Гусейнов Иса

Судный день

Иса Гусейнов

СУДНЫЙ ДЕНЬ

ОТРИЦАНИЕ

1

Трудно сказать, кто впервые изрек, что человек - раб божий, судьба его предопределена и начертана на лбу; трудно сказать, кто, где и когда заявил, что вне человека нет бога, что материя и дух едины и одинаково нетленны, что материя, дух и вселенная нерасторжимы и пребывают в единстве, С определенностью можно утверждать лишь то, что по странной, парадоксальной связи вещей проблема человека и Вселенной с особой остротой встает всякий раз, когда человечество оказывается перед угрозой истребления.

Трудно с достоверностью установить, каким образом у эмира Тимура правителя Мавераннахра - родилась идея завоевания мира; кто, где и когда впервые назвал его Тимурленком - Железным Хромцом, а затем завоевателем подлунной - Тамерланом.

Но достоверно известно, что, завершив свои первые походы, завоевав Иран, южные земли Азербайджана, Армению и Грузию, эмир Тимур спустился вдоль по Куре в Карабах, неожиданно заключил там договор с ширваншахом Ибрагимом, вернулся в Самарканд и после очередных битв с давним врагом - правителем Золотой Орды ТоЗстамышем - выступил в новый большой поход, дошел на сей раз до самого Багдада, на обратном же пути нападал на пограничные крепости, подвластные румскому султану Ильдрыму Баязиду, и, оставив до наступления весны у него под носом, в Зенджане, свою семью с награбленным добром, отправился зимовать в Армению. Это означало, что эмир Тимур верит в свою мощь и не опасается отныне даже такого прославленного полководца, как Ильдрым Баязид. Султан Баязид из своей резиденции в Бурсе, срединного городка румской земли, и сателлиты его в пограничных владениях напряженно следили за движением смерчеподобной армии Тимура. Всем наконец стало ясно, что нет силы, способной противостоять армии, авангард которой - черноодетые лучники на вороных конях - осыпал врага тучей Стрел; замыкали пурпурно одетые полки на конях красной масти. Немногих завоевателей с такой несметной армией знавала история войн, но Тимур потрясал еще и неслыханной жестокостью: вести о заживо закопанных во рвах, о башнях, сложенных из человеческих голов, распространялись со скоростью молнии, н правители, заслышав о приближении Тимура, пытались укрыться за крепостными стенами или спастись, поелику возможно, побегом, иные же, дабы предотвратить погром, спешили сдаться с изъявлениями покорности.

На громадной территории, завоеванной семисоттысячной армией Тимура, непокоренной оставалась одна-единственная крепость Алииджа, которую, по свидетельству летописцев, тимуриды осаждали четырнадцать лет. Еще в первый год осады военачальник Тимура эмир Гыймаз, разгромив Нахичевань, отобрал пятьсот достойнейших мужей из горожан, которые подозревались в том, что тайными подземными ходами доставляли в Алинджу оружие и продовольствие, запер их в городской молельне под названием Купол Зияульмулька и повелел медленно, тонкими струйками впускать дым сжигаемой соломы в оконца до тех пор, пока затворники не задохнутся в муках.

Но трагедия Зияульмулька ничему не научила местных жителей. Они стекались в Алинджу со всех концов Азербайджана - из крепости Тавуш, что в долине реки Куры, из Гянджи, Карабаха, Шеки, Ширвана и с того берега Аракса, из Тебриза. За крепостными стенами жители на отлогих плоскогорьях выращивали богарную пшеницу, пасли на косогорах стада и отары, воду брали в родниках, бьющих из скальных расщелин; денно и нощно они несли сторожевую службу на высоких отвесных скалах и, едва представлялся случай, лавиной обрушивались вниз на врага. Но с тимуридами боролись не только защитники крепости.

Весной тысяча триста девяносто третьего года караульные эмира Гыймаза задержали ночью большую группу неизвестных лиц, пробиравшихся в Алинджу с бурдюками нефти. Завязался короткий, но кровавый бой.

Подобные схватки были делом обычным: за годы осады к ним привыкли и тимуриды, и азербайджанцы; но эта пришлась как раз ко времени победоносного возвращения Тимура из Багдадского похода и поэтому вызвала множество толков и волнений, из-за чего ширваншах Ибрагим счел своим долгом отрядить из Шемахи в Нахичевань представительную группу досточтимых служителей мечети во главе с садраддином шейхом Азамом и главным визирем кази Баязидом, дабы отслужить траурный молебен по погибшим тимуридам. Это означало, что ширваншах Ибрагим вместе со своим могущественным союзником скорбит о случившемся и оплакивает павших, а также то, что доставщики нефти не имеют никакого отношения к Баку источнику нефти, равно как и к Ширвану. Дело, однако, обернулось неожиданным и отнюдь не самым лучшим образом. Кази Баязид подобрал на поле боя шапку, явно с головы убитого доставщика нефти, и вручил ее шейху Азаму, не ведая, к каким страшным последствиям это приведет. Шейх Азам сильно разволновался при виде шапки и решил было отослать ее наследнику Тимура, правителю Ирана и Азербайджана Мираншаху, но, узнав, что наследника нет в его резиденции Султания, послал шапку эмиру Тимуру, который как раз находился в пути из Багдада в Тебриз. Шейх Азам велел передать эмиру Тимуру, что в этой шапке кроется тайна крепости Алинджа, которую победоносная армия повелителя подлунной не может взять столько лет.

Белая войлочная шапка отчасти напоминала митру - головной убор греческих и армянских священнослужителей, но в отличие от митры, на шапке спереди была нашита синяя шелковая тесьма, а по краям свисала на вершок искусно свитая из конского волоса бахрома.

Говорят, что когда посланцы шейха Азама, доскакав до придорожного стана эмира Тимура, предстали пред его очи, показали шапку и передали препорученные слова, то сановные сеиды, бывшие в шатре, подтвердили в один голос, что эта шапка, без сомнения, принадлежит мюриду врага религии, еретика Фазлуллаха аль-Хуруфи, называемого аснафом (Аснаф - от слова "синиф", класс, ремесленное сословие - ред.) Ирана и Азербайджана, Фазлом, что означает "достоинство", ибо только они, окаянные хуруфиты, носят шапки с такой длинной бахромой.

Какой уж там зловещий смысл уловил эмир Тимур в имени Фазлуллаха и в слове "хуруфи", никому то неведомо, но, услыхав о них, он, говорят, вышел из шатра, держа в руке злосчастную шапку, и велел немедля двинуться далее.

Тем временем в Шемахе, столице ширваншахов, произошло событие, которое садраддин шейх Азам и его досточтимые мюриды не преминули связать с нахичеванской схваткой: во время торжественной службы в мечети в честь Новруз-байрама, совпавшего в тот год с днем коронации, на ширваншаха было совершено покушение. Некто пытался заколоть его кинжалом, но мгновенно был убит одним из телохранителей шаха. Личность убитого не опознали, но в кармане у него был обнаружен ключ, отлитый в форме буквы "алиф" - первой буквы алфавита. Поместив богомерзкий ключ в специальную шкатулку, шейх Азам в сопровождении своих мюридов представил его шаху Ибрагиму и заявил, что ключ этот, так же как шапка, найденная на месте схватки под Алинджой, принадлежит хуруфитам.

В результате этих событий один из известнейших в эпоху Тимурленка ученых и наиболее сильных его врагов шейх Фазлуллах Джелалледдин Найми вынужден был со своей старшей дочерью Фатьмой и ближайшими друзьями покинуть резиденцию в Баку и скрыться сначала в окрестностях Баку, затем в Ширване, переезжая из одного караван-сарая в другой и из одной мечети в другую.

Спустя годы история с подкинутым ключом повторится в несколько усложненном узоре в Герате, во дворце Шахруха, сына Тимура. И хуруфиты, известные доныне как еретики-богоотступники, посмевшие узреть бога в самом человеке и громко провозгласить это в богопротивном крике "Анал-Хакк!" - "Я есмь бог!", снищут еще и славу убийц и заговорщиков, и во все земли - от Самарканда до отдаленных окраин империи Тимура - помчатся спешно конные гонцы с фитвой, подписанной высокопоставленными иерархами ислама, предающей хуруфитов анафеме и повелевающей изгонять и уничтожать их повсюду. И начнется последний, девятый вал респрессий, в результате которых погибнет большинство приверженцев Фазлуллаха аль-Хуруфи; об умонастроениях их мы можем судить по письму, написанному по случаю покушения на Шахруха:

"Как ни много пришлось нам претерпеть бедствий, от своих убеждений и идеалов мы не откажемся. Мы сознательно отрешились от мирской жизни и, оставив своих жен и детей на произвол лютого врага, не остановимся, пока, подобно Гусейну (Гусейн - имеется в виду Гусейн Халладж, иоэт, вождь антихалифатского движения в X веке - ред.), не принесем свои жизни в жертву своим идеалам..." (Из письма сыновей Фазлуллаха в Самарканд по поводу покушения на Шахруха ред.)

Тех же хуруфитов, кто уцелеет, жизнь разметает, прибьет к различным сектам, и исламские летописцы, равно как и франкские путешественники, станут путать их с шиитами, каландарами, бекташи, и в этой путанице сущность учения хуруфи покроется густым туманом, который в последующие века уплотнится до непроницаемости.

Во времена же первых походов Тимура все это еще было в будущем, хуруфиты представляли собой совершенно определенное социальное явление, и если и подвергались гонениям, то в той же мере находили приют и признание. До возвращения эмира Тимура из Багдадского похода ширваншах Ибрагим мало сказать не обижал хуруфитов, - он покровительствовал им. По личному (разумеется, тайному) его поручению один из самых приближенных к нему вельмож, известный у хуруфитов под именем Амин Махрам, поселившись в резиденции Фазлуллаха аль-Хуруфи, ведал приемом беженцев из-за Аракса и устройством их, раздачей от имени Фазла зерна, одежды и жилья, и беженцы непрерывным потоком стремились к Фазлуллаху Найми аль-Хуруфи, точнее сказать - на меджлисы, проводимые его халифами (Халиф - преемник - ред.) и учеными мюридами, ибо самого Фазлуллаха узреть было не так просто. Исстрадавшиеся душой и телом, с лицами, которым трагедия изгнания придала печальное сходство, они нуждались в духовном исцелении едва ли не больше, чем в хлебе насущном, и в проповедях мюридов Фазла искали утешение и надежду. Проповеди приоткрывали им мир неслыханной правды, и изгнанники, независимо от возраста, садились за азбуку, чтобы постичь грамоту и приобщиться к учению хуруфи.

Преуспевшие в науках в урочный срок призывались к местопребыванию Дильбера и Яри-Пунхана - Пленителя сердец и Тайного Товарища и Проводника на Меджлис Совершенных, которые, по обыкновению, вели сам Фазл, его старшая дочь Фатьма или доверенные мюриды. Избранные шли в Баку, в резиденцию Фазла, пешком, как пилигримы, по "Низамнамэ" - уставу хуруфитов - присягали на верность Хакку, изъясняли, в чем и как они познали себя и свои способности, на каком поприще могут послужить учению и братству человечества, с признания и одобрения Меджлиса Совершенных получали хиргу из белоснежного мягкого войлока, бахромчатую шапку, кушак и символический деревянный меч небольшого размера, после чего целовали "Джавиданна-мэ" - "Книгу вечности" и клялись в верности Устаду и его учению до смертного часа. Сподобившись, звания мюридов Фазла, часть их с тайными поручениями направлялась "в девять очагов Хакка в девяти городах", в числе которых были и подвластные наследному принцу Мираншаху Нахичевань, Тебриз и Марага, дабы распространять там правду Фазла. Накопив же необходимый проповеднический опыт и пройдя испытание, отправлялись для расширения поля деятельности далее в Мазандаран, Курдистан, Бодлис, Сархас, Балх, Кирман, Ормуз, Шираз, Багдад, Шам и даже в столицу империи Тимура Самарканд.

Поэты и ученые, владевшие фарсидским и арабским языками и способные толковать на них книги Фазла, его предшественников и единомышленников, переодетые дервишами, пристав к верблюжьим караванам, которые нескончаемыми вереницами следовали за армией Тимура, проникали в завоеванные страны и, смешавшись с толпами обездоленных и голодных, бродили среди развалин разрушенных городов и сел, подсаживались к кострам, разожженным нередко посреди остова бывшего дома, и заводили долгую и терпеливую беседу, зарождая в озлобленных и отчаявшихся сердцах ростки надежды. И чем далее проникали дервиши-проповедники, тем больше становилось на дорогах нищих Хакков, которые ходили в отрепьях и, не страшась угроз н запретов, выкрикивали: "Анал-Хакк!"

Кроме этих, вечно странствующих дервишей - поэтов и ученых, рыцарей символического меча, в Ширване была еще третья категория мюридов, которые, получив хиргу, возвращались к оседлому образу жизни: в мастерские и лавки при крытых базарах на караванных путях, на пашни, пастбища, села, хутора, зимовья и летовья, и сообразно своим прежним занятиям растили хлеб, возделывали сады, разводили скот и выделывали утварь. Расселившись от Баку и Шемахи до Шеки и Шабрана и от Дербента вдоль моря Хазарского до Мугани, словом, по всей земле, подвластной ширваншаху Ибрагиму, мюриды входили в общины аснафов, сообща пользовались своими доходами, часть которых шла на содержание Меджлисов Совершенных, Фазла и его халифов, и жили мечтой вернуться на исконную свою родину, когда там наконец восторжествует обещанное Фазлом Царство Справедливости, ждали начала восстания Фазла и изгнания тимуридов. Оседлые мюриды и были теми людьми, которые встречали Фазла, вынужденного покинуть свою резиденцию, устраивали на ночлег и укрывали вместе с сопровождавшим его небольшим конным отрядом и постоянно поддерживали связь с ним через гасидов гонцов, которые, в отличие от обычных вестников, обладали исполнительскими полномочиями. Одним из условий посвящения в хуруфиты было "освобождение от страха", и мюриды, не страшась смерти, отважно выходили на дороги, по которым в поисках Фазлуллаха рыскал отборный конный отряд во главе с принцем Гёвхар-шахом, и, преградив путь, просили передать шаху, что случай с шапкой, равно как и с ключом, подстроен врагом, что, преследуя Фазла, шах допускает непоправимую ошибку, что хуруфиты неповинны, и если с Фазлом стрясется беда, то все они, его мюриды, кинут символические мечи и возьмутся за настоящие, в ответ на что принц Гёвхаршах успокаивал их и заверял, что разыскивает шейха Фазлуллаха отнюдь не с целью арестовать его, а дабы, как поручено ему, пригласить ученого пред очи шаха для важного разговора с ним.

Однако тайный друг, известный под именем Амин Махрам, слал совершенно противоположные и весьма тревожные вести. Наследник Мираншах, сообщал Амин Махрам, послал в Шемаху к ширваншаху гонца с требованием немедленно схватить Фазлуллаха и доставить его под охраной в Нахичевань; в противном же случае грозился доказать отцу, эмиру Тимуру, что ширваншах Ибрагим покровительствует злейшему врагу религии шейху Фазлуллаху, подрывая тем самым устои государства; шах же, вознамерившись снять с себя подозрение и доказать свою преданность эмиру Тимуру, решил арестовать Фазлуллаха, дабы самолично предать его повелителю.

Амина Махрама никто не знал в лицо, кроме самого Фазла, сопровождающего отряда и халифов, но в преданности и искренности его не сомневались, ибо еще с тех времен, когда Амин Махрам ведал приемом беженцев из-за Аракса и их устройством, и до последних дней все его сведения неизменно подтверждались. Не кто иной, как Амин Махрам известил в свое время Фазла о том, кто и с какой целью подкинул хуруфитскую шапку на место схватки под Алинджой и вслед за этим разыграл покушение в шахской мечети, дав возможность тем самым Фазлу принять срочные меры и уйти от опасности. Поэтому заверения принца Гёвхаршаха вместо успокоения вносили замешательство и смятение. Мюриды, почитавшие "Джавиданнамэ" Фазла как пятую "Священную книгу", целокупно вобравшую в себя все науки и философские течения, а деревянные, длиною в две пяди символические мечи острее и неотразимее любого другого оружия, тем не менее готовы были сейчас сменить их на подлинные мечи, идти в бой и отдать свои жизни за Фазла.

Ранней весной тысяча триста девяносто четвертого года, спустя год после того как Фазл покинул свою резиденцию в Баку, Амин Махрам прислал весть, широко распространившуюся среди мюридов: шейх Азам объявил официальным указом Фазлуллаха еретиком, а его халифов и мюридов отлученными от религии; шах же, скрепив указ своей печатью, дал право садраддину судить их судом шариата. Амин Махрам предлагал Фазлу с семьей и близкими скрыться в неприступных горах, остальным мюридам - переодеться, попрятать хирги, сняться с мест и рассеяться до наступления лучших времен.

Трезвый совет, несомненно, свидетельствовал о неизменной верности Амина Махрама и его горячем стремлении спасти от суда и казии Фазла и его мюридов. Но тайный друг общался только с халифами Фазла и смутно представлял себе истинное положение мюридов - беженцев из-за Аракса, обретших здесь новую родину, благословлявших Ширван как Страну спасения, а Баку почитавших лучезарным пиром и святым местом. Кроме того, мюриды знали, что покинуть Ширван означало, по сути, отказаться от мечты вернуться на исконную родину. На всех дорогах от Мавераннахра до Карабаха, Нахичевани и Гянджи рыскали на быстроногих верблюдах карательные отряды тимуридов и по первому же доносу дервишей-хабаргиров, толпами прибывающих из Мавераннахра, ставили подозреваемого на колени и без суда сносили ему голову. По сообщениям странствующих мюридов, повсюду за пределами Ширвана, в странах, захваченных Тимуром, царят голод и разруха, сады не плодоносят, пашня не родит хлеба, в Тебризе цена одного батмана зерна подскочила с шестидесяти дирхемов до девяти динар (Динар - сто дирхемов - ред.), в ремесленных кварталах опустели дома, лавки и мастерские, н ремесленный люд, предпочитая гибель голодной смерти, бросается под мечи охраны, сопровождающей сборщиков налогов, которых посылает из Султании наследник Мираншах. Из сообщений явствовало, что, покинув Ширван, мюриды не смогут остаться в пределах Азербайджана и вынуждены будут уйти за рубежи царства Тимура в Рум, арабский Ирак или в Сирию, и тогда запоздает восстание Фазла, зреющее сейчас в умах и сердцах людей, и родина надолго, а может быть, навсегда останется под пятою врага. Вот почему предложение тайного друга не было принято ни Фазлом, ни его мюридами, и после тайного совета во все уголки Ширвана поскакали гонцы, которые везли многократно размноженное на тонкой багдадской бумаге послание.

В послании было написано:

"До нас дошла весть, что почитаемый Хаккоя Сеид Али вернулся из дервишеских странствий и ищет нас в нашей прежней резиденции. Передайте мой отеческий привет дорогому и любимому дервишу и велите, не задерживаясь более в Баку, отправиться в Шемаху. У городских ворот его встретит человек нашего друга Амина Махрама и отведет на тайную квартиру к Юсифу и Махмуду, которые введут его в курс дела. Вместе с ними Сеид Али отправится к высокому минбару, дабы свершить намаз перед Высокоименитым и передать ему наши пожелания. Не приведи бог попасться ему на глаза одному человеку. Передайте Сеиду, что в Шемаху прибыло множество переодетых людей из армии. Некто из сановников Высокоименитого приютил их и укрывает у себя, но где именно, того мои дервиши не могут выяснить бот уже более месяца. Если Сеид попадется им в руки - все погибнет. На случай, если с Сеидом стрясется беда, я поручил Юсифу и Махмуду известить о том Амина Махрама, дабы он свершил намаз перед высоким минбаром и обратился к Высокоименитому с просьбой о содействии. Сеид, однако, должен помнить, что просьба Амина Махрама может быть не услышана. Дела наши приняли такой оборот, что, вопреки моей безграничной любви к дорогому дервишу и горячему желанию видеть его подле себя, я вынужден сознательно бросить его в объятия опасности. Ибо вся моя надежда - на силу его слова и на его намаз. Он один способен вызволить нас из подполья".

Послание не имело ни адреса, ни подписи, но мюриды по прочтении распознавали авторство Фазла и по известным им символам истолковывали письмо. "Хакк" - означало Фазл, "высокий минбар" - шахский трон, "Высокоименитый" сам шах, "один человек" - шейх Азам, "армия" - тимуриды, "свершить намаз" вести тайные переговоры. Из послания следовало, что Фазл не видит иных путей спасения, кроме тайных переговоров вернувшегося из дальних странствий дервиша Сеида Али с шахом.

Мюридам по прочтении письма стало ясно, что Фазлу недолго оставаться в батинитах (Батинит - здесь: подпольщик - ред.) и в ближайшие дни произойдут решающие события, добрый или злой исход которых всецело зависит от воли ширваншаха Ибрагима.

Волнения мюридов, их готовность к восстанию сменились напряженным ожиданием. Все чаяли вести из дворца Гюлистан, сплошной серокаменной громадой высящегося на склоне горы над Шемахой.

2

По свидетельству летописца Шами, за двенадцать лет до описываемых событий, ранней весной тысяча триста восемьдесят второго года в Ширване произошло восстание, свергшее династию Кесранидов и положившее конец персидскому владычеству, но во всей стране один лишь человек не знал и не ведал о нем, и человек этот был Ибрагим.

Распахав на паре быков пашню и притомившись, к полудню он прилег отдохнуть под деревом и заснул. Посланцы восставшего аснафа и земледельцев нашли Ибрагима сладко спящим на голой земле и, не решаясь разбудить, возвели над ним шатер, чтобы солнце не било ему в глаза, и, рассевшись вокруг, стали ждать его пробуждения.

"Надо ж такому быть, - умиленно-радостно перешептывались представители ремесленных общин, - надо ж случиться такому: мы шли на смерть и проливали кровь ради справедливости, а справедливость - вот она, спит и ни о чем таком не ведает. И во сне небось не видит, что шахом стала".

Крестьяне же, глядя на распряженных быков, на соху, на комья земли, приставшие к рукам спящего Ибрагима, плакали от счастья и приговаривали: "Сподобились! Дожили до дня радостного, когда свой брат землепашец на шахский трон сядет!", "И пахарь, стало быть, шахом стать может!", "Взошла над Ширваном звезда счастья!>

По словам летописца, Ибрагим, проснувшись и увидев над головой шатер, а вокруг сидящих в ожидании незнакомых людей, изумлен был несказанно. Представители же посланцев сказали: нам, мол, из истории ведомо, что ты происходишь из славного рода нашего справедливого шаха Манучехра, к тому же ты свой человек, землепашец, знаешь, каково жить и растить детей под кнутом гнета; опять же, на нас, слыхать, Тимурленок походом собирается, и Тохтамыш-хан, слыхать, на земли наши зарится; нам свой родной человек на троне нужен, чтобы цену нам знал, не давил чтобы налогами, от чужеземцев защищал, из числа детей наших единокровных армию надежную собрал для защиты земли нашей от грабежей и побоищ; а посему, хочешь не хочешь, мы всем миром шахом тебя поставили. Вот царский выезд Кесранидов, кони отборные в драгоценной сбруе, зови жену и детей, поедем, садись на шахство.

Летописец, с почтительным умилением поведавший об этом удивительном происшествии из жизни нового ширван-шаха, конечно же знал, что, и распахивая пашню, Ибрагим вовсе не был пахарем, что неподалеку от пашни, в его именин, и подалее, в Дербенте, жило множество его родственников, которые задолго до восстания распространяли по всему Ширвану весть о том, что в скором будущем из рода Манучехра Справедливого (Манучехр II 1096 - 1120 гг. - ред.), со дня смерти которого прошло более двухсот шестидесяти лет, объявится такой же справедливый шах, и шахом этим будет Ибрагим. Однако летописец ни словом не упоминает дербентских родственников Ибрагима. Скажи он о родичах, искусно плетущих сказку о грядущем шахе из рода Манучехра Справедливого и завлекающих в ее сеть народ ширванский, ему бы задали резонный вопрос: мол, как же могло случиться, что Ибрагим не ведал об этих разговорах и спал безмятежно в тот самый день, когда весь Ширван, взявшись за оружие, восстал? Резонный вопрос-смерть для сказки. Возможно, летописец не хотел портить сказку о шахе-землепашце и попросту опустил некоторые подробности. А может быть, он не был волен выбирать между правдой, как она была, и сказкой, ибо сказки, создаваемые, сильными мира сего, обретают, как водится, лучину правды.

Правда же заключалась в том, что Ибрагим сам был из династии Кесранидов. Сын дербентского правителя Мухаммеда ибн Кейгубада, родного дяди по отцу последнему кесранидскому ширваншаху Хушенку ибн Кавусу ибн Кейгубаду, перс по происхождению, он принадлежал к ветви большого рода Кесранидов, породнившегося с азербайджанцами и именовавшегося как в официальной родословной книге "Седжере", так и народе по родовому ширванскому владению- Дербенди. Принц Хушенк, унаследовав престол своего отца Кавуса ибн Кейгубада и став ширваншахом, ограничил своего дядю Мухаммеда в его правах и владениях, а его старшего сына Ибрагима, уродившегося большими голубыми глазами и золотистыми волосами в мать-азербайджанку, сочтя его опасным для трона, отослал в поместье под Шеки, подальше от Дербента и Шемахи. Ибрагим, проживши там до возраста возмужалости, как говорит Шами, то есть до сорока, и перевалив его, заснув в один прекрасный день на голой земле и проснувшись в царском шатре, знал заранее и о дне восстания и свержения трона тирана, и даже о дне казии своего двоюродного брата Хушенка. Потому что, хотя в день восстания он пахал землю, на тайном совете глав восстания-уста-баши и дербентских родичей - он тем не менее присутствовал и самолично назначил день восстания и дал приказ о казии Хушенка. Было оговорено также, что в этот день представители повстанцев найдут его на пашне за сохой: так советовал его наставник и старый друг отца, кази Баязид, и совет был одобрен и принят Ибрагимом.

Вот почему в первый день весны, двадцать первого марта тысяча триста восемьдесят второго года, он, поработав в охотку, устал с непривычки и заснул. Одно лишь это обстоятельство не было заранее предопределено, да и кто мог предвидеть, что в день, когда кончится наконец унизительная жизнь под надзором старост Хушенка, сон сморит его и повстанцы возведут над ним шатер? Открыв глаза и увидев над собой купол шатра, он действительно удивился. Не в такой, конечно, степени, чтобы у него отнялась речь, - это был миг. Заметив среди повстанцев своего сына Гёвхаршаха с раскрасневшимся от счастья лицом и знакомых устабаши с кривыми дагестанскими мечами на поясах, какими он в юности состязался в Дербенте с местными багадурами, он тотчас все понял, но, сдержав свое ликование, не выдал себя ничем.

Не будь тут Гёвхаршаха, Ибрагим, может быть, даже спросил бы их: "Кто вы и что вам надобно от меня". Но ему не хотелось выглядеть лицедеем перед сыном, который поклонялся его мужеству и мудрости, и он молча смотрел на окруживших его повстанцев, долгие годы спустя вспоминавших, как не#егко им было уговорить потомка Манучехра взять в свои руки бразды правления, и так никогда не узнавших, какая таилась улыбка в глубине голубых его глаз, за частоколом густых ресниц в тот самый миг, когда они смиренно просили его. Потому что Ибрагим не открывал тончайших движений души даже наследнику, которого называл любовно "мой Гёв-хар, мой драгоценный камень*. Таков был ширваншах Ибрагим.

Еще при заключении договора с эмиром Тимуром он знал, что высочайшее позволение одному ширваншаху среди прочих правителей во всем улусе наследника Мираншаха - от Дербента и до Багдада и от Хамадана до границ Рума, на огромной территории, подвластной когда-то потомку Чингисхана Казан-хану Хулакиду, держать собственную армию придется не по нраву Мираншаху. Последний терпеть не мог никаких проявлений независимости во владениях Хулакида, чьим законным воспреемником считал себя и, тем более, не желал терпеть независимости предприимчивого Ибрагима, незаконно с помощью мятежа захватившего власть; при встрече смотрел на шаха с откровенной ненавистью и говорил с ним раздраженно и даже истерично... Эмиру Тимуру перевалило за шестьдесят: правая половина тела, израненная в молодости стрелами, иссохла, а правая рука и нога, по словам очевидцев, побелели как свечки; в длительных переходах он большую часть пути проделывал лежа в арбе, наполненной сеном, морской травой или же шерстью; в горных же и холмистых местностях, пересаживаясь на коня, крепко стиснув зубы, угрюмо молчал.

Все это вынуждало Ибрагима смотреть в будущее, когда власть эмира Тимура перейдет в руки его наследника Мираншаха, предусмотреть, что сулит это ему и его стране, заранее быть готовым и по возможности принимать меры... Семь лет назад, когда шейх Фазлуллах только что прибыл в Ширван, Ибрагим вызвал во дворец Гюлистан на меджлис правителя Баку гаджи Фиридуна и велел ему предоставить шейху резиденцию в Баку, а мюридов его пристроить в мастерские и лавки. Против этого предложения возразил шейх Азам, а за ним почти все члены высокого меджлиса, даже визирь визирей кази Баязид, стоявший, как обычно, словно тень, по правую руку шаха и ловивший каждое его слово. "Из двенадцати суфитских течений десять считаются допустимыми, два - неприемлемы, вредны и опасны, из двух же наиболее опасное-хуруфитское", - говорили члены высокого меджлиса. "Ученье Фазлуллаха - это ересь. Оно не делает различия между мусульманином, и христианином, иудеем и идолопоклонником. По Фазлуллаху, и пылинка, и песчинка, и пес паршивый, и стервятник есть бог", - говорили они.

С тех пор как Ибрагим взошел на трон, его вельможи впервые так резко и единодушно возражали ему. Он сидел с неподвижно-каменным лицом, прикрыв глаза длинными ресницами, уйдя в себя, как в наглухо запертую крепость.

Если не считать личных телохранителей шаха, недвижно замерших позади трона, прижимая левой рукой к груди небольшие, окаймленные серебряной насечкой щиты, правую держа на рукояти мечей, если не считать их, ибо они не имели права голоса, то на меджлисе, проходившем весьма бурно, молчали только двое наследник Гёвхаршах и глава ширваншахских купцов гаджи Нейматуллах. Когда Ибрагим, взмахнув ресницами, посмотрел на гаджи Нейматуллаха, сидевшего в самом конце тронного зала, тот мигом сообразил, чего ждет от него шах, и, обхватив свой огромный, свисавший над кушаком живот, чтобы встать, начал речь, тряся при каждом слове двойным подбородком:

- Мир стоит на Каф-нуне (Каф-нун - буквы алфавита "К" и "Н", из сочетания которыл образуется божье слово "Кои" - "Быть сему" - ред.). Наш долг повелевает нам почитать и оказывать содействие людям Слова и Разума, а стало быть, и шейха Фазлуллаха... Все сотворил единый бог- и добро, и зло, и чистое, и поганое, и кошек, и собак, и воронье, и прочих стервятников. Если Фазлуллах и в этих тварях видит признаки бога, значит, его глаз зорче нашего.

Зная долготерпение своего шаха и истинно царственный его вкус к словопрениям, участники меджлиса ждали теперь, что он обратит свои взоры на шейха Азама, который один мог достойно и со знанием дела опровергнуть логичное, хоть и краткое, выступление гаджи Нейматуллаха. Но едва последний закончил свою речь, как Ибрагим поднялся с трона. "Шейх Фазлуллах - враг нашего врага. Если даже учение его - ересь, сам он нужен нам", - сказал он, и на этом меджлис завершился.

Всего год прошел со времени заключения договора с эмиром Тимуром, благодаря чему в Ширване, знаменитом своими шелками и прочими богатствами и постоянно из-за них терпевшем грабительские набеги ближних и дальних правителей, наступили наконец мир и благоденствие. Участники высокого меджлиса, как и все ширванские вельможи, еще жили торжеством благословенного дня заключения договора, вследствие которого по дорогам беспрепятственно ходили верблюжьи караваны, доставляя из червоводен, раскиданных во множестве в Аране вдоль Куры, а также среди тутовников меж Шемахой и Маразами, в городские шелкопрядильни драгоценные коконы, ценившиеся на вес золота, зная, что их караванам не угрожают отныне разбойничьи набеги, .и считая тимуридов, сновавших по дорогам, не врагами, а друзьями и защитниками, эмира же Тимура и его наследника Миран-щаха - крепостью и щитом Ширвана, благословенного островка, счастливо уцелевшего в залитом кровью мире.

Во всех мечетях в праздничные дни читали хутбу - благословение эмиру Тимуру; в будни же называли в пятикратном намазе имя его среди святых имен, и все разговоры при дворе - как частные, так и официальные - начинались здравицей в честь могущественного союзника и покровителя. Вельможи не подозревали о враждебном отношении Мираншаха к Ибрагиму, равно как и о далеко идущих замыслах Ибрагима, и, протестуя против еретического учения Фазлуллаха, никак не полагали, что носители его, трактующие о таких умозрительных и отвлеченных предметах, как вселенная человек, бог, явятся самыми что ни на есть действительным врагами эмира Тимура. Никто из них, кроме разве что принца Гёвхаршаха, не понял смысла слов Ибрагима о "враге наших врагов", и никто, понятное дело, не связал их с Тимуром. Вот почему меджлис окончился в пользу хуруфитов, и Фазлуллах, получив резиденцию в Баку, обосновался там.

В течение семи лет, прошедших с того меджлиса, как ни ширилось царство Тимура, обретая все новую мощь, и как ни гремело имя эмира самаркандского, заслужившего славу несокрушимого завоевателя, повсюду, где ступала нога дервишей Фазла, сотни тысяч людей выходили из повиновения и становились батинитами; многие же укрывались в неприступных горах в ожиданий дня Фазла, когда в городских общинах аснафа выступят батиниты, а горы и скалы обрушатся на тимуридов. Это-то и нужно было Ибрагиму. По его мысли, шейх Фазлуллах уже сделал свое дело, продолжить следовало не ему. Пришедши семь лет тому назад в Ширван обыкновенным шейхом, он именовался ныне шейхом Великой среды (Великая среда - вселенная, термин хуруфитов - ред.), Натигом-оратором, человеком-богом и превратился в объект поклонения не только в странах, стонущих под игом Тимура, но и в самом Ширване среди многочисленного аснафа. Тайная резиденция Фазлуллаха в Баку, так же как и то обстоятельство, что очаг хуруфизма находится в Ширване, ни для кого уже не составляло тайны. То ли по изменническому умыслу, то ли стараниями дервишей-хабаргиров, ходивших по ширванским дорогам без боязни и запретов, до Мираншаха дошла хранимая в строжайшей тайне весть о связях шаха с хуруфитами. Все разговоры сейчас вертелись вокруг этого и могли разрешиться или победой Мираншаха, который, убедив повелителя в измене Ибрагима, придет наконец к долгожданной цели, или торжеством Ибрагима, который должен, как то положено верному союзнику, отправиться навстречу эмиру Тимуру, победоносно возвращающемуся из Багдадского похода, с вескими доказательствами своей вражды к хуруфитам и дружбы и повиновения повелителю.

Над лабиринтом подземных ходов между жилым зданием дворца Голистан ханегой и шахской мечетью простиралась широкая беломраморная площадь. Вечером того дня, когда Амин Махрам сообщил шаху с нарочным о прибытии посла Фазла, Сеида Али, в сопровождении двух товарищей, Ибрагим пересекал эту площадь по направлению к Главным воротам.

Так как был час душевного покоя и близости к аллаху, вся семья и приближенные шаха находились в молельне с высоким куполом, перед михрабом, обращенным к Кыбле. Ибрагим тоже был там, с ними. В голубой мантии поверх белого чекменя и в белоснежной чалме, как положено в часы молитв, он свершал свой вечерний намаз, стоя между шейхом Азамом и кази Баязидом, и сосредоточенно, не пропуская ни слова из суры, произносимой мукеббиром руководителем намаза, слушал и молился. Но мысли уносились к послу Фазла, и в середине службы, сославшись на то, что душа его просит уединения, он покинул молельню, расположенную на первом этаже, и поднялся к себе, в покой уединения. Ханега была построена таким образом, что голос мукеббира, проникая сквозь каменные стены и перекрытия, достигая сводов покоя уединения на втором этаже и эхом отражаясь от них, звучал так же отчетливо, как внизу, в молельне. И когда Ибрагиму случалось, как сегодня, уйти с середины службы, он слушал продолжение суры, поднимаясь по лестнице; окончание же ее повторял, преклонив колена на молитвенном коврике в покое уединения. Ежедневный пятиразовый намаз, по получасу - самое меньшее - каждый, отнимал так много времени, что Ибрагим, когда не позволяли дела, как ни грешно было пропускать, объединял два-три намаза и творил их зараз; порою же, как сейчас, озабоченный делами мирскими, чувствуя отдаленность от всего святого, удалялся на полуслове к себе, в покой уединения.

Среди тайн, ставших явными, одна, пока нераскрытая, особенно заботила шаха. Ее разоблачения он боялся пуще смерти. Амин Махрам - друг Фазла, и Гёвхаршах - первенец и наследник Ибрагима, было одно и то же лицо. Семь долгих лет Ибрагим с особой предусмотрительностью и тщательностью оберегал страшную тайну. Утром, получив сообщение, что Гёвхаршах, не доверяя никому судеб посла и его товарищей, решился лично проводить их во дворец, чтобы уберечь и защитить их своим присутствием, Ибрагим, встревоженный безрассудным риском сына, тотчас отправил гонца, обратно с повелением принцу привести послов во время вечернего намаза, за которым последует час душевного покоя и близости к богу - самый долгий и несуетный час во дворце Гюлистан.

Судьба послов была предрешена. Дыхание еретиков, по утверждению шейха Азама, ядовито и исполнено злых чар, и, дабы не подвергаться их влиянию, следует арестовать их у ворот, не впуская в посольский покой и, тем паче, в тронный зал. Шейх Азам считал необходимым свое присутствие при аресте послов, ибо только ему, садраддину, посильно словом своим обезвредить халифа Фазлуллаха Сеида Али, который, как известно, зачаровывает смертных искусительными речами, и Ибрагиму ничего не оставалось, как согласиться на требование председателя религии.

Теперь, однако, дело в корне менялось. Шейху Азаму никак не следовало видеть принца Гёвхаршаха в обществе отлученных от религии еретиков. Поэтому Ибрагим ни словом не обмолвился об утреннем гонце и, удаляясь с вечернего намаза, попросил шейха Азама не уходить в мечеть, где он обычно проводил час душевного спокойствия, а остаться в молельне, чтобы почитать принцам из Жития имамов. Ибрагим знал, что привычка к тайной деятельности, с юных лет вошедшая ему в плоть и кровь, сделала его чрезмерно осторожным и осмотрительным. Очень возможно, шейх Азам и не усмотрит ничего подозрительного в том, что, отправившись еще зимою, когда горы были покрыты снегом, с вооруженным отрядом на поиски Фазлуллаха, принц Гёвхаршах не сыскал его до самой весны и вернулся без него, но с его послами. Но Ибрагим знал и то, что шейх Азам, потерявший покой и сон с тех времен, как хуруфиты обосновались в Ширване, нынче, заполучив официальную фитву об их отлучении, суде и казии, никого не пощадит и способен обвинять в пособничестве еретикам самого принца Гёвхаршаха, не пожалеть его ума, красоты и доброты, светом которой озарен Ширван. Обвинить и потребовать его казии.

И поэтому, когда юный гулам сообщил Ибрагиму в покое уединения о том, что принц с послами подходят к воротам, он, подобрав полы своей голубой мантии и бесшумно спускаясь по лестнице, все еще с опаской думал о шейхе Азаме и, приостановившись, постоял на лестничной площадке в слабом, процеженном сквозь цветные стекла шестигранного шебеке - единственного стрельчатого окна молельни - свете, прислушался и, убедившись, что шейх уже начал чтение Жития своим звучным выразительным голосом, спустился, вышел на беломраморную площадь и направился к Главным дворцовым воротам, освещенным множеством факелов, в свете которых мерцало оружие отборного отряда аскерхасов (Аскерхасы - дословно: чистое воинство, личное отборное войско ширваншаха - ред.).

По пути справа и слева от шаха возникали статные фигуры в черных суконных чекменях и желтых сафьяновых сапогах, вооруженные небольшими, отделанными серебряной насечкой щитами и обнаженными мечами.

Дербентские родственники Ибрагима по материнской линии, денно и нощно охранявшие его в годы шекинской ссылки, они и теперь отказывались уйти на покой и добровольно служили ему телохранителями. Все они были уже немолоды, имели в Шемахе свои особняки с многочисленной челядью, а в окрестностях - по большому участку тутовых садов и по два-три десятка червоводен. Ибрагим давно уж даровал им право на покой и жизнь в кругу семьи, но они, ссылаясь на смутные времена, в кои куда как трудно отличить врага от друга, не соглашались оставить его, и он сейчас в сопровождении родичей-телохранителей неспешно приближался к стройно стоявшему у Главных ворот отряду аскерхасов. Навстречу ему выступил высокий молодой человек и склонился в поклоне. Это был принц Гёвхаршах. Голубое павлинье перо на серо-стальном шлеме, повязка из голубой тирьмы, стягивающая шлем на лбу и висках и узлом повязанная на затылке, серо-стальная кольчуга, даже конь серой масти, с которого принц только что, видимо, спешился и которого с трудом удерживали два конюха, - все было под цвет небес. Мягкие золотистые, как у отца в юности, усы и бородка выгорели на солнце и ветру и стали жесткими, на загоревшем до черноты лице еще больше н прозрачнее светились голубые миндалевидные глаза.

У Ибрагима было восемь сыновей, и первенца Гёвхаршаха он любил равно, если не больше остальных семерых вместе. Встречаясь после пяти-шестидневной разлуки, он едва сдерживался, чтобы не прижать к груди, как младенца, этого стройного, как кипарис, длинноногого и длиннорукого богатыря. Во дворце Гюлистан, как и по всей Шемахе, много толковали о любви шаха к наследнику, связывая и объясняя ее любовью к покойной матери, от которой Гёвхаршах, как и отец его, унаследовал большие голубые глаза и золотистые волосы. Но родичи-телохранители знали, что причина глубокой привязанности шаха кроется не только в разительное внешнем сходстве сына с бабушкой. Сопутствуя Ибрагиму с детства, переселившись с ним из Дербента под шекинское поместье, оттуда в Шемаху, они не забывали, что Ибрагима разлучили с матерью в очень юном возрасте, почти ребенком. Гёвхаршах, подросши и едва научившись держаться в седле, втайне от бдительного ока старост Хушеика, часто уезжал в Дербент погостить у бабушки и по возвращении в отцовское поместье читал отцу бабушкины баяты. В тяжелые, унизительные годы, когда Ибрагим жил той же жизнью, что и его будущие подданые, ремесленники и крестьяне, частенько тайно навещавшие его, он, походив за сохой и устав изрядно, ложился отдохнуть под деревом на краю пашни, клал голову на колени сыну, и Гёвхаршах, с ранних лет трогавший своей недетской чуткостью, начинал, напевать бабушкины баяты:

Ах, не плачь, не рви мне сердце, не кричи!

На замке фортуны дверцы, помолчи!

Но однажды отопрутся и они.

Ах, не плачь, она отдаст тебе ключи.

Стихи в книге переведены А. Ахундовой.

Как ни печальны и горестны были те баяты, в них не было ни вздохов, ни слез. В самой их горечи крылась надежда, во мраке - свет. Напевая их, первенец Гёвхаршах и сам становился для отца надеждой и светом. Сев на коней вместе с дядей Бахлулом накануне восстания и прощаясь с отцом, Гёвхаршах опять запел баяты бабушки, и долго еще, провожая их взглядом, Ибрагим слышал голос сына. И вот уже всадники скрылись за холмом, а звуки баяты все еще доносились до него. На другой день, когда к Ибрагиму пришли родственники и рассказали, что Гёвхаршах повел повстанцев на Шемаху с баяты на устах, у него в глазах задрожали слезы, он улыбнулся и сказал: "Если что и свалит Кесранидов, так это баяты моей матери".

В день коронации Ибрагим, скинув серую чуху и островерхую папаху и облачившись в расшитую золотом красную мантию, надев корону с большой срединной бирюзой, пригласил к себе предводителей восстания, чтобы одарить их по заслугам. Гёвхаршаху, одному из предводителей, принцу по крови и наследнику шах жаловал серых карабахских скакунов, хотя в личной конюшне казненного братца Хушенка стояли кони куда более ценных мастей; потом он собственноручно повязал сыну поверх шлема голубую повязку из дорогой тирьмы и украсил шлем голубым павлиньим пером.. Не все тогда поняли, почему шах одевает своего наследника во все голубое, если цветом шахства объявлен красный, но никто не спросил, а Ибрагим, чтобы не вызвать зависти к любимцу, не стал пояснять, что жалует его голубым цветом в знак высокой чистоты. К отцовской любви его к наследнику примешивалась нежность баяты - память о матери, и, возможно, поэтому при встрече с сыном после пяти-шестидневной разлуки ему стоило труда сдержаться и не прижать его к груди. Но в этот вечер он встретил сына суровым взглядом.

Молодые багадуры, сыновья аснафа, добровольно отданные родителями в постоянную воинскую службу шаха и прошедшие выучку под началом Гёвхаршаха, приложив левую руку к изображению бычьей головы на латах, символизирующей тотем шнрваншахов и опору земли, а правую держа на рукояти, склонились вслед за принцем в низком поклоне перед шахом. Но Ибрагим даже взглядом не удостоил их, ибо, изъездив Ширван вдоль и поперек, они вернулись с пустыми руками. Мельком взглянув на начальника темницы, подошедшего в сопровождении своих ключников и ставшего поодаль в ожидании приказа, Ибрагим шагнул вперед и увидел наконец одетых во все белое послов Фазла.

3

Их было трое.

Гевхаршах представил вначале всех троих как послов шейха Фазлуллаха, а затем стал называть поименно. Стоявшего на два-три шага впереди своих товарищей высокого молодого человека - Сеидом Али ибн Мухаммедом. Позади него стоял человек могучего телосложения с неопределеннами чертами и странно ускользающим выражением лица, так, что всем, кто видел его, в первую минуту казалось, что он уже видели его, а в следующую - что видят впервые. Человека, с этим переменчивым знакомо-незнакомым лицом принц назвал мовланой Махмудом. И, наконец, третьего - круглолицего, приземистого крепыша - раисом Юсифом.

Ибрагим почти ничего не знал о халифах Фазла, работавших тайно в разных городах и тайно встречавшихся с ним, хотя в последнее время довольно часто слышал имя раиса Юсифа. По сведениям Амина Махрама, Юсиф - уроженок Тебриза, был мясником в общине ахи (Ахи - дословно: брат мой, обозначение могучих цеховых сообществ, широко распространенных на Ближнем Востоке - ред.), но, поскольку ахи довольствовались братством и не вмешивались в государственные и религиозные дела, он ушел от них и некоторое время служил в войске тебризского султана Ахмеда Джелаири, после чего наконец примкнул к хуруфитам. Получив звание "мюрида Фазла", Юсиф стал раисом тайной тебризской резиденции Фазла, известной под названием Ахи Гассаб.

Покинув Тебриз, он неожиданно удостоился назначения халифом Фазла и раисом его бакинской резиденции. Когда же фазл вынужденно покидал Баку, то препоручил раису Юсифу все обязанности ширванского халифа мовланы Махмуда. Поэтому, едва Гевхаршах назвал раиса Юсифа, Ибрагим тотчас подумал, что Фазлуллаха, по-видимому, укрывает этот воин-халиф. Но все его внимание было приковано к стоящему впереди молодому человеку.

Он давно знал этого поэта, чьи газели и рубай не сходили с уст ширванских певцов.

В первые годы его правления в Шемахе был очень известен поэт по имени Катиби. Услаждавший слух придворных во дворце во времена Хушенка, Катиби встретил Ибрагима касыдой - одной в честь его восшествия на трон и получил невиданное по тем временам вознаграждение - десять тысяч золотых динар. Но в день коронации предводители восстания вдруг зашумели на пиршестве и потребовали, чтобы поэт восславил шаха-землепашца на всем понятном языке, и Катиби, слагавший свои стихи на фарси, сказал по-тюркски одну-единственную фразу. "Из колючки розу не вырастить", - сказал он и с этими словами покинул дворец и предался с тех пор разгулу с друзьями-поэтами.

Ибрагим, завершив свое обучение в медресе кази Баязада, дополнял его чтением книг по политике и государственному управлению, которые брал в книгохранилище учителя, и с тем же увлечением читал поэтические диваны восточных поэтов, в особенности же любил произведения Низами, Хагани, Фелеки, Абул-Улы, Бейлакани; никогда не забывал, посредством чего прославился во всем Ширване потомок Манучехра, живший в скромном поместье под Шеки, и знал цену слову. Вот почему он не мог простить, что Катиби обидели и, в сущности, отлучили от дворца, за ним же ушли и все остальные поэты.

На торжественный пир в честь заключения договора с эмиром Тимуром не явилось ни одного поэта, и Ибрагим приказал виновным срочно разыскать Катиби с его друзьями-поэтами, пропадавшими нынче в питейных домах, извиниться перед ними и пригласить во дворец. И, кроме того, велел огласить приглашение всем, кто обладал даром слагать стихи, явиться на праздник в Гюлистан. Среди тех, кто обидел Катиби, был недавно назначенный на пост правителя Баку и председателя моря гаджи Фиридун. Растерявшись от неожиданной суровости обычно благожелательного шаха, подданные немедля разошлись на поиски, и ушедший с ними гаджи Фиридун вернулся вскоре и привел с собой бледного, с большими и черными как, ночь, глазами юношу, отрекомендовав его поэтом Гусейни.

Юному поэту было лет шестнадцать-семнадцать. Он был еще безус. Но, выросший и воспитанный, по-видимому, в достойной семье, он без скованности и с достоинством, хотя и сдержанно, сказал, что не находит слов для восхваления шаха-землепашца. Гаджи Фиридун растерялся, и юноша, заметив это, посмотрел на Катиби, который, сидя по правую руку шаха рядом с кази Баязидом, попивал вино из золотой чаши, и сказал с мудрой и странной для его возраста всепонимающей улыбкой: "Но я могу вырастить розу из колючки", - и одной этой фразой доказал, что он знаток и ценитель слова.

Ибрагим слушал в тот день и потом несколько раз рубай и газели, которые юноша читал, подыгрывая себе на уде. Ибрагиму особенно понравились рубай юного поэта, они напоминали ему баяты его матери, и, ощутив силу стихов, сложенных на колючем мужицком языке, о" поручил не выпускать юношу из виду, оберегать его от общества ширванских поэтов - завсегдатаев питейных домов, потому что, созрел. этот юноша станет прекраснейшим цветком дворца Гюлистан, лучшим эдибом шаха и любимцем всего Ширвана.

Но вскоре Ибрагиму сообщили, что юный поэт покинул Шемаху. Говорили, что, влюбившись в дочь шейха Фазлуллаха, проживающего в Баку, он ушел бродить, подобно Мед-жнуну, ибо ее не отдали за него. Говорили, что, начитавшись книг шейха, стал хуруфитом и бродит дервишем в разоренных тимуридами городах и селах. Словом, он исчез и больше не появлялся.

В первые годы своего правления Ибрагим часто заезжал в Баку для помощи гаджи Фиридуну в деле восстановления морской торговли солью, нефтью и рыбой. В одну из таких поездок он стал свидетелем удивительного зрелища. Молодой человек с лицом янтарного цвета, длинный и худой, как жердь, стоя на каменной базарной ограде, громко читал народу, вышедшему встречать шаха, стихи, в которых то и дело звучали слова "Анал-Хакк!".

Ибрагим оглянулся на гаджи Фиридуна. "Этот юноша, он что, с неба свалился? Не знает, что слов этих нельзя произносить вслух? Позови его к себе и сделай внушение, чтобы это не повторилось", - сказал он гаджи Фиридуну, но правитель Баку уклонился от повеления. "Это Насими, шах мой, - ответил он. - Его устад, шейх Великой среды, и тот не запрещает ему этих слов, кто ж таков я, чтоб запретить ему?"

Ибрагим придержал коня, внимательно вгляделся в Насими и узнал в нем юношу, читавшего во дворце Гюлистан под псевдонимом Гусейни.

Кази Баязид, ехавший, как обычно, справа от шаха, заметив живой интерес на лице Ибрагима, обращенном к юноше посоветовал: "Ну, раз уж он сыскался, вели ему ждать нас здесь и никуда не отлучаться, на обратном пути заберем его с собой!"

Визирь визирей знал, что вечно хмельные Катиби и его друзья не по сердцу шаху. Но Ибрагим, обратив внимание визиря на белоснежную хиргу поэта, сказал: "Нет, кази, он мне не подвластен".

Спустя годы "неподвластный" поэт появился в облике халифа Фазла под именем Сеида Али, и Ибрагим, забыв было про то, что это посол Фазлуллаха, залюбовался им. Очаровавший его еще в ранней юности степенным не по возрасту достоинством, поразивший затем неосторожными выкриками на базаре, сейчас поэт пленил его физическим совершенством.

В действительности Насими был вовсе не так широк в плечах, как казался, широкоплечим его делала белая хирга, сшитая под прямым углом от плеча, и, как у всех высоких и худых людей, у него была несколько впалая грудь. И если многих, как сейчас Ибрагима, поражала мужественная красота Насими, то крылась она, несомненно, в аскетически янтарном цвете его лица, в глубине его темных глаз, во вскинутой голове, во всей его гордой осанке. Ибрагим, не избалованный мудрым и дальновидным окружением, обреченный на самостоятельность, весьма похожую на одиночество, не доверявший никому, кроме принца Гёвхаршаха, смотрел на поэта долгим взглядом, как если бы сожалел, что это воплощенное величие служит не ему, а кому-то другому. И спокойным, даже печальным голосом, никак не вязавшимся с тем гневным состоянием духа, в котором он пришел сюда, спросил: "С каких же это пор поэт, известный некогда в Ширване как Гусейни, стал называться Сеидом Али Насими?"

Насими улыбнулся своей всепонимающей улыбкой.

- Шах мой, я зовусь Сеидом Али со дня рождения, - сказал он. - Мой предок был сеидом. Али - это имя, которое прошептал мне на ухо отец - суфий, славивший в новорожденном сыне могущество имама Али. Гусейни же я подписывался в честь Гусейна Халладжа.

Судя по тому, что послов не допустили во дворец и неуважительно остановили у ворот, с ними и говорить-то не собирались, но шах слушал с вниманием, и Насими продолжал:

- Имадеддин - опора веры - мое второе имя. Насими же - дыхание уст его - я разумею своего Устада... При этих словах Ибрагим помрачнел.

- Я вызывал шейха Фазлуллаха! - сказал он глухим голосом. - Где шейх?

Наследник, телохранители и багадуры напряженно ждали ответа. Как посол объяснит укрывательство шейха и чем обоснует его?

Насими ответил коротко:

- Фазл вездесущ, шах мой!

Шах и все вместе с ним вздрогнули от неожиданности. Согласно Корану, слово "вездесущ" относится к единому богу, и говорить так о смертном есть непростительный грех. К тому же шах уловил в ответе посла некий скрытый смысл, не понятый присутствующими, за исключением разве что наследного принца. Ибрагим знал, что хуруфиты называли Фазлуллаха Хакком - богом, что слово его считается словом Хакка, и воля - волей Хакка, и не то сейчас поразило его, что Насими говорит о Фазле как о боге, а то, что, называя своего Устада вездесущим, он дает понять, что Фазла, как и бога, невозможно ни увидеть, ни коснуться и что вызвать его пред очи шаха - все равно что вызвать самого бога, и, следовательно, попытки шаха сыскать его напрасны и обречены на провал. Вот какой смысл уловил шах в слове "вездесущ" и вот почему это слово вонзилось в него как ядовитая стрела.

- Передай Фазлуллаху, - холодно приказал шах, - что, если он не явится до утреннего намаза, его халифы будут казнены!

Предвидя такой оборот, Насими, встретившись на тайной квартире со своими товарищами, предупредил их об этой возможности. Толкуя письмо Фазла как личное поручение "свершить намаз перед высоким минбаром", то есть довести до ушей шаха мерамнамэ - программу хуруфитов, Насими просил Юсифа и Махмуда остаться и не сопровождать его во дворец, ибо шах мог задержать халифов как заложников и потребовать выдачи Фазла. Юсиф, иронически усмехнувшись в ответ, спросил: с чего это поэт, известный своей неосторожностью, стал вдруг таким осмотрительным? Не для того ли, чтобы в случае удачи приписать себе одному заслугу спасения Фазла? Насими отвечал, что осмотрительности и осторожности требует чрезвычайное положение, ибо речь идет о жизни и смерти Устада.

Тогда товарищи его распахнули свои хирги и показали привязанные кушаками к телу тяжелые книги в кожаных переплетах. "Если ты сможешь, - сказали они, пронести эти книги, то иди один. Но помни, что у шейха Азама во дворце Гюлистан тысячи глаз и ушей, и если он, паче чаяния, узнает, что к шаху явился посол Фазла, да еще с "Книгой вечности" - "Джавиданнамэ", то немедля велит сжечь книгу, а в придачу и самого посла". На это возразить было нечего, и, для того чтобы донести книги в целости и сохранности до шаха, Насими согласился на сопровождение товарищей.

Всю дорогу, пока они шли из тайной квартиры к месту условленной встречи с Амином Махрамом, и потом, когда в его сопровождении шли сюда, во дворец, где их неожиданно встретил отряд аскерхасов во главе с багадурами, все время, пока шел разговор с шахом, мысль Насими была сосредоточена на товарищах, у которых под хиргой таились книги. Арест халифов означал, что книги попадут в руки врага, это же, в свою очередь, означало раскрытие тайны и провал Намаза перед Высоким минбаром. Вот почему, когда шах сказал о казни халифов, Насими, изменившись в лице, сказал, твердо глядя шаху в глаза:

- Мы вместе пришли и вместе умрем! Выслушай, шах, а потом вели казиить!

Испросив разрешение и не дожидаясь его, Насими заговорил с государем как равный с равным, со свободой и категоричностью, свойственной государям:

- Фазлу известно, что шапка, подкинутая на, поле боя под Алинджой, и ложное покушение в мечети подстроены тобой. Фазл и все мы опечалены недостойными делами, пачкающими твое высокое имя. Но, зная о причинах, побудивших тебя пойти на это, мы не отрекаемся от тебя, а хотим предостеречь. Беда твоя в том, что Мираншах знает обо всем, как оно есть в действительности, и уже сообщил своему отцу, что шапку ты подкинул, чтобы скрыть свою помощь осажденной крепости, а покушение подстроил, дабы отвести от себя подозрения в связях с хуруфитами. Твой союз с эмиром Тимуром рушится, шах! Отрешись от пагубной мысли выдать Фазла врагу, выслушай и узнай о целях Фазла.

Ибрагим, как ни искусно умел владеть своим лицом, не смог скрыть изумления и досады. И хуруфиты, и тимуриди посвящены в глубочайшие тайны дворца Гюлистан. Каким образом? Всего несколько доверенных лиц замешано в них... Ибрагим через плечо посмотрел на сына. Гёвхаршах подошел и поклонился.

- Во дворце измена, шах мой, - сказал он. - Переодетые люди Мираншаха тайно прибыли в Шемаху к кому-то из твоих вельмож, который укрывает их и обещал им выдать

Фазла.

Ибрагим напряженно думал. Сам он добился свержения Кесранидов не только силами повстанцев, но и с помощью сговора с приближенными Хушенка, их, стало быть, предательства по отношению к своему законному государю. Это они впустили в Шемаху за два-три дня до восстания повстанцев, которые прибывали небольшими группами и рассеивались в ремесленных кварталах до наступления урочного часа. Они же, вельможи Хушенка, отворили в день восстания Главные ворота дворца и впустили повстанцев. Позднее, по заключении договора с эмиром Тимуром, когда шах в знак полнейшего доверия и покорности повелел снять все крепостные ворота, чем немало удивил и напугал своих придворных, на возражения более всех растерявшегося кази Баязида Ибрагим отвечал:

"Моя крепость - в сердцах моих подданных. Если они сохранят мне верность, то незачем бояться открытых ворот".

Использовав некогда предательство как орудие достижения власти, Ибрагим более всего на свете стал опасаться измены. И если одной из причин его чрезмерной осторожности была привычка, вошедшая ему в кровь с младых ногтей, то другой - был страх измены. Вот почему, когда сын сообщил ему, что кто-то из вельмож оказывает Мираншаху тайные услуги, он весь покрылся холодной испариной, В тайном совете, по подготовке покушения кроме него и наследного принца участвовали еще трое: кази Баязид, шейх Азам и гаджи Фиридун, правитель Баку. Кази Баязид отпадает: он скорее усомнится в себе, чем в своем старом учителе. Остаются, следовательно, двое - гаджи Фиридун и шейх Азам. Кто изменник?

Ибрагим редко виделся с гаджи Фиридуном, но, представив себе его маленькие, вечно хмельные глазки, в которых светилось столько преданности, обожания и готовности верного слуги, нежданно вознесенного покровителем на высокий пост, исключил и его. Значит, шейх Азам?! Когда после заключения договора эмир Тимур отозвал принца Мираншаха, временно назначенного наместником Ширвана, из Шемахи, все во дворце возрадовались оказанному шаху знаку полноправия и полновластия. Один лишь Ибрагим не обольщался. Какая в наместнике нужда там, где полным-полно дервишей-хабаргиров?

В тот день, когда наследник Мираншах покидал Шемаху, из всех семи караван-сараев, расположенных вокруг города, высыпали толпы дервишей и устремились вслед за принцем, подбрасывая в воздух свои островерхие треухи, пронзительно выкрикивая "йа-гу! Иа-гу!" - "О аллах! О аллах!" и бросаясь под копыта коню, чтобы подобрать золотые и серебряные монеты, которые пригоршнями швырял им принц. Проводив его до берега Куры, дервиши-хабаргиры вернулись в Шемаху.

Ни для кого не составляло тайны, кем были эти люди в недавнем прошлом, ибо их покалеченные руки и ноги, шрамы - следы боевых ран - свидетельствовали красноречивее слов. И ходили они не с дервишеским посохом, а с батганом орудием смерти. Перепоясанные вощеным арканом, к концу которого привязывался свинцовый шар величиной с кулак, они, заполонив базар, разматывали его и, вращая с невероятной скоростью наконечником в воздухе, диким улюлюканьем распугивали базарных старост, вспарывали чувалы и тюки купцов, наполняли свои бездонные кожаные мешки доверху орехами, фундуком, хурмой, суджуком, и, жуя свою добычу, слонялись по улицам города и выкрикивали "Йа-гу! Иа-гу!". Крик этот был гласом неписанных законов эмира Тимура и власти его наследника Мираншаха, которую он оставил по себе.

В дни праздника новруза, коронации, жертвоприношения, мовлуда - дня рождения пророка Мухаммеда, разговення после оруджа - великого поста дервиши-хабаргиры набивались во дворец Гюлистан, роились вокруг шахской, мечети и в кельях резиденции садраддина. И, наблюдая, как покорно прислуживали мюриды шейха Азама этим пришельцам с батганами, Ибрагим сполна ощущал тяжесть нависшей над головой чуждой власти и, не смея прогнать их, молча сносил свое унизительное положение. Нет, он не усматривал ничего предосудительного в том, что мюриды шейха Азама привечают дервишей-тимуридов, кормят и поят их, и более того- посылал из шахской кухни на половину шейха Азама для угощения их самые изысканные яства, чтобы, продолжая свой путь, следуя в лагерь тимуридов, а оттуда за Араке в Султанию - резиденцию Мираншаха, дервиши-хабаргиры не поносили шаха в не жаловались на него.

И что же, выходит, потворствуя сближению садраддина с дервишами-тимуридами, шах взращивал в своем дворце измену? Неужто шейх Азам?! Неужто Ибрагим стал так непроницателен, ослеп до такой степени, что не видит того, что творится у него под носом?!

Ибрагим посмотрел на послов Фазла и перевел взгляд на продолговатое стрельчатое окно молельни. Сильнейшее волнение разрывало его надвое. Ему одновременно хотелось и броситься к шейху Азаму, чтобы рассеять свои сомнения или уж укрепиться в них, и выслушать послов. Смутное подозрение приковало его внимание к Насими.

- Измена заложена в природе человека, - с гневом, которого никто прежде за ним не замечал, сказал послу шах. - Я допускаю, что мой подданный мог сообщить обо всем Мираншаху. Но кто же сообщил вам?

Насими был совершенно спокоен.

- Мюрид Фазла, шах мой, - ответил он.

- Мюрид Фазла сидит в резиденции Мираншаха?

Насими улыбнулся своей удивительной, располагающей улыбкой.

- Мюрид Фазла сидит пред очами самого эмира Тимура, - ответил он. И понял наконец, что шах выслушает его. Намаз пред высоким минбаром свершится.

4

Мраморную площадь венчал уголок прохлады с бассейнами, в центре которых били фонтаны, вокруг росли кипарисы, кусты роз и сирени. Каменная ограда с железной дверью отделяла уголок прохлады от площади перед зданием диванханы, где помещались судилище и канцелярия. От остальных дворцовых строений здание диванханы отличалось суровой архитектурой: серые стены из нетесаного камня, колонны, законченные денно и нощно горящими факелами до черного лоска. Внутреннее убранство помещения некогда составляло собрание развешанных по стенам наследственных золотых и серебряных мечей Кесранидов, их луков и стрел, арканов, тростей с дорогими набалдашниками, павлиньих, фазаньих и журавлиных перьев, военных и охотничьих трофеев. В верхней части зала за тончайшим кружевным занавесом, ниспадающим с двух золотых опор, на высоком серебряном троне восседали Кесраниды.

Ибрагим, вступив сюда после свержения Кесранидов, первое, что сделал, сорвал кружевной занавес и бросил к ногам повстанцев. "Ваш шах не станет разговаривать со своими подданными через завесу", - сказал он и приказал перелить золотые опоры в динары, сдать серебряный трон в казну, а взамен поставить простой деревянный, без всяких украшений. Этот трон стоял теперь под знаменем эмира Тимура - зеленым с серебряным полумесяцем. Кроме него стояло несколько сундуков и подставок для книг и письменных принадлежностей; от трона до порога были расстелены ковры, вдоль стен на коврах тюфячки.

Когда Ибрагим вошел сюда в сопровождении телохранителей, осветители, никак не ждавшие его в послемолитвенный час, который шах, как было известно во дворце, проводил обычно в молельне или в покое уединения, очень растерялись и засуетились, зажигая двухфитильные керосиновые светильники, свисавшие с потолка на тонких цепях, и свечи в шандалах, стоящих вокруг трона. Ибрагим нетерпеливым движением руки прогнал их. На пороге диванханы и на нижних ступенях винтовой каменной лестницы показались оруженосцы в шлемах и броне, но шах им тоже сделал знак уйти. Прогнал он и гуламов, юных прислужников. Каждая пара глаз и каждая пара ушей казались сейчас Ибрагиму глазами и ушами предателей, и поэтому, оглядевшись и убедившись, что, кроме Гёвхаршаха, телохранителей и двух верных гуламов, слившихся с тенями колонн, в диванхане никого не осталось, он разрешил подойти послам, которые, сняв башмаки, ждали в глубине зала.

Справа от трона стоял небольшой ларец, крытый изнутри красным бархатом, в котором лежала лупа и легкий ключик в форме буквы "алиф". Ибрагим очень дорожил этим ключиком, считая его ключом своей политики, регулирующим отношения с Фазлуллахом и Тимуром, Тимуром и Мираншахом. Шах, как это было ему свойственно, давно уже и обстоятельно продумал сцену ареста шейха Фазлуллаха.

Когда шейх предстанет перед ним в судилище, он созовет сановное духовенство Ширвана, которое почему-то, в отличие от шейха Азама, считало его суфием, приемлемым религией, покажет им ключик и объявит, что ключ этот принадлежит мюридам Фазлуллаха, и когда тот возразит, что это подлог, так же, как и покушение в шахской мечети, Ибрагим достанет из ларца лупу и предложит всем поочередно рассмотреть и сосчитать сквозь нее тридцать две точечки на ключике - число, священное для хуруфитов, математическое выражение алфавита основы познания. Так Ибрагим, показав в лупу невидимые невооруженным глазом тридцать две точечки, докажет вину Фазлуллаха и по требованию духовенства, которые конечно же воспоследует за этим, вынужден будет арестовать его.

Сеть вокруг Фазлуллаха плелась искусно. "Раз уж нет иного выхода, - думал шах, - пусть все свершится, как богу угодно". Весть о том, что после покушения в шахской мечети Фазл покинул Баку и скрылся в неизвестном направлении, грозила свести на нет все усилия. Сегодня же, услышав у Главных дворцовых ворот это слово - "вездесущ", шах окончательно смутился духом. Кажется, вместо шейха Фазлуллаха он сам попался в расставленную сеть. Один конец этой сети здесь, во дворце, в руках предателя, другой - в руках переодетых людей Мираншаха. Как выяснить, кто эти люди? И кто их укрывает? От нетерпения и тревоги, происходившей от неопределенности, у Ибрагима участилось дыхание. Создавшееся положение требовало принятия срочных мер, но, прежде чем действовать, следует узнать цель прихода послов Фазла, и, не дождавшись, пока Насими подойдет достаточно близко шах приказал:

- Говори!

Насими не спешил. Он никогда не спешил, когда по личному поручению Фазла "свершал намаз" перед правителями. Он шел по залу чуть враскачку, твердо ступая по мягкому ковру всей стопой и ставя ноги в серых, плотно натянутых до колен шерстяных носках и желтых дубленой бараньей кожи чувяках чуть широко; полы длинной белоснежной хирги, разрезанные на продольные полосы, чтобы не мешать при ходьбе в дальних странствиях, свободно разлетались. В свои двадцать пять лет обошедший полмира и насмотревшийся жизни во всех ее ликах, он подошел неторопливо и поклонился с таким достоинством, как если бы всю жизнь провел при дворе.

Напряженный и хмурый взгляд Ибрагима встретился со взглядом Насими, в глазах которого, как в паре кипящих ключей, бурлили и сверкали искры живой мысли. Предугадывая, что поединок с коварным шахом, который семь долгих лет защищал и покровительствовал хуруфитам и в мгновение ока предал их и растоптал свои добрые деяния, будет нелегким, Насими заговорил ясным и сильным, привычным к чтению стихов и проповедей голосом:

- Цель моего Устада - союз с тобой. Мы способны и готовы оказать тебе содействие для избавления от тирании Тимура, а главное - от опасности, грозящей тебе со стороны Мираншаха. - Насими сделал паузу, дабы сказанное им утряслось в голове шаха, и добавил раздельно и внятно: - Наше главное условие: шах и его багадуры да опираются во всех делах своих на учение хуруфи!

Насими замолчал. Он ждал возражений.

Ибрагим знал, что странствующие мюриды Фазла распространяют свое учение среди правителей и военачальников. Более того, он слышал, что достойнейшие мусульмане - начальник осажденной крепости Алинджа сардар Алтун и правитель Шеки Сеид Орлат, ознакомившись с учением хуруфи, приняли его и вместо "лаилахаиллаллаха" ("Лаилахаиллаллах" - "Нет бога, кроме бога" - ред.) произносят "Анал - Хакк!". Весьма удивившись в свое время этому сообщению, Ибрагим, может быть, впервые принял всерьез тревогу шейха Азама, который утверждал, что учение этих еретиков проникает в кровь страшней змеиного яда, и все, кто общается с ними, заболевают грехом неверия и непокорности. И, проникшись тревогой своего садраддина, он незамедлительно послал Фазлу в Баку приказ ограничить распространение учения средою беженцев из-за Аракса и не приближаться со своими речами к его, ширваншаха, подданным. Бакинский правитель гаджи Фиридун сообщил, что шейх Фазлуллах созвал специальный меджлис, на котором огласил мюридам приказ шаха, наказал впредь на собрания хуруфитов не звать никого из ширванцев и велел довести повеление шаха до сведения мюридов в Дербенте, Шабране, Шеки. Мюриды шейха Азама жаловались, что Фазлуллах не держит слова, что, отменив официальные образовательные собрания, хуруфиты читают свои проповеди на свадьбах и поминках, даже в мечетях, и всюду, где придется, своей ересью сбивают с толку верующих. Ибрагима эти вести не смущали. По донесениям Гёвхаршаха он знал, в каких странах распространяется хуруфизм, и совершенно укрепился в мысли, что это учение предназначено для обездоленных и сирых, а к сердцам его подданных, живущих в мире и благоденствии, хода себе не найдет. К тому же Фазлуллах вел себя спокойно и ненавязчиво и за семь лет никого из мюридов своих ни разу не послал во дворец Гюлистан, хотя в осажденную крепость Алинджу они проникали регулярно. Этот факт также подтверждал мысль Ибрагима, что хуруфизм - учение страждущих. Тем неожиданнее для него прозвучало предложение посла Фазла. Подумать только: ему, правоверному мусульманину, пятижды в день молившему великого и справедливого творца об отпущении грехов, предлагают принять хуруфизм!

