню, – и обстановка была безупречного, до тошноты хорошего вкуса: чувствовалось, что тут не пожалели денег и не потерпели бы никакой критики; немногие посетители, все мужчины, выглядели совсем одинаково, точно хористы в старомодной музыкальной комедии: черные волосы не слишком длинные и не слишком короткие, темные костюмы, с жилетом. Столики стояли на достаточном расстоянии друг от друга, а два ближайших к доктору Персивалу были пусты – интересно, подумала Сара, преднамеренно или случайно. Только тут она заметила, что на всех окнах металлические решетки.

– В подобных местах, – сказал доктор Персивал, – лучше всего выбирать английские блюда, и я предложил бы ланкаширское жаркое в горшочке.

– Что закажете, то и хорошо.

Затем он долго молчал – только сказал несколько слов официанту по поводу вина. Под конец, протяжно вздохнув, он обратил к Саре свое внимание и очки в серебряной оправе.

– Ну-с, тяжкий труд окончен. Теперь пусть они поработают. – И отхлебнул хереса. – Вы, должно быть, пережили очень тревожное время, миссис Кэсл. – Он протянул руку и дотронулся до ее локтя, будто и в самом деле был ее семейным врачом.

– Тревожное?

– Изо дня в день, ничего не зная…

– Вы хотите сказать, про Мориса…

– Мы все очень любили Мориса.

– Вы говорите так, точно он умер. В прошедшем времени.

– Это случайно. Мы, конечно же, по-прежнему любим его… но он пошел другой дорогой, и, боюсь, очень опасной. Мы все надеемся, что вас это не затронет.

– А как это может меня затронуть? Мы же разъехались.

– Ах, да, да. Именно так и следовало поступить. Было бы немного подозрительно, если бы вы уехали вместе. Не думаю, что в Иммиграционной службе такие уж идиоты. Вы очень интересная женщина, ну и потом, цвет кожи… Мы, конечно, знаем, – добавил он, – что из дома Морис вам не звонил, но есть столько способов дать о себе знать – из общественного телефона, через посредника – не можем же мы взять на подслушивание всех его друзей, если б даже мы их всех и знали.

Он отодвинул в сторону рюмку с хересом, освобождая место для горшочка с жарким. Саре стало легче теперь, когда предмет беседы был выложен на стол и, подобно жаркому, лежал между ними. Она сказала:

– Вы считаете, что я тоже предательница?

– О, знаете ли, в Фирме мы таким словом, как «предатель», не пользуемся. Это – для газет. Вы африканка – я уж не говорю, что вы из Южной Африки, – как и ваш ребенок. На Мориса это, очевидно, серьезно повлияло. Скажем так: он решил служить верой и правдой другим. – Персивал попробовал жаркое. – Будьте осторожны.

– Осторожна?

– Я имею в виду: морковь очень горячая.

Если это допрос, то ведут его здесь иначе, чем служба безопасности в Йоханнесбурге или Претории.

– Что же вы, милочка, намерены делать, – спросил доктор Персивал, – когда он даст о себе знать?

Сара отбросила осторожность. До тех пор, пока она будет осторожничать, она ничего не узнает. И она сказала:

– Я сделаю то, что он мне велит.

Доктор Персивал сказал:

– Я так рад, что вы мне это сказали. Это значит, что мы можем быть откровенны друг с другом. Мы, конечно, знаем – как, очевидно, и вы, – что он благополучно прибыл в Москву.

– Слава богу.

– Ну, если не Бога, то КГБ вы, безусловно, можете за это поблагодарить. Не будем догматиками – они, скорее всего, действовали сообща. Я полагаю, рано или поздно Морис предложит вам присоединиться к нему.

– И я к нему поеду.

– С мальчиком?

– Конечно.

Доктор Персивал снова опустил вилку в горшочек с жарким. Он явно был из тех, кому пища доставляет удовольствие. А Сара стала менее осмотрительной, узнав – к своему великому облегчению, – что Морис в безопасности. Она сказала:

– Вы не можете меня задержать.

– О, не будьте так в этом уверены. У нас, знаете ли, есть на вас целое дело. В Южной Африке вы очень дружили с неким мужчиной по имени Карсон. Коммунистическим агентом.

– Конечно, я с ним дружила. Я ведь помогала Морису – для вашей же службы, хотя и не знала этого тогда. Морис говорил мне, что ему это нужно для книги об апартеиде, которую он пишет.

– А Морис, наверное, и тогда уже помогал Карсону. И Морис сейчас в Москве. Это, конечно, строго говоря, не наше дело, но Пятое управление вполне может счесть нужным начать по вашему поводу следствие – покопать поглубже. Если позволите старому человеку дать вам совет, – старому человеку, который был другом Мориса…

Перед мысленным взором Сары возникла неуклюжая фигура человека в мешковатом пальто, игравшего в прятки с Сэмом среди по-зимнему голых деревьев.

– И Дэвиса тоже, – сказала она, – вы ведь были и другом Дэвиса, верно?

Доктор Персивал не донес до рта ложку с соусом.

– Да. Бедняга Дэвис. Такая печальная смерть, и ведь он был еще совсем молодой.

– Я не пью портвейна, – сказала Сара.

– Милая моя девочка, что вы так перепрыгиваете с одного на другое? Давайте подождем и не будем решать насчет портвейна, пока не доберемся до сыра: у них тут превосходный «уэнслидейл». Я только хотел сказать: пожалуйста, будьте разумны. Живите спокойно здесь, с вашей свекровью и вашим сыном…

– И сыном Мориса.

– Возможно.

– Что значит – возможно?

– Вы же встречались с этим человеком – Корнелиусом Мюллером из БОСС, такой несимпатичный тип. А имечко! Так вот, у него такое впечатление, что настоящий отец… дорогая моя, вы уж извините меня за то, что я выскажусь напрямик… Я не хочу, чтобы вы совершили ту же ошибку, какую совершил Морис…

– Вы говорите не очень-то напрямик.

– Так вот, Мюллер считает, что отец ребенка – из ваших.

– О, я знаю, кого он имеет в виду… Даже если бы это была правда, тот человек мертв.

– Он не мертв.

– Конечно же мертв. Его убили во время бунта.

– А вы видели его тело?

– Нет, но…

– А Мюллер утверждает, что он благополучно сидит под замком. Осужден пожизненно – так говорит Мюллер.

– Я этому не верю.

– Мюллер утверждает, этот человек готов предъявить свои отцовские права.

– Мюллер лжет.

– Да, да. Вполне возможно. Не исключено, что это подставная фигура. Сам я еще не занимался законной стороной дела, но сомневаюсь, чтобы этот человек сумел что-либо доказать в наших судах. Ребенок записан в вашем паспорте?

– Нет.