- То есть отринуть бога?! - с гневным изумлением спросил Ибрагим.

- Нет, шах мой. Мы не отрицаем бога, - по-прежнему твердо и искренне отвечал Наснми.

Но Ибрагим не поверил ему. Насими показался ему дьяволом, в его глазах чудились сатанинские искры, и Ибрагим поймал себя на страшной мысли, что, зачарованный великими целями своей политики, он, кажется, превратил Ширван в дьявольское гнездо. Не поверь он обещанию Фазлуллаха, мюрид которого сидит пред очами эмира Тимура, спасти его от опасности, неумолимо надвигающейся со стороны Мираншаха, Ибрагим не замедлил бы приказать казнить дьявола, осмелившегося преподать шаху урок сатанинской ереси, а вместе с ним и всех халифов и мюридов хуруфи, заполонивших Ширван.

- Передай Фазлуллаху: я соглашусь скорее, чтобы меня заарканили и привязали к хвосту Мираншахова коня, нежели отступлюсь от бога! - дрожа от гнева, сказал Ибрагим.

Так было всегда - первые же слова Насими вызывали гнев правителей. Товарищи не раз выговаривали ему за скорую откровенность, советовали осторожнее подбирать ключ к уму и сердцу собеседника. Насими не спорил, ибо метод преднамеренно закодированной речи был методом его Устада и диктовался условиями жестокого времени, отринувшего и поправшего все истины, кроме веры в единого и всемогущего бога. Но у него, Насими, был свой метод, и если он выходил победителем из словесных поединков, то только благодаря тому, что говорил открыто и резко даже там, где пахло смертью. По глубочайшему его убеждению, правда Фазла, высказанная без околичностей, откровенно и прямо, ошеломляла своей силой и превращалась в деяние. К тому же, по долгому скитальческому опыту проповедника Насими знал, что правители, обожающие пространные беседы со своими эдибами и недимами - литераторами и собеседниками, как правило, не имеют привычки разговаривать с людьми сторонними и весьма нетерпеливы с ними. Поэтому он ответил коротко и просто:

- Мы отрицаем не бога, а лживую формулу "лаилахаиллаллах", шах мой, сказал Насими. - Мы принесли тебе в дар "Книгу вечности" Фазла. Когда ты постигнешь ее, тебе откроется истина.

Махмуд и Юсиф, обменявшись недовольными взглядами, ибо, по их мнению, Насими поторопился сказать о книге, тем не менее достали тяжелые фолианты.

Но взгляд Ибрагима, затуманенный гневом, не видел никого, кроме Насими.

- Если истина не в едином боге, то в чем же она? - раздраженно спросил он. - В собаке и стервятнике?

Враги хуруфизма огрубляли и оглупляли его, утверждая, что Фазл видит божественное равно в человеке и в животном, питающемся падалью, что для него равны красота и безобразие, чистота и погань, шах и его подданные. Незнание основ учения усугубляло недоверие к нему.

- Истина во вселенной, - стал терпеливо объяснять Насими. - Мир состоит из частиц, в которых заключена способность творить. Но не все, что способно творить, божественно. Ибо бог - это совершенство. Совершенство же свойственно только человеку...

Так Насими начал сложнейшую и основополагающую в деле приобщения к учению хуруфи проповедь. Но Ибрагим нетерпеливо прервал его:

- Я - шах! Мне нужны руки, держащие меч! Чтобы сражаться, учения Фазлуллаха не надобно!

- Ты можешь сражаться и даже победить! Но ты не сможешь закрепить свою победу! - парировал Насими. - Ибо победа, закваской которой служат не убеждения, подобна зданию без фундамента.

- На чем же держится здание Ильдрыма Баязида? - спросил Ибрагим. - А царство эмира Тимура?! - губы шаха кривила ироническая усмешка.

- И Баязид, и Тимур - великие завоеватели, шах мой! Но им не дано закрепить своих побед. Ибо воины их беспомощны.

- Воины, покорившие мир, беспомощны?!

- Сила воина не в мече, а в убеждениях, шах мой, - решительно ответил Насими. - Воины Тимура веруют в Коран, а там сказано, что человек от сотворения слаб и беспомощен, судьба его предопределена, нет у него своей воли, ни на что он не способен и, попав в беду, должен уповать на бога, твердить "лаилахаиллаллах" и ждать спасения по божьей милости. На деле же человек, созданный из творящих частиц и воплотивший в себе вселенную, куда старше и Корана, и всех религиозных книг, и сам является их творцом. Но по невежеству он не знает самого себя.

Учение наше основано на воздействии наисложнейшего на простейшее, Солнца на тело, шах мой! В результате воздействия в частицах происходит движение и изменения, шах мой! Чтобы видеть это, нужны глаза! Каждая частица взывает: "Я - творец!" Чтобы слышать это, нужны уши! За шорами невежества человек не видит частицу! Увидев ее, он увидит вселенную, увидев же вселенную, увидит себя и познает, что все творящее во вселенной заключено в нем самом. Не знает себя человек, шах мой, не знает, поэтому он раб ложной веры!

Овладев истинным познанием, человек приближается к совершенству и говорит: "Я семь бог!" И тогда он внутренне свободен, в нем расцветают способности, такой человек несокрушим, шах мой! - В темных, как ночь, глазах Насими заполыхали зарницы, в голосе зазвучала чарующая страсть. - Откажись от ложной веры! Верь в человека, шах мой! В человеке спасение!

Ибрагим в смятении медленно опустился на трон. Именно в минуты душевных колебаний Насими вручал правителям "Джавиданнамэ". Он обернулся к товарищам, те подошли и подали ему книги, и поэт, приняв, понес их на вытянутых руках, как святыню.

- Фазл посылает тебе свою "Книгу вечности", - сказал Насими, бережно опуская фолианты в кожаных переплетах на серебряный поднос для бумаг, стоявший на подставке подле трона. - Это сокровищница знаний о Вселенной, Человеке, Разуме. Но ключ от сокровищницы находится у нас. Если пожелаешь, я стану приходить и толковать содержание книги, и ты освоишь учение.

У Ибрагима вырвался короткий хриплый смешок.

- И стану богом? - спросил он.

- Миром должны править человеко-боги, шах мой, - со всею серьезностью и бесконечной верой ответил Насими. - Иначе он погибнет под пятою невежд.

Своды судилища потряс вдруг пронзительный крик шейха Азама.

- Хватайте еретиков! - кричал он.

На послов Фазла набросились черноодетые люди в зеленых тюрбанах. Они ворвались в двери, ведущие в судилище из шахской мечети, и, не обращая ни малейшего внимания на шаха, схватили по приказу шейха Азама послов и уволокли с собой. Шейх Азам стоял позади трона на нижней ступеньке потайной винтовой лестницы и налитыми кровью глазами смотрел, как их уводят. Он был страшен в своем исступлении,

Никто, кроме шаха и наследника, не имел права без особого на то высочайшего разрешения пользоваться потайной лестницей, соединяющей ханегу с личной казной шаха, диванханой и тайным арсеналом. Шейх Азам, третье лицо в государстве после шаха и наследного принца, нарушил неписаный закон, и более того - позволил себе, стоя за дверью на нижней ступеньке потайного хода, подслушать разговор шаха с хуруфитами и, пренебрегая присутствием шаха, дать приказ об аресте послов. Забыв все каноны и приличия, шейх Азам решительно обошел трон и встал перед шахом. Шах, пока происходило все это, сидел на троне, не поворачивая головы и не дрогнув ни единым мускулом лица. Напряжение вдруг схлынуло, голова стала ясной, он хладнокровно смотрел на длинное бескровное лицо садраддина, на его беспокойные, резкие жесты.

- Ересь будет предана огню! - завопил шейх Азам и резко шагнул к подносу, на котором лежала "Книга вечности" Фазлуллаха.

Гёвхаршах сделал было движение, чтобы помешать шейху взять книгу, но Ибрагим знаком остановил сына.

Когда садраддин ушел, унося "Джавиданнамэ", Ибрагим взглядом показал сыну нависшее над головой зеленое знамя Тимура.

- Силой его не одолеешь,. - сказал он. - Доныне мы выживали благодаря уму. Даст бог, и на сей раз минует беда.

Три месяца назад, получив письмо Мираншаха с требованием выдать ему Фазлуллаха, шах созвал меджлис и спросил: "Что нам отвечать Мараншаху?"

Мараншахом - Змеиным шахом - называли наследника повелителя в народе, а случалось и во дворце, и не то удивило меджлис, что так назвал его ширваншах, а суть вопроса: все считали, что двух мнений тут быть не может, и требование Мираншаха - правителя Ирана и Азербайджана - следует немедленно удовлетворить. Один лишь принц Гёвхаршах сказал, улыбнувшись: "Напишем, что зима; вот наступит весна, тогда арестуем его и отправим". Ибрагим поцеловал сына в лоб: "Ты читаешь мои мысли, мой Гёвхар!"

Они вынудили Мираншаха прождать три месяца; но, оттянув время, Ибрагим не сумел доказать своей непричастности и даже, как того требовали обстоятельства, враждебности к хуруфитам. О чем же помышляет наследник Гёвхаршах? Или он не понимает, что, объездив вдоль и поперек Ширван и вернувшись с послами Фазлуллаха вместо него самого, он ставит под удар и трон отца, и судьбу Ширвана? Ибрагиму о многом хотелось расспросить сына, главным же образом о том, знает ли принц, каким образом собирается Фазлуллах спасти ширваншаха от грозящей ему со стороны Мираншаха опасности, и, хотя мысль его безотлучно была с арестованными шейхом Азамом послами, он долгим, странно изучающим взглядом посмотрел на сына и показал ему на мягкий низкий пуф, на котором обычно сиживал принц:

- Садись, поговорим.

- Не время разговоров, шах мой, - ответил принц. - Надо вызволить послов из рук шейха Азама.

Ибрагим потер лоб, восстанавливая нить мысли.

- Кто из мюридов Фазлуллаха имеет доступ к эмиру Тимуру? - спросил он. Его имя, сан?

Гёвхаршах отвел взгляд.

- Имена таких людей хуруфиты держат в тайне, шах мой!

- Даже от Амина Махрама?

- Да, шах мой. Это тайна.

- Узнай!

Гёвхаршах приложил руку к груди:

- Прости, шах мой. Этого я тебе обещать не могу.

Шах пристально посмотрел в глаза сыну.

- Фазлуллах просит союза, но взамен не предлагает ничего, кроме своего еретического учения и неопределенных услуг. Прежде чем принять решение и согласиться на опасный союз, я хочу знать: какими правами и полномочиями пользуется тот мюрид?

Гёвхаршах молчал.

Взгляд Ибрагима, скользнув по пустому подносу, на котором только что лежала книга еретика, снова остановился на сыне.

- Позволив себе выслушать Насими, я и сам едва не усомнился в Коране, сказал он. - Семь лет ты тесно общаешься с этими людьми. Не предлагали ли они и тебе приобщиться к своему учению? - Высказав наконец то, что давно терзало ему душу, Ибрагим, зорко вглядываясь в лицо сына, не заметил в нем ни малейших перемен. Лицо принца оставалось спокойным и ясным.

- Предлагали, шах мой, - как о чем-то весьма обычном сказал принц. - Они подарили мне "Джавиданнамэ" Фазла.

- И ты читал эту ересь?

- Да, шах мой.

- И что же?.. - глухо спросил Ибрагим. - Сомневаешься в едином боге?

- Огонь Фазловой правды сжигает все старые верования, шах мой, - убежденно сказал Гёвхаршах. - Наш наставник, кази Баязид, учил нас с пятилетнего возраста молиться пять раз на дню. Теперь я не молюсь. Я верую, что спасение в человеке, - закончил он словами Насими.

Ибрагим сидел бледный.

- "Шах и его багадуры да опираются во всех делах своих на хуруфи" - так вот о чем говорил Насими! - раздельно произнес Ибрагим. - Мои багадуры! Они тоже читают "Джавиданнамэ"?

- Да, шах мой. Все они изучают "Книгу вечности".

- По твоему предложению? - Да, шах мой.

Ибрагим задыхался от удушья.

- Мой Гёвхар! Кара за это - казнь!

Принц давно готовился к тяжелому разговору с отцом и при встрече с Насими предупредил его, что если шах не примет предложений Фазла и арестует послов, то ему придется открыть, как глубоко укоренился хуруфизм в Ширване.

Ибрагим простонал, как в беспамятстве:

- Казнь!

- В таком случае тебе придется казнить половину населения Ширвана шах мой, - сказал принц. - Потому что твои подданные в Шемахе, Баку, Шеки и Шабране изучают хуруфизм.

- Мои подданные?!

- Да, шах мой. Фазлу верят даже те, кто не приобщен к учению. Даже в мечетях есть тайные поверенные Фазла, при каждом удобном случае они проповедуют его учение, и работа эта ведется давно, уже семь лет. Я должен был сказать тебе это. Ширван, Аран, Нахичевань, весь Азербайджан по обе стороны Аракса считает программу Фазла программой бога и говорит: "Фазл - бог!"

- Замолчи! - крикнул вне себя Ибрагим. Он сидел весь в холодном поту.

Когда-то он и сам начинал точно так же. Перетянул сначала на свою сторону аснаф Ширвана - многочисленный класс ремесленников, а затем военачальников и придворных Хушенка. Фазлуллах оказался мудрее, он поразил ширваншаха в самое сердце - пленил его первенца, его Гёвхара.

Ибрагим, забывшись, отдался своим думам. Каких бы убеждений ни держался принц, отцу он не изменит, в этом Ибрагим не сомневался. Гёвхаршах не из числа тех наследников, что зарятся на отчий трон. Он привязан к отцу глубоко и сердечно, и Фазлуллах наверняка знает это. Но если так, то с какой же целью он покорял ум и сердце наследного принца? Если он на самом деле ограничивает круг своей деятельности вопросами духовными, то почему избрал своим объектом именно принца - наследника, а не кази Баязида, ученого мужа, владельца большого великолепного книгохранилища, располагавшего не только мусульманскими, но и христианскими, в частности франкскими, книгами. В сущности, запоздало подумал Ибрагим, он ведь сам бросил сына в объятия Фазлуллаха... Сам сделал его Амином Махрамом. Трезво сознавая, что рано или поздно придется избавляться от Фазлуллаха, Ибрагим не шел на открытое общение с ним, а поручил посредничество с беглецами сначала бакинскому правителю гаджи Фиридуну, затем полностью передал в ведение принца Гёвхаршаха. Связь с хуруфитамн была слишком опасна, чтобы доверить ее кому-либо другому. Даже на старого и верного кази Баязида, безотлучно бывшего при нем с детских лет, не мог бы положиться Ибрагим в этом деле, ибо кази Баязид был чистосердечен до наивности, мягок до безволия. Просчет его крылся, по-видимому, в том, что он, переоценил свое влияние на сына. Ибрагим и помыслить не мог, что этот таинственный человек, именуемый "Фазлом-богом", способен потеснить в сердце Гёвхаршаха отца. Сын любил и почитал отца превыше всех на земле, был связан с ним узами не только кровными, но и духовными.

Фазлуллах же, как считал. Ибрагим, был всего лишь руководителем одной из нелегальных сект, какие история ислама знала во все времена множество... Разговор с Насими поколебал мнение Ибрагима, признание же Гёвхаршаха ошеломило и потрясло его, Ибрагим понял наконец, что Фазлуллах - это нечто иное, чем все его предшественники и современники, что учение его разит сильнее змеиного яда, и, приобщаясь к нему, люди лишаются страха божьего.

Сын стоял перед отцом красивый, мужественный, и Ибрагим, подняв голову, залюбовался невольно его открытым, благородным лицом.

- Я обошел Азербайджан за пядью пядь, - медленно, раздумчиво стал говорить Ибрагим, - ходил вдоль Куры и в городах за Араксом и нигде не видел народа более богобоязненного и религиозного, чем в Ширване. Все, с кем мне пришлось говорить, знали Коран наизусть. Как же случилось, растолкуй, что ширванцы вдруг отринули великий Коран?

Гёвхаршах встрепенулся. Давешний окрик отца тяжким камнем лег на сердце, он не помнил, чтобы отец когда-либо кричал на него. Спокойное, даже печальное обращение отца сняло камень с души.

- Mы не отрицаем Корана, шах мой, - сказал он.

- А что означает отрицание "лаилахаиллаллаха"? Что значит - "Человек сам творец"? Что значит "Анал-Хакк"? Если это не отрицание Корана, то что же это?

Гёвхаршах не тотчас ответил.

- Трудно объяснить отношение Фазла к Корану, шах мой!

- Я хочу знать! Насими, подобно иноверцу, говорил против святого Корана. Почему?

Гёвхаршах и в самом деле затруднялся ответом. Он читал "Книгу вечности" в особой келье, выделенной ему кази Баязидом в своем книгохранилище, или, выкраивая свободный час в лешгергяхе - военном лагере, где обычно находился со своими аскерхасами, вел при случае беседы с халифами Фазла, но не разобрался до конца в учении, в котором для него многое оставалось таинственным и противоречивым.

- Слова Насими, без сомнения, сошли с уст Устада, - осторожно начал принц. - Но сам Фазл пишет иначе. В "Джавиданнамэ" он следующим образом растолковывает Коран. Если пророк говорит, что человек сотворен беспомощным существом, то Фазл поясняет, что пророк видит беспомощность человека в его невежестве и незнании вселенной, которая его создала. Поэтому Фазл предлагает проникнуть в тайну тридцати двух букв, дабы посредством их овладеть науками и познать себя, вселенную и свое единство с ней. Познавший себя познает тайну Создателя.

- Я не читал в Коране таких вещей!

Гёвхаршах согласно кивнул.

- Никто не читал, шах мой. При жизни Мухаммеда Корана не было. Он мечом насаждал свою веру, не заботясь об ее письменном изъяснении. Известно, что Мухаммед перед смертью протянул руку к деревянному ларю и вымолвил: "Кур-ан" читайте, мол. И тогда лишь стало известно, что откровения, приходившие в минуты общения с богом, он диктовал писцу, и тот записывал их на высушенных лопаточных костях, которые складывал в деревянный ларь. Религия хранилась в том ларе, шах мой. После смерти Мухаммеда халиф Осман собрал грамотеев, чтобы составить Книгу изречений пророка, но кости в ларе были перемешаны, записи оказались разрозненны и бессвязны, и ученые при составлении Корана многое позаимствовали из Библии и Торы. Таким образом, изречения пророка перемешались с мыслями других, утратили свою суть и отошли от первоначала, и человек предстал в Коране бренным рабом единого всемогущего бога. Я говорил с учеными мюридами, и одни из них считают, что, отделяя истину от домыслов, Фазл восстанавливает в Коране подлинные изречения пророка; другие же утверждают, что Фазл прибегает к приему толкования для того, чтобы под именем пророка посвятить нас в свои тайные мысли.

- Следовательно, Фазлуллах против Корана! - воскликнул шах...

- Существующего, шах мой! Против существующего Корана. Фазл возвращает человека к истине, которая была задолго до Мухаммеда, Иисуса и Моисея. Признаки бога в форме букв начертаны на лице человеческом. Поэтому, говорит Фазл, формула единого бога - это ложь. Не будь рабом лжи, говорит Фазл. Ибо бог есть ты сам.

Ибрагим резко поднялся и хлопнул в ладоши. Появившиеся мгновенно гуламы по знаку шаха оттащили в сторону большой красный ковер, подняли тяжелую железную решетку, под которой посреди каменного пола зиял черный провал, и, спустившись по каменным ступеням, Ибрагим оказался в сыром затхлом подземелье, расположенном под великолепной мраморной площадью, на перепутье расходившихся лабиринтом петляющих ходов; один из этих ходов вел в темницу.

ВЕРА

5

Лечебный центр Малхам, расположенный в Ширване повыше Шемахи, на опушке горного леса, сбегающего вниз, на равнину, по берегу реки Гирдиман, был известен во всем Азербайджане, Иране, Ираке и Руме. Он состоял из лечебницы, здание которой полумесяцем желтело на зеленом плоскогорье, караван-сарая, нескольких каменных домишек и мечети с единственным минаретом.

Шла молва, что лечебница и караван-сарай построены более двух с половиною веков тому назад во времена Манучехра, который послал в Малхам дворцового лекаря и открыл там медресе, для работы в котором пригласилмедиков и фармацевтов из Гянджи и Тебриза. Под присмотром и с помощью опытных знатоков ученики собирали на горных склонах и в ущельях цветы и травы и учились приготовлению целебных снадобий. По преданию, в Малхаме лечились ширваншахи, их семьи, дворцовая знать. Сюда, проделав долгий путь на лошадях и верблюдах, съезжались недужные и хворые из Рума, Рея, Исфагана, Хамадана и даже Багдада.

Некогда белоснежные, мрамороподобные стены лечебницы пожелтели от времени и внизу поросли мхом. В центре просторного двора лечебницы, выложенного тесаным камнем, стоял круглый бассейн с прозрачной, как роса, проточной водой. Никто не знал, откуда она поступает и куда утекает. Во двор же выходили и кельи наземного этажа, в которых могли селиться все, без разбору, пришельцы и странники. Под ними же, в подземных кельях, жили с особого разрешения главного лекаря. В тех кельях, в оглушительной тишине подземелья, непрерывно звучала легкая мелодия. Она доносилась из стен, в которых была проложена система глиняных кувшинов с постоянно журчащей проточной водой. Это журчание и создавало утешную иллюзию музыки. В мелодичных подземных кельях помещались душевнобольные. Кельи соединялись с мечетью подземным ходом. По утрам, пробудившись ото сна, душевнобольные, с закрытыми густой вуалью лицами, в сопровождении лекарей шли в мечеть, где служитель, тоже с закрытым вуалью лицом, служил с ними утренний намаз. После молитвы их разводили по кельям. Душевнобольные могли выйти на свет и увидеть человека лишь после полного излечения, до тех же пор им был запретен солнечный свет и человеческий лик.

Среди окрестного населения ходило предание, что подобная лечебница с поющими кельями некогда существовала в древнем Пергаме. Некий завоеватель уничтожил чудесную лечебницу вместе с Пергамом, но молва о поющих кельях, исцеляющих болезни души, дошла до Ширвана, и здесь, неподалеку от Шемахи, на горном склоне появилась Малхамская лечебница с такими же, как в Пергаме, поющими кельями. Своей громкой и далекой славой Малхамская лечебница обязана была именно этим поющим кельям.

Сюда на излечение приезжали царствующие шахи и султаны, иерархи и старцы, купцы и ангелоподобные красавицы, по разным причинам потерявшие душевное равновесие и сон. Излечившись от недуга, они в последний раз проходили подземным ходом из кельи в мечеть, а оттуда выходили на свет божий. Прощаясь, раздавали, по обыкновению, свое золото и серебро, оделяя им в первую голову калек - дервишей и сеи-доз, толпившихся возле мечети, затем своих лекарей, их учеников и подручных, священнослужителей и служек. Наконец, они обходили окрестные дома, оставляя там свою богатую одежду, а взамен получая какие-нибудь лохмотья. С годами Малхам превратился в святое место, сюда шли паломники со всего света. Что же касается коренного, малхамского населения, то о нем в Ширване и Азербайджане и еще дальше - в Иране и Руме шла молва как о чистом, твердом в вере и счастливом роде сеидов, потомков пророка, созданных аллахом в лучшие часы душевного состояния.

Шейх Азам, муфтий Шемахи и садраддин Ширвана, происходил из этого рода счастливцев и божьих избранников. С раннего детства, как положено детям в семьях сеидов, он затвердил наизусть Коран и, подросши, стал чтецом - служкой, затем муллой в медресе, мукеббиром - руководителем намаза - в больничной мечети. До пятидесяти лет он пятикратно в день, закрыв лицо вуалью, молился с душевнобольными об их скорейшем излечении. Счастье свое и назначение мукеббир, как, впрочем, и все малхамцы, видел в исцелении страждущих. Но был на совести мукеббира грех. Однажды, когда он навещал в келье больную девушку и она кинулась со слезами любви ему на шею, не устояв перед соблазном, он не справился с собой и не отверг ее. Красавица излечилась от недуга, но по известным причинам не могла покинуть келью и, разрешившись в положенный срок девочкой, запеленала ее в сбою нижнюю рубаху и подала мукеббиру со словами: "Я назвала нашу дочь Шамс (Ш а м с - Солнце - ред), истинное же имя пусть ей даст аллах". Любимая умерла, оставив ему крошку дочь, и мукеб-бир ходил, закрыв лицо покрывалом, чтобы люди не видели проливаемых слез и пожелтевшего лица. Но люди поняли, что чистый духом и верный раб божий способен искупить свой грех страданием.

Когда ширванские повстанцы казнили Хушенка, садраддин Шемахи, приверженец фарсидской короны, вместе со своими мюридами покинул столицу ширваншахов, и с тех пор покрывало садраддина сиротливо висело в шахской мечети среди траурных знамен.

Визнрь визирей кази Баязид советовал шаху Ибрагиму искать кандидата на пост садраддина среди малхамских сеидов. По общему мнению шемахинской знати, председателем религии мог стать мукеббир Малхама. Наезжая в Малхам для отдыха и лечения, шемахинские вельможи заводили с мукеббиром разговор на эту тему, а купеческий голова гаджи Нейматуллах, любивший понежиться в одной из поющих келий, обращался к нему не иначе как "шейх Азам". Но высокое звание не радовало малхамского мукеббира и не оживляло его бледного, страдальческого лица. В народе уже давно его называли шейхом, а положение в Малхаме было верховным - шахи и султаны, принцы и вельможи клонили перед ним голову; красавицы ловили его руку, чтобы благоговейно приложиться к ней. В награду за исцеление ему подносили ларцы, наполненные доверху драгоценностями, изготовленными в далекой франкской стороне, и домик его при мечети с единственным минаретом уподобился сокровищнице, куда более богатой, чем иная шахская или султанская казиа; и это тоже ставило его выше любого иерарха.

Ибрагим, считавший, как и его знать, малхамского мукеббира наидостойнейшим претендентом на пост ширванского садраддина подсылал к нему своих людей выведать настроение мукеббира и его отношение к свергнутым Кесранидам и к шаху-землепашцу. Зная, что духовенство недолюбливает его и считает изменником, свернувшим с пути аллаха и религии, он не делал официального предложения и ждал, когда малхамский мукеббир сам, по собственной воле, явится к нему во дворец Гюлистан. Шейх же, не желая приобщаться к делам беспокойного, кровопролитного мира, который так увечил души людей, давал понять, едва с ним заводили речь о вакансии садраддина, что не намерен покидать своего святого и добродетельного уголка.

Но время непрерывных катаклизмов вытолкнуло и его из насиженного гнезда.

Однажды родственники шейха, сеиды, сообщили ему, что в Малхам собирается приехать тебризский султан Ахмед Джелаири. Гонец его, прибывший в Шемаху, сообщил, что после стычки с братьями за власть султан перенес душевное потрясение и жаждет отдохнуть, пообщаться с сеидами, повидаться с ширваншахом, после чего отправится навестить своих подданных в Нахичевани. Купеческий голова гаджи Нейматуллах, повидавший на своем веку свет и людей, сказал, что султану Ахмеду верить нельзя. "Это мешок с мясом, лишенный образа человеческого, неблагородный вероотступник, крадущий жен собственных вельмож", - говорил гаджи Нейматуллах. По рассказу его, отряд, составляющий личную охрану султана Ахмеда, самым разбойничьим образом грабит купеческие караваны на дорогах. Не исполнилось и года, как он сел на тебризский трон, а купцы уже обходят его столицу стороной. В Тебриз - центр мировой торговли, средоточие караванных путей - нынче караваны не идут; минуя его, следуют в Рум. Он и сам перестал ездить в Тебриз, сказал гаджи Нейматуллах, и уверен, что отдых и общение с сеидами - ложь, придуманная султаном Ахмедом для отвода глаз. Уж если этот мешок с мясом, всю жизнь свою проведший в обжорстве, пьянстве и похоти, сел в седло, то, значит, не без корыстной цели. Гаджи настоятельно советовал шейху и сеидам зарыть в лесу свои сокровища и на время покинуть Малхам. Шейх, выслушав родственников-сеидов и гаджи Нейматуллаха в своей келье, сказал убежденно, воздев руки к ее темному куполу: "Не постигнет беда того, кто уповает на всевышнего!" И, в подтверждение своей мысли, стал вспоминать вслух историю Ширвана, которая изобиловала вражескими нашествиями то хазар, то аланов, то монголов, то кыпчаков, налетавшими, как самум, и обращавшими цветущий край в сплошное пепелище. И, однако, с той поры, как справедливый шах Манучехр основал в Малхаме здравницу, никто из завоевателей не посягал на нее. Даже безбожники татары и те не осмелились приблизиться к Малхаму. Так неужто же султан Ахмед безверен до такой степени, что не побоится с кощунственной целью ступить в святой Малхам?

Проговорив до глубокой ночи, успокоив сеидов и отпустив их, шейх сунул под мышку молитвенный коврик, вышел из своей кельи при мечети, спустился в ущелье и углубился в густой лес.

Свершив омовение в ручье, журчащем среди плоских мшистых камней, он обратился лицом к Кыбле, преклонил колена в стал молить творца защитить людей от жестокости и алчности, от безвременных смертей и горечи разлук. Шейх молил всевышнего о мире и спокойствии для всего, что живет на земле, для человека и всякой твари, для муравья, чтоб не быть ему ненароком раздавленным под пятою человека, даже для змей и их детенышей.

Проговорив с творцом до рассвета, когда в первых лучах солонца засверкали алмазной росой травы и листья на ветвях, шейх напоследок помолился за упокой души переселившихся в лучший из миров, в том числе и за вечный упокой женщины, подарившей ему солнцеликую дочь, затем поднялся с колен, сложил свой молитвенный коврик, сунул его под мышку и той же дорогой пошел из лесу домой. Поднявшись из ущелья, он увидел зарево над Малхамом.

Между лечебницей, караван-сараем и домами на улицах валялись трупы. В затоптанной зелени двора застыла потеками кровь, белые дорожки окрасились в ржавый цвет ссохшейся крови. Уцелевшие старцы стояли и скорбно взирали на погибших.

Шейх походил среди трупов, заглянул в кельи лечебницы и дома сеидов, двери и окна которых оказались выломаны и все разграблено. Дом шейха тоже был разграблен, и вместе с содержимым железных сундуков исчезла его солнцеликая дочь.

В Малхаме в тот день выросло большое кладбище - жители окрестных сел хоронили потомков лекарей и фармацевтов, присланных сюда, два с половиной века назад справедливым шахом Манучехром. Так кончилась славная пора Малхама, который в одночасье превратился из райского уголка в юдоль печали, и шейх, облачившись в траур, покинул его в сопровождении уцелевших родственников-сеидов. В надежде настигнуть султана Ахмеда и вернуть солнцеликую дочь, шейх с родственниками направились в сторону Аракса и Тебриза и, ночуя в придорожных селах, на хуторах и яйлагах, расспросив про султана Ахмеда, продолжали по его следу свой горестный путь.

В это время эмир Тимур воевал в Иране, и оттуда в Мавераннахр и обратно двумя встречными потоками шли через Ширван, Карабах и Нахичевань раненые и исцелившиеся воины, переодетые дервишами. В те времена они вели себя в Азербайджане благопристойно; заходя во двор, приветствовали хозяев словами: "Один у нас с вами язык, одна вера", и лишь после этого протягивали руку за едой. Чаще же, бросив в огонь принесенное с собой мясо, доставали его полусырым, смахивали золу, и, жуя на ходу, шли дальше. Дорога свела шейха и сеидов с дервишами. Ведавшие обо всем и обо всех, начиная от правителя Золотой Орды Тохтамыш-хана и кончая султаном Ахмедом Джелаири, дервиши заверили шейха, что господь бог создал эмира Тимура, дабы покарать всех завоевателей в мире и что нынче у эмира Тимура нет врага злее, нежели султан Ахмед Джелаири, который после разбойничьего набега на святой Малхам разграбил богатства Карабаха и Нахичевани и, укрыв добычу в крепости Алинджа, поручил сыну стеречь ее, сам же вернулся в Тебриз, обобрал там своих же вельмож, купцов и ремесленников и под предлогом защиты имущества своих подданных от эмира Тимура бежал с неисчислимыми сокровищами и множеством красивых наложниц и слуг в Исфаган.

Отчаявшиеся тебризцы отправили к эмиру Тимуру послов с просьбой казнить султана Ахмеда, а на трон посадить одного из своих наследников, восстановив тем самым в Тебризе царство потомка Чингисхана - Казанхана Хулакида. И поэтому, говорили дервиши, эмир Тимур осадил город Исфаган и терпеливо ждет его сдачи. У эмира Тимура множество мощных катапульт, перед которыми не устоят никакие крепостные стены, но, говорят, Исфаган - один из красивейших городов мира, а эмир Тимур человек добросердечный и праведный, он ходит под зеленым знаменем в знак вечной жизни пророка и справедливым мечом ислама карает каждого, кто сбился с пути истины; он милостив к верующим и собирает под широкое крыло свое всех потерпевших за веру, дает пропитание сеидам и дервишам и щедро одаряет их. Шейху святого Малхама, говорили дервиши, одна надежда в этом мире и один путь - к эмиру Тимуру.

Далее шейх и сеиды шли вместе с шумной ватагой дервишей-тимуридов. Переправились через Араке, перевалили горы, богатые минеральными источниками, прошли южные земли Азербайджана и, вступив на землю фарсов, направились к осажденному Исфагану. Днем шли, а с наступлением темноты спали где придется. На рассвете шейха и сеидов будили истошные вопли дервишей: "Иа-гу! Иа-гу!" - и начинался долгий и трудный путь до следующего вечера.

Дервиши эмира Тимура разнились как от ширванских дервишей, ходивших с чашей для подаяний из скорлупы кокосового ореха, так и от румских дервишей-оборванцев с бубнами-думбелеками под мышкой. Вместо чаши для подаяний тимуриды носили на боку глубокую, как колодец, кожаную торбу и не знали не только ни одной суры или айи из Корана, но даже о житии имамов Мухаммеда. Их религией, богом, пророком был эмир Тимур. Со своими смертоносными батганами они воплощали собой грубую силу, чуждую природе шейха святого Малхама. Взяв с собой из Малхама в дорогу только молитвенный коврик - джанамаз - и пятижды в день расстилая его на земле, чтобы помолиться о спасении похищенной разбойниками султана Ахмеда юной дочери, чьи большие черные глаза отовсюду смотрели на отца, молясь и уповая на всевышнего, шейх неосознанно стал надеяться на силу и могущество, которому поклонялись невежественные дервиши и воплощением которого они отчасти были сами. В конце пути, когда до стана эмира Тимура оставался всего день пешего, хода, шейх, влекомый дервишами, которые спешили, чтобы поспеть к началу праздника жертвоприношений, шел без передышки, а временами даже бежал, позабыв о намазе и молитвах.

Когда они дошли наконец до стана и шейх остановился, переводя дыхание, то перво-наперво увидел всадников в латах и островерхих шлемах на белых конях караульное войско эмира Тимура, дни и ночи сторожившее подступы к Исфагану. Затем он увидел под высокими стенами городской крепости, в густой зелени, странные, похожие на гигантских бабочек со сложенными крыльями, орудия; дервиши пояснили, что это и есть знаменитые катапульты эмира Тимура. Небо над головой зависало дымной тучей, и шейх увидел, что дым идет от великого множества костров, горевших перед шатрами, неисчислимо рассыпанными по стану. Слышалось блеяние овец, мычание коров, рев верблюдов. Пахло печеным мясом. Человечья толпа поглотила шейха и сеидов, накормила их, напоила, расспросила и выслушала, про горе, которое привело их сюда, и, передавая от шатра к шатру и от костра к костру, вывела наконец на зеленый лужок, где не так тесно, как прочие, а довольно свободно стояли шатры эмиров; поодаль, особняком высился большой белый шатер, на котором развевалось зеленое знамя с серебряным полумесяцем - знаком пророка.

Шейх, умолявший всех и каждого: "Отведите меня к властелину, я поведаю ему о своем горе, мне не нужно, мирских благ, только бы вернули мое дитя", увидел белый шатер под зеленым знаменем и молитвенно провел рукой по лицу - свершил салават.

И тут из белого шатра вдруг выбежали два черных раба, один с золотым тазиком в руках, другой со сверкающим изогнутым кинжалом и кинулись к шейху.

Не на шутку испугавшись, шейх растерянно отступил, но тут из шатра вышли, судя по павлиньим перьям на головных уборах, по драгоценным каменьям на поясах, по золотой и серебряной инкрустации, которой сверкали их мечи, сановные эмиры, подошли вслед за рабами к шейху, и под общий, смех один из них бросил ему белого кудрявого ягненка со словами: "Если ты вправду из святого места явился, то заколи ягненка. Он одолеет Исфаган". Шейх с недоумением посмотрел на эмира, на раба с серьгой в ухе, сунувшего ему в руки кривой кинжал, и, не улавливая смысла, машинально уложил ягненка головкой к Кыбле, произнес "бисмиллах" и заколол его. Рабы, ловко приняв заколотого ягненка, слили кровь его в золотой тазик, не пролив на землю, ни капли, и тотчас унесли тазик с дымящейся кровью в белый шатер. Эмиры, все так же смеясь и шутя, последовали за рабами.

Летописец Шами, который сопровождал эмира Тимура в его походах, пишет, что ни в тот день, когда эмир 'Тимур верхом на белом коне победоносно въезжал в Исфаган, ни много позже никто, кроме сыновей, внуков, ближайших соратников и самого Шами, не знал, что накануне повелитель, выпив кровь заколотого святым шейхом ягненка, лег в постель, приказал звать к себе посланника - визиря султана Ахмеда, который ждал с утра в посольском шатре, и бледный, как мертвец, изблевал на глазах посла и множества присутствующих выпитую кровь в поданный ему золотой таз, после чего сказал исфаганскому послу: "Ты видишь, я умираю. Шесть месяцев я сижу здесь, армия съела и истощила мою казну. Мне нечем платить им за службу. Передай султану Ахмеду, пусть оплатит мои расходы, и я уйду отсюда. Мне бы до Самарканда добраться, чтобы тело мое погребли в отчей земле".

Визирь, сев на коня, помчался в город, чтобы сообщить султану Ахмеду радостную весть. "Подыхает! Кончается! - сказал он с торжеством. - Я видел собственными глазами - он изблевал целый таз крови!" И султан Ахмед, ошалев от нежданной радости, приказал открыть крепостные ворота и выехал впереди своего войска, надеясь с легкостью одолеть обезглавленную армию Тимура. Увидев эмира Самаркандского, живого и здорового, на белом коне в окружении своих красных всадников, султан Ахмед, бросив свое войско на волю аллаха и эмира Тимура, бежал.без оглядки с небольшим отрядом личной охраны. Таким образом, крепость с тройными рядами стен, не поддавшихся в течение шестимесячной осады тяжелым ядрам мощных катапульт эмира Тимура, оказалась настежь открытой. И когда войско джелаиридов, покинутое султаном, в надежде отсидеться в крепости, стало отступать, авангардные наступательные полки Тимура, смяв его, вошли в город.

Когда под ногами задрожала земля, из глаз шейха неудержимо полились слезы. Он все еще стоял возле застывшего тельца заколотого им ягненка, когда высокие эмиры, с хохотом и криком: "Ягненок одолел Исфаган!" объехав вокруг него и осыпав его и бездыханное тельце дождем золотых монет, ускакали. Не заметив, как воины продовольственного войска и дервиши, все еще ненасытно догрызающие кости, проворно подобрали у него из-под ног золотые монеты, шейх, не помня себя и плача навзрыд, двинулся в сторону города. Сквозь слезы, застилающие глаза, он видел за крепостными стенами устремленные в небо высокие минареты, озаренные золотым светом заходящего солнца. В памяти вставали картины мирного Малхама, каким он оставил его, отправившись в лес на намаз, и дикого побоища по возвращении, трупы убитых, следы ссохшейся крови на белых дорожках меж лечебницей и домами. Трагедия Малхама, постоянно в нем жившая и вспыхнувшая вдруг невыразимой болью, странным образом слилась с надеждой на скорое спасение дочери. Шейх не знал, что такое война, он свято верил, что закованные в броню воины-мусульмане, с таким почетом и состраданием принявшие шейха святого Малхама, и осыпавшие его золотом эмиры, идущие в бой под зеленым знаменем пророка, спасут его несчастную Шамс, ненаглядное его дитя, и принесут ее на руках, чтобы вручить отцу: "Вот твое солнце, о шейх!" Он шел, не отрывая взгляда от минаретов мечетей, проливая слезы, благословляя армию спасителя и умоляя о милости к дочери. Его занесло в самую гущу армии; все сильнее дрожала под ногами земля, и чем больше усиливался грохот, тем больше густела пыль, застилая все вокруг, и он уже ничего не видел и не слышал, кроме проносившихся мимо бесшумных теней. Потом он вдруг явственно услышал лязг железа - сноп искр посыпался на него, и он увидел прямо перед глазами взмыленный круп лошади и ощутил хруст ребер собственной груди. Больше шейх ничего не видел и не слышал.

В ночь после взятия Исфагана на холмистой равнине вокруг города пылали большие костры. Повинуясь приказу эмира Тимура, гласившему: "У меня вас триста тысяч человек. Принесите мне каждый по голове и соорудите из них башни. А кто не принесет, будет отсечена его голова", воины бросились рубить головы исфаганцам, полгода содержавшим вора и изменника султана Ахмеда.

Эмир Тимур принимал жертвоприношения, восседая на троне на вершине холма, и воины, предав мечу всех мужчин, способных держать в руках оружие, принялись за юношей и подростков, и так как число отрубленных голов далеко не достигало установленного повелителем, то напоследок сносили головы женщинам и, обрив их наголо, выдавали за мужские, чтобы спасти свои. К рассвету меж холмов, на которых догорали костры, образовалось еще три холма из трехсот тысяч отрубленных голов. Малхамские сеиды, родственники шейха, видевшие все собственными глазами, не могли рассказать о том шейху, который как был в забытьи, так еще не приходил в чувство.

Подобрав шейха на дороге, сеиды выпросили у воинов продовольственного войска сотню яиц, разбили их и, тщательно вымешав с мукой, смазали спину, грудь и плечи шейха, затем, перевязав куском полотна, закрепили повязку деревянными планками и на руках перенесли и уложили шейха в одноконную двухколесную арбу, тоже выпрошенную у воинов продовольственного войска. И, лежа в ней, шейх четыре месяца ехал за армией эмира Тимура, которая преследовала султана Ахмеда Джелаири, укрывшегося на сей раз в Тебризе. Однажды весенним солнечным днем арба, в которой лежал больной шейх с перебитыми ребрами, остановилась под стенами старой, заброшенной крепости, сохранившейся в Тебризе еще со времен Казанхана Хулакида и давно непригодной для защиты города. Эмир Тимур уже вступил в город, но, как выяснилось, султан Ахмед опять бежал, на сей раз в крепость Алинджу. За городскими стенами клубилась пыль, там разбирали дома, а строительный камень сносили к крепостным стенам. Сюда же на носилках доставляли связанных воинов султана Ахмеда, их жен и детей, ставили стоймя на крепостные стены, обкладывали камнем, заливали раствором и обмазывали глиной. В течение дня стены поднялись в человеческий рост.

Под вечер всадники-тимуриды погнали впереди коней босых и с непокрытыми головами мастеров-каменщиков, возводивших стены, в дальний путь, в Самарканд, а над свежей кладкой остались торчать головы заживо замурованных людей. Они еще жили, дышали и на родном языке шейха святого Малхама призывали на помощь имама Мехти и пророка и проклинали людоеда Тимурленка.

Сумерки сгустились в ночь; голоса не смолкали, и от этих живых, стонущих, взывающих к небу камней у шейха по коже продирал мороз. Наслушавшись за четыре месяца дороги рассказов родственников-сеидов о погроме, учиненном тимуридами в Исфагане, он потерял надежду увидеть когда-либо свою дочь, и в груди, стиснутой деревом, не оставалось ничего, кроме брезгливого отвращения к людям, способным на подобные зверства. Шейх полагал, что ненависть его к коварному и бесчестному султану Ахмеду и его пособникам так велика, что казнь их неспособна вызвать в душе его иных чувств, кроме удовлетворения свершившимся возмездием. Но адские муки людей, стонущих в кладке крепостной стены, заставили его забыть и ненависть свою, и муки, и то, что эти люди повинны в них. Не смыкая глаз всю ночь напролет, он слушал их вопли и стоны. К утру они стихли, но теперь шейх сам, будь у него силы встать и крикнуть, готов был в голос проклинать эмира Тимура.

Сеиды ушли утром в город и вернулись с вестью, что Шамс нашлась. Не сознавая, какую перемену в его одеревеневшем теле произвели эти слова, шейх с невесть откуда взявшейся силой спрыгнул с арбы, пошатнулся, но сеиды подхватили его под руки, и, поддерживаемый ими, он пошел в город. Помутневшие от слез и слабости глаза шейха не видели ни великолепных тебризских мечетей, о которых он наслышался еще в бытность свою мукеббиром Малхама, ни развалин домов и разграбленных лавок; он не видел даже толпу, сквозь которую шел, поддерживаемый с обеих сторон сеидами. Но Шамс он увидел сразу. Она стояла среди наложниц султана Ахмеда.

Как выяснилось, шейх не один следовал за армией эмира Тимура; таких, как он понял сейчас, было множество. Знатные люди Карабаха и Нахичевани шли в надежде разыскать и вернуть уведенных султаном Ахмедом в плен дочерей, сестер и жен, а если повезет, то и награбленное у них добро. Султан Ахмед Джелаири, узнав, что армия Тимура подошла к Тебризу, сорвал со своих наложниц все драгоценности и, бросив гарем на произвол судьбы, бежал с женой в Алинджу. Гарем побывал сначала в руках тебризской знати, оставшейся в городе ждать эмира Тимура в надежде снискать его милость; затем попал в руки авангардных наступательных полков, первыми ворвавшихся в город и во дворец. После них из женской половины дворца вынесли несколько женских трупов, а оставшихся в живых, по приказу эмира Тимура, вывели на базарную площадь, чтобы их могли разыскать и забрать родные,

На женщинах не было лица; лохмотья, вчера еще бывшие изысканно нарядными, и дорогими шелковыми платьями, не прикрывали их наготы, но, жалкие и безучастные, они, казалось, не ощущали и не стыдились ее. Они походили на растоптанный цветник, который никогда уже не зацветет.

Отцы, мужья и братья, рыдая, смотрели на дорогие лица и не смели подойти; несчастные мусульмане, нравы которых повелевали относиться к обесчещенным женщинам как к поганому мясу, проделав такой долгий и тяжкий путь, не решались сделать шаг и взять за руку родное существо.

Шейх же, увидев мраморно-белое лицо дочери, вырвался из рук сеидов и, расталкивая горестно-неподвижную толпу, бросился к своему дитяти. Он упал, но, не останавливаясь, ползком, приговаривая, как в беспамятстве: "Мое дитя, моя Шамс, мое солнце!" - дополз до нее, и Шамс, узнав отца, вскрикнула и бросилась в его объятья.

Душевные муки были напрочь забыты; радость обретения дочери была столь велика, что шейха обуревало одно стремление, одна мечта - увидеть, поклониться и восславить освободителя, вернувшего ему дочь.

В тот самый год эмир Тимур под зеленым знаменем пророка, карающим мечом ислама завоевал Армению, Кахетию и, расправившись с иноверцами, спустился вниз по Куре в Карабах, где разбил близ Барды зимний стан и где был заключен договор о союзе и дружбе с ширваншахом Ибрагимом.

Вернувшись с дочерью в Малхам, шейх лелеял мысль присоединиться к одной из дервишских ватаг, непрерывным потоком движущихся из Ширвана в Карабах, дойти вместе с ними до стана эмира Тимура, чтобы лицезреть его и принести свою сердечную благодарность. Но Шамс, которая лечилась сейчас в той самой поющей келье, где родилась, так горько плакала и так боялась разлуки с отцом, - что ему пришлось отказаться от мысли идти в Карабах на поклон к эмиру Тимуру, и вместо этого шейх отправился в близкую Шемаху, чтобы поцеловать меч и желтые сафьяновые сапоги наместника Ширвана принца Мираншаха. От наместника шейх вышел в облачении садраддина - председателя религии и, поднявшись на минбар шахской мечети, прочитал свою первую проповедь.

"Человек, - сказал шейх Азам, - сбился с пути истины и благочестия, стал алчным, неблагородным и поганым. Погромы в Исфагане и Тебризе совершены по божьему соизволению. Деяния эмира Тимура справедливы и угодны богу".

Это было началом служения шейха эмиру Тимуру.

Такова история поразительного превращения доброго врачевателя душ из святого Малхама в жестокого и бессердечного фанатика шейха Азама.

Спустя несколько месяцев после первой проповеди шейха Азама беженцы из Нахичевани расскажут о том, как катапульты эмира Тимура разрушили их город и как в молельне Купол Зияульмулька медленно умирали, задыхаясь в соломенном дыму и извиваясь в муках, пятьсот достойнейших нахичеванских мужей; с гор Армении спустятся старцы, женщины и дети, ведомые молодым священником с крестом на груди, и со слезами па глазах поведают, что в реках Армении вместо воды течет кровь людская. Но в душе шейха Азама, уверовавшего в благую силу меча Тимура, не дрогнет ни одна струна. Потому что почти одновременно с беженцами в Шемаху прибудут новые ватаги дервишей-тимуридов, и в их толковании кровавые деяния окрасятся в цвета религиозной праведности, ибо армяне навлекли на себя божий гнев и справедливую кару, так как в числе прочих уличены в связях с осажденной крепостью Алинджа, где укрывается вор и разбойник, заклятый враг эмира Тимура султан Ахмед Джелаири.

Спустя годы султан Ахмед сбежит из осажденной Алинджи в Тебриз, поцарствует там несколько дней, успев, однако, за это время ограбить купцов, нажившихся в его отсутствие на торговле пшеницей; из Тебриза сбежит в Багдад. Эмир же Тимур, назначив своего наследника Мираншаха правителем Ирана и Азербайджана, отправится по следу султана Ахмеда на Багдад и, обстреливая его три дня и три ночи каменными ядрами из своих катапульт, войдет наконец сквозь пролом в стене. Обнаружив, что султану Ахмеду опять удалось бежать и соединиться с давним врагом эмира Тимура Кара Юсифом Каракоюнлу, разгневанный повелитель прикажет бросить без разбору половину населения Багдада в глубокие рвы под городскими стенами, другой же половине повелит заживо закопать своих родителей, детей, братьев и сестер. Мюриды Фазла, рыцари символического меча, очевидцы события, расскажут по возвращении ширванцам о засыпанных людьми рвах, из которых торчали тысячи детских ручонок. В напрасной попытке спасти детей обреченные родители поднимали их, насколько хватало сил. И весь Ширван сотрясет гул проклятий в адрес эмира Тимура, эхо которых докатится до шейха Азама и заставит опуститься его в смятении на колени и воззвать к богу: "О господи! Кто прав? Кто.виноват?"

Со времени малхамского погрома, который не смогли предотвратить ни вера во всевышнего, ни угодные ему святые дела Малхама, в душе шейха Азама неистребимо жил страх нового погрома. Поэтому, когда наследник Мираншах прислал переодетых воинов с приказом схватить и доставить к нему шейха Фазлуллаха, шейх Азам в великой тревоге поспешил к ширваншаху Ибрагиму. "Шемаху ждет участь Багдада!" - вскричал садраддин и потребовал, арестовав послов Фазлуллаха, подвергнуть их дознанию и пытке, чтобы выведать местонахождение еретика. И когда Ибрагим, дав согласие на требование шейха Азама, обманул его и вступил в переговоры с послами, о чем шейху тотчас донесли его "глаза и уши", он, переодев дервишей-хабаргиров, которые давно уже неофициально пользовались правами его мюридов, в черные хирги, повел их тайными ходами в диванхану, где и застиг Ибрагима с послами богоотступника. Шейх Азам отнюдь не сознавал в этот час, что вступил на путь предательства ширваншаха Ибрагима, ибо недостаточно отчетливо понимал тот сложный политический переплет, в который он попал, съездив по поручению шаха в Алинджу и отослав злополучную шапку эмиру Тимуру, а вскоре после того приняв и укрыв у себя в резиденции переодетых людей Мираншаха. Он был озабочен лишь тем, чтобы арестовать еретика и тем спасти Ширван от божьего гнева и погрома.

Призраки Исфагана и Багдада неотступно стояли в воспаленном мозгу шейха, и ради того, чтобы отвести от Шемахи беду, он готов был принести в жертву как себя, так и ширваншаха Ибрагима. Вот почему, превысив с непозволительной дерзостью свои права, он, не считаясь с присутствием шаха, арестовал послов и, когда их бросили в темницу, препоручил своим новым мюридам любым доступным им способом выведать у еретиков место пребывания Фазлуллаха. Достав из-под новых черных облачений старые кожаные сумы, дервиши вытащили оттуда большие ржавые гвозди.

6

Еще в лабиринте подземных ходов, по которым Ибрагим с Гёвхаршахом, телохранителями и группой аскерхасов шли в темницу, до них донеслись шум и выкрики. Догадавшись, что послов пытают, Ибрагим прибавил шагу, а телохранители бросились бегом распахивать железные решетчатые двери темницы и, лязгнув мечами, вжались в сырые стены и пропустили шаха.

Слабо освещенные светом масляных светильников, чернoодетые лжемюриды застыли, увидев шаха, и тупо уставились на него. В трех клетках перед ними белели в полутьме, как три свечи, поели. Стоявший чуть в стороне в белом облачении и белой, ниспадающей до пят шали садраддина шейх Азам насторожился, но тем не менее не двинулся с места, как если бы здесь властелином был он и шаху первому надлежало подойти к нему. Но, разглядев за спиной шаха наследного принца с группой ааерхасов, он все понял и порывисто бросился к шаху.

- Ради аллаха, шах, не вмешивайся! - вскричал он. - Согласно святому слову, книги еретика должно предать огню вместе с вероотступниками!

- Что проку предавать их огню, шейх? - холодно спросил Ибрагим. - Не лучше ль отослать их к эмиру Тимуру, чтобы уличить меня в связях с хуруфитами? Ибрагим не сейчас утвердился в своем подозрении; обдумав положение в диванхане, он шел сюда с готовым решением. - Ты слышал сам, я отклонил предложение Фазлуллаха. Ибо нет у меня иной опоры, кроме единого бога, его пророка и святого Корана. Но не в моих силах арестовать Фазлуллаха, шейх. Вели передать Мираншаху, что Фазлуллах сейчас могущественнее и меня, и его, а возможно, и самого эмира Тимура. Открой клетки и выпусти послов! Пускай уходят!

- О горе! - возопил шейх. - Ты должен схватить еретика, шах, или же камня на камне не останется в Шемахе! - Иссохшее от постов и молитв тело шейха била крупная дрожь. Отступив перед спокойной категоричностью шаха, он, как бы ища опоры, трясущимися руками схватился за черных мюридов. - Ты не знаешь, шах, предупредил он, - эти люди - дервиши эмира Тимура. Повелитель верит им и по их слову истребляет непокорных. Одумайся же, шах! Он и тебя не пощадит, если не схватишь еретика.

Ибрагим внимательно оглядел низкорослых широкоскулых людей в широченных и не по росту длинных черных хиргах, по-хозяйски распоряжавшихся в темнице. Случилось самое худшее. На глазах у дервишей-хабаргиров шах и наследный принц пришли освободить послов Фазлуллаха. Чего же больше? Одного этого предостаточно, чтобы доказать эмиру Тимуру измену шаха. Но Ибрагим не терял присутствия духа. Он уже предусмотрел и продумал жертвоприношения эмиру Тимуру для умилостивления его и отвода подозрения от себя в случае провала с арестом Фазлуллаха. В изначально намеченном списке жертв шейха Азама не было. Уже здесь, в темнице, Ибрагим, не колеблясь, хоть и с некоторым сожалением, включил старого безумца в число жертв, более того - отвел ему роль главной искупительной жертвы.

- Я собирался лично раскрыть шахиншаху (Титула "шахиншах" у Тимура не было; так его называли в Азербайджане и Иране - ред.) Тимуру некоторые истины, - не спеша начал свою речь Ибрагим. - Но раз уж здесь его дервиши, то пусть они выслушают и сообщат повелителю, что единственный и главный виновник распространения ереси в Ширване - ты, шейх Азам! Если бы ты предупредил меня своевременно о том, что учение Фазлуллаха враждебно эмиру Тимуру, я не дал бы пристанища ему в Ширване, и хуруфиты не окрепли бы до такой степени, чтобы бросать вызов эмиру Тимуру. Во всем виноват ты, шейх!

Обвинение было таким неожиданным, что шейх совершенно растерялся, а дервиши заметно насторожились. Шейху неведомо было коварство. Тяжкие испытания надломили его душу, поразили ум и воображение, но не научили ни хитрить, ни лукавить, ни - тем более - строить и отражать козни.

Смысл сказанных шахом слов не сразу дошел до его сознания, а когда дошел, шейх взорвался, восстал всем своим существом:

- Побойся аллаха, шах! Не будь несправедлив!

- Ты - садраддин ширванский, ты стоишь на страже веры, и ты виновен в том, что Ширван погряз - в ереси хуруфизма! - непреклонно продолжал Ибрагим. - Я не могу сказать с определенностью, что ты умышленно попустительствовал еретикам. Возможно, что ты не разглядел опасности по простоте своей и наивности. Но это не снимает с тебя вины, шейх. Ибо по твоей вине мои подданные впали в ересь хуруфизма и угрожают мне самому. Они преграждали путь наследнику Гёвхаршаху и предупреждали: "Если шах не откажется от мысли арестовать Фазла, мы бросим символические мечи и возьмемся за настоящие". У меня всего шестьдесят тысяч воинов, мюридам же Фазлуллаха нет числа. Сам же он невидим глазу, он везде и нигде. Куда, в каком направлении послать мне войско, как мне арестовать его, шейх?!

Произнося эту строго продуманную речь, Ибрагим по привычке из-под густых длинных ресниц наблюдал за дервишами и по их лицам понял, что слова его возымели действие. Не тратя больше слов, он обернулся к сыну, чье сильное дыхание все время ощущал за спиной. Принц же, ожидавший взгляда, подал, в свою очередь, знак аскерхасам, и те подошли к клеткам, в которых стояли послы.

- Быть беде, шах! - вопил и стенал шейх. - Твоих воинов замуруют в стены! Из отрубленных голов твоих подданных сложат башни! Твоих детей заставят есть землю! Не выпускай проклятых, шах! Они околдовали тебя! Они отравили твой мозг! Они лишили тебя божьего страха, шах!

Молодые и сильные аскерхасы стали разгибать прутья клеток и выпускать послов. Ибрагим, расслабившись после сильнейшего напряжения и слегка прислонившись плечом к стене, наблюдал за полуживыми людьми, поражаясь в душе, что ни во взглядах, ни в поступи их не было ни малейших признаков перенесенных мук и терзаний.

- Посмотри на них, они не ощущают боли! - вопил шейх Азам. - Они не люди, шах! Они дьяволы!

Ибрагим не отводил от них взгляда. Следы ржавых гвоздей превратили их белые одеяния в некое подобие пчелиных сот, на руках и на плотных шерстяных носках запеклась кровь, но послы, похоже, и в самом деле не ощущали боли, и нечеловеческая их выносливость так поразила шаха, что он с глубоким и искренним сожалением подумал: "Были бы мои воины такими же дьяволами!"

Когда последний посол выбрался из клетки, Ибрагим повелел Гёвхаршаху проводить их в посольский покой.

Лет десять тому назад Фазл с целью широкого распространения своего учения отправился странствовать по святым местам, куда собирались паломники со всего света, и, читая проповеди в Багдаде, Алеппо, Суре, население которых в подавляющем большинстве составляли суфии-батиниты, на пути в Мекку задержался на несколько дней в Бейтул-мукаддасе - Иерусалиме, побывал в подземелье, где перед каменной колыбелью Иисуса, похожей на лодку, и перед алтарем святой матери Мариям свершали намаз мусульмане, молились христиане и иудеи, побеседовал с ними и, узрев воочию, какой радостный отклик вызвали у этих людей его мысли об изначальном единстве человечества, языков, верований и нравов, сам ощутил великую радость.

В двухгодичных дервишских странствиях Насими повторил путь, пройденный своим Устадом, и по дороге в Мекку тоже несколько дней провел в Бейтул-мукаддасе, но в отличив от Устада, кроме людей, с радостной верой принимающих учение хуруфитов о единстве всех людей на земле, он открыл в святом городе истину, похожую на страшный миф.

Бейтул-мукаддас, называемый окрестным населением Гудс-Высоккий, был выстроен на гладкой, словно отсеченной и отесанной вершине цельнокаменной горы, напоминающей издали изваянный стог сена со срезанной верхушкой. В городе не росло ни деревца, хотя горы и ущелья вокруг были покрыты зелеными лугами и кустарниками.

Когда шел дождь, весь город от крыш мечетей и церквей и до улочек и переулков промывался до блеска. Паломники, прибывающие бесконечным потоком из Рума, Ирана, Ирака, Сирии, Египта, останавливались в тени оливковых рощ вокруг города, возле ручьев, родников и канавок, проложенных меж огородами, и, отдохнув после дороги, группами вступали в святой город. Они шли к мечети, опирающейся задней стеной на крепостную стену, на крыше которой, сплошь крытой сверкающими свинцовыми листами, стояли большие дождевые чаны, из которых по железным стокам струилась прозрачная вода, омывались под этими струями, обертывались, подобно индусам, в белоснежную ткань и, сняв башмаки, в благоговейном молчании заходили помолиться в самую большую во всем мире мечеть, затем шли поклониться могилам древних пророков Мусы ибн Имрана, Сулеймана ибн Давуда, их наследников и потомков. Омытые небесной водой сонмища людей причащались в Бейтул-мукаддасе горных высот и божьей благодати.

Насими же увидел в святом городе ложь и несчастье. За мечетью, по направлению к Мекке, простиралось глубокое ущелье, в котором, по контрасту с райской зеленью, окружающей город, не росло ни былинки; изжелта-серые камни и впадины, напоминающие осевшие могилы, снискали этому жуткому месту название Ущелье Судного дня, а также Ущелье ада. Паломники, которых на долгом пути подстерегали болезни, нападения воинственных бедуинов и иные тяготы, захворав по прибытии в Бейтул-мукаддас, отделялись от здоровых попутчиков и удалялись в Ущелье Судного дня ждать смерти. Они не тратили остатков своего состояния, не ели и не пили, чтобы умереть в ущелье и, заслышав трубный глас, первыми воскреснуть в этом наиближайшем к богу месте...

Изобильные базары Бейтул-мукаддаса, куда во все сезоны года со всех концов от Рума до Египта привозили всяческие плоды и где посреди зимы продавались арбузы и дыни, виноград и гранаты, а ранней весной - хурма, яблоки, груши, где под навесами сидели лекари и целители в ожидании и готовности оказать услугу больным паломникам из дальних стран, казалось, не имели никакого отношения к тем, кто ушел умирать в Ущелье Судного дня. Никто не носил им ни еды, ни лекарств. В ущелье ходили лишь служители в черных рясах из большой мечети и церквей. Они шли туда с носилками, подбирали умерших, относили в другой конец ущелья и хоронили там на склоне горы, погребая вместе с трупами их имущество, "дабы вернуть его в день воскрешения хозяевам", как говорили служители. Шла молва, что людей, покусившихся на имущество мертвецов, поглощала земля, и в тот самый миг, когда доставали из могил драгоценности, они падали прямо в ад, и поэтому из-под земли там непрерывно доносились стенания и плач. На протяжении столетий из Бейтул-мукаддаса в сторону ущелья не ходил никто, кроме смертников и могильщиков.

Нарушив обыкновение, Насими с сопровождавшими его мюридами, присоединившись к служителям - чернорясникам, пошли в Ущелье Судного дня и собственными ушами услыхали голоса ада. Но доносились они не из-под земли, а из тех могилоподобных впадин, в которых ютились смертники. Мюриды насильно накормили и напоили больных, сознательно отказавшихся от еды и испытывающих адские муки голода и еще более страшные муки жажды среди раскаленных от солнца, пышущих жаром камней. Они провозились с больными в зловонном ущелье до сумерек, и Насими, пытаясь рассеять страшное заблуждение смертников, говорил с ними - с арабами и иудеями на арабском, с персами на персидском и с тюрками на тюркском. "Вы стали жертвами лжи, несчастные!" - говорил он. "Судный день и воскрешение из мертвых - это ложь!" - говорил он. Но больные оставались равнодушны к его словам, смотрели, как глухонемые, а если кто отзывался, то подозрительно и грубо. "Чего ты хочешь? Какая тебе в пас корысть?" - говорили они.

К вечеру мюриды устали до изнеможения. "Здесь царит телесная боль. Какие тут могут быть слова?" - сказали они Насими, и он согласился с ними. Забрав опустошенные бурдюки из-под воды, они устало и безнадежно побрели назад. Насими шел со всеми, но душой оставался внизу, словно бы не Ущелье Судного дня покидал, а весь мир, не чужих и чуждых людей оставлял в их зловонных ямах, а все человечество. Нельзя было оставлять их там, оставить их означало согласиться с бессмысленностью и бренностью бытия, и, прежде чем осознать это, Насими вдруг резко повернулся назад и крикнул на все ущелье: "Эй вы, неведающие, слушайте! Человек может жить вечно! Человек телесно может жить вечно!"

Мюриды, остановившись, с изумлением взирали на него. Ни в учении Фазла, ни в других источниках они подобной мысли не встречали. Откуда у халифа, пленявшего всех силон своего ума, такая нелепая и странная мысль? Не помутился ли у него рассудок?

Растерявшись от неожиданного крика, мюриды смотрели то на Насими, то на выраставшие из земли силуэтам, медленно движущиеся к ним.

"Смерть - это тоже плод ложной веры и невежества! Не ведая о движении и изменениях во вселенной, человек не ведает об изменениях в самом себе..." начал Насими свою проповедь о человеке и вселенной, и мюриды, сознавшиеся потом ему в своих сомнениях, слушали его до утра не менее зачарованно, чем толпа смертников.

... Объясняя, в посольском покое изумленному Ибрагиму причину и природу их выносливости, которую шах назвал нечеловеческой, Насими, в сущности, повторил проповедь, произнесенную некогда в Ущелье ада.

- Если бы человек изучил природу творящих частиц в своем теле, то он, подобно своему творцу - вселенной, и сам бы достиг вечности, - говорил он.

Необычная речь и кипение искр в глазах уже не казались Ибрагиму дьявольщиной, хоть и по-прежнему внушали удивление. Он приказал оказать послам врачебную помощь, и личный лекарь шаха перевязал им раны. Личный тазоносец и личный водолей шаха подали им умыться, после чего принц Гёвхаршах повел их в ярко освещенный множеством свечей в люстрах и шандалах тронный зал. В коридорах по пути их следования кроме телохранителей стояли аскерхасы, и вслед за послами плотно прикрывались двери.

О чем говорилось в ту ночь за закрытыми дверями тронного зала, в летописях нет ни единой строки. Согласно порученной Фазлом строгой секретности и взаимному желанию шаха беседа велась без записей. В сущности, это было продолжение порученного Фазлом намаза перед Высокоименитым, и, по условиям намаза, Ибрагим обязался обеспечить Фазлуллаху и его мюридам безопасность на территории Ширвана; хуруфиты же, в свою очередь, обещали через посредство тайного мюрида Фазла, состоявшего на службе у эмира Тимура, уведомлять шаха обо всех важнейших событиях в стане повелителя, равно как и о настроениях его, укреплять связи шаха с начальником крепости Алинджа сардаром Алтуном и прибывшими к нему на подмогу правителями Шеки, Гянджи Шамхора и Тавуша, а также с аснафом Нахичевани и Карабаха Все это означало подготовку к войне против Мираншаха которую предполагалось начать в окрестностях Алинджи и затем двинуть дальше. В первые же дни войны хуруфиты общали поднять восстание по ту сторону Аракса, дабы свергнуть Мираншаха и посадить на тебризский трон Ибрагима.

После переговоров шах пригласил послов в пиршественный зал, но, отказавшись от угощения, хотя и отведав в знак уважения к союзнику знаменитого ширванского вина "рейхами", поднесенного им в золотых чашах самим шахом они поблагодарили его и тотчас ушли. Как ни слабы они были носче пережитого, в глазах их сверкал блеск большой победы.

После короткой встречи на тайной квартире с мюридами-гасидами мовлана Махмуд и раис Юсиф сели на коней и поспешили к месту укрытия Фазла, чтобы сообщить ему о результатах и вывести наконец из подполья, а Насими в сопровождении группы мюридов, которым Юсиф открыл вновь назначенное место жительства Устада, поехал туда. Одновременно с ними во все ремесленные общины отправились гасиды чтобы сообщить о результатах намаза Сеида Али перед Высокоименитым и порадовать сердца новыми рубаи Насими.

Света от тьмы отделенье - придите узреть.

Правды от лжи отлученье - придите узреть!

В лике моем - озаренье - придите узреть

Бога во мне откровенье - придите узреть!

Эта радостная весть и вместе с тем призыв освободили от напряженного ожидания и беспокойства тысячи людей и знаменовали новый поворот в их жизни.

ОТЛУЧЕНИЕ

7

Путь Насими и мюридов лежал через горы и ущелья, где уже царила весна. В расщелинах шумели бурные потоки, образованные талыми горными снегами, и здесь сильно ощущался запах мяты. На взгорках и перевалах запах полыни перемежался с настоявшимся запахом испепеленных за день весенним солнцем маков. Топот коней по иссохшим, едва приметным "о тьме тропинкам подчеркивал тишину ночи. Позабыв и о пытках в железной клетке, и о беседе с шахом, позабыв даже радость победы, Насими думал сейчас о Фатьме, тоскующей в разлуке с ним, как эти истомившиеся от зноя маки. Время от времени вдруг слышалось ржанье коней, и мюриды, натянув поводья, медленно спускались в ложбину, чтобы снизу разглядеть путников, силуэты которых отчетливо вырисовывались в звездном свете и выдавали в них друзей или врагов. Присохшие повязки отставали при спуске, причиняя страшную боль в растревоженных ранах, но ни боль, ни возможная опасность не могли отвлечь его от мыслей о Фатьме, которая наверняка уже знает о его возвращении из дервишских странствий и вместе с отцом и мюридами едет сейчас, должно быть, в новую резиденцию, где Насими увидит ее.

Несколько лет тому назад тайный мюрид Фазла, сидевший пред очами Дива, как называли хуруфиты эмира Тимура и что в лексиконе их означало "человек-зверь", перехватил послание дервиша-хабаргира, в котором содержались сведения о халифах Фазла, в том числе и о Насими, и переслал в бакинскую резиденцию Фазла. "Насими, - сообщал дервиш-хабаргир, - известный среди тюрков поэт и несчастный влюбленный".

О причинах несчастья дервиш не писал, ибо не мог знать о них. У Насими, как у всех хуруфитов, и счастье, и горе были связаныс учением Фазла.

Согласно учению, утверждающему, что "Фазл есть Хакк", мюриды видели в Фазле весь мир, а в целом мире видели Фазла. По их лексике слово "Фазлуллах" означало науку и достоинство мира, порожденное самим миром и принадлежащее человечеству. Пока человек несовершенен, он отлучен от своего достоинства; по достижении же совершенства он познает, что сотворен вселенной и носит ее в себе, осознает себя как творца. И наступит тогда конец двойственности, разделяющей творца и сотворенного, образуется единство, и человечество станет цельным, как "алиф". И когда человечество станет единым и цельным, как вселенная, исчезнут различия в языке, религии, нравах; воцарится взаимопонимание и братство; не станет гнета и страха, всего, что принижает достоинство человеческое.