– У него есть собственный паспорт?

– Нет.

– В таком случае вам придется просить о выдаче ему паспорта, чтобы вывезти его из страны. А это значит пройти через уйму бюрократических препон. Люди, выдающие паспорта, могут быть иногда очень, очень медлительны.

– Какие же вы мерзавцы. Вы убили Карсона. Вы убили Дэвиса. А теперь…

– Карсон умер от воспаления легких. А бедняга Дэвис – у него был цирроз.

– Это Мюллер говорит, что он умер от воспаления легких. А вы говорите, что у Дэвиса был цирроз, теперь же вы угрожаете мне и Сэму.

– Не угрожаю, дорогая моя, а советую.

– Ваши советы…

Ей пришлось умолкнуть. Подошел официант, чтобы убрать тарелки. У доктора Персивала тарелка была почти чистая, на тарелке же Сары так и осталась большая часть еды.

– Как насчет старинного английского яблочного пирога с гвоздикой и по кусочку сыра? – спросил доктор Персивал, пригнувшись к ней с видом соблазнителя и произнеся это тихо, точно он называл цену за определенные услуги.

– Нет. Ничего. Я больше есть не хочу.

– Ах, боже мой, в таком случае – счет, – разочарованным тоном сказал доктор Персивал официанту и, когда официант ушел, с укоризной добавил, обращаясь к Саре: – Миссис Кэсл, не надо сердиться. Во всем этом нет ничего личного. А если будете сердиться, наверняка примете неверное решение. Все дело веди в том, в каком ты ящичке, – начал было он философствовать и оборвал сам себя, словно найдя эту метафору в данном случае неприемлемой.

– Сэм – мой ребенок, и я повезу его с собой куда захочу. В Москву, в Тимбукту, в…

– Вы никуда не сможете повезти Сэма, пока у него не будет паспорта, а я не хотел бы, чтобы Пятое управление приняло превентивные меры против вас. Если же они узнают, что вы подали прошение о паспорте… а они об этом узнают…

Она демонстративно встала и пошла из зала, – пошла, даже не оглянувшись, предоставив доктору Персивалу дожидаться счета. Пробудь она там минутой дольше, она не уверена, что не воспользовалась бы ножом, который лежал у ее тарелки для сыра. Сара видела однажды, как вот такого же раскормленного белого человека вроде доктора Персивала зарезали насмерть в общественном саду в Йоханнесбурге. Казалось, сделать это было так легко. У двери она обернулась и посмотрела на доктора Персивала. Металлическая решетка на окне за его спиной создавала впечатление, будто он сидит за столом в полицейском участке. Он явно следил за ней взглядом и сейчас, подняв указательный палец, незаметно покачал им. Это могло означать и порицание и предупреждение. Ей было безразлично, что именно.

2

Из окна на двенадцатом этаже большого серого дома Кэслу видна была красная звезда над университетом. Открывавшаяся отсюда панорама была по-своему красива, как красивы все города ночью. А при дневном свете все становилось унылым. Кэслу дали понять – особенно Иван, который встретил его самолет в Праге и препроводил Кэсла в некое место с непроизносимым названием под Иркутском, где с него снимали информацию, – что ему необычайно повезло с квартирой. Она принадлежала – а это были две комнаты с кухней и отдельным душем – недавно умершему товарищу, который успел до своей смерти почти полностью обставить ее. Обычно в предоставляемой квартире стояла лишь плита – все остальное, включая унитаз, следовало покупать самому. Это было нелегко и требовало много времени и сил. Кэслу иногда приходило на ум, что, возможно, тот товарищ потому и умер – слишком изнурила его долгая охота за зеленым плетеным креслом, коричневым диваном без подушек, твердым как доска, и столом, выглядевшим так, точно его красили соусом. Черно-белый телевизор последней модели был подарком правительства. Иван не преминул сообщить об этом, когда они приехали смотреть квартиру. По тому, как он это произнес, можно было догадаться, что сам он сомневается, заслужил ли Кэсл такой подарок. Иван показался здесь Кэслу не более приятным, чем в Лондоне. Возможно, он обиделся, что его отозвали, и считал, что повинен в этом Кэсл.

Наиболее ценным предметом в квартире был, судя по всему, телефон. Аппарат был покрыт пылью и отключен, но все равно являл собою символическую ценность. Настанет день – возможно, скоро, – и им можно будет пользоваться. Кэсл будет говорить по нему с Сарой – он готов был все отдать, чтобы услышать ее голос, какую бы комедию ни пришлось разыгрывать для тех, кто вздумает их подслушивать, а подслушивать их, безусловно, будут. Достаточно Кэслу услышать ее – и легче станет выносить долгое ожидание. Однажды он завел разговор об этом с Иваном. Кэсл заметил, что Иван предпочитает говорить на улице, даже в самые холодные дни, и, воспользовавшись тем, что на обязанности Ивана лежало показывать ему город, Кэсл решил заговорить с ним возле большого универсального магазина ГУМ (он чувствовал себя здесь почти как дома, так как здание напоминало Хрустальный дворец, который он видел на снимках). Он спросил:

– Как ты думаешь, можно будет включить мне телефон?

В ГУМ они ходили за дубленкой для Кэсла: на дворе стоял двадцатиградусный мороз.

– Я спрошу, – сказал Иван, – но, по-моему, пока что тебя не хотят рассекречивать.

– И долго это продлится?

– В случае с Беллами было долго, но ты не такая важная шишка. Вокруг тебя большого шума не поднимешь.

– А кто это Беллами?

– Ты же должен его помнить. Занимал важное место в вашем Британском совете. В Западном Берлине. Это всегда было хорошим прикрытием, верно, как и Корпус мира?

Кэсл не стал опровергать – не его это дело.

– О да, по-моему, припоминаю.

Беллами перебежал к русским в ту пору, когда Кэсл в величайшей тревоге ждал известий о Саре в Лоренсу-Маркише, и сейчас он не мог восстановить в памяти подробности этого дела. С какой стати человеку, работавшему в Британском совете, было бежать, и какие выгоды или какой вред мог кому-либо принести такой перебежчик.

Кэсл спросил:

– Он еще жив? – Казалось, эта история произошла бесконечно давно.

– А почему нет?

– Что же он делает?

– Живет на нашем попечении. – И добавил: – Как и ты. О, мы придумали для него занятие. Он работает консультантом в нашем издательском отделе. У него есть дача за городом. В общем живет куда лучше, чем жил бы дома на пенсию. Я думаю, так же поступят и с тобой.

– Посадят на даче и дадут читать книги?

– Да.

– А много нас таких – я хочу сказать, тех, кто живет на вашем попечении?

– Я знаю, по крайней мере, шестерых. У нас тут Крукшенк и Бэйтс – ты должен их помнить: они из твоей службы. Я думаю, ты встретишься с ними в «Арагви» – это наш грузинский ресторан… говорят, там вино хорошее: мне-то это заведение не по карману… и увидишь в «Большом», когда тебя рассекретят. – Они проехали Библиотеку имени Ленина. – Ты и здесь их увидишь. – И добавил со злостью: – Они тут почитывают английские газеты.

Иван нашел Кэслу приходящую работницу, крупную немолодую толстуху, которую, кроме того, попросили помочь ему освоиться с русским языком. Тыкая тупым пальцем в разные предметы в квартире, она называла их по-русски и упорно добивалась, чтобы Кэсл правильно произносил слова. Хотя она была на несколько лет моложе Кэсла, обращалась она с ним, как с ребенком – сурово и назидательно, а постепенно, по мере того как он обживался в доме, стала относиться к нему почти как мать. Когда Иван был занят, она расширяла тематику своих уроков – брала Кэсла с собой на Центральный рынок и спускалась с ним в метро. Она писала ему на клочке бумажки, что сколько стоит и цену за проезд. Через некоторое время она стала показывать Кэслу свои семейные фотографии – мужа, совсем молоденького, снятого в военной форме где-то в парке, с картонным силуэтом Кремля позади. Форма на нем сидела кое-как (сразу видно было, что он не привык к ней), и он с великой нежностью, улыбаясь, смотрел в аппарат – наверное, она стояла позади фотографа. Она сообщила Кэслу, что мужа убили под Сталинградом. А Кэсл показал ей фотографию Сары с Сэмом, которую втайне от мистера Холлидея засунул в ботинок. Женщина явно удивилась, что оба они – черные, и какое-то время потом держалась с Кэслом натянуто: она была не столько потрясена, сколько растерянна – фотография сбила ее с толку. В этом она походила на мать Кэсла. Через несколько дней все вошло в прежнюю колею, но за эти несколько дней Кэсл почувствовал себя изгнанником в изгнании, и его тоска по Саре еще больше возросла.

Он находился в Москве уже две недели и на те деньги, которые дал ему Иван, сумел купить кое-что для квартиры. Он нашел даже шекспировские пьесы, изданные для школ на английском языке, два романа Диккенса – «Оливер Твист» и «Тяжелые времена», а также «Тома Джонса» [речь идет о романе английского писателя Генри Филдинга (1707-1754) «История Тома Джонса, найденыша»] и «Робинзона Крузо» [речь идет о романе английского писателя Дэниела Дефо (1660-1731) «Жизнь и странные, удивительные приключения Робинзона Крузо»]. На боковых улочках снег лежал по щиколотку, и Кэслу все меньше и меньше хотелось ходить по городу с Иваном или даже совершать образовательные турне с Анной – женщину звали Анна. По вечерам он разогревал себе суп, садился, нахохлившись, у обогревателя, рядом с отключенным пыльным телефоном, и читал «Робинзона Крузо». Порой ему буквально слышалось, как Крузо говорит его голосом, словно записанным на пленку: «Я излагал состояние моих дел на бумаге – не столько из желания оставить мои записи кому-то, кто придет после меня, ибо, скорее всего, едва ли у меня будут потомки, сколько для того, чтобы излить мысли, которые ежедневно терзают меня и загружают мой мозг».

Все свои утехи и невзгоды Крузо делил на «Доброе» и «Злое» и в колонке «Злое» написал: «Нет здесь ни души, с кем я мог бы поговорить или кому излить свои мысли». А в противоположной колонке, под словом «Доброе», перечислил «множество необходимых вещей», которые спас при кораблекрушении и которые «помогут мне обеспечить мои нужды или же обеспечить себя, пока я жив». Ну что ж, а в его, Кэсла, распоряжении было теперь зеленое плетеное кресло, стол в жирных пятнах, неудобный диван и обогреватель, возле которого он грелся. Он ничего больше и не желал бы, будь рядом Сара – она ведь привыкла и к худшему, и Кэслу вспоминались мрачные комнатенки в сомнительных гостиницах бедных кварталов Йоханнесбурга, где не было запрета для цветных и где они вынуждены были встречаться и любить друг друга. Особенно припомнилась ему комната, где вообще отсутствовала мебель и где они были так счастливы на полу. На другой день, когда Иван снова завел свою песню про «благодарность», Кэсл взорвался:

– И ты называешь это благодарностью!

– Не так много одиноких людей имеют собственную кухню и собственный душ… да еще две комнаты.

– Я жалуюсь не на это. Но мне ведь обещали, что я не буду здесь один. Мне обещали, что моя жена и ребенок приедут ко мне.

Накал его ярости обеспокоил Ивана. Он сказал:

– На это нужно время.

– Мне даже работы никакой не дают. Я тут живу как безработный на пособии. Это и есть ваш чертов социализм?

– Спокойно, спокойно, – сказал Иван. – Подожди немного. Вот рассекретят тебя…

Кэсл чуть не ударил Ивана и увидел, что Иван это почувствовал. Он что-то пробормотал и сбежал вниз по лестнице.

Как узнало об этой сцене начальство – то ли благодаря микрофону, то ли Иван сообщил? – Кэсл так никогда и не выяснит, но то, что он разозлился, – сработало. С него сняли покров тайны, – сняли, как он через некоторое время понял, и Ивана. Вот так же Ивана убрали из Лондона, решив, очевидно, что по характеру он не подходит «вести» Кэсла, и теперь, после той сцены, Иван появился у него только раз – причем весьма притихший – и потом исчез навсегда. Возможно, у них тут существует бюро кураторов – как в Лондоне было бюро секретарш – и Ивана вернули в это бюро. В такого рода учреждениях людей ведь не увольняют – из боязни разоблачений.

Свою лебединую песню Иван пропел, выступив в качестве переводчика в здании на Лубянке, неподалеку от тюрьмы, на которую Иван с гордостью указал Кэслу как-то во время их прогулок. В описываемое утро Кэсл спросил Ивана, куда они едут, и тот уклончиво ответил:

– Тебе решили дать работу.