Вот почему каждый новый человек, принимающий учение Фазла, являл собой новый шаг на пути к единству, и чем больше мюридов Фазла, тем короче путь. Но путь этот сам порождал свои трудности. Привлечь людей к хуруфизму не составляло большого труда, ибо чем острее разил меч завоевателя, чем тяжелее давил гнет, тем больше людей рвалось из-под него и искало прибежища в учении Фазла. Гнет сам обращался против себя, невежество и мракобесие увеличивали нужду в познании. Но беда заключалась в том, что и в людях, посвятивших себя борьбе за совершенство, проявлялось несовершенство, и на пути к единству вставали преграды, которых не мог преодолеть сам Фазл.

Одной из таких преград, с которой не умел справиться Фазл, было отношение халифов к его старшей дочери, избраннице Фатьме. Халифы-знали, что Фазл, называемый ими "несомненным богом", один из смертных на пути познания, а Фазл-Хакк, заключенный в нем, не имеет возраста и не подвержен смерти. На первом этапе обучения, не подведя еще мюридов к отрицанию ложного "лаилахаиллаллаха", Мухаммеда и его Корана, им говорили, что лицом совершенного человека, которое увидел и полюбил Мухаммед в миг вознесения, было лицо Фазла-Хакка. Человек этот безначален и бесконечен, и когда шейх Фазлуллах уйдет из жизни, его дух перейдет в избранного им человека и будет жить в его теле. А так как избранницей Фазла была его старшая дочь Фатьма, то, следовательно, дух его перейдет в тело Фатьмы, а после ее смерти переселится в тело ее наследника или же в любимого человека, и, таким образом, переходя из поколения в поколение, Фазл-Хакк будет жить вечно. Наследник Фазла поэтому должен быть так же совершенен, как - и сам Фазл, главное же - не допустить ошибки в высшем мериле совершенства - в любви. В противном случае дух Фазла погибнет, а вместе с ним погибнет и мечта о единстве, и воля к борьбе, и человечество погрязнет в темноте и невежестве.

Так вот получилось, что, едва вступив в нежный возраст любви, старшая дочь Фазла, его избранница Фатьма, стала ответственна за судьбу человечества.

Кого полюбит Фатьма и за кого выйдет замуж? Этот вопрос терзал восьмерых халифов, и только девятый, Сеид Али, не раздумывал и не тревожился. Он знал, кого любит Фатьма. Они вместе проводили свои первые самостоятельные меджлисы в Баку, а позже вместе ездили проводить их в ремесленных общинах в разных концах Ширвана и не скрывали своих чувств от сопровождавших их мюридов. В пути они читали поочередно газели Фазлуллаха Найми и самого Насими, и сопровождавшие их мюриды зачарованно слушали. Кони поэта и его возлюбленной, привычно идущие голова к голове, и те замедляли шаг, заслышав ритмично сменяющие друг друга голоса - звонкий и нежный, как колокольчик, голос девушки и густой, дрожащий от избытка чувств голос влюбленного юноши. Случалось, склонившись друг к другу с седел, они брались за руки и пели.

Любовь избранницы к самому молодому и красивому девятому халифу, обликом и статью напоминавшему шейха Фазлуллаха и потому, может быть, внушавшему несомненную надежду хранить в себе дух Фазла-Хакка, преисполняла мюридов ликующей радостью, и всю дорогу, позабыв о запретах, они подстегивали и себя, и молодых криками "Анал-Хакк!"

Но однажды по возвращении в Баку Насими пригласили в резиденцию к Фазлу. Устад принял его в подвальной библиотеке, где от книжных переплетов густо пахло кожей, и, как всегда, мягко приветствовав его словами: "Добро пожаловать, свет очей моих", указал ему на тюфячок напротив себя. Когда же Насими сел, он замолчал, опустив голову и словно позабыв, для чего пригласил его. Посидев так некоторое время, он наконец поднял голову и сказал коротко и с трудом: "Халифы решили отлучить Фатьму". Насими сидел, смотрел на Фазла и не мог поверить, что их поездкам, их пению, их любви так вдруг пришел конец. Согласно учению, отлучением от любви можно было испытывать лишь мюридов, пребывающих в периоде учения, наносить же рану сердцу зрелого человека, прошедшего испытания, равносильно его убийству. Что же побудило халифов ранить сердца Фатьмы и Насими? И что вынудило Фазла согласиться со страшным решением? Воля Фазла считалась волей Хакка, и при желании он мог противопоставить ее воле халифов. Что же помешало ему сделать это?

Не силах сидеть, Насими вскочил и заметался в смятении меж тесно поставленными рядами тростниковых полок и высокими, в человеческий рост, шандалами с редко горящими свечами и, отчаявшись дождаться объяснения от загадочно молчавшего Фазла, вышел.

Город-крепость Баку, обнесенный с трех сторон тройной стеной и глубокими, полными воды рвами, четвертой стороной выходил к морю.

Из библиотеки, расположенной в подвале резиденции Фазла, было два выхода, один из которых вел на узкую улочку с тупиками и переулками, где располагались мастерские и лавки мюридов - войлочников и шапочников, неусыпно следивших за всеми, кто входил и выходил из резиденции; второй же узким темным коридором вел еще глубже вниз и обрывался в море. За железной дверью, отворяющейся, как и все остальные двери в резиденции, ключом в форме буквы "алиф", среди скал, облепленных водорослями, покачивалась на волнах лодка. В тот день, когда пришла весть об аресте и казни в Тебризе ближайших единомышленников и родственников Фазла, среди которых были его жена и шурья, на случай опасности здесь поставили на якорь лодку. Но опасность была еще в будущем, и лодка стала местом игр младших дочерей и сыновей Фазла, а порог железной двери, даже в душные ночи прохладный от морской влаги, - любимейшим уголком Фатьмы и Насими.

Фазл просиживал в библиотеке ночи напролет, работая над "Наумнамэ" "Книгой о сновидениях". Дверь на море была открыта, в лодке играли малыши и, заигравшись, случалось, засыпали в ней, и лодка всю ночь покачивала их, как зыбка, а Фатьма и Насими, сидя рядышком, на пороге, стерегли их сон. Насими был настолько неотделим от семьи Фазла, что люди сторонние принимали его за родного сына, а мюриды строили догадки об усыновлении его Фазлом. И только семья Фазла, его младшие дочери Айша и Исмет, радостно виснувшие у него на шее при его появлении, да еще мюриды, сопровождавшие молодых людей в их совместных поездках, знали, что они любят друг друга и что Насими называет Фатьму "Моя совершенная красота", а Фатьма его - "Мой ночеокий, мой янтарнолицый".

Весть об отлучении уничтожила все в один миг. Насими вышел из, библиотеки к морю, уселся на пороге железной двери и просидел там всю ночь, глядя в темное, глухо рокочущее море. Утром он пошел к Фазлу: "Отправь меня в странствие, Устад. Благослови и напутствуй".

Получив напутственное поручение Фазла, не попрощавшись ни с кем, не оповестив учеников, ожидавших его в Баку и в разных уголках Ширвана, Насими в сопровождении группы мюридов в тот же день покинул Баку.

В течение двух лет, прошедших с того дня, Насими обошел с мюридами Иран, Ирак, Сирию, побывал в Багдаде, Алеппо, Бейтул-мукаддасе, Мекке, а на обратном пути - в Ардебиле, Исфагане, Тебризе, Нахичевани, читая проповеди и проводя меджлисы в местах паломничества и в крепостях-убежищах, где укрывались со своими подданными и воинами правители и военачальники. Ему удавалось заронить в души людей искры новой веры, но, как ни поглощала его миссия дервиша рыцаря символического меча, он не забывал своей возлюбленной и в бесчисленных бейтах воспевал ее совершенную красоту. Два долгих года разлуки не только не усмирили бунтующий дух его, тоска по любимой заклокотала в нем сейчас, когда он ехал, опьяненный радостью одержанной победы и глотком золотистого вина, поднесенного ему шахом Ибрагимом, с новой силой. Изнуренный двухгодичными скитаниями, пытками в железной клетке и голодом, Насими грезил наяву и, совершенно отключившись от звуков и силуэтов дороги, видел во тьме алые маки и лик своей возлюбленной.

На деле халифы отлучили не Фатьму, а его. Они не сказали об этом открыто, ибо объявить несовершенство халифа означало признать ошибку Фазла и Меджлиса Совершенных, принявшего Сеида Али в число халифов, но с первых же дней, после того, как Сеид Али преклонил колена на тюфячке халифа, он вызывал ропот и нарекания своих товарищей. Они то и дело жаловались на него Фазлу: "Он безразличен к нашей символике...", "Он раскрывает наши тайны всему свету...", "Его проповеди откровенны и вредны..." И добились в конце концов отлучения.

Но Фазл, Фазл... Он любил его больше всех остальных, и Насими видел, чувствовал, что в нем. видит Фазл наследника своего духа и учения... Почему он согласился на отлучение?! Вопрос, который он гнал от себя и не мог прогнать, сейчас, в минуту расслабления, заполнил все его существо...

И вдруг родные голоса пробудили его от горестного забытья - они звали его по имени.

Насими натянул поводья, придерживая лошадь, и, вглядевшись, увидел, как от большого костра впереди на холме бежали по склону мюриды в белых хиргах, и среди них его любимая, его "совершенная красота". Его встречали бакинские мюриды, постоянные спутники наследницы духа, и среди них, рослых, как на подбор, Фатьма в своей белоснежной хирге, туго перепоясанной темным кушаком, и бахромчатой шайке выглядела подростком. Чтобы уберечь избранницу от превратностей пути, ее одевали в мужскую одежду, но нежное, ангелоподобное ее лицо резко выделялось среди синевато-темных лиц мюридов, брившихся не лезвием, как все, а огнем, ибо, согласно учению, вещи связывали человека и стесняли его свободу, и по этой причине хуруфиты не носили с собой ничего, кроме символических мечей.

Приблизившись к Насими, мюриды вскричали в экстазе:

- Анал-Хакк!

Насими, теряя голову от счастья, отвечал:

- Фазл-Хакк!

Бросившись к своему любимому халифу, мюриды, не дав ему спешиться самому, подхватили его на руки и спустили на землю и, не соблюдая церемониала, расцеловались с ним, после чего расступились, давая поэту возможность поздороваться с Фатьмой. Они лучше других знали, как печально и грустно прожила избранница годы разлуки, и поэтому, нарушив запрет, тайно привели ее навстречу с Насими. Узнай об этом халиф Юсиф, который несет личную ответственность за избранницу, он бы, пожалуй, потребовал суда над мюридами. Но бакинские мюриды знали Насими ближе всех остальных и, вопреки всему, верили, что дух Фазла перейдет в Сеида Али, видели вечность Хакка в соединении их сердец. Среди мюридов ходила молва, что Фатьма и Сеид Али - не изначальные имена, данные при рождении, а что Фазл, назвав их этими именами, связал их судьбы подобно тому, как были связаны судьбы дочери Мухаммеда Фатьмы и зятя его имама Али. Тем самым, полагали мюриды, Фазл надеялся привлечь к учению хуруфи многочисленных на Востоке фатимидов и шиитов, верующих в Фатиму и в имама Али, что значительно сократило бы путь к всеобщему единству. Вот почему мюриды осмелились не посчитаться с решением об отлучении и привели Фатьму на встречу с Сеидом Али. Взволнованные не меньше влюбленных, мюриды, услышав из уст Насими давно не слыханное "Моя совершенная красота!" и ответное "Мой ночеокий, - мои янтарнолицый", едва сдержали слезы. Как ни укрепились они духом под влиянием учения Фазла, в раненых сердцах их продолжала неутешно жить боль от разлуки с родными и близкими по ту сторону Аракса и, глядя на двух истосковавшихся людей, радуясь и плача вместе с ними, они услышали голос Насими, такой громкозвучный, как если бы поэт обращался ко всему свету:

Слава милосердным, я увидел лицо яр!

Сердце успокаивающую ясность я увидел в лице яр!

(По учению хуруфитов, человеческое лицо можно было читать, как книгу, и так как смысл лиц Фазла и Фатьмы совпадал, то все стихи Насими, обращенные к возлюбленной - яр, обращены одновременно и к Фазлу, в символике имен которого было и яр - возлюбленный - ред.)

Фатьма расплакалась навзрыд, как ребенок, но рыдания ее потонули в страстном ликующем голосе Насими; прижимая ее головку в грубой войлочной шапке к своей груди, он отирал ей слезы и долгим взглядом смотрел ей в глаза, охваченный бесконечным восторгом. В торжестве сбывшейся встречи даже слезы Фатьмы были счастьем, и, забыв и про мюридов, и про Устада, ожидающего его в новой резиденции, Насими не видел сейчас в целом мире никого, кроме этой маленькой, хрупкой женщины.

- Я пришла вопреки запрету, - сказала Фатьма, подавив, наконец, рыдания.

Но до Насими, кажется, не дошел подлинный, смысл ее слов. Прижавшись лицом к ее головке в войлочной шапке, он прикрыл глаза и пропел начало газели, которую впоследствии в память этой встречи будут петь на меджлисах бакинские мюриды:

Добро пожаловать, душа моя утешная!

О неземная, вездесущая, нездешняя!

Пришла спросить: "Ну как ты, Насими?"

Добро пожаловать, душа моя воскресшая!

- Нежная моя, хрупкая моя! Я знал, что ты создана из отваги - и смелости, - продолжал он горячо. На каждом шагу меня подстерегали тысячи дивов, меня побивали камнями и обзывали нечестивцем; меня проклинали захиды, муфтии, садраддины, мне грозили хаганы, шахи, султаны, но дух мой не сломился потому что был созвучен с твоим духом, и я открыто и громко провозглашал повсюду наши истины! И я одолел всех и одержал победу, потому что путь мой венчала встреча с тобой!.

Насими хотелось сесть тут же, на косогоре, лицом к лицу с Фатьмой, и говорить, говорить, говорить, рассказать ей обо всем - о дальних странах, о стремлении изверившихся людей к правде, о приобщении их к хуруфизму, говорить взахлеб, горячо, так, чтобы перечеркнуть два года разлуки и чтобы любимая, изнуренная тоской, ощутила, наконец радость встречи. Речь его лилась естественно, как биение сердца, и он говорил бы и говорил в экстазе любви и счастья, если бы Фатьма с совершенно уже сухими глазами не сказала: "Отлучение остается в силе". Она провела пальцами по его лицу, по засохшим пятнам крови на груди, обняла за шею, поцеловала, оторвалась от него и отступила на шаг.

- Отлучение не будет снято. Мы не увидимся больше. Прощай! - сказала она дрогнувшим голосом, повернулась и пошла.

Свет померк в глазах Насими.

Понимая, что халифы, единодушно принявшие решение об отлучении, не так просто откажутся от него, он тем не менее сейчас, ощутив дыхание Фатьмы, касание ее губ и рук и ответный взрыв своих чувств, во сто крат сильнее был поражен бессмысленностью и чудовищной жестокостью отлучения. Почему? Неужто даже спасение Фазла от ареста и неминуемой казни не стерло с него пятен несовершенства? И чем оно заключается, это несовершенство?..

В пренебрежении к символике, в откровенности проповедей... Но нет, не в этом дело, они не все ему говорят. Странное, с недомолвками разногласие воцарилось между ним и его единомышленниками.

Фатьма уходила вверх по косогору, унося с собой его силу, его волю, обретенную было уверенность в себе.

8

Перед воротами новой резиденции Фазла стоял на огне большой медный казан, в котором варились горные травы, сильный и бодрящий запах которых, действуя, подобно эликсиру, должен был напомнить каждому, что и во времена бесконечных погромов и кровопролития красота жизни непреходяща и непобедима и что мать-природа живет по своим мудрым законам, дабы пришелец вошел к Фазлу умиротворенным, с покойной душой и ясной головой. У ворот стояли мюриды, в обязанности которых входило встретить пришедшего и расспросить о целях прихода к Фазлу.

Ни сильный запах трав, ни приветствия мюридов не отвлекли Насими от мрачного состояния души; перед глазами у него стояло изменившееся лицо Фатьмы, а в ушах звучало: "Мы не увидимся больше. Прощай!" Он вошел в ворота и, проходя по длинному, освещенному масляными светильниками коридору, ведущему во двор заброшенного караван-сарая, остановился, напоровшись, как на шип, на укоризненный взгляд Юсифа.

Вместо принятого у мусульман приветствия "салам" и ответного "алейкума-салам" хуруфиты обменивались при встрече словами "Анал-Хакк" и "Фазл-Хакк", потому что человек, сказавший некогда "Да будет вашим словом "салам" и введший в обиход приветствие "салам" - "мир", в течение двадцати трех лет разил народы мечом, обесценив тем самым слово "салам", и хуруфиты, считая его неискренним, если и обменивались им вынужденно на людях, то меж собой строго держались приветствия "Анал-Хакк".

Насими и Юсиф обменялись принятым в их среде приветствием, и вслед за этим между ними произошел разговор, который определил их взаимоотношения в будущем.

- Позови Фатьму, - сказал Насими. - Я не предстану перед Устадом, не переговорив с ней.

- Вы уже поговорили, - ответил Юсиф. Черты его побледневшего от пыток лица обозначились еще резче. Насими просительно склонил голову:

- Прошу тебя, Юсиф.

- Она не придет, если даже я позову ее.

- Но почему?!

- Ты отмечен печатью несовершенства, - ответил Юсиф, и в лице его проступило хорошо знакомое Насими выражение беспощадности.

- Откровенность моих проповедей и прямота моих речей еще не свидетельство моего несовершенства! - вспыхнув, сказал Насими. - Я не стал перечить халифам два года назад и отправился странствовать, прошел испытание, ходил на намаз, вывел Фазла из батина (Батин - дословно: нутро Людей, ищущих в Коране "внутренние" - тайные мысли, запрещенные шариатом, называли батинитами - ред.) и спас его от угрозы ареста. Что еще я должен сделать, чтобы стать достойным любви наследницы духа?

- Выход из батина временный. Никакой пользы твой намаз не принес. Ты раскрыл шаху наши тайные замыслы и дал понять, что подданные вышли из-под его власти. Он уничтожит нас!

Когда они прощались в Шемахе, Юсиф был совершенно иного мнения, в его глазах сверкала радость победы. Что же случилось, что послужило причиной такой разительной перемены?

- Твоя смелость зачаровывает, - предупреждая вопрос, объяснил Юсиф. - И я, и Махмуд - мы были восхищены твоей речью у шаха, твоей безоглядной отвагой. Но по зрелом размышлении поняли, что ты говорил непродуманно. Твой намаз принесет нам горе!

Насими спросил быстро:

- Фазл тоже так думает?

Юсиф отвел взгляд.

- Фазл встретит тебя как совершенного, как халифа и ученого! - заверил он Насими с коротким смешком. - По просьбе шаха Амин Махрам прислал к нам новых людей - главу купцов гаджи Нейматуллаха и друзей его, любителей вина и женщин. Они сидят сейчас у Фазла и, вместо того, чтобы слушать проповедь, пьют вино. Резиденция полна невежд! Завтра, того гляди, прибудут вельможи шаха, а послезавтра явится он сам с войском и уведет с собой Фазла. Вот плоды твоего намаза! - Юсиф задыхался, лицо его пошло красными пятнами.

Насими с сожалением посмотрел на него.

- Ты в истерике, Юсиф, ты подозрителен и болен. Амин Махрам предан Фазлу, и если он послал в резиденцию гаджи Нейматуллаха, то, значит, так надо. И если завтра прибудут вельможи, то и они, выслушав Фазла, приобщатся к учению. Что же касается войска, то во главе его стоят Гёвхаршах и багадуры, приверженцы Фазла, и оно для нас не опасно.

- А Ибрагим?

- Ибрагиму мы обещали тебризский трон, - отвечал Насими. - Стать правителем "страны пятидесяти городов", как он называет Азербайджан - его заветная мечта. И никто иной, как я убедил его в том, что oн достигнет ее, вверившись программе Фазла. Вот плоды моего намаза! Позови Фатьму!

Юсиф не шевельнулся. Глядя в сторону, сказал коротко:

- Отлучение остается в силе!

Насими задрожал от гнева.

- Это не отлучение, это - насилие!

Не вымолвив больше ни слова, он прошел коридором и вышел во двор, большой, как во всех ширванских караван-сараях, с бассейном посреди и с каменным тротуаром и колоннадой вокруг бассейна. Гости сидели на коврах и паласах, расстеленных на круговом тротуаре, мюриды - на голом тротуаре.

Взор Насими туманился, перед глазами заколебались огни светильников. Влюбленный всем, жиром двадцатипятилетнего сердца в Фазла, в его учение, в наследницу его духа, сильный этой любовью и ею же раненный, тяжко переживающий жестокую непримиримость Юсифа, сейчас, услыхав со всех сторон "Насими! Сеид!" и самый родной на свете голос, произнесший давно забытое "Свет очей моих", он воспрянул духом...

На вопрос: "Каков образ Фазла?", который постоянно задавали Насими на меджлисах и потом в странствиях, он неизменно отвечал: "Облик Фазла неописуем". Насими не имел права отвечать иначе, чтобы не навести на след укрывающегося в подполье Устада. Кроме того в ответе содержался намек на вечную, безначальную и бесконечную сущность Фазла, и в добавление к нему Насими мог сказать лишь то, что лицо Фазла, вобравшее в себя черты всех совершенных людей, было создано, подобно Фазлу-Хакку, задолго до рождения и будет жить вечно. И только тем, кто, завершив первоначальный этап обучения, собирался пред очи Дильбера и Яри-Пунхана, Насими приоткрывал тайну: "Посмотрите мне в лицо - узрите лицо Фазла". И это было чистейшей правдой. Они походили друг па друга овалом лица и, бледностью, переходящей в янтарную желтизну, ростом и телосложением, даже впалой грудью и узкими плечами. Даже в людях, заведомо знавших, что это не отец и сын, такое разительное сходство вызывало сомнения. Разницу составляли лишь глубокие морщины па лице Фазла, образующие как говорили мюриды, "узор мудрости".

- Свет очей моих! Мне вовек не забыть твоей победы, свет очей моих! говорил Фазл, идя навстречу Насими, который, едва сдерживая слезы счастья и признательности, с сыновней нежностью бросился в объятия Устада.

Но это была встреча не отца с сыном и не учителя с учеником.

Изъясняя в "Джавиданнамэ" качества совершенного человека, Фазл особо останавливался на способности к божественному экстазу. Утверждая, что музыка источник духовного богатства, возвышенности и нежности и что глубокое ее постижение открывает возможность услышать таинственные голоса вселенной, Фазл связывал способность к божественному экстазу с восприятием музыки и танца. Как бы ни был человек мудр и учен, писал Фазл, если он лишен способности к экстазу, то не может считаться совершенным, ибо он половинчатый. В образовательную программу мюридов Фазл включил непременную игру на музыкальных инструментах - кеманче, уде, зурне, тамбуре, флейте, думбелеке - и участие в круговых танцах "Мансури", "Хуруфани", "Хахышда". Посредством музыки и танца в халифах, как и во всех мюридах, воспитывалась способность к божественному экстазу. Насими же учить не пришлось. Экстатический настрой его души проявился еще в юности, на первом музыкально-поэтическом меджлисе в резиденции, где он поразил всех высоким пафосом своих стихов. Все его слова и поступки были отмечены чрезвычайной страстностью, он предавался любому делу всем существом, за что прослыл человеком, не вмещающимся в норму, или, как говорили халифы, безмерным.

Что же до Фазла, то и он в свои пятьдесят пять лет, несмотря на утонченность ума и чувств, был не менее страстным, чем его любимый ученик. Встречи с рыцарями символического меча, вернувшимися из странствий, всегда были полны экстатического восторга; в эти минуты Фазл забывал обо всех мелочах и помехах на пути к единству и помнил только о конечной цели своего учения в ее идеальной чистоте. Мюриды, знавшие это по опыту долгих лет, молча ждали, когда, пообщавшись с новоявленным рыцарем символического меча, Фазл начнет речь, обращенную ко всем. Мудрейшие изречения Фазла высказывались в часы таких встреч, и шагирды, записав их, по окончании меджлиса возвращали их Устаду, дабы он пополнил "Книгу вечности" новыми положениями.

Вот почему, когда Фазл, широко раскрыв объятья, пошел навстречу Насими и они обнялись, мюриды, встав на ноги, застыли в ожидании...

Но встреча эта не стала встречей ожидаемого ими божественного экстаза. Встретились два сердечных друга, не мысливших себе жизни в разлуке: беглый мученик, промаявшийся после ухода из Баку целый год между жизнью и смертью, и сегодня вечером наконец вышедший из подполья, и его спаситель. И если б кто прислушался, что твердят друг другу два крепко обнявшихся человека, то услышал бы лишь: "Свет очей моих! Свет очей моих!" и "Фазл мой - достоинство мое! Фазл мой - достоинство мое!"

Выпустив наконец Насими из объятий, Фазл точно таким же движением, как давеча Фатьма, провел рукой по пятнам засохшей крови на хирге, и пальцы его, истончившиеся от длительного держания пера, задрожали.

- Как ты исхудал и пожелтел, свет очей моих!

- Разве желтизна моего лица не свидетельствует о высоте моей головы? - с живостью возразил Насими.

- Да будет голова твоя всегда высока, свет очей моих! Ты вернулся цел и невредим, и я никуда больше не отпущу тебя! - Фазл снова прижал его к груди.

Приветствовав все собрание словами "Анал-Хакк", Насими вместе с Фазлом проследовал в верхний угол двора и сел возле Устада на свой низенький табурет. По обе стороны от места Фазл а стояло десять таких табуретов, восемь из которых принадлежали халифам, товарищам Насими, один же - наследнице духа Фазла - Фатьме. Все восемь халифов сейчас отсутствовали. Юсиф стоял у ворот, у призывного костра, встречая приходящих. Мовлана Махмуд с новым заданием отправился дервишем в дальние края. Остальные шестеро находились в своих резиденциях. Но души всех были здесь, и пока жив халиф, никто не имел права занять его места. Но был пуст и табурет Фатьмы. Насими впервые видел пустующим место наследницы духа, и пустота его тяжко ранила сердце. Мюриды говорили ему что-то, но он неотрывно смотрел туда, где обычно сидела Фатьма, и мир снова погружался во мрак. Он ощутил руку Фазла на своем плече.

- Мюриды хотят услышать тебя, свет очей моих! В состоянии ли ты говорить? - В глазах Фазла светилась печаль, он все видел и все понимал, и в печали этой Насими прочитал свой приговор.

Он резко поднялся с места.

- Я - влюбленный. Я говорю сердцем. Что может сказать тело, лишенное сердца, Устад? - сказал он, огорошив и Фазла, и мюридов. Морщины углубились на лице Фазла, в глазах было страдание; мюриды потупились в безысходности.

Насими, оскорбленный и бунтующий, забыл, что нынче на меджлисе много посторонних.

- Велика ли разница меж позорным хиджабами (Хиджаб - требование шариата закрывать женщинам лицо), обязывающим женщин закрываться чадрой, и нашим отлучением друг от друга, Устад?

Фазл ответил не сразу.

- Хиджаб порождает рабство, - тихо сказал он, - рабство на вечные времена. Отлучение же преследует цель заставить призадуматься и уравновесить разум и чувство.

Отмечая долговечность хиджаба, Фазл намекал на временность отлучения, но и уловив отрадный намек, Насими не мог успокоиться.

- Отлучение от любви - то же рабство! Оно не совершенствует человека, а потрясает и ломает его! - сказал он, но, прочитав во взгляде Фазла предостережение, смолк, и, когда к нему подошли шагирды, чтобы проводить в отведенную ему келью, Насими с облегчением покинул меджлис.

По обычаю, дервишей, вернувшихся из странствий и ослабленных духом, купали в горячем отваре целебньгх трав и поили сонным зельем. Насими, отказавшись от услуг шагирдов, уединился в своей келье. Сюда, в отведенную ему келью, перевезли из старой резиденции его книги и рукописи, возле тюфячка на полу, застланном толстым войлоком, стояла, раскрыв крылья, подставка для книг, рядом чернильница, перо, бумага. Обессиленный и опустошенный, сняв хиргу и бросив ее в угол, Насими растянулся на войлоке, чувствуя, как заныли и, похоже, снова кровоточат его раны. Сквозь крошечное отверстие дымохода в крыше виднелся кусок звездного неба. Насими смотрел на звезды, и в подернутом дремой сознании замельтешили образы его странствий: ночи у костров в степи или среди развалин домов, лица, обрывки фраз.

"С надеждой вернулся - лишился надежды..." - прошептал он. Попытался подняться и свалился в изнеможении, снова приподнялся и подполз к бумаге, пододвинул к себе чернильницу, взял камышовое перо.

Я печален несказанно без тебя,

И душа - сплошная рана - без тебя.

Нет сомнений, государыня моя,

Рухнул трон души нежданно без тебя.

Утопил весь мир в слезах, а говорят:

Ветер пронесся ураганный без тебя.

Кто ты, света воплощенье, отчего

Стал темницей мир бездарный без тебя?

Несть спасенья Насими, но исцели,

Был в нем дух, стал бездыханным без тебя.

Закончив газель, он переписал её с аккуратностью и тщательностью, весьма не вяжущимися с кипучей его натурой, затем: позвал шагирда и велел ему передать газель Фатьме. Спустя несколько месяцев Насими прочитает в завещании Фазла слова, касающиеся Фатьмы: "Я хотел облегчить ее состояние", и заново осмыслит многое. Но сейчас слова Фазла о разуме и чувстве никак не вязались с совершенным ликом Фатьмы, который, по глубочайшему его убеждению, был выражением лика Творца, и возмущение против отлучения бередило истомленную разлукой душу.

Шагирд вернулся с сообщением, что, не застав Фатьмы в ее келье, обошел весь караван-сарай и нигде не нашел ее. Никто, в том числе и Юсиф, несущий личную ответственность за Фатьму, не знал, что, расставшись с Насими, Фатьма в сопровождении бакинских мюридов отправилась в Баку и, выезжая из. ущелья, столкнулась на шемахинской, дороге с большим отрядом тимуридов, по спаслась лишь потому, что кони тимуридов, истомленные дальней дорогой, не догнали ее.

Услыхав, что Фатьмы нет нигде в резиденции, Насими почуял неладное и, не усидев в келье, вышел на порог; озираясь, прислонился к косяку двери. С того конца обширного двора доносился голос Фазла.

- Нет, сын мой, Платон тут ни при чем, - говорил он, видимо отвечая на чей-то вопрос. - Платон видит прекрасное вне мира, мы же видим прекрасное в самой действительности. Противники нашего учения в одном случае пытаются извратить его, утверждая, что мы видим божественное во всякой нечисти, в другом же случае связывают с Платоном, дабы отдалить его от реальной жизни и представить отвлеченным и менее действенным. Учение же паше проистекает из трех основополагающих слов, означающих триединый духовный свет: зарр, хурр и фарр. Зарр происходит от имени Зардушта, хурр - о имени ученой, матери Хуррам, дочери всем вам известного Маздака, и фарр - от имени ученого мужа Фарруха. Зарр, хурр, фарр означают свет, исходящий отнюдь не из внемирового пространства, а от реального Солнца. И Зардушт, и Хуррам, и Фаррух верили, что рождение и вознесение духа в человеке происходят под воздействием Солнца. Кто из вас читал мою "Книгу вечности", тот знает, что я трактую малую вечность как жизнь человечества во времени, а великую вечность как жизнь вселенной. Я утверждаю их неразрывное единство и раскрываю его суть.

Эту проповедь Насими слышал впервые семь лет назад в подвальной библиотеке бакинской резиденции и там же впервые повстречался со своей совершеиноликой и раисом Юсифом. Когда Фазл после проповеди поднялся к себе наверх, все разошлись и Юсиф предложил Насими покинуть библиотеку, тот ответил: "Я не выйду отсюда, пока не освою "Кингу вечности". Н устроился с книгой в укромном уголке библиотеки.

Пройдя курс обучения и сподобившись хирги и символического меча мюрида, Насими вновь и вновь перечитывал "Джавидннамэ", в котором, по его признанию, ему открылось "такое море, каждая капля которого полна тайн целого моря".

Проводя в библиотеке дни и ночи, Насими выучил наизусть "Книгу вечности", за это-то время и изменился неузнаваемо цвет его лица, став янтарным. Но слова и интонации первой проповеди Фазла навсегда впечатались ему в память.

- .... Власть над миром дается путем познания мира, но-зпаиие же мира начинается с познания материи. Человек, как наивысшее проявление материи, создан совершенным существом. Подобно тому, как неразрывны человек и вселенная, так неразрывны материя и дух, который сам является бесконечной материей. Только невежды могут разъединить эти понятия. И поэтому утверждения о светопреставлении, Судном дне и воскрешении мертвых - вьмысел. И рай, и ад в этом мире... - голос Фазла доносился будто из глубины далеких лет.

Чей-то иронический вопрос вернул - Насими в настоящее.

- Рай - в этом мире?

Все обернулись и посмотрели на того, кто задал вопрос. Здесь не принято было перебивать проповедника. Но глава купцов гаджи Нейматуллах, сидя с чашей вина в руке, вновь спросил:

- Прости меня, о шейх, что я усомнился, в твоих словах. Может, я не так расслышал... Или ты действительно сказал, что рай находится в этом мире?

- Да, гаджи, - ответил Фазл, - рай находился в этом мире.

- Но где же именно? - спросил глава купцов. - Я всю свою жизнь творил добрые дела, о шейх. Кормил голодных и пригревал обиженных. Коль скоро рай находится в этом мире,

77

прошу тебя, укажи, где именно", я отправлюсь туда и займу свое законное место.

Пораженные неверием и иронией купца, все застыли на своих местах.

Фазл улыбнулся доброй, слегка насмешливой улыбкой.

- Не надо ходить далеко, гаджи, - сказал он. -Посмотри под ноги.

Гаджи посмотрел себе под ноги.

- Но тут нет ничего, - сказал он со смехом. Фазл тоже засмеялся.

- Как же я могу указать рай человеку, который не видит земли под ногами?

- Что, получил?! Усомнился в словах шейха Великой среды! Пусть будет тебе уроком! - загалдели, смеясь, купцы, и громче всех смеялся гаджи Нейматуллах.

Старший брат бакинского правителя гаджи Фиридуна гаджи Нейматуллах очень походил на него полнотой, добродушием и веселостью, а в любви к женщинам даже перещеголял брата-многоженца. Он со смехом признавался, что потерял счет женам и наложницам, населявшим громадный особняк в Шемахе, расположенный пониже дворца Гюлистан, на высоком плато между кварталами Мейдан и Шабран, а также все семь его караван-сараев вокруг города. Через своих жен гаджи Нейматуллах породнился со всей шемахинской знатью, включая высокое духовенство и самого ширван-шаха. Но не одно женолюбие послужило причиной его широкой известности. В первые же годы правления Ибрагима гаджи Нейматуллах, окружив нефтяные озера в окрестностях Баку караулом, открыл торговлю нефтью. Вельможи написали шаху официальную жалобу на купца за то, что тот продает божий дар, исходящий из недр земных, и его призвали, в судилище. Неприметно подмигнув шаху, гаджи Нейматуллах ответил на обвинение своих судей: "Впервые огненную воду на нашей земле увидел посланец нашего пророка и, сообщив ему об этом, получил ответ: "Наф эт" (Искаженная форма слова: "наффат" - полезные вещества.), что значит "извлекай пользу". Вот я и извлекаю ее".

Судьи возразили было, что пророк имел в виду всеобщую пользу, а не единичную и корыстную, но по решению шаха дело завершилось в пользу гаджи Нейматуллаха. Позднее, когда верблюжьи караваны гаджи Нейматуллаха стали во.зить нефть в Рум, Иран, Ирак и другие страны и возвращаться оттуда с грузом золота, львиная доля которого поступала во дворец Гюлистан, вельможи сообразили, что к чему, и более не поднимали вопроса о божьем даре. Сам же гаджи Нейматуллах прославился как человек не менее богатый и всесильный, чем шах Ибрагим. Молва говорила, что в странствиях он кормил своих верховых верблюдов хурмой, а у раба, осмелившегося стащить из кормушки одну хурму, приказывал разбить зубы, и если случалось слуге прикарманить один динар, он приказывал отрубить ему палец, а если пять динаров - то все пять пальцев. Но в лице гаджи Нейматуллаха не было и признака жестокости, оно было беззаботным и веселым и выдавало в нем любителя вина и женщин. Вот почему вспыхнувший спор с Фазлом вскоре забылся как несерьезная выходка бесшабашного весельчака. До самого рассвета гаджи с товарищами-купцами слушал проповедь Фазла и танцевал с мюридами, которые в честь освобождения Фазла из подполья встречали восход солнца.

Вернувшись в Шемаху, гаджи посетил шаха во дворце Гюлистан, сообщил ему, что среди хуруфитов назревают разногласия, и получил задание почаще посещать вместе с купцами резиденцию Фазлуллаха, присматриваться и прислушиваться, дабы с точностью установить, в чем корень противоречий, о чем сообщить лично шаху.

СТРАХ

9

Еще весною прошлого года прошел слух, что наследник Мирзншах сошел с ума. Впоследствии посол летописец де Клавихо, прибывший из Кастилии по поручению своего монарха, на основании слухов и домыслов подтвердит сумасшед-ствие Мираншаха как реальный факт. Летописец же Тимура, очевидец событий, напишет, что вследствие падения с коня во время охоты наследник повредил себе голову, чем даст новую пищу для слухов и косвенным образом потвердит их. И, переходя из источника в источник, от поколения к поколению, сообщение это утвердится в истории, и Мираншах предстанет в ней как человек, "повредившийся" в уме. Но свита наследника и его лекари хорошо знали, что Мираншах, бешено загоняя коня на охоте, не раз падал вместе с загнанным конем и получал увечья, но они не, имели отношения к его головным болям. Как все дети Тимура, он страдал наследственными головными болями от рождения. Боли эти были периодическими. Джахангир, старшин сын Тимура, высокий и стройный, как кипарис, страдал головными болями перед возможной опасностью проиграть сражение и навлечь на себя гнев отца. Чтобы превозмочь страх и как следствие дикую головную боль, он, очертя голову, бросался в самое пекло боя Это принесло Джахангиру славу первого багадура Мавераннахра и Хорезма, это же и сгубило его.

Приближенные Мираншаха знали, что при жизни брата-наследника он гораздо чаще страдал приступами головной боли. Став по смерти брата наследным принцем и владельцем тебрнзского трона, освященного именем Хулакида, Мираншах надолго избавился от головных болей, как он надеялся - навсегда.

Но. события с хуруфитской шапкой, подобранной па месте схватки под Алинджой и отосланной отцу, а вслед за тем - с ключом в форме буквы "алиф", обнаруженным в кармане заговорщика, покушавшегося на Ибрагима в шахской мечети, внушили ему опасение, что теперь он не сумеет доказать отцу измену ширваншаха, и наследник, уже спустя годы, снова почувствовал признаки застарелого недуга.

Получив же с Багдадской дороги приказ повелителя арестовать с помощью ширваншаха Ибрагима еретика Фазлуллаха и казнить его перед Алинджой, раскрыть девять тайных хуруфитских очагов в девяти городах и уничтожить их, схватить и казнить всех халифов и мюридов Фазлуллаха, вырвать с корнем и истребить хуруфизм, Мираншах в отчаянии схватился за голову - мозг его, казалось, жалили изнутри скорпионы. Он знал, что отец сердит на него за долгую безрезультатную осаду Алинджи, за то, главным образом, что осажденную крепость поддерживает, в сущности, все население Азербайджана.

В "Уложении" - книге, которую, повелитель диктовал своему писцу в походах меж двух сражений или в воинском стане, - не говорилось о возможности смертной казни для наследников, по наследник, совершивший предательство по отношению к государству и правителю или не выполнивший его приказа, мог быть лишен сана и наследства, и это установление сверлило сейчас мозг Мираншаха. Младшие братья, Шахрух и Омар Мирза, держались мнения, что отец продиктовал эти слова для предостережения от дурных дел и побуждений, на деле же никогда не станет наказывать так сурово своих детей, и рез того пожизненно наказанных головными болями.

Но, выслушав невыполнимый приказ об аресте и казни Фазлуллаха, о раскрытии и уничтожении девяти хуруфитских очагов в девяти городах, Мираншах уже не сомневался, что он, согласно "Уложению", за невыполнение приказа будет лишен сапа и наследства, доставшегося ему после смерти старшего брата. К тому же боли в ногах, мучившие его с детства, так усилились, что наследник не мог заснуть, пока ему не сделают массажа; увидев же, что ноги его истончаются, подобно правой парализованной ноге отца, он испытал такой страшный приступ головной боли, что переполошил весь двор. Лекари в один голос твердили, что спасение в покое, советовали ему понюхать снотворного дурмана, чтобы заснуть и отдохнуть во сне от боли. Вельможи предлагали пригласить после отдыха литераторов и ученых и поучительными беседами, равно как и чтением развлекательных книг, отвлечься от гнетущих мыслей. Они подтверждали свою мысль примером его младших братьев Шахруха и Омара Мирзы, которые-де тоже страдали головными болями, но, увлекшись чтением книг и учеными беседами, излечились, от них. Мираншах и прежде слышал об этом. Поговаривали, правда, что Шахрух приютил в своем дворце еретиков и почитывает запрещенные шариатом книги, в коих бренный человек приравнивается к богу и отрицается страх божий; поговаривали также, что он послал еретиков и к брату Омару Мирзе с тем, чтобы и его приобщить к ереси, за что вельможные сеиды сделали Шахруху строгое внушение, ставшее причиной разногласия между братьями.. Но какие бы там ни ходили слухи, а несомненно то, что книги и поучительные беседы помогли братьям излечиться от недуга, и Мираншаху было бы весьма полезно последовать их примеру.

Но Мираншах изживал свою болезнь охотой, вином и женщинами.

Сжимаясь от болей под шелковым одеялом, он вдруг вскакивал и, не надев даже халата, в одной исподней рубахе садился на коня и мчался, не разбирая дороги, а вслед ему в напряженном молчании, не отрывая от него встревоженных взглядов, скакали друзья юности, его приближенные. Обессилев и замучив всех бесцельной скачкой, он спешивался где придется, приказывал подать вина и, напившись пьян, возвращался, предвкушая при виде своей Султании, белокаменные колонны которой из-за отсутствия крепостных стен виднелись издалека, следующее средство своего исцеления. Но боль иной раз достигала такой силы, что у него мутилось сознание. Оставалось одно только ощущение боли и сжавшееся в ком стремление избавиться от нее. Тело, натренированное с юности, бешено сопротивлялось боли, и ком сопротивления, превращаясь в камень, давил на мозг, не впуская в него никаких иных мыслей и чувств.

Проснувшись после глубокого сна, в который он впадал, как в пропасть, после бешеной скачки, вина и женщин, Мираншах вспоминал об отце и его грозном приказе. Зная, что шах-предатель никогда не схватит Фазлуллаха и что дервиши-хабаргиры, облазив вдоль и поперек весь Иран, южные земли Азербайджана, Нахичевань, Карабах, Шемаху и Гянджу, не обнаружили очагов хуруфизма, что "анал-хакк", пожаром охвативший весь его удел, никогда не будет искоренен, он снова начинал метаться в корчах. Не видя иного выхода, Ми-ракшах поднимал в поход семьдесят тысяч всадников, скакал, высунув искусанный и почерневший от запекшейся крови язык, рубил мечом всех, кто попадался ему на пути, будь то мужчина, женщина, старик иль ребенок, поджигал города, села, мечети, медресе, молельни, оставляя за собой пожарища и, руины.

В один из таких безумных набегов он сравнял с землей Астарбад (Известный также под названием Азадабад. Не путать с городом Астарабад на Каспийском море) - город искусных ремесленников, который был пощажен даже эмиром Гыймазом, прославившимся своей жестокой расправой с нахичеванцами в Зияульмульке.

В другой раз, проделав в два дня семидневный путь от Султании до Тебриза, разрушил знаменитые мечети, поражавшие своей величественной архитектурой и золотыми фресками; служителей же, выбегающих с мольбой и криками, предавал мечу. По возвращении из Тебриза он в пароксизме истерики, приведшей в ужас его военачальников, напал на свой прекрасный стольный городок, изрубил торговцев, съехавшихся сюда со всех концов улуса, и окрасив в цвет крови просторный базар длиною и шириною в тысячу шагов, истребил ни в чем не повинных горожан и, приказав расставить катапульты, разрушил крепость с беломраморной башенкой, предоставив населяющим ее жителям погибнуть под градом каменных ядер. Когда же ему донесли, что отец его, повелитель, увидев по возвращении из Багдадского похода развалины тебризских мечетей и могилы погребенных там же зарубленных священнослужителей, сказал в ужасе: "Мой сын лишился рассудка!" - Мираншах закричал в отчаянии: "Я выполняю его приказ! Разрушаю, потому что на этой земле нет места, где бы не было очага хуруфизма! Убиваю, потому что все хуруфиты!".

Так наследник повелителя, с которым тот после смерти старшего сына Джахангира связывал сноп честолюбивые надежды, превратился за несколько месяцев в ненасытного кровопийцу и погромщика, которого теперь в Иране и Азербайджане называли не иначе как Марамшах - Змеиный шах.

И лишь тогда, когда мать Мираишаха прислала из Зенджана гонца передать сыну, что повелитель гневается и новая ошибка повлечет его отстранение от власти, а на место его будет посажен сын его Абу-Бекр, Мираншах вложил наконец меч в ножны и созвал совет военачальников, и они повторили ему в который уж раз, какие следует принять действенные меры к аресту Фазлуллаха. Вот тогда-то Мираншах послал шаху Ибрагиму письмо с грозным наказом схватить нечестивца и доставить в Султанию, а вскоре после этого тайно отправил в резиденцию шейха Азама переодетых воинов. Все свои надежды отныне Мираншах связывал с грозным наказом, которого, как он полагал, не посмеют ослушаться шир-ваншах, а более того - с шейхом Азамом, целовавшим некогда ему на верность меч.

Прождав напрасно всю зиму вестей из Шемахи, он получил наконец в конце зимы письмо с печатью ширваншаха, в котором было написано черным по белому: "Теперь зима. Когда наступит весна, мы схватим его и пришлем". Заорав диким голосом, Мираншах в бешенстве выскочил из шатра и потребовал коня.

Он стоял в это время со своим войском в Армении между Уч Килисом и Румом, охраняя, по приказу повелителя от возможных вылазок его утомленную Багдадским походом армию, зимовавшую в Уч Килисе.

В лагерь Мираншаха ежедневно приходили армянские монахи с окрестных гор.

Всего полгода назад тамгачи - сборщики налогов, приезжая сюда для сбора налогов, доносили по возвращении в Султанию, что в Армении, кроме как в Ерзингане, не осталось ни живой души и взимать налоги не с кого.

В тот же день, когда Мираншах с войском расположился здесь лагерем, безлюдные горы окрест вдруг ожили, скалы зашевелились и обернулись людьми и, ведомые священником в длиннополой черной рясе и с большим серебряным крестом на груди, на удивление всего стана, от конюхов и до тысячников, доверчиво и бесстрашно спустились к ним. После разговора наследника со священником военачальники, никогда не расстававшиеся с Мираншахом ни в походах, ни на биваках и потому хорошо знавшие его нрав, стали свидетелями необычайного его волнения: никогда еще они не видели, чтоб наследник так безудержно хохотал и так неутешно, почти по-детски рыдал. В тревоге и беспокойстве они стали допытываться у вельмож, в присутствии которых шел разговор наследника с иноверцами: что они такое сказали Мираншаху и отчего он впал в такую страшную истерику? Но вельможи отмечались, не емся пересказать разговор иноверцев с наследником. Прослышав о том, что Мираншах карает мусульман, они приняли его за единоверца и пришли поклониться ему и просить покровительства и хлеба.

Весь день Мираншах пил, смеялся и плакал, а вечером приказал, заколоть множество овец, расстелить вместо скатертей дорогие шелковые ткани и сел пировать с гостями, приказав, по обычаю Мавераннахра, отправить домочадцам гостей первую партию зажаренных целиком бараньих ляжек и больших кусков вяленого мяса па кожаных подносах с серебряными ручками, после чего собственноручно раздал всем лаваш и, испив из золотой чаши, в знак особого уважения передал ее священнику и до утренней зари потчевал армян.

Спустя годы в книгохранилищах Эчмиадзипа найдут страницы, свидетельствующие о милосердии и щедрости Мираншаха, сына и наследника заклятого врага христиан Тимура, разрушившего множество церквей в городах и селах армянских, в том числе и в Ерзингане. Теряясь в догадках, один истолкуют эти страницы так, что, подверженный пьянству, Мираншах попросту получал удовольствие от исполнения своих странных прихотей и не отвечал за свои поступки; другие же станут утверждать, что он был тайным противником политики своего отца и всюду, где было возможно, действовал наперекор ей. И никто уже не вспомнит, что добрые деяния в Армении, равно как и кровавые погромы в собственном улусе, проистекали от одного источника - отчаяния.

Страх породил болезнь, болезнь породила злодеяния, злодеяния породили безнадежность, которая перешла в отчаяние, граничащее с безумием.

Письмо Ибрагима привело его в бешенство. "Теперь зима. Когда наступит весна, мы схватим его и пришлем". Изворотливость и непокорность шаха, с какой-то, но несомненно преступной целью оттягивающего время, довели Мираншаха до исступления, и, выскочив с диким ревом из шатра и приказав первому подвернувшемуся тысячнику поднимать конников, поскакал с ними в Ширван. Вот с этим-то отрядом тимуридов повстречалась ночью на шемахинской дороге Фатьма и бакинские мюриды и счастливо избежали плена.

Добравшись до берега Куры и расположившись на отдых, Мираншах стал посылать гонцов одного за другим в Шемаху, и между столицей Ширвана и приближающимся к ней отрядом действовала непрерывная связь. Дервиш Асир, засевший в одной из полутемных келий одного из семи, шемахинских караван-сараев передавал наследнику с гонцами сведения о событиях во дворце Гюлистан, добытые через черных мюридов шейха Азама, и, таким образом, Миранщах еще в пути был осведомлен о последних новостях.

Переодетые воины, тайно засланные принцем.в резиденцию, шейха Азама и жившие там в ожидании ареста Фазлуллаха, дабы помочь осуществить его и доставить еретика в стаи наследника, встретили его, раскормленные и хмельные от ячменной настойки, у Главных ворот, выходящих на караванную дорогу. Это были отборные багадуры-джагатаи, соплеменники эмира Тимура, носившие на шее кожаные ярлыки со списком дарованных им пастбищ, скота и табунов, и обычно их посылали на дело, когда следовало выкрасть кого-либо из опаснейших врагов повелителя. Как все багадуры в войсках самого Тимура, его сыновей, внуков и родственников, переодетые багадуры. - джагатаи работали под началом дервиша Асира и кроме него подчинялись только самому повелителю. В случае невыполнения приказа или какого-то проступка повелитель мог сорвать у багадура с шеи ярлык и лишить всего имущества; порка же кнутом, узаконенная для всех воинов, на джагатаев не распространялась, ибо за особые, мало кому ведомые заслуги перед повелителем и государством они были освобождены от телесных наказаний. Но у Главных ворот кнут наследника просвистел как раз над их головами. Мираншах хлестал их за то, что, предавшись обжорству и лени, они позволили упустить послов Фазла, а вместе с ними и возможность доказать повелителю измену ширваншаха, и хлестал до тех пор, пока все они до единого не повалились под ноги его коню с мольбами о пощаде. Если бы он не надеялся найти в резиденции шейха Азама веские доказательства измены шаха, то, не задумываясь, предал бы их мечу. Приказав им вернуться па свои места, он въехал наконец в ворота. Следуя за ним, отряд, топча и сминая по пути ночную стражу, которая, узнав тимуридов, поспешно расступалась, давая им дорогу, с шумом ворвался в город.

Мираншах услышал, как в бойницах забили барабаны, увидел, как из лешгергяха - военной крепости на горе - высыпали аскерхасы и поскакали, молниеносно занимая дорогу, ко дворцу Гюлистан, и как на высокой дворцовой башне появились силуэты шаха и наследника Гёвхаршаха в окружении факельщиков.

Армия шаха Ибрагима во глазе с его братом сардаром Бахлулом стояла в Дербенте, прикрывая, согласно договору с эмиром Тимуром, Дербентский проход от Тохтамышхана.

В Шемахе оставались тысяча аскерхасов, телохранители, оруженосцы и миршабы - ночная стража; на остальной же территории Ширвана, кроме личных отрядов правителей Баку, Махмудабада, Ахсу, Шабрана да небольших групп охраны купцов и сельских старост, не было никаких военных сил. Мираншах был уверен, что тысячный отряд конников, составляющий одну десятую часть его армии, разгоряченный недавними погромами и грабежами, только гикни им - сметет разодетых в шелка и сукна, почивших в мире и сытости, отвыкших за время правления Ибрагима от сражений шемахинцев, и он с легкостью схватит Ибрагима и уведет его в плен.

Если бы у него были доказательства измены шаха! По сведениям дервиша Асира, Ибрагим приложил свою шахскую печать к указу об аресте Фазлуллаха и предании суду всех хуруфитов, к тому же обвинил шейха Азама, по должности своей стоящего на страже веры и религии, в попустительстве ереси и укоренении ее в Ширване, чем обелил и оградил себя от подозрений.

Кроме того, арест Ибрагима повлек бы за собой уход ширванской армии из Дербента, чем не преминул бы воспользоваться Тохтамыш-хан, чтобы вторгнуться во владения Хулакида - Мираншаха. Арест шаха не обещал ему ничего, кроме новой вспышки гнева со стороны отца, и поэтому, заметив, что воины его, взявшись за оружие, готовы схватиться со стремительно приближающимися аскерхасами, принц запретил вступать в бой и в сопровождении небольшой свиты проехал на Мраморную площадь, где ждал вышедший встретить и пригласить его во дворец кази Баязид. Не удостоив его ответного приветствия, наследник погнал разгоряченного коня к резиденции шейха Азама.

Когда шах и наследник Гёвхаршах выпустили еретиков из железных клеток и увели с собой, шейх Азам, изнемогши от отчаяния и бессилия, какое-то время оставался в темнице, как если бы сам стал невольником.

Ненависть к вероломному шаху и к безбожникам хуруфи-там переросла во вселенскую ненависть к проклятому богом времени безверия и бесстрашия, и если он еще давеча здесь, в темнице, заклинал шаха предотвратить кровопролитие, то сейчас сам жаждал светопреставления, потому что боль сердца била так велика, что не вмещалась в слабой, с перебитыми ребрами груди и рвалась вовне.

В его воспаленном мозгу проносились видения погромов в Малхаме, Исфагане, Тебризе, и с мстительным злорадством он утверждался в справедливости деяний эмира Тимура, ниспосланного господом, чтобы очистить мир от скверны.

Мысль о всечеловеческом погроме, который, достигнув апогея, истребит всех до единого, дабы люди погибли и воскресли для новой, праведной жизни, так. захватила шейха, что появись сейчас перед ним эмир Тимур и прикажи ему взять в руки капающий меч, он повиновался бы с готовностью,

И в этот час он узнал, что принц Мираншах с войском приближается к городу с тем, чтобы потребовать у него - шейха Азама неопровержимые доказательства измены Ибрагима, и колени его ожили, наполнились силой, он выпрямился, оправил одежду, пришедшую в некоторый беспорядок, когда он падал ниц перед шахом, и обычной своей степенной походкой вышел из подземного лабиринта, поднялся в резиденцию и стал готовиться к встрече с Мираншахом.

Прежде всего шейх проверил тайник в своей молельне, где хранил еретическое сочинение в трех книгах на трех - фарсидском, арабском и тюркском - языках и, удостоверившись, что книги на месте, запер тайник на ключ и велел слугам принести из шахской мечети ковры и расстелить их в молельне, а поверх разложить тюфячки и мутаки. Затем он велел муллам и их шагирдам и служкам убрать с порогов келий драные паласы и циновки, расставить кувшины для омовения вокруг бассейна и устлать коврами путь, по которому проедет наследник Мираншах, а сеидам распорядился достать из продовольственных колодцев продукты, разжечь огонь в очагах и подвесить казаны. Когда из бойниц послышалась барабанная дробь, шейх Азам стоял уже во дворе и, впившись взглядом в дворцовые ворота, ждал появления Мираншаха.

Шейх с трудом узнал, вернее сказать, отличил среди всадников, скачущих по Мраморной площади, принца по блеску и богатству его одежды, в которой прежде никогда его не видел. В треухе хулакидов, украшенном в знак правления пятью краями - Азербайджаном, Арменией, Кахетией; Ираном, Ираком. - пятью павлиньими перьями, в халате из зарбафта, расшитом по плечам, груди и полам золотой бутой, перепоясанный золотым поясом, на котором висел меч с золотой рукояткой, сверкающий крупными драгоценными камнями на треухе меж перьями, в центре каждой буты, на гюйсе и на сафьяновых ножнах меча; он соскочил с хрипящего коня перед резиденцией шейха и, пошел на него - худощавый человек с распухшим лицом, которое oт нечёсанной, слежавшейся бороды казалось несоразмерно широким, и шейх, узнал пояс и меч, который: целовал на верность этому человеку.

Проведший почти всю жизнь, свою в молитвах об исцелении больных и страждущих, проклятьях силе и мечу и волею судьбы принужденный целовать меч, он запомнил его весь, от золотой рукояти до красных сафьяновых пожен, редко осыпанных крупными сапфирами и бирюзой, с необыкновенной отчетливостью и, признав прежде, чем самого наследника, с тою же страстностью приложился к нему обескровленными губами. Но вонзившиеся в него глаза принца нетерпеливо требовали ответа, и, не успев выпрямиться после глубокого поклона, шейх поспешно перешел к сути дела:

- Ширваншах в союзе с хуруфитами, сын мой. Он вероотступник и предатель! сказал шейх. Мирапшах дрожал.

- Вероотступник!. Предатель! Повелитель не верит словам! Нужны доказательства!

- Есть! Есть доказательства! - Шейх снова склонился, в поклоне. - Книги еретика - вот доказательство! Они у меня, сын мой.

Из донесений дервиша Асира Мираншах знал, что шейх Азам захватил "Джавиданнамэ", посланную еретиком Фазлуллахом шнрваншаху Ибрагиму, и - прячет у себя, по весть об арестованных послах вытеснила из сознания не столь важное сообщение о книгах, все значение которого он помял, когда узнал, что послов упустили. Но принц никак не надеялся, что шейх Азам убережет свою добычу от хитрого и коварного шаха, и, услыхав о книгах, замер - у него перехватило дыхание. Обеспокоенный его молчанием, шейх поспешил заверить его.

- Не сомневайся, сын мой, я сам забрал книги с шахского подноса и могу со своими мюридами предстать пред очи повелителя и засвидетельствовать, что халиф Фазлуллаха Али ан-Насими (Али ан - И а с и м и - арабское произношение имени и псевдонима Насими) предложил ширваншаху союз и передал ему книги своего устала с тем, чтобы Ибрагим освоил учение еретика и опирался па пего во всех своих делах.

Не смея верить, что эта хитроумная лиса Ибрагим оставил в руках шейха такое веское и неопровержимое доказательство, как "Джавиданнамэ", и так легко попался в капкан, Мираншах молча прислушивался, как в нем начинает клокотать торжество. Шейх, все убеждая в чем-то принца, продолжал говорить суетливо. Расслышав среди потока слов: "Измена шаха неоспорима, сын мой!" - Мираншах, потеряв терпение, заорал:

- Неси! - И, потрясая кнутом в руке и золотой серьгой-полумесяцем в ухе, снова крикнул: - Неси книги!

В нетерпении он последовал за шейхом по узкому длинному коридору мимо узких и низких дверей келий, вдоль тонких каменных опор, на выступах которых горели масляные светильники, вошел в распахнутую шейхом высокую дверь и оказался в просторной молельне с высокими сводами. Шейх пропустил Мираншаха вперед, в верхний угол молельни, сам подошел к михрабу, за которым висели поперек всей стены шелковые знамена со святым словом "лаилахаиллаллах". Мираншах, глядя, как шейх вытащил из кармана ключ и приподнял одно из знамен, уже не сомневался, что сейчас он достанет книги - вожделенное доказательство измены Ибрагима, который так долго уходил от расплаты и дал наконец себя заарканить. Это было поистине чудо, и Мираншах готов был заполнить молельню, богатую только свечами, серебром, золотом и драгоценностями, дабы воздать по заслугам человеку, сотворившему чудо.

Но радость его была недолгой.

Мираншах увидел, как шейх вдруг выронил ключ, "затем бессильно уронил руку, в которой был ключ, и медленно обернулся к нему - лицо его было одного цвета с его белой бородой.

- Книги исчезли, сын мой... - ни жив, ни мертв проговорил шейх. - Не пойму, что за напасть... В резиденцию чужие не входят... Ничья нога в молельню не ступает... Не понимаю...

Мираншах молчал. В отличие от шейха, он почему-то не удивился, словно бы заранее знал, что много исхода не будет.

"Мой сын лишился рассудка", - билось в висках, и ом вдруг трезво подумал, что этот ширванский поход увеличит список его преступных безрассудств: оставил без разрешения и ведома повелителя свою армию в Армении, лишил вестей об осаде Алинджи, посылаемых ежедневно ему, а им пересылаемых отцу в Уч Килис, отхлестал неприкосновенных багаду-ров-джагатаев, а у Главных ворот Шемахи, смятых в знак доверия повелителю, затоптал насмерть ни в чем не повинную ночную стражу и, наконец, тщится обвинить в преступных связях союзника эмира Тимура, представляющего в Ширване его волю. Вместо того, чтобы благоразумно ждать, когда ширваншах Ибрагим задержит и отправит, как обещал, Фазлуллаха, он предпринял этот дурацкий поход, а в конце его, вместо того чтобы объясниться с шахом и попросить его содействия, последовал за этим выжившим из ума стариком, который ко всему еще обвиняется и в пособничестве еретикам.

Глядя в зияющий пустой тайник, он всем своим нутром ощущал, что вместо хитрого и коварного Ибрагима судить в конце концов будут его, Мираншаха, и, не зная того, словно бы предчувствовал, что, не умея оправдаться, он будет повторять без конца: "Ибрагим - дьявол! Все наши беды исходят от него. А вы вместо него судите меня!"

Охваченный дичайшей головной болью, принц потребовал вина и тут же, в молельне, выпил его целый бурдюк. Воины, знавшие, что последует за вином, приволокли ему женщину, и Мираншах, накинувшись на нее, не видел и не слышал, как шейх Азам вбежал в молельню и с криком: "Пощади мое дитя! Не гаси мое солнце!" пал ему в ноги.

10

На правом берегу реки Алинджа, которая, растекаясь в верховьях, в зарослях тамариска, множеством ручейков, а пониже, снова слившись, с грохотом низвергалась с каменистого спуска, на вершине могучей скалы чернели, казалось, вросшие в нее башни непокоренной крепости, молчавшей под пристальным наблюдением воинов караульного войска в островерхих шлемах, железных кальчугах, на белых конях. В один из душных мглистых весенних вечеров в каменистом ущелье к востоку от осажденной крепости появился всадник на таком же белом коне, в лисьем треухе, прибитом весенним дождем, в простом сером чекмене, в каких ходили воины продовольственного войска, без брони и оружия... Придержав коня, он долго смотрел на крепость, потом повернул налево, к косогору, изрезанному множеством тропинок, - туда, где, рассыпавшись по всему склону, был стан тимуридов. Кто бы мог предположить, что это был властелин Мавераннахра и Хорезма, Ирана и Ирака, Азербайджана, Армении и Грузии - эмир Тимур?

Сардар Алтун, укрывшийся за прочными стенами крепости Алинджа, знал из донесений гонцов, что трехсоттысячная армия эмира Тимура, покинув Уч Килис и не сворачивая к Нахичевани, направилась в сторону Карабаха, и никак не ждал, что он повернет обратно. Воины же, несущие дозор на башнях и отвесах окрестных скал, соединенных тайными ходами с крепостью, привыкшие видеть белоконное караульное войско, день и ночь маячившее перед глазами, пропустили без внимания одинокого всадника на таком же белом коне.

Тимуриды же распознали из стана личный отряд багадуров и личное продовольственное войско повелителя, а вслед за этим, узнав и его самого, засуетились.

Тимур был так же слитен со своим конем, как бывает слитна скала с землей, из которой растет: в седле никто не видел следов его болезни и хромоту. Когда же нога его коснулась земли, она словно бы ушла из-под ног, и его громадное тело, потеряв точку опоры, покачнулось.

Военачальники, сеиды и дервиши-хабаргирды, сбежавшиеся, чтобы поклониться властелину, и прежде видывали, как трудно ему спускаться с коня на землю, но такого, чтобы эмир едва держался на ногах, пока не бывало. Очевидно, властелин едет издалека и в пути не отдыхал. Тысячники, стоявшие позади, ждали, что к властелину подойдут темники; те, в свою очередь, считали, что подойти и поддержать эмира Тимура надлежит его давнему соратнику эмиру Гыймазу, но и последний тоже не двинулся с места.

Старые соратники эмира Тимура, ведущие в походах авангардные полки, увенчанные победами, воинской славой и наградами, считались здесь, в стане под Алинджой, счастливцами. Победы же эмира Гыймаза в прежних походах и награды за них обошлись ему непомерно дорого, так как по назначении его правителем Нахичевани он осужден сидеть под этой проклятой крепостью и зимой, на леденящем, режущем ветру, и летом, в адский зной и духоту, не смея уйти и не умея овладеть ею. В первые годы осады принц Мираншах, объединив свое войско с войском эмира Гыймаза и достав из ножен меч, сам водил их на штурм крепости, но, оставляя всякий раз горы трупов и обугленные осадные лестницы под стенами крепости и потеряв надежду на взятие ее штурмом, они отступили на левый берег реки и окружили свой лагерь глубокими рвами. Тогда-то и начались атаки защитников крепости, которые, спускаясь неслышно по скалам, вдруг как с неба сваливались на караульное войско, а то, появившись с тыла, с противоположного склона горы и осыпав стан дождем стрел, исчезали, а то еще, скатившись ночью с Йлан-дага, упирающегося вершиной в звезды, разгоняли пасущиеся в долинах табуны тимуридов и, врезаясь небольшими группами, спиной к спине, в ряды тимуридов, подоспевших из стана для спасения табунов, бились с ними ожесточенно и долго. Эмир Гыймаз, знавший по опыту, что ночные схватки служат капканом для его воинов, и оберегающий осадную армию от бесполезных битв, стоя у шатра, до утра слушал дикое ржание копей и звон мечей об щиты, доносившийся из-под Илан-дага, а на рассвете, когда выжженные холмы и луга были усеяны черневшими трупами воинов и отсверкивающим оружием и броней, вынужденно посылал новые отряды для спасения табунов, и все начиналось сызнова.

И так тянулось день за днем и год за годом. По словам дервишей-хабаргиров, в Алипдже было столько же землекопов, сколько воинов. Искусные мастера, проработавшие всю жизнь в нахичеванских соляных копях, они прорыли за семь лет осады лабиринт подземных ходов и так хитро соединили ими оба склона горы, что совершенно невозможно было определить, откуда могут появиться защитники крепости и куда вновь исчезнут, ибо скалы тут обладали способностью раздвигаться, впуская в подземелье воина, и тотчас наглухо задвигаться. Поэтому в ночных сражениях гибли преимущественно тимуриды, и с наступлением, утра трупы их чернели на выжженной солнцем земле, а брошенные шлемы и оружие зловеще поблескивали на солнце. И этому не видно конца.

Несчастная, роковым образом затянувшаяся осада превратила некогда победоносного военачальника, эмира Гыймаза а затравленного, замученного своим бессилием неудачника; лицо его, пышущее когда-то переизбытком крови, было сейчас цвета желчи. И вот эта-то беспомощность, которую он так остро ощущал, и сковала его движения, не дав ему сделать шаг и поддержать пошатнувшегося повелителя.

Тимур, опершись о плечо одного из конюхов, обрел наконец равновесие и, поддавшись вперед левым плечом, пошел волоча правую ногу, по утоптанной дороге к шатру, который уже поставили ему на пологом склоне. По обе стороны дороги недвижно, как надгробные камни, встали тысячники-за спинами их были могилы погибших воинов. И как ни низко склонились они в поклоне перед повелителем, у них, как и у эмира Гыймаза, давно уже зрели недовольство и обида. Не зря же и были похоронены по обе стороны дороги павшие воины, а для того чтобы властелин, никогда прежде не бывавший под стенами Алинджи, увидел и ужаснулся жертвам, каких стоила семилетняя осада, и, может быть, нашел бы способ взять ее наконец, а если пет, то освободил бы своего верного соратника эмира Гыймаза с его войском, заменив их повой осадной армией.

Кто дал приказ хоронить воинов в могилах на территории стана, вместо того чтобы, как обычно, заваливать ими рвы и засыпать всех вместе землей? Кто повелел тысячникам встречать властелина на кладбище, усеянном могилами, его бойцов? Конечно же, никто. Это произошло стихийно, само собой. Как бы почтительно ни стояли эти люди, в них была толика бессильной обиды эмира Гыймаза и отчаяния Мираншаха, в одних больше, в других меньше, но во всех.

Обычно, когда в армию приходило известие о скором прибытии властелина, военачальники, выстроив войска, проверяли их, начиная от оружия и обмундирования и кончая кожаным мешочком на поясе, в котором хранилась иголка с ниткой. Здесь сейчас все шло навыворот. Военачальники не только не посчитали нужным вывести и построить войска для встречи, а держались так, как если бы единственной их целью было продемонстрировать эмиру результаты долголетней осады.

По эмир Тимур не посмотрел ни на могилы, ни на военачальников',, живыми надгробиями вставшими у их изголовий. Выставив свою рыжую с красноватым отливом бороду и широко раскрыв светлые, без блеска, немигающие глаза над орлиным носом, он, тяжело ступая, шел к своему шатру. Сильная хромота и осторожная, чтобы не оступиться, поступь не умаляли внушающего ужас величия. Особенный страх вызывали его глаза с их неподвижным, напряженным взглядом; казалось, они видят даже то, на что не смотрит, видят недовольство и обиду своих подданных и не прощают. И никому не приходило в голову, что повелитель сейчас всецело был сосредоточен на усилии не выдать нестерпимой боли в ноге и во всех суставах. Также одиноко, как ехал в ущелье, он одолел подъем без посторонней помощи и вошел в свой шатер. Слуги, завидев его, пали ниц. Едва он вошел в шатер, как военачальники и сеиды спустились вниз, и у шатра остались телохранители - багадуры из рода джагатаев.

Сгустились сумерки, наступила ночь, но властелин не звал к себе ни сеидов, ни военачальников, ожидавших у подножия холма.

Туман и дым от костров окутали спящий лагерь. Не спали только десятники, они ждали распоряжений сотников, которые в свою очередь ждали их от тысячников, а те - от темников.

Сегодня воинов осадной армии вместе с месячной получкой пожаловали еще и наградными в размере стоимости четырех коней, что составило дополнительно еще две месячные получки, и так как это шло вразрез с установлением, по которому они, проиграв сражение, не только лишались получки, но еще и штрафовались, бодрствующие десятники, собравшись по пять-десять человек вокруг костров и подбрасывая в огонь кизяк, обсуждали это событие. Сегодня они впервые за много месяцев вкусно и сытно поели, так как им выдали в изобилии пищу из личного обоза повелителя, и награда вместо наказания за позорные неудачи последних лег умиляла воинов и внушала им надежду, что теперь-то, с помощью своего щедрого и милосердного повелителя, они одержат долгожданную победу, ибо всюду, куда ступала нога их господина, было торжество победы. В подтверждение этой бесспорной мысли они вспоминали взятие Исфагана и других городов и крепостей, куда более неприступных, чем Алинджа.

В стане, широко раскинувшемся на пологих склонах невысоких гор, кроме пофыркивания стреноженных коней, тщетно пытавшихся вытянуть губами из вытоптанной земли травинку, да тихого говора десятников, не слышно было ни звука.

Молчание Белого шатра насторожило эмира Гыймаза и его темников.

После полуночи на вершине холма рядом с Белым шатром показался знакомый всем силуэт духовника повелителя шейха Береке, который от имени эмира Тимура пожелал всем покойной ночи.

И когда лагерь совершенно затих, в шатре появился свет. По мере того как разгорались светильники, шатер наполнялся изнутри светом, а снаружи становился похож на белую снежную вершину, на пике которой развевалось знамя с отчетливым изображением серебряного полумесяца. Вокруг шатра темнели неподвижные силуэты багадуров-телохранителей со щитами на боку и остроконечными пиками в руках.

Несмотря на то что повелитель никогда и ничем не выказывал своих мучительных болей, в лагере знали, что он нередко просыпается от них по ночам и не может заснуть уже до утра. И те, кто не спал в этот поздний час, подумали, когда засветился шатер, что у эмира Тимура бессонница.

Погасли последние костры, и стан погрузился во тьму. Никто, кроме караула, не видел, как в шатер вошли наследник Мираншах, переодетые багадуры-джагатаи, а вслед за ними вельможи, сеиды во главе с шейхом Береке и рабы.

В стане слышны были лишь удары щитов, которыми перестукивались меж собой воины-караульные, и этот перестук да цокот копыт, долетая до скалистых гор, отдавались негромким эхом. И снова наступала тишина. Ровный шум течения реки Алинджи в глубине ущелья усугублял тишину, и постепенно власть ночи одолела все звуки.

И вдруг тишину прорвал дикий, душераздерающий крик. Казалось, кто-то молит о пощаде перед смертью.

Обитатели лагеря, от военачальников до воинов, конюхов, слуг, рабов и сеидов с их семьями, за семь долгих лет осады, прожитых на земле, окруженной рвами, привыкли к самым неожиданным звукам в ночи, и крик, разнесшийся среди гор и скал и отдавшийся от них тысячеголосым эхом, словно тысяча человек завопили вдруг о пощаде, не разбудил никого в стане. Лишь эмир Гыймаз и его темники, прилегшие одетыми в своих шатрах, вскочили и бросились к Белому шатру, откуда донесся крик. Но ни военачальники, ни эмир Гыймаз не распознали в нем голоса наследника Мираншаха.

Свидетелем происшедшего в шатре повелителя, кроме постоянного его окружения - сановных сеидов, вельмож и багадуров-джагатаев, был еще один человек - дервиш. Никто не видел, когда он пришел в шатер, хотя росту он был двухаршинного, с руками невероятной длины и силы, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, огненно-рыжей остроконечной бородкой, орлиным носом и глазами без блеска. Никто не видел, что это был сам дервиш Асир, грозное имя которого не сходило с уст как в армии, так и среди населения Азербайджана и Ирана.

Он уже сидел у правой ноги повелителя, когда в пустом, просторном, рассчитанном на сто-сто пятьдесят человек шатре стали зажигать светильники.

Никто, кроме дервишей и багадуров-джагатаев, выполняющих особые задания, даже наследник трона, не знал его в лицо. Поэтому, войдя в шатер, принц Мираншах принял его за одного из множества дервишей посещающих эмира Тимура, и мельком удивился поразительному его сходству с отцом. Багадуры-джагатаи, расставшиеся со своим начальником в Шемахе, в резиденции шейха Азама, увидев его неожиданно здесь, обрадованно переглянулись.

Багадуров-джагатаев было сто одиннадцать человек: сотник, десять десятников и сто багадуров. Исполинского роста, раздавшиеся на сытных хлебах шейха Азама в ширину, когда они, войдя в шатер и скрестив руки на груди, поклонились, эмир Тимур ужаснулся их широченным спинам и массивным, неправдоподобно жирным затылкам с тонкими, вылезшими из-под треухов косицами. Несколько лет назад по совету своих эмиров он сам их отобрал и отправил служить в армию Мираншаха. Когда же по знаку дервиша Асира все сто одиннадцать багадуров обнажились по пояс и склонились, Тимур изменился в лице.

Красноватый, как чистая медь, цвет лица его, который оттенялся красным, тонкого сукна халатом, надетым поверх светло-желтого шелкового чекменя и опоясанным широким золотым поясом, заметно потемнел, когда, чуть склонившись вперед, он разглядел обнаженную спину сотника. Стоявшие по обе стороны и позади легкого низкого трона слоновой кости, на котором повелитель сидел, вытянув вперед больную правую ногу, а левую, поджав под сиденье, молодые багадуры-джагатаи держали в руках горящие золотые светильники в форме верблюдов, добытые в свое время во дворце султана Ахмеда Джелаири. Толстые фитили в темени верблюдов-светильников давали сильное пламя, и струи дыма, колеблясь от малейшего движения воздуха меж верхним и задним дымоходами, разъедали глаза багадурам, но они, не мигая, смотрели на повелителя, готовые по первому знаку угадать сто намерение и исполнить его. Молодые багадуры были не только личными факельщиками повелителя, но и хранителями его трона и его тайн; только им доверялось в походах купать эмира Тимура. По заведенному порядку они четко выполняли свои обязанности, не дожидаясь распоряжений, и когда по знаку дервиша Асира все сто одиннадцать багадуров-джагатаев обнажились по пояс и склонились до полу, факельщики справа и слева тотчас шагнули вперед и опустили светильники, чтобы осветить обнаженные спины.

У всех ста одиннадцати спины были исполосованы вдоль и поперек.

Мираншах содрогнулся. Как он мог так беспощадно избить багадуров, освобожденных от телесных наказаний самим повелителем?

- Подойди, ближе, - тихо сказал ему отец.

Это было первое и достаточно необычное обращение к нем} повелителя, если учесть, что после возвращения эмира Тимура из Багдадского похода они виделись впервые. Принца насторожила усталость и какая-то безнадежность в обычно сильном и густом голосе отца. Сделав несколько шагов, он остановился в нерешительности. Эмир Тимур, разглядывая с плохо скрытой брезгливостью опухшее от непрерывного пьянства лицо принца, так больно напомнившего ему ростом и осанкой покойного старшего сына Джахангира, остановил наконец взгляд на сверкающей драгоценными камнями рукоятке кнута, торчащей из-за голенища сапога, и сказал слова, послужившие позже основанием для отмены телесного наказания в армии.

- Плох тот правитель, авторитет которого ниже кнута,- сказал он и, кинув стоящим у тропа сеидам несколько увесистых мешочков, приказал им залечить раны багадуров золотом.

Мираншах смотрел, как сеиды осыпают золотыми монетами склоненные тела, напоминающие тучные кабаньи туши, и как жадно, пыхтя и сопя, багадуры подбирают их и, довольно отдуваясь, пятятся к выходу, и вдруг услышал, как повелитель приказал отобрать у него оружие.

Еще по дороге сюда ему было объявлено, что он лишается права самостоятельно, возглавлять войско, и сопровождавший его тысячник, узнав о приказе, тотчас покинул принца и ускакал со всей тысячей своих всадников, внезапно оставив Мираншаха одиноким в степи. Глядя па тучу пыли, поднятую бросившей его конницей, Мираншах испытал такое горе, какого никогда себе не представлял. Но он оставался царевичем, носил пояс правителя и никак не ожидал, что у него отберут оружие.

Не расставаясь со своим мечом с четырнадцатилетнего возраста, укладывая его на мочь рядом с постелью, зная его на ощупь от рукояти до клинка, наследник сроднился с ним и сейчас, прощаясь и в последний раз касаясь охолодавшей от ночной росы рукоятки, он готовился, как то положено принцу и сыну эмира Тимура, достойно отдать свое оружие. Но вместо сеида, который стоял перед принцем и ждал почтительно, когда тот собственноручно снимет с пояса меч и отдаст ему, повелитель резким движением руки направил к царевичу черного раба. Это было неслыханным оскорблением. Длинные синеватые, как только что сбросившие кожу змеи, пальцы раба, оттолкнув руку принца, ловко отвязали у него меч и вытащили из-за пояса маленький кинжал.

В шатре стояла тишина. Присутствующие, устремив взгляды на повелителя, ждали исхода.

Переняв правопорядок у Чингисхана и его внука Хулакида и дополняя его положениями своей, пока еще не законченной книги "Тюзик" ("Тюзик" - "Уложение" - ред.), эмир Тимур строго держался законов, по закону же, освященному временем и буквой, принца мог лишить власти и сана только курултай с участием всех эмиров, военачальников и наследников. Так почему же повелитель отбирает оружие?

Раб на вытянутых руках отнес повелителю меч и кинжал принца и бережно опустил на его широченную, размером в две обычные ладонь.

Эмир Тимур, посмотрев на меч и кинжал тем же изучающим взглядом, каким давеча смотрел на сына, отшвырнул их как ненужные вещи и обратился к дервишу Асиру, медленно выговаривая слова:

- Скажи мне, дервиш, в чем сила хуруфитов?

Вопрос был неожиданным для всех, но дервиш Асир ответил не раздумывая.

- Сила их в знании, повелитель, - сказал он.

- К мечу не прибегают?

- Нет, повелитель. Пока нет.

- Но чем же они побеждают меня?

Худой, изможденный шейх Береке застыл в ужасе, сеиды побледнели.

- Ты покоряешь крепости, повелитель, они же - сердца тех, кто находится внутри крепостей, - спокойно ответил дервиш Асир, не подвергая сомнению слова эмира Тимура о том, что он считает себя побежденным.

- Ты что-то хочешь сказать, шейх? - обратился Тимур к своему духовнику.

- Дервиш преувеличивает, повелитель. Тысячи людей в покоренных городах и крепостях поклоняются тебе, - твердо сказал шейх Береке.

-Не льсти мне, шейх! - вспылил Тимур. - Лесть обманывает и сбивает с пути истинного... - Он посмотрел на сына: - Выходит, что я беру крепости для хуруфитов. В чем причина? Отвечай!

Мираншах молчал.

- Человек подчиняется силе. Без насилия нет покорности. Я сложил башни из отрубленных голов, чтобы люди на сто и на тысячу лет запомнили карающий меч пророка. Но оставшимся в живых я обещал пощаду и справедливость. Я отдал половину своей казны сеидам для раздачи неимущим, чтобы поминание усопших начиналось и кончалось во славу моего имени. Так я утверждал справедливость своих деяний. Что же делает мой наследник? Вместо того чтобы выявить и разрушить очаги хуруфизма, он громит святые места и мечети! Вместо того чтобы расправиться с еретиками, он поднимает кнут на благочестивых мусульман. И, наконец, вместо того чтобы протянуть руку помощи неимущим единоверцам, устраивает пиршества для христиан! Почему?

Мираншах не отвечал.

Выпрямившись и откинув голову, Тимур еще раз потребовал ответа, но, не дождавшись, резко поднялся с трона и, источая гнев и ужас, стал медленно приближаться к сыну. Мираншах стоял, равнодушный к своей судьбе и ко всему на свете не поднимая глаз от земли и чувствуя, что сейчас что-то случится.

- Братья твои Шахрух и Омар Мирза, собрав вокруг себя ученых и поэтов, постигают науки и даже изучают ересь, чтобы опровергнуть и доказать ее лживость через посредство богословов, рассылаемых по улусам! А ты? Чем занимаешься ты? - Тимур ступил на правую короткую ногу и остановился.

Под силой его взгляда Мираншах оторвался наконец от созерцания земли под ногами и посмотрел отцу в глаза. Его обуял ужас - отец, казалось, хочет убить его.

- В целом Ширване один лишь шейх Азам провозгласил праведность и справедливость моих деяний, и, вместо того чтобы вознаградить его, ты изнасиловал его дочь! - сказал Тимур и вдруг резко протянул к нему руку пониже пояса, к паху.

Мираншах знал, что отец в отрочестве, в родном городе Кеш, в медресе избил однажды муллачу (Муллача - ученик муллы, будущий мулла - ред.) за предложение развязать кушак и оказать ему любезность в укромном уголке и, бросив после этого случая медресе, взяв двенадцати лет меч, с отцом своим Тарагаем ушел воевать. С тех пор прошло более полувека, но эмир Тимур не переставал сокрушаться, что не учен книжной мудрости и постигает ее не лично, а через посредство чтецов, духовника шейха Береке и летописца Ннзамеддина Шами, читавших ему вслух "Сиясатнамэ" ("Сиясатнамэ" - "Книга о политике" XI в. ред.) Низам аль-Мулька, "Искендернамэ" Низами и множество других книг. Гнев на совратителя, из-за которого он бросил медресе и остался неграмотным, жил в душе его всю жизнь, и стоило ему прослышать, что кто-либо из учителей и служителей медресе позволил себе нечто подобное, как тотчас посылали за цирюльником и оскопляли виновного. Если же служитель был именит, то повелитель, как сказывали, призывал его к себе и пытал самолично.

На пирах в Султании Мираншах не раз слышал от эмиров-военачальников рассказы о подобных случаях, но так как те весьма любили рассказывать были и небылицы о справедливом повелителе, то принц и верил им и не верил. Никак он не мог себе представить, чтобы повелитель самолично пытал кого-либо, очень уж не вязалось это с его величественностью. Вот почему резкий, какой-то звериный бросок руки отца не сразу предстал в своем настоящем смысле и не дошел до его сознания; не допуская мысли, что отец может собствённоручно расправляться с нечестивыми муллами, он еще менее представлял, что это может произойти с ним самим. Только, ощутив дикую боль, пронзившую все его тело, он понял и, охваченный болью, а сверх того - срамом, которому подверг его отец на глазах сеидов, багадуров и даже черных рабов, завопил:

- Мой повелитель, лучше смерть! Смерти прошу, повелитель!

Сотрясаясь всем телом, принц съежился и стал сгибаться в ком, пока, медленно не осел на бок; глаза его вылезли из орбит, с посиневшего лица и шеи струился пот.

Шейха Береке, как и всех присутствующих, кроме молодых багадуров-джагатаев и дервиша Асира, очевидцев всех тайных и явных дел повелителя и привычных ко всему, от ужаса прошиб холодный пот. Стараясь отвести, глаза, чтобы ничего не видеть, они тем не менее видели, как почернел лицом наследник, а повелитель, подобно Азраилу, навис над ним и все сильнее сжимал уязвимое место, так что принц заскрежетал зубами и захрипел, широко раззевая рот с трепыхающимся, искусанным до черноты, распухшим языком. И вдруг сквозь хрип они услышали отчетливый голос наследника:

- Мое достоинство, повелитель! Мое достоинство! - ясно и громко произнес он, и все присутствующие переглянулись, потому что осознали, что не муки телесные ужаснули их, а растоптанное человеческое достоинство.

Тимур, как бы узрев мысли и чувства своих подданных, резко, как орел над добычей, приподнялся, обвел всех в шатре быстрым, леденящим кровь взглядом, со вновь вспыхнувшим гневом нагнулся и с силой в последний раз нажал на мошонку.

- Ты оставил свое достоинство в Шемахе! - сказал он.

Глаза Мираншаха закатились. Не оказав ни малейшего сопротивления, теряя сознание, он вдруг встрепенулся, затрепыхался, как петух, которому снесли голову, потом распростерся и остался лежать недвижим. Рабы отнесли его в шатер, специально поставленный у подножия холма, и позвали к нему лекаря.

В Белом шатре стояла гробовая тишина. Все светильники, кроме одного в самом дальнем конце шатра, были погашены. Тимур сидел, сгорбившись, на мягком тюфячке, вытянув больную ногу, здоровую подложив под себя и смотрел на лежащую перед ним на ковре белую войлочную шапку с длинной конской бахромой.

Доверенные багадуры знали, что повелитель не расставался с этой шапкой с того дня, как ему доставили се в стан на Багдадской дороге. Всю дорогу до Уч Килиса и от Уч Килиса досюда эмир Тимур держал ее за поясом, а на стоянках доставал и подолгу смотрел на нее. Даже в лучшие часы, когда, сидя перед очагом, он насаживал на вертел свежевыловленную форель, нет-нет да поглядывал на эту шапку и задумывался.

Но что при этом зрело в уме повелителя, этого багадуры знать не могли. Об этом знал один лишь дервиш Асир, который во главе карательного тысячного отряда на быстроногих боевых верблюдах спешно выехал в ту же ночь в Шемаху с высочайшим указом о казни Фазлуллаха за подписями виднейших самаркандских сеидов. И хотя повелитель справедливо не доверял больше ширваншаху Ибрагиму, дервиш Асир не сомневался, что шах неукоснительно выполнит указ, составленный по требованию самого эмира Тимура, и страшный враг будет выловлен и казнен.

ОДИНОЧЕСТВО

11

Карательный отряд был еще в пути, когда дервишн-хабаргиры, рассеявшись по селам и городам Ширвана, разнесли страшную весть: "Эмир Тимур идет войной на Ширван!"

Дворец Гюлистан охватила паника. Придворные, забыв этикет, скучились в тронном зале. Кази Баязид, принцы и гаджи Нейматуллах, вместо того чтобы занять свои обычные места, стояли перед троном, на котором сидел шах, и только принц Гёвхаршах, стоя на своем месте, справа от трона, молчаливо, с осуждением наблюдал суетное беспокойство царедворцев.

Ибрагим, выслушав весть, откинул голову в легкой, шириною в четыре пальца, короне и прислонился к спинке трона, прикрыл глаза ресницами и полностью ушел в себя.

- Я не знаю пока, кому и для чего нужна эта ложь, - произнес он наконец. Но знаю наверняка, что слух ложный. Не верьте.

Не скрывая недовольства растерянностью вельмож, впавших в панику от непроверенных слухов и столпившихся здесь в напряженном ожидании от него, шаха, чудесного спасения, Ибрагим оглядел это сборище и стал медленно изъяснять свою мысль:

- Вот уже более десяти лет эмир Тимур содержит свою армию за счет поборов с Ирана и Азербайджана. Зная это, извечный враг эмира Тохтамыш-хан давно ждет случая разграбить Азербайджан, и однажды ему удалось это (В конце 1386 года-ред.). Сорок тысяч моих конников и двадцать тысяч пеших воинов охраняют Дербентский проход, преграждая Тохтамышу путь. Если эмир Тимур пойдет войной на Ширван, то наша армия оголит Дербентский проход и откроет путь Тохтамыш-хану. Подтверждаете ли вы правоту этого соображения?

Кази Баязид, советы которого шах терпеливо выслушивал, а потом поступал по-своему, чем несказанно огорчал его, поспешил ответить:

- Да, шах мой! Твое соображение верно. Ты стоишь на пути Тохтамыша, и в случае нападения тебе придется отразить его. Это главное условие нашего договора с эмиром Тимуром.

Кивнув визирю, Ибрагим продолжал:

- Как известно, султан Ахмед Джелаири, бежав из Багдада, нашел прибежище у другого врага эмира Тимура - Юсифа Каракоюнлу и на награбленное в святом Малхаме, Карабахе, Нахичевани, Тебризе и Исфагане, добро нанял в египетской стороне, арабском Ираке и Сирии новую армию; кроме того, щедро одаряет Кара Юсифа и его кочевников-туркменов, чтобы они помогли вернуть ему тебризский трон. Дервиши-хабаргиры приносят эмиру Тимуру тревожные вести, и военачальники давно уже советуют ему настичь наконец султана Ахмеда с Кара Юсифом Каракоюнлу, чтобы уничтожить их, но Тимур отклоняет совет. Почему?

Потому, что эмир Тимур намеревается завоевать мир, осуществить же это может, только покорив Ильдрыма Баязида. Война с Баязидом пока что невозможна. С помощью своих кораблей, во множестве ходящих по морям и рекам, румский правитель держит в страхе арабский Ирак, Сирию и Египет, берет с них дань, когда заблагорассудится и увеличивает численность своей армии. Арабский Ирак и Сирия подвластны Египту, Египет - Руму, и если бежавшие от эмира Тимура правители ищут спасение в египетской стороне, то не означает ли это, что они ищут союза и покровительства Ильдрыма Баязида? Именно по этой причине эмир Тимур не пошел дальше Багдада и вместо того чтобы преследовать султана Ахмеда и разбить его единство с Кара Юсифом, повернул обратно. Ибо нападение на Кара Юсифа привело бы к войне с Ираком, Сирией и Египтом, а Египет неминуемо втянул бы в войну Ильдрыма Баязида. Война же с Баязидом дала бы возможность Тохтамыш-хану подорвать силы эмира Тимура с тыла. Слушайте и уразумейте, какая идет игра меж тремя завоевателями: Тохтамыш ждет войны Тимура с Баязидом, а Тимур, перекрыв ему пути к торговле и грабежам, ждет, когда Тохтамыш задохнется и растеряет свою армию; после этого он намеревается повернуть на Багдад, ограбить Ирак, Сирию и Египет, дабы лишить Ильдрыма Баязида источников дани, и способа увеличить численность своей армии перед большой войной, и тогда уже начать ее. Все высказанное - не личные мои соображения, а полученные мною точные сведения, которые я передаю вам. Я знаю наверняка, что, пока существует опасность со стороны Тохтамыш-хана, эмир Тимур не сможет двинуться на Ильдрыма Баязида. А коли так, поднимет ли он меч на шаха, который в течение стольких лет защищает его от Тохтамыша?

Пораженные осведомленностью шаха, который почти не покидал дворец, лишь изредка в ясные, солнечные дни выезжавшего для осмотра червоводен и шелкопрядилен в окрестностях Шемахи и еще реже, по просьбе принцев, поохотиться на джейранов в ближних лощинах, придворные замерли и стояли недвижно, подобно мраморным колоннам тронного зала, лишь принц Гёвхаршах не выказывал признаков удивления и всем своим видом излучал спокойствие и ясность, ибо один из всех знал, что сведения шаха основаны на посланиях тайного мюрида Фазла, сидящего пред очами Тимура.

-- На взятие Исфагана эмир Тимур потратил полгода, на взятие Багдада всего три дня. Душа его больна, озлоблена и нетерпелива. Малейшая неудача или ошибка кого-либо из сыновей, внуков и военачальников влечет за собой наказание, и, строго взыскав, эмир Тимур сам возглавляет дело и добивается победы. Чем же вы объясните семилетнюю осаду Алинджи и бездонное терпение эмира Тимура? Почему он не возглавит осаду, не возьмет наконец крепость? Ответьте! - потребовал шах.

И снова первым поклонился ему кази Баязид.

- Шах мой сказал, что эмир Тимур готовится к войне с султаном Баязидом и бережет свою армию. Алинджа же сильно укрепленная крепость, и эмир Тимур рискует потерять там свои отборные части. Поэтому он ждет, когда наша славная армия, отбросив Тохтамыша, выйдет из Дербента и во главе с моим шахом пойдет на Алинджу.

- Хвалю, кази! Умение сделать вывод из сказанного - услуга трону и короне! - улыбнулся Ибрагим, и старый визирь, растроганный похвалой, засветился в радостном ответной улыбке.

- А теперь я изложу вам свое последнее соображение, - сосредоточившись, продолжал шах. - Ходит молва, что эмир Тимур влюблен в Карабах, как в рай, почему и не отступается от Азербайджана. Это не совсем так. Эмир Тимур влюблен в торговые караванные дороги, которые проходят по нашей земле: Тебриз-Нахичевань - Барда - Шабран-Дербент и Тебриз - Баку - Дербент. Во всем мире известно, что наш Дербент - это ворота, соединяющие Запад и Восток. Искендер Великий, завоевавший мир, построил крепость Дербент и завещал нашим предкам защищать ее. Халиф Мамун, свозивший все богатства мира в Багдад, сократил подати в Азербайджане, чтобы предки наши могли заново отстроить и укрепить Баб-аль-Абваб- Ворота ворот. Казан-хан Хулакид вовсе освободил наших дедов от дани, чтобы они защищали Дербент. Эмир Тимур следует путем мудрых завоевателей, и договор со мной ему важнее райских кущ Карабаха. Я нужен ему больше, чем все его эмиры, сыновья и внуки! Так или не так?

- Так, шах мой! - непозволительно громко воскликнул гаджи Нейматуллах, усмотревший в словах шаха о торговых путях общемировой смысл своего ремесла и чрезвычайно польщенный. - Воистину, ты нужен эмиру Тимуру больше, чем его сыновья!

- Следовательно, весть о походе его на Ширван - ложь! - заключил Ибрагим.

И тут произошло нечто неожиданное. За троном раздался пронзительный голос:

- Эмир Тимур под знаменем пророка и с карающим мечом в руке идет, дабы спасти религию!

Это был голос шейха Азама. Он, как и в прошлый раз, проникая в диванхану, воспользовался тайной внутристенной лестницей, чтобы войти в тронный зал. Кровь бросилась Ибрагиму в голову; придворные обмерли от неслыханной дерзости.

- Эмир Тимур-завоеватель, шейх! Ради своих целей он пожертвует и религией, и аллахом! - в гневе бросил Ибрагим шейху Азаму, и тот затрясся в негодовании всем своим тщедушным, телом.

- Ты богохульствуешь, шах! Эмир Тимур прислал высочайший указ об аресте и казни Фазлуллаха! - Шейх торжествующе поднял руку и показал свиток.

Шейх Азам, не покидавший в последние дни кельи своей дочери, которая слегла и тихо, день ото дня угасала, и сам уже ходивший из последних сил, увидев указ, переданный ему дервишем Асиром через черных мюридов и от них услыхавший подробный рассказ о том, как эмир Тимур наказал наследника, ощутил вдруг в ногах небывалую силу, встал и воскликнул: "Проклятье сомневающемуся! Тимур справедлив!" Так бесчестье, свершенное наследником в молельне перед святым михрабом, вместо того чтобы навсегда отвратить шейха от тимуридов, еще более укрепило его веру в эмира Тимура; указ же, переданный вместо шаха ему лично, давал большую власть и вселял в немощное тело необычайную силу. Ощущая в каждом своем шаге мощь эмира Тимура, источая гнев н ужас из глубоко запавших, лихорадочно горящих глаз, он с откровенной непокорностью н ненавистью подошел к трону и передал шаху указ.

- И никаких отсрочек! Если еретик не будет немедленно схвачен и предан справедливому суду, быть кровопролитию! - сказал он твердо и вышел из тронного зала так стремительно, что полы его черной абы, налетев на дверь, разлетелись, как если бы ангел смерти Азраил взмахнул крылами и отлетел.

Царедворцы, успокоенные было речью шаха, почуяли холодное дыхание войны.

Невозмутимы остались лишь Ибрагим да принц Гёвхар-шах. Прислонившись головой в изящной короне к изголовью трона, шах посидел так некоторое время, потом знаком подозвал к себе гаджи Нейматуллаха, стал говорить с ним, но так тихо, что никто не слышал, о чем.

- Я обещал схватить его с наступлением весны, но весна уже наступила, и я не выполнил обещания. И указ, и слухи о войне - это предупреждение. Если не арестовать Фазлуллаха, то в самом деле прольется кровь. Будь проводником, гаджи, помоги моим аскерхасам привести Фазлуллаха.

Гаджи Нейматуллах так низко склонился в поклоне, что живот его коснулся колен, а лицо покраснело от натуги.

- Еретик покинул свою резиденцию, шах мой, - сказал он.

- Опять! - с досадой воскликнул Ибрагим и долгим испытующим взглядом посмотрел на гаджи Нейматуллаха.

- Да, шах мой, опять ушел в подполье, - подтвердил гаджи. - Третьего дня купцы мои, отправившись навестить его, нашли резиденцию покинутой.

Ибрагим со вздохом посмотрел на указ, который держал в руке. На листе бумаги размером в две пяди шириной и в четыре пяди длиной на разные лады повторялось выведенное искусным каллиграфическим почерком одно и то же имя: "Фазлуллах аль-Хуруфи", "Фазлуллах Джалаледдин Найми Астарбади аль-Хуруфи", "Фазлуллах Найми", "Фазл". Еретик, как имя его, был многолик и снова исчез, стал незрим и вездесущ, как сам господь бог. Самым же страшным бедствием было то, что сын Гёвхаршах был одним из тех, кто способствовал Фазлуллаху стать вездесущим и неуловимым.

Мысли о Фазлуллахе, как всегда, завели в тупик, и только прибытие гонца от брата - сардара Бахлула, который сообщал шаху, что Тохтамыш-хан разбил лагерь в горах неподалеку от Дербента и стягивает туда войска, внушило Ибрагиму туманную надежду на благоприятный исход надвигающихся событий. Поднявшись с трона, Ибрагим приказал принцу Гевхаршаху срочно разузнать о продвижении армии эмира Тимура, а царедворцам ждать сообщений, дабы решить, что предпринять.

Армия Тимура проделывала громадные по расстоянию переходы наикратчайшим путем, по бездорожью, оставив хорошие караванные дороги. Поэтому даже пешие воины, вооруженные сверх копья только луком и стрелами, имели в походе по два коня: одного для верховой езды, второго в поводу, про запас. Вместо тяжеловесных четырехколесных арб, запряженных буйволами, тимуриды пользовались легкими двухколесными одноконными повозками, как это было принято у них в Мавераннахре, и в придачу возчик вел в поводу по две лошади. Катапульты с каменными ядрами тянули многоколесные повозки, запряженные шестеркой восьмеркой коней, и столько же коней запасных. Все, начиная от пехоты и кончай продовольственными и трофейными обозами, двигались со скоростью верховых, и поэтому армия Тимура была самой молниеносной и маневренной армией, что и составляло главное ее преимущество перед другими армиями современного ему мира. Для быстрой и точной рекогносцировки каждый род войск имел свой цвет. Дозорные и разведчики были одеты в белые шапки и белые чекмени и ездили на белых конях. Караульное войско, также одетое в белое и на белых конях, разнилось от дозорных и разведчиков железными кольчугами и шлемами. За караульным войском следовала на вороных конях легкая стрелковая кавалерия в черных чекменях, за ними па гнедых конях и в серых чекменях - передовые наступательные полки, а за авангардом - в голубых чекменях, стальных кольчугах и шлемах - запасные наступательные полки. За тремя родами войск двигались сыновья, родственники и ближайшие соратники эмира со своими частями, в которых соблюдался тот же порядок движения и то же чередование белого, черного, серого и голубого цвета. Строй замыкала трехсоттысячная конница Тимура, одетая с головы до ног в пурпур, на красных конях.

Согнанные из завоеванных городов портные дни и ночи шили обмундирование для армии из привозных шелков, шерсти и бархата.

Цветовые различия строго соблюдались и в купеческих караванах, фуражных, продовольственных, трофейных обозах, следовавших за армией, и любой интендант мог в минуту определить, кому принадлежит тот или иной обоз.

Все это укрепляло порядок и дисциплину в армии, а местонахождение эмира Тимура в походе еще более поддерживало ее, ибо все, начиная от военачальников и до конюхов, зная, что они постоянно обозримы повелителем, ощущали себя так, как если бы все скопом помещались у него на ладони. К чувству всеобщей ответственности и страха примешивалось страстное желание отличиться в наступлении, начинающемся обычно тучей стрел черноодетых лучников и завершающемся селевым потоком пурпурноодетой конницы, чтобы получить из щедрых рук повелителя награду, присовокупив ее к списку наград, означенных на шейном ярлыке.

Но цветовой и линейный порядок, принятый в армии Тимура и укреплявший ее боеспособность, вместе с тем делал ее различимой и распознаваемой и для окружающего бурлящего мира, в котором то и дело возникали сообщества кочевых племен, мечущихся в обезумевшем мире в поисках безопасных пастбищ в стороне от войн и кровопролитий, сколоченные беглыми правителями захваченных крепостей войска из бродячего и разбойного люда, разбитые остатки некогда могущественных армий, военачальники которых искали союзников и соратников, и, соединившись, составляли грозную силу, которая вдруг скоропостижно рассыпалась и исчезала. Встречались тут и неведомые главари, неведомых сект, ищущие поддержки и покровительства. Как ни тщился эмир Тимур неожиданными бросками и частой переменой направления скрыть передвижение армии, чтобы сбить с толку враждебное окружение, это плохо удавалось, и ширванские дозорные, равно как и гасиды Фазла, несшие службу на вершинах каменистых гор от Нахичевани до Шемахи, выследили армию, и уже назавтра в полночь принц Гёвхаршах докладывал Ибрагиму, что карательный отряд в тысячу верблюдов уже вошел в Ширван, армия же Тимура движется по старой дороге вдоль Куры на Ширван.

Время было за полночь. Ибрагим, только что покинувший спальню государыни на женской половине ханеги, сидя в своей опочивальне в ночном колпаке и шелковом халате, выслушал сына, поспешно накинул красную мантию и с короной на голове спустился па первый этаж, в тронный зал. Лицо его горело; его бросало то в жар, то в холод.

Дворец был охвачен паникой. Царедворцы, столпившись в прихожей тронного зала, то и дело приоткрывали массивную дверь с перламутрово-серебряным изображением бычьей головы и раздвигали златотканый занавес, обращаясь к гуламам с просьбой доложить о них шаху.

Но шах никого не звал.

Весь город за дворцовыми воротами, начиная от кварталов Мейдан и Шабран и до парных башен Глазных ворот, далеко внизу был залит огнями. Даже на крышах караван-сараев, расположенных вокруг города, стояли люди, высоко подняв длинные прутья с горящей паклей.

Подойдя к окну тронного зала, Ибрагим оглядел море огней и благодарно подумал, что подданные его собрались в эту недобрую ночь, чтобы продемонстрировать свое единство с шахом-землепашцем. Шах, растроганный признательностью подданных, отчетливо осознавал немалые причины этой верноподданнической благодарности. Двенадцатилетний мир, лишь единожды нарушенный разбойничьим, грабительским набегом султана Ахмеда на святой Малхам, отмена и освобождение их от двадцати податей из двадцати пяти, принятых при Хушенке, возможность мирно возделывать свои пашни и сады, умножать поголовье скота, закладывать новые тутовники, открывать новые червоводни, шелкопрядильни, мастерские и лавки и беспрепятственно торговать таков был неполный перечень дарованных им благ. И шах был уверен, что в этот тревожный час они собрались, чтобы предложить ему свои жизни и выразить свою готовность к джахаду - священной войне. Великая любовь и слава на вечные времена, о которых он тайно грезил всю свою жизнь, радовали его среди тревог и забот так, что, и заметив белые хирги, в которые были почему-то одеты аснафы, знакомые ему в лицо, он продолжал витать в грезах. Зачитанный глашатаями во всех уголках Ширвана указ шейха Азама о хуруфитах не возымел действия, и с соизволения Фазла в Шемахе все чаще появлялись его мюриды, чтобы выдать белую хиргу хуруфитам, прошедшим стадию обучения, и белые хирги, все чаще появлявшиеся в городе вопреки высочайшему указу, примелькались всем. Возможно, поэтому люди в белых хиргах поначалу не очень беспокоили Ибрагима, но, присмотревшись внимательнее и увидев в свете факельных огней сплошную белоснежную толпу, он вдруг почувствовал озноб, сердце его сжалось в предчувствии беды и забилось редко и неровно. Чтобы подкрепить его, он хлопнул ослабевшими руками в ладоши и попросил у бесшумно подбежавшего юного гулама шербет.

"Неблагодарная чернь! Что вынуждает тебя идти за Фазлуллахом, растоптав мир и хлеб, которые тебе дал я?!" Больше всего ему хотелось сейчас выйти на дворцовую башню и бросить народу эти гневные слова. Но Ибрагим и в гневе не терял осторожности. Слова, рвавшиеся изнутри, были криком души, а сила Ибрагима в том-то и заключалась, что он умел подавить и хранить их в себе. Он не выкажет сейчас ширванцам ни своего гнева, ни отношения к Фазлуллаху.

Юный гулам подал на серебряном подносе пиалу с шербетом, и, отпивая маленькими глотками, чтобы унять сердцебиение, Ибрагим тихо спросил принца Гевхаршаха, вошедшего и ставшего, как обычно, за его правым плечом:

-- Они знают об указе Тимура?

Принц склонил голову:

- Да, шах мой.

Ибрагим застыл.

- Амин Махрам, сообщил?

- Нет, шах мой, тайный мюрид из стана Тимура.

Помолчав, Ибрагим кивнул на толпу за окнами:

- Для чего собрались?

- Оружия хотят, шах мой, - спокойно ответил принц.

- Оружия?! - вздрогнул Ибрагим. - Они хотят сражаться с Тимуром?!

- Нет, шах мой. Они хотят защитить Фазла.

У Ибрагима задрожала рука, в которой он держал пиалу с шербетом.

- Но разве защита с оружием в руках не означает сражения? - Он швырнул пиалу на поднос.

Гёвхаршах был, как всегда, совершенно спокоен.

- Дела проистекают из слов, шах мой. Мы сами поручились за безопасность Фазла в Ширване - напомнил он. - Фазл давно уже отправил послов в сторону арабского Ирака, дабы разыскать Кара Юсифа Каракоюнлу и приобщить к своему учению. У Кара-Юсифа, как мне сегодня сообщили, пятьсот тысяч туркменов-кочевников, и к нему съехались все военачальники, бежавшие из Гиляна, Урмии, Тебриза, Ардебиля и Хорасана. При них при всех стоят мюриды Фазла. В Тебризе также готовится восстание аснафа, и готовит его мюрид Фазла, известный под именем Ахи Гассаб. Все это делается для того, чтобы, как договорились, свергнуть в свой срок власть Мираншаха, отобрать у него тебризский трон, а весь Азербайджан, включая Карабах и Нахичевань, с центром в Тебризе отдать под твою власть. Если же мы нарушим обязательство, хуруфиты отвернутся от нас, и семилетние труды и политика моего шаха останутся бесплодны, а весь Азербайджан, включая Ширваи, перейдет во власть, союзников, вставших под знамя хуруфитов.

- Как ты сказал? Включая Ширван?!

- Да, шах мой! Согласно программе Фазла, Тебриз станет столицей царства справедливости, и если ты пойдешь против этой программы, то вместе с тебризским троном лишишься и ширванского... - Гёвхаршах помолчал, давая возможность подумать отцу, никогда не проявлявшему спешки и суеты в государственных делах, потом добавил: - Судьба и будущее наше зависят от преданности Фазлу, шах мой. Дай мюридам оружие защитить его.

Ибрагиму мучительно захотелось заглянуть в глаза сыну, но он не обернулся, чтобы, не показывать ему мертвенной бледности своего лица.

В последнее время его часто мучили сердцебиения, подозрительность и раздражение. В годы жизни под Шеки он испытывал такое состояние, когда замечал среди пришедших к нему аснафов и устабаши подозрительных лиц, подосланных, как ему казалось, Хушенком. Теряя самообладание и будучи на грани отчаяния, он искал утешения у друга сердечного, у жены, очевидице всех его невзгод и потрясений, которую он тогда еще называл государыней. "Подари мне еще одного сына, моя государыня, - говаривал он. - Мы живем в таком вероломном мире, что, кроме сыновей своих, я не могу никому довериться".

И когда жена приносила ему очередного сына, Ибрагим, не скупясь на расходы, собирал всех своих родственников по материнской линии на богатый пир под тем самым деревом на краю пашни, из-под которого его позже повели на трон, и, в мечтах своих уже сидя на этом троне, называл сыновей "столпами царства". А теперь вот самый старший, любимый и надежный из всех стал по вине отца столпом хуруфитской власти и в такой момент, когда Тимур ждет выдачи еретика и решается судьба Ширвана, просит оружия для защиты Фазлуллаха.

- Гёвхар мой! - вложив в свой голос мольбу и силу внушения, сказал Ибрагим. - Гёвхар мой, у меня и в мыслях нет войны с Тимуром. Это невозможно!

- Фазл не призывает нас к войне, шах мой.

- Мое оружие в руках хуруфитов или я сам - какая разница?! - теряя терпение, спросил Ибрагим.

- Большая разница, шах мой! - все так же невозмутимо и настойчиво продолжал Гёвхаршах. - У нас с Фазлом союз тайный. И оружие ему следует выдать тайно.

- А это столпотворение?! - крикнул Ибрагим, показывая в окно на площадь, на которой в отсветах факелов кишмя, кишели толпы. - Какая же это тайна? Или ты думаешь, что хабаргиры, которые знают даже про то, что творится у нас под землей, в темнице, не видят этого сборища?

- Но цель этого сборища как раз и заключается в том, чтобы продемонстрировать мощь хуруфитов и тем самым доказать дервишам-хабаргирам неспособность шаха выполнить указ Тимура и заодно отвести подозрения о тайном союзе шаха с хуруфитами, - объяснил Гёвхаршах. - От имени моего шаха я объявлю во всеуслышание мюридам, что шах отказывает им в их просьбе о защите Фазла, а затем тайно переправлю им оружие, - решительно закончил Гёвхаршах.

В голосе его не было никаких сомнений, и Ибрагим, не желавший мириться с этой мыслью, признал наконец, что потерял своего наследника, свою опору, потерял бесповоротно и в такой тяжкий и грозный час остался один, и ужаснулся.

Он велел гуламу звать придворных.

Едва все вошли в тронный зал, шах приказал незамедлительно взять под строжайший надзор все оружейные склады и мастерские, равно как и оружейников и их подмастерьев. Затем обратился к кази Баязиду, который, достав свои письменные принадлежности, приготовился записывать, и в этой своей извечной позе показался вдруг таким состарившимся, что в глазах его, излучающих усталую мудрость, шах прочитал понимание и безнадежность:

- Объявите аснафу щирванскому наше повеление...

Ибрагим сделал паузу и, поглядывая из-под частокола своих ресниц на Гёвхаршаха, медленно подошел к простенку, где висела эмблема ширваншахов вырезанная из цельного куска янтаря огромная бычья голова на красном шелке, а под нею соха, которой он когда-то пахал землю в подшекинском поместье. Оставив все свое имущество, вплоть до одежды, в имении, Ибрагим взял, с собой в Шемаху, в шахский дворец только одну эту соху и, счастливо смеясь, сказал повстанцам:

"Если сверну с пути, то обуйте меня в чарыхи, дайте в руки соху и отправьте обратно". С той поры, став своеобразным дополнением к эмблеме ширваншахов, висела на простенке под бычьей головой соха, и Ибрагим в трудные дни политических сложностей и неурядиц приходил и подолгу стоял здесь. Особенно часто он оказывался здесь, подле сохи, в часы послемолитвенного душевного покоя и близости к богу, когда следовало находиться в молельне или в покое уединения. Дотрагиваясь до сохи, отполированной руками, многих поколении крестьян еще до того, как она попала к нему, шаху-землепашцу, он обретал душевный покой и возвращался к самому себе. И, случалось, находил простые и точные решения, помогавшие найти выход из самых сложных и запутанных положений.

- Огласите! - повторил он.

Казн Баязид обмакнул перо в чернильницу и замер в ожидании. Все присутствующие в тронном зале застыли, затаили дыхание и впившись глазами в шаха, и Ибрагим повелительно продолжал:

-- По воле бога и пророка его мне удавалось доныне обеспечить вам безопасность и благоденствие, не прибегая к оружию. Я не защищал свое богатство вашими жизнями, а, напротив, с помощью своего состояния ограждал ваши жизни и покупал мир. Завоевателей, шедших на нас с мечом, я встречал золотом и шелками. Когда восемь лет назад Тохтамыш с девяностотысячной армией двинулся на Щирван, я остановил его богатыми дарами и спас нашу землю от разорения.

Завтра после заутрени все содержимое моей казны будет вынесено на дворцовую площадь, упаковано и погружено на верблюдов, чтобы отправить эмиру Тимуру. Подданные могут пройти через площадь, дабы стать свидетелями, что во имя их спасения шах-землепашец присовокупляет к дарам все свои личные драгоценности, за исключением перстня-печати. Шах закончил.

Кази Баязид, а за ним и все остальные придворные в глубоком молчании опустились на колени перед самоотверженным шахом. Но гаджи Нейматуллах, который лучше всех понимал, чем грозит опустошение казны, и хорошо помнил, каких тяжких трудов ему стоило заполнить ее, стоял как вкопанный, ошарашенный решением шаха. Стоял на своем месте и принц Гёвхаршах.

Ибрагим, еще раз бросив взгляд на соху, обратился к сыну:

- А теперь ступай и дай им должный ответ!

Гёвхаршах, медленно наклонив голову, зашагал к выходу и скрылся за тяжелыми златоткаными портьерами.

12

Впервые за долгие годы осознав со всею ясностью, какой катастрофой может окончиться их опасная политика, понимая, что уже ни в чем не сможет прийти к согласию с отцом, который, так решительно отказался от защиты Фазла, и тем не менее должен будет подчиняться и выполнять его распоряжения, Гёвхаршах не знал, какой ответ ему держать перед ожидавшими его хуруфитами. Он прошел по длинному коридору, ведущему из тронного зала к выходу, не замечая косых и укоризненных взглядов своих родственников, телохранителей шаха, стоящих молча вдоль стен, вышел под арку с колоннадой, спустился по широким веерообразным ступеням на Мраморную площадь и поднял голову лишь тогда, когда услышал резкий скрежет дворцовых ворот.

На него напряженно смотрел Юсиф, стоявший в окружении мюридов-гасидов с факелами в руках. Гёвхаршах медленно приблизился к нему:

- Намаз мой безуспешен. Шах не одобрил демонстрации. Гасите факелы и расходитесь.

Юсиф, не двигаясь, стоял и смотрел на принца.

Гёвхаршах, рассказав ему обо всем, что произошло во дворце, снова опустил голову, но, чувствуя смятение и потребность в исповедании, признался:

- Позиция шаха раздвоила мне душу. Если он решит привести указ в исполнение, я не смогу воспротивиться ему... - И, не договорив, ощутил неожиданно, как далеко вдруг отдалился от него Юсиф.

Губы Юсифа дернулись в презрительной усмешке, он швырнул факел на землю, затоптал его и удалился. Гасиды сделали то же самое, а вслед за ними и все огромное сборище народа побросало и стало затаптывать факелы, и город, освещенный, как днем, в один миг погрузился во тьму. Густой дым от затоптанной пакли, поднявшись вверх, заволок яркое пламя огней в больших заполненных углем и нефтью глиняных плошках, установленных на караульных башнях.

Впервые в жизни Гёвхаршах ощутил себя таким одиноким и, стоя в печали, не знал, куда ему идти - вслед за друзьями по духу или во дворец, к отцу. Как горячо ни любил он отца, изменившись в своих убеждениях, он чувствовал, что отдаляется от него и душою. И как ни приблизился по воззрениям на мир к Фазлу, как ни предан был ему, но и с ним не слился духом, и от него был отдален. И признание, которое он сделал Юсифу, еще дальше отбросило Гёвхаршаха от них. Он понял это по выражению лица Юсифа и по тому гневу, с каким мюриды швырнули на землю и затоптали факелы. Веры ему больше не будет. "Жемчужина" шаха, он вдруг обесценился, и единственное доверенное лицо Фазла во дворце Гюлистан лишился и его доверия.

Он стоял в кромешной тьме, в которую вдруг погрузился город, и сердце его разрывалось надвое, одной своей половиной стремясь к самоотверженному и мудрому шаху-отцу, а другой - к Устаду, глашатаю и борцу за справедливость. Душою наследника он был у ширванского трона, душою Амина Махрама уносился к тебризскому трону великого царства свободы и всеобщего братства.

Принц осознал, что оказался вдруг на распутье.

Из числа ширванских вельмож Фазл кроме него приблизил к себе еще и бакинского правителя гаджи Фиридуна, дав ему тайное имя Дервиш Гаджи. Но и Фазл, и все халифы знали, что, как ни велика и бескорыстна помощь бакинского правителя хуруфитам, душою он больше предан шаху. Да он и не скрывал этого и вслед за старшим братом гаджи Нейматуллахом любил повторять: "За человека, который служит моему шаху, голову сложу, а кто вредит шаху, тот мне наипервейший враг".

Гёвхаршах непоколебимо верил, что рано или поздно политика его отца воссоединится с программой, намеченной Фазлом, и с одинаковой преданностью служил обоим.

Пройдут годы, наступит день, когда предводители великой армии под знаменем хуруфи, призовут его к ответу и потребуют сделать выбор, и Гёвхаршах, сделав последнее отчаянное усилие воссоединить свою раздвоенную душу, втайне от отца подпишет договор, на основании которого ширванский трон должен отойти под покровительство единого царства справедливости с центром в Тебризе, и, выбрав наконец один из двух путей, сам окажется на третьем, ведущем на плаху.

Теперь же, стоя в темноте, он и не помышлял о выборе: обе стороны ему были близки и дороги, он не мог бы порвать ни с одной. И Гёвхаршах решил объясниться с друзьями, сказать им, что его признание отнюдь не означает отказа от служения Фазлу; что, напротив, предупреждая о действительных размерах опасности он призывает их к осторожности и продуманным действиям.

Спускаясь вниз по склону, он прошел мимо особняка гаджи Нейматуллаха, из окон которого, несмотря на тревогу и смуту, как всегда, доносились звуки чанга и камана, и заспешил, в самую древнюю часть города, где в лабиринте закоулков, отдававших даже в эту теплую весеннюю ночь сыростью и затхлостью, помещалась тайная квартира хуруфитов. Сворачивая на узкую улочку Гёвхаршах оглянулся еще раз на огромную толпу в белеющих хиргах, которая далеко внизу сплошным потоком шла по булыжному спуску, усеянному затоптанной, но еще дымящейся паклей факелов, к Главным воротам.

В знакомом переулке от группы людей отделился человек в одежде ремесленника и, сказав что-то на закодированном, попятном лишь немногим хуруфитам языке своим товарищам, последовал за принцем. Возле тайной квартиры день и ночь дежурили мюриды.

Дежурный мюрид отпер кованную железную дверь, к которой был прибит кусок белого войлока - опознавательный знак хуруфитов, пропустил вперед принца, вошел сам и запер изнутри дверь. По узкой, многопролетной каменной лестнице они спустились в глубокий, как колодец, двор, и Гёвхаршах неволено замедлил шаг перед входом в дом - оттуда доносилось пение. Кто-то играл на уде и пел:

Если ты душа души, о душе иной не жаждай!

Стань душой моей души, не ищи другой, не жаждай!

Дежурный мюрид, с досадой оглянувшись на замешкавшего принца, прошел вперед, а Гёвхаршах, ступив на порог, остановился изумленный: это пел Насими.

...На тайном меджлисе решено было - на случай, если шах, не вняв намазу Амина Махрама, вознамерится привести в исполнение указ - всем мюридам, собравшимся на дворцовую площадь, дабы продемонстрировать мощь хуруфитов, срочно разойтись, рассеяться, переодевшись в одежду ремесленников, землепашцев, скотоводов. Остальным о необходимости скрыться должны сообщить гасиды. Фазлу - с его постоянной группой сопровождения немедленно трогаться в путь, покинуть Ширван и ехать в направлении неприступных гор Карабаха, передвигаясь по ночам, а днем, хоронясь. Наследнице- вместе с сестрами, братьями и сопровождающими мюридами остаться временно в Баку, на попечении мовланы Таджэддина, который жил в резиденции бакинского правителя Дервиша Гаджи. В Баку же, в укрытии, пока оставаться старикам и детям мюридов. Мовлане Махмуду - продолжать ходить дервишем до истечения срока дервишества, пока не последует вызова от Фазла; если же вызова в срок не последует, то с согласия халифов вернуться в одну из мечетей, расположенных в ремесленных кварталах Шемахи, и приступить к исполнению своих прежних обязанностей. Юсифу - наладить подполье в Ширване и, удостоверившись, что все в полном порядке, вместе с наследницей духа и бывшими главами тебризских ремесленных общин вернуться в Тебриз и, укрывшись в тайной резиденции Ахи Гассаба, держать постоянную связь с Кара Юсифом Каракоюнлу, направлять и руководить преподаванием учения Фазла в его армии, а также в армиях султана Ахмеда и других правителей-военачальников, дабы по окончании срока обучения вместе с наследницей духа отправиться в сторону Египта на встречу с Кара Юсифом и с остальными, от имени Фазла вручить им хиргу и назначить день восстания в Тебризе.

В перечне дел и имен не значилось имени Сеида Али Насими. В самом начале меджлиса между ним и Юсифом вышел спор. Насими резко отверг предложение Юсифа потребовать оружие у шаха. "Наша сила в учении, - сказал он. - Если народы выходят из повинения Диву, то лишь благодаря учению. Защита Фазла в его учении. Оружие породит погром и сломит нашу мощь".

На него ополчились все, но Сеид Али стоял на своем.

"Кончилось время символических мечей. Теперь время оружия. И спасение Фазла в оружии", - заключил спор Юсиф, подводя итог всем выступлениям.

Но оставалось волеизъявление Хакка, и Насими, как и все, ждал, что скажет Фазл. Но Фазл обратил свое слово к одному Насими. "Ты выше наших преходящих забот, свет очей моих. Будь вольным дервишем и проповедуй наши идеалы поэзией", - сказал он и поручил Сеиду Али поддерживать постоянную связь с доверенными лицами в двадцати четырех ремесленных мечетях Шемахи, развивая и углубляя с их помощью связь с народом.

В голосе Фазла слышалось столько искренности, в глазах светилась такая любовь, что Насими ни на минуту не усомнился, что ему предоставляют свободное дервишество ради достижения высшей программы Хакка.

Но после меджлиса, когда он увидел мюридов, столпившихся вокруг Юсифа, и узнал, что Юсиф назначен Самитом при Натиге (Самит - Молчащий, оружием исполняющий волю Натига; Натиг - оратор (здесь подразумевается пророк) ред.), мозг его молнией пронзила мысль: "И от дел ты отлучен, Насими!"

Стоя в толпе позади гасидов, Насими смотрел, как Юсиф с презрительной усмешкой выслушивал Амина Махрама. Надежда и упование Устада в тяжелейшие дни, он смотрел сейчас на происходящее со стороны и сам выглядел посторонним, неправомочным, бессильным. Поражение Устада, который умел словом сотрясать царство гнета, а теперь сам просил оружия у ближайшего союзника и получил отказ, раскаленным клеймом жгло ему сердце. В миг, когда город погрузился в темноту, он ощутил, как и в нем погас свет и не осталось ничего; кроме предчувствия краха. И когда мюриды, затаптывая брошенные оземь факелы, мощным потоком устремились вниз по спуску между кварталами Мейдан и Шабран, Сеид Али, вдруг ощутивший смертельную усталость от сознания предопределенности и невозможности изменить что-либо, пошел со всеми. Но, услышав совсем близко родной до боли голос, он невольно остановился.

- У меня в Баку есть такой верный защитник и опекун, как мовлана Таджэддин. В тебе я не нуждаюсь, - говорила наследница духа.

После той ночи, когда Фатьма, презрев запрет, примчалась встретить своего возлюбленного, она как в воду канула. Насими не видел с той ночи ее совершенного лика, не слышал ее голоса, он истомился и измучился так, как если бы его лишили воды и воздуха, и сейчас, как ни приглушенно звучал ее голос, ухо Насими тотчас уловило его в гуле многотысячной толпы.

- Твой досмотр терзает мне душу! Я должна выйти из-под надзора. Передай Фазлу: я прошу разрешения на вольное дервишество.

- Вольное дервишество дозволено только Рухи-равану (Р у х и-р а в а н вечный дух, по учению хуруфитов, пребывающий в совершенном человеке - ред.). Твой же дух мечется. Ты отчаялась! - бесстрастно ответил Юсиф.

- Твой надзор - вот причина моего отчаяния!- вскричала Фатьма; в голосе ее звучали гнев и бунт.

В голосе же Юсифа слышалась непреклонность.

- Ты должна ехать со мной в Тебриз - по велению Фазла, - говорил-он. Никто, кроме тебя, не имеет права огласить День Фазла. Если бы не это, я сам бы испросил у Фазла разрешения тебе на вольное дервишество.

- Ты лжешь! Не ради Дня Фазла ты держишь меня возле себя. Я знаю! Ты падок до власти! Ты пленник своих диких страстей и мечтаешь жениться на дочери и наследнице духа Хакка! Невежественный мясник! Немой Самит! Ты вызубрил "Джавиданнамэ", но понять его у тебя нет ума. Ты остался половинчатым, и единственное твое призвание - насилие!

Насими услышал, как разошлись звуки тяжелых, неторопливых шагов Юсифа и быстрых, взволнованных - Фатьмы. Ничего не различая в густом дыму, от которого першило в горле, он бросился вслед шагам Фатьмы и, чудом отыскав, взял ее за руку. Рука не противилась, она доверчиво и ласково прижалась к его руке. Фатьма остановилась сразу. Обхватив ее лицо ладонями, Насими попытался остудить его жар, но Фатьму била дрожь.

- Юсиф - жестокий насильник! - задыхаясь, говорила она. - Он топчет наше достоинство! А мы терпим! Мы с каждым днем мельчаем! Почему ты не восстанешь? Почему не

разрушишь эту клетку?! .

Встреча с совершенноликой не радовала Насими. Впервые в жизни он не радовался встрече с любимой: она прибавила ему горя и смятения. Обняв ее и прижимая к своему сердцу, он повел, ее в сторону от людского потока, от дыма и шума. Он начал говорить, делясь с ней своим отчаянием, своим страшным прозрением. "Ты права, - говорил Насими, - Юсиф действительно насильник. Он половинчатый". И не только в том горе, что их насильственно разлучили. В такое смутное время меджлис не внял его словам, а Фазл отстранил от дел. Когда же тайная резиденция Ахи Гассаба в Тебризе станет средоточием всех дел, Юсиф станет еще большим насильником и, не соблюдая границ своих прав, обуздает мюридов и подчинит их себе, а так как сам он не очень преуспел в науках, то, пренебрегая воспитанием высшего духа, в спешке, подгоняя срок восстания, раздаст хирги проходимцам и грабителям с большой дороги; собравшимся в войсках Кара Юсифа и султана Ахмеда. Глупо надеяться, что такая темная и гнусная личность, как султан Ахмед Джелаири, за какие-то недели или месяцы освободится от диких страстей, очистится и обретет высший дух. На это нужны годы и годы. Но Юсиф и его оденет в белоснежную хиргу. И когда объявят День Фазла, трон и корона снова перейдут в руки невежд, и веру в знание, единство и вечность заменит вера в силу. И гнет, меч и страх начнут царить сызнова. Вот, где горе! Вот крушение!

Фатьма слушала молча; горячая, смятенная речь Насими потрясла ее.

- Почему ты не скажешь об этом Фазлу? --спросила она. - Почему ты молчишь?! Почему не взбунтуешься?!

- Разве бесплодность моего бунта не очевидна, родная? - с горечью возразил Насими. - Халифы доверили подготовку восстания Юсифу, меджлис поддержал их. Их, не меня! Фазл же никогда не противопоставляет воле меджлиса свою волю. Ты же знаешь его правило: "Подавление воли меджлиса совершенных несовместимо с нашим учением"...

В темноте Насими скорее почувствовал, чем увидел, пристальный, напряженный взгляд своей любимой.

- Выходит, мне следует идти с мясником?! - В голосе Фатьмы слышалось отчаяние.

- Выслушай меня, милая, не сердись и выслушай, что я скажу тебе, - Насими пытался говорить как можно мягче и ровнее, чтобы не только любимой, но и себе внушить терпение. - Первый и вечный источник моей силы - Фазл. Без него я ничто. Я все думаю и стараюсь понять, почему Фазл остался глух к моему требованию отказаться от оружия? Разве сила воздействия нашего учения так мала, что он не видит иного выхода, кроме оружия? Не верю! - Рука его потянулась к маленькому деревянному мечу за кушаком. - Наш символ вечен! И я не верю, что Фазл, враг кровопролития, хоть па время отречется от него. Это невозможно! И если он не возражает тем, кто твердит, что наступило время оружия, то, я полагаю, причиною тому служат какие-то неизвестные мне соображения. Какие соображения? Если я додумаюсь, то пойду к нему тотчас на намаз и скажу все, что думаю о Юсифе, Кара Юсифе Каракоюнлу, султане Ахмеде, о возможных результатах нашего восстания и судьбе тебризского трона, о грядущем крахе царства справедливости и о том, наконец, что не вижу смысла в твоем пребывании в резиденции Ахи Гассаба в Тебризе. Но Фазл сказал мне: "Ты выше наших преходящих забот. Будь вольным дервишем и проповедуй наши идеалы своей поэзией". Почему он так сказал? Выше преходящих забот только дух Фазла-Хакка! Во мне его нет. Куда вольному дервишу-проповеднику, отлученному от дел, до духа Фазла-Хакка?! Я потерялся в мире неразгаданных тайн, жажду их раскрытия и не могу прийти к цели! Потому, что разгадка всех тайн на лице У стада, лицо же его сейчас для меня сокрыто.

Но Фатьма не слушала, в мозгу у нее билась одна-единственная мысль.

- Значит, мне ехать с мясником?! - иступленно спросила она. Отчаявшись, она утратила способность беспристрастного мышления и замкнулась на одной этой мысли.

- На то воля Хакка, родная! - глотая слезы, выдавил Насими.

Фатьма отняла у него свою руку и, помолчав, заговорила медленно, запинаясь:

--Два года отлучения расплавили меня, как свечу... Я терпела... ждала... надеясь, что ты вернешься и вызволишь меня из неволи. Теперь вижу, что зря! Не возлюбленной женой я была тебе, ты держал меня за любовницу!.. А теперь своими собственными руками отдаешь меня Юсифу! Тебя сломили, Сеид!

Насими душили слезы.

- Фатьма! Твои слова не к лицу тебе, Фатьма! Что ты говоришь - какая жена, какая любовница? Разве нам не одинаково ненавистен кебин? (К е б и н официальное мусульманское бракосочетание - ред.) Или ты не знаешь, как презираю я рабов слепых страстей? Я высок, как солнце, богат, как земля, свободен, как ветер! Не унижай и не мельчи Насими такими словами! Все, что есть во мне светлого и высокого, связано с любовью к тебе и Устаду! Устад сокрыл свое лицо от меня. Если и ты отвернешься, мое сердце обуглится! Я раб великой любви, Фатьма, пощади своего раба! - Насими протянул к ней руки.

- Не подходи ко мне! - Отпрянув от него, Фатьма ударилась об стену, но не почувствовала боли. - Я поняла: жестокость Юсифа - это оборотная сторона твоей беспомощности!

Нельзя было больнее ударить Насими. Он не бросился за Фатьмой, она истаяла в темноте, и звук шагов затих. Насими же стоял, бессильно прислонившись к стене, об которую она давеча ударилась. Потом заметался в темноте, охваченный безысходным отчаянием, таким же, как тогда в Баку, в подвальной библиотеке, когда Фазл впервые сказал ему об отлучении.

Куда податься вольному дервишу? В какую постучаться дверь? Кому исповедаться в горе?

Где-то здесь за каменной оградой стояло имение брата. В большом дворе стояли медресе, дом, а за домом красильня, прядильня, ковроткацкая мастерская, где стояли станки с мотками разноцветной пряжи. Речные камни, которыми был выложен двор, перед красильней окрасились в разнообразные несмываемые цвета. Но брат был правоверным мусульманином, и домочадцы его боялись Сеида Али, исповедующего "Анал-Хакк", считали его вероотступником и нечестивцем. При появлении его даже дети смотрели на него округлившимися от ужаса глазами, а женщины, заперев двери перед ним, прятались в дом. Брат не чужд был нежной поэзии, сам сочинял, и Насими; надеясь, что он соскучился и простил, пошел к нему в прошлый свой приезд, когда ему был поручен намаз перед высоким минбаром. Насими долго звал брата, его жен, выкликал детей его по именам, пел баяты одно другого печальнее. Он слышал, как в ответ заплакали женщины в доме.

Но двери перед ним не отворились. Был еще дом отца в Баку, за серокаменной оградой, с выходами к мечети и медресе, прибежище увечных, горемык и нищих, место сборищ ученых и дервишей, где удивительным образом тоскливые и жалобные голоса соседствовали с поэзией и красноречием.

Отец Насими Сеид Мухаммед - лояльный суфий - всю свою молодость и зрелые годы провел в дервишеских странствиях, в преклонном возрасте обосновался в Баку и принял учение Фазла. Переселившись в Баку, Фазл первые дни провел в доме Сеида Мухаммеда, где хозяин и представил ему своего сына, юного поэта, который в память Гусейна Халладжа подписывал свои газели псевдонимом Гусейни. На склоне лет Сеид Мухаммед стал одним из самоотверженных рыцарей символического меча, и, вернувшись из двухлетнего дервишества, Насими нашел дом отца запертым. По сведениям тайного поверенного Фазла в резиденции гаджи Фиридуна - мовланы Таджэддина, Сеид Мухаммед по поручению фазла отправился вместе с женой дервишествовать в сторону Урмии, Насими пробыл несколько дней в пустом доме, пока мовлана Таджэддин связался через гасидов с Фазлом, чтобы передать ему о возвращении Насими и получить распоряжение для него.

Уезжая из Баку, запирая дверь и вручая ключ мовлане Таджэддину, Насими знал, что он никогда уже сюда не вернется. Отныне он бездомен. Правда, в этом мире, богатом городами и селами, есть бесчисленное множество открытых ему домов взамен утерянного отчего крова и братнего дома. Здесь, в Шемахе, немало домов, где его встретили бы с радостью и гордостью, и дом, порог которого он переступит, тотчас заполнится людьми, жаждущими послушать его, Насими. Но сейчас, в состоянии душевного разлада, как ему стучаться в дверь? И что он скажет им, людям, ждущим его слова? Что восстание сулит неисчислимые бедствия и исходят они не от одного Юсифа, страдающего половинчатостью, но и от всех халифов, от меджлиса совершенных, возможно, и от самого, Устада?

И если он признается им в своих мыслях, то не отвернутся ли от него мюриды, живущие единой мечтой и надеждой завоевать себе свободу оружием?

Пометавшись и не сыскав себе пристаиища, Насими пошел на тайную, квартиру. Огромный мир стеснился в клетку. Среди тысяч друзей и единомышленников ни единой души, кому можно открыться, кроме собственной, переполненной грузом горьких истин. Даже Яри-Пунхан предоставил его самому себе, оставил в одиночестве.

В доме не горел свет, и, охваченный своими мыслями, Насими прошел мимо гасидов, стоящих молча, и молча сидевшего на тахте Юсифа. Не замечая их, нашел ощупью висевший на стене уд, прижал его к груди, и вместо слез полились строки газели:

Если ты душа души, о душе иной не жаждай!

Стань душой моей души, не ищи другой, не жаждай!

Постоянства не ищи, это мир непостоянства.

В этом лживом мире лжи - истины одной не жаждай!

Гёвхаршах, помнивший пленительное пение Насими еще со времен празднества в Гюлистанском дворце, лет семь тому назад, а затем на музыкально-поэтических меджлисах в честь Амина Махрама в бакинской резиденции Фазла, впервые слышал в его голосе такую безысходность: голосом Насими пел отторгнутый; от земных надежд и радостей суфий, ищущий и не находящий верности нигде, кроме как в собственной душе.

Бремя тяжкое - любовь - в этом самом бренном мире.

Ты в толпе ее рабов не влачись, с алчбой не жаждай!

Мира розовый шербет подслащен всегда отравой,

Но отведать тот шербет, даже жаждая, не жаждай!

Низкие басы уда, оттенявшие глубокую тоску в голосе поэта, так больно врезались в душу, что Гёвхаршах застыл на пороге, и гасид, открыв дверь и выжидающе оглянувшись на него через плечо, с такой досадой отвернулся, что принц живо вспомнил, с какой резкостью мюриды давеча у Главных ворот бросили оземь свои факелы. Он вошел в открытую дверь. Звуки музыки перебил, удар кремня о железо, вспыхнули желто-красные искры, загорелся фитиль, и гасид, засветив свечу и высоко подняв ее над головой, снова оглянулся на Гевхаршаха. Тот невольно шагнул вперед и увидел наконец Насими, Юсифа и гасидов.

Нету ближе Насими никого, кто был бы ближе,

Тайну в тайне сохрани, тайны явленной не жаждай!

Насими пропел этот бейт, глядя в глаза Гёвхаршаху, и принц, не в силах вынести этого взгляда, отвернулся. Он увидел близко перед лицом длинную мозолистую руку Юсифа и не сразу сообразил, что тот требует вернуть ключ-алиф. Только сейчас поняв, чем он расплачивается за свою искренность, оскорбленный, принц не стал оправдываться и объясняться. Он не напомнил Юсифу и мюридам, что был единственной опорой Фазла в Гюлистанском дворце и в свое время спас беженцев из-за Аракса, а позже неоднократно спасал Фазла, своевременно предупреждая о грозящей ему опасности, и что, отправленный на поиски Фазла и его халифов, он не только не искал его, чтобы предать в руки врага, а, напротив, тянул время, дабы помочь ему скрыться, и, наконец, взявшись проводить его послов во дворец, помог им освободиться из железных клеток, куда их упрятал шейх Азам, и договориться с шахом-отцом о союзе с Фазлом. Своею смелой и разумной речью Насими пленил отца, но и он, Амин Махрам, немало способствовал тому, чтобы склонить шаха к союзу с Фазлом. Теперь же, когда шах, понуждаемый эмиром Тимуром, изменил Фазлу, а Гёвхаршах, мучаясь раздвоенностью, пришел к своим единомышленникам за советом и поддержкой, с ним обходятся как с предателем. Юсиф в своей бездушной и бездумной жестокости зачеркнул семь лет его служения учению Фазла, и, судя по всему, перечеркнуты не только дела Амина Махрама, но и высокое служение поэта.

Принц запустил руку за пазуху, где вместе с ключом-алифом хранил, чтобы не обижать мать-шахиню и старого наставника, кази Баязида, суру из Корана, достал ключ, отдал Юсифу и вышел, сопровождаемый тем же дежурным гасидом, поднялся по каменной лестнице, которая вывела его на улицу.

Отодрав от железной двери кусок белого войлока, служившего опознавательным знаком, мюриды покинули тайную квартиру в глухом тупике и разошлись.

РАЗНОГЛАСИЕ

13

По решению тайного меджлиса, принятому волей Хакка, Всадник вечности - это было одно из множества имен Фазла - в сопровождении группы халифов и мюридов покинул Ширван. Мюриды, сменив одежду и отпустив бороды, рассеялись среди населения. Были отменены проповеди, преподавание, музыкально-поэтические меджлисы, а также обычные прежде сборища в мастерских, лавках и на базарных площадях. Хотя Устад давно уже был в подполье и преподавание, равно как и меджлисы, проходили тайно, мюриды тем не менее черпали в них уверенность и поддерживали свой дух. Теперь, лишившись привычного и необходимого им общения, они чувствовали себя одиноко и угнетенно. Томительное напряжение и тревога за жизнь Устада благополучно разрешились вестью, что он достиг наконец безопасного пристанища, но и это утешение оказалось недолгим.

Распространился вдруг слух, что в группе, которая отправилась вслед Устаду для того, чтобы организовать переправу через Куру и обеспечить ему безопасность, произошло чрезвычайное событие, возник спор. Ночью, когда они стояли на берегу в ожидании лодки, мовлана Махмуд обвинил всех находившихся там семерых халифов в чем-то очень серьезном, порвал в клочья и выбросил на ветер какую-то бумагу, якобы ими подписанную. Затем он заявил, что немедленно отправляется к Фазлу, который отдыхал в это время в келье своего поверенного в сельской мечети неподалеку, чтобы уведомить его о результатах спора. Тогда халифы, не дождавшись переправы, покинули группы сопровождения и уехали.

Гасиды рассказывали, каким потрясенным и одиноким сидел мовлана Махмуд на берегу реки. Они сообщили о том Фазлу, но, возвращаясь от него, нигде уже не нашли халифа.

О чем был спор? Что это была за бумага и чем она так разгневала мовлану Махмуда? Что вынудило его порвать в клочья бумагу, на которой стояло семь подписей, равных подписи самого Фазла? Почему халифы, не дождавшись переправы, покинули Всадника вечности и уехали? Почему мовлана Махмуд остался сидеть в ночи на берегу, вместо того чтобы идти, как заявил, к Устаду? И куда он исчез? Сколько гасиды ни искали его, разыскать не смогли.

Вопросы, на которые не было ответов, порождали страх и предчувствие беды.

В прошлом году, в то самое время, когда Див возвращался из Багдадского похода, из Рума в Ширван к Фазлу прибыли послы гаджи Байрама Вели - главы легальной суфийской секты в Анкаре, сообщили ему, что Ильдрым Баязид озабоченный и встревоженный поражением правителей-сюзеренов, включая султана Ахмеда Джелаири и багдадского султана Фараджа, тайно увеличивает свою армию для войны с Дивом, и от имени гаджи Байрама предложили Фазлу способствовать объединению сил своих союзников с румской армией. Фазл спросил послов, каким образом гаджи Байрам Вели проведал о союзниках, опирающихся на его учение, на что послы отвечали, что о том они ничего не знают. На просьбу гаджи Байрама Фазл ответил решительным отказом, объяснив это тем, что не видит разницы между Дивом и Ильдрымом Баязидом.

В начале нынешней весны прошел слух, что в Ширван вновь прибыли послы гаджи Байрама Вели, но встретились не с Фазлом, а с его халифами - тайно, чем Устад, узнав об этом, остался недоволен. И когда гасиды сообщили мюридам, что видели халифов, покинувших группу сопровождения, с послами анкарского суфия, волнения усилились и сосредоточились вокруг таинственного исчезновения мовланы Махмуда. Мюриды наказали гасидам срочно разыскать халифа. И когда гасиды, переодевшись чарвадарами, вдоль и поперек обскакали Ширван и вернулись с сообщением, что мовлана Махмуд исчез бесследно, мюриды, собираясь группами, стали сами разыскивать его повсюду, где была малейшая надежда найти его.