Все стены в помещении, где они ждали приема, были заставлены книгами в уродливых дешевых переплетах. Кэсл прочел имена Сталина, Ленина, Маркса, напечатанные кириллицей: ему приятно было, что он начинает разбираться в этом алфавите. В комнате стоял большой письменный стол с роскошным кожаным бюваром и бронзовой фигурой всадника девятнадцатого века, слишком большой и тяжелой для пресс-папье, – она могла служить лишь украшением. Из двери позади стола вышел плотный немолодой мужчина с седой шевелюрой и старомодными усами, пожелтевшими от сигаретного дыма. За ним следовал молодой, аккуратно одетый мужчина с папкой. Он был как служка при священнике, а в пожилом мужчине, несмотря на густые усы, было что-то от священнослужителя – у него была добрая улыбка, и он, словно благословляя, протянул Кэслу руку. Трое русских довольно долго переговаривались между собой – вопросы и ответы, – а потом в качестве переводчика слово взял Иван. Он сказал:

– Товарищ хочет, чтобы ты знал, как высоко оценена твоя работа. Он хочет, чтобы ты понял: твоя работа была настолько важна, что возникшие в связи с тобой проблемы потребовали решения на самом высоком уровне. Поэтому эти две недели тебя и держали в изоляции. Товарищ очень беспокоится, чтобы ты не думал, будто это из-за недоверия. Просто хотели, чтобы западная пресса узнала о том, что ты здесь находишься, лишь в нужный момент.

Кэсл сказал:

– Сейчас все уже наверняка знают, что я тут. Где же еще мне быть?

Иван перевел, и пожилой мужчина что-то ответил, а молодой служка улыбнулся, не поднимая глаз.

– Товарищ говорит: «Знать – это одно, а напечатать об этом – другое». Пресса же сможет напечатать о тебе, лишь когда станет официально известно, что ты тут. Цензура уж за этим проследит. Очень скоро будет устроена пресс-конференция, и мы сообщим тебе, что ты должен будешь сказать журналистам. Возможно, мы сначала немного порепетируем.

– Передай товарищу, – сказал Кэсл, – что я хочу сам зарабатывать себе на жизнь.

– Товарищ говорит, что ты уже многократно все заработал.

– В таком случае я рассчитываю, что он выполнит обещание, которое было мне дано в Лондоне.

– Какое именно?

– Мне было сказано, что моя жена и сын последуют за мной. Скажи им, Иван, что мне тут чертовски одиноко. Скажи, что я хочу пользоваться телефоном. И звонить я хочу жене – только и всего, не в посольство Великобритании и не какому-то журналисту. Если я рассекречен, дайте мне поговорить с ней.

Перевод занял уйму времени. Кэсл знал, что перевод всегда длиннее оригинала, но тут он был что-то уж слишком длинен. Даже служка и тот добавил фразу-другую. А высокопоставленный товарищ едва ли потрудился произнести хоть слово – он сидел все такой же благостный, как епископ.

Наконец Иван снова повернулся к Кэслу. Выражение лица у него было кислое, чего остальные видеть не могли. Он сказал:

– Они чрезвычайно заинтересованы в твоем сотрудничестве в издательском отделе – в той его части, которая занимается Африкой. – Он кивнул в сторону служки, и тот позволил себе поощрительно улыбнуться – ну, прямо точно сняли гипсовую маску с лица начальника. – Товарищ говорит, он хотел бы, чтобы ты работал у них главным консультантом по африканской литературе. Он говорит, в Африке много романистов, и им хочется выбирать для перевода наиболее достойных, ну и, конечно, лучшие писатели (отобранные тобой) будут приглашены Союзом писателей в гости. Словом, это очень важный пост, и они рады предложить его тебе.

Пожилой мужчина обвел рукой книжные полки, словно приглашая Сталина, Ленина и Маркса – и, безусловно, Энгельса – приветствовать романистов, которых отберет Кэсл.

Кэсл сказал:

– Они же мне не ответили. Я хочу, чтобы моя жена и сын были тут, со мной. Мне это обещали. Борис обещал.

Иван сказал:

– Я не стану это переводить. Такими вещами занимается совсем другое ведомство. Было бы большой ошибкой сваливать все в одну кучу. Тебе предлагают…

– Скажи ему, я ничего не стану обсуждать, пока не поговорю с женой.

Иван пожал плечами и перевел. На сей раз перевод был не длиннее оригинала – короткая злая фраза. Комментарий пожилого мужчины – подобно сноскам излишне усердного редактора – заполнил пробел. Кэсл, желая показать, что решение его окончательно, отвернулся и стал смотреть в окно на узкую траншею улицы между бетонными стенами домов, чьих кромок он не видел из-за снега, валившего в траншею, словно там, наверху, опрокинули огромную бездонную бадью. Этот снег был совсем не таким, каким представлялся ему в детстве и ассоциировался со снежками, и сказками, и санками. Это был снег безжалостный, бесконечный, все уничтожающий, – снег конца света.

Иван со злостью проговорил:

– Теперь мы можем идти.

– А что они сказали?

– Не понимаю я, почему они так к тебе относятся. Я же по Лондону знаю, какую ерунду ты нам присылал. Пошли.

Пожилой мужчина вежливо протянул ему руку: молодой выглядел несколько расстроенным. На улице, занесенной снегом, стояла такая тишина, что Кэсл медлил ее нарушить. Они быстро зашагали, как двое тайных врагов, которые ищут места, где бы раз и навсегда решить свои споры. Кэсл наконец не выдержал неизвестности и спросил:

– Ну, так каков же все-таки результат разговора?

Иван сказал:

– Они заявили мне, что я неправильно себя с тобой веду. Все та же песня, как и тогда, когда меня отозвали из Лондона. «Нужно быть большим психологом, товарищ, большим психологом». Стал бы я предателем, как ты, мне бы куда лучше жилось.

Им посчастливилось поймать такси, и Иван в оскорбленном молчании залез в машину. (Кэсл уже заметил, что в такси никогда не разговаривают.) Лишь у входа в дом, где жил Кэсл, Иван нехотя сообщил то, о чем Кэсл его спрашивал.

– Так вот: место будет тебя ждать. Можешь не беспокоиться. Товарищ относится к тебе с большим сочувствием. Он поговорит с кем надо насчет твоего телефона и твоей жены. Он просит тебя – именно просит, так он и сказал – потерпеть еще немного. Очень скоро, сказал он, тебя известят. Он понимает – заметь: понимает – твои опасения. А я просто ничего не понимаю. Наверное, плохой я психолог.

И, оставив Кэсла стоять в дверях, Иван повернулся и зашагал прочь, – пелена снега скоро навсегда скрыла его из глаз Кэсла.

На следующий вечер, когда Кэсл читал «Робинзона Крузо», сидя у обогревателя, раздался стук в дверь (звонок не работал). За многие годы у Кэсла развилась подозрительность, и, прежде чем открыть дверь, он машинально спросил:

– Кто там?

– Меня зовут Беллами, – послышался высокий голос, и Кэсл отпер дверь. Маленький седой человечек в серой дубленке и серой каракулевой шапке нерешительно и робко вошел в квартиру. Он походил на актера, который, исполнив в пантомиме роль мыши, ждет аплодисментов от детей. Он сказал: – Я живу здесь совсем близко, так что я подумал: надо набраться смелости и зайти. – И, увидев книгу в руке Кэсла, добавил: – О господи, я помешал вам читать.

– Это всего лишь «Робинзон Крузо». Времени для чтения у меня сколько угодно.

– Ага, великий Дэниел. Он был из наших.

– Из наших?

– В общем-то Дефо был скорее из Пятого управления. – Человечек стащил серые меховые перчатки и, грея руки возле обогревателя, огляделся. – Я вижу, – сказал он, – вы все еще в «голой» стадии. Мы все через это прошли. Я, к примеру, понятия не имел, где что можно достать, пока мне не подсказал Крукшенк. Ну а потом уже я показывал Бэйтсу. Вы с ними еще не встречались?

– Нет.

– Странно, что они не заходили к вам. Вас рассекретили, и я слышал, со дня на день вы будете давать пресс-конференцию.

– Как это вы узнали?

– От одного русского друга, – ответил Беллами с нервным смешком. И вытащил из глубин своей дубленки поллитровую бутылку виски. – Маленький cadeau [подарок (фр.)], – сказал он, – новому члену сообщества.

– Очень любезно с вашей стороны. Присаживайтесь. Кресло удобнее, чем диван.

– Разрешите, я сначала разоблачусь. Хорошее слово – «разоблачусь». – Разоблачение заняло некоторое время: слишком много было пуговиц. Усевшись в зеленое плетеное кресло, Беллами снова издал легкий смешок. – А как ваш русский друг?

– Не очень дружелюбен.

– Избавляйтесь в таком случае от него. И не переживайте. Они же хотят, чтобы мы были довольны.

– А как от него избавиться?

– Просто доведите до их сведения, что это человек не вашего склада. Выскажитесь покрепче, чтобы одна из этих штучек, которые сейчас, по всей вероятности, записывают наш разговор, поймала ваше словцо. Знаете, когда я только приехал сюда, меня препоручили – в жизни не догадаетесь – немолодой даме из Союза писателей! Должно быть, потому что я работал в Британском совете. Ну, и я довольно скоро сумел справиться с этой ситуацией. Всякий раз как мы встречались с Крукшенком, я презрительно называл ее «моя гувернантка», и долго она не продержалась. Она исчезла еще до того, как прибыл Бэйтс, и – нехорошо мне над этим смеяться – Бэйтс женился на ней.

– Я что-то не понимаю, почему… Я хочу сказать, зачем вы им тут понадобились. Меня не было в Англии, когда это произошло. Я не видел статей в газетах.

– Дорогой мой, газеты – они были ужасны. Они просто изжарили меня живьем. Я потом читал их в Библиотеке Ленина. Право же, можно было подумать, я был чем-то вроде Мата Хари.

– Но какую пользу вы могли им принести – в Британском-то совете?

– Ну, видите ли, у меня был один друг-немец, и он «вел» немало агентов на Востоке. Ему и в голову не приходило, что такой человек, как я, следил за ним и все записывал… а потом этого дурачка совратила совершенно ужасная женщина. А за такие вещи уже наказывают. Но в общем-то с ним ничего не произошло: его бы я никогда не подставил, а вот его агентов… он, конечно, догадался, кто его выдал. Правда, должен признать, догадаться ему было нетрудно. Ну а мне пришлось срочно убираться оттуда, потому что он пошел в посольство и сообщил обо мне. Как же я был рад, когда пропускной пункт «Чарли» остался позади.

– И вы счастливы, что вы здесь?

– Да, счастлив. Человек ведь, по-моему, бывает счастлив не от того, где он находится, а от того, с кем, а у меня тут очень милый друг. Это, конечно, противозаконно, но для военных делают исключения, а он – офицер КГБ. Он, бедняга, иной раз вынужден, конечно, изменять мне – по долгу службы, но я к нему отношусь совсем иначе, чем к моему немецкому другу – это не любовь. Мы иногда на этот счет даже посмеиваемся. Кстати, если вам одиноко, он знает уйму девчонок…

– Мне не одиноко. Пока есть книги.

– Я вам покажу одно местечко, где можно покупать из-под прилавка дешевые издания на английском языке.

Была уже полночь, когда они прикончили пол-литра виски, и Беллами стал собираться. Он долго натягивал на себя свои меха, все время не переставая болтать.

– Вы непременно должны познакомиться с Крукшенком – я скажу ему, что видел вас, – ну и с Бэйтсом, конечно… правда, это значит, что придется встретиться и с миссис Союз-писателей-Бэйтс. – Он долго грел руки, прежде чем натянуть перчатки. У него был вид человека, вполне тут освоившегося, хотя он признался: – Не очень мне было радостно сначала. Я чувствовал себя немного потерянным, пока не приобрел этого моего друга… есть такой рефрен у Суинберна [Суинберн Алджернон Чарлз (1837-1909) – английский поэт]: «Чужие лица, глаза следят беззвучно и… – как же дальше? – и боль, и боль». Я когда-то читал лекции но Суинберну – недооцененный поэт.

В дверях он сказал:

– Когда придет весна, непременно выберитесь посмотреть мою дачу…

Через два-три дня Кэсл обнаружил, что ему недостает даже Ивана. Недостает кого-то, на кого он мог бы излить свою неприязнь – не мог же он излить неприязнь на Анну, казалось, почувствовавшую, что он стал еще более одинок. Она теперь дольше задерживалась у него днем и, тыча пальцем то в одно, то в другое, забивала ему голову русскими словами. Стала она и более требовательной к его произношению: начала добавлять к его словарю глаголы – первым было слово «бежать», и она изобразила бег, поочередно приподнимая локти и колени. Жалование она, должно быть, где-то получала, так как он ничего ей не платил, – собственно, тот небольшой запас рублей, который выдал ему Иван но прибытии, чувствительно сократился.

В этой его изоляции Кэсла больше всего мучило то, что он ничего не зарабатывал. Ему даже захотелось, чтобы у него появился стол, за которым он мог бы сидеть и изучать списки африканских писателей, – это, по крайней мере, хоть отвлекло бы его от мыслей о том, что там с Сарой. Почему они с Сэмом не последовали за ним? И что предпринимают «они», чтобы выполнить свое обещание?

Настал вечер, когда в девять тридцать две он подошел к концу злоключений «Робинзона Крузо» – время он отметил с такой точностью, подражая в известной мере Робинзону. «Итак, я покинул остров девятнадцатого декабря, судя но судовым записям, 1686 года, проведя на нем двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней…» Кэсл подошел к окну: снег перестал валить, и он отчетливо увидел красную звезду над университетом. Даже в столь поздний час внизу трудились женщины, убирая снег: они казались сверху огромными черепахами. Кто-то позвонил в дверь – пусть звонят, он не откроет: скорее всего, это лишь Беллами или, возможно, кто-нибудь еще менее желательный – неизвестный Крукшенк или неизвестный Бэйтс… Но тут Кэсл вспомнил, что звонок-то ведь не работает. Он повернулся и в изумлении уставился на телефон. Звонил телефон.