Ширванским мюридам было ведомо, что мовлана Махмуд, как все первое поколение учеников Фазла, был уроженцем его, Фазла, родного славного ремесленного города Астарбада; занимаясь в юности шапочным делом, он вместе с другими шапочниками учился в медресе, открытом Фазлом, где изучали философию, естественные, науки и каллиграфию, и, окончив его, служил при известном в то время под именем шейха Хорасана главе астарбадских суфиев дабиром - ученым писцом. Он записывал мысли шейха о вселенной и человеке, о религии и государстве, размножал списки и рассылал их в святые места, дабы паломники ознакомились с воззрениями шейха Хорасана и ждали встречи с ним. После того же, как Фазл, простившись с родным ' Астарбадом, объездил святые места, зажег девять очагов Хакка в девяти городах и обосновался в тайной резиденции Ахи Гассаба в Тебризе, его мюриды узнали, что шейх Хорасан - это одно из многих имен Яри-Пунхана, Тайного проводника, и что мовлана Махмуд служит ему с юности.

В год, когда султан Ахмед Джелаири, ограбив своих подданных, бежал в Исфаган и тебризская знать призвала эмира Тимура в столицу, а Фазл вынужден был переселиться в Ширван, мовлана Махмуд оставался в Тебризе вместе с женою и шурьями Фазла, в ведении которых были цеха войлочников и шапочников. Когда же Тимур, взяв Тебриз, согнал ремесленников и погнал их пешком под стражей конников в Самарканд, среди них вместе с другими мюридами Фазла оказался и мовлана Махмуд. Но судьба к нему была милостива, и в тот же год он обрел свободу. Ширванские мюриды, живо интересуясь поучительной жизнью этого человека, знали, что мовлане Махмуду удалось завоевать расположение тирана редкими по красоте меховыми шапками, сшитыми для его внучат, а потом, когда он стал вхож во дворец повелителя, мовлана Махмуд пленил его своей умной речью и доскональным знанием всех легальных и нелегальных, приемлемых и неприемлемых исламом суфийских течений. Раб с клеймом на спине, он получил халат ученого из рук самого повелителя и обещал ему стать проповедником, дабы способствовать оздоровлению религии и укреплению ее единства, разъясняя народу вред различных течений и сект, сеющих вражду и разлад и ослабляющих ислам.

Побывав некоторое время в Самарканде и читая как было обещано, проповеди, мовлана Махмуд получил в награду имение, в котором зажег тайный очаг Хакка, и по личному поручению Тимура возглавил одну из групп дервишей-хабаргиров, направлявшихся в Азербайджан. Когда Махмуд в остроконечной шапке хабаргира и с батганом в руке добрался наконец до Ширвана и разыскал в Баку резиденцию Фазла, тот с радостью обнял его и сообщил через гасидов своим халифам, что Махмуд благополучно вернулся из Самарканда, создав "тайный очаг Хакка" в столице самого Дива. С той поры Фазл назначил мовлану Махмуда своим ширванским халифом, но его обязанности то и дело препоручались Юсифу, так как Махмуд, в отличие от остальных халифов, большую часть времени проводивших в своих резиденциях, чтобы лично руководить семью этапами преподавания, часто отлучался и подолгу отсутствовал. Принято было считать, что он ходит дервишем, проповедуя учение хуруфитов, но по возвращении он никогда не отчитывался, подобно другим рыцарям символического меча, на меджлисе, а шел прямо к Фазлу и свершал намаз перед ним. Все это наводило мюридов на размышления, и как ни хранилось в тайне имя "тайного мюрида, сидящего пред очами Дива", многие догадывались, что мовлана Махмуд и есть тот тайный мюрид.

В течение последнего года, когда Тимур возвращался из Багдадского похода, зимовал в Уч Килисе и спускался в Нахичевань под Алинджу, мовлана Махмуд особенно часто отлучался - всякий раз срочно и внезапно, и вскоре становились известны цели и намерения Дива, его отношение к ширваншаху и к Стране спасения. Это подтверждало догадки мюридов. И халифа, который сумел завоевать доверие Дива, известного своей подозрительностью даже по отношению к родным детям, они называли теперь меж собой "ключом от дверей Дива", "сарбаном (С а р б а н - водитель-ред.) Каравана единства" (Караван единства - человечество на пути к единству-ред.) и всякий раз ждали от его дервишества редчайших плодов. Вот почему исчезновение мовланы Махмуда так взволновало и всполошило весь Ширван.

А события продолжали развиваться самым странным и непонятным образом. Дошла весть, что Всадник вечности, переправившись через Куру и достигнув безопасного пристанища, вдруг повернул назад и находится на обратном пути в Ширван. Мюриды терялись в догадках: что побудило Фазла вернуться навстречу гибели? Гасиды рассказывали, что, добравшись до реки Кюрделем в Карабахе, Фазл показал на каких-то всадников на другом берегу реки и сказал, своему старому соратнику, мюриду Гусейну Кена: "Они приехали за мной", после чего, запретив сопровождать себя, переехал реку вброд, переговорил с всадниками и вернулся с опечаленным лицом.

"Восстание наше требует жертвы, дорогие мои, - сказал он мюридам, ничего не объясняя. - Мы должны вернуться в Ширван".

Кто эти всадники и как они нашли Фазла, если о передвижении его кроме группы сопровождения, халифов и гасидов, не знал никто? В течение целого года враги не могли напасть на его след.

Если Фазла настигли ширванские воины, посланные Ибрагимом, то почему они сразу не арестовали его? Может быть, остерегаясь аснафа - могучего класса ремесленников, --принявшего программу Фазла как программу бога, они ограничились требованием его возвращения в Ширван и добровольной сдачи? Или же Гёвхаршах, он же Амин Махрам, мучимый раздвоением души и понуждаемый выполнить указ, эмира Тимура, не счел возможным везти Фазла под арестом и следит за его возвращением на расстоянии?

Но если это ширванские воины, то каким образом гасиды, стоявшие на дозоре на холмах и вершинах гор по всему пути Всадника вечности и не упускавшие из виду ни одного силуэта, не предупредили о них Фазла? Очевидно, всадники были из числа своих и поэтому не вызвали у гасидов никаких подозрений. Опять же почему Фазл при виде их сказал, что они прибыли за ним, и запретил мюридам сопровождать себя и присутствовать, при разговоре? И не вытекало ли отсюда, что Устаду все было заранее известно и он ждал, что приедут с требованием вернуться в Ширван, скрыв это от всех, обмолвившись только старому, верному Гусейну Кейа?

Круг вопросов неизбежно возвращал мюридов к изначальному - к чрезвычайному событию, происшедшему внутри группы. Между внезапным уходом халифов с берега Куры и появлением всадников на берегу Кюрделема возникла очевидная связь, которая, наводила на страшные подозрения, и мюриды, по предложению всеми почитаемого сотоварища, который, назвавшись Дервишем Ватином, требовал соблюдения тайны всех своих действий и слов, объявили всеобщий призыв к самопожертвованию. Дав слово Дервишу Ватину, что будут действовать по его воле вплоть до того момента, когда Устаду. будет обеспечена полная безопасность, они оставили свои лавки, мастерские и хозяйства на попечение жен и детей, вновь надели хирги и стали отовсюду стекаться к селам, расположенным вокруг святого Малхама на скрещении путей, на одном из которых ожидалось появление Всадника вечности. Расселившись по крестьянским домам и сельским мечетям, они ждали света костра, призывающего на Большой сход.

Но слухам, не было известно отношение к призыву двух людей - вольного дервиша Сеида Али и наследницы духа Фатьмы, бежавшей из-под надзора Юсифа и укрывшейся с сестрами и братьями в Баку, и во всем Ширване против призыва к самопожертвованию возражал один человек - мовлана Таджэддин, тайный поверенный Фазла во дворце бакинского правителя гаджи Фиридуна.

В деревнях, где в ожидании света Большого костра поселились мюриды, ежедневно появлялись гасиды мовланы Таджэддина и, объезжая дворы и мечети, требовали от его имени: "Призыв к самопожертвованию противен воле Хакка. Снимайте хирги и расходитесь!"

Почти постоянно пребывая в Баку с первого года хиджрета - переселения из Тебриза, которое хуруфиты склонны были считать началом нового летосчисления, но, редко кому показываясь на глаза и встречаясь с мюридами от схода к сходу, мовлана Таджэддин тем не менее был одним из известнейших среди мюридов людей. Все знали, что мовлана Таджэддин -- опекун детей Фазла, которых он, покидая бакинскую резиденцию, доверил попечениям доверенного мюрида. К тому же именем Таджэддин - Венец учения - его нарек сам Фазл, который, меняя часто тайные имена ученых мюридов в соответствии с очередным заданием, давал им при этом вечные имена, обозначая их звания. Всем было известно, что мовлане Таджэддину - доверенному липу Фазла и опекуну его детей - в будущем Царстве справедливости уготована должность представителя воли Хакка при троне. Не зря же, говоря с ним или о нем, Фазл неизменно прибавлял к его имени "наш досточтимый". Конечно же, стремление досточтимого мовланы Таджэддина отменить призыв к самопожертвованию зиждилось на серьезном основании. По словам его гасидов, в Шемахе обнаружено присутствие большого вооруженного отряда, который, по имеющимся сведениям, готовится учинить расправу над хуруфитами. Потому-то мовлана Таджэддин заклинал всех немедленно расходиться. Но Дервиш Ватин отверг его требование. "Передайте мовлане Таджэддину, что сейчас, когда Фазл возвращается на верную гибель, мы думаем не о себе, а о спасении его жизни. И если на нас двинется вооруженный отряд, мы наберем полные подолы камней и будем отбиваться до тех пор, пока половина нас не ляжет костьми, а вторая половина возьмет верх над врагом", - таков был ответ Дервиша Батина.

Именно таким способом дрались четыреста лет тому назад арабские суфии карматы (Карматы - по имени главы движения Гармата - ред.) - ремесленники и крестьяне. Набрав в подол камней, они бились с армией халифата и терпя поражения на первых порах, не сдались, а победили и создали известное в истории Карматское государство с общинным укладом.

В последнее время историю карматов часто вспоминал и приводил в пример Юсиф, и гасиды мовланы Таджэддина по ответу Дервиша Батина сообразили, что это не кто иной, как раис Юсиф, Самит при Натиге, и вынуждены были молча согласиться с ним. К тому же, как говорил Фазл, "если произойдет разногласие вдали от взора Хакка, то волей Хакка считать волю схода мюридов". И поэтому, когда вслед за своими гасидами к мюридам приехал сам мовлана Таджэддин, они, резко ответив досточтимому, отказались разойтись.

В одну из напряженных бессонных ночей на вершине высокой горы заполыхал наконец костер, и к нему стало сходиться из окрестных сел бесчисленное множество людей в белоснежных хиргах.

Никто, кроме Дервиша Батина и гасидов, не знал, где в настоящее время находится Всадник вечности, но если костер зажжен в эту прекрасную, безветренную и ясную ночь, то, несомненно, именно в эту ночь явится Устад,

Огромное ровное пламя, вздымающееся под самые звезды, походило на восходящее во тьме алое солнце, а мюриды, поднимавшиеся нескончаемыми вереницами по извилистым тропинкам, с развевающимися полами своих белоснежных хирг, кушаки которых они развязали из-за жары, напоминали мотыльков, летящих на огонь. Хирги в обиходе из-за покроя, белоснежности и легкости называли "бабочками".

Сколько их было, этих людей в хиргах-"бабочках"? Сто тысяч? Двести? Триста?

Согласно учению, не следует подсчитывать количество людей, состоящих в Караване единства, пока на земле существует рознь языков, вероисповеданий и убеждений. Фазл запрещал вести счет розданным хиргам, и поэтому численность мюридов, сходившихся к костру на горе, осталась неизвестной. Когда все до единого сошлись на плато вокруг высокого минбара, сложенного из цельных плоских камней, костер загасили, ибо местонахождение Хакка хранится в тайне.

Далеко внизу загорелся факел, и взоры всего схода, стоящего в молчаливом ожидании, впились в одинокий свет. Этот свет был символом шейха Хорасана Света с Востока, рассеивающего тьму, и впервые мюриды увидели его десять лет тому назад на берегу реки Алинджи у деревни Ханегях в руке самого Устада, прибывшего на сход из Астарбада.

После переселения из-за Аракса факел подняла четырнадцатилетняя наследница духа Фазла, которая совсем недавно, облачившись в белоснежную хиргу, украшала меджлисы отца своим совершенным ликом. В ту ночь на сходе она объявила беженцам радостную весть о том, что бакинскому правителю дается имя Дервиш Гаджа, а высокопоставленному вельможе Гюлистанского дворца - имя Амин Махрам, что означало конец скитаниям, ибо на новом месте у них уже были верные друзья и единомышленники. Не прошло после того и года, как Устад в экстатическом ликовании поднял высоко над головой факел и объявил, что начальник крепости Алинджа сардар Алтун и правитель Шеки Сеид Орлат, успешно завершив все этапы обучения и признав условием своего служения Хакку приобщение к пути единства всех защитников осажденной крепости, получили хирги. Добрые дела множились, и мюриды видели факел то в руках Устада, то в руках наследницы, то в руках одного из халифов, возвещавших, что в Ардебиле, Урмии, Гиляне, Мазандаране, Бодлисе, Сархасе, Кирмане, Ормузе, Ширазе десятки новых полководцев и военачальников приступили к изучению "Джавиданнамэ", основ учения, что наконец Кара Юсиф Каракоюнлу со своим пятисоттысячным воинственным кочевьем и даже султан Ахмед Джелаири, несмотря на свое поганное нутро, прониклись учением Фазла и готовы во всех делах своих опираться на него. Рыцари символического меча, не ограничиваясь намазом перед гонимыми правителями и военачальниками, шли дальше, в страны, где господствовал страх "лаилахаиллаллаха", в Рум, Ирак, Сирию, Египет, в страны, куда еще не ступала нога Дива, но куда он собирался в ближайшем будущем, ибо поставил себе целью мировое владычество. И там на дверях городских домов появлялись прибитые гвоздями куски белого войлока опознавательные знаки хуруфитов, и можно было не сомневаться, что правоверные мусульмане, ступив за порог этих дверей, загорятся огнем новой веры, и добрые вести из тех городов подтвердят это. Свет Устада, возвещая победу за победой, укреплял веру в грядущее восстание и Царство справедливости на всей земле.

И даже теперь, когда мюриды, обеспокоенные возвращением Фазла, не ждали ничего радостного, они с привычной надеждой смотрели на одинокий свет.

Факел исчез на какое-то время в густолиственном глубоком ущелье меж двух гор, где когда-то у ручья, в мшистых камнях молился перед набегом - султана Ахмеда Джелаири малхамский шейх, и когда появился вновь, мюриды увидели на пологом склоне группу всадников, от которой вскоре отделился один и поскакал к ним с факелом в руке. Мюриды узнали во всаднике одного из постоянных сопровождающих Фазла, дервиша Гасана.

Из группы, оставшейся позади и невидимой сейчас, послышалось несколько голосов, и стоявшие на плато мюриды отчетливо слышали в зовущих голосах беспокойство и тревогу, но дервиш Гасан, к которому они были обращены, словно не слыша их, во весь опор гнал коня.

Дервиш Гасан был искусный травник, лекарь и повар. Отвечая на вопрос о призвании и условиях служения Хакку во время обряда получения хирги и символического меча, он обязался хранить тело Фазла от болезней. С той поры, не разлучаясь с Фазлом, тревожась, если конь его вдруг в пути на несколько шагов отставал от коня Фазла, он берег и лелеял Устада, как может беречь и лелеять ребенка мать. "Чтобы узнать состояние Фазла, достаточно посмотреть в лицо дервишу Гасану. Его лицо - зеркало здоровья Устада", - говаривали мюриды, и в словах их не было преувеличения.

После того как часть некогда большой семьи дервиша Гасана была насильственно угнана в Самарканд, а оставшиеся погибли от мечей налогосборщиков Мираншаха, измученный судьбою трудолюбец не знал иной заботы, цели и смысла жизни, кроме беззаветного служения Устаду.

Привычные к языку символов мюриды, увидев факел Устада в руках лекаря, который отделился от группы и, не отвечая на зовы, в смятении скакал к ним, забеспокоились о здоровье Фазла.

Но весть, которую привез им дервиш Гасан, оказалась куда страшнее. Соскочив с коня на краю плоскогорья и высоко над головой подняв факел, трепещущий свет которого то затенял его, то ярко высвечивал, дервиш Гасан как-то странно оглядел примолкшую толпу и, разглядев знакомые лица, разрыдался, как дитя.

- Пепел на наши головы, эй, мюриды! Устад сдается! - выкрикнул он срывающимся голосом, и толпа, как насмерть сраженная молнией, застыла.

Из глубоко запавших глаз дервиша Гасана полились слезы и текли по иссохшим щекам, меж редкой щетиной давно не паленной бороды; плача и причитая, он покачивал факелом над головой.

- Сдается, эй, мюриды! Не по настоянию невежд нахакков (Нахакк - дословно: не бог; по терминологии хуруфитов - невежда - ред.), не под давлением врага, а - вот горе, вот несчастье! - по решению своих же халифов - Мыслимо ли такое, эй, мюриды! Халифы - отступники! Кроме мовланы Махмуда и Сеида Али все семеро вышли предатели! Они покинули Устада на полпути и выслали ему решение о возвращении и сдаче!

В первых рядах мюридов, плотным кольцом обступивших Дервиша Гасана, произошло резкое движение. Вперед выступил Юсиф с бурно вздымавшейся под распахнутой хиргой. грудью.

- Я не отступник, дервиш Гасан! Я не с ними! Ты видишь - я здесь, со всеми! - раздраженно выкрикивал ом. Но лекарь слышал только свою беду, свое отчаяние.

- Оплот надежды нашей покидает нас, эй, мюриды! - причитал он. Объединитесь и волей, равной воле Хакка отмените решение! Не дайте Устаду сдаться! - призывал он. - Если восстание требует жертвы, то почему жертвой должен стать Фазл? Если мы все готовы пожертвовать собой ради Фазла, то как же примириться с тем, что Фазл сам приносит себя в жертву? Кто мы и что мы без Фазла, эй, мюриды? - вопрошал он.

Мгновенный гул, вызванный протестом Юсифа, затих, толпа молчала, и только горячее дыхание в холодном утреннем воздухе выдавало волнение собравшихся здесь людей.

Дервиш Гасан повторил свою страшную весть и, на мгновение застыв, уставился с изумлением на молчащих, тяжело дышащих людей.

- Вы что, мюриды, не слышите меня?! По воле предателей Устад отсюда направился в Шемаху! Я зову вас на джахад!.. Почему вы не отзоветесь, эй, мюриды?! Окаменели вы, что ли?! - В голосе его звучало такое отчаяние, что казалось, сейчас разорвется сердце.

И толпа всколыхнулась. Тяжело ступая, вышел вперед внушительный человек, отличавшийся от безбородых мюридов в белых хиргах густой бородой и длинной голубой абой, - мовлана Таджэддин. Утверждая, что сход созывается против воли Хакка, он тем не менее прибыл сюда одним из первых и, как, если бы не было никакого спора, помогал соорудить высокий минбар при свете костра. И сейчас он стоял, спокойный и степенный, перед дервишем Гасаном, сеявшим страх и сомнение,

- Как не окаменеть нам, дервиш Гасан?.. Факел Устада в твоих руках, и мы не вправе усомниться в твоих словах, - начал он неспешно. - Спор в группе халифов и возвращение Устада обеспокоили и нас, дервиш Гасан. И у нас немало сомнений и подозрений. Но халифы наши всегда были преданными и разумны. Как нам поверить в отступничество совершенных, каждый, из которых олицетворяет Хакка, а все вместе равны Фазлу-Хакку?!

- Но я же говорю вам, что они приняли решение о сдаче Фазла! Разве я не такой же, как и ты, правдолюбец и мюрид Фазла? Почему же ты не веришь моим словам? Или человек, носящий эту священную одежду, - дервиш Гасан дернул ворот своей хирги, - способен на ложь, мовлана? Предатели вручили свое решение мовлане Махмуду, чтобы он передал Фазлу, но Махмуд порвал и выкинул его. Они попытались передать с Гусейном Кейа, но и Гусейн отверг его. Даже Амин Махрам, назвав решение позорным, отказался быть посредником в этом деле. И тогда они вынуждены были вернуться в Баку, чтобы уговорить Дервиша Гаджи передать эту подлую бумагу. Все это я слышал из уст самого Фазла! Ты все еще не веришь мне, мовлана Таджэддин?!

У людей, еще плотнее обступивших их обоих, лица были бледны; ни у кого уже не осталось сомнений, что подтвердились самые худшие подозрения, что халифы действительно предатели. Но лицо мовланы Таджэддина сохраняло непостижимое спокойствие.

- Я верю твоим словам. И не сомневаюсь в том, что ты слышал все это из уст самого Устада, - сказал он. - Но я не верю и никогда не поверю, чтобы Устад назвал своих халифов предателями! - Полные щеки его покраснели сквозь густую шелковистую бороду, большие выпуклые глаза засверкали; вспыхнув неожиданно, мовлана Таджэддин всем корпусом повернулся к людям. - Я, нареченный своим Устадом именем Таджэддин, не верю в отступничество своих соратников и сотоварищей! - мощным голосом крикнул он,

И откуда-то, будто из-под небес, раздался знакомый и родной всем голос:

- И правильно поступаешь, мой досточтимый Таджэддин! В мире "анал-хакка" нет измены!

Это был голос Фазла.

На плато, стоящем на одном уровне с горизонтом, уже светлело утро, в то время как лесистый склон ущелья еще был окутан предутренней мглой; поэтому фырканье поднимающихся лошадей и звон стремян слышались совсем близко, но всадников не видать было, и голос Фазла доносился из невидимого пространства.

- Дервиш Гасан, так ли тебе было сказано? Почему ты исказил смысл наших слов, сын мой? - снова послышался голос Фазла.

Лошади, пуская из ноздрей клубы пара, вынырнули наконец из темноты, и мюриды мощным потоком двинулись навстречу Фазлу, ехавшему впереди всех.

Никто не помнил, чтобы Фазл начал говорить, не доехав до места и не спешившись.

- Халифы мои верны учению и дороги мне по-прежнему, сыны мои! - говорил Фазл. - Учение наше распространяется все шире, и человек пробуждается от дремучего и гибельного невежества, а это означает, что дела моих халифов плодотворны. Решение же, принятое ими, касается личной судьбы человека по имени Фазлуллах Найми и не имеет никакого отношения к нашему восстанию. Заверяю вас: если в том не будет нужды, я не соглашусь с этим решением и не разлучусь с вами, дорогие мои.

Мюриды, в ушах которых еще стояли вопли и причитания дервиша Гасана, с надеждой и верой слушали Фазла, глядя во все глаза на янтарно-желтое его лицо, излучающее нерушимую твердость духа; ни долгий, утомительный путь туда и обратно, ни события в группе, казалось, не оставили на лице его ни малейшего следа.

Но тут снова закричал дервиш Гасан:

- Ради Фазла-Хакка не чурайтесь моих слов, эй, мюриды. Устад скрывает правду! Он сам себя предает! Вы в неведении, пробудитесь! Вдумайтесь в слова его! Как это- личная судьба? Что значит - не имеет отношения к нашему восстанию? Если халифы приняли решение о сдаче Фазла, то что это, как не измена?! Я же сказал вам: я слышал все из уст самого Устада! До вчерашнего дня я так же, как и вы, не ведал ни о чем. Вчера мы остановились на отдых, и когда гасиды, разыскав нас, сообщили о созыве схода, Фазл отвел меня в укромную келью и сказал, что не может явиться на сход, ибо должен немедленно ехать в Шемаху, где стоит вооруженный отряд, которому поручено расправиться с хуруфитами во всем Ширване. Из кого состоит отряд? Кем собран? Где и когда ожидается погром? Фазл ответил, что это тайна Хакка. Потом сказал: "Я должен сам поехать в Шемаху, чтобы обезвредить отряд. Я доверяю тебе свой факел, поезжай на сход и огласи, что в моем возвращении халифы не повинны". Тут в келью вошел Гусейн Кейа, и я вышел. Я признаю, что подслушивать недостойно, но сердце мое было не спокойно, я чувствовал, что поездка Устада в Шемаху добром не кончится. Вот почему, неплотно прикрыв за собою дверь, я подслушал разговор и узнал, что всадники, неожиданно возникшие на берегу реки Кюрделем, привезли Фазлу решение о сдаче. Такова правда, эй, мюриды! Я повторяюсь, но я буду говорить до тех пор, пока не вобью в ваши головы все как есть! Не сумев передать решения ни с мовланой Махмудом, ни с Гусейном Кейа, ни с Амином Махрамом, они уговорили наконец Дервиша Гаджи, который хоть и привержен нашему учению, но еще больше привержен шаху Ибрагиму. Судите же сами: что это, как не измена? Наш досточтимый мовлана Таджэддин усомнился в моих словах. Пусть скажет теперь сам: сомневается ли в них по прежнему? Устад упрекнул меня в искажении смысла поручения... Я прошу простить меня за то, что поведал вам подслушанный разговор. Но я сделал это потому, что Устад скрывает от вас правду! Присоединитесь к моему протесту, эй, мюриды! - Дервиш Гасан, передав факел одному из мюридов, бросился в гущу народа и, хватая то одного, то другого за грудки кричал, приводя всех в смятение: - Вызовите предателей на суд Хакка и снимите с них хиргу!

И пока он метался и будоражил людей, Фазл в глубокой задумчивости, как если бы происходящее не имело к нему никакого отношения, медленно поднимался на высокий минбар. Единственной его тоской и мечтой с юности, когда он в родном Астарбаде с товарищами-подмастерьями валял войлок, просиживал ночи до утра у очагов, в парах кипящей воды, в которую окунали войлок, прежде чем натянуть его горячим на пялки для шапок, и продумывал при этом завтрашнюю проповедь в медресе, открытом им на свои сбережения, и позже, когда он обосновался в Тебризе, странствовал по святым местам и обрел в Ширване Страну спасения, единственной целью и делом жизни для него было убедить людей, заставить их поверить, что все погромы, войны, все беды на земле происходят от ложной веры и невежества, пробудить в них великую любовь к вечному духу, переходящему из века в век, - от Зардушта к Матери Хуррам, от Матери Хуррам к Джавидану, от Джавидана к Бабеку, от Бабека к Гусейну Халладжу, от Гусейна Халладжа к Ахи Фарруху, от Ахи Фарруха к шейху Низами, от шейха Низами к шейху Махмуду и, наконец, к нему, Фазлуллаху Найми.. Вечный негасимый дух, который он так остро ощущал в себе и который обязан был передать дальше, последующим поколениям, в грядущие века...

Он видел истинные признаки той великой любви на лицах несчастных скитальцев, обретших в Стране спасения прибежище, а в его учении стойкость души. Дервиш Гасан, лекарь его, был один из беженцев, претерпевший все удары судьбы, прошедший все этапы обучения и возродившийся для великой любви. В последние семь лет Фазл ни на один день не расставался с дорогим трудолюбцем и ничего, кроме истинной любви, в лице его не видал. Теперь же он вдруг прозрел другое в лице этого человека - любовь не к вечному Хакку, а к смертному человеку Фазлуллаху Найми.

Достигнув вершины минбара и выпрямившись во весь рост, Фазл оглядел сход.

- Слушайте, сыны мои...

На вершину горы и на белоснежные хирги мюридов легли красноватые отсветы восходящего солнца, ущелье наполнилось плотной голубизной, среди зелени лесов забелели тропинки, которые звали Фазла в путь, возможно, в последний.

Но говорил он неспешно. Речи Фазла были присущи размеренность и плавность каравана, везущего тяжкий и драгоценный груз.

- Достоинство человека проявляется в его любви, сыны мои. Достоинство же любви определяется единством разума и страсти. Человека, разум которого преобладает над страстью и убивает чувство, мы называем невеждой. Человека же, у которого над разумом преобладает страсть, убивающая способность к мышлению, мы называем зверем.

Доказано, что разум, лишенный страсти, равно как и страсть, лишенная разума, порождают бедствия и крах.

Доказано также, что только при единстве разума и страсти человек становится ангелоподобен и только ангелоподобные обладают истинной любовью и не ошибаются в любви.

Я не сомневаюсь в том, что люди, овладевшие нашим учением и получившие хиргу, превыше всего ценят и любят истину, сыны мои. Но время против нашего учения, и мои мюриды, отравленные веяниями времени, с одной стороны, лишаются надежды и уходят в отшельничество; с другой же - выходят из равновесия и становятся рабами своих страстей. Таков горький итог моих наблюдений, дорогие мои! Перед лицом всего схода признаю, что именно поэтому, из опасений еще более потрясти вас, я скрыл решение моих халифов о сдаче. Когда Дервиш Гаджи передал мне на реке Кдорделем решение халифов, я попросил сохранить его в тайне, доверив ее только досточтимому мовлане Таджэддину, Как все вы видите, мовлана Таджэддин стойко вынес испытание, и я благодарен ему за это. Дервиш Гасан же, мой лекарь, не выдержал испытание и, вместо того чтобы довести до сведения схода официально порученное ему сообщение, разгласил тайну Хакка. Я просил его объявить о невиновности халифов и снять с них подозрения, дервиш Гасан же поддался чувству и сеет разногласия меж вами и халифами.

А что, скажите, страшнее и горше разногласий меж единомышленниками? Не разногласия ли внутри исламского духовенства подорвали мощь "лаилахаиллаллаха"?

Не породят ли разногласия, замесом которых всегда служат злоба и вражда, их и в нашей среде? И не переродят ли наши души вражда и злоба? И, ангелоподобные, не превратитесь ли в дивов? И, лишившись идеала, не загубите ли наше восстание?! Сейчас все зависит от зрелости и единства вашего разума и страсти, дорогие мои!

Мы определяем призыв к самопожертвованию как наивысшее проявление духа. Я никогда не забуду, с какой самоотверженностью и отвагой/ вы продемонстрировали по призыву меджлиса свою мощь перед Гюлистанским дворцом. Это было наивернейшее доказательство, что вера в человека приносит беспримерные плоды, сыны мои! Своею самоотверженностью вы проложите дорогу человечеству и сократите путь к единству!

Но именно сейчас, когда наступило время призыва к самопожертвованию, вы не должны поддаваться страстям, а, напротив, должны избегать напрасных жертв и уберечь самое главное завоевание нашего учения - самих себя. Ибо если бог заключен в вас, то как он проявится, если не станет вас?!

А теперь я хочу сказать вам, что решение халифов о сдаче и возвращение в Ширван имеет единственной целью ваше спасение! Амин Махрам, еще раз доказав свою преданность, сообщил моим халифам и мовлане Таджэддину о вооруженном отряде в Шемахе. Я не могу сказать вам, что это за отряд и по чьей воле создан, ибо сведения мои недостаточно достоверны. По этой же причине я прошу дервиша Гасана сохранить до поры в тайне разговор, подслушанный за дверью. Как только я разузнаю все доподлинно, я сообщу вам, и, возможно кое-кто из вас отправится в отряд дервишем. Пока что я знаю одно: они жаждут крови и расправы с моими мюридами. Помните, что Див неподалеку. Погромы в Нахичевани, Исфагане, Тебризе и Багдаде страшат служителей "лаилахаиллаллаха" в Ширване. А если в руки пораженного страхом вложить меч - кровопролитие неизбежно. Они могут нагрянуть с минуты на минуту, друзья мои! Вам надо расходиться. Будьте бдительны и осторожны! Снимите с себя хирги и наденьте одежду горцев. Противники нашего учения знают, что оно наиболее распространено в среде ремесленников, и погромы начнутся в городах! Поэтому скройтесь в горах!

И еще. Со всех амвонов Ширвана мое имя будет оклеветано и предано проклятью. Вы услышите оскорбления и ругань в мой адрес. Обычай наш сидеть вокруг горящего костра будет назван дикостью. Священный наш символ деревянный меч - будет осмеян. Не поддавайтесь, будьте тверды, не выдавайте себя! Ходите в мечеть, молитесь, как все, но не проповедуйте!

Берегите себя, свои семьи, своих детей. Мне надо без промедления следовать в Шемаху. Навстречу мне выйдет Дервиш Гаджи, который сообщит мне место встречи с Амином Махрамом, где я буду ждать встречи с Высокоименитым. Я сам требовал этой встречи, и Дервиш Гаджи вместе с Амином Махрамом добились согласия Высокоименитого. Всем вам известно, каким уважением пользуется Сеид Али у Высокоименитого. Тем, что Ширван стал могучим очагом нашего учения, мы во многом обязаны Сеиду Али. И то правда, что Высокоименитый до некоторой степени подчинил наши дела своим политическим, интересам, но после того как власть перейдет в руки Амина Махрама, права наши в Ширване возрастут. Поэтому мы просили Амина Махрама присутствовать на встрече.

Итак, на встрече с шахом буду я, Сеид Али, Амин Махрам и Дервиш Гаджи. Мы четверо свершим намаз перед Высокоименитым. Кроме мюридов садраддина и некоторой части духовников и сановников, в Шемахе нет сейчас человека, который не говорил бы "Анал-Хакк!". И я уверен, что наш намаз убедит Высокоименитого и с его помощью нам удастся обезвредить вооруженный отряд в Шемахе, а в конечном счете и самого Дива.

Расходитесь, дорогие мои, и не тревожьтесь обо мне. Помните, что у меня повсюду есть верные друзья и что слово наше сильно и победоносно. Будьте терпеливы и позвольте мне верить в вас. Ибо иначе беспокойство за вас смутит мой дух и встреча с Высокоименитым не даст должного результата. Поэтому разойдитесь! И вот еще вам последнее поручение: разыщите мовлану Махмуда. Для вас не тайна, кто такой Махмуд. У нас запрещено говорить о его дервишских делах, но все вы знаете, что Махмуд - ключ к дверям Дива. Он прибыл ко мне на берег Куры из армии Дива, но выглядел весьма утомленным, и я отложил разговор на следующий день. А утром мне сказали, что он исчез. Это тревожно, друзья мои. Махмуд так же, как и лекарь мой, дервиш Гасан, потрясен решением о моей сдаче, и я боюсь, что он или удалился от мира, или, того хуже, что он мог отчаяться и покончить с собой!

Его необходимо срочно разыскать, и ответственность за это я возлагаю на досточтимого мовлану Таджэддина. Как ни обременен досточтимый мовлана Таджэддин своими бакинскими делами, мы возлагаем на него ответственность за все происходящее в Ширване. Пусть сын мой Юсиф не сетует на меня за это. Мы высоко ценим деятельность халифа Юсифа, но в настоящее время дух его неровен. Не будь так, он, назвавшись Ватином, не стал бы созывать и будоражить народ против нашей воли и настоятельного призыва переодеться и рассеяться. Сын мой Юсиф должен помнить: все, что происходит в караване, находится в поле зрения Хакка. Я посылал уже однажды сказать ему, чтобы обуздал и умерил свое властолюбие. Он пренебрег нашим словом, стал Ватином и вступил на путь раскола.

Всем вам ведомо, что досточтимому мовлане Таджэддину предназначено место представителя воли Хакка при тебриз-ском троне в Царстве справедливости, и поэтому он состоит в резиденции бакинского правителя, дабы приобщиться к делам правления и заниматься делами бакинских мюридов до поры, пока власть в Тебризе не перейдет в руки совершенных. Но сейчас мовлане Таджэддину необходимо возглавить все ширванские дела, и в частности заняться розыском мовлана Махмуда.

Я окончил свое слово, дорогие мои! Я ухожу. Путь мой недалек, хотя путешествие, возможно, окажется долгим. Если услышите весть о Махмуде, сообщите через гасидов Дервишу Гаджи. Это мое последнее поручение.

Фазл замолк. Ему хотелось добавить еще несколько слов, но с этого высокого минбара сказать их оказалось делом невозможным. Очень уж высок был минбар.

Один-два раза в год созывались на проповеди мюриды, и Фазл любил произносить их с высокого минбара, воздвигнутого на пологом склоне горы: символический факел, белоснежные толпы, высокий минбар рождали состояние экстаза, в котором он обычно проповедовал народу. Но сейчас, почувствовав настоятельную потребность попрощаться со своими мюридами, он ощутил вдруг несоответствие своего духа высоте минбара и, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться на влажных от обильной росы каменных ступенях, стал спускаться.

На обращенных к нему лицах мюридов, похожих сейчас на намокших от росы громадных бабочек, застыла горечь. Что они обрели, кроме хирги на плечах и веры в глазах, за эти семь лет, с тех пер, когда изгнанники собрались на первый свой сход в окрестностях Баку? Семь лет они жили, уповая на Фазла, и с потерей его не потеряют ли и обретенную родину, и веру в себя?

- Вижу ваши страдания! - остановившись на одной из нижних ступеней, сказал Фазл. - Вижу, родные, потрясены вы! Я дал вам правду. Я дал вам чувство достоинства и веру в будущее. Об одном жалею, что не могу облегчить ваших страданий...

По выражению лица мовланы Таджэддина, который стоял впереди всех, наособицу, Фазл понял, что допустил ошибку, дав волю чувству. Но печаль, раздиравшая сердце в миг разлуки, была гораздо сильнее предупредительных взглядов мовланы Таджэддина. К тому же, по его глубочайшему убеждению, неумение полно переживать как радость, так и горе, было признаком несовершенства духа. Таким он был сам, такими воспитывал своих мюридов. И, читая беспокойство и тревогу во взгляде мовланы Таджэддина, Фазл не умерил своей тоски и не воздержался от ее выражения.

- О том еще скорблю, что жизни, отмеренной мне, не хватит, чтобы довести вас до победного конца, ввести вас в Царство справедливости, - сказал он. Чашу победы осушите без меня. - Фазл увидел, как в глазах мюридов засверкали слезы, но и тут не подавил своей священной скорби, ибо неумение плакать также было признаком духовного несовершенства.

Но тут снова раздался вопль дервиша Гасана:

- Он прощается с вами, эй, мюриды! Неужто же не ясно вам, что он идет сдаваться?!

Фазл увидел смятение на лицах мюридов и понял наконец причину беспокойства мовланы Таджэддина. Но было поздно, несколько слов лекаря разбили тонкий ледок молчания, и сход, взорвавшись криками, потребовал уничтожения позорного решения и возвращения Всадника вечности в безопасное укрытие.

Один лишь мовлана Таджэддин со хвоей свитой и гасидами, которые стояли наготове, держа коней под уздцы, сохраняли спокойствие в этом бушующем море страстей.

Обвинив своего лекаря в подвластности страстям, Фазл сам дал волю чувству и тем перечеркнул свою проповедь, произнесенную с высокого минбара.

- Мы Дива не боялись, армии его не боялись, правду свою по свету несли, неужто же одного отряда убоимся?! - кричали мюриды. - Езжай в безопасное место, Устад! Отправляйся в укрытие!

- Для чего мы собрались - для самопожертвования или для того, чтобы принести в жертву Фазла?! Прими нашу жертву, Устад! Прими нашу жертву! кричали они.

- Что может отряд вооруженных невежд против нашей воли и правды?! Наберем полные полы камней и будем отбиваться до тех пор, пока половина нас ляжет костьми, а другая половина одержит победу! - кричали они, повторяя слова Дервиша Батина.

И тут выступил Юсиф и предложил Фазлу неслыханную вещь.

- Созови всех своих союзников и последователей, Устад, и объяви День Фазла! Власть должна принадлежать Фазлу! - сказал он, и по тому, с каким воодушевлением толпа одобрила его предложение, Фазл понял, как далеко зашел в своих целях Дервиш Батин.

Юсиф же, опершись на плечи двух мюридов, излагал свою программу, обращаясь то к Фазлу, то к сходу.

-Если объединить силы Кара Юсифа Каракоюнлу и султана Ахмеда Джелаири с силами сардара Алтуна и Сеида Орлата, да еще подкрепить их силами аснафа могучего класса ремесленников, то можно свергнуть лицемерного ширваншаха, говорил Юсиф, - а там в дело вступит Тохтамыш-хан, который давно ждет под Дербентом случая сразиться с Дивом, да еще Ильдрым Баязид готовится со своей стороны к войне с ним; а Царство справедливости восторжествует только после гибели Дива.

Одобрительные возгласы мюридов, сопровождавшие речь Юсифа, сотрясали горы.

Фазл стоял в стороне и с болью в сердце думал, что он упустил что-то, проглядел, когда в свое время недостаточно всерьез воспринял экстаз, в каком его мюриды изъявляли свою готовность, к самопожертвованию. На сходе накануне их демонстрации перед Гюлистанским дворцом они все твердили: "Спасение Фазла в оружии", но и тогда Фазл, хотя и насторожился, не придал этому особого значения. Теперь же, слушая Юсифа и одобрительные возгласы мюридов, он со всею ясностью увидел, какое кровожадное чудовище взросло из идеи самопожертвования. Он ужаснулся и в растерянности обратился к мовлане Таджэддину:

- Мовлана! Прояви власть, мовлана! Мои мюриды ослепли!.. - Одолев минутную слабость, Фазл крикнул громко и властно: - Воля Хакка необорима! Разойдитесь! - И, повернувшись, направился к ожидавшей его группе сопровождения.

Дервиш Гасан сидел уже в седле на низкорослой ширванской лошади. Фазл объявил, что лекарь удаляется из группы, и, не посмотрев на дервиша Гасана, который изменился в лице и сжался, как от удара, сел на коня и удалился.

14

- Передайте Дервишу Гаджи: "дело счастья" откладывается. До того же времени, когда состоится наша встреча с Высокоименитым, Дервишу Гаджи и Амину Махраму следует держать под надзором вооруженный отряд и в случае каких-либо приготовлений или перемещений тотчас сообщить моим гасидам. Тот факт, что Дервиш Гаджи отвез на берег Кюрделема решение о сдаче, в вину ему не ставить и помнить, что 'решение принято не по его воле. Дервиш Гаджи человек чистый и простодушный, и недоверие мюридов в ответ на все его добрые дела может сломить его.

Передайте Амину Махраму о том, что раис Юсиф временно отлучен от дел и до тех пор, пока не изменятся наши мысли о нем, связь его с Гюлистанским дворцом считать неблагонадежной. Впредь Амину Махраму и Дервишу Гаджи осуществлять связь с нами через мовлану Таджэддина, которому передано ведение всех ширванских дел.

К городским воротам и на тайные квартиры посылать дервишей, лично знакомых и дружески расположенных к мовлане Таджэддину.

Считать противоречащими воле Хакка все обряды дервишей и речи о союзниках во дворце Высокоименитого и поблизости от него.

Сеида Али и Фатьму осведомить обо всех делах и намерениях наших и незамедлительно призвать ко мне обоих...

Фазл дал гасидам еще несколько поручений и замолчал. О том же, что местом отдыха избрал святой Малхам, он не сказал пока ни гасидам, ни мовлане Таджэддину. В Малхаме, хоть и опустевшем, нетронутыми стояли поющие кельи, а Фазлу хотелось взбодрить свое изнемогшее тело.

Он ехал, уставившись на белую гриву низкорослой, как мул, лошади, согнув стан, подобно столетнему старцу, хотя ему было всего пятьдесят пять.

Фазл никогда дважды не ездил одной и той же дорогой, Поэтому, вместо того, чтобы, спустившись по склону, пересечь лесистое ущелье, он ехал по безлесному голому склону в сторону заката, затем свернул направо и поехал потаенными тропами. Вот уже год, как дни свои Фазл проводил, отсиживаясь в караван-сараях или кельях при мечетях, а ночи - в пути. Влюбленный в природу философ, он тосковал по солнечному свету. Прекрасный музыкант и истинный ценитель пения, он слышал только тревожные звуки ночи.

Только однажды за год, когда послы вернулись из Гюлистанского дворца с вестью о победе, он разрешил меджлису встретить рассвет музыкой и танцами. "Увидим солнце, дети мои!" - провозгласил он в радости. И вскоре после того последовал указ Дива, и Фазл снова ушел в подполье - в ночную жизнь.

Сейчас он ехал при солнечном свете, но вместо прекрасного мира видел искаженные лица мюридов, а вместо птичьего щебетания и журчания лесных родников все еще слышал крики схода.

Слово оказалось бессильным перед восстанием мюридов, и Фазл сам признал это, обратившись к Таджэддину: "Мовлана! Прояви власть, мовлана!".

Превыше всего ставящий слово, он вынужден был прибегнуть к силе. Болезнь времени охватила и его мюридов: они отчаялись. А самым чудовищным для Фазла было то, что он видел причину отчаяния не в воздухе, пахнущем кровью,, а в себе самом.

Спустив бога с небес на землю, ибо "бог заложен в вас самих", он внушил людям веру в то, что после его смерти вечный дух останется жить в цепи поколений. Но мог ли он сказать, в кого именно перейдет из него вечный дух? В Фатьму, в Насими, в кого-либо из других халифов, исполнителей воли Хакка, в мовлану Таджэддина или в одного из рыцарей символического меча, странствующего сейчас в дальней стороне? Нет, Фазл не мог назвать имени. В каждом из них, начиная от любимой дочери, избранницы Фатьмы и любимого ученика Насими и до Юсифа, обуреваемого властолюбием и из-за этого отстраненного от дел, он видел некое несовершенство. Махмуд, которого он называл "Сарбаном нашего каравана", был чрезмерно чувствителен. Мовлана Таджэддин, так мужественно исполняющий свои многотрудные обязанности, напротив, бесчувствен и слишком осторожен.

Так неужто же во всем повинно время?

Конечно же нет!

Очевидно, увлекшись приобщением к своему учению государей и их наследников, Фазл недостаточно занимался воспитанием в своих мюридах высшего духа, упустил что-то даже в воспитании наследницы духа, и сейчас, когда он, единственный носитель вечного духа в цепи истинно совершенных людей, не объявляя, в кого перейдет его дух, решил идти на верную гибель, а значит, доставить Диву новую победу и тем способствовать разгулу его тирании - как не отчаиваться его мюридам, как не метаться им?

Кто-то приближался сзади вскачь. Он понял, что это мовлана Таджэддин, и спросил, не поворачивая к нему головы:

- Ну что, мовлана? Разошлись мои мюриды?

Внешне спокойный и сдержанный, мовлана Таджэддин ощущал страшную напряженность. Приказав, как ему было велело:. "Разойдитесь! Воля Хакка незыблема!" - и услышав воцарившуюся в ответ тишину, он совсем было успокоился и занялся гасидами, которых следовало отправить с поручениями в разные концы Ширвана, как вдруг снова услышал голос Юсифа. "До тех пор, пока мы не вызволим его из беды, - крикнул он, показывая на удалявшегося от них Фазла, - мюриды подчиняются моей воле!" И стал вдруг подниматься на высокий .мннбар.

В дни всеобщих сходов высокий минбар предназначался единому Фазлу, и никому более, но, странное дело, восшествие Юсифа на трибуну Хакка не вызвало ни малейшего протеста со стороны мюридов. Мовлана Таджэдднн, задрожав от гнева, крикнул:

- Только что Фазл перед лицом всего схода отстранил этого человека от дел! Теперь же он дерзко посягнул на высокий минбар Хакка, а вы смотрите на это кощунство и молчите! Как это назвать, мюриды? Или вы отвернулись от Фазла?! Или вашим святым стал Юсиф?!

- Они мыслят со мною едино! - крикнул с высокого минбара Юсиф. - Потому что правда за мной!

С ужасом убедившись, что все молчат, стало быть соглашаются, мовлана Таджэддин приказал гасидам:

- Насильника силою стащить с высокого минбара!

И лишь после того, как Юсифа недостойным образом спустили с высоты, стало возможным разогнать разочарованных людей.

- Разойтись-то они разошлись... - сказал мовлана Таджэддин Фазлу. - Но они сломлены, Устад! Мой приказ сломил их, Устад! Очень расстроенные разошлись...

Фазл медленно оглянулся и увидел на косогоре белеющие фигуры последних мюридов, которые, уменьшаясь шаг за шагом, скрылись наконец за склоном. Закрыв глаза, Фазл еще больше согнулся в седле.

Когда они выехали из ущелья напротив святого Малхама, Фазл почувствовал, как опечалены выбором места остановки его сопровождающие.

Прискакавший из Малхама гасид сообщил, что там нет никого и Всадника вечности чужой глаз не узрит.

Среди ширванского населения бытовало поверье, что после набега султана Ахмеда Джелаири милость господня иссякла и ангелы исцеления покинули святилище. После того же, как ушел отсюда вместе со своей дочерью шейх Малхама, заколотив двери мечети, сюда никто не приходил, кроме тех кто раз в год, в день поминовения, навещал могилы убитых.

Тропинки здесь поросли бурьяном, дома с обвалившимися крышами зияли пустыми глазницами окон и дверей, изразцы минарета осыпались и валялись в траве, стены лечебницы и караван-сарая потрескались и, казалось, готовы рухнуть. В руинах уцелели лишь внутренние стены подземного этажа, потаенные, лишенные связи с миром кельи.

Шагирды, сняв с лошадей переметные сумы с вещами Устада, последовали за мовланой Таджэддином, который, спустившись в подземелье, обходил кельи, выбирая наиболее подходящую для Фазла.

На дворе под горячими лучами солнца расстелили войлоки, и когда те хорошенько прогрелись, их снесли в келью и покрыли холодный каменный пол. Подушкой служил сложенный вчетверо войлок, одеялом также был войлок. Затем в келье разложили книги, которые Фазл, уезжая, взял в своей бакинской библиотеке и всюду возил с собой, свитки бумаги, хранимые в дубленой овечьей шкуре рукописи и письменные принадлежности.

Фазл, имевший привычку благодарить своих мюридов и шагирдов за каждую, даже ничтожную услугу и заботу, сейчас вроде бы никого и ничего не замечал.

Едва отведав кушанья, приготовленного шагирдами по рецепту дервиша Гасака из съедобных горных трав на оливковом масле, он омочил пальцы в миске, провел по губам и застыл.

Шагирды опрыскали келью розовой водой, принесли каман, который Устад давно не брал в руки, и подсвечник с зажженными свечами. Ему же не хотелось сейчас ничего, кроме одиночества.

Главной тревогой мовланы Таджэддина и юных шагирдов, детей самых близких Фазлу мюридов, было сейчас здоровье Устада. Самым удивительным было то, что, выступая давеча на сходе с полным сознанием своей правоты против дервиша Гасана и раиса Юсифа, назвав последнего насильником, и, как насильника, велев спустить его с высокого минбара, мовлана Таджэддин, увидев, как изнурен и измучен Фазл, с ужасом думал о наихудшем исходе, и из головы у него не шли слова дервиша Гасана: "Кто мы и что без Фазла?"

И что сам он, мовлана Таджэддин, соразмеряющий каждый свой шаг с волей Фазла, что он без Фазла? Не лишит ли он последней надежды и не разобьет ли окончательно сердца мюридов, действуя силой данной ему власти в этакой сумятице? Ни дня им не продержаться без Фазла! И спасение их не в решении о сдаче и не в том, чтобы Фазл шел на верную гибель. Спор мовланы Махмуда на берегу Куры, созыв всеобщего схода, призыв к самопожертвованию, даже предложение Юсифа о вооруженном восстании и захвате власти, если хорошенько подумать, не осудить следует, а одобрить!

Мовлана Таджэддин, устраивая Устада, а затем поднявшись к себе в келью наземного этажа и думая непрерывно о случившемся, неожиданно для самого себя пришел к выводу, прямо противоположному своим недавним убеждениям.

Гасиды, прибывающие один за другим, передавали, что мюриды не разошлись, а вернулись в окрестные села, и Юсиф ходит по подворьям и с пущей силой и категоричностью убеждает их не расходиться, и это еще более укрепляло мовлану Таджэддина в его новом взгляде на дело.

Охваченный нетерпением изъяснить все Фазлу и выслушать его ответ, мовлана Таджэддин спустился вниз и до вечера ждал перед кельей, пока Устад придет в себя и будет в состоянии принять его. Когда же шагирды открыли перед ним дверь, мовлана Таджэддин, войдя в келью, был до глубины души поражен переменой, происшедшей за короткое время с Устадом. Янтарно-темное лицо его побледнело и обросло седой щетиной, безжизненные руки, бессильно свисавшие, были белы и тонки, как свечи. Из глубины кельи на мовлану Таджэддина смотрел белый как лунь старец, только глазами напоминавший прежнего Фазла.

Мовлана медленно подошел к нему и вдруг бросился на колени.

- Да стану я твоей жертвой, Устад! Что это за перемена в тебе? Неужто благодать и в самом деле покинула эти проклятые руины?

Сдержанный, всегда преисполненный чувства собственного достоинства мовлана Таджэддин готов был разрыдаться, как ребенок.

Фазл грустно усмехнулся.

- Эти кельи оказались не для богов, мовлана, - сказал он потухшим, незнакомым мовлане Таджэдднну голосом.

- Может быть, вернуть дервиша Гасана? - быстро спросил мовлана. - Недалеко ушел, разыщут в одночасье, а уж он-то найдет, чем поправить твое здоровье.

Фазл медленно покачал головой и снова уставился взглядом в одну точку.

- Стены поют, а мне в этих звуках слышатся возмущенные голоса моих мюридов... И стоны жертв войны... - глухо сказал он. - Большая война сгубила моих мюридов, мовлана! А вместе с ними погиб и я. Не сновидение рассказываю я тебе, сын мой!.. Ты сказал, что лекарь мой недалеко ушел? А мюриды мои? Разошлись ли они?

Мгновенной заминки мовланы Таджэддина было достаточно, чтобы Фазл понял все.

- Я знал, что не разойдутся... Знал, - сказал он. - А что Юсиф? По-прежнему распоряжается и командует?1

Мовлана Таджэддин передал сообщения гасидов о мюридах и Юсифе, и Фазл, с живым вниманием взглянув ему в лицо, с резкостью, удивительной для его состояния, встал на ноги, надел хиргу и позвал с собой мовлану Таджэддина выйти во двор, к костру, на намаз, чтобы переговорить о некоем важном деле, и, словно бы не замечая шагирдов, стоящих на пороге с умывальным прибором, вышел из кельи.

На просторном ровном дворе шириною в сто шагов, длиною в двести, с парными каменными столбиками перед дверьми выходящих во двор келий, неподалеку от бассейна горел костер с ровным, спокойным, бездымным пламенем. На лужайке близ ворот стояли стреноженные кони, которых еще днем завели во двор, чтобы не привлекать чужих взоров. По обе стороны ворот на башенках сидели, неразличимые в сумерках в своих серых одеждах, гасиды, устремив взгляды в сторону Шемахи.

Фазл, поднявшись по винтовой лестнице, вышел во двор, неслышно ступая в своих мягких башмаках по росистой траве, но гасиды, скорее ощутив своим острым, натренированным чутьем его присутствие, чем увидев, негромко объявили:

- Фазл-Хакк!

В кельях с открытыми настежь, несмотря на вечернюю прохладу, дверьми, где вокруг зажженных свечей роились мотыльки, встрепенулись, отрываясь кто от чтения, кто от раздумья, кто от дремоты, сопровождающие мюриды, и меж серых каменных столбиков забелели их хирги. Но никто не обеспокоил Устада, одиноко ходившего в темноте.

У костра, возле которого хлопотали шагирды, стелили скатерть, ставили тарелки с суджуком, вяленым мясом, очищенным миндалем, стараясь как можно точнее следовать предписаниям дервиша Гасана, который очень тщательно следил за питанием Устада, сидел в ожидании мовлана Таджэддин. "Большая война сгубила моих мюридов". Эти слова не шли у него из головы и вносили смятение в его мысли

Но разве День Фазла не означал большую войну? Разве не быть неизбежно большой войне, когда стекутся воедино все армии союзников и выступят против Дива? И если спасение не в большой войне, то в чем же оно? И если весь сход требует самопожертвования, не означает ли это, что День Фазла близок?

Когда Устад, походивши в темноте, подошел и сел на войлок, мовлана Таджэддин стал на колени, приготовившись слушать.

Неизвестно, о чем раздумывал Фазл, расхаживая по двору, но выглядел он еще более утомленным, чем в келье. После легкой трапезы под напряженными взглядами мюридов, стоящих у дверей своих келий, он заговорил, да так, словно продолжал разговор, начатый еще по дороге сюда.

- Не мюриды мои сломлены, мовлана! Я сломлен! - сказал Фазл. - В то самое время, как учение мое переделывает мир, сам я унижен и жалок! Я знал, что они не разойдутся, потому-то и отложил "дело счастья" на ночное время, чтобы не видели моего ухода. Наступило время страстей. Тебе трудно придется, сын мой, очень трудно. Опирайся в делах своих на уважаемых дервишей, принявших мою сторону в событиях последнего времени. Вчера я говорил с Гусейном Кейа. Если подоспеет до моего ухода Сеид, поговорю и с ним, он поддержит тебя вместе с Гусейном Кейа. И если меня не обманывает чутье, то и Фатьма тебя поддержит. Фатьма - наследница моего духа, и, если дух ее ровен, она может быть тебе очень и очень полезной. Когда же отыщется мовлана Махмуд, то я очень надеюсь, что и он послужит тебе опорой. Итак, Гусейн, Сеид, Фатьма и Махмуд... Вот твоя опора и надежда. Но ты должен уметь понимать их. Гусейн Кейа привык общаться со мной одним и не умеет говорить с народом. С ним ты можешь только советоваться.

Сеид безмерен. В своей вере во всемогущество личности он превзошел меня, не признает никаких границ, авторитетов, и, когда слово его не проходит, отчаивается и замыкается в себе. В этом отчасти виновен я. Он пришел ко мне совсем юным, и я, очарованный его способностями, очень рано дал ему прославиться. Только небольшая часть моих ученых мюридов хорошо чувствует природу Сеида, его сущность. Но все они ходят дервишами в далеких краях и неизвестно, когда вернутся. С Сеидом будь осторожен и предупредителен, блюди его честь и достоинство, выслушивай слова его терпеливо и внимательно, потому что он, мой любимый ученик, даже со мной в разговоре весьма, свободен. Фатьма и Сеид одного замеса натуры. Но ты должен помнить: насколько плодотворна вольность и безмерность для Сеида, настолько она пагубна для Фатьмы. Очень жаль, но отлучение не принесло желаемых плодов. Скорее наоборот. Видимо, я сам должен поговорить с нею, чтобы она стала тебе помощницей и опорой. Что сказать о Махмуде? Судьба его пока неизвестна. К тому же дух его, как мне кажется, в страшном смятении.

Вся тяжесть на твоих плечах! Но и за тебя я не совсем спокоен, сын мой! Фазл опять, как давеча в келье, посмотрел на мовлану пытливым взглядом и спросил неожиданно: - Нет в тебе колебаний?

Мовлана Таджэддин почувствовал, как залился краской, и приготовился было, как хотел, изложить своя сомнения, но Фазл слегка поднял руку.

- Не надо, твои сомнения на твоем лице, - сказал он. - Впереди много событий, тебя ждет много волнений, и ты не раз будешь метаться от одного решения к другому, прямо противоположному. Твое призвание - править, но ты еще очень неопытен, сын мой! Я знал: ты задумаешься о причинах бунта и перейдешь на позиции Юсифа. Но я знаю и то, что дух твой не приемлет бунта. Мой совет тебе: если засомневаешься в правоте моей, не спеши высказываться. Помни, что сила твоя в единстве разума и страсти, и потому-то в столь тяжкий час я все доверил тебе.

Я поведаю тебе то важное, ради чего позвал тебя сюда, и ты убедишься сам, что намерения и цели Юсифа неприемлемы.

Шагирды, увидев, что Устад начал разговор с мовланой Таджэддином, быстро убрав посуду и скатерть, отошли от костра. Стоявший у костра Гусейн Кейа, отличающийся среди мюридов угрюмостью, замкнутостью, казавшийся человеком бесстрастным, но умевший, как редко кто, услышать в едином слове целый мир, тоже отошел, едва начался намаз, ибо Устад не пригласил его присутствовать, хотя и доверял ему, и этот ширококостный, нелюдимый человек носил в себе бессчетное число тайн Хакка.

- То, что принято у нас называть Днем Фазла,- не истинно и ложно, - сказал Фазл.

Мовлана Таджэддин потрясение молчал. Лицо его побелело, кровь отлила от него. Он не находил слов, чтобы выразить свое изумление, смешанное с отчаянием.

Основа, на которой целое десятилетие возводилось здание их мечты, - ложь?!

- Ложь, сын мой! - горестно повторил Устал. - День Фазла вне учения и не имеет никакого к нему отношения. И колебания в караване - тоже плоды этой лжи.

Фазл, понимая, как глубоко потряс своим признанием мовлану Таджэдднна, тотчас добавил, что ничего не имеет против того, чтобы в подходящий момент взять власть в стране и руководить правителем согласно учению, и что ничего он так горячо не желает, как привести своих исстрадавшихся скитальцев к избавлению и справедливой жизни. Потому-то он в свое время в Тебризе, в резиденции Ахи Гассаба, и сам видел избавление в восстании и включил в программу на будущее "День Фазла". Но с тех пор он понял нечто, чем сейчас поделится с мовланой Таджэддином. Выразитель воли Хакка должен знать, что на территории, ограниченной миром джахангиров (Джахангир - завоеватель - ред.), невозможны ни абсолютная свобода, ни истинное совершенство. Учение должно распространять до тех пор, пока к нему не приобщатся все и пока последний правитель на земле не бросит свой меч и не заменит его символическим деревянным, пока все армии не станут безоружны. До тех же пор в караване будут волнения и колебания, и мовлане Таджэддину, дабы не поддаться им, следует хранить верность символическому мечу и лишь на него уповать.

Мовлана Таджэддин и прежде знал, что путь к единству тернист и долог и самое верное оружие на этом пути - символический меч. Тем не менее слова о "последнем правителе на земле" привели его в такое волнение, что он прервал речь Фазла.

- Но это невозможно, Устад! - воскликнул он. - На это всей жизни нашей не хватит - приобщить всех к учению и сделать мир безоружным.

- Так ли это необходимо, чтобы хватило? - с откровенным недовольством спросил Фазл. - Наше предназначение - борьба и познание, и спешить увидеть плоды - это знак несовершенства. - Нахмурившись, он добавил устало: - Я не зря предупреждал тебя: не спеши! Все наши беды от нетерпения, сын мой! И халифов моих измена - тоже от нетерпения...

- Измена?! Ты сказал - измена, Устад мой?! - потрясенно спросил мовлана Таджэддин. Глаза его округлились.

- Измена, сын мой, измена! - тихо и печально подтвердил Фазл. И опять, как давеча, словно бы боясь окончательно смутить дух мовланы Таджэддина, добавил, что, крикнув на сходе: "В мире "анал-хакка" нет измены!", - он не лгал и ничуть не сомневается в верности халифов учению и поэтому осудил предложение дервиша Гасана призвать их на суд и снять с них хиргу.

Мовлана Таджэддин пребывал в полнейшей растерянности,

- И верны - и изменники?! Как сочетаются в одном русле измена и верность, Устад мой?! Фазл вздохнул.

- Мы все на пути познания, и совершенство наше относительно. Верность с изменой сочетаются так же естественно, как наше совершенство с несовершенством. Человек - вместилище противоречивых начал, сын мой, - сказал он. Мои халифы послали дервишей в Ирак, Сирию, Египет и даже в Индию, к ремесленникам, говорящим на языке дари (Дари - персидский - ред.). В Руме греки и евреи, говорящие по-тюркски, одобряют те положения нашего учения, которые созвучны высказываниям Моисея и Иисуса. Мои халифы вступили в дружественные связи с их учеными, ознакомили их с "Книгой вечности" и поэзией Сеида Али. Они намерены послать дервишей и в святой Иерусалим, а сами пойти по церквам и капищам, дабы убедить прихожан в ложности всех богов и идолов и утвердить их в единстве человечества. Я к тому это говорю, что халифы мои готовы терпеть ради учения и не отвернутся от Хакка, даже если их, подобно Гусейну Халладжу, пошлют на виселицу. Таким я вижу мир "анал-хакка" и утверждаю, что суть его - верность.

Измены же проистекают из трудностей, встающих на пути каравана.

Покидая Ширван, я ехал рядом с Меджидом и Абуль Гасаном. (Меджидаддин и Абуль Гасан Алиюль Ала - халифы Фазла - ред.). Всю дорогу они молчали, а как подъехали к Куре, заговорили оба. И о чем бы ты думал? О восстании. И все их поддержали. Я никогда не видел своих халифов в таком гневе! Они говорили со мной непочтительно, сын мой!

"И Страну спасения, где мы нашли наконец приют, и нас ты бросаешь на произвол... Где же нам искать спасения?" - сказали они мне.

"Нет у нас мочи ждать смерти Дива", - сказали они.

"В девяти городах - девять очагов Хакка, но у нас под ногами земля горит. Дай нам землю, дай армию, избавь нас наконец от забот по охране Хакка, чтобы мы в полную силу своих возможностей занялись обучением и проповедничеством, основным делом нашей жизни. Ты привык скитаться, так и будешь ходить по земле всю жизнь, но твои мюриды не боги, а люди. Есть предел их терпению!.." сказали они.

Я и прежде не раз выслушивал их протесты, каждого в отдельности и всех вместе... Но это уже был не протест, а нечто большее...

"Объяви День Фазла и уходи куда хочешь! Для победы нам довольно твоего имени!" - сказали они.

Вот какие слова пришлось мне выслушать, мовлана! Сами же они и слушать не хотели моих доводов, что День Фазла не созрел. Раскрылась наконец тайна, что они без моего ведома и согласия послали дервишей в Анкару к гаджи Байраму Вели и в Багдад к султану Фараджу для установления с ними связей и по предложению гаджи Байрама устроили свидание Кара Юсифа и султана Ахмеда с султаном Фараджем. На свидании том принято решение, что султан Фарадж, пригласив к себе на пиршество Кара Юсифа и султана Ахмеда, разыграет сцену их ареста и сообщит Диву, что враги его до копна дней своих будут гнить в багдадской темнице. Див, уверившись в том, что Ильдрым Баязид остался без поддержки, пойдет войной на Рум. Тогда Фарадж, выпустив Кара Юсифа и Ахмеда, присоединится к ним, чтобы общими силами выступить против Дива. И когда конец Дива, атакованного с трех сторон - Ильдрымом Баязидом, объединенными армиями Кара Юсифа, султана Ахмеда, султана Фараджа и Тохтамыш-ханом, - будет предрешен, тогда объявить День Фазла и по условию нашего договора с Высокоименитым разгромить силами Амина Махрама, сардара Алтуна, Сеида Орлата войска Мираншаха под Алинджой и идти на Тебриз. И как было принято обеими сторонами, передав тебризский трон Высокоименитому, поставить у трона выразителя воли Хакка, дабы правитель во всех делах своих опирался на наше учение...

Я слушал их терпеливо и со вниманием. Подумайте, сказал я им, что вы делаете? Дорогие вы мои! Высокоименитый вступил с нами в союз, потому что боится Мираншаха, власти его после смерти Дива! Если ж начнется война Дива с Баязидом, Высокоименитый пойдет не с нами на Мираншаха, а с Дивом на Баязида или же, выполняя условие договора с Дивом, будет стоять в Дербентском проходе, охраняя тыл от Тохтамыш-хана. Потому что и Баязид, и Тохтамыш для него еще более опасны, чем Мираншах: пока его может обуздать отец. Значит, надежды на Высокоименитого и взятие Тебрнза - пустые мечты. А коли так, зачем нам собственными руками отдавать своих союзников в распоряжение гаджи Байрама Вели? Зачем вверяться хитрому и вероломному гаджи Байраму, вместо того чтобы распространять учение в армиях и ждать Дня Фазла в тайной резиденции Ахи Гассаба в Тебризе? Они ответили мне, что гаджи Байрам Вели вызвал всех суфиев в Анкару для, открытого диспута, и в откровенных и непринужденных словопрениях наша правда одержит верх... Есть ли нужда в доказательствах, сказал я, что мы понадобились гаджи Байраму отнюдь не для того, чтобы в непринужденной и откровенной беседе искать правду, а для того, чтобы, пользуясь нашей высокой славой среди суфиев, объединить их вокруг себя и помочь Баязиду добыть победу? Тысячи уловок, к которым он прибегает, чтобы подготовить большую войну, какое они имеют касательство к нашим убеждениям и идеалам?!

Множество доводов приводил я им, сын мой... как только с ума не сошел... Фазл вытащил из внутреннего кармана хирги шесть маленьких деревянных мечей и сложил их рядышком на войлок перед собой. - Это их мечи, - продолжал он. - Они швырнули оземь мой символ священный! Десять лет носили под кушаками, мощь "лаилахаиллаллаха" ими сломили и бросили оземь как ненужную деревяшку! Мудрость свою на ветер бросили. "Оружия требуем! Большой войны требуем! сказали. - Раз не одобряешь наших связей с гаджи Байрамом, то распорядись начать войну в Ширване и свергнуть шаха-двурушника. Если позвать в Ширван союзников и начать войну с Дивом здесь, то Тохтамыш двинется на него с одной стороны, а Баязид с другой".

"Но это же вероломство! - говорю я им. - Называть приютившую нас страну Страной спасения, семь лет жить под покровительством Высокоименитого и кончить тем, что свергнуть его власть, а страну ввергнуть в кровопролитную войну?! Кто же после этого поверит нам?!"

Умолкли они, переглянулись. Я своими руками поднял с земли священные символы и каждому вложил за кушак. Но они выбросили их, мовлана! Сызнова! "Учение, не защищаемое оружием, обречено на гибель", - сказали. С тем и ушли. Закутались в хирги и ушли. Теперь ты понимаешь, мовлана, откуда слова эти: "Спасение Фазла в оружии"? Перемену в настроениях моих халифов я ощутил еще во время демонстрации перед Гюлистанским дворцом. Потому-то пришел к мысли покинуть Ширван и приказал всем скинуть хирги и рассеяться среди населения.

Но вот пришлось возвращаться. Причин этому много. Главная - вооруженный отряд в Шемахе. По предположению Дервиша Гаджи, отряд набран из членов секты Нейматуллахийя (Неиматуллахийя - одна из тайных шиитских сект, поклонявшаяся имаму Али - ред.). Амин Махрам же полагает, что это посланный Дивом переодетый карательный отряд, укрываемый до поры шейхом Азамом. Оба они ошибаются в своих предположениях.

Зимою, вернувшись из Армении, из армии Дива, Махмуд сообщил мне, что Див разгневан ответным письмом Высокоименитого на требование Мираншаха о моем аресте. Див усомнился в верности Высокоименитого, заподозрил его в измене. Отсюда мы с Махмудом заключили, что Див не станет посылать своих карателей, а будет ждать действий Высокоименитого, чтобы проверить его. И в подтверждение нашей мысли Див, направившись в сторону Шемахи, свернул с дороги и разбил лагерь в Шабране. Сидит, выжидает/Итак, отряд не из армии Дива. Но и не из секты Нейматуллахийя, ибо там отличают хакков от нехакков.

Можно бы предположить, что отряд набран из охраны деревенских старост, но во всех ширванских мечетях и святилищах сидят мои поверенные, и они бы сообщили мне.

Остается предположить, что он набран из членов секты Хейдарийя (Хейдарийя - тайная шиитская секта - ред.), они же хорошо знают моих мюридов в среде ремесленного сословия. Если это так, то с них и качнется расправа. А как их, несчастных и неповинных, спасти? И если срочно не обезвредить отряд, не повторится ли в Шемахе кербалайская трагедия? (Кербала - город, где мовлавидами были истреблены сыновья имама Али и их родственники с целью захвата власти - ред.).

Я пришел в Ширван, принес в дар свою правду и принял покровительство Высокоименитого не для того, чтобы стать причиной кровопролития! Но это одна из причин. Другая - захват власти Юсифом.

Когда вспыхнул спор на берегу Куры, он не вмешивался, а потом пришел ко мне в мечеть, в келью, куда я удалился. "Я верен тебе, Устад, и с позиций твоих не сойду", - сказал. И сразу вслед за этим он по поручению моих халифов и в согласии с ними, взяв себе имя Дервиша Ватина, бросает клич о самопожертвовании и созывает всеобщий сход, на котором, зная доподлинно, что тебризский трон предназначен мною Высокоименитому, требует войны в Ширване и свержения ширваншаха. Слова его: "Власть должна перейти в руки Фазла!" - это лишь верное средство перехватить мою власть и мое влияние в Караване единства.