Он поднял трубку, и кто-то заговорил с ним по-русски. Он не мог понять ни слова. А потом – ничего, лишь высокие гудки, но Кэсл продолжал держать трубку у уха, глупо ожидая чего-то. Возможно, телефонистка сказала, чтобы он подождал. А может быть, сказала: «Положите трубку. Мы перезвоним»? Возможно, звонили из Англии. Он нехотя положил трубку на рычаг и сел у телефона в ожидании нового звонка. Его «рассекретили» и теперь, похоже, «подключили». Он бы «вступил в контакт», если бы научился нужным фразам у Анны, а ведь он не знал даже, как позвонить телефонистке. Телефонного справочника в квартире не было – это он проверил еще две недели тому назад.

Но телефонистка, конечно же, что-то ему сказала. Он был уверен, что телефон вот-вот зазвонит. Кэсл так и заснул, сидя у аппарата, и приснилось ему то, что не снилось лет десять, – его первая жена. Во сне они ссорились – так они ни разу не ссорились в жизни.

Наутро Анна обнаружила Кэсла спящим в зеленом плетеном кресле. Она разбудила его, и он сказал:

– Анна, телефон подключили. – И поскольку она не поняла, махнул в сторону аппарата рукой и добавил: – Дзинь-дзинь-дзинь. – И оба расхохотались: так нелепо прозвучала эта детская имитация звонка, воспроизведенная пожилым мужчиной.

Кэсл достал фотографию Сары и показал на телефон; Анна закивала и заулыбалась, чтобы подбодрить его, и он подумал: «Она поладит с Сарой, покажет Саре, где что покупать, научит ее русским словам, и Сэм ей понравится».

Когда позже днем зазвонил телефон, Кэсл был уверен, что это Сара: кто-то в Лондоне, должно быть, сообщил ей номер, возможно, Борис. Во рту у него пересохло, и он с трудом выдавил из себя:

– Кто это?

– Борис.

– Ты где?

– Здесь, в Москве.

– Ты видел Сару?

– Я разговаривал с ней.

– Она в порядке?

– Да, да, в порядке.

– А Сэм?

– Он тоже в порядке.

– Когда они будут здесь?

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Посиди, пожалуйста, дома. Никуда не уходи. Я сейчас приеду.

– Но когда я все-таки их увижу?

– Это мы должны с тобой обсудить. Есть сложности.

– Какие сложности?

– Подожди – увидимся, все узнаешь.

Но Кэсл просто не мог сидеть на месте – он взял книгу и снова ее положил; пошел на кухню, где Анна варила суп. Она сказала:

– Дзинь-дзинь-дзинь. – Но это было уже не смешно.

Кэсл вернулся к окну – снова повалил снег. Когда наконец раздался стук в дверь, у него было такое чувство, что он прождал не один час. Борис протянул ему полиэтиленовый пакет из беспошлинного магазина. Он сказал:

– Сара просила раздобыть тебе «Джи-энд-Би». Одну бутылку от нее и одну от Сэма.

– Так в чем же сложности? – спросил Кэсл.

– Дай мне хотя бы раздеться.

– Ты действительно видел ее?

– Я говорил с ней по телефону. Из автомата. Она в провинции, у твоей матери.

– Я знаю.

– Было бы несколько странно, если бы я явился к ней туда.

– Тогда откуда же тебе известно, что она здорова?

– Она мне так сказала.

– А голос у нее звучал нормально?

– Да, да, Морис. Я уверен…

– В чем все-таки сложности? Меня же вывезли.

– Это было очень просто. Фальшивый паспорт, махинация со слепцом и маленькая мистификация, которую мы устроили у паспортного контроля, когда тебя проводила мимо него стюардесса «Эр-Франс». Мужчина, похожий на тебя. Направлялся в Прагу. Паспорт у него был не совсем в порядке…

– Ты так и не сказал мне, в чем сложности.

– Мы всегда считали, что, когда ты благополучно доберешься сюда, они не станут мешать Саре воссоединиться с тобой.

– Они и не могут ей помешать.

– У Сэма нет паспорта. Вам надо было записать его в паспорт матери. Похоже, может потребоваться уйма времени, чтобы все утрясти. И еще одно: твои люди намекнули, что, если Сара попытается покинуть страну, ее арестуют за соучастие. Она была другом Карсона, она была твоим агентом в Йоханнесбурге… Дорогой мой Морис, все, боюсь, совсем не так просто.

– Ты же обещал.

– Я знаю, что мы обещали. Искренне. Еще и сейчас можно было бы вывезти ее, если бы она оставила там сына, но она говорит, что не пойдет на это. Ему нелегко в школе. Нелегко жить с твоей матерью.

Полиэтиленовый мешок из беспошлинного магазина ждал своего часа на столе. Виски – это лекарство от отчаяния – выручало всегда. Кэсл сказал:

– Зачем вы меня вывезли? Мне ведь не грозила непосредственная опасность. Я-то думал, что грозила, но вы должны были бы знать…

– Ты же послал сигнал SOS. Мы на него откликнулись.

Кэсл вскрыл полиэтилен, отвинтил крышечку на бутылке с виски – этикетка «Джи-энд-Би» ударила ему по нервам, как печальное воспоминание. Он налил по большой порции в оба стакана.

– У меня нет содовой.

– Не важно.

Кэсл сказал:

– Садись на стул. Диван – жесткий, как школьная скамья.

Он взял в руки стакан. Даже запах «Джи-энд-Би» причинял боль. Ну почему Борис не принес ему какое-то другое виски – «Хэйг», «Уайт Хорс», «Ват-69», «Грантс», – он произносил про себя названия виски, которые ничего для него не значили, только чтобы не думать и не погрузиться в отчаяние, прежде чем «Джи-энд-Би» начнет действовать: «Джонни Уокер», «Куинн Эн», «Тичерз». Борис неверно истолковал его молчание.

– Можешь не беспокоиться по поводу микрофонов, – сказал он. – Здесь, в Москве, мы находимся, так сказать, в центре циклона, в безопасности. – И добавил: – Нам было чрезвычайно важно вытащить тебя.

– Почему? Записи Мюллера были ведь в надежных руках старика Холлидея.

– Истинного положения дел тебе никто не раскрывал, верно? Эти крохи информации экономического характера, которые ты нам посылал, сами по себе не представляли для нас никакой ценности.

– Тогда почему же?..

– Я знаю, я не очень ясно выражаюсь. Не привык я пить виски. Попробую все же пояснить. Ваши люди полагали, что здесь, в Москве, у них есть агент. На самом же деле это был человек, которого мы им подставили. То, что ты нам сообщал, он отсылал обратно им. Благодаря твоим донесениям твоя служба считала, что он действительно работает на них: сообщаемые им факты совпадали, а он одновременно передавал и то, что нам хотелось твоей службе внушить. Вот в чем была ценность твоих донесений. Недурной способ сеять дезинформацию. Затем появился Мюллер и операция «Дядюшка Римус». Мы решили, что наилучший способ похоронить «Дядюшку Римуса» – предать это дело гласности, а в таком случае следовало забрать тебя из Лондона. Чтобы ты был источником нашей информации: это ты привез нам записи Мюллера.

– Но они будут знать, что я привез также и сообщение об утечке.

– Правильно. Эту игру теперь мы уже вести не можем. Их агент в Москве замолчит, исчезнет. Возможно, через два-три месяца до твоих людей дойдет слух о суде при закрытых дверях. Это еще больше убедит их в том, что вся информация, какую он им сообщал, была верной.

– А я-то думал, что помогаю народу Сары.

– Ты делал куда больше. И завтра ты встретишься с прессой.

– А что, если я скажусь выступать, пока вы не привезете Сару…

– Мы обойдемся и без тебя, но тогда уже не жди, что мы станем решать проблему Сары. Мы благодарны тебе, Морис, но благодарность, как и любовь, требует ежедневного подтверждения, иначе она умирает.

– Ты говоришь совсем как Иван.

– Нет, не как Иван. Я твой друг. И я хочу остаться твоим другом. А когда начинаешь новую жизнь в новой стране, друг очень нужен.

Это предложение дружбы прозвучало как угроза или предупреждение. Кэслу пришел на память тот вечер в Уотфорде, когда он тщетно искал жалкий домик учителя с картиной Берлина на стене. У него было такое чувство, точно он всю жизнь – с тех пор как двадцати с лишним лет вступил в ряды службы – молчал и не мог выговориться. Подобно монаху-трапписту, он выбрал профессию молчальника, и сейчас слишком поздно понял, что это было ошибкой.

– Выпей еще, Морис. Все не так скверно. Надо просто набраться терпения – только и всего.

Кэсл взял стакан.

3

Врач подтвердил опасения Сары, что Сэм болен, но характер болезни определила по кашлю миссис Кэсл. Старым людям не нужно медицинское образование: они накапливают опыт диагностики на протяжении жизни, а не в течение шести лет усиленной тренировки. Врача они вызвали, лишь выполняя требования закона: чтобы он скрепил своей подписью ее метод лечения. Это был молодой человек, отнесшийся к миссис Кэсл с величайшим уважением, точно она была крупным специалистом, у которого ему было чему поучиться. Он спросил Сару:

– У вас распространен коклюш – я имею в виду, дома? – Под «домом» он явно подразумевал Африку.

– Я не знаю. А это опасно? – спросила она.

– Нет, не опасно. – И добавил: – Но требуется довольно длительный карантин. – Не слишком это звучало утешительно.

Без Мориса Саре трудно было скрывать тревогу, потому что ее не с кем было делить. Миссис Кэсл держалась вполне спокойно – пожалуй, была лишь чуточку раздражена нарушением нормального течения жизни. Не будь этой дурацкой ссоры, явно думала она, Сэм болел бы себе в Беркхэмстеде, а она могла бы давать нужные советы по телефону. Она послала Сэму воздушный поцелуй старой, похожей на тонкий лист рукой и отправилась вниз смотреть телевизор.

– А нельзя мне болеть дома? – спросил Сэм.

– Нет. Ты не должен выходить на улицу.

– Хорошо бы тут был Буллер – я бы мог с ним поговорить.

Сэм скучал по Буллеру больше, чем по Морису.

– Почитать тебе?

– Да, пожалуйста.

– А потом тебе надо будет поспать.

В спешке отъезда Сара схватила несколько книжек наугад, в том числе ту, которую Сэм упорно называл «Книжка про сад». Ему нравилась эта книжка больше, чем Саре: в ее детских воспоминаниях не было сада, а была спекшаяся глиняная площадка, на которую, отражаясь от крыш из рифленого железа, падал яркий солнечный свет. Даже методисты не сумели развести там траву. Сара раскрыла книгу. Снизу доносилось бормотанье телевизора. Даже на расстоянии это невозможно было принять за живой голос – он был какой-то жестяной, словно шел из банки с сардинами. Наглухо запечатанной.

Сара не успела еще раскрыть книгу, как Сэм уже спал, свесив с кровати руку, чтобы Буллер мог ее полизать. Сара думала: «О, да, я люблю его, конечно, я его люблю, но он сковал меня словно наручники службы безопасности. Пройдут недели, прежде чем с меня их снимут, но даже и тогда…» Она снова была в сверкающем зале ресторана «У Брюммелла», где пахло большими деньгами и где доктор Персивал, глядя на нее, предупреждающе поднял палец. Она думала: «Неужели они и эту болезнь подстроили?»

Она тихо прикрыла дверь и спустилась вниз. Жестяной голос выключили, и миссис Кэсл стояла в ожидании Сары у подножия лестницы.

– Я пропустила «Новости», – сказала Сара. – Сэм хотел, чтобы я почитала ему, но сразу заснул.

Миссис Кэсл расширенными глазами смотрела куда-то мимо нее, словно там было нечто ужасное, что видела только она одна.

– Морис в Москве, – сказала миссис Кэсл.

– Да. Я знаю.

– Его показывали по телевизору с кучей журналистов. Он оправдывался. У него хватило духу, хватило нахальства… Ты потому поссорилась с ним? О, ты была совершенно права, что уехала от него.

– Не в этом причина, – сказала Сара. – Мы только сделали вид, будто поссорились. Он не хотел, чтобы меня связывали с этим.

– А ты была с этим связана?

– Нет.

– Слава богу. Мне бы не хотелось выставлять тебя из дома, да еще с больным ребенком.

– А вы выставили бы из дома Мориса, если б знали?

– Нет. Я бы задержала его и вызвала полицию. – Миссис Кэсл повернулась и снова пошла в гостиную – шла по ней, как слепая, пока не наткнулась на телевизор. Она и была как слепая: глаза ее, увидела Сара, были закрыты. Она положила руку на локоть миссис Кэсл.

– Сядьте. Это явилось для вас таким ударом.

Миссис Кэсл открыла глаза. Сара ожидала увидеть в них слезы, но они были сухи – сухи и беспощадны.

– Морис предатель, – сказала миссис Кэсл.

– Миссис Кэсл, попытайтесь понять. Это я виновата. А не Морис.

– Ты же сказала, что не была с этим связана.