Человек, надевший мою хиргу, подвержен всяческим переменам, но такого двуличия и лицедейства я не видывал! Рассуди же сам: как можно принять позицию Юсифа? Если я не сумею обезопасить вооруженный отряд, и Юсиф снова бросит клич о войне, ты созовешь всеобщий сход и смело, без утайки изложишь мое мнение о Дне Фазла. Может, этим ты остудишь страсти моих мюридов...

И помни, сын мой, помни, и мюридам моим передай, что путь к единству долог, и поддаться искушению кратковременной победы - это наверняка завести караван в тупик и сгубить его. Даже гибель Дива как результат наших деяний это всего лишь временная победа. И об этом скажи моим мюридам.

Несколько слов относительно "дела счастья". Я говорил, уже об этом с Гусейном Кейа на берегу реки Кюрделем, поручив передать слова мои Сеиду, а также Амину Махраму, чтобы подготовить их к встрече с Высокоименитым. Если встреча состоится, Сеид, вернувшись, расскажет тебе обо всем, после чего отправится в дервишество в Рум, чтобы расстроить козни гаджи Байрама Вели и не дать вовлечь караван в напрасную войну. Этот дорогой мне человек обладает такою силой слова, что никогда не возвращается бесплодно. Но мои халифы будут мешать ему. Они воспротивились его позиции и недовольны моим отношением к нему, моей верой в него. И, узнав о моем вмешательстве в их румские дела посредством Сеида, силу которого они знают не хуже меня, халифы предупредят гаджи Байрама Вели и его приближенных, и Сеида не пропустят даже в ворота Анкары. Мои связи с Румом некрепки, сын мой. Мои румские дервиши уже действуют по указке моих халифов, и это другая трудность на пути Сеида.

В прежние времена миссию Сеида весьма облегчало то, что в разных местах он выступал под разными именами, ибо в одном месте я представлял его как поэта Насими, в другом - как моего халифа Сеида Али ибн-Мухаммеда, в третьем - как Сеида Али Имадеддина (Имздеддин - опора веры - ред.). Но безмерность моего любимого ученика не терпит тайн, и он нынче известен повсюду. Наверняка и в Анкаре тоже знают, что Сеид Али и Насими - это одно и то же лицо. Это третье препятствие на его пути. На меджлисе, накануне ухода из Ширвана, я отлучил Сеида от дел ради его безопасности. Может быть, довести до сведения гаджи Байрама Вели, что Насими не является более моим халифом, а всего лишь вольный поэт-дервиш, чтобы открыть ему путь в Анкару? Подумай, найди решение, ибо это очень важно. Если ему удастся найти ход в резиденцию гаджи Байрама Вели, то он, без сомнения, выявит истинное нутро его и отвратит моих халифов от лживых обещаний кровавого пособника Баязида. Тогда и караван не собьется с пути, и в твоей позиции не будет колебаний. И так же, как ты был ровен духом в Баку, в резиденции Дервиша Гаджи, так и в новой своей должности будешь управлять делами каравана. Не теряй же терпения и чуткости, досточтимый!

На реке Кюрделем я открыл Гусейну Кейа некоторые свои мысли относительно Сеида. Со временем узнаешь и ты, и Сеид облегчит твое бремя, ибо за многое будет в ответе.

Будь стойким во власти, сын мой! Повторно говорю: время страстей наступило. И чем сильнее они разбушуются, тем крепче ты стой!

Если личное твое влияние, твоя внушительность и сила слова не возымеют должного действия, прибегни к помощи моих гасидов - они хорошие исполнители и верность учению видят в защите позиции Хакка. Если понадобится, они не преминут прибегнуть к силе. Но помни, сын мой, помни и никогда не забывай, что сломить волю, растоптать достоинство человека противно учению. Без крайней нужды не проявляй силы! Не ломай человека! Если придет к тебе лекарь мой дервиш Гасан с покаянием, прими и прости его. Если придет Юсиф - прими и его. Я кончил слово свое, сын мой!

Фазл встал, подошел к костру, постоял, и спустя немного мовлана Таджэддин услышал голос его, обращенный ко всем:

- Мне время ехать, дети мои!

Потрясенный намазом, возбужденный новым миром открывшихся ему мыслей и чувств, в свете которых так явственно обозначились истинность и неистинность всех их побед и поражений и величие духа Фазла, мовлана Таджэддин едва не забыл, что эта ночь - ночь ухода Фазла в стан врага, и окончательно опомнился, когда Устад, взяв под уздцы своего низкорослого ширванского коня, направился со двора. Ясно сознавая смысл ухода и возможные его последствия, он тем не менее не думал, как давеча, стоя в нетерпении перед кельей Фазла, что без него - всему конец. Нет, он не думал теперь так. Когда Фазл за воротами стал прощаться, мюриды погрузились в траур, шагирды горько разрыдались. Мовлана Таджэддин был тверд и сказал с верой:

- Езжай спокойно, Устад! Все твои наказы будут выполнены! Огонь, который ты во мне разжег, никогда не погаснет!

Фазл, ведя лошадь под уздцы, спускался по склону, и мюриды, словно бы у них подкашивались колени, опустились кто где стоял.

Даже суровый Гусейн Кейа и тот, согнувшись и пряча лицо, сдавленно зарыдал.

Один мовлана Таджэддин стоял прямо во весь свой рост в широкой и длинной, ниспадающей на густую траву абе и не проронив ни слезинки, следил, пока Устад не слился с темнотой. Затем сказал стоящим наготове у обочины гасидам:

- Передайте Дервишу Гаджи, чтобы принял поводья коня Всадника вечности.

Горечь разлуки он почувствовал внезапно, как укол, когда, вернувшись к отгоревшему костру у бассейна, увидел на войлоке разложенные рукою Фазла символические деревянные мечи.

Но это еще не было разлукой.

ЕДИНЕНИЕ

15

За восемь лет до этих событий, в 1386 году, когда ширваншах Ибрагим, как пишет летописец, отправился пред очи эмира Тимура, он преподнес повелителю сверх бесчисленного количества шелков и прочих ценностей восемь рабов. Приказчик, принимавший в стане эмира Тимура груз каравана, спросил, почему рабов восемь, когда принято дарить девять, на что Ибрагим ответил, что девятый, мол, он сам, своею собственной поклонной головой, и ответом этим пуще всех даров завоевал симпатии эмира Тимура. В другом источнике мы читаем, что Ибрагим повез в дар помимо ценных вещей семерых красавиц, которых одел, как семицветную радугу, в семь разных цветов, чем и завоевал милость эмира Тимура.

В ночь, когда Фазл спешил на встречу с Высокоименитым, ни первый летописец, ни второй, живший спустя несколько веков, не были известны, и, естественно, не были известны и сведения, опровергающие одно другое.

История же, известная Фазлу, крылась в том, что Высокоименитый, который на первый, поверхностный взгляд только о том и помышлял, как об избавлении от опасности, грозящей ему со стороны Мираншаха, на деле глубоко и тайно связывал всю свою политику с самого первого дня своего правления - и союз с Тимуром, и связи с хуруфитами - с тебризским троном.

За год до восстания аснафа, приведшего его к власти, Ибрагим с караванами главы ширванских купцов гаджи Нейматуллаха побывал в Тебризе и, насчитав триста караван-сараев, в которых останавливались иноземные караваны, более ста плодоносных садов, ремесленные кварталы, в одном из которых выстроились ряды мастерских и лавок златокузнецов, в другом - серебряных дел мастеров, в третьем - ряды с шелками, златотканой парчой, тафтой, атласом, сотканными из ширвапского шелка-сырца, всего более пятнадцати тысяч лавок, был очарован всемирной ярмаркой, куда свои товары привозили купцы из Рума и Египта, из Индии и Китая, из Хорезма и Мавераннахра, из Руси и франкских стран.

По дороге из Тебриза гаджи Нейматуллах показал ему обширный мраморный карьер, где мастера - каменотесы и резчики - обрабатывали мраморные глыбы длиною в десять - пятнадцать локтей. После чего повез его через Марагу и Маранд, окруженных садами и хлопковыми полями, в Да-харган, Маку, Хой, Урмию, Миане, Нахичевань, Ордубад Астарбад, Гянджу, всего пятьдесят городов. Так как целью этой поездки была отнюдь не торговля, Ибрагим без сожаления отдал всю свою прибыль от нее в казну Кесранидов, оставив себе лишь образцы ремесленных и сельскохозяйственных изделий, из коих более всего дорожил семью сортами хлопка-сырца семи различных цветов - снежно-белого, золотистого, розового, палевого, шафранного, кораллового и алого.

В подшекинском поместье, где его возвращения ждали дербентские родственники по матери, он выставил образцы напоказ и сказал слова, облетевшие Ширван:

- Обошел и увидел: нет лучше страны, чем наша, жаль только, что власть в ней не наша.

И слово дал родичам своим, что отныне нет иной заботы и мечты у него, кроме как о воссоединении страны пятидесяти городов вокруг Тебриза - ярмарки мира.

Мелкий землевладелец, вся стража которого не насчитывала и сотни аскеров, не без основания мечтал о единой стране с центром в Тебризе.

В ремесленных мастерских всех пятидесяти городов еще со времен Манучехра Справедливого висели небесного цвета звездные стяги - когда-то такой стяг принесли с собой из Багдада в Рум воины-ахи, спасаясь от меча халифата. У них, у тех воинов-ахи, были быстрые кони и острые мечи. Собрав под свои стяги городских ремесленников, они объединялись вокруг какого-нибудь султана, который обещал принять их учение и следовать ему в своей политике, и вскоре воины-ахи, превратившись из поборников истины в дворцовых вельмож, теряли свое лицо и забывали о цели. На память о том отряде воинственных ремесленников остались лишь небесно-звездные знамена, слово "ахи" - "брат мой" да мечта о справедливом правителе в едином государстве.

Дербентские родственники Ибрагима, разнося окрест славу потомка Манучехра, заводили речи с уcтабаши (Уcтабаши - главный мастер - ред.), которые одновременно являлись ахи-баба - духовными предводителями ахи-ремесленников ювелиров, резчиков, шапочников, ткачей, медников, оружейников, и каждый цех послал Ибрагиму сбой стяг и свое верное слово встретить его с великим торжеством и любовью, когда он вступит в их город, и стать опорой трону справедливого правителя. Переговоры с аснафом во всех пятидесяти городах, дошедши до Фазла, послужили причиной его переселения в Ширван. Обосновавшись в Баку и едва начав изучение Страны спасения, Фазл узнал от Дервиша Гаджи, что Ибрагим получил обещания в верности не только от двадцати четырех устабаши двадцати четырех ремесленных кварталов Шемахи, но и от представителей могучего класса аснафа во всех пятидесяти городах, включая Тебриз, Гянджу, Карабах и Нахичевань. И обещанию этому не суждено было сбыться лишь потому, что свержение власти Кесранидов совпало с первым походом эмира Тимура в Иран (Первый поход Тимура состоялся в 1382 году - ред.), но спустя годы, после намаза Насими по поручению Фазла, мечты Ибрагима возродились с новой силой. И хотя в последнее время ширваншах был озабочен тем, чтобы отвести от себя подозрения и месть Мираншаха, Фазл знал, что он, как и Амин Махрам, одержим идеей единого справедливого царства и уже не отречется от нее. Одержимость и целеустремленность придавали ему стойкость и терпение в политике тонкого лавирования между Тимуром и Мираншахом, Мираншахом и Фазлом, охрана которого в создавшихся условиях требовала изощренного ума и изворотливости...

Со слов мовланы Махмуда, когда Див, захватив после Исфагана Тебриз, Армению и Кахетию, спустился вниз по Куре и разбил стан в Карабахе, вблизи Барды, Высокий меджлис в Гюлистанском дворце во главе с Гёвхаршахом испросил у Ибрагима позволения перекрыть врагу дороги и готовиться к войне, а кази Баязид предложил срочно приступать к оборонным работам и переселиться всем двором в военную крепость. Но Ибрагим не принял предложений наследника и главного визиря. Напомнив о печальной участи султана Ахмеда Джелаири, который решился противопоставить силе Тимура свою силу, и кровавой развязке в Тебризе, Ибрагим сказал: "Я сам пойду к нему. Если он умный человек, то услышит меня, а если не услышит, то смертью своей я спасу Ширван от погрома. А мечту нашу исполнит мой наследник, когда наступит час..."

Мовлана Махмуд, Ключ от врат Дива, рассказывал, что Высокоименитый действительно поехал один, без охраны, и с неслыханной смелостью сказал, стоя в Белом шатре пред очами Дива: "Сверх даров всяческих я принес тебе свою голову. Хочешь - секи, а хочешь - оставь, дабы служила тебе верой и правдой".

"Ты первый правитель, который разговаривает со мной как правитель, ответил ему Див. - Скажи, какую ты мне можешь службу служить?" С того и начался разговор, завершившийся договором о союзе.

Вот как знал эту историю Фазл, и это была истинная история.

Но в прошлом году, как сообщал мовлана Махмуд, когда Див, преследуя султана Ахмеда Джелаири, шел на Багдад, Высокоименитый готовился к новой встрече с ним, и встреча не состоялась, потому что Мираншах, опередив Высокоименитого, донес отцу о том, что Ширван стал очагом хуруфитов. и Див велел передать шаху, что примет его лишь после того, как на деле убедится, что шах не покровительствует хуруфитам, как то утверждает наследник.

Мовлана Махмуд собственными глазами читал ответное письмо Высокоименитого и, запомнив его до словечка, пересказал его Фазлу. И Фазл понял из того письма, что Высокоименитый, если не спасут его смелость и цепкость ума, чтобы оправдаться и спастись, может принести в жертву всех его мюридов.

"Шахиншах должен знать, что наследник Мираншах несведущ в политике, я держу хуруфитов не под крылом, а в клетке, и жду того часа, когда наследник Мираншах обнаружит девять очагов хуруфитов в девяти городах своего улуса, писал Высокоименитый Диву. - Если наследник сможет довести свое дело до конца, то я в Ширване, нисколько не остерегаясь хуруфитов, в течение дня прихлопну дверцу клетки и, если наследник пожелает того, помогу ему арестовать самого Фазлуллаха".

После этого письма Див и послал с Багдадской дороги распоряжение наследнику найти и уничтожить девять очагов хуруфизма в девяти городах, арестовать с помощью ширваншаха Фазлуллаха и казнить его перед крепостью Алинджа.

Погромы мечетей и святых мест взамен очагов хуруфизма, предание огню и мечу сотен тысяч правоверных мусульман взамен мюридов и халифов Фазлуллаха, яростный въезд в Шемаху в ответ на короткое, ясное письмо Ибрагима, в котором он просил наследника дождаться весны, избиение багадуров-джагатаев и, наконец, надругательство над дочерью верного шейха Азама послужили наилучшим доказательством словам Ибрагима о том, что Мираншах "несведущ в политике". Доверие Дива к союзнику возросло. Хотя его несколько поколебал ложный заговор в шахской мечети, равно как и подкинутая па поле боя шапка, особенно же задержка с арестом Фазлуллаха, Высокоимснитый, был уверен Фазл, снова выйдет дел и невредим, потому что в руках его - решение о сдаче Фазла за подписями семи халифов и достоверный факт, что Фазлуллах своими ногами идет на встречу с ним в назначенном месте. Едва Дервиш Гаджи, приняв поводья коня Всадника вечности, проведет его в назначенное место, как Высокоименигый немедля пошлет к Диву гонца с сообщением, что "дверь клетки захлопнута" и что Фазлуллах в руках его, и тогда можно будет приступить к "делу счастья", обезвредить вооруженный отряд и отвести угрозу погрома от мюридов.

Думая так, одиноко ехал Фазл в ночи, и когда в темноте ущелья меж Малхамом и Шемахой раздалось чирканье кремня, высекающего огонь, и засветился факел, не усомнившись ни на миг, что это Дервиш Гаджи подошел принять повод его коня, он спешился.

Но вместо Дервиша Гаджи он увидел своих мюридов, преградивших ему дорогу сплошной белой стеной.

Это было бедствие. Как случилось, что мюриды снова встали на его пути? Как ему пройти сквозь эту стену? Что сказать им, кроме того, что уже было сказано на сходе?

К ногам его вдруг камнем упал человек. Фазл услышал рыдания и стенания. Фатьма, наследница его духа, растянувшись на сырой земле, обвила руками ноги отца и терлась лицом о его башмаки.

- Не пущу тебя, не пущу! - говорила она сквозь рыдания.

Ни мюриды, обычно сопровождавшие ее, ни гасиды не могли оторвать ее от ног Фазла и поднять с земли.

Фазл стоял, стиснув зубы и закрыв глаза. В течение двух лет после решения халифов об отлучении Фатьмы он редко видел дочь и, слыша от нее только колкости, полагал, что она разлюбила его. И любовь эта, валявшаяся сейчас в грязи и тершаяся об его башмаки, больно пронзила ему сердце. Фазл не мог припомнить, в чем и когда за весь последний год он проявил отцовскую заботу о своих сиротах. Двое малышей, Нуруллах и Гняседдин, и достигшие зрелости, но такие же, как их старшая сестра, хрупкие Айша и Исмет, все четверо они рыдали сейчас голосом Фатьмы и взывали к его отцовскому сердцу: "Не ходи, не бросай своих сирот!"

И всем существом своим ощущая, что мольба эта сильнее всего и даже того, что зовется волей Хакка, Фазл стоял недвижно, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не нагнуться и не поднять ее с земли, ибо, если он обнимет и прижмет ее к своему сердцу, у него уже не достанет сил расстаться со своими детьми.

И вот он стоял, стиснув зубы и закрыв глаза, а Фатьма билась в рыданиях у его ног до тех пор, пока мюриды не разжали ее ослабевших рук, оторвали от отца, подняли и увели.

И тут Фазл, весь еще во власти ее стенаний, расслышал голос своего лекаря, дервиша Гасана, доносившийся как из-за дальних гор.

- На колени! - кричал дервиш Гасан - Умоляйте! Он переступил через наследницу, через вас переступить не сможет! - кричал он и так же, как на сходе, будоражил людей.

И так же, как на сходе, требовал большой войны властолюбец Юсиф, заверяя мюридов в содействии союзников и султана Баязида.

Весь этот гомон тупой болью отзывался в голове Фазла, он словно бы уже тысячу раз все это видел и слышал и не знал, как избавиться. Но когда вслед за лекарем все упали на колени перед ним, из его изболевшейся груди вырвался крик:

- Это болезнь, дети мои! Ваша любовь перешла в болезнь!.. - И он пошел, задыхаясь и поднимая с земли одного за другим своих мюридов. - Вставай, сын мой, вставай! - твердил он. - Как... как возможно такое самоунижение?! сокрушался он.

Если бы ему пришлось поодиночке поднимать всех своих мюридов, то он потратил бы на это всю ночь до утра, до тех пор, пока не поднимет последнего, но с пути своего не свернул бы, это было всем ясно.

Но вдруг кто-то с силой и даже грубо схватил его за руку. Фазл, замерев, оглянулся и увидел Насими.

То обстоятельство, что Насими после событий на Куре и на Кюрделеме, не присоединился к мюридам и не пошел со всеми на сход, подтвердило мысль Фазла, что он выше преходящих забот, и укрепило его надежду на любимого ученика.

Фазлу было ведомо, что когда халифы обнародуют сбой сговор с союзниками, то мюриды, поверив, что большая война приведет к созданию Царства справедливости, пойдут за ними, и судьба каравана, сосредоточенная до сих пор в Ширване, вокруг Всадника вечности и Высокоименитого, будет решаться не здесь, а в Анкаре, в резиденции гаджи Байрама Вели. Поручая Насими дервишество в Рум, Фазл, по существу, вручал ему судьбу каравана, хотя и назначил выразителем воли Хакка досточтимого мовлану Таджэддина. Проникнув в резиденцию гаджи Байрама Вели, Насими данной ему способностью проникать и в суть людей обнаружит и выявит подлинные цели анкарского суфия и отвратит от него халифов, и, вернув караван на истинный путь, встанет во главе его. Одно беспокоило Фазла, что Насими по своей неосторожности и безмерности, узнав о сдаче, бросится один на встречу с Высокоименитым и снова угодит в руки шейха Азама.

На берегу реки Кюрделем Фазл делился своими мыслями о Насими с Гусейном Кейа. "Не со мной, а с ним должен связать свои надежды отныне Высокоименитый, а первым условием преданности Амина Махрама должна стать охрана Сеида", говорил Фазл Гусейну Кейа, надеясь, что он успеет еще повидать Насими, чтобы с глазу на глаз внушить ему важность возложенных на него задач и уберечь от неосторожности.

Когда все упали на колени, один человек остался стоять во весь свой рост. Это был Насими. Он стоял над распростершейся на земле Фатьмой, как над покойницей. В темных, как ночь, глазах его кипели гнев и протест. Взгляд его, перебегая с Фатьмы на павшую ниц толпу, с Фатьмы на Фазла, остановился наконец; Насими смотрел на Устада, как на убийцу.

Обернувшись, чтобы посмотреть, кто схватил его за руку, Фазл встретил тот же взгляд и услышал страшное обвинение.

- Не любовь наша превратилась в болезнь, Устад, а безжалостная воля Хакка, породившая столько горя и страданий! - сказал Насими, и слова его обдали лицо Фазла жаром.

Фазл даже отступил на шаг. Он сам всегда понимал, что безжалостная и бесчеловечная воля Хакка - это вынужденное средство противостоять миру гнета и тирании - сама может перейти в тиранию, но то, что Насими назвал это болезнью, больно ударило его, за сердце задело.

- Свет очей моих, и ты обвиняешь меня?! Разве, без тебя мало обвинителей? Свет очей моих! - сказал он дрогнувшим голосом.

Но Насими в гневе своем был неукротим.

- Посмотри на эту несчастную, наследницу вечного духа! Не по твоей ли вине она так больна и жалка?! Посмотри на своих мюридов! На меня, наконец, посмотри! Мы стремились походить на тебя даже желтизной своих лиц, потому что были страстотерпцами за великую любовь! Во имя чего наши муки сейчас, Устад? Как мне не упрекать тебя, если ты так упрямо идешь на смерть и не видишь спасения ни в чем, кроме самопожертвования?

Нет, не все он, очевидно, сказал им. Опустив голову, Фазл начал говорить, и слова его падали словно бы в безлюдное безмолвие ущелья, не нарушаемое даже дыханием.

- Не на смерть я иду, сын мой. Я иду на важное дело. На счастливое дело.

- Ты идешь на смерть! - крикнул Насими. - Я тотчас уразумел, что встреча в назначенном месте и намаз перед Высокоименитым означают твою сдачу! Обезопасить же Дива ты намерен своей смертью!

Мюриды поднимались и все теснее обступали Устада с его любимым учеником.

- Насими прав! Ни для кого уже не тайна, что ты идешь на верную смерть! сказали они.

- Не надо словопрений, Устад! Вернись в безопасное убежище! - сказали они.

- Объяви День Фазла! Призови нас к самопожертвованию! Позови союзников! сказали они. Фазл огляделся в волнении.

- Дети мои! Я верно называю это дело счастливым! Оно должно свершиться, дети мои! Я должен идти, даже если впереди смерть! - сказал он. - Ибо не мною началось, не мною кончится. Умер Джазидан (Джавидан - основоположник движения сопротивления халифату (IX в.) - ред.) - вечный дух пробудился в Бабеке, умер Бабек - дух явился в Гусейне Халладже! После гибели Гусейна Халладжа - в ахи Фаррухе, после Фарруха - в шейхе Низами, а после Низами - в шейхе Махмуде (Шейх Махмуд Шабустари - знаменитый на Ближнем Востоке философ-пентеист (XIII в.) - ред.). Цепь наша не мною началась, не мною и кончится. Я лишь звено Великой цепи. Сегодня высший дух во мне, завтра объявится в другом. Вы забыли эту великую истину! И если нет выше славы, чем смерть во имя сохранения Великой цепи, то почему я не могу сам распорядиться своей судьбой? Повелеваю: сойдите с пути моего!

Мюриды вокруг заволновались.

- Не сойдем, Устад! Твоя смерть - это наша смерть! - сказали они.

- Мы не хотим безопасности ценою твоей жизни! - сказали они.

Фазл попытался перекричать их.

- Но я ведь не на смерть иду, дети мои! - воскликнул он. - Как это похоже на Насими: назвать каплю морем, а дождик - грозою. Я не отрицаю, что путешествие мое небезопасно. Очень возможно, что по прибытии я окажусь в темнице. Кто из моих дервишей, творивших намаз перед правителями, не знает, как это бывает? На пути к единству, темница - вещь обычная. А в шемахинской темнице я смогу часто видеться с Высокоименитым, с Амином Махрамом, багадурами, с Дервишем Гаджи, учеными и купцами и держать связь с теми, кто имеет доступ в армию Дива. А связь с армией Дива - вопрос судьбы нашей, дети мои! Вам известно, что Див обеспокоен приближением Тохтамыша и связывает это с активностью наших союзников. Раис Юсиф не зря так часто поминает Ильдрыма Баязида. Мои халифы связаны с Румом, и Див, несомненно, знает о том и ждет одновременного нападения Тохтамыша, Ильдрыма Баязида и нашего. И, конечно же, полагает, что и я поставил себе целью большую войну. У меня есть основания так говорить. Мовлана Махмуд сказал мне, что в Белом шатре теперь только и разговоров, что обо мне. Услыхав же, что я в темнице, Див успокоится на наш счет и немедля вступит в войну с Тохтамышем, после чего, если останется жив, года на полтора-два лишится военной силы, не сможет воевать и вернется в Самарканд. А что может быть для нас лучше этого? За полтора-два года мы с помощью Очага Хакка в столице и Ключа к дверям Дива приобщим к истине влиятельных военачальников Дива, может статься, и его наследников! Да, Дети мои, я сказал - наследников. Будь здесь мовлана Махмуд, он поведал бы вам о плодах своего намаза перед наследниками Дива, о том, как они отчаялись от непрерывных войн и как жаждут истины! Знайте же, что "Джавиданнамэ" делает свое дело и в армии. И помните, что век Дива недолог. Война уже съела его нутро, он близок к концу. В нем самом произойдут перемены. Нужно терпение, дети мои, терпение и еще раз терпение! Запаситесь терпением, а я в стане врага, переделав нутро Высокоименитого, с его помощью буду влиять на Дива. И отпадет тогда нужда в войне, и наступит день, когда я снова вернусь к вам.

Вот каково то "дело счастья", на которое я иду, дети мои! Народ слушал его, зачарованный.

- Не вернешься! - сказал Насими. - Сдашься - и сразу повезут тебя и казнят перед крепостью Алинджа! - сказал и в миг один рассеял чары. - Слушайте, мюриды! Не в темнице "дело счастья", а в тайне, которую я прочитал в лице Фазла! Слушайте я открою вам ее!

Когда мюриды, подняв свои факелы, еще плотнее сомкнулись вокруг, Насими, расколов людскую массу, взошел на бугор у обочины.

- Я был в смятении накануне ухода Фазла из Страны спасения, - начал он. Я видел крушение в том, что Самитом при Натиге назначен Юсиф, что ему доверены резиденция Ахи Гассаба и подготовка восстания в День Фазла. Я полагал, что ошиблись не только халифы, но и сам Фазл, я не допускал мысли о том, что Устад не понимает своей страшной ошибки. Мне предоставили вольное дервишество, но какая это воля - одно горе и стенания! Я устал наконец от собственных стенаний и послал Фазлу весть, умоляя его не скрывать своего лица от меня. Ответа не последовало, мюриды! Остерегаясь моей откровенности так же, как переменчивые халифы, Фазл ушел, завесив от меня свое лицо. Я долго думал... и сорвал завесу с лица его... и узнал его тайну! Вот она, мюриды, я возвещаю ее вам: в программе Фазла нет оружия!

Заколебалось пламя факелов, заколыхалась толпа в белеющих хиргах, что-то похожее на озноб прошло по ней.

Насими знал какое действие возымеют слова "в программе Фазла нет оружия" на этих людей, на этих скитальцев, которые живы были единой мечтой о возвращении на родину, в добытое с оружием в руках Царство справедливости с центром в Тебризе. Но он по длительном и мучительном размышлении понял всю тщетность этих надежд, непоправимые бедствия, в которые они ввергнут Караван единства, понял и то, что Фазл, обещая им Царство справедливости еще при жизни, сам в это не верил.

- Не изумляйтесь, мюриды! Выслушайте мое толкование, - сказал он. - Война, к которой призывает раис Юсиф, уводит вас от истины. Не сам ли Фазл изрек: "Восстание наше внутри человека"? Остановитесь, вглядитесь в себя: способны ли вы убивать и проливать кровь? И явись сейчас перед вами Див - тиран и изверг, то разве вы поднимете на него руку? Нет, вы победите его не силой оружия, а силой слова Хакка! Такими я вижу вас, мюриды, такими вас знаю. И если сами вы возбуждены до такой степени, что не способны заглянуть в себя, то оглянитесь на путь, вами пройденный, на все этапы вашего образования и приобщения к великому учению. Слыхали ли вы на первом этапе обучения хоть слово против Корана и шариата? Говорили ли вам о том, что Мухаммед двадцать три года проливал кровь и арабов, и иных народов? Мы толковали вам Коран, вкладывая мысли Фазла в уста пророка и восхваляли его. И только освоив новое толкование Корана и "Джавиданнамэ", вы осознали, что истины, высказываемые от имени Мухаммеда, по сути были открыты и поведаны нам Фазлом. Не раскрывая своей тайны, он от имени ложного пророка поведал нам свою правду и тем уничтожил ложь. Стало быть, тайна Хакка необходима, и лицо его до поры сокрыто от нас множеством завес, срывая которые он постепенно открывает нам свое подлинное лицо. Я сорвал последнюю завесу, и вот вам истинное лицо Хакка, читайте - в нем нет ей слова о войне и оружии. Рыцари символического меча, узревшие в лице Фазла лик Иисуса, странствуя по свету, завоевывают сердца человеческой заповедью "не убий". Вдумайтесь: почему Фазл покинул Ширван, отлучил от дел Юсифа, расценил сход и призыв к самопожертвованию как нарушение воли Хакка? Потому что обнаружил в вас решимость вооружиться и вступить в войну.

Насими высоко поднял руку с символическим деревянным мечом и увидел, как Юсиф, опершись на двух дюжих мюридов, собирается, как это у него было в привычке, взобраться на плечи им; в позах как Юсифа, так и окружавших его людей ясно прочитывалась стойкая воля к оружию и войне. Сознавая, что он, как всегда, поторопился, начав дело спасения судьбы каравана и возвращения его на истинный путь здесь и сейчас, а не так, как предписывал ему Фазл в Руме, в резиденции анкарского суфия гаджи Байрама Вели, Насими тем не менее не видел возможности откладывать и ждать, ибо, если сейчас он со всею решительностью не отвратит этих людей навсегда от оружия и не восстановит веру в священный символ, не найдется уже силы, способной сломить решимость к войне. Фазл после поражения в споре со своими халифами на берегу Куры, так же как и там, устанет от бесплодных пререканий и поторопится тайно уйти и сдачей в плен отвратить беду. И наглец, которого мовлана Таджэддин велел с позором стащить с высокого минбара, воспользовавшись отчаянием наследницы духа, почти потерявшей рассудок, заставит объявить День Фазла.

Насими верил, что ему удастся добиться в Шемахе мер против вооруженного отряда, даже против Дива. Но судьба и будущее каравана сосредоточились сейчас здесь, и не может он уйти, не переубедив своих спутников на пути единства и не добившись полного признания и победы символического меча.

- У Фазла-Хакка одно-единственное оружие - священный символ! - сказал он, держа высоко над головой деревянный, в две пяди длиною меч. - Святое слово наше "Я есмь бог" утвердилось силою символического меча и той же силою завоевывает все больше людей на земле. А День Фазла, Царство справедливости с центром в Тебризе и война - дела преходящие, неистинные, ложные и чуждые учению! Я докажу вам это, мюриды!

По слитой массе народа снова пробежало волнение, раздался ропот; ропот перешел в сильный гул, поглотивший даже зычный голос Юсифа; который кричал, взобравшись на плечи мюридов.

- Дожили! Насими - и тот бросает камень в Царство справедливости! долетело до Насими. - Если Царство справедливости - ложь, то что же правда?! Если Насими переменился - кому же верить?!

Это был бунт, а на бунт надо отвечать бунтом, иначе Насими не умел.

- У Фазла-Хакка одно царство на земле - царство истины! - крикнул он.

Никто не слушал его.

- Нельзя опираться на оружие на тысячелетнем пути к единству, ибо это половинчатость! - крикнул он. - Кровопролитие сломит вашу веру в человека и переменит вас изнутри! Победа ваша станет вашим поражением!

Но никто не слушал его.

Насими был привычен к тому, что его проповеди и стихи прерывали, когда он читал в среде невежд; даже проклятья, ругательства и угрозы были там делом обычным. Но в караване ему - Дыханию уст Устада - всегда внимали восторженно; здесь ценили остроумное слово и сладкозвучные стихи поэта; здесь, как говорил Устад, он был любимец и баловень.

Но сейчас его никто не слушал. Слова его тонули в возмущенном гуле толпы.

- Доверьтесь мне, мюриды, я заменю Фазла в стане врага! - крикнул он, но, отчаявшись быть услышанным обезумевшей толпой, готов был уже отвернуться от нее и уйти с обидой в просторы вольного дервишества. Глаза его из-под натянутых, как тетива, бровей заметались в поисках родного лица, понимания, одобрения. Он увидел Фазла - тот стоял в одиночестве и страдании. Он увидел Фатьму, свою несчастную, безвинно загубленную возлюбленную, - она лежала без чувств и признаков жизни на обочине. Он увидел упрямые лица Юсифа и его мюрддов, тупую решимость отринуть все и вся, и взяться за оружие. И если бы он увидел их белоснежные хирги окрашенные людской кровью, то и тогда не расстроился бы больше, ибо не было для него большей беды, чем ограниченность людей, носящих хиргу и звание мюрида Фазла.

Насими сунул свой меч за кушак, скрестил руки, горько вздохнул и оглядел всех. Он был терпелив, очень терпелив, бесконечно терпелив. Просто меж его терпением и нетерпением не было грани. Не для того же он, отрекшись от дома, уюта, тепла родственного общения, оставив отца и мать, воспоминание о которых больно сжимало ему сердце, не для того же он поверил в идеал совершенного человечества, чтобы смотреть, как люди, надевшие белоснежную хиргу-бабочку и произносящие "Я есмь бог", превратились вдруг в невежественную толпу, отринувшую все святое, и требующую лишь оружия да власти?

Фазл запретил, сказали ему, раскрыть тайну измены халифов. О халифах, сказали ему, ему дозволено говорить по возвращении из Рума, не раньше. Фазл доныне терпит присутствие властолюбца - изменника, ограничившись лишь временным отлучением его от дел.

Но Насими не станет терпеть. Он выявит нутро Юсифа и навсегда рассеет пленившие мюридов чары Царства справедливости.

Насими посмотрел на Юсифа, который, стоя на плечах мюридов, что-то горячо говорил.

- Эй, начало всех наших бед! - обратился к нему Насими, но Юсиф, спустившись с плеч мюридов, которых по мере надобности превращал в свой минбар, пересекая бурлящую массу, шел к Фазлу.

Выпученные глаза его горели яростью. Проходя мимо бугра, где стоял Насими, он смерил его взглядом с головы до ног и подошел к Фазлу.

- Я не могу не вмешаться в безумную речь Сеида, хоть и отлучен тобой, Устад! - сказал он. - Я принимаю позицию мюридов как позицию Хакка и не принимаю позицию Насими и твою личную! Удали его из среды мюридов и прикажи ему дервишествовать. Иначе я могу волею всех мюридов лишить его хирги за отрицание Дня Фазла и Царства справедливости!

Фазл, опустив голову, тяжело дышал.

Раздраженный молчанием и отключенностью Фазла, Юсиф, как если бы он обращался не к могущественному Хакку, а к провинившемуся мюриду, прикрикнул:

- Почему не отвечаешь?! Шестеро твоих халифов отвергли тебя! Седьмой ушел, не удостоив тебя намаза! Очень возможно, что он сейчас, как и некогда прежде, служит Диву! А восьмой твой халиф, вот он... перед тобой! Подняв, как знамя, давно отжившую свой век деревяшку, мечтает с ее помощью одержать победу в стане врага! Единственно верный тебе халиф стоит перед тобой. Почему ты не отвечаешь ему, Устад?!

Фазл стоял с закрытыми глазами, и никто не слышал, как проговорил он про себя: "Ложь, опять ложь..."

Юсиф еще раз громко потребовал удаления Насими и, опять не получив ответа, гневно крикнул:

- Повели наказать его! Если этого не сделаешь ты, то я волею мюридов прикажу, и его закидают камнями!

Мюриды стихли. Ярость Юсифа заставила их смолкнуть. И тут с бугра раздался голос Насими:

- Эй, невежда, если даже распнут меня, как Ису (Иса - Иисус Христос ред.), от истины своей не отрекусь! Если в твоей воинственной голове есть местечко, не занятое жаждой войны и власти, то наберись терпения и выслушай доводы в подтверждение моей истины!

Достоинство и выдержка Насими привели Юеифа в бешенство. Не сломившись от одиночества, человек этот, высившийся на бугре во весь свой рост, оказался опасным врагом. Юсиф никогда не любил его, но опасным не считал. Когда халифы, прощаясь с ним на берегу Куры, сказали: "Берегись Насими!" - он ответил с улыбкой: "Что может Насими против воли мюридов?" И позже, когда, назвавшись Дервишем Ватином, он призывал к самопожертвованию и вместе со сходом поджидал Всадника вечности, он ни разу не вспомнил Насими. Он привык считать халифов и себя всевластными и только сейчас ощутил силу одинокого, отлученного от дел халифа. Оставив безмолвствующего Фазла, Юсиф с криком пошел на Насими:

- Что ты можешь нам доказать? Только с позиции врага можно отрицать Царство справедливости! - И, обратившись к мюридам, бросил подстрекательский вопрос: - Как мы поступим с тем, кто сомневается в Царстве справедливости?

Юсиф в бешенстве не постоял бы перед тем, чтобы закидать Насими камнями.

- Царство справедливости - наша святыня! - загудела толпа в ответ. - Нет пощады тому, кто бросит камень в святыню!.. Не поглядим - кто, лишим хирги! Насими должен отречься от своей позиции!

Юсиф бросал короткие быстрые взгляды на Фазла. Молчание его, так же как и молчание Насими, просившего выслушать его доводы и замолчавшего, было чревато взрывом. И, чтобы еще больше разжечь бунт мюридов, заставить навсегда замолчать обоих молчащих и окончательно утвердить свою власть, Юсиф заговорил, не давая передышки ни себе, ни тем, кто его слушал:

- Нам известно, почему Фазл не поощряет оружие! Мы слышали. Он говорил нам на реке Кюрделем: "Восстание наше требует жертвы". И о том мы слышали, что он решил пожертвовать собой ради сохранения в нас Хакка! Но мы полны решимости воспротивиться этому и самим пойти на самопожертвование ради сохранения Хакка в Фазле-Хакке! Я уверен, что мы в конце концов придем к согласию с Устадом. А Насими известный упрямец, Его упрямство можно сломить только всеобщей волей! Изъявите же свою волю, мюриды! Изъявите!

Юсиф всколыхнул толпу своей короткой речью; она пришлась им по душе, она была понятна им и близка.

Фазл, обрадованный и гордый интуицией и проницательностью любимого ученика, вобравшего, как принято было у них говорить, "в себя все черты своего Устада" и говорившего словами Устада, как если бы он присутствовал в Малхаме на намазе, был настолько же огорчен и угнетен потрясением мюридов-скитальцев, когда открылось, что семь лет они жили ложным обещанием. Раскрыта тайна Хакка, и обещание Царства справедливости врагом и разоблачителем религии, которая лживо обещала людям рай в потустороннем мире, тоже ложно. Ему нечего больше таиться, он откроется мюридам до конца. Он скажет им, как и мовлане Таджэддину в Малхаме, что вовсе не против того, чтобы взять власть и занять свое место у трона повелителя, опирающегося на учение хуруфи, - напротив, он мечтал бы увидеть своих скитальцев счастливыми, у родных очагов, в кругу семьи. Именно с этой целью он и включил когда-то в резиденции Ахи Гассаба в программу День Фазла и предназначил тебризский трон Высокоименитому и наследнику его, верному Амину Махраму. И если все сложится счастливо, то мюриды и союзники изопьют еще из чаши победы и, посадив Высокоименитого или же его достойного наследника Амина Махрама на тебризский трон, объявят его государем Азербайджана и Ирана и создадут Царство справедливости. Но мюриды должны знать, что оружие - не единственное средство создания Царства справедливости, и если дела пойдут, как намечено им, Фазлом, то все обойдется без оружия. Второе, что должны знать мюриды, это то, что Царство справедливости, созданное на ограниченной территории невозможно оградить от окружающего царства гнета и тирании, и тому убедительный пример Страна спасения.

Созданная Высокоименитым двенадцать лет назад с помощью восставшего класса ремесленников, она оказалась лицом к лицу с миром завоевателей-тиранов. Именно поэтому в Царстве справедливости не будет совершенной свободы, и мюридам придется подчиниться воле, опирающейся на меч и силу, что будет унижать их достоинство. К тому же, по мере усиления опасности извне - нашествий, войн, погромов, - мюриды, сами превратившись в рабов своих страстей, станут творить несправедливость, чинить погромы и, окончательно переменившись нутром, потеряют веру в человека и в грядущее. И наступит светопреставление, ибо потеря веры в человека это и есть светопреставление.

Фазл в своей книге доказал ложность предсказаний в религиозных книгах гибели и воскресения человечества, равно как и Судного дня, понимаемого как Суд всевышнего; ибо если творец - вселенная - вечен, то и человечество - часть вселенной - также вечно. Сочинители Торы, Библии и Корана не поняли истинного смысла Судного дня, предсказанного в глубокой древности каким-то совершенным, или же исказили его преднамеренно ради утверждения страха божьего в душе человека. Фазл понимал Судный день как потерю памяти человечества, плодов тысячелетнего совершенствования, веры в человека. И, следовательно, царство Фазла-Хакка невозможно на ограниченной территории, а требует всего земного пространства, и, как сказано в "Книге вечности", наступит не раньше, чем человечество спасется от разности вероисповеданий, языков и убеждений и вступит на единый путь познания. И, значит, самоотверженность мюридов не в том заключается, чтобы, выкинув за ненадобностью символический деревянный меч, взяться за настоящий, а в великом терпении и способности вынести все муки и страдания на пути к совершенству. Эта высшая самоотверженность, отвергая все преходящие заботы, каковой, несомненно, является и Царство справедливости с центром в Тебризе, всегда прислушивается к голосу Высшего духа, а голос тот говорит: "Эй, дервиш! Если ты не спасешь человека, опутанного ложью в мечетях, церквах, капищах, питейных домах, то и сам не спасешься, и участью твоей навсегда будут войны, кровопролития и слезы, и останешься вечным рабом в руках Дивов; скинь же с себя груз тщетных мечтаний и грез, освободись от суеты сует и ходи по земле с легкостью бабочки и достоинством бога; и посредством тридцати двух букв Хакка приведи сына человеческого к свету познания и сотвори свое Царство человека, который есть бог".

Так собирался Фазл с мыслями, чтобы начать проповедь, как вдруг почувствовал перемену в настроениях мюридов. И, прислушавшись, понял причину этой перемены: свою проповедь он с поразительной точностью слушал из уст Насими. Вот разве что два раза прозвучало имя Юсифа - с ним Насими связывал Царство гнета, в которое неизбежно превратится Царство справедливости с центром в Тебризе, и Судный день тоже связывал с ним. "Победа оружия разорвет нашу цепь, собьет с пути караван и задержит единство на тысячу лет", - говорил он.

Все же остальное, казалось, прямой связью передавалось из мозга в мозг от Устада к ученику. Это было великим счастьем, какого никому из совершенных в Великой цепи не доводилось испытать. Фазл был первым, который видел воочию, как Вечный дух перешел из него в ученика.

Он понимал, что не зря открыта тайна Хакка и снята последняя завеса с его лица и не зря ученик сказал: "Я заменю Фазла в стане вр-ага", но, увидев себя в своем любимом ученике, он не только духом воспарил, но ощутил невероятное облегчение во всем своем больном теле - его, кажется, вмиг оставили все недуги. И если несколько часов тому назад в разговоре с мовланой Таджэддином он признал себя жалким, то сейчас вновь ощущал себя могучим.

- Дайте дорогу, дети мои! Дорогу мне! - крикнул он и пошел к Насими. Он спешил прочитать на лице своего ученика признаки лица Хакка.

Он очень спешил, потому что знал, что скоро лицо Хакка покроется завесой преходящих забот, не зря же Насими сказал, что заменит его в стане врага. И когда Фазл воспротивится и скажет, что в стане врага его никто не сможет заменить, их позиции, так чудесно совпав, вновь разойдутся, и лицо Насими изменится. Поэтому он спешил не упустить те удивительные мгновенья, когда лицо Насими стало лицом Хакка.

Но странное дело! В лице Насими не появилось ничего нового, оно было прежним, всегдашним.

- Если Див отбросил меч своего наследника и приказал ему вооружаться знаниями против наших знаний, не лучшее ли это свидетельство всемогущества нашего символа?.. - говорил Насими невысказанными словами Фазла. - Если Див, разослав по своим улусам ученых-богословов, решил повторно завоевать словом однажды завоеванное мечом, то это ли не свидетельство превосходства нашего священного символа над оружием? - говорил Насими, и это тоже были те самые слова, которые сказал бы Фазл, если бы Насими не опередил его.

И то, что Насими подоспел на выручку именно сейчас, когда У стад раз за разом терпел поражения и терял надежду, то, что он сумел овладеть волей мюридов и повернуть караван на верный путь, тоже говорило о могуществе Хакка в ученике; Насими не просто взобрался на бугор у обочины, он стоял сейчас надо всеми, объединяя всех в одно целое, и Фазл, не отрывая от него взгляда, знал, что смотрит на несомненного Хакка. Но почему в лице его не было новых признаков? Фазл верил и учил, что, подобно растениям, взращенным под одним и тем же солнцем, в лицах людей, духовный мир которых освещается светом единых убеждений и помыслов, появляются черты непостижимого сходства. И, глядя сейчас на Насими, который говорил, высоко подняв над головой символический меч, он вспомнил вдруг, как халифы жаловались ему на любимого ученика: "Сеид Али впал в гордыню", - говорили они. - На вопрос: "Каков облик Фазла?" - он отвечает: "Смотрите на меня - узрите Фазла".

"И псевдоним свой Насими (Насими - многозначное имя: "Дыхание уст его (Устада)", ветерок - один из четырех элементов мироздания (земля, вода, огонь, воздух), отсюда Насими означает также "Дыхание Творца Вселенной". Кроме этого, "Нас" - означает "признак", отсюда Насими - "Признак Хакка". Математический шифр имени Насими: каждая его буква (хуруф) оз начает цифру, которая в сумме (н - 50, а - 1, с - 900, и - 10, м - 30, и - 10) дает "1001", что есть символ, означающий имя творца. - ред.) он взял из гордыни", - говорили. "И наследницу духа твоего он сбил с пути из одной только гордыни", - говорили. И не страшную ли ошибку, подумал вдруг Фазл, совершил он сам, когда под давлением халифов и их наветов он издал указ "О грехе безмерности"! Не проглядел ли он любимого ученика, лицо которого вобрало все признаки лица Устада и выражало высший дух? И не потому ли искренность и откровенность его намазов так безмерна, что он ощущает себя звеном Великой цепи? И если сейчас в лице ученика, повторившего всем своим обликом - от янтарной желтизны лица до впалой груди - своего Устада, Фазл не видит новых признаков, то не потому ли, что появились они давно, еще в ту пору, когда впервые были сказаны слова: "Смотрите на меня узрите Фазла"? И если Фазл не разглядел того, и подверг тягчайшим испытаниям высший дух, не слепота ли это самого Фазла, не свидетельство ли его половинчатости и несправедливой безжалостной воли Хакка?

Фазл, оцепенев от запоздалого прозрения, смотрел в лицо Насими, пытаясь прочитать его новым, открывшимся сердцу взором, и услышал, как ученик, объявив о своей решимости идти в стан врага, потребовал его разрешения и одобрения.

Народ молчал. Слишком многое вдруг на него обрушилось - отрицание оружия в учении Хакка и вечность "отжившей свой век деревяшки", отодвинувшиеся в неопределенную даль День Фазла и Царство справедливости и очевидная измена Фазлу Дервиша Ватина, а главное - жизнь Фазла висит на волоске, это довлело надо всем. Юсиф задыхался в бессильной ярости.

Фазл ощущал неодолимую потребность поделиться захлестнувшим его экстатическим восторгом и огласить явление Хакка, приветствовать его словом, которым приветствуют богов - Мархаба! Но если он сейчас объявит, что во главе каравана встанет Насими, то Юсиф вместе с халифами предпримут все, чтобы усложнить и затруднить дервишество Насими в Рум и все его будущие дела. И если он объявит сейчас, что узрел высший дух в Насими, и тем выговорит себе свободу действий и возможность идти в стан врага, то тем самым и Юсифу предоставит свободу действий и оставит их один на один с Насими. Но не может он не открыть явления Хакка! Не додумав до конца и не приняв окончательного решения, Фазл со смешанным чувством вины, раскаяния и просветления, с печалью и нежностью в лице взошел на бугор и взял за руку Насими.

- Я узрел твое призвание с первого же дня, как увидел тебя, свет очей моих! На базарных площадях ты стихами возвещал мою истицу, пробудил спящих, удесятерил моих друзей, и я назвал тебя Имадеддин - Опора веры! Над нами пронеслось много бурь, меж нами - много селей, но в тяжкий свой час я понял, что спасение - в тебе, мой дорогой - И я говорю тебе: Мархаба, добро пожаловать, - свет очей моих!

Никто не понял, что Фазл приветствует явление нового Хакка, нового Солнца, взошедшего на горизонте, называемого Вечностью. Насими и сам не осознал весь смысл приветствия, обращаемого обычно к богам. Он видел в глазах Устада любовь, слышал в его голосе любовь, и ощущал, как ответной волной всепоглощающей любви смывает все его обиды и страдания.

- Слушайте, мюриды мои! Я подтверждаю истинность всего, что вам говорил сейчас Насими, оглашаю его слияние с Великой и Вечной цепью и говорю ему: Мархаба!

Насими понял.

- Еще одна завеса пала с лица Хакка и еще одна тайна раскрыта. Я ощущал это смутно, но окончательно убедился: безмерность Насими - не изъян и не признак несовершенства. Ибо для бога нет границ. Учение наше не признает границ для познания, и для человека, который всемогущ и способен вести караван по пути познания, не может быть границ!

Озноб прошел по телу всемогущего, из глаз его на янтарно-желтые впалые щеки скатились две крупные слезы... Слишком тяжким и долгим был путь к признанию, чтобы в миг победы не ощутить себя вдруг обессиленным. Но тоже всего на миг. Внутри с новой силой закипало счастье, грозовой шквал счастья от сознания бесконечной свободы духа и безграничности познания.

Фазл еще говорил, а Насими, нарушив правила приличия, бросился к Фатьме и стиснул ее в объятиях.

- Конец! Конец твоим мучениям, родная! - говорил он, обнимая ее.

Но его совершенноликая оставалась холодной и бесчувственной, она вроде бы и не понимала, кто обнимает ее. Насими словно бы обнимал бестрепетный камень, и жуткий холод пронзил все его существо, потому что ответом на холод было не отчаяние, а равнодушие, смешанное с жалостью. Любовь умерла. Ощущая это всем своим существом, хоть и не до конца еще осознавая, он, обняв Фатьму за плечи, повел ее вверх, на бугор, и обнял их вместе - свою безжизненную любовь и своего Устада. И, обнимая их, понял окончательно, что вся любовь его, вся буря чувств принадлежит отныне одному Устаду, к нему же обратил родившееся в клокотании сердечном слова:

- Фазл мой! Вечность моя! Мой пророк и все мое достояние в обоих мирах! (Два мира, по учению хуруфитов, - мир физического существования и мир существования Вечного духа в Великой цепи - ред.). Моя Вселенная! Высокая любовь к тебе сжигает мне нутро, эй, человеко-бог и богочеловек! Ты один мне отец и мать, брат и сестра!

Мюриды плакали: Насими пронзил их шквалом горести и радости, торжества и страдания; лица их были просветлены.

Затем все произошло с невероятной скоростью. Фазл, справившись с охватившим его волнением, приготовился было обратиться к мюридам и, препоручив их Насими, а им - Насими, проститься и отправиться наконец в назначенный ему путь, как внезапно услышал голос Насими, доносившийся из людской гущи:

Град совершенства, я ль тебя узрю?

Но сущностью своей так удивлю:

Сокровища сокрыты в человеке,

Я человека в нем и бога сотворю.

Потом голос его, отдаляясь, дошел с дороги, ведущей в Шемаху сквозь мелколесное ущелье, и рубаи его, отражаясь от косогоров, разносились средь невысоких гор.

- Мотылек мой летит в огонь! В огонь! - крикнул Фазл. - Верните его! Верните! - повторял он.

Гасиды, бросившись за Насими, вернулись и доложили, что внизу на скрещении дорог от Малхама и военной крепости Насими встретился с Дервишем Гаджи, и они вместе последовали в Шемаху.

Из груди Фазла вырвался протяжный стон. Как можно было надеяться, что он послушается и вернется теперь, когда наконец получил право на безмерность, которой всегда так раздражал халифов?

Фазл растерянно огляделся и в отчаянии протянул руки к дочери, ища у нее сочувствия и помощи. И услышал за спиной обращенный к нему голос Юсифа:

- Оставь наследницу, У стад!

Фазл быстро оглянулся и поразился самообладанию и вольности человека, которого он давеча не удостоил словом.

- Сеид обречен! Если он выйдет цел из вражьего стана, его прикончат халифы! - сказал Юсиф со злобной убежденностью.

Фазл, ужаснувшись чуждости и откровенной враждебности этого человека, смотрел на него как на незнакомца.

- Уходи!.. - еле слышно выговорил он. - Ты не можешь отныне оставаться с нами. Уходи!.. - И вдруг закричал: - Прочь с моих глаз! Ты падаль! Нутро твое прогнило! Ступай вон из среды мюридов! Удались от Хакка! - Фазл узрел сейчас связь между той страшной болезнью, которую усмотрел в любви своих мюридов, готовых во имя этой любви взяться за мечи, и откровенной злобой Юсифа. - Ты поддался властолюбию и, лицемерно назвавшись Дервишем Ватином, обратил против меня верность моих мюридов. Я стерпел это. Но ты оказался на позиции Дива, и злобы твоей я не стерплю!..

Юсиф спустился с бугра и пошел вниз по ущелью. Вслед ему доносился разгневанный голос Фазла:;

- Твоя злоба против Насими - это злоба против совершенства! Но она бессильна против ангельской чистоты Насими! Ступай и задохнись в своей злобе! Сгори в пламени своего ада!

Гнев Хакка гнал Юсифа, но он бил и по мюридам. Опечаленные от прозрения, они жались от стыда и прятали друг от друга глаза. И когда гасиды сообщили, что Юсиф удалился и исчез из виду, мюриды, ощущая и свою долю вины за проклятье Хакка и окончательный разрыв, совсем сникли. Но и Фазл, проклявший его и изгнавший, после сообщения гасидов вдруг изменился в лице, тяжело опустился на землю и, обхватив колени, низко склонил голову.

Мюриды, замерев в ожидании, стояли вокруг бугра, на котором он сидел, но Фазл не поднимал головы.

Трагедия шейха Фазлуллаха Джалаледдина Найми достигла кульминации: семеро его халифов отвернулись от него, восьмой исчез бесследно, девятый же, в котором так чудесно проявился Вечный дух Хакка, вместо того чтобы беречь его и продолжить Великую цепь, воспользовавшись правом безмерности, пошел во вражеский стан на верную гибель. Никогда шейх Фазлуллах не был так одинок, как сейчас, в окружении многолюдного сборища мюридов.

ПРЕД ЛИЦОМ ДИВА

16

Весть о том, что эмир Тимур идет войной на Ширван, предполагал ширваншах Ибрагим, в значительной степени вызвана намерением Тимура запустить руку в казну союзника, вынудить его к новым дарам и подношениям, ибо, судя по всему, добро, награбленное в Багдадском походе, уже прожито и Тимуру нечем платить и не на что содержать свою огромную армию, привыкшую помимо ежемесячного жалованья регулярно получать наградные. Проведя несколько' месяцев в Армении, Нахичевани и Шабране без грабежей и трофеев, он, конечно же, издержался, а возможно, и возсе разорился. Со слов Амина Махрама, который получал от хуруфитов сведения, передаваемые тайным мюридом из стана Тимура, даже верные союзники эмира в Мавераннахре и Хорезме живут в вечном перед ним страхе, потому что с целью поживиться он инспирирует измену и требует выкупа. Так эмир Тимур изыскивает возможность платить своим воинам в периоды без войн и грабежей. Кара Юсиф Каракоюнлу, пострадав когда-то от вероломства эмира Тимура, оттого и отвернулся от него, объединился с султаном Ахмедом Джелаири и, приняв учение хуруфи, стал опаснейшим врагом Мираншахова улуса. По этой же причине врагом ему стал Тохтамыш-хан, когда-то верный и сильный союзник, которому сам Тимур помогал в свое время завладеть золотоордынским троном; теперь же он во главе своей девяностотысячной легкой конницы то и дело встревает на пути Тимура, грабит города, отрезает пути к наступлению и отступлению и вынуждает сиднем сидеть в лагере и проедать последнее.

У повелителя семисоттысячной победоносной армии первейшей заботой, было накормить и ублажить свою армию.

Кроме регулярной личной трехсоттысячной конницы эмир Тимур во времена походов выплачивал также содержание армиям своих сыновей, внуков, родичей и эмиров, набранных из скотоводов и земледельцев, с первого и до последнего дня похода, пока воины не вернутся в свои жилища, на свои пастбища и поля. Каждому воину в начале месяца выплачивалась стоимость двух коней, десятникам, сотникам и тысячникам соответственно в пять, десять и пятнадцать раз более. Расходы на месячное содержание армии составляли содержимое целой казны.

Из донесений того же тайного мюрида Амин Махрам знал, что, несмотря на жестокость эмиров, ежедневно забивавших плетьми насмерть воинов, трех-четырехмесячная задержка платы жалованья вызывала повальное бегство из армии.

Двадцать пять лет тому назад, едва захватив у узбеков Самарканд и покинув его под натиском врага, Тимур, спрятавшись со своей армией в горах, однажды утром проснулся и увидел возле себя только отцовских воинов из племени джагатаев да человек пятьдесят воинов из армии своего главного союзника Гусейн-хана. На другое утро и тех не оказалось с ним, осталось всего несколько сотников. И тогда-то, впервые положив платить ежемесячно жалованье стоимостью в два коня, Тимур стал разбойничать на дорогах, грабить караваны, привлекать в свои отряды каждого встречного-поперечного и щедро выплачивать им содержание и наградные, чтобы заново взять Самарканд... Тимур мог задержать жалованье на месяц, два, три. Воины, восторженно почитавшие завоевателя, "силою одного ягненка покорившего Исфаган", случалось, не теряли терпения и по четыре-пять месяцев, но наступал день в лагере, когда смолкали вдруг все разговоры и сторожевые отряды, состоящие из людей, близких эмиру Тимуру и его эмирам, перекрывали все пути-дороги, но в тяжелой ночной тишине то там, то сям неизбежно раздавался цокот копыт очередного беглеца, и армия начинала таять на глазах.

Ширваншаху Ибрагиму было совершенно ясно, что опора царства эмира самаркандского, наводящего ужас на весь свет, стоит на золоте, и коль скоро золото тает, опора начинает шататься. Потому-то время от времени жалованье стоимостью в двух коней возрастало вдруг до стоимости четырех, а раны багадуров, избитых в кровь Мираншахом, исцелялись золотом. Даже войскам, семь лет терпящим поражение за поражением, Тимур выплатил жалованье и награды. Завоеватель, ограбивший мир, разорен, это ясно, и поэтому он примет караван с казною Кесранидов, которая нетронутой хранилась двести тридцать лет и которую Ибрагим всю до последнего динара посылал своему могущественному союзнику и повелителю.

Обо всем этом раздумывал Ибрагим, приближаясь к Шабрану на белом коне впереди каравана, размеренно ступавшего, растянувшись по узким извилистым горным тропкам, среди крутых, почти отвесных скал. А не было ли известно Тимуру, что в Гюлистанском казнохранилище вот уже двести тридцать лет хранится в глубочайшей тайне от корыстных взоров богатейшая, редкостная казна? И не на нее ли он рассчитывал, когда в прошлом году, пренебрегши донесениями Мираншаха о Ширване как очаге хуруфизма, пошел на мировую с союзником, ограничившись повелением: "Пусть шах проявит свое отношение к хуруфитам, которым покровительствует, удовлетворит моего наследника, а потом придет на встречу со мной"? Не для того ли он явил милость, чтобы усилить в Ибрагиме чувство вины и заставить смыть ее пожертвованием редкостных сокровищ?

Эта мысль внушала уверенность в счастливом исходе. Ибрагим упокоился. Он никогда не был падок на золото. Старый кази Баязид и гаджи Нейматуллах упрекали его в расточительстве, когда он отсыпал десять тысяч динар поэту Кати-би, воспевшему глашатая мира, шаха-землепашца, и бессчетно осыпал золотом его друзей-собутыльников, поэтов и ученых. В ответ на упреки своего визиря и купеческого главы Ибрагим, положив руку на толстую книгу - ведомость недвижимой казны, в которой значились ежегодные доходы от червоводен, дающих двадцать тысяч харваров (Xарвар - двадцать пудов - ред.) шелка-сырца, от тридцати тысяч бурдюков с нефтью и от изделии ремесленных мастерских, говорил со смехом: "Шаху такой страны нельзя не быть расточительным".

Он был щедр. А ради безопасности и благополучия своего государства готов был, если понадобится, кроме наследия Кесранидов, которое вез в Шабран, отдать и свою чистую, неделимую казну. Ибо страна пятидесяти городов, шахом которой он видел себя в помыслах, с Тебризом - всемирной ярмаркой в центре, способна накормить мир. Он рад был избавиться и избавить страну от кровопролития ценою накопленных сокровищ и пытался представить себе, какой будет встреча в лагере.

На последнем перевале шаха встретил белоконный отряд охраны, и в сопровождении сотников, отделившихся от отряда, и нескольких эмиров, выехавших ему навстречу, Ибрагим спустился в долину, из которой виднелся лагерь личной конницы эмира Тимура, окруженный тремя рядами глубоких рвов. Вид их еще более вселил надежды в ширваншаха. "Раз сидит между рвами, стало быть, врагов опасается, а раз опасается, то пойдет на мировую", - подумал он.

Начало каравана уже вступило в лагерь, конец же еще змеился по тропинке на косогоре. Ибрагим, спешившись на площадке меж десятков шатров, не дожидаясь приглашения в Белый шатер, дал знак гуламам разгружать вьюки, а сам вместе с кази Баязидом, отделившись от свиты, отошел в сторону, чтобы понаблюдать за поведением тимуридов. Гуламы снимали бесчисленные сундуки, ставили наземь, открывали их, и при виде золота и серебра, драгоценных камней, златотканых материй, атласа, тафты, бархата, тонких су кон, рулонами расстилаемых на траве, эмиры счастливо щурились и причмокивали: ограбившие полмира, они не видывали такой роскоши и красоты.

Эмир Гыймаз, не удостаивавший шаха дружеским словом, источая желчь и яд даже когда, приезжая, из Нахичевани в Шемаху, сидел за трапезой в Гюлистанском дворце, сейчас первым подошел к нему.

- Ты - океан щедрости, шах! - сказал он.

За ним, зачарованные богатыми дарами, к шаху с изъявлениями хвалы подошли и другие эмиры и темники. Ибрагима, красивого, синеглазого, золотоволосого и золотобородого, изысканно одетого и привычного к умным и тонким беседам с учеными и поэтами, обогатившего себе ум и душу знанием поэзии Фирдоуси, Низами, Хагани, Ширвани, Абул-Улы Ширвани, Фелеки Ширвани, окружили грубые, обутые в грязные сапоги, пропахшие с ног до разноцветных перьев на головных уборах дымом костров, конским потом, предельно чуждые ему люди.

Прикрыв ресницами глаза, шах, стоя со спокойным достоинством, не очень и слушал грубые шутки и плохо скрытую алчность в словах змиров; внимание его было сосредоточено на стоящем в центре стана Белом шатре, украшенном золотой бутой.

Лишь по возвращении в Шемаху Ибрагим попытается восстановить в памяти, о чем говорили эмиры в стане, окруженном тройными рвами.

- Вот уже семь лет, как мы пытаемся взять Алинджу, чтобы захватить казну, переправленную туда азербайджанскими правителями, шах же безо всяких усилий раздобыл казну пророка Сулеймана! - ядовито сказал эмир Гыймаз.

- Но если шах владеет казной Сулеймана, то где же у шаха трон Сулеймана? спросил другой эмир.

- Он отдал трон Фазлуллаху! - раздался голос со стороны.

Ибрагим тотчас узнал пронзительный голос Тимура, хотя со времени их встречи прошло около восьми лет.

Появление Тимура из-за шатров было внезапным.

Уверенность, согревавшая Ибрагиму сердце в пути, вмиг погасла; пренебрежение ритуалом встречи после восьмилетнего перерыва, то, что Тимур не пригласил его в Белый шатер и так резко заявил: "Он отдал трон Фазлуллаху!" все это не обещало ничего хорошего.

Высокий, с огненной короткой остроконечной бородкой, орлиным носом и орлиными глазами, он шел в сопровождении девяти багадуров-джагатаев, по трое справа, слева и сзади, приволакивая правую ногу и с подрагиванием приставляя ее к левой. Ибрагим из-под длинных ресниц внимательно разглядел худобу и сухость его тела в легком голубом халате и молочно-белых шелковых штанах, горбинку его длинного носа, устремленные вперед глаза, в ужасающей неподвижности которых застыла телесная боль, и вдруг ощутил, как волной прошел по телу озноб.

Кази Баязид, стоя от шаха справа и на шаг позади, и вместе с ним вся свита с надеждой смотрели на Ибрагима.

По мере того как Тимур, подпрыгивая, приближался шаг за шагом, Ибрагим чувствовал, как из-под чалмы на шею ему стекают капли холодного пота. Что с ним? Разве он не тот самый Ибрагим, который некогда сказал со спокойным достоинством: "Сверх даров я принес тебе свою голову"? Он готов был закричать. Выругав себя мысленно грубым словом, он несколько успокоился, и ему достало мужества не поклониться Тимуру. По легкому движению, пробежавшему по гуламам и аскерхасам, он понял, что они ждали, как поступит шах при приближении эмира Тимура, и, несмотря на отчаянное положение, горды им. Если бы Ибрагим оглянулся на старого кази Баязида, то увидел бы в глазах его слезы. Но внимание его было приковано к Тимуру. В отличие от своих эмиров он ограничился тем, что краешком глаза покосился на золотое сияние разложенных сокровищ.

В лагере стояла такая глубокая тишина, что, кроме одышки повелителя и собственного дыхания, Ибрагим ничего не слышал.

Если отдал трон Фазлуллаху, то, значит, уже не шах? А если не шах, то, значит, и не союзник отныне?

Ибрагим протянул руку к красному тростниковому пеналу за кушаком кази Баязида. В пенале хранилась бумага с решением халифов о сдаче Фазла за семью их подписями. Текст был написан символическим хуруфитским языком, но писанное рукою гаджи Фиридуна "вернувшись в Шемаху, сдастся" и подписи халифов проясняли суть дела.

Ибрагим достал из пенала бумагу и шагнул навстречу повелителю.

Но Тимур, разгневанный тем, что провинившийся союзник смеет шевелиться, поднялся вдруг на здоровой левой ноге, удлинившись почти на голову, и зловеще спросил:

- Что тяжелей - твоя казна иль голова Фазлуллаха?

Ибрагим показал ему приговор.

- Смысл этой бумаги тяжелей и того, и другого, шахиншах! В среде твоих врагов раскол. Халифы бежали. Возле Фазлуллаха остались лишь двое: Насими и Юсиф. Но и меж ними вражда. Еретик не сегодня завтра будет арестован. Если шахиншах требует его голову - я пошлю.

Тимур даже не взглянул на бумагу.

- Твой ответ неудовлетворителен, шах! Голова Фазлуллаха тяжелее твоей казны, потому что у него не одна голова. Сто тысяч голов в Ширване у того окаянного!

Этого-то Ибрагим страшился больше всего: Тимур требовал истребить хуруфитов под корень. Уничтожить хуруфитов в Ширване - навсегда распроститься с мечтой о едином царстве пятидесяти городов. Что мог на это ответить Ибрагим?

После ухода халифов Фазлуллах велел мюридам переодеться и рассеяться среди населения, как сказал Ибрагиму гаджи Фиридун. Но открыть это Тимуру, сказать, что хуруфиты смешались с населением и выделить их совершенно невозможно, не значит ли обречь все население Ширвана на расправу?

- Я буду искать их, шахиншах! -теряя мужество, с чувством безысходности сказал Ибрагим и услышал в ответных словах смертный приговор:

- Зачем искать, шах? Разве ширванские ремесленники носят на плечах не голову Фазлуллаха?! И голова твоего наследника - не голова ли того нечестивца?!

У Ибрагима внутри что-то оборвалось. Тимур не смотрел на него, но и не глядя, похоже, видел, как меркнет блеск достоинства его союзника, как оставляют его силы.

Повернувшись на левой пятке, повелитель оглянулся.

- А может, ты и свою голову отдал дьяволу? Ступай подумай. Три дня думай, на четвертый жду ответа! - сказал он.

Потом Ибрагим увидел, как он осматривает казну Кесранидов. Властелин, лечивший раны своих багадуров золотом, ожил среди золота, иссохшая наполовину плоть вроде бы исцелилась, даже хромота не так бросалась в глаза.

Ибрагим и его свита ни живы ни мертвы вышли из лагеря, перешли за рвы и сели там на коней.

Из всего сопровождения только гуламы выказывали признаки жизни. Не сев на коней, они поднимались пеши и все кружили на высоком и долгом подъеме вокруг Ибрагима, подавая ему то шербет, то ключевой воды.

Поднявшись на гребень горы, Ибрагим натянул повод, придерживая коня, повернулся в седле и оглянулся назад - на Белый шатер па взгорке и темные силуэты, копошащиеся а золотом, еще более усиленном солнечными лучами сиянии. Он не чувствовал ничего, кроме ненависти, охватившей все его существо. Сердце его готово было разорваться от этой ненависти, а он должен по-прежнему выказывать верность и во имя спасения своего наследника и своей власти заплатить головою Фазлуллаха и своего аснафа, с которым связаны все его помыслы и надежды, весь смысл его жизни и государственной деятельности.

Разгруженный караван, оставив драгоценный, груз, с трудом, как если бы был гружен вдвое тяжелее против прежнего, взбирался по подъему. Кази Баязид, забыв, как во внезапном помрачении разума, свое место справа и на шаг позади шаха, ехал, передав поводья своего коня гуламам, с опущенной и заметно трясущейся головой и растрепанной бородой. Аскерхасы и багадуры, перемешавшись и не соблюдая строя, растянулись справа и слева по косогорам, как воины побежденной, бесславной армии. Глава купцов гаджи Нейматуллах двигался где-то справа от каравана. Вельможи выглядели понуро. Эта разбросанность и безнадежность и подстегнули Ибрагима, и, выхватив из-за голенища сапога свой кнут, он хлестнул коня. С гребня гор прокатился по ущелью резкий свист, как если б стрела просвистела и ударилась о скалу, - гневный звук возмущенного и молниеносного движения Ибрагима. Как ни опасна была эта бешеная скачка по узкой, как запястье, тропе между скальным отвесом и бездонной пропастью, Ибрагим не останавливался; в пологих местах он ветром проносился мимо путейцев - служителей каравансараев, вышедших встретить его, ведя в поводу лошадей для смены.

Проделав за день трехдневный путь, Ибрагим загнал своего любимого белого коня и, не испытав ни малейшего сожаления, велел поставить себе шатер на цветущем лугу на склоне горы, с которого в закатном желтом свете виднелась Шемаха. Он не мог так бесславно вернуться во дворец Гюлистан.

Ибрагим призвал пред свои очи пятерых своих подданных.

Первым был гаджи Нейматуллах.

В ту ночь, когда они выезжали из Шемахи в Шабран, глава купцов подъехал к ширваншаху и, пожаловавшись на смуты, из-за которых караванные пути закрыты, а доходами от продажи соли и нефти в самом Ширване казну не пополнить, предложил огласить по стране, что шах-землепашец всю свою казну до последнего динара отдал эмиру Тимуру, и объявить аваризат - чрезвычайный налог. Ибо выметенная дочиста казна может быть пополнена лишь руками подданных, и в первую голову аснафа. Ибрагим резко отверг предложение гаджи Нейматуллаха, гневно напомнив, что не для того он отменил такие налоги Кесранидов, как гоналга - гостевой, итлахак - для непредвиденных расходов, шылтагат - для бросания на ветер, чтобы возродить их сейчас.

Из всех налогов Кесранидов аваризат, посредством которого, объявив чрезвычайное положение, в любое время можно было ограбить подданных, был самым гнетущим, а Ибрагим не допускал в своем правлении ничего, что хотя бы отдаленно напоминало тиранию Кесранидов.

Сейчас же, едва гаджи Нейматуллах, запыхавшись, предстал в шатре перед шахом, Ибрагим, не давая ему отдышаться, сказал:

- Это катастрофа, гаджи! Объяви аваризат!

Гаджи Нейматуллах, растерянный и изумленный, выпучил глаза на шаха. Но Ибрагим ничего не стал объяснять ему.

- Не спрашивай ни о чем! Так надо! В течение двух дней мои подданные должны внести свои пожертвования в мою казну! - И, отпустив главу купцов, велел тотчас звать кази Баязида.

Ибрагиму не сиделось. Он говорил с визирем, ходя взад-вперед по шатру, и даже напряженность в голосе выдавала его нетерпение.

- К тебе у меня тайное поручение, кази, - сказал он. - С завтрашнего утра в Гюлистанский дворец со всего Ширвана начнут стекаться подданные. Из самой Шемахи только придут двадцать тысяч аснафов и десять тысяч прочих подданных, вот и считай, сколько их всего пройдет передо мной. И как мы ни справедливы и доброжелательны, нет нужды говорить, что в сотне добрых ширванцев может пройти один враг. Потому немедленно езжай во дворец, пиши указ, прочти его тайно всем квартальным старостам, базарным смотрителям, миршабам и сторожам всех шести городских ворот. По указу, все мои подданные перед входом в город должны быть обезоружены. Прочитав всем указ, сожги его собственноручно. Не спрашивай! предупредил он вопрос, готовый было сорваться у старого визиря. - Так нужно! Ни клинка не оставить им! - И, отпустив визиря, велел звать гаджи Фиридуна.

С этим сановником, получившим из рук Фазлуллаха хиргу мюрида и имя Дервиша Гаджи, разговор ожидался нелегкий, но Ибрагим начал без предисловий:

- Встреча в назначенном месте не состоится, гаджи! Встретив Фазлуллаха, ты отведешь его сразу во дворец. Но это половина дела. В момент сдачи Фазлуллаха его мюриды должны быть в Шемахе.

Гаджи Фиридун все понял, его губы и подбородок задрожали.

Ибрагим, увидев это, посуровел.

- Ты приведешь мюридов, гаджи! И отряд сделает свое дело! - сказал он.

Гаджи Фиридун пал ему в ноги.

- Не проливай кровь скитальцев, шах мой! У нас есть срок! За три отпущенных нам дня Фазл найдет какой-нибудь выход! Не теряй терпения, шах мой! Смилуйся, не теряй терпения!

Ибрагим опустил ресницы. Лицо его окаменело. Хлопнув в ладоши, он велел звать шейха Азама.

Но гаджи Фиридун не хотел уходить.

Как во всех ширванских городах, в ремесленных кварталах Баку кроме хуруфитов были тайные суфийские секты, и среди прочих секты нейматуллахийа и гейдарийа. Скрываясь еще со времен известной своей жестокостью династии Аббасидов (Аббасиды - династия халифов (VIII-XIII вв.) - ред.) от преследований, они разошлись по свету, удаляясь от родных очагов в Сирии и Ираке, и по мере удаления все больше отдалялись от первоначальных своих воззрений. Как все очень старые и замкнутые секты, они уже ничем, кроме внутренней борьбы и распрей, не занимались. Со слов поверенного Фазла мовланы Таджэддина, которого гаджи Фиридун укрывал в мечети своей бакинской резиденции, держа его в должности гатиба (Гатиб - духовная должность - ред.), он знал, что мюриды обеих сект повсюду в Иране и Азербайджане отказались от своих прежних воззрений и приняли учение Фазла. Какими были прежние их воззрения, тем гаджи Фиридун не интересовался. Тайные секты, бывшие как бы в плену у тайных, а иногда и вовсе вымышленных имамов, были несведущи в делах мира и времени и своей ограниченностью чужды гаджи Фиридуну.

По утрам, когда с лязгом открывались железные ворота трехстенной крепости, четвертой своей стороной открытой к морю, гаджи Фиридун поднимался на башню своей бакинской резиденции, расположенной на самом высоком месте, и обозревал свои владения: оливковые сады, виноградники, шафранное поле, сверкающие в лучах восходящего солнца нефтяные озера, тускло отсвечивающие соляные копи, караваны верблюдов, лошадей и мулов, впряженных в арбы, выходящие из Баку и растекающиеся по дорогам, па рыбацкие лодки, возвращающиеся после ночной ловли в открытом море в гавань, и па предмет своей гордости, смешанной в последнее время с тревогой, - корабли дальнего плавания из железного дереза, крепленные без единого гвоздя. Из-за смут и разбоя корабли не могли ходить в море, поэтому их вытащили на берег и, обильно смазав черной нефтью, поставили бок о бок до лучших времен. Поглядев на бездельно стоящие корабли, гаджи Фирндун спускался к себе и, вызвав мовлану Таджэддина, выспрашивал и выслушивал все новости прошедшего дня, которые со всех концов мира стекались в резиденцию Фазла.

Устройство дел в мире зависело от Фазла-Хакка, в это гаджи Фиридун давно уверовал, потому то охотно помогал хуруфитам чем мог. Отдельные секты его не интересовали, в них он не видел спасения.

Но в одном из недавних споров со своим старшим братом гаджи Нейматуллахом, часто наезжавшим в Баку, чтобы, как он говорил, разузнать о противоречиях в среде хуруфитов, гаджи Фиридун узнал совершенно неожиданные вещи о нейматуллахидах и гейдаридах.

На вопрос гаджи Нейматуллаха о том, что если брат его гаджи Фиридун так печется о хуруфитах и считает себя защитником сект, то почему бы ему не взять под опеку и последователей хазрата Али - нейматуллахидов и гейдаридов, он ответил: "На что они мне надобны?"

"Они надобны шаху и мне", - сказал гаджи Нейматуллах и рассказал, взяв слово с брата не разглашать тайну, что второе свое имя, Нейматуллах, он получил по предложению нейматуллахидов от самого шемахинского муфтия, предшественника шейха Азама. Во времена Кесранидов по указанию Кей-Кавуса, а затем Хушенка и по инициативе муфтия глава ширванских купцов становился покровителем нейматуллахидов и гейдаридов. Последние же в дни волнений ремесленного сословия выходили на базарные площади и начинали взаимно обвинять и оскорблять друг друга. Нейматуллахиды обвиняли гейдаридов в подстрекательстве к смутам и протестам против Кесранидов; гейдариды же обвиняли нейматуллахидов в продажности, в получении взяток из шахской казны, и в этом видели причину, почему они не требуют отмены двадцати пяти разорительных налогов. В распре к нейматуллахидам примыкали ремесленники, торговцы и мелкие чиновники- сторонники союза и мирных переговоров с шахом, к гейдаридам же - сторонники меча и силы. И когда обе стороны, передравшись, заливали площади кровью, то миршабы, - старосты и базарные смотрители арестовывали самых авторитетных устабаши и мушрифов (Мушриф - казначей и счетовод - ред.) и засылали на их должность к ремесленникам людей, угодных шаху. На этих искусственно создаваемых погромах и арестах и держалась власть Кесранидов.

Гаджи Нейматуллах заверял брата, что если бы он, глава купцов и покровитель сект, не прислушивался к настроениям аснафа и не провоцировал погромы, то трон Хушенка рухнул бы в первый же год и вместо Ибрагима у власти оказался бы кто-нибудь из тех же Кесранидов и, таким образом, царствование персов продлилось бы на неопределенное время. Организуя погромы и увеличивая ненависть населения к чуждой династии древних персов, он тем самым облегчил и расчистил Ибрагиму путь к ширванскому трону. Но сейчас наступили такие времена, что Ибрагим, подобно Хушенку, должен пролить кровь, чтобы сохранить царство. Пролитой кровью он завоюет себе оправдание в глазах Тимура и вернет себе его доверие. К тому же давно пора сломить могущество Фазлуллаха и вернуть хуруфитов в прежнее, зависимое от шаха положение.

Гаджи Фиридун впервые в жизни видел своего брата - весельчака и многоженца - таким серьезным и озабоченным. Гаджи Нейматуллах, заметив изумление во взгляде брата, рассмеялся с прежней беззаботностью: "Эй ты, ангелоподобный дервиш Фазлуллаха, не дива ли ты углядел во мне?" Гаджи Фиридун на самом деле видел в своем брате дива, и который притязает на то, чтобы все ангелоподобные на земле неизбежно приносились в жертву дивам ради укрепления их власти над миром.

Гаджи Нейматуллах советовал младшему брату не поддаваться чарам мечтательных легенд Фазлуллаха и во имя спасения своего шаха помочь ему разобраться в разногласиях среди хуруфитов..

Так гаджи Фиридун узнал до конца своего родного старшего брата, который некогда водил его, юношу, в далекую Аравию в паломничество, просветил его и сдружил с потомком Манучехра, будущим шахом-землепашцем, назначившим его впоследствии правителем Баку и председателем моря и всех его плодов. И с присущей ему искренностью и простосердечием гаджи Фиридун сказал своему старшему брату: "Раз уж я прозрел тебя таким, то отныне во имя спасения моего шаха буду еще крепче держаться за полу Фазлуллаха".

Спустя несколько дней после этого разговора наследник Гёвхаршах послал к гаджи Фиридуну гонца с сообщением, что на площади перед шахской мечетью в Шемахе появились неизвестные люди в белых саванах поверх одежды в знак джахада - священной войны и со словами: "Мы хорошо знаем неверных, мы расправимся с ними!" - потребовали оружия. Гаджи Фиридун тотчас понял, что отряд этот - дело рук брата. Не добившись от него толку, гаджн Нейматуллах, по-видимому, разыскал своих старых знакомых нейматуллахидов и с их помощью собрал отряд.

И слова Ибрагима: "Отряд сделает свое дело", к великому ужасу и горю гаджи Фиридуна, убедили его в причастности шаха к подготовке кровавого погрома.

Но гаджи Фиридун не мог поверить, чтобы любимый шах так же холодно и жестоко относился к мюридам Фазлуллаха, как в свое время Хушенк относился к нейматуллахидам и гейдаридам, и поэтому с надеждой умолял шаха: "Не проливай крови скитальцев, мой шах!"

Но когда в проеме шатра забелела чалма шейха Азама, Ибрагим чуть не силою прогнал его и, не придавая ни малейшего значения потрясению, которому подверг верного своего слугу и подданного, призвал к себе шейха. Обычно внимательный к настроениям своих подданных, особенно же к верному гаджи Фиридуну, который с его ведома и благословения стал дервишем Фазлуллаха, Ибрагим всецело занят был сейчас заботами отпущенного ему трехдневного срока, и одна из тех забот составляла предмет его разговора с садраддином. Не допуская и мысли, что гаджи Фиридун может не выполнить порученного ему дела, Ибрагим предложил шейху Азаму сесть и, как ни торопился, повел речь издалека:

- Тебе ведомо, шейх, что в прошлом году до Мираншаха и Тимура дошли вести о хуруфитах и что шахиншах послал мне наказ проявить действием свое отношение к еретикам, в котором упрекал в покровительстве им. Ты знаешь также, что в ответ я написал, что держу хуруфитов не под крылом, а в клетке, и жду, когда наследник Мираншах обнаружит в девяти городах своего усула девять очагов хуруфизма, чтобы захлопнуть дверцу клетки. Вместо того чтобы с умом и смыслом заняться порученным ему повелителем делом, Мираншах стал разрушать мечети, предавать мечу безвинных правоверных мусульман, а потом в лютые морозы и снегопады прислал мне гонца с требованием схватить Фазлуллаха и отослать к нему. Я склонил голову и перед этим неразумным требованием и ответил, что вот наступит весна, арестуем и пришлем. Завтра я выполню свое обещание, шейх. Завтра в Шемаху сойдутся все мои подданные, я арестую еретика и захлопну дверцу клетки.

Но ты должен знать, шейх, что ни у меня, ни у тебя, ни у Мираншаха нет полномочий трогать его. По велению шахиншаха он будет казнен в Нахичевани в виду крепости Алинджа, и, значит, до смертного своего часа будет пребывать во власти повелителя, который и назначит ему род казни. Что же касается его мюридов, то тебе известно, шейх, что сам шахиншах не поднимет на них меча. Я тоже не подниму на них руки, шейх. Потому, что они тоже говорят от имени бога! Чистосердечно признаюсь, что я плохо разбираюсь, где правоверный, а где еретик. Но ты божий человек, я знал это еще тогда, когда, ты исцелял больных в Малхаме, и поэтому, обезоружив всех своих подданных, я передам тебе оружие, и ты собственноручно вооружишь отряд, стоящий в твоей резиденции. Доведи до конца религиозную распрю и не упрекай меня за невмешательство в это дело!

Ибрагим видел, как напрягаются лиловые прожилки на мертвенно-бледном костистом лице шейха. Со слов своих ученых и вельмож, с которыми Ибрагим часто беседовал в покое уединения, он знал, что шейх Азам, раздав черные хирги своих мюридов хабаргирам Тимура, кровопийцам с батганами в руках, возмутил шемахинцев и потерял их доверие. Новоявленные мюриды шейха, облаченные официальной властью, ходили по ночам по кварталам аснафа, хватали певцов, певших газели Найми и Насими, обыскивали дома и, найдя белую хиргу и деревянный меч, истязали свои жертвы ржавыми гвоздями и заставляли отцов пить кровь сыновей, а братьев - кровь братьев. Поэтому в среде аснафа этих людей называли черными мюридами, а их главу, шейха Азама, Миргазабом - палачом. Шейх Малхама, исцелявший больные души, умер в утробе новоявленного шейха-палача, и нет надежд на воскрешение, так говорили в среде аснафа, и так со слов их передавали шаху его вельможи и ученые.

Но, увидев возбуждение шейха Азама, Ибрагим насторожился: а не проснулся ли в палаче-миргазабе малхамский шейх-исцелитель? Может быть, шейха возмутило откровенное лицемерие, с каким Ибрагим сказал, что не может разобраться, где правоверный, а где еретик? Или то, что Ибрагим, оговорив свое невмешательство, умывает руки и всю ответственность за кровопролитие перекладывает на плечи садраддина? Раздираемый догадками и соображениями, Ибрагим твердо решил добиться согласия шейха на свое предложение, а в случае несогласия он обвинит его, как тогда, в темнице, при освобождении послов Фазлуллаха, скажет: "Если ты, стоя на страже религии и веры, допустил распространение хуруфизма, а теперь сам же отказываешься разгромить неверных, то кто ты, шейх? Кто ты на деле?" - и сломит.

Но шах зря беспокоился. Ни одно из его предположений не подтвердилось. Услышав из уст шаха: "...я передам тебе оружие, и ты собственноручно вооружишь отряд... Доведи до конца религиозную распрю..." - шейх с напрягшимся лицом воздел глаза к своду шатра и взволнованным криком возблагодарил всевышнего. Потом он просил шаха уведомить его, когда и каким образом заполучит оружие.

Ибрагим, озабоченный общей подготовкой дела, частностей пока не продумал. И, поразмыслив, сказал, провожая шейха к выходу:

- Ты знаешь, шейх, что я никогда не терял осторожности и не допускал непродуманных действий, когда называлось имя всевышнего. Люди, надевшие на себя хирги религии и различных сект, не подвластны мне. Поэтому пусть служители мечети сами снесут тебе в резиденцию все оружие.

Пятым человеком, призванным в шатер пред очи шаха, был принц Гёвхаршах.

Выпроводив шейха Азама и расхаживая в глубине шатра, пытаясь предвидением определить, как все произойдет из задуманного им дела и сумеет ли он вернуть доверие Тимура и одновременно не потерять его у хуруфитов, Ибрагим не заметил, как принц Гёвхаршах вошел в шатер и встал в ожидании.

Увидев же стройного красавца-сына перед собой, шах обнял его и прижал к груди.

- Гёвхар мой! Палачу все ведомо, Гёвхар мой - сказал он.

Обняв сына за шею, он сел и, усадив его рядом, начал рассказывать обо всем, что произошло в стане Тимура, все подробности короткой и бесславной встречи.

- Проклятый палач и меня сделает палачом, Гёвхар мой! - заключил он рассказ о встрече в Шабранском стане, об отпущенном ему трехдневном сроке и, не раскрывая смысла зловещей фразы, переключился на другое... - Ты не можешь более оставаться в Шемахе, Гёвхар мой! - сказал он. - По выходе из шатра, ты немедленно отправишься в Дербент и возглавишь армию. И в случае войны с Тохтамышем, проявив отвагу, докажешь свою верность эмиру Тимуру.

Странная тишина воцарилась после этих слов в шатре. Ибрагим подметил в глазах сына едва уловимую, от него унаследованную всепонимающую усмешку, но поостерегся спросить об ее причинах. Он знал доподлинно, что если не удалить Гевхаршаха из Шемахи на эти два роковых дня, то принц, верующий в Фазла и его Царство справедливости с центром в Тебризе, открыто выступит против погромщиков и тем загубит свою голову и корону отца.. Поэтому Ибрагим и не стал разъяснять своих слов о палаче, который и его сделает палачом, подготовив этим почву для будущего оправдания перед сыном.

Гёвхаршах посмотрел на отца с глубоким спокойствием, так странно противоречащим волнению шаха.

- Дела мои пошли вверх тормашками, шах мой! - сказал он все с той же тонкой и горькой усмешкой. - Во имя служения другу я должен доказать свою верность врагу.

Встав, без позволения он вышел из шатра.

Всеведающий Ибрагим не знал, что сразу же по выходе из шатра состоится встреча Гевхаршаха с гаджи Фиридуном; и самый дорогой его сердцу человек, прежде чем направиться в Дербент, съездит в военную крепость - стан своих багадуров - и препоручит им свое условие служения Хакку, а именно: держать под надзором отряд в Шемахе; другой же верный слуга, возвеличенный и посаженный им правителем Баку, гаджи Фиридун, выедет под Шемаху, чтобы встретить Фазла и лринять повод его коня, и, встретив вместо него Насими, поведает ему обо всем и будет умолять Хакка изыскать выход из создавшегося положения.

Когда Насими, обратившись к гасидам, сказал: "Дайте коня! Мне надобно ехать пред лицо Дива!" - то и гасидам, и бывшему тут Дервишу Гаджи показалось, что они ослышались, очень уж непредвиденным и попросту невозможным показалось им это дервишество. Вернувшись ранней весной из Нахичевани, мовлана Махмуд предупредил дервиша Фааду, который, по повелению Фазла, отвечал за сохранность рыцарей символического меча, о том, что намаз в армии стал крайне опасен, потому что по указу шейха Береке, кроме караульных войск, стан сторожат и люди дервиши Асира и, проверяя, всех, будь то купец, священнослужитель или странник, ведут подозрительных в шатер шейха Береке или его сеидов. Если подозреваемый докажет свою лояльность, отпускают; если ж нет, заклеймив его словом "хуруфит", протыкают ему тело ржавыми гвоздями и посыпают раны солью до тех пор, пока не умрет в муках. Как же в таких условиях возможно дервишество всем известного Насими в армию, да еще пред очи самого Дива?

Гасиды не хотели и не могли поверить в это. Всю ночь, не смыкая глаз, они скакали, сопровождая Насими, высекая искры из-под копыт своих коней, а утром, став у последнего родника на шемахинско-шабранской дороге, развели костер, разогрели окаменевшие чуреки и вяленое мясо и сели за трапезу. И тогда поверенный Фазла среди гасидов, дервиш Фаада, не сдержался и задал вопрос, волновавший всех:

- Ты в самом деле решил идти к Диву, Сеид? Это же безумие!

Насими стоял, устремив взгляд на перевал, за которым был вражеский стан, и водил огненной головешкой по щекам и подбородку; полумесяцы его бровей дрожали мелкой дрожью. Мюриды имели обыкновение легкими прикосновениями огня освобождаться от усталости, горестей, боли и смятения и, изгоняя их из себя, успокаивались. Сеид же, как показалось гасидам, не изгонял, а наполнял свое тело огнем и, отзываясь на эти прикосновения дрожью, все более распрямлялся и напрягался. Непостижимой загадкой было для гасидов бессмысленное самопожертвование человека, который так доказательно опроверг бессмысленность самопожертвования мюридов и отвратил их от него. Теперь же, получив от Дервиша Гаджи сведения о ста тысячах голов и трехдневном сроке, вместо того чтобы остаться с мюридами и предпринять что-то для их спасения, он сам идет на бессмысленную гибель и не считает нужным ответить на вполне законный вопрос поверенного Фазла дервиша Фаады. Гасиды смотрели на Насими с явным осуждением. Но Насими отнюдь не был безучастен ни к вопросу Фаады, ни к осуждающим взглядам гасидов.

Семь лет назад, получив хиргу на ритуальном меджлисе, он прочитал газель, воспевающую священную одежду мужей-героев, и участники меджлиса посоветовали изменить одну строку в той газели: "Муки холода облегчает эта бабочка", ибо, по их мнению, строка эта, в особенности же слово "холод", низводит священное одеяние в вещь для прикрытия тела. Один лишь Фазл был иного мнения: "Сын мой, Сеид Али, сказал не "холод", а "муки холода", а это значит, что он разумеет огонь любви в сердцах мюридов, надевающих мою хиргу".

"Но почему же, возразили участники меджлиса, - там, где другие поэты изощряются в выборе высоких слов для воспевания высокого, Сеид Али берет слова обыкновенные, ничем не примечательные?"

"Но разве единство возвышенного и простого проистекает не из сути нашего учения, дети мои? Я одобряю газель и выражаю свою благодарность!" - сказал Фазл, думая на этом завершить спор.

Но меджлис поэтов и ученых, именуемый меджлисом совершенных, не согласился с ним. "Природа наша не принимает обыденности, Устад! Слово, низводящее священное одеяние до обыкновенной одежды, должно быть стерто", - сказали они.

Уже из этого первого спора явствовало, что даже одно слово может вызвать резкий протест и нетерпимость.

Позже, после таких споров, Насими не раз жаловался своей совершенноликой, что лицо его, зеркало его человеческой сути, разбивают вдребезги камнями непонимания и нетерпимости.

Совершенные члены меджлиса совершенных, забыв о том, что Фазл, называемый богом, есть в то же время человек и, подобно всем, находится на пути познания, обожествляли его и, утверждая, что "все идолы ложны", поклонялись ему, а вместе с ним и всему, что связано с ним, начиная с хирги и кончая деревянным мечом, как идолопоклонники. "Все истины узри в нем и не ищи иной", - говорили они и тем самым закрывали себе и другим путь к познанию. И не по этой ли причине предано забвению главное положение учения, согласно которому все в мире построено на воздействии наивысшего на простейшее, совершенного на невежественное? И не потому ли, что забыто главное положение учения Фазла, никому из совершенных не пришло на ум послать дервиша на намаз пред Дивом и воздействовать на него? И теперь, когда Насими пришел к этой мысли, ему говорят: "Это безумие!" Даже сейчас, когда он получил право на безмерность, они стремятся ограничить его и не могут в такой тяжкий и опасный час, когда решается судьба каравана, обойтись без излишних споров.

И разве вчера вечером не сам дервиш Фаада доставил ему послание мовлана Таджэддина, в котором тот для сведения всех рыцарей символического меча писал со слов Фазла: "Учение наше должно распространяться до тех пор, пока последний правитель на земле не заменит свой меч деревянным символическим мечом. Колебания в караване будут происходить до тех пор, пока все армии в мире не обезоружены и существует опасность и страх. Чтобы терпеть и не допускать ошибок, мои дервиши должны хранить верность единственно истинному оружию священному символическому мечу и, не страшась никого и ничего, проповедовать, дабы доказать ложность идолопоклонничества и единство человечества. Всюду и всегда, во всех обстоятельствах опираться на могущество священного символа и только в нем одном видеть спасение". Память Насими восприняла в себя слова эти сразу и целиком, потому что слова Фазла уже жили в нем, зародившись как результат непрерывных раздумий о судьбах каравана на пути единства.

Выслушав вчера у стен Шемахи вести Дервиша Гаджи, он понял, что погром неотвратим, и тогда-то и решился на намаз перед Дивом.

Так уж трудно понять это дервишу Фааде? Или, быть может, он, как когда-то, снова перешел на позиции халифов и Юсифа?

Насими резким движением отбросил головешку, потер лицо мелким песочком с родникового дна, умылся и, не заметив, что гасиды накрыли для него отдельную скатерть во главе, подсел сбоку, ниже всех, и поверх очага посмотрел в лицо дервишу Фааде.

- Моя решимость свершить намаз перед Дивом - это не безумие, а совершенство, Фаада! - сказал он с укором: протестующие глаза его стали, казалось, еще больше. - Если вернусь жив, расскажу вам о плодах своего намаза, и, надеюсь, вы никогда больше не повторите ошибку халифов и не станете пытаться ограничить меня.

Гасидов ошеломили эти слова. Халиф, с проявившейся в нем волей Хакка, опасался ограничений. Фаада, лицо котрого от постоянной верховой езды на солнце и ветру стало похоже на лицо абиссинца, чуть приметно покраснел.

- Как мы можем ограничить тебя, Сеид? - сказал он. - Если мы когда-то доносили халифам о том, что ты открыто провозглашаешь тайные истины, то это было по неразумению нашему и по приказу халифов. Мы, гасиды, давно поняли, что Фазл углядел в тебе высший дух. А сейчас мы высказываем тебе наши опасения. Всю ночь мы изумленно спрашивали друг друга: зачем это дервишество? Мы знаем смысл и причину самопожертвования Фазла, но какой смысл в гибели Насими? Вот о чем мы думаем. Если бы ты предпринял дервишество в армию, то мы могли бы предположить, что ты намерен разыскать Тайного мюрида и, с его помощью проникнув к наследникам, изучающим нашу правду, попытался поправить дело их руками. Но ты идешь не в армию, ты идешь к Диву! Прости меня, Сеид, и растолкуй: если такое дервишество возможно, то почему сам Фазл ни о чем таком не говорил?

- Потому, что он не знал дервиша, способного воздействовать на Дива, просто и ясно ответил Насими.

- Воздействовать? - изумленно переспросил дервиш Фа-ада. - Ты намерен воздействовать на Дива?

Насими посмотрел на солнце, напоминая о времени, - на продолжение спора у него не оставалось ни времени, ни желания.

- Какое еще может быть у меня намерение? - нетерпеливо спросил он. - Не милости же просить иду к нему!

Фаада медленно обвел взглядом лица своих товарищей, и все гасиды заговорили враз.

- Воздействие на Дива невозможно! У него каменное нутро! Ничто его не поколеблет! - говорили они.

- Не ходи, Сеид! Не губи себя! За три дня срока Фазл найдет какой-нибудь выход, - говорили они.

Ни Фаада, ни товарищи его не сомневались в своей правоте. Воздействовать на чувства Дива было равнозначно тому, чтобы сдвинуть мир с его оси или переменить климат на земле. Но Насими и сам знал это, и не было нужды говорить ему об этом. Всю ночь до утра он лишь о том и думал, как невозможное сделать возможным, и в первую очередь попытался точно и ясно представить себе природу объекта воздействия.

Если воздействие солнца на тела есть несомненная истина и если камень является телом в числе других тел, кто может доказать, что камень не подвержен воздействию? И если замесом и началом всех тел есть творящая частица, постоянно стремящаяся к изменению и размножению, кто поручится, что камень лишен творящего начала и не подвержен колебаниям и переменам? И если Див разослал по улусам ученых, дабы силою слов завоевать уже завоеванное мечом, и, отбросив как ненужную вещь золотой меч наследника Мираншаха, потребовал, чтобы тот постигал науки, то не свидетельство ли это колебаний, начавшихся в Диве? И, наконец, если Фазл собирался, изменив нутро шаха, воздействовать через него на Дива, то не говорит ли это о том, что воздействие на Дива возможно?

Насими еще раз посмотрел на солнце и встал из-за трапезы.

- Слово Хакка и камень озеленит! - сказал он и с этими словами отправился в путь.

Гасиды сникли, в глазах у них светилась печаль послед-вето прощания.

А Насими ушел не простившись. Он сознавал, что теперь, когда он слился с Великой цепью, он навсегда прощается с Устадом, и теперь, когда караван вырван из цепких рук Юсифа и повернут на верный путь, он, возможно, никогда не увидит мюридов, и когда отлучение снято, не свидится с очужавшей вдруг Фатьмой. Но чтобы не поддаться великой печали и не допустить в сердце ничего, кроме решимости озеленить камень, он ушел, ни разу не оглянувшись.

Замкнувшись в мыслях и заботах предстоящего намаза, он не слышал звука собственных шагов, гулко отдававшихся на скалистой тропинке, проложенной за столетия бесчисленными караванами.

Возможно, он был после своего Устада первым на земле человеком, который понимал свою свободу, не как свободу от тирании, а как предназначение провозгласить слово свободы внутри тирании.

Он откроет тайну Хакка и докажет Тимуру, что правители и народы, опирающиеся на учение хуруфи, никогда не поднимут оружия против Тимура, так как видят спасение свое не в мече, поднятом против меча. Первостепенная задача подобрать ключ к нутру Дива. Насими был уверен, что ключ подобран точно, ибо ни в чем сейчас так не нуждается Тимур, засевший в лагере в окружении глубоких рвов, в предощущении постоянно грозящей опасности нападения Ильдрыма Баязида, Кара Юсифа Каракоюнлу, султана Ахмеда Джелаири и мюридов Фазла, с одной стороны, и Тохтамыш-хана - с другой, как в этой истине Хакка. А подобрав ключ и заставив Дива слушать себя, он внедрит в его каменное нутро свои слова о человеке и пророке, о религии и боге, о мече и страхе, слова, отчеканенные, как золото, умелым ювелиром. И как ни разбивались его мысли опасностью, нависшей над головой Фазла и мюридов, и краткостью отпущенного срока, он всю дорогу чеканил и гранил свою проповедь, дабы слова его могли пробить камень. Ему следовало также помнить, что, прежде чем попасть к Диву, он должен будет преодолеть наступление злобной толпы высокосановных сеидов, олицетворяющих ложную веру в "лаилахаиллаллаха", а затем отбиться от шейха Береке и хорошо осведомленного о делах хуруфитов дервиша Асира, любимца эмира Тимура, и не только отбиться, но и поколебать их позиции в глазах Дива.

По их настоянию шейх Азам издал указ, объявляющий Фазла еретиком и вероотступником. Они же во главе с шейхом Береке подписали указ о казни Фазла. И если Див, разослав по улусам ученых и жестоко наказав наследника Мираншаха за учиненные им погромы, сам готовится к погрому, то причиной тому шейх Берете и его сеиды, требующие исполнения всех указов, ибо задержка пробуждает сомнения в мощи "лаилахаиллаллаха". Но даже если ему удастся озеленить камень и поколебать позиции шейха Береке в глазах Дива, указы останутся в силе. Значит, - это вторая задача громадной важности - Насими должен разоблачить формулу "лаилахаиллаллаха" в логове самого "лаилахаиллаллаха". Деяние это тоже из категории невозможных, но он должен сделать невозможное возможным.

Разве не говорили все, что это невозможно, когда много лет назад Фазл в деревне Ханегях близ Алинджи объявил о своем намерении послать дервишей в святые места, дабы начать разоблачение "лаилахаиллаллаха" в его исконных очагах? Никто тогда не поверил в возможность и успех этого дела, кроме одного мовлана Махмуда.

Но, спустя всего три года, когда назрела необходимость переселения в Страну спасения и поверенные Фазла обратились к прихожанам в мечетях с призывом "Кто идет с Яри-Пунханом, пусть встанет на ноги!" - разве не поднялись и не пошли вслед за Фазлом сотни и сотни людей, еще не надевших хирги и не получивших символического меча?

И если нынче, на восьмом году хиджрета - переселения хуруфитов, тысячи и тысячи тюрков, персов, арабов и прочих народов от Самарканда до Анкары, от Тебриза до Багдада и Алеппо отрицают "лаилахаиллаллах", то не превращение ли это невозможного в возможное? И сама мечта человеческая познать вселенную и самого себя во вселенной - не родилась ли она из желания превратить невозможное в возможное? И если способности человека безграничны, то почему невозможно разоблачение "лаилахаиллаллаха" в очаге "лаилахаиллаллаха"?!

Мысли эти привели Насими в состояние такого экстаза, такого парения духа, что, преодолев последний перевал, против которого стоял вражеский стан, он, не ощущая даже адской жары и палящего солнца, которое в это безветренное время меж весною и летом превращало склон горы в кузнечный горн, не заметил дервишей-тимуридов и, погруженный в свои думы, пошел прямо на них. А они выскакивали, как черти, один за другим из скальных расщелин, промытых селевыми потоками, - в отрепьях, с торбами на боку, с батганами в руках, с широкими, плоскими, круглыми, асимметричными лицами, с раскосыми и еще более сузившимися от яркого солнца блестящими, как наконечники стрел, глазками, с грязными, выпирающими из-под лохмотьев раздутыми животами, подвязанные вместо кушаков арканами, с кривыми от верховой езды, короткими крепкими ногами, с тигриной готовностью к прыжку. И, увидев их вдруг во множестве Насими понял, что эти невежды сейчас кинутся на него, как стервятники, заарканят и расправятся с ним, как расправляются с хуруфитами вдали от городов, от ока ремесленного сословия; на куски изрежут ножами его хиргу, надругаются над священным символом, деревянным мечом, и сломают его, сорвут с него бахромчатую шапку, которую у них принято называть "христианской", башмаки и джорабы и поволокут нагого по земле, истыкая тело ржавыми гвоздями. Но что могут причинить ему эти невежды, кроме телесных страданий? И разве, волоча его в стан, они не приволокут его к цели? Чтобы достичь ее, достаточно сохранить сил настолько, чтобы мочь шевелить языком... Всем рыцарям символического меча была присуща способность отрешаться во имя достижения цели на какое-то время от телесных ощущений, и враги, ужасаясь их терпению, говорили обычно: "Это не люди, они не знают боли". Фазл относил мученичество к способностям Хакка, но во времена тирании принятие мук стало делом привычным. Насими не раз терпел побои и истязания, когда толпы невежд, подстрекаемые служителями "лаилахаиллаллаха", бросали в него камнями на базарных площадях, где он произносил свои проповеди, и когда черные мюриды шейха Азама искровенили ему все тело ржавыми гвоздями.

Поэтому, отдав мысленно свое тело в дикие лапы этих невежд и сохраняя и укрепляя в себе волю и дух, он пошел на дервишей-тимуридов, как на бесплотные тени. Но отчего это они застыли и не шевелятся? Узнали его, очевидно. Поняли, что человек в белой хирге - не простой мюрид, случайно сбившийся с пути, а халиф, который своими проповедями колебал устои величественного здания "лаилахаиллаллаха", В блеске еще более сузившихся глаз были изумление и враждебная непримиримость. Но что же они замерли?! Скованы бесстрашием идущего на них халифа? Или еще почему?

Во времена, когда они были свободны от преходящих забот и занимались лишь проповедничеством, Фазл особо следил, чтобы наряду с "Джавиданнамэ" широко распространялись стихи его мюридов-поэтов. В самаркандском очаге Хакка, разожженом мовланой Махмудом, дервиши, не меняя основного словаря и общетюркского строя, приблизили стихи Насими к джагатайскому и туркменскому наречию, но не разъяснили истинного смысла закодированных символов, и, таким образом, газели Насими с нераскрытым истинным значением метафор, распространились как любовные, и о нем сложилось представление как о сладкозвучном, любовном поэте. Посланные в потайной очаг Хакка в Самарканде, газели открыто ходили по рукам на базарах и в караван-сараях, и так как во многих из них такие слова, как джавидан - вечность, кои - быть сему, ярадан творец, хакк - истина, бог, нахакк - неистинный, дин - религия, ахли хакк божий человек, джахил-невежда, див-злой дух, шейтан-черт, воспринимались в их первичном, а не хуруфитском значении, толкующим вечность - как учение, творца - как совершенного человека, хакк - совершенного человеко-бога, ахли-хакка как человека, познавшего истину о себе, дива - как человека пагубных страстей, шейтана - как поборника дива, то стихи эти даже читались в мечетях с минбаров и доходили до резиденций наследников и шейха Береке, а также до дворца эмира Тимура Гюлистан.

Это был первый, подготовительный этап обучения. Внедрив в сознание слова, дервиши-проповедники постепенно раскрывали сложную символику закодированного языка стихов и "Джавиданнамэ" и приобщали людей к истине и свету Хакка. Шейх Береке, узнав, что халиф Фазла Сеид Али Имадеддин и поэт Насими - одно и то же лицо, запретил его стихи, объявив их ересью. Но движение их оказалось неостановимо, и они расходились широко и свободно, пролагая себе путь сами и с помощью рыцарей символического меча. Они начинали свои проповеди в мечетях и святых местах с бейта Насими:

Знай, язык Насими - всем неведом он.

Этот птичий язык знал лишь Соломон...

и толковали его следующим образом. Чтобы стать совершенным, и подобно пророку Сулейману, понимать птичий язык (По преданию, пророк Сулейман (царь Соломон) знал птичий язык; иными словами понимал язык природы - ред.), суть и язык природы, необходимо узнать тайны Хакка, сокрытые в буквах святого Корана, говорили они. Переходя таким образом ко второму этапу обучения, они раскрывали смысл стихов Насими, осиянных Кораном, и утверждали любовь к единому богу, ибо, по их толкованию, Насими не противоречил, а напротив, раскрывал главную мысль Корана, таившуюся в хуруфах - буквах. Обо всем этом Насими не раз слышал от мовлана Махмуда и знал уже о двойственном отношении к нему во вражеской среде. И, удивившись бездействию дервишей, нелепо застывших в тигриных позах готовности к смертельному прыжку, он подумал, что за ненавистью к халифу Фазлуллаха Сеиду Али крылось, быть может, благоговение к сладкозвучному поэту Насими...

Но пока мысль эта пронеслась в мозгу Насими, он уже был заарканен. Минутное замешательство тимуридов, подобное тому, как замирает зверь, прежде чем кинуться на добычу, происходило от их звериной природы и, возможно, от неожиданности. Непростительной наивностью было полагать, что невежды эти, умевшие лишь устрашать мирных людей пронзительными и дикими криками "Йа-гу! йа-гу!", знают хоть одну газель, рубаи или бейт.

Раздался цокот копыт и звон стремян. Он услышал свое имя - Сеид Али, многократно повторенное; не Насими, не Сеид Насими, а именно Сеид Али называли его друг другу дервиши-хабаргиры. Огромный тимурид на взмыленном, посеревшем от пыли коне накинул аркан, потянул его на себя, прикрутив руки Насими к телу, и, круто повернув коня, стремительно поскакал вниз по склону, волоча его за собой.

После мгновенного расслабления и наивных рассуждений о поэзии Насими, едва ощутив себя заарканенным усилием воли отрешился от своего тела и, когда дервиши с гиканьем бросились срывать с него одежду и пытать его ржавыми гвоздями, ни жестом, ни взглядом не выдал себя. Как он и предвидел, они растоптали его шапку - "тарсу" (Тарса - христианин; здесь "христианская шапка" - ред.) с диким хохотом подкидывали деревянный меч, пока не сломали, изрезали на куски хиргу, разодрали в клочья чекмень и разбередили старые, не зарубцевавшиеся раны на плечах, на груди и спине, окрасив исподнюю рубаху кровью.

Стан, такой близкий с перевала, с белевшими за маревом шатрами, казался теперь, как на краю света. Тело, от которого он отрешился, тело отшельника с впалой грудью и кровоточащими ранами, могло и не выдержать этого пути. Но дух нес его над телом, и Насими никогда не воспринимал так остро - слухом, зрением, обонянием, осязанием - всего, что происходило с ним и вокруг него. Он видел тело свое, лежащее навзничь, недвижное от ран, и слышал, как вытекает кровь из него и струится по резко пахнувшей полыни. Он слышал голоса окружающих и понял, что среду его составляют уже не дервиши с их диким смехом и гиканьем, а толпа сознательных и непримиримых последователей "лаилахаиллаллаха", она гудела приглушенно, полагая, что смотрит на еретика, который вот-вот предстанет перед грозным судом бога.

Вдруг гул затих, и он, прислушавшись напряженно, ощутил веяние ужаса и понял, что появился Див. Он услышал неровный перестук его шагов, и сердце его забилось в такт тем шагам. Объект воздействия шел к нему собственными ногами! Шел ли он к Насими с определенной целью или из простого любопытства посмотреть, как умирает халиф Фазла?

Как бы там ни было, он шел к Насими, и значит, надо готовиться к встрече.

Тимур приблизился и остановился. В предсмертной мгле, заволокшей ему глаза, Насими неясно различал его громадный силуэт, огненную, как язык пламени, бороду и услышал тяжелое дыхание и низкий гортанный голос:

- Разве мои дервиши не знают, что такие люди редко попадаются нам в руки?

Рядом появился еще один силуэт, повторяющий в точности силуэт Тимура, и сказал таким же низким гортанным голосом:

- В том месте, которого касается дыхание проклятого богом, трава не растет, повелитель.

"Дервиш Асир", - вспомнил по описаниям Махмуда Насими.

- Допусти его сюда живым-здоровым, он бы десятком слов отвратил от религии весь этот люд, - добавил дервиш Асир, и Насими увидел, что силуэты удаляются. Боль держала в тисках его тело.

"Вставай же Насими!" - приказал он себе.

- Вставай, эй Хакк! - крикнул он с силой, заставившей вздрогнуть всех окружающих, и поднялся на ноги.

Все замерли в ужасе.

Тимур, медленно обернувшись, внимательно посмотрел на него. Халиф, только что лежавший бездыханный и испускавший дух, поднялся и стоял на ногах. Тимур никогда не видел таких умирающих, и крик: "Вставай, эй Хакк!" - возбудил в нем гнев, смешанный с отвращением.

- Много было таких, кто говорил: "Я - Хакк!", а подыхал собачьей смертью! Ты умираешь! Ложись, да не забудь повернуться лицом к Кыбле, - сказал он и пошел все той же постукивающей походкой, унося все надежды и помыслы Насими. Наступил уже полдень второго дня отпущенного им трехдневного срока, и если он сейчас не дотянется до Дива, то обречет на верную смерть и Устада, и сто тысяч затребованных голов ни в чем не повинных людей.

- Стой, эмир! - крикнул он с властностью в голосе, заставившей остановиться Тимура. - Я пришел сказать тебе свое слово, и, пока не кончу, мне смерти нет! - сказал он и, выпрямившись, весь обагренный кровью, пошел на Дива.

В стане воцарилась могильная тишина. Даже военачальники, не раз поражавшиеся на поле боя чуду жизнеспособности иных людей, когда, разрубленные на части, они не падали дотоле, пока не отсекут им голову, и те застыли в изумлении.

Насими, с превеликим трудом отрывая от земли и переставляя едва держащие его ноги, ощущая, что в любую минуту он может потерять способность Хакка возноситься над своим телом, заспешил со своей речью:

- В Бейтул-мукаддасе, в мечети, построенной в том месте, где родился Иса, я видел синий камень, называемый Небесным, эмир! Некогда пророк Муса объявил этот камень, упавший, как говорят, с неба, Кыблой, к которой в часы молитвы обращены все взоры. После Мусы пророк Сулейман ибн Давуд возвел над Кыблой храм. И люди поклонялись той Кыбле до возникновения ислама. Мухаммед и сам поклонялся той Кыбле. Потом он объявил вместо синего камня Мусы черный камень в Каабе Кыблой и повелел поклоняться новой Кыбле. Разумей же, эмир: если каждый правитель сам создает Кыблу, то не явствует ли из этого, что Кыбла дело рук человеческих?! У кого в руках меч, у того и Кыбла. И если ты вместо синего камня Мусы и черного камня Мухаммеда поставишь любой иной камень в своей столице, то не отвернутся ли твои подданные от Каабы и не обратят ли свои взоры к Самарканду?! И не явствует ли отсюда, что любая Кыбла - это ложь?! У человека одна-единственная истинная Кыбла - сам человек! Предавая человека мечу, ты предаешь собственную Кыблу, эмир!

Толпа, словно нежданно застигнутая бурей, бросилась к нему с бешеными криками.

- Это ересь!

- Оскорбление всего святого!

- Насилие над религией!

Насими, не теряя выдержки, стоял спокойно и величественно, готовясь отбить наступление дико орущей толпы. Но тут раздался крик, в котором мольба смешалась с гневом и потрясением:

- Хазрат (Хазрат - господин - ред.) эмир! Хазрат эмир! Я повелел передать всем муфтиям нашего государства: "Учение этих проклятых - хуже змеиного яда!" Этого еретика всюду и везде побивали камнями! Почему ты позволяешь ему пред ликом твоим пятнать высокое имя пророка и клеветать на священный камень хаджар?!

Сквозь пелену, застилающую глаза, Насими видел длинный тонкий силуэт и костлявое лицо кричащего, разительно напомнившего шейха Азама. Сановный сеид, так полномочно говоривший с Тимуром, мог быть и был наверняка шейхом Береке.

Насими вспомнил, что рассказывал о шейхе Береке мовлана Махмуд.

Уроженец Мекки, он проживал в развалинах квартала Мавераннахр, названного так потому, что там останавливались паломники из Мавераннахра. Живя впроголодь и самоотверженно ухаживая за больными паломниками, он, подобно шейху Азаму в Малхаме, превратил стоявший в руинах на протяжении двухсот лет квартал в святой пир, но однажды, когда арабы-бедуины напали и разграбили квартал Мавераннахр, он навсегда простился с Меккой и, оставив служение больным и страждущим, стал служить мечу и силе. Лет двадцать пять тому назад он примкнул к стану Тимура и вскоре стал его духовником и главой сеидов.

... Когда Махмуд окончил рассказ, Фазл задумался и сказал: "Плод ложной веры". Насими же воспринял рассказ как пример и подтверждение известного положения в учении Фазла, в котором говорилось, что единство среды и идентичность забот сближают людей, превращая их в подобия друг друга.

И, поразившись, насколько шейх Береке даже внешне, даже голосом подобен шейху Азаму, Насими уже предвидел, что за мольбою этого сеида неизбежно последует бешенство и изуверство ...

Так оно и случилось.

Едва закончив свое обращение к повелителю и не дождавшись его повеления, точно так же, как ширванский садраддин, шейх Береке завопил, бросившись к Насими.

- Заткните ему рот! Вырвите ему язык! Посыпьте солью его раны! Бросьте в ров на съедение мошкары! - в бешенстве кричал он, превосходя в жестокости намерений своего ширванского собрата.

Насими стоял спокойный и величавый. Он то знал хорошо, что жестокость и беспощадность этих людей проистекала из однажды и навеки потрясшего их чувства бессилия.

С дикими воплями и улюлюканьем его вновь связали арканом, прикрутив руки к телу, и собрались было завязать ему рот зловонным кушаком, стянуть его узлом на затылке, но он, улучив минуту, успел крикнуть:

- Не велика доблесть затыкать рот, эмир Тимур! Не сила это, а бессилие правителя. Не слов моих бойся, а меча Ильдрыма Баязида, султана Ахмеда Джелаири, Кара Юсифа Каракоюнлу и Тохтамыш-хана! Если не выслушаешь меня, то погибнешь здесь вместе со своей армией!

Отбив наступление шейха Береке его же оружием - страхом, он возбудил любопытство Тимура, и, когда к нему подошли двое красноодетых джагатаев, чтобы сопровождать его к Диву, Насими ощутил наконец, что пелена, застилавшая глаза, окончательно спала и от шелка стоящего перед ним Белого шатра, как от огня, вздымается марево. Потом он ощутил простор шатра и полутемную прохладу, какая бывает обычно, в караван-сараях, и близко, полным зрением увидел Тимура.

Все оконца и дымоходы были плотно прикрыты, и свет проникал в шатер из одного только заднего оконца. В этом свете мерцал белый трон и тускло сверкало оружие багадуров, стоявших позади, справа и слева от трона.

Тимур остановился посреди шатра, довольно далёко от тропа и багадуров, и стоял в ожидании.

Все, кто приходил пред его очи, кроме наследников, эмиров, ближайших родственников и высокосановных сеидов, обязаны были трижды опуститься на колени и в третий раз подняться только по его личному позволению. Обычай этот был известен во всем государстве, и тех, кто нарушал его по умыслу или незнанию, багадуры-джагатаи тут же силою ставили на колени. Но сегодня этот обычай был почему-то предан забвению. Насими беспрепятственно дошел до эмира и, не поклонившись, остановился в пяти шагах от него. В полутемной прохладе шатра тело его остыло, и раны заныли. Насими будто сейчас по-настоящему ощутил, как тело его до костей протыкают острыми гвоздями. Но сейчас, как ни пили его раны, он был вне опасности потерять способность Хакка и, впившись взглядом в неподвижные, без блеска, глаза Тимура, нисколько не торопясь, готовился сказать те слова, которыми, как ключом, отопрет охваченное страхом, скрываемой под леденящим взглядом нутро этого человека.

Тимур первым нарушил этот странный молчаливый поединок:

- Не пойму, что ты за божья загадка! То указываешь мне новую Кыблу и просишь милосердия, то угрожаешь своими союзниками! Говори без околичностей! Зачем явился? - Дни, проведенные в неопределенности и ожидании в окружении глубоких рвов, извели Тимура и довели его нетерпение, до предела, за которым неизбежно последует колебание и взрыв. Насими не ошибся - Див готов выслушать тайну Хакка.

- Я посланник Хакка, эмир, а посему не могу ни угрожать, ни просить милосердия! - начал он. - И Кыбла наша не нова, эмир, ибо означает одну из шести сторон (Шесть сторон мира - север, юг, запад, восток, верх, низ - ред.) нашего мира, место, где солнце наиболее сильно воздействует на тело. Кроме того, Кыбла означает движение воздуха под воздействием солнца, то есть ветер... Муса общался с Хакком и искал пути донести до людей те истины, которые открыл ему Хакк. Он объявил синий камень местом поклонения, ибо видел в нем символ вселенной, олицетворяющей единство солнца, земли, воды, ветра, и символ человека, олицетворяющего вселенную. Поклоняясь синему камню, человек поклонялся своему творцу - вселенной и себе самому. Подумай, эмир, и прозри, какое великое дело свершал тот пророк! Он провозглашал единство человека с творцом... Мухаммед же, изменив цвет Кыблы, изменил и смысл его. Черный камень олицетворял теперь непознаваемый мир. Он убил стремление к познанию и поверг мир во тьму. Из тьмы родился страх. Из страха родился раб. Человек отлучился от своего творца. Будучи великим, стал малым. Будучи драгоценным, потерял цену. Потому-то ты отрубаешь столько голов! И неведомо тебе, что ты творишь!

Насими увидел, как густая сеть морщин на лице Тимура стала расходиться и сходиться, создавая жуткое кишение, и, предвидя, что за этим последует, поторопился прибегнуть к оружию противника.

- Порождая страх, ты губишь себя самого, эмир! - сказал он. - Твой наследник Джахангир пал жертвой страха! Другой твой наследник, Мираншах, измученный страхом, мертв при жизни! А сам ты, могучий завоеватель и повелитель полумира, не со страху ли ты засел в аду этих огнедышащих гор, окружив себя глубокими рвами?!

Кровь отлила от лица Тимура, оно стало сизым, меж глубоких морщин заблистали капельки холодного пота...

Вот уже более двадцати пяти лет он не убивал собственноручно человека, но сейчас рука его потянулась к мечу, и багадур, точно поняв этот жест, подскочил и подал ему меч. Вынув его из сверкающих ножен и особенно сильно припадая на больную ногу, он медленно подошел к Насими и, поводя острым концом меча по ковру, протыкая его насквозь, глядя, как в местах разрывов показываются сухие клочки земли с сухими стеблями полыни, начал медленно говорить:

- Малая букашка боится большой... Овца боится волка... Слабый человек сильного,.. А все человечество трепещет пред единым богом... Разве не на страхе держится мир?!

Он хотел услышать слова покорности от непокорного, прежде чем убьет его.

Насими медленно покачал головой:

- Нет человека слабого и нет человека сильного, эмир! Есть невежды и совершенные. Невежда действительно подобен животному, потому что оба лишены стремления к познанию. Совершенные же, слившись с Хакком, с помощью наук изучают природу дождя, бури, снегопада, самума, землетрясения, и всех явлений, происходящих на земле под воздействием солнца, и, выявив тем же способом причины страха, навсегда освобождаются от него. Перед тобой стоит один из совершенных. Вглядись в мое лицо - найдешь ли в нем признак страха, эмир?

Тимура передернуло.

- Человек без страха подобен бешеному псу! Вы все во главе с Фазлуллахом умрете!

Насими даже бровью не повел.

- Ты во мраке, эмир! - сказал он. - Ты отдал распоряжение не о казни Фазлуллаха, а о собственной своей казни! Не ста тысяч голов мюридов Фазла ты требуешь, а голов всех своих воинов! Дозволь доказать!

Тиран подпрыгивающей походкой пошел к трону, медленно опустился на него и, положив меч, глухо приказал:

- Докажи!

Это была победа. Ощутив мощный прилив сил, чувствуя, как облегчается и освобождается его тело от пут боли и слабости, Насими с естественностью Хакка подошел к трону.

- Выслушай, эмир! - сказал он. - Человек принимает ложь за истину, потому что истина часто вынуждена скрываться в переплетениях лжи! С того часа, как я осознал это, я открыто высказываю свое слово, эмир!

Тебе ведомо, что Фазл отрицает бога вне человека и так же, как его предшественники - совершенные, стремится освободить человека от гнета посредством его совершенствования. Это истина, эмир.

Учение наше, отрицающее страх божий, окрепло и распространилось во всех улусах твоего царства. Ты в своем царстве властвуешь, устрашая людей и держа их в невежестве. Фазл же властвует, одаряя их светом знаний, чувством достоинства и высотой духа. Это тоже истина.

Но наши истины находятся в переплетении лжи, имя которой - восстание. Люди невежественны, эмир, они рабы своих страстей, и стремление к собственной корысти определяет часто их склонность к войнам, восстаниям, сектам. Поэтому Фазл вынужден был до поры скрывать свою истину в переплетении лжи под словом "восстание", обещая им вместо деревянных настоящие мечи, власть и Царство справедливости.

На самом же деле в программе Фазла нет ни оружия, ни восстания. Единственное оружие Фазла - это слово! Наше восстание, наш трон, наша корона, наше царство, все достояние наше - внутри человека, эмир!

Я открыл тебе тайну Хакка, эмир! Открою другую, и если поверишь мне, то отступишься от погрома в Ширване! А не поверишь - уничтожишь свою армию и себя, эмир! Слушай же. Хакку ведомо, что твой дервиш, ведающий делами хуруфитов, донес тебе, что халифы Фазла отправились в Рум, дабы объединить армии союзников с армией Ильдрыма Баязида и мюридами всех двенадцати суфийских сект и идти войной на тебя, вовлекая в нее и Тохтамыш-хана, давно ожидающего случая напасть на тебя.

Это так, эмир. Но если твой дервиш хорошо осведомлен обо всех подробностях, то должен знать, что зачинщиком этого дела является гаджи Байрам Вели, глава аккарских суфиев. Еще прошлогодней весной к Фазлу от него из Анкары явились послы с предложением объединить силы союзников с армией Ильдрыма Баязида, но Фазл отверг это предложение. Недавно нам стало известно, что коварный гаджи Байрам не оставил своих помыслов и сбил с пути Хакка халифов Фазла, подстрекая их к войне. Возможно, и Тохтамыш-хана он своими уговорами подтолкнул подойти к твоим владениям и ждать своего часа.

Из всего сказанного ты должен заключить, что мой Устад, в программе которого нет ни оружия, ни войны, устанавливает связи с правителями лишь для просвещения их и торжества своей истины. Сейчас у него нет большей заботы, чем вырвать своих халифов из когтей коварного главы анкарских суфиев гаджи Байрама, служащего Ильдрыму Баязиду, и предотвратить большую войну. Не далее чем вчера ширванские мюриды по призыву и настоянию Фазла отреклись от оружия, и наши гасиды разъехались по всем улусам твоего царства и прилегающих стран с посланием Фазла ко всем мюридам-ремесленникам, землепашцам, а также правителям и военачальникам, предписывающим твердо стоять на позициях Хакка и во всех своих делах опираться на священный символ - деревянный меч.

Я, эмир, наследник и преемник Фазла, и погасить очаг войны в Руме Фазл поручил мне. И до тех пор, пока я не выполню эту миссию, мне смерти нет! Завтра же я отправлюсь в Анкару, дабы погасить очаг войны. Я в силах сделать это, эмир! Но моя сила и мощь зависят от судьбы моего Устада и наших мюридов. Погром в Ширване сломит мою мощь, а вместе со мною сломит и всех рыцарей символического меча, разъехавшихся по улусам твоего царства и прилегающих стран дабы предотвратить войну. Правители, военачальники и народы, отчаявшись, отбросят символические мечи и возьмутся за настоящие. И ничем тогда не загасить огня войны, с которой на тебя пойдет полмира. Вот и рассуди, эмир: чьи головы ты требуешь от ширваншаха? Фазла и его мюридов? Или свою собственную и своих воинов?!

Насими умолк. Он ждал ответа, хотя знал хорошо, что слово и дело Тимура никогда не совпадали; чужими руками он умертвил своего первого союзника Гусейнхана и овладел его войском; руками самаркандских ремесленников, приманив их обещанием сохранить, придя к власти, их общинные законы, прогнал из Самарканда своих врагов, а затем, пригласив к себе глав общин на переговоры, перерубил их всех. Подобным поступкам эмира не было счету.

Насими думал о том, что, верный своему нраву, эмир и в Ширване может поступать так же, как некогда в Самарканде: предотвратив с помощью хуруфитов большую войну, разбить Тохтамыш-хана, а затем руками шаха или еще кого расправиться с хуруфитами. Эту сторону дела также следовало оговорить, но Насими не спешил. Он ждал ответа. С того мгновенья, как, преодолев свою смерть, он крикнул себе: "Вставай, эй Хакк!" - он явственно читал перемены в лице Дива и, хотя знал и помнил, что имеет дело с человеком, не знающим себе равных в искусстве коварства и хитрости, надеялся все же на отклик.

Но Тимур не торопился с ответом.

Коснувшись после долгого молчания меча, лежащего сбоку трона в тонкой полосе света, падающего из заднего оконца, он сказал наконец:

- В моих руках мощь "лаилахаиллаллаха". Это я уничтожаю под корень ваше учение. Зачем же Фазлуллаху предотвращать войну против меня? Разве не разумнее ему было победить меня?

Темные глаза Насими просияли вдруг мечтательной, теплой улыбкой, такой странной в этом шатре и в поединке с этим собеседником.

- Мой Устад из числа тех Меджнунов, что борются со своими же друзьями, которые воюют, чтобы вернуть ему его Лейли, - сказал он. - Фазл не хочет победы, завоеванной мечом, ибо, по его убеждению, даже во врагах его учения сокрыты частицы Хакка. Мы, едины с тобой изначально, эмир! Разлучены же и стали мусульманами, христианами, иудеями, идолопоклониками по велению лжи! Фазл разбивает ложь вдребезги и зовет человечество к воссоединению в царстве Хакка. Разве одержимый любовью человек может опираться на меч, эмир?!

Тимур был неподвижен, как и багадуры его позади, справа и слева от трона. Застыли морщины па лице, застыл взгляд холодных, без блеска, глаз.

- Ты убедил меня... - холодно и трезво сказал он. - Убедил в том, что Фазлуллах не хочет войны. Но никто из полководцев не наносил мне такого вреда, как он. Мое требованне к шаху остается в силе. Единственное, в чем я уступлю, - до тех пор, пока ты не вернешься из Рума, Фазлуллах не будет казнен, а останется заложником в темнице шаха. Иди!

Так окончился разговор.

СДАЧА

18

С шести сторон - из Баку, Дербента, Шеки, Шабрана, Арана и Мугани - в шестивратную Шемаху, сквозь горы и ущелья, шли караванные дороги, и по ним два дня и две ночи непрерывным потоком шли люди и караваны верблюдов, лошадей, мулов, с шести разных сторон вливаясь в столицу

Ширвана.

Все семь караван-сараев вокруг города и базарные площади были забиты народом; он гудел и бурлил, как сель, низвергающийся с кручи.

Но в лавках-кельях под арками не было обычной торговли. Едва караваны разгружались, как базарные смотрители и миршабы прогоняли скотину и поводырей в холмистые просторы полей, чтобы не толпились вокруг города и чтобы как говорили миршабы, в ворота прошли только верные шаху подданные. Но все ширванцы считали себя верноподданными, и это предупреждение миршабов вызывало недоумение на лицах. Должно быть, миршабы знали лучше, и были тут, среди них, неверные, ибо, кроме обычных караульных в серо-кожаных одеждах и с пиками в руках, на_воротах стояли также оруженосцы шаха в стальных шлемах и железных нарукавниках; они тщательно проверяли всех входящих и отбирали у них все оружие, начиная от мечей и кинжалов, вплоть до ножей и клинков.

Справа и слева от ворот в густой тени сыроватых крепостных стен молчаливыми рядами стояли люди в черных хиргах - черные мюриды шейха Азама, которые после оглашения с минбаров всех мечетей указа садраддина о казни Фазлуллаха, ходили по ширванским городам и весям, требуя закидать камнями всех этих гололицых еретиков в белых хиргах, и, не добившись никакого отклика со стороны ширванцев, ни с чем вернулись в Шемаху и более не покидали ее. Чужеземцы, резко отличающиеся своим произношением от ширванцев, с батганами в руках и ржавыми гвоздями - излюбленным орудием пытки - с бездонными торбами на боку, они по поручению шейха Азама следили за тем, как караульные и оруженосцы шаха обезоруживают народ. Караульные и оруженосцы под тяжестью этого унизительного надзора работали с еще более суровым усердием, отбирая даже обиходные у горцев-скотоводов ножи с рукояткой из неотделанного рога, свисающие у них с тонких кожаных ремней.

И по мере того как скапливалось на земле у ног караульных и оруженосцев оружие всех родов, к воротам подходили сановные священнослужители в сопровождении мулл и служек, которые, завернув оружие в толстые, паласы и взвалив себе на плечи, уносили вслед медлительным, степенным святым отцам.

Но подданные, которых так тщательно проверяли и у которых отобрали все средства защиты, не воспринимали, это как недоверие шаха или, тем паче, ловушку. Среди них было множество бывших повстанцев, двенадцать лет тому назад свершивших переворот и посадивших па трон шаха-землепашца, и быль и небылицы о славном восстании еще ходили по устам, умножаясь своею собственною силой и усиливая немеркнувшее сияние славы вокруг короны любимого шаха.

Повстанцы, а с их слов и дети их помнили, как шах-землепашец сорвал с золотых опор занавес, отделяющий серебряный трон Кесранидов, и бросил его к их ногам со словами: "Ваш шах не станет говорить со своими подданными через занавес". И как весело приказал переплавить золотые опоры и чеканить из них динары, а серебряный трон сдать в недвижимую казну, заменив его простым деревянным, безо всяких затей и украшений; и как отменил сразу двадцать из двадцати пяти налогов, бывших при Хушенке и его предшественниках; и как в день коронации он сел за трапезу вместе с ремесленниками и землепашцами; и как он приютил и продолжает принимать беженцев из-за Аракса, которые все еще бегут оттуда - от палачей Мираишаха, от голода и холеры; и как, несмотря на угрозу нашествия Тимура, шах не поднимает руки на Фазла...

Сказывали, что по ночам, когда все спят, из Шемахи восходит шар, полный света, и, поднимаясь над горами, встречается с другим таким же шаром, спускающимся ему навстречу с горных высот, и, слившись воедино напротив военного лагеря - стана принца Гёвхаршаха, они испускают такое сияние, что ослепляют трех завоевателей-полководцев - Тимура, Ильдрыма Баязида и Тохтамышхана, тиранов, возомнивших себя вправе делить меж собой мир. Ибо шар света, нисходящий с горных высот, был светом Сахиб-аз-замана - Хозяина времени Фазла-Хакка, а шар света, восходящий из Шемахи, был светом шаха-землепашца, который по велению Хакка держал в руке негасимую свечу братства.

Присоединив таким образом шаха-землепашца к Великой цепи единства, щирваицы и не помышляли обижаться на него за обыск и проверку и даже снятые в знак покорности Тимуру ворота склонны были воспринимать как знак доверия шаха к своим подданным.

И кому же из них могло прийти в голову, что шах-землепашец приказал своему визирю казн Баязиду издать тайный указ обезоружить ширванцев, которые верили в учение Фазла и видели в нем спасение Ширвана? И кому могло прийти в голову, что шах-землепашец ждет сейчас в тронном зале, стоя у своей сохи и слегка касаясь ее рукой, полного разоружения, чтобы арестовать Фазла, который, вернувшись из укрытия, сам шел к нему, чтобы слить свой свет с его светом, а вслед за тем учинить над мюридами расправу?!

Вошедши одновременно в шесть ворот Шемахи, они заполнили все шесть мощенных синеватым речным булыжником улиц, ведущих вверх, ко дворцу Гюлистан, сгибаясь под тяжестью даров, которые весили ничуть не меньше, чем булыжник под их ногами, ибо знали они и думали лишь о том, что шах-землепашец, дабы оградить своим добром своих подданных, всю свою казну до последнего динара свез и отдал Тимуру.

Никто пока не знал о последствиях самоотверженного поступка шаха, но потоком людей владела мысль не о последствиях, а о беззаветной доброте шаха, который, быть может, был единственным на земле правителем, оградившим подданных своей казной, а не казну - подданными.

Вот почему ширванцы шли к серокаменному дворцу, над городом как к святому месту. По всем шести улицам шли без разбору богатые и бедные, сановники и простые. Черные рабы несли впереди своих хозяев-купцов в синих чалмах, златотканных халатах и в осыпанных драгоценными камнями башмаках рулоны дорогих материй и ларцы с драгоценностями; несли свои дары ремесленники в серых войлочных треуголках, желто-серых чекменях-косоворотках и легких одноцветных башмаках из овечьей или козлиной шкуры-ювелиры, оружейники, кузнецы, медники, лудильщики, шелководы, портные, войлочники, шапочники, красильщики, ткачи; шли горцы-скотоводы в меховых душегрейках - кюрди, в джорабах, постолах и остроконечных овечьих папахах; землепашцы с треугольными ситцевыми повязками на голове, в архалуках и длинной чухе; старосты и смотрители в меховых шапках, кожаных чекменях и длинных сафьяновых сапогах; шли приказчики, сарбаны, рахдары и прочий служилый люд. В шесть потоков, устремившихся вверх по шести городским улицам, вливались ремесленники всех двадцати четырех ремесленных кварталов Шемахи со своими устабаши и мушрифами, и когда за кварталами Мейдан и Шабран у дворцовых ворот оруженосцы стали вновь проверять всех, отбирая у шем-ахинцев кинжалы, то и тогда никто не подумал ничего худого. Пройдя в дворцовые ворота, подданные попали на Мраморную площадь, на которой двумя рядами выстроились для надзора гуламы, но и это не смутило ширвакцев, ибо они шли к шаху-землепашцу и ни о чем другом не думали. Поднявшись по широким, овально положенным ступеням, они проходили под высокой аркой в длинный коридор, ведущий в тронный зал дворца, вытягиваясь невольно и пытаясь заглянуть через плечо впереди идущего в широкий проем раздвинутых златотканных портьер, чтобы скорее увидеть шаха.

Тронный зал был полон людьми: здесь были высокосановные сеиды, ученые-богословы, военачальники, чиновники и купцы. Вдоль стен, у мраморных колонн, у трона шаха стояли джандары - телохранители со своими легкими, обрамленными серебряной насечкой щитами и мечами; справа от шаха стоял кази Баязид, слева - шейх Азам; визири, принцы, багадуры, звездочеты, врачи, поэты, окружив полукругом трон, в напряженном молчании смотрели на непрерывный людской поток. Хоть никто, кроме Ибрагима и кази Баязид а, не знал о тайном указе, но, помня об отпущенном трехдневном сроке и кровавом требовании Тимура, а теперь еще и узнав о двукратном разоружении подданных у городских, а потом у дворцовых ворот, и о том, что все оружие снесено в резиденцию Миргазаба-палача, все замерли в страшной догадке о намерениях шаха.

Но напряженная тревога царедворцев не коснулась потока подданных; они шли медленно, зачарованно и любовно глядя на голубоглазого, златобородого Ибрагима, шаха-землепашца, слившего свой свет со светом Хакка, и, складывая свои дары к ногам его, говорили, повторяя один за другим, как молитву:

- Не допускай войны, шах мой! Спаси Ширван, защити нас, шах мой!

Устабаши и мушрифы добавляли:

- Не оторвись от Хакка, шах мой! Убереги учение наше и мощь нашу, достоинство и высоту нашу, шах мой!

Иные же, ничуть не опасаясь палача Миргазаба, стоящего обок, восклицали:

- Защити скитальцев! Будь опорой для них, нашедших спасение в Ширване! Защити наше будущее, шах мой!

Чувствуя, как от этих обращений ежился и холодел рядом с ним шейх Азам, видя воочию верность и преданность ширванцев Фазлуллаху, Ибрагим тем не менее выслушивал всех с одинаковым благоволением, а если случалось увидеть в людском потоке знакомого повстанца, дарил его теплой улыбкой. Но, искусно владея лицом, шах был насторожен и напряжен до предела. Рано ли, поздно ли, раскроется тайна трехдневного срока, погрома и указа о разоружении подданных, а значит и коварство шаха.

Он оправдывал свое коварство страхом перед тираном, который возводил башни из человеческих голов, закапывал людей живьем во рвы и потреблял их вместо строительного камня при постройке стен; в руках тирана карающий мечи ислама над головою - зеленое знамя пророка, а Ибрагим - всего-навсего один из правителей, покорных воле "лаилахаиллалаха". Но, оправдавшись перед собой, он отчетливо сознавал, что перед лицом ремесленного сословия и хуруфитов оправдания ему не будет. Если они узнают об указе, то, по всей вероятности, он не доведет погрома до конца.

Вот о чем думал Ибрагим, благосклонно принимая дары своих подданных, перед тем как начать избиение их.

Два дня он принимал дары, и два дня муллы и служки перетаскивали от всех шести городских ворот Шемахи отобранное у ширванцев оружие в резиденцию шейха Азама, чтобы вооружить им отряд, нетерпеливо рвущийся на джахад - священную войну.

Это были те самые два дня, когда Всадник вечности, возвращаясь в Шемаху, попал сначала на сход своих мюридов, затем обдумывал в Малхаме сложившееся положение, а теперь застрял на пути из Малхама в Шемаху.

Гаджи Фиридун, стоявший со своей сотней под стенами города, чтобы принять повод коня Всадника вечности, дважды за два дня послал гонцов во дворец: в первый раз - сообщить о бунте мюридов на сходе, во второй - о бунте Насими против сдачи Фазла и о том, что, несмотря на это, Всадник вечности сдержит слово и вскоре прибудет в Шемаху.

В ночь на третий день назначенного тираном срока, когда последние подданные, сложив у ног его дары, прошли тронный зал и вышли из другого выхода на Мраморную площадь, Ибрагим обратился к гонцу гаджи Фиридуна и произнес одно-единственное слово: "Пора!"

Угнетенный страхом, который увеличивался с каждым утекающим часом отпущенного срока, и бессонными ночами, шах, когда пред очи ему предстал гаджи Фиридун и сказал, что Всадникь вечности придет один, без мюридов, не сразу понял смысл сказанного, и лишь когда гаджи Фиридун, посмотрев на него с мольбой, сказал, что не может он предать мюридов Фазла мечу, Ибрагим медленно и тяжело поднялся с трона и вдруг побелел: не только весть, сама по себе поставившая вдруг под угрозу весь его тщательно продуманный план действия, но неповиновение верного слуги, им возвышенного и облагодетельствованного, поразили его в самое сердце и заледенили кровь. Как посмел гаджи Фиридун не выполнить приказ? Или не понял значения слов "сто тысяч голов в Ширване у того окаянного"?!

Четвертый день после рокового срока приходятся на праздник жертвоприношений. Или гаджи не знает, что это значит?!

Когда-то, просидев под осажденным Исфаганом шесть месяцев, Тимур как раз в день праздника жертвоприношений взял город и потребовал у исфаганцев столько мужских голов, сколько было у него воинов в личной армии.

А нынче он три месяца просидел в Армении и еще месяц в Шабране в ожидании сдачи Фазла, и если он требует "ста тысяч голов" в день праздника жертвоприношений, то не ясно ли, какая трагедия ждет Ширван? И не пойдут ли в жертвоприношение головы наследника Гёвхаршаха и самого гаджи Фиридуна? И не погонят ли связанных ширванских ремесленников впереди всадников с плетьми в Самарканд, как в свое время согнали туда весь цвет аснафа Нахичевани, Исфагана, Тебриза, Багдада? И как думает гаджи, придет ли когда-нибудь в себя после этого Ширван?!

Из-под золотой, в четыре пальца ширины короны со срединной большой бирюзой и кораллами на брови Ибрагима стекали холодные капли пота.

Такие же капли дрожали на подбородке гаджи Фиридуна, но сколько Ибрагим ни задавал вопросов, ответов на них гаджи не давал.

И наконец, когда взбешенный его упрямым молчанием шах потребовал немедленного ответа, гаджи Фиридун произнес страшные, им обоим знакомые слова:

- Распят я, шах мой! Распят!

Два дня назад оба они услышали эти слова от наследника Гёвхаршаха.

Прежде чем отправиться по приказу отца в Дербент, он пришел вместе с гаджи Фиридуном в молельню, где шах молился перед михрабом, и, как на исповеди, признался во всех делах, которые предпринимал против воли и без ведома шаха с того дня, как оказался меж "лаилахаиллаллахом" и "анал-хакком", разрываемый любовью к отцу и верностью Фазлу.

"Служить мечтам и помыслам шаха-отца для меня было раем. Но и служить программе Фазла-Хакка - тоже было раем! Сейчас я распят меж двух раев, шах мой! Распят я, шах мой!" - говорил принц.

Ибрагим, сознавая, что он сам виновен в адских муках сына, которые Гёвхаршах называл "раздвоением духа", смолчал и не винил сына даже за сведения, переданные им Фазлуллаху.

Но теперь, когда срок, отпущенный тираном, на исходе, он не мог молча слушать, как гаджи Фиридун, не выполнив его приказания, повторяет слова Гёвхаршаха:

- А я разве не распят вместе с моим Гёвхаром и с тобой? Не, распят ли я на части меж Тимуром, Мираншахом, шейхом Азамом, Фазлуллахом, хуруфитами и аснафом? И если я, помышляя о едином царстве пятидесяти городов, не способен сейчас сохранить даже Ширван и, глашатай мира и благоденствия и враг кровопролития, сегодня сам требую погрома, то не в аду ли я, который хуже распятия?!

- Ступай, гаджи! - приказал Ибрагим. - Мюриды Фазлуллаха вместе с ним вступят в город! Они услышат собственными ушами мое доброе слово к Фазлуллаху. Потом отряд сделает свое дело. Кому судьба, тот погибнет, а живые останутся жить и под покровительством моего Гёвхара, с твоей помощью дождутся плодов нашего общего дела. Ступай!

Он сбросил гуламам в руки свою корону, которая жгла ему голову, и мантию, давившую на плечи, и поднялся в свою опочивальню расположенную па втором этаже напротив женской половины, и открыл шестигранное окно, застекленное цветными стеклами..

Стояла обычая прохладная весенняя ширванская ночь - то со стелющимся по земле туманом, то с внезапно прояснившимся небом, усыпанным крупными яркими звездами.

Из больших глиняных плошек на башнях городских крепостных стен рвались огни, нефть вперемешку с углем горела буйным пламенем, и в свете огней отчетливо было видно всю крепостную стену длиною в три тысячи шагов, караван-сараи и базары меж ними с рядами лавок. Властители ночей - миршабы, разделившись по трое, ходили по улицам, ведя в поводу своих коней и соблюдая тишину и порядок. От всех других эта ночь разнилась разве что и тем лишь, что вокруг города меж холмов, на лужайках между тутовыми садами и низкими длинными каменными червоводнями горели небольшие неяркие костерки. Вокруг них сидели, очевидно, ширванцы, оставшиеся на ночлег.

Ибрагим, несколько успокоенный тем, что сумел убедить гаджи Фирндуна, в необходимости и неизбежности исполнить все, как велено, обвел взглядом мдрко сидящих у кестров подданных, послушал мерный цокот конских подков по булыжной мостовой, ощутил кожей лица росистую прохладу гор и, обмякши от всего этого, позволил себе прилечь ненадолго на свое ложе.

Но и в эту ночь ему не суждено было хоть на час забыться сном. Насими, добравшись из Шабрана до места, где его ждали гасиды, сказал им: "Исцелите мое тело и доставьте меня скорее в Шемаху". Гасиды срочно предупредили дежурных мюридов, те, в свою очередь, поверенных Фазла во всех двадцати четырех мечетях двадцати четырех ремесленных кварталов Шемахи и багадуров Гёвхаршаха в военной крепости.

Закрыв глаза, резь и жженке в которых стали нестерпимы от многодневной бессонницы, и, впав в полуобморочное забытье, Ибрагим вдруг вскочил, ощутив какой-то непонятный переполох в городе, и увидел Шемаху бодрствующей.

Дворы всех двадцати четырех мечетей в двадцати четырех ремесленных кварталах были полны людей, жесты и позы которых выдавали их напряженность и беспокойство. Весь ремесленный люд был переполошен. Что случилось?

Ибрагим, успев только подумать, что надо вызвать слуг и узнать, что произошло, услышал вдруг высокое, чистое, сильное пение - оно доносилось с горного склона справа от Шемахи, там, где сходились пути из Шабрана и Лешгергяха. Оттуда стремительно в сторону Шемахи шел хуруфит в белой хирге с широко развевающимися полами. Голос его разнесся над ночным городом, и все толпы во дворах мечетей замерли.

Ибрагим, переводя взгляд с городских толп на белеющий силуэт на горном склоне, услышал явственно строку мунаджата - обращения к богу, которое хуруфит превратил в обращение к людям:

"Выслушайте меня, эй люди, несущие в себе бога!"

Ибрагим мог бы выделить этот голос из голосов десятка муэдзинов и певцов и узнать эту походку, рост и осанку среди тысячной толпы. И, узнав этого человека, он почувствовал редкие, сильные удары сердца. Если идет Насими, значит, Фазлуллах не придет?! Значит, все приготовления напрасны и ему не избежать мести тирана?!

Чтобы предотвратить крах, он как за последнее спасение ухватился за мысль передать в руки черных мюридов шейха Азама всех, начиная от гаджи Фиридуна и до гасидов-связных, чтобы под пыткой ржавыми гвоздями выведать местонахождение мюридов Фазлуллаха и срочно послать на расправу отряд шейха Азама.

И тут Ибрагим увидел в окно нечто невероятное и совершенно непредвиденное. Когда черные мюриды, появившись из-под арки ворот, черной тучей окружили человека в белой хирге, то устремившиеся к ним с трех сторон - с горы, с Лешгергяха, из-под крепостных городских стен и из дворов мечетей - багадуры Гёвхаршаха, гаджи Фиридун со своим отрядом и ремесленный люд, оттеснив и разогнав черных мюридов, считавшихся неприкосновенными, тесным кольцом обступили Насими. И, войдя вместе с ним из третьих справа ворот в нагорную часть Шемахи, где в кварталах Шабран и Мейдан жила знать, и оглашая воздух криками "Анал-хакк!", стали подниматься к Гюлистанскому дворцу.

Со слов Гёвхаршаха и гаджи Фиридуна Ибрагим знал уже, что во главе каравана будет стоять Насими, но ни тот, ни другой не сказали ему, что одним из условий преданности Хакку была охрана жизни Насими, и происходящие события потрясли его своей полной неожиданностью. Сбросив халат, ночной колпак и нетерпеливым жестом отвергнув услуги гуламов, он быстро оделся сам и спустился на Мраморную площадь. Его била мелкая дрожь. Так несчастен, как сейчас, шах не был никогда. Ибо прозрел он деяния своего сына и наследника, своих вельмож, своих подданных, сполна осознал истину слов Тимура: "Он передал свой трон Фазлуллаху". Как же остер взгляд тирана, который смотрит на Ширван из далекой дали! Ибрагим же, ничего не упускавший из-за частокола своих ресниц и считавший себя всевидящим, оказался попросту слепцом. Еще несколько месяцев тому назад, когда Гёвхаршах привел послов Фазлуллаха в Гюлистанский дворец, не признался ли он откровенно, что учение Фазла постигают и багадуры? И как же тогда Ибрагим не понял, что багадуры выйдут из-под его власти, и не предвидел то, что происходит сейчас? Он и мысли не допускал, что Гевхаршах и багадуры могут поставить службу Фазлуллаху выше, чем службу ему - законному и любимому шаху! Или, может быть, слепота его - следствие того, что, приютив и оказывая покровительство хуруфитам, он за семь лет не сделал ни одной попытки ближе узнать ни самого Фазлуллаха, ни его учения, пи тех людей, которые встали сейчас горой в защиту его правды? Избегая ереси, которая, начавшись отсюда, из Ширвана, пленила Азербайджан, Иран, Ирак и, как говорят, Сирию, Египет, не уходил ли он и не отрывался от своего Гёвхара с его багадурами, преданного слуги гаджи Фиридуна, верного ему ремесленного сословия - опоры его власти?! И если армией его командовал не наследник его принц Гёвхаршах, а мюрид Фазлуллаху Амин Махрам, и связи шаха с хуруфитами осуществлял не верноподданный ему гаджи Фиридун, а Дервиш - Гаджи, и вместо преданного ему ремесленного люда в Шемахе сейчас действуют еретики, лишенные божьего страха, прогнавшие безбоязненно неприкосновенных черных мюридов, и всем этим управляет воля Фазла, то не подтверждает ли это, что он действительно отдал свой трон Фазлуллаху? И где теперь искать ему спасения, когда роковой срок подходит к концу и тиран теперь уж потребует не ста тысяч голов, а столько, сколько голов в его личной армии?!

К Ибрагиму, стоявшему в растерянности и смятении на Мраморной площади, подошел гаджи Фиридун и с мягкостью, такой странной после его давешнего, упрямого непокорства, доложил шаху, что Насими требует встречи с ним. Ибрагим, зябко скрестив руки на груди, чтобы унять дрожь в теле, походил взад-вперед и остановился перед гаджи Фиридуном:

- Что он хочет?! С чем пришел?!

- Он был у Тимура, шах мой.

- Что?! Насими?! У Тимура?!

- Да, шах мой!..

- И вернулся целехонек?!. Какой простак поверит в это, гаджи?! Что он хочет сказать мне? Поди узнай, о чем его слово..

Гаджи Фиридун, пряча недовольство под мягким укором, сказал:

- В каждом слове Насими содержится тысяча слов! Только сам он может сказать тебе свое слово, шах мой!

Ибрагим понимал, что гаджи Фиридун прав, но не согласился с ним.

- В чем суть его намерений? Бунт против сдачи Фазлуллаха? Если так, то на что он рассчитывает, на какие силы против Тимура? Можешь узнать? Только это мне надобно!

Гаджи Фиридун молчал. Бросив на него злой взгляд, Ибрагим вновь заходил взад-вперед.

Как всегда, на башнях горели буйные огни, и чырагдары следили, готовые подлить в плошки нефти и подсыпать угля, когда пламя чуть ослабевало. Конюхи, увидев шаха на площади, встали наготове у стойл, полагая, что будет срочный выезд. Гуламы, скрестив руки, следили, стоя под аркой парадной дворцовой двери, за каждым движением шаха, чтобы подбежать и оказать нужную услугу, а джандары-телохранители, обнажив мечи, стояли поодаль, готовые следовать за ними. Гюлистанский дворец жил своей обычной жизнью, придерживаясь установленного распорядка.

Но за дворцовыми воротами бурлил и гудел народ, и дворец вдруг показался Ибрагиму сиротливым и брошенным, озноб в теле усиливался. Когда же с минарета шахской мечети раздался утренний азан, напоминая начало третьего - последнего дня срока, Ибрагим резко остановился и налитыми кровью глазами посмотрел на гаджи Фиридуна; с языка у него сорвалось лишь одно слово: "Изменник!"

Пройдут годы, настанет день, когда в судилище ширваншаха высокий суд обвинит в измене трону и короне еретика, бакинского правителя, председателя моря и всех его плодов гаджи Фиридуна, а Ибрагим, неожиданно прервав словопрения, скажет с потрясшей всех откровенностью: "Мы сами повелели ему принять под свое покровительство скитальцев, в этом гаджи Фиридун невиновен. А если он увлекся ересью, то пусть отречется от нее и тем снимет с себя вину". Так попытается Ибрагим спасти гаджи Фиридуна от казни, потому что в увлечении ересью как гаджи Фиридуном, так и любимым сыном Гёвхаром был повинен сам шах, принесший в жертву своей политике самых дорогих его сердцу людей. Но полностью свою вину и ответственность Ибрагим осознает в будущем, когда дорогих ему людей будет судить высокий суд, теперь же, когда над головой его муэдзин, глядя на толпы нечестивцев, с ужасом в голосе прокричал "аллаху-акбар!" и гибель, идущая со стороны Шабрана, стала так очевидна, что он, бросив гаджи Фиридупу: "Изменник!" - не колеблясь решил тут же предать его черным мюридам шейха Азама под пытку ржавыми гвоздями. Будь возле Ибрагима человек, проникший в его мысли, решившийся сказать ему, что шах, когда-то высвободивший послов Фазлуллаха из железных клеток и от пыток черных мюридов, и шах, пришедший к чудовищному решению предать пыткам своего верного и любимого подданного, - это разные, полярно-противоположные люди, ибо - в Шабране, куда он отвез свою казну, под воздействием страха, внушенного Тимуром, он лишился самого драгоценного своего достояния - государственного мышления; будь возле человек, который сказал бы все это Ибрагиму, он, возможно, и увидел бы себя со стороны, но рядом с ним не было такого человека. Гёвхаршах мог бы остановить его, но Ибрагим и его отослал от себя.

Гаджи Фиридуна спас случай.

Хлопнув в ладоши, чтобы велеть гуламам звать шейха Азама и передать ему гаджи, Ибрагим вдруг увидел в глазах его устремленных вниз на город, такую улыбку, что, посмотрев невольно туда же, стал очевидцем непостижимого явления: все минареты всех двадцати четырех мечетей были пусты, и голос муэдзина шахской мечети, искаженный ужасом и предчувствием беды, еще более усугублял это странное и страшное молчание мечетей. Двенадцать месяцев в году пятижды и день зовущие правоверных к молитве голоса муэдзинов не пропели утреннего азана, и это было так же непостижимо, как если бы не наступил в свой час рассвет, не взошло солнце, остановился бы круговорот вселенной.

- Почему онемели муэдзины?! - с ужасом в голосе вскрикнул Ибрагим, позабыв о гаджи Фиридуне и черных мюридах.

- Ты многого не знаешь, шах мой, - сказал все с той же покоряющей мягкостью гаджи Фиридун, - ибо пренебрегаешь учением Фазла. Глас Насими в мечетях считают гласом Хакка, и если поет Насими, муэдзины молчат и слушают его.

- Слушают ересь?! - гневно спросил Ибрагим.

- Славу "анал-хакку", шах мой! - благоговейно ответил гаджи Фиридун.

Ибрагим не верил ушам своим.

- Но как же это допускают гатибы?! - спросил он. Гаджи Фиридун ответил, что и гатибы тоже слушают славу "анал-хакку".

- Ты хочешь сказать, что в мечетях не осталось правоверных мусульман?! Ни одного, кто бы с "лаилахапллаллахом" на устах выступил против ереси?!

- Такие люди остались лишь во дворце, шах мой, - со спокойной отвагой ответил гаджи Фиридун, - в твоей резиденции и в резиденции садраддина. Ибо с первых же дней переселения к нам Фазла во всех мечетях служат его тайные поверенные, успевшие за семь лет приобщить прихожан к великому учению и неопровержимо доказать ложность "лаилахаиллаллаха". И все прихожане двадцати четырех из двадцати пяти шемахинских мечетей, отринув ложный "лаилахаиллаллах", произносят "Анал-Хакк", шах мой! Вот почему, как ты видишь сам, "анал-хакк" перестал быть тайным и стал явным.

От толчка в сердце кровь бросилась в лицо Ибрагиму и из треснувшей вдруг нижней губы горячей каплей скатилась в бороду. Он подумал, что казавшийся ему безумным Мираншах был не так безумен, когда со словами: "Разрушаю, потому что в этой стране нет места, которое бы не было очагом хуруфизма. Убиваю, потому что нет здесь человека, который бы не был хуруфитом!" - разрушал мечети и предавал мечу правоверных; и требование тирана, которого он называл палачом, показалось ему не таким уж неправедным.

Что им оставалось, если нет более религии, исчез божий страх в людях и подданные вышли из повиновения? Ибрагим, так остро ощутивший свое сиротство, покинутость и потерю власти, не только оправдал тирана, но нутром своим понял страх, заставивший властелина семисоттысячной армии сидеть в Шабране, окружившись глубокими рвами. Страшнее тирана-погромщика показались ему сейчас его подданные, без меча и крови отринувшие бога, религию и его власть.

Он совсем уже близко услышал мунаджат - обращение Насими, в голосе которого звучало торжество победы, и видел, как победоносно и величественно шел он впереди людского потока.

"Бог во мне" - твердил я столько, волей бога - богом стал,

Что пророка гнать с порога, и порог мне пьедестал.

Да, я стал любви - любовью, а для веры - верой стал,

Цельным - целью, а в газели - я строкою первой стал.

Бога в боге постигая, Моисеем новым стал,

Откровеньем откровенья, сам себе Синаем стал.

После каждой строфы громоподобный "Анал-Хакк" сотрясал стены города.

"Синаем стал" - билось в мозгу Ибрагима.

- Не впускай его сюда! - крикнул он гаджи Фиридуну. - О чем мне с ним говорить? До приказа Тимура я по собственной воле охранял Фазлуллаха! Симургом был для них, под крылом своим укрывал! И если нет сейчас иного выхода, кроме сдачи Фазлуллаха, если и Фазлуллах и халифы согласны с этим, то почему он взбунтовался?!

- Восстание Насими не случайно, шах мой! - с разительным спокойствием и уверенностью отвечал гаджи Фиридун. - Ты сам должен выслушать его!

- Пока не явятся Фазлуллах и мюриды, я и словом не перемолвлюсь с ним, гаджи! - схватив в гневе гаджи Фиридуна за ворот, сдавленно крикнул Ибрагим и подтолкнул его в сторону ворот. - Передай ему это!

Гаджи Фиридун направился, как ему было велено, вышел из ворот, но к Насими подойти не смог, потому что тотчас вслед за Насими в город вступил Фазл.

19

Еще по закончив мунаджата, Насими почувствовал присутствие Фазла. Никто еще не ведал о том, и вопль Насимн, который только что торжественно славил "анал-хакк", потряс толпы.

- Эй, люди добрые, спасите Хакка! Он идет сюда - Яри-Пунхан!

Насими побежал вниз по спуску навстречу Фазлу.

- Устад мой!.. Во имя счастья счастливцев, узревших лик Хакка!.. Ради судьбы каравана!.. Умоляю, вернись, Устад! Я способен обезопасить отряд и воздействовать на Высокоименитого! Див не требует уже твоей казни! Он поверил, что ты не хочешь войны. Нутро его успокоилось. Не сегодня завтра он тронется из лагеря и уйдет, возможно не дожидаясь конца назначенного срока! Умоляю, повремени еще день! Одни только день, Устад! Поверь мне, Див более не опасен! Он уйдет, Устад!

Фазл, задыхаясь на подъеме, но не позволяя себе передышки, вынужден был остановиться перед учеником, преградившим ему путь; лицо Насими было умоляющим, но и решительно непреклонным.

- Свет очей моих! - с любовью и гордостью глядя на него, сказал Фазл. - Ты достиг таких высот, что мне и рукой не дотянуться! Слава создателю, караван наш не без ведущего! - сказал и продолжил свой путь наверх.

До дворцовых ворот оставалось шагов тридцать-сорок, И было ясно, что путешествие в стан врага близится к концу, но Насими, не теряя надежды изменить что-то, заходя то справа, то слева, хватая руки Устада и осыпая их поцелуями, умолял:

- Моя мощь в тебе, Устад! Не гаси моего света! Не убивай во мне духа! Если тебя не станет, моя речь оборвется! Я растеряю свои слова, не найду языка с народом, и караван собьется с пути!

Фазл выдернул свою руку из его рук.

- Не свершай ошибки, свет очей моих! - сказал он, Караван действительно собьется со своего пути, если и ты, подобно другим, превыше всего ставишь любовь ко мне! У меня уже был страшный разговор с Фатьмой. Я посоветовал ей отправиться в сопровождении Гусейна Кейа в Баку, забрать сестер и братьев и переехать за Аракс, в Урмию, разыскав с помощью Гусейна предварительно отца твоего Мухаммеда, чтобы пожить в вашей достойной семье. Я думал, что, закончив дела свои в Руме, ты тоже отправишься к ним и с благословения твоего отца вы поженитесь. Я успокоился бы тогда и за судьбу каравана, ибо женитьба Фатьмы и Али, сокрыв до поры истинное отношение к Мухаммеду, послужит вам зашитой и привлечет новых людей в Караван единства, и за судьбу моих дорогих заблудших мюридов, которые поймут и поверят, что мы с тобою связаны навечно, и, наконец, за Фатьму, которая, я надеюсь, успокоится и воспрянет духом. Так я полагал. Но моя избранница, наследница вечного духа, опечалила меня несказанно. Она говорила то же, что сейчас говоришь ты. "У нас у всех одна любовь - любовь к нашему отцу", - говорила она. "Без тебя нам нет счастья", - говорила она. "Я не поеду без тебя никуда и не воссоединюсь с Сеидом, - говорила она. И если ты решился идти, то иди, сдавайся. Но знай, что, когда повезут тебя в Нахичевань, мы все последуем за тобой и, созвав всех мюридов с обоих берегов Аракса, спасем тебя наперекор тебе!" Так говорила Фатьма, которую ты видел больной и разбитой, свет очей моих!.. Потом я узнал, что наш разговор подслушал Юсиф, которого я изгнал из среды мюридов и который крался за мною всю дорогу. Он пал мне в ноги и умолял со слезами: "Все мои грехи проистекают из желания спасти тебя, Устад, из любви к тебе!" - сказал он. "Я вяжу, все мои возражения напрасны, - сказал он. - Иди сдавайся. Но знай, что, когда тебя повезут в Нахичевань, мы все последуем за тобой!"

Вот и рассуди - с кем ты сомкнулся в речах своих, свет очей моих! Как велик ты был перед Дивом, спасая судьбу каравана, и как мелок сейчас, когда, схватившись за полу отжившего свой век старика, твердишь: "Без тебя рушится мир!" Это недостойно достигнутых тобой высот, свет очей моих!

Насими почернел от удушья.

- В лице Дива я камень озеленил! - задыхаясь, сказал он. - Перед тобой бессилен! - И, подавляя перехватившие горло рыдания, он снова и снова молил Устада не ходить во дворец, не даваться в руки врагу.

Но Фазл больше не слушал. Сжав губы и не глядя на ученика, точно так же, как не глядел он на Фатьму, когда она бросилась ему в ноги по дороге сюда из Малхама, он шел, шаркая башмаками по булыжной мостовой вверх ко дворцу, и народ молча расступался перед ним. Никто из окружающих, кроме Насими и гаджи Фиридуна, стоявшего у открытых ворот и во все глаза смотревшего на него, не знал в лицо Фазла, и этот согбенный старичок с изможденным лицом, едва волочащий ноги, настолько не совпадал с образом могущественного Фазла, носящего в себе дух Хакка, что люди, не признав в нем Хакка, остались безучастны к воплям и призывам Насими, который кричал им со слезами:

- Эй, люди, для чего вы спасли меня из рук черных мюридов? Не для того ли, чтобы я спас Фазла? Так что же вы смотрите, как он у нас на глазах сдаваться идет?!

Увлекая за собой людей, он бросился к Фазлу, но оруженосцы шаха уже взяли того под стражу.

Насими бросился к воротам, но оруженосцы захлопнули их перед ним.

Сказав гаджи Фиридуну, что он примет и приветствует Фазла во дворце, дабы все слышали обращенные к нему добрые слова, и, понимая всю важность своего намерения, Ибрагим, увидев Фазлуллаха в воротах, вдруг повернулся круто и пошел к ступеням лестницы, ведущей в тронный зал, не вполне осознавая, бежит ли он от Фазла, мюридов которого обрек на погром, или же от неукротимого Насими. Стоя за решеткой окна в тронном зале, он смотрел сквозь нее на старика, на изможденном лице которого светились большие черные глаза, пытаясь разглядеть в нем признаки чудодея и ведуна, сумевшего свернуть мечети с пути "лаилахаиллаллаха" и доказать ложность божественной формулы, но, как ни старался, разглядел в нем всего лишь больного, старого человека и, ощутив от этого необъяснимый страх и потребность немедленного действия, стал отдавать одно распоряжение за другим.

Начальник темницы и его ключники отвели Фазлуллаха в подземелье. Кази Баязид вытащил из красного пенала за кушаком решение о сдаче Фазла и вышел объявить народу, что Фазлуллах сдался не по воле шаха, а по указу своих же халифов.

Отдав эти распоряжения, Ибрагим спохватился вдруг, что срок истекает, а погрома все нет, и понял, что бежал он с Мраморной площади не от немощного Фазлуллаха и не от неукротимого Насими, а от всевидящего ока Тимура, который, сидя в Шабране, видел все, что творится в Шемахе. Множество глаз из резиденции шейха Азама следило за ним, и все эти глаза были глазами тирана.

Если б не страшный этот многоглазый всевидящий взгляд, Ибрагим встретил бы и поклонился Фазлуллаху - провозвестнику единого царства, выказав перед своим верным аснафом единство с боготворимым им Сахиб-аз-Заманом - Хозяином времени и подтверждая слияние своего света со светом Хакка.

Но многоглазый взгляд, устремленный из резиденции шейха Азама, уже жаждет крови после того, как багадуры Гёвхаршаха и гаджи Фиридуна вызволили Насими и, как свору собак, разогнали черных мюридов, даже обычная человечность и приветливость, оказанная Фазлуллаху, могут стать поводом к тому, чтобы накликать на Ширван трехсоттысячную конницу Дива, которая не оставит камня на камне.

Душа Ибрагима, мужественного и самоотверженного шаха-землепашца, который некогда смело сказал Диву: "Сверх подарков я принес тебе свою голову", обернувшись заячьей, заметалась меж криком Насими и всевидящим оком резиденции шейха Азама; шах не знал, что делать.

Он увидел в окно, как аскерхасы во главе с багадурами направились по Мраморной площади в сторону резиденции шейха Азама, затем - одинокого человека, идущего от дворцовых ворот к ступеням лестницы, ведущей в тронный зал. Это был Насими, Сатана с дьявольскими искрами в глазах. Раздвинулся тяжелый златотканый занавес, и дрожащее в ознобе тело Ибрагима обдало черным жаром. Он успел заметить, что Насими не поклонился ему, и услышать непокорный голос:

- Для Хакка нет запертых дверей, шах!

"Отряд должен сделать свое дело!" - вспыхнуло в воспаленном мозгу шаха, и он, стремительно обогнув трон, вышел через потайной ход на площадь перед резиденцией шейха Азама, лицом к лицу столкнувшись со своими багадурами.

Не ведая, что багадуры выполняют приказ наследника Гёвхаршаха охранять Насими от шейха Азама и держать под надзором его отряд, позабыв, что тем самым сыновья его верных ремесленников, воспитанники Гёвхаршаха, служат своему шаху-землепашцу, защищая его мечту о едином царстве, Ибрагим с откровенной враждебностью смотрел на воинов, оцепивших резиденцию шейха Азама.

- Это война религиозная, - сказал он. - Битва за веру. Не вмешивайтесь в дела садраддина!

Ответа не последовало.

- Я не вмешиваюсь в распри. И воинам своим не велю! - сказал он.

Не получив ответа и на сей раз, Ибрагим не отважился сквозь их строй пройти в резиденцию шейха Азама, он помнил, что перед ним сыновья ремесленного сословия, которое единодушно поддерживает хуруфитов. И поэтому свернул в сторону.

Пройдут годы, наступит день, когда в Тебризе на меджлисе союзников, собравшихся под знаменем хуруфитов, огласят тайный договор, одним из пунктов которого было вхождение Ширвана в состав единого царства, обусловливающее зависимость и подчинение ширваншаха тебризскому трону. Ибрагим предаст суду своего Гёвхара, обвиненного в том, что он тайно от отца подписал согласие на воссоединение, и на том суде багадуры спросят шаха: "Какую цель ты преследовал, шах? Создание единого царства или свою власть в едином царстве?" Тогда Ибрагим до конца осознает, что единственным путем к созданию единого царства было признание "анал-хакка" и опора на учение хуруфитов, и поймет своих багадуров.

Теперь же он готов был принять их за изменников, которые встали у него на пути, подобно гаджи Фиридуну, и, не смея проникнуть в резиденцию шейха Азама, свернул в диванхану, к гаджи Нейматуллаху, который занимался разбором и описью аваризата - чрезвычайного налога.

Огни на крепостных-башнях и на Мраморной площади были погашены, и серо-черные клубы дыма окрашивались в красноватый цвет зари. Диванхана же была ярко освещена свечами в высоких канделябрах вокруг трона, свешивающимися с потолка на тонких цепях двухфитильными светильниками.

Блеск золота и серебра, жемчугов и лала, атласа, парчи, златоткани, сукон и прочих даров, еще с вечера перенесенных; из тронного зала в диванхану и заполнивших ее из конца в конец, слепил глаза. Гаджи Нейматуллах в халате, расшитом от ворота до длинных пол золотой канителью, перехваченном золотым поясом, в башмаках, осыпанных драгоценными камнями и крупной, как у шаха на короне, бирюзой на синей чалме, весь, излучая блеск, здоровье и бодрость, кружил среди разложенных товаров, не выказывая ни малейшего признака усталости, хотя работал всю ночь напролет. Тринадцатилетние и пятнадцатилетние гуламы, утренний сон которых не принято было очень тревожить, оставшиеся здесь, видимо, с вечера, напротив, были очень бледны и едва держались на ногах, держа тяжелые подносы, уставленные для подкрепления сил очищенными ядрами орехов, фисташек и кувшинчиками с вином и шербетом, и гаджи Нейматуллах, не прерывая своих занятий, то и дело протягивал руку к подносам и бросал в рот горсть орехов пли миндаля. 228

Тут же работали купцы, казначеи и счетоводы, определявшие достоинство и стоимость вещи, на основании которых гаджи Нейматуллах определял одни из них в чистую казну, другие - в приходно расходную. Писцы, сидя вдоль стен на пятках, подложив под колени тюфячки, постукивали перьями о деревянные чернильницы, поспевая за гаджи Нейматуллахом сделать опись вещей, их цену и стоимость.

Здесь, в диванхане, шла такая обстоятельная и кропотливая работа, как если бы ничего не произошло, дворец Гюлистан не сотрясали крики "Анал-Хакк!", не гибла религия и власть шаха.

Шах появился из задних дверей, и по лицу его было видно, что пришел он не для того, чтобы проверить работу диванханы, а по делу чрезвычайному и срочному, но гаджи Нейматуллах, словно бы предвидел появление шаха в неурочный час, не проявив никакой поспешности, спокойно направился ему навстречу.

- Отряд должен сделать свое дело, гаджи! - не совладав с дыханием, задыхаясь, сказал шах. - Кровь аснафа польется рекой!

Глава купцов даже бровью не повел; в лице его не дрогнул и мускул.

- Аснафа, шах мой, или хуруфитов? - спросил он тем же тоном, каким только что произносил данные для описи вещи.

- Некогда различать, гаджи! - в лихорадочном жару сказал Ибрагим. - В этом городе все хуруфиты!

Неосознанно повторив слова Мираншаха, которого он сам называл Мараншахом Змеиным шахом, он ощутил, как в тисках страха разрывается от боли его голова.

Гаджи Нейматуллах вышел из диванханы и вскоре вернулся с сообщением, что вооруженный отряд вместе с черными мюридами общей численностью в две тысячи человек вышел через потайной ход в резиденции шейха Азама в город.

Боль в голове усилилась до такой степени, что Ибрагим невольно закрыл глаза.

Врачи и гуламы, поддерживая его, повели в ханегу, и только раз, приподняв отяжелевшие веки, он посмотрел через окно на город и увидел сечу с молниеносным сверканием мечей и глухим гулом, ударами молота, отзывавшимися у него в мозгу. В глазах его потемнело, но, успев отыскать знакомый силуэт кази Баязида, он приказал слабеющим голосом:

- Скорее, кази, гонца! Гонца в Шабран! И больше уже не видел и не слышал ничего. Заснув от бихушдара, которым напоили его врачи, Ибрагим проснулся уже вечером, еще очень слабый, хотя дикие боли в голове отпустили. Он сидел, обложенный подушками и мутаками, в окружении врачей и вельмож, и все вокруг оживились, когда он открыл глаза и обвел взглядом присутствующих. Гаджи Фиридун, помедлив, подошел к шаху и вручил ему письмо.

- От Насими! - сказал он.

Несмотря на резкий протест главного врача, Ибрагим сделал знак гаджи Фиридуну прочитать письмо.

Эй, монарх, престол занявший, где монаршая законность?

Чистота сама, где чаша? Где сей чистоты вмещешюсть?

От крыла не всякой птицы благодати тень ложится,

Ты, себя Симургом звавший, где Симурга окрыленность?

Испокон веков считался град Эраф уделом мудрых.

Мудрецом себя считавший, где же та же умудренность?

Надзирающий базары, что товар, что хлам, оценит...

Чистым сердцем торговавший, где ж торговца, одаренность?

Нет мяча в игре, сыграю собственною головою...

Эй, игрок, с игры сбежавший, где ж твоя договоренность?

Если истине не служишь, лишь на милость уповаешь,

Эй, на милость уповавший, где ж твоя ей посвященность?

По канону "Каф" и "Нун", а все творится, чтоб твориться...

Ты, творенье постигавший, где канон твой, где свершенность?

Если слит творец с твореньем в Насими шестисторонне,

Нет сторон, их потерявши, где найти определенность?

Содержанием письма была эта газель.

В голосе гаджи Фиридуна звучали печаль и укор; покорный своему шаху, он не мог скрыть сердечного участия а Насими и, закончив чтение письма-газели, повторил то, что говорил не раз в прошедшую ночь и перед рассветом:

- Ты должен увидеться с ним, государь!

Ибрагим, не обратив внимания на холод, проскользнувший в обращении "государь", вырвавшемся из уст гаджи Фиридуна, который обычно называл его любовно "шах мой", "Кыбла моя", нетерпеливо взял у него из рук письмо-газель.

Воспаленными глазами он вчитывался в бейты и вникал всодержащиеся в них тяжкие обвинения. "Эй, монарх, престол! занявший, где монаршая законность?" Это было неслыханно! От прежнего отношения к нему Насими не сохранилось ни крупицы почтения, ни проблеска доверия.

Халиф, вставший во главе каравана, считал его лишенным веры: "Где сей чистоты вмещенность?" Назвавшись Симургом, он лишил своей благодати изгнанников - хуруфитов и лишился Фазла - опоры; считавший себя мудрым, лишился града Эрафа, что стоит меж совершенством и несовершенством - раем и адом; считавший себя знатоком - оценщиком, оказался криводушным торгашом.

В висках Ибрагима забили молоточки, от затылка волной шла боль, но он не отбросил газели, читал и перечитывал ее. Последние бейты показались ему полны туманных мыслей.

Он хорошо помнил еретические высказывания Насими тогда, в диванхане. "Мир состоит из частиц, и в каждой частице заключена способность творить", говорил он. "Вселенная сама есть бог", - говорил он.

Но в газели было божье слово из святого Корана:

По канону "Каф" и "Нун", а все творится, чтоб твориться...

Ты, творенье постигавший, где канон твой, где свершенность?

Значит Насими требовал с него как с творца? Все эдибы и недимы шаха, даже признанный мастер многоумных, хитро закрученных метафор Катиби, считали его тонким знатоком и ценителем поэзии, с легкостью воспринимающим самые сложные образы, но последних бейтов газели он, как ни старался, понять не мог.

- Сам сказал, что язык его - птичий! Не могу разобраться!

Гаджи Фиридун печально опустил голову.

- Ты давно, если б пожелал, мог освоить этот птичий язык, государь! сказал он и, не поднимая головы и не глядя шаху в лицо, стал объяснять; что, считая вселенную и человека единым целым, Насими и землю, и небо видит в человеке и верит, что человек, ощутивший свое единство с миром, способен мощью науки сказать "Каф-нун!" - "Быть сему!" - и сотворить из ничего нечто, вселить дух в бездушное, превратить простое в сложное, низкое в высокое. Если бы шах в свое время принял бы предложение Насими и изучил "Джавиданнамэ", то не услышал бы сейчас упреков поэта, который говорит высокие истины птичьим языком.

Гаджи Фиридун горестно вздохнул.

- Великое счастье, что Насими встал во главе дела, ибо истина в нем. И равнодушие к слову Насими есть равнодушие к божественной истине, это несчастье, государь! - Это кровопролитие - следствие твоего равнодушия. Ты лишился ремесленного сословия и вместе с ним мечты о едином царстве. Насими настойчиво требует встречи. Но я не знаю, какая теперь польза от этой встречи? Ибо он объявил себя лишенным шести сторон, иными словами - опоры, государь! Я вижу проблеск надежды в этом бейте. - И гаджи Фиридун прочитал: - "Если истине не служишь, лишь на милость уповаешь. Эй, на милость уповавший, где ж твоя ей посвященность?"

У Ибрагима тоже пробудилась надежда. Если Насими требует милосердия, то не означает ли это, что связь с хуруфитами не порвана окончательно, а лишь урегулирована ограничением их власти, как это предлагал гаджи Нейматуллах.

Но строка "Нет мяча в игре, сыграю собственною головою" вызывала сомнение, она отнюдь не говорила о стремлении Насими ограничить власть хуруфитов.

Ибрагим, положив письмо не на поднос для бумаг, а в специальную шкатулку, в которой хранились особо ценные бумаги, и выпрямившись, велел гаджи Фиридуну тайным ходом привести во дворец пред очи его Насими.

- Место встречи назначил сам Насими! - еще более опечаленный запоздалым приглашением, сказал гаджи Фиридун.- Он требует, чтобы ты вышел в город, государь! В противном случае волею ремесленного сословия и Хакка ты будешь лишен власти!

Ибрагим понял, что если не встретится с халифом, заменившим Фазла, то измучится в тисках неопределённости, и, не видя иного выхода, встал на ноги. Чувствуя на себе взгляды вельмож и читая их мысли, но держась так, как если бы не ведал о погроме, он вышел в сопровождении гаджи Фиридуна на Мраморную площадь и, отказавшись от коня, последовал в город, окруженный оруженосцами и чырагдарами с факелами в высоко поднятых руках. Не успев отойти от Главных дворцовых ворот, шах увидел в свете факелов пятна полузасохшей крови на булыжниках мостовой; в рытвинах стояли лужицы свернувшейся и почерневшей, как нефть, крови.

Они прошли между кварталами Мейдан и Шабран и едва дошли до слияния шести городских улиц, где был естественный сток, как по знаку гаджи Фиридуна оруженосцы расступились перед шахом, и он увидел перед собой тускло сверкающее красное озеро, точно с неба пролилась эта кровь.. Насими стоял в десяти-пятнадцати шагах, на высоком тротуаре, как бы окаменевший в своей неправдоподобно белоснежной хирге, полы которой касались окровавленной земли. Справа и слева от него стояли гатибы шемахинских мечетей в синий абах и белых чалмах.

Бросив взгляд на кровавое озеро, на стены, обрызганный кровью, на группу гатибов вокруг окаменевшего Насими, шах сообразил, что его затребовали сюда не для обычных переговоров.

Гаджи Фиридун тяжко вздохнул, утверждая его в этой мысли.

- Даже в Кербале не было такой трагедии, - сказал он, и Ибрагим понял, что собственными ногами пришел на свой суд.

Задыхаясь от тяжелого запаха свернувшейся крови и ощущая тупую, все усиливающуюся боль в затылке, предупреждавшую о том, что утренний приступ может повториться, он крикнул сдавленным, самому себе чужим голосом.

- Зови его!

Зате он обвел взглядом группу гатибов, каждого из которых знал так же близко, как своих повстанцев-устабаши, кровь которых, возможно, слилась в этом озере с кровью аснафа.

Во время торжественных праздничных богослужений в шахской мечети гатибы, представлявшие городские мечети аснафа, вместе со всеми читали хутбу благодарственную молитву, в которой в одном из пунктов Договора с Тимуром были слова: "Покровителю всех мусульман шахиншаху Тимур-беку... Верный шахиншаху эмир Ибрагим ибн-Мухаммед Дербенди"

Скажи ему тогда кто-нибудь, что его верные гатибы изучают ересь, он бы конечно, не поверил. Еще нынче утром когда мечети, словно онемев, не пропели азана, Ибрагим не вполне верил, что гатибы отравлены ядом хуруфи. Но вот они перед глазами. Отринув "лаилахаиллаллах", они сомкнулись вокруг халифа, поборника "анал-хакка", и не поклонившись шаху-землепашцу, которому верой и правдой прослужили двенадцать лет, смотрят на него с явным осуждением.

Молчание затягивалось.

- Зовите его пред очи, гаджи! - не выдержал наконец Ибрагим - Не может он унижать достоинства шаха!

- Не говори о том, чего не имеешь! Твое достоинство лежит на дне этого озера крови! - выпрямившись, гневно бросил ему Насими.

Вот оно - "Нет мяча в игре, сыграю собственною головою..."

Слова Насими клинком вонзились в больную грудь. Теперь уже поздно! Раньше, читая дерзкие строки газели, следовало предвидеть как с ним будет говорить непокорный халиф. Шагнув с тротуара, Насими шел на него, словно не шах стоял перед ним, а провинившийся и подсудный подданный.

- Я творил намаз пред тобой и принес тебе в дар сокровищницу истин Фазла. Но ты ничего не почерпнул из той сокровищницы. Твое кровное дитя Амин Махрам неоднократно свершал намаз перед тобой, но ты оставался глух и к нему. Мы чтили тебя за сочувствие к гонимым и надеялись, что и в сетях "лаилахаиллаллаха" ты сердцем приблизишься к истине. Но теперь очевидно, что и твоя вера в единого бога, и твое сочувствие Фазлу - неистинны. Ты, шах, несчастный человек, один из тех несчастных, у которых за душой нет ничего, кроме властолюбия.- Он остановился в пяти шагах от шаха, за ним встали подошедшие гатибы. - Из твоего неверия родилось невежество! Из невежества родился страх! Из страха родилась кровь! - сказал он. - Ты посвятил свою жизнь борьбе с Мираншахом, но сам теперь уподобился Мараншаху! В твоем лице читается телесная боль, внутри тебя страх перед Дивом. Ты ни на что более не способен, кроме того, чтобы проливать невинную кровь!

Ибрагиму подумалось, что он уже, как предупреждал его гаджи Фиридун, лишен волею Хакка власти над аснафом.

Сунув руку под чекмень и прижав ее к неровно бившемуся сердцу, чтобы унять боль, он хотел опровергнуть Насими и свалить ответственность за погром на шейха Азама.

"Если мюриды шейха Азама так же, как и ваши мюриды, не подвластны мне, то почему в погроме виновен я?" - хотел он сказать, хотя и осознавал, что оправдание перед этим ясновидящим, провидевшим в нем общность с Мираншахом, почти невозможно.

Но Насими, будто читая его мысли, не дал ему раскрыть рта.

- Не пытайся отрицать, шах! - сказал он, - Чей указ о разоружении три дня назад читал тайно кази Баязид старостам и миршабам, эй, издатель указов? Вот они, свидетели твоего позорного деяния! - кивнул он на гатибов. - Уважаймые гатибы своими ушами слышали тот указ и своими глазами видели, как кази Баязид, прочитав его, кинул бумагу в огонь! Если ты был чист в своих помыслах, то зачем тебе понадобилось разоружать своих подданных, давших тебе трон и корону?! И если не было злого умысла в указе, то почему ты велел сжечь его?!

Этого Ибрагим не ждал. Насими понял, что аваризат был всего лишь предлогом для всеобщего разоружения. И, конечно же, почтенные гатибы уведомили его, что все оружие перенесено в резиденцию шейха Азама и передано черным мюридам; и отряду, набранному из числа близких некогда Хушенку персов-бакинцев, покровительствуемых гаджи Нейматуллахом, развозящим в мирное время нефть и соль по городам и селам Ширвана.

Ибрагим сполна ощутил позор разоблачения и в гневе посмотрел на молчавших гатибов. Так вот к чему привело отступничество от "лаилахаиллаллаха"! Потом он окинул взглядом мечети с устремленными под самые звезды белеющими минаретами, и ему показалось, что и минареты, одевшись в белоснежную хиргу, отступились и молча протестуют. Вот почему, подумалось ему, на него повеяло страхом от немощного старика, который пришел сам, чтобы сдаться. Минареты говорили о другом: они молча подтверждали власть Фазлуллаха. Нет, он вовсе не сдался; легковерно думать, что он сдался. Он сидит в подземелье, за железными дверями одна другой крепче, а его учение заполонило и околдовало Ширван, и перед ним бессильна воля шаха.

В озере, по краям его, отражались огни факелов, и казалось, что это земля там занялась пожаром, а в середине, в темно-красном, поддернутом блестящей пленкой зеркале отражались крупные звезды. И, странное дело, когда гаджи Фиридун сказал: "Даже в Кербале не было такой трагедии",- Ибрагим увидел в этих потонувших в крови звездах серебряные звезды на небесном знамени единого царства, и сейчас, когда Насими бросал ему обвинение за обвинением, никак не мог отогнать чудесное видение. В мозгу его запульсировала кровь. Он чувствовал приближение нового приступа, но не мог уйти и думал о том, что вместе с кровью аснафа он выпустил кровь и жизнь из самого себя - шаха-землепашца. Он думал о том, что любыми средствами должен воскресить образ шаха-землепашца, если надо - признать справедливость всех обвинений Насими, согласиться, что в борьбе с Мираншахом он в действительности сам превратился в погромщика Мараншаха и обещать отныне стараться постичь истину Фазла и никогда, ни при каких обстоятельствах, как бы ни казались они безысходны, не преступать своих прав и хранить верность своему аснафу. Только так он мог смыть кровь со знамени страны единства, на котором сверкали серебряные звезды.

Но если он пообещает и на деле станет опираться на учение Фазла, то не столкнется ли снова лицом к лицу с Дивом, который уже недвусмысленно сказал ему: "Не стала ли и твоя голова головой того окаянного? Иди подумай!" И не потопит ли Тимур, убедившись, что связи его с хуруфитами не порваны, Ширван в крови? Способны ли хуруфиты отбить нашествие Тимура? А если не способны, то не приведет ли это его - ширваншаха- к необходимости новым кровопролитием доказать свою преданность и тем спасти свой трон и корону? Мысли его, проделав замкнутый круг, пришли все в тот же кровавый тупик, стук молотка в голове усилился до нестерпимости и, вместо того чтобы выразить, как он собирался, полное согласие с Насими и признать свою вину, он обрушился на пего с криком:

- Как я мог избежать погрома перед лицом палача, которого вы сами называете Дивом? "Сто тысяч голов в Ширване у того окаянного", - сказал он мне. Сто тысяч голов потребовал! Я послал к нему гонца с сообщением, что требование его выполнено. Но кто может поручиться, что дервиши-хабаргиры не донесли уже ему, что не выполнено и пятой доли требования? Что мюриды Фазла ходят целехоньки, а вне Шемахи не тронут ни один человек, говорящий "Анал-Хакк"? И если завтра Див нагрянет на нас со своей конницей, то как мне быть?! - Это был другой Ибрагим, нелицемерный, не коварный, горестно откровенный, и, заметив на непримиримом лице Насими признаки понимания, он раскрылся до конца. - Сегодня я спас Ширван за счет крови своих подданных. Но чем я завтра спасу его? - сказал он. - Если он потребует в жертву столько голов, сколько составляет его армия, то не значит ли, что придется пожертвовать теми же багадурами и аскерхасами, которые защищают и тебя? Будь шахом не я, а ты, - с чем бы ты вышел ему навстречу завтра?

- Этот вопрос тебе следовало задать до погрома, - ответил опечаленный Насими. - Тогда ты узнал бы, что Див, по-прежнему наводящий ужас своими угрозами, уже не способен осуществить их. Он обезврежен.

- Тимур!.. Обезврежен?! Кто может обезвредить его?!

- Хакк! - односложно ответил Насими, и Ибрагим, вновь увидев так поразившее его когда-то кипение искр в его черных глазах, уже не сомневался, что в этом человеке, не признающем бога вне человека, мощью науки провозглашающего "Быть сему!", одаряющему бездуховное духом, действительно есть нечто божественное.

- Ты слаб от телесных недугов. Соберись с силами, постарайся выслушать и понять, и ничего не упусти, шах, - сказал Насими. - Фазл называл свою сдачу "счастливым делом". Он знал, что ты, плененный страхом, поддался уговорам поганого нутром купеческого головы гаджи Нейматуллаха и собрал тайный отряд, чтобы перебить наших мюридов - своих же подданных. Он просил тебя о встрече в надежде воздействовать на тебя и с помощью твоего возрожденного духа обезопасить Дива... Но я, пребывая в последнее время поблизости от тебя, в домах и мечетях этих почтенных гатибов, понял по многим признакам, что ты откажешься от встречи с Фазлом, сбежишь позорно, руками шейха Азама прольешь кровь невинных и поспешишь отправить Фазла под Алинджу в распоряжение Мираншаха. Ты был причиной того, что я восстал против сдачи Фазла, шах, только ты! Ибо я видел твое нутро, охваченное страхом, и понимал, что в короткое время переменить его не удастся. И когда я узнал о твоем поражении в Шабранском стане, я сам пошел пред очи Дива. Не изумляйся! Вспомни багадура со светлой душой по имени Ибрагим Дербенди, вспомни, как он явился к Диву в Карабах и смело сказал ему: "Сверх даров я принес тебе свою голову". Высокая честь и любовь к своим подданным вели тебя, шах, и ты победил! Я пришел к тебе из Шабрана, чтобы вернуть тебе ту любовь, и если бы ты, Высокоименитый в Стране спасения, выслушал меня, то не было бы кровопролития.

Теперь же у меня к тебе доверия нет, шах! Я наследник Фазла, я - Хозяин времени, я - Хакк! Над волей моей нет воли. Власть моя безгранична. Выслушай мои требования!

Дервиш Гасан, лекарь Фазла, должен быть при нем безотлучно в темнице. Твой главный врач должен предоставлять дервишу Гасану все необходимые снадобья для исцеления Фазла.

Див скоро покинет наш край, и сразу после этого ты освободишь из темницы Фазла и в сопровождении его халифа мовланы Таджэддина отправишь его к багадурам в военную крепость в знак признания нашей мощи! После чего ты сам отправишься на встречу с Фазлом и, приступая к обучению, первый свой урок получишь от Устада!

Слушай далее. Ты должен немедленно отозвать Амина Махрама из Дербента, ибо в период твоего обучения Фазл должен находиться под охраной Амина Махрама. А когда ты получишь хиргу и деревянный меч, Амин Махрам, взяв под уздцы коня Фазла, проводит его в назначенную тобой новую резиденцию.

Услышав имя Амина Махрама, Ибрагим отшатнулся как от удара.

- Нет! - вскричал он. - Не предавайте моего наследника ярости шейха Азама! Я освобожу Фазла из подземелья и окажу ему почет и уважение! Обещаю! Слово даю! Но не вмешивайте в эти дела сына моего! "Разве голова твоего наследника не голова того окаянного?" - сказал палач. Шейх Азам слышал это! Не обрекай на гибель мое дитя, Насими! Он послужил вам, хватит, оставьте Амина Махрама!

- Шейха Азама нет, шах! - медленно сказал Насими.- Волею мюридов Хакка он низложен с минбара и лишен сана. Садраддином Ширвана назначен халиф Фазла мовлана Таджэддин.

Поистине Ибрагима ждали вести одна другой невероятней и неожиданней. Насими, стоявший на фоне белых минаретов, и сам вдруг показался ему минаретом - так непреклонно он высился перед ним. В подтверждение слов Насими от группы гатибов отделился и выступил вперед длиннобородый осанистый человек, не раз почтительно встречавший ширваншаха в резиденции бакинского правителя гаджи Фиридуна. Значит, власть третьей степени, после него, шаха, и наследника его принца Гёвхаршаха - тоже в руках хуруфитов?!

- Что проку от вашего назначения? - спросил он, взяв под защиту шейха-палача, которого ненавидел всем сердцем.- Шейх Азам назначен указом самого шейха Береке! Какою властью вы можете низложить его?

Насими переглянулся с мовланой Таджэддином, и мовлана Таджэддин, степенно вступив в разговор, сообщил, что после погрома шейх Азам по требованию гатибов, аскерхасов и багадуров покинул Шемаху и вместе со своей дочерью, малхамскими сеидами и черными мюридами направился в Шабран...

При упоминании Шабрана у Ибрагима отнялась нижняя челюсть.

- Порушили вы, погубили мой очаг! Шейх Азам возопит о помощи! Поднимет крик, чтобы Тимур спас религию! - прохрипел Ибрагим.

Насими с отвращением смотрел на человека, который от страха лишился голоса.

- Не очаг твой мы порушили, а религию лжепророка! Что касается Тимура, он уже знает, что мечом эту ложь не спасти! - сказал он и, повернувшись, удалился.

Ему предстоял путь в Рум. Всю ночь перед дальней дорогой он в сопровождении мовланы Таджэддина и гатибов обходил дома погибших и раздавал осиротевшим семьям средства из казны общины. На рассвете, уединившись в келье одной из мечетей и не дождавшись, пока шагирды постелят ему постель, он распластался на пыльном паласе и, пролежав весь день без движения, в тот же вечер в сопровождении мюридов, назначенных мовланой Таджэддином, вышел из Шемахи.

Но путешествию в Рум не суждено было сбыться на сей раз. По велению времени, подчинившему все и вся перекрестному движению армий, Насими пришлось вернуться с полпути, чтобы стать свидетелем и участником последней трагедии.

КАЗНЬ

20

Ранним утром на третий день после сдачи Фазла Шемаху облетела весть, что армия снялась и ушла из Шабрана. Еще с вечера накануне, как говорили, туда стали стекаться из Карабаха караваны арб с женщинами, детьми и награбленным добром, вздымая по дороге из Барды в Ареш и оттуда в Шабран густые облака пыли. По мере прибытия воины личной конницы, приняв обозы, выгоняли из лагеря посторонних, чабанов, пасших отары продовольственных войск, и иных наемников. Караульные же не пропускали в стан и возвращали с пути священнослужителей, свершавших паломничество к Белому шатру эмира. Факелов в лагере горело столько же, сколько звезд в небе; при свете их воины продовольственных войск закололи всех овец и, разделав туши, засолили и провялили мясо. Грузы, снятые с арб, заново увязали в крепкие тюки и перекинули на вьючных лошадей, младенцев в деревянных колыбелях накрепко привязали к лошадиным крупам, арбы же, столкнув в глубокие рвы, засыпали землей.

Потом люди, которых не пустили в лагерь, заночевавшие по ту сторону рвов, увидели, как поток света, подобный Млечному Пути, озарил горы, а к утру армии и след простыл. Снимаясь с места, Тимур велел не только рвы засыпать, но и кострища, и кости съеденных животных закопать в них, все следы замести, дабы ничто не свидетельствовало о постыдном его сидении здесь. Шейх Азам, как и все, ночевавший за рвами, утром, свершив намаз на бугре, где стоял Белый шатер, сложил джанамаз, взял его под мышку, спустился вниз. Увидев, что часть рвов осталась не засыпанной, снял с себя и расстелил на земле свою абу; ногтями роя землю, ссыпал ее горстями на абу, поволок ее и стал засыпать ров, увлекая своим примером мюридов и сеидов. Так они сровняли ров с землей, чтобы ничто не напоминало о позоре победоносной армии, после чего шейх Азам взял за руку свою больную дочь с безжизненным восковым лицом и, воскликнув: "Ширван или расцветет под знаменем "лаилахаиллаллаха", или будет обращен в развалины. Ждите моего возвращения!" - пустился по следу армии.

Но куда вел этот след? По убеждению Ибрагима, Тимур решил одним броском достичь стана Тохтамыша за Дербентом.

Гонец Гёвхаршаха, который, по собственному выражению, "ради служения другу проявлял верность врагу", принес весть, подтверждающую соображение Ибрагима. Гонцы, прибывшие вслед, сообщили, что Тохтамыш-хан, узнав о приближении конницы Тимура вместе с созванными из Карабаха полками и ширванской армией общим числом более четырехсот тысяч воинов, тотчас снялся со своей армией с караванного пути и бежал в горы. Тимур же, ведомый ширванской армией, пошел наикратчайшим путем и настиг его на реке Терек. Но битвы не последовало, так как Тохтамыш, перейдя на тот берег реки, завалил единственный мост глыбами скал, камнями и большими корягами из реки. Два дня и две ночи обе армии с бешеной скоростью двигались параллельно по обе стороны реки, теряя загнанных лошадей, младенцев, умирающих в деревянных колыбельках, семьи, отставшие в пути в скалистом ущелье. Стан разбили лишь на третий день. Тимур, как передавали гонцы, был так изможден, что не в силах был приподнять век. Военачальники, обступив его, стали просить его отказаться от бешеной гонки, ибо бурная река, разделявшая их, не даст им сразиться, а в низовьях, где река течет тихо и плавно, Тохтамыш, пока они переправятся, успеет уйти. Они просили его разрешить им повернуть назад, поискать свои отставшие семьи и похоронить умерших младенцев.

Тимур, рассказывали гонцы, согласился, но поставил два условия. Первое: оставив свои шлемы, щиты и пики женам, сразиться сегодня же ночью на мечах с Тохтамышем. Второе: проделать двухдневный путь в одну ночь и, разыскав свои семьи, вернуться к утру. Военачальники, решив, что повелитель сказал все это в бреду и в лихорадке, согласились с ним

из одной осторожности. Но, увидев женщин в шлемах, с пиками и щитами у костров на берегу, поняли замысел повелителя. Не вызывая никаких сомнений у Тохтамыша, на виду у которого на этом берегу стояло войско в полном составе, военачальники с воинами тайно выехали из стана, часто меняя скакунов, стремительно добрались до моста, в полночь разобрали завалы, перешли на тот берег и так внезапно обрушились на отдыхающую армию Тохтамыша, что тому едва удалось бежать с частью воинов.

Таковы были первые вести с берегов Терека.

Затем гонцы, прибывающие от Гёвхаршаха, сообщали, что наследник жив-здоров, повернул со своей армией назад и вскоре прибудет в Ширван; часть тимуридов с больными, ранеными и казной отправилась в Мавераннахр, Тимур же пошел по следам Тохтамыша, весть о котором доносится сейчас с берегов Итиля (Итиль - Волга - ред.). Есть предположение, что Тохтамыш намерен перезимовать на берегу Итиля, затем собрать новую армию и с наступлением весны на астраханских кораблях переплыть Хазарское море, соединиться с Кара Юсифом Караконлу и султаном Ахмедом Джелаири и выступить против Мираншаха, загнав таким образом Тимура в пространство между Багдадом и Румом, то есть завлечь во вражеское окружение; поэтому, мол, повелитель будет преследовать его до тех пор, пока не уничтожит его с остатками его армии, дабы ни ему, ни другим неповадно было сомневаться в могуществе эмира Тимура и вставать на его пути ни внутри царства, ни вне его. Эмиры передавали с гонцами выражение своей признательности и удовлетворения верному союзнику повелителя - ширваншаху за проявленные ширванцами отвагу и храбрость в битве на реке Терек. Повелитель пожаловал ему титул султана и дорогой халат с условием во всех действиях выказывать почтение наследнику его Мираншаху, а за славно выполненное обещание, данное им зимою прошлого года в письме к Мираншаху, по указу благословенного шейха Береке ширваншаху дают звание шейха ислама и абу и, следовательно, судьбу религии, в Ширване и исполнение указа о еретике Фазлуллахе вверяют ему лично. Повелителю известно, сообщали гонцы, что кое-кто из правителей, принявших учение еретика, ждет случая, чтобы со стороны Багдада и Рума наступать на его царство. Поэтому султан шейх Ибрагим не должен верить словам халифа еретика Али ан-Насими, ибо он такой же дьявол, как и его наставник, владеющий способностью надеть покров истины на заведомую ложь; шейх Береке предупреждает султана шейха Ибрагима, что если он, поддавшись дьявольским чарам, не поспешит с казнью еретика, то случится великое горе, ибо еретик вновь отравит ядом своего учения нутро принца Гёвхаршаха, который своей отвагой и верностью эмиру Тимуру только что вернулся на путь истины, и с помощью его будет покушаться на ширванский трон, а вместе с троном и на религию, и тогда шейх Береке с величайшим прискорбием вынужден будет послать указ о казни дорогого сына и наследника султана шейха Ибрагима - принца Гёвхаршаха. Для предотвращения такого несчастья необходимо, чтобы шейх Ибрагим, свершая первое свое богослужение, выразил готовность исполнить указ шейха Береке о казни; сошедши же с минбара, оделся в походное обмундирование и, не дожидаясь требования наследника Мираншаха, в сопровождении наблюдательного отряда эмира Тимура, доставил еретика на место казни, означенное в указе, своими глазами увидел, как его препроводят в ад в назидание непокорным и отступникам, после чего покаяться перед всевышним во всех своих грехах и вернуться. Если султан шейх Ибрагим выполнит предписание и докажет тем, свою преданность повелителю, то шейх Береке и эмиры обещают добиться для него отмены зависимости от наследника Мираншаха и высочайшего позволения чеканить монеты с собственным именем.

Донесения эти, доставленные одновременно ширваншаху в Шемаху, Мираншаху в Султанию, эмиру Гыймазу в стан под Алинджой, мозлане Таджэддину, а его стараниями - во все очаги хуруфвзма, оборвали жизнь нескольких десятков скакунов, которых в спешке загоняли насмерть. Фазлу, который узнал эту весть от Дервиша Гаджи, пришлось оторваться от работы над дастаном "Искендернамэ", который он начал еще в те дни, когда покинул Баку, продолжал в дни скитаний и надеялся здесь, в темнице, завершить, ибо по традиции каждый шейх Великой цепи должен был к концу жизни написать "Искендернамэ", в котором дал бы свое толкование легендарных похождений Искендера Великого в поисках правды на земле, и написал завещание на персидском и древнеиндийском языках, известных его халифам и рыцарям символического меча, а также на закодированном символическом языке, доступном всем хуруфитам. С помощью Дервиша Гаджи Фазл переслал списки своих сочинений мозлане Таджэддину, тот передал их Фатьме и мюридам, которые, собравшись неподалеку от Шемахи, ждали решения его судьбы; один же из списков, .по настоянию Фазла, вручил гасидам, чтобы те доставили его Сеиду и "тем дорогим", то есть халифам, с которыми Сеид должен был встретиться в Руме.

Когда и как увезли его? Сломившиеся духом после погрома шемахниские ремесленники затаились и ничего не видели. Уже потом, после того как увезли, прошел слух, что шах соблюдал строжайшую тайну по просьбе самого Фазла, мовланы Таджэддина и гатибов; поэтому в ночь отъезда были закрыты все крепостные ворота и погашены все огни, от факелоа. из Мраморной площади до буйных огней на крепостных башнях; от дворцовых ворот до главных городских ворот по обе стороны стояли конные миршабы, а дальше - вдоль караванной дороги - наблюдательный отряд Тимура на тысяче верблюдах и вместе с этим отрядом появился здесь изгнанный после погрома шейх Азам, прозванный в народе палачом. Говорили, он и па сей раз не добрался до эмира Тимура, потому что где-то в горах скончалась его дочь и, взяв на руки ее тело, он нес его до самого Малхама, где и похоронил. Шах же, услышав про это, послал в Малхам мулл, служек и гуламов, чтобы принять участие в похоронах. Узнав же о том, что шейх вместе с наблюдательным отрядом подошел к городским воротам, и с ним вооруженные черные мюриды и дервиши с батганами в руках, шах сам пошел на поклон к нему и пригласил войти в город, но шейх Азам не принял приглашения.

"Я не вступлю в гнездо ереси до тех пор, пока не очистится его отравленный воздух", - сказал он и, не считаясь с присутствием шаха, приказал воинам-тимуридам обезоружить

аскерхасов во главе с багадурами, согнать за крепостные ворота лжесадраддина-еретика и его двадцать пять гатибов с их семьями, разложить большие костры в тутовниках и предать

огню сначала жен и детей на глазах еретиков, потом их самих. Говорили, что шейх Азам, увидев, что черные мюриды, не торопясь с исполнением приказания, стали на глазах мужей раздевать их жен, очень удивился и обратился с возмущением: "Что вы делаете, дети мои?! Я сказал - предать огню! Не говорил же я вам - предать позору!" Слова его рассмешили

тимуридов, и, увидев, что они насилуют не только женщин, но и маленьких плачущих девочек, отнятых у матерей, он, сотрясаясь в ознобе, повернулся и пошел, спотыкаясь, и, упав где-то в пути, больше не поднялся.

Шах, наблюдая из окна второго этажа ханеги, как женщины, отпущенные тимуридами, собственными ногами идут в огонь, не обрадовался почему-то вести бесславной смерти ненавистного шейха Азама, а, схватившись за голову, вскричал: "Проклятье тебе, эмир Тимур!" - после чего в сопровождении гаджи Фиридуна немедленно отправился в темницу, где содержался Фазл, опустился перед ним на колени и просил за все содеянное прощения, и просил передать через гаджи Фиридуна всем мюридам его просьбу о прощении, и клялся, когда наступит срок и будет на то воля провидения, служить в едином царстве со столицей в Тебризе интересам хуруфитов и защищать их. Спустя недолго, после того как Высокоименитый с изъявлениями дружбы распростился с Фазлом, некто неопознанный бросился от дворцовых ворот в сторону ремесленных кварталов, крича вне себя: "Увели! Увели!"

Был ли это дервиш Гасан, находившийся в темнице при Фазле, или кто-то из обезоруженных аскерхасов или багадуров, но благодаря его отваге, хоть и был он тотчас схвачен, муэдзины всех двадцати четырех мечетей поднялись на минареты и обратились с мунаджатом, передали мюридам горестную весть.

А Фазла между тем вывели потайным ходом, ведущим из подземелья в диванхану, посадили там в железную клетку, и едва вынесли клетку с ним на Мраморную площадь, как черные мюриды, окружив ее, в минуту окрасили белоснежную хиргу Фазла в кровь. Эти люди, целый год жившие на дармовых хлебах шейха Азама, в резиденции которого было множество набитых доверху продовольственных колодцев, избалованные изысканными яствами, которые посылал им из своей кухни сам шах, и чудесным вином "рейхани", увидев труп своего благодетеля шейха Азама и поняв, что пришел конец вольготной; сытой жизни, готовы были сейчас выместить все на этом нечестивце, повинном во всех их бедах. Так они кричали, истыкая его тело сквозь прутья клетки ржавыми гвоздями до тех пор, пока джагатаи не вырвали у них из рук клетку, подняли ее на двухколесную одноконку и вывезли из города...

Именно в это время Фазл услышал вопли несчастного дервиша Гасана, который, видимо, сбежал из-под надзора гуламов, а вслед за воплями крики муэдзинов с минаретов.

Джагатаи остановили арбу с клеткой вблизи огромного костра, который со ста шагов..опалял .жаром лица, и воины наблюдательного отряда, которые, по-видимому ждали прибытия поверженного еретика, тотчас приступили к казни гатибов. Они по двое брали каждого гатиба за руки-ноги и, раскачав, бросали в самое пекло. Последним они бросили в огонь мовлану Таджэдднна. Претерпевшие тяготы семилетнего изгнания, ни разу не возроптавшие и достойно исполнявшие свой долг, они и мученическую смерть приняли, не смутившись духом. Мовлана Таджэддин, видевший муки и гибель всех, принял свою смерть со стойкостью Хакка.

Фазл смотрел, как верные его последователи, любимые ученики, обуглившись в огне, превращались в черный дым, который кругами уходил в небо. Приволокли сюда и дервиша Гасана, привязанного арканом к конскому хвосту, и, отвязав, швырнули его маленькое, тщедушное тело в огонь.

Фазл чувствовал, как тело его, тяжелея, оседает в узкой, как гроб, клетке, .но вопль, раздавшийся с минаретов, который уже конечно же донесся за стены города до мюридов, не давал ему забыться и держал в напряжении; перед ним вставало лицо наследницы духа, исполненное холодной решимости, в ушах звучали ее слова: "Раз ты решился, иди, сдавайся! Но знай, когда тебя повезут в Нахичевань, мы все последуем за тобой и, созвав мюридов с обоих берегов Аракса, спасем тебя наперекор тебе!" И Юсиф, в противоположность Фатьме, не настаивающий, а умоляющий и проливающий слезы: "Все мои ошибки произошли из моего желания спасти тебя, из любви к тебе, только из любви. Я вижу, протест мой напрасен. Иди, но знай, что когда тебя повезут под Алинджу, мы все последуем за тобой".

Они пребывали в слепой страсти, его дети, и, узнав, что срок настал, Фазл под предлогом взять лекарства послал лекаря дервиша Гасана за Дервишем Гаджи и когда тот явился, стараясь скрыть символами от пристального внимания стражей истинный смысл своих слов, настойчиво внушал Дервишу Гаджи передать старшей дочери и всем членам семьи, почитая слово отца своего, не забывать свершать намаз, чтобы было так, как повелевает покровитель обездоленных, бог свершитель судеб, иными словами, чтобы и наследница, и мюриды, не делали того, что противоречит воле Хакка. Дервиш Гаджи пожаловался в ответ, что старшая дочь противоборствует и не желает выходить замуж за человека, за которого ее прочит отец, давая понять, что Фатьма не отступилась от намерения следовать за. .ними привлекать к этому мюридов. Тогда Фазл, решив официально узаконить свои требования письменным документом, уединился в темнице и при свете масляной коптилки написал завещание и четырежды переписал его: для Фатьмы, для мовланы Таджэддина, для Сеида и для мюридов. Только первая строка "Во имя аллаха великого и милосердного..." была написана ради принятого порядка и не имела никакого отношения к смыслу завещания, и поэтому Фазл посреди текста написал: "Первую строку не стоит читать..." Все завещание посвящено было одной боли, одной заботе:

"Старшей дочери передайте салам (Салам - мир), в этом заключается завещание отца.

Средней и младшей передайте салам. Всем членам семьи передайте салам. Быть горю, не бросайте совершать намаз.

Ради аллаха! Ради аллаха,! Ради аллаха! Не допускайте ошибок в деле сохранности моих детей! Другими способами не действуйте! Себя, себя, себя только сберегите. В этом завещание отца".

Неизвестно, как на кого воздействовали эти короткие, похожие на удары встревоженного сердца фразы, в которых Фазл завещал мир, распространение учения и сохранение вечного духа Хакка в своих мюридах.

"Сеид Али должен быть рядом с моими детьми", - писал он в завещании, и сейчас, с трудом держась на подгибающихся ногах в клетке, думал: дошло ли до Насими оно, вернулся ли он?

Несмотря на его настойчивые просьбы и отчаянные усилия Высокоименитого и Дервиша Гаджи соблюсти тайну его вывоза из Шемахи, весть эта облетела край, и хотя он завещал всем своим почтенным мюридам салам - мир, нет никакого сомнения, что они уже седлают коней, чтобы броситься спасать его.

Клетку, в которой едва держался на ногах Фазл, накрепко прикрутили к арбе, щелкнул кнут - тысяча боевых верблюдов