– Он пытался помочь моему народу. Если бы он не любил меня и Сэма… Это была цена, которую он заплатил, чтобы спасти нас. Здесь, в Англии, вы и представить себе не можете, от каких ужасов он нас спас.

– Предатель!

Услышав снова это слово, Сара потеряла над собой власть.

– Хорошо, пусть предатель. Кого же он предал? Мюллера и его дружков? Полицейскую службу безопасности?

– Я понятия не имею, кто такой Мюллер. Морис – предатель своей родины.

– Ах, родины, – произнесла Сара в отчаянии от того, как легко штампуется суждение. – Он сказал однажды, что его родина – это я… и Сэм тоже.

– Как я рада, что его отец не дожил до этого.

Еще один штамп. В критические минуты человек, очевидно, цепляется за старые штампы, как ребенок за родных.

– Возможно, его отец лучше бы все понял, чем вы. Эта ссора была столь же бессмысленной, как та, что произошла между нею и Морисом в последний вечер.

– Извините, – сказала Сара. – Это вырвалось у меня не намеренно. – Она готова была на что угодно, лишь бы установить хотя бы относительный мир. – Я уеду от вас, как только Сэму станет лучше.

– Куда же это?

– В Москву. Если меня выпустят.

– Сэма ты не возьмешь. Сэм – мой внук. Я же его опекунша, – сказала миссис Кэсл.

– Лишь в том случае, если Морис и я умрем.

– Сэм – британский подданный. Я добьюсь опеки над ним Канцлерского отделения Высшего суда. Завтра же повидаюсь с адвокатом.

Сара понятия не имела, что такое Канцлерское отделение. По всей вероятности, еще одно препятствие, которого не учитывал тот, кто говорил с ней из телефона-автомата. Голос у того человека был извиняющийся: он утверждал – совсем как доктор Персивал, – что он друг Мориса, но почему-то Сара ему больше поверила, несмотря на то, что говорил он осторожно, и иносказательно, и с легким иностранным акцентом.

Незнакомец извинялся за то, что ее еще не переправили к мужу. Это можно было бы устроить немедленно, если бы она поехала одна: с ребенком почти нет надежды провести ее через паспортный контроль, какие бы безупречные ей не дали документы.

– Я не могу оставить Сэма одного, – сухим от отчаяния тоном произнесла Сара, и незнакомец заверил ее, что «со временем» они найдут возможность переправить и Сэма. Если она доверится ему… И он начал давать ей завуалированные указания, где и как они могли бы встретиться: взять с собой только ручную кладь… теплое пальто… все, что ей потребуется, можно будет купить там… но она сказала:

– Нет, нет. Я не могу уехать без Сэма. – И бросила трубку.

А теперь вот Сэм заболел, и возникла эта таинственная «опека Канцлерского отделения Высшего суда», – слова эти преследовали ее, пока она шла к себе в спальню. Мальчика словно собирались поместить в приют. А можно ребенка насильно поместить в приют, как насильно отправляют в школу?

Спросить было не у кого. Во всей Англии она никого не знала, кроме миссис Кэсл, мясника, зеленщика, библиотекаря, школьной учительницы… ну и, конечно, мистера Боттомли, который то и дело возникал на ее пути – у входа в дом, на Главной улице, даже по телефону. Он так долго жил в Африке, что, возможно, чувствовал себя легко и свободно только с ней. Он был очень любезен и очень любопытен и то и дело изрекал благочестивые пошлости. Интересно, что бы он сказал, если бы она попросила его помочь ей бежать из Англии.

Наутро после пресс-конференции Мориса позвонил доктор Персивал – из, казалось, довольно странного побуждения. Морису якобы полагались какие-то деньги, и там, на службе, хотели выяснить номер его банковского счета, чтобы перевести их, – похоже, они старались быть в малом до скрупулезности честными, хотя потом Сара подумала, не испугались ли они, что денежные затруднения могут подвигнуть ее на какой-то отчаянный шаг. Могло это быть и своего рода взяткой, чтобы она сидела на месте. Доктор Персивал сказал ей – и голос его звучал, как у семейного врача:

– Я так рад, что вы ведете себя разумно, моя дорогая. Будьте разумной и впредь. – Вот так же он мог бы посоветовать: «Продолжайте принимать антибиотики».

А потом, в семь часов вечера, когда Сэм спал, а миссис Кэсл в своей комнате «припараживалась», как она это называла, к ужину, – зазвонил телефон. В такое время мог звонить мистер Боттомли, но звонил Морис. Слышно было так хорошо, точно он говорил из соседней комнаты. Сара в изумлении спросила:

– Морис, ты где?

– Ты же знаешь, где я. Я люблю тебя, Сара.

– И я люблю тебя, Морис.

– Говорить надо быстро, – предупредил он, – связь может прерваться в любую минуту. Как Сэм?

– Немного нездоров. Но ничего серьезного.

– А Борис сказал мне, что он здоров.

– Я не говорила ему. А то возникла бы еще одна сложность. Их и так безумно много.

– Да. Знаю. Передай Сэму привет.

– Конечно, передам.

– Мы можем теперь уже не говорить иносказательно. Они будут всегда нас слушать.

Воцарилось молчание. Сара решила, что Морис отошел от аппарата или что их прервали. А он вдруг сказал:

– Я ужасно скучаю по тебе, Сара.

– Ох, и я тоже. Я тоже, но я не могу оставить здесь Сэма.

– Конечно, нет. Я могу это понять.

У нее импульсивно вырвалось, о чем она тут же пожалела:

– Когда он станет немного постарше… – Это прозвучало, как обещание на далекое будущее, когда оба они уже состарятся. – Потерпи.

– Да… Борис тоже так говорит. Я потерплю. Как мама?

– Мне бы не хотелось говорить _о ней_. Будем говорить о нас. Расскажи, как ты там.

– О, ко мне тут все очень добры. Дали кое-какую работу. Они благодарны мне. Гораздо больше, чем я заслуживаю, – я не собирался для них столько делать. – Он произнес что-то еще, чего она не поняла из-за треска на линии… что-то насчет вечного пера и булочки с шоколадной начинкой. – Мама была не так уж далека от истины.

Сара спросила:

– У тебя есть друзья?

– О да, я не одинок, не волнуйся, Сара. Тут есть один англичанин, который раньше работал в Британском совете. Он пригласил меня весной приехать к нему на дачу. Когда наступит весна, – повторил он голосом, который она еле узнала: это был голос старика, совсем не уверенного в том, что он дождется весны.

– Морис, Морис, – сказала она, – пожалуйста, не теряй надежды. – Но по последовавшему за этим долгому молчанию она поняла, что связь с Москвой оборвалась.

Content

Грэм Грин
Человеческий фактор

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

2

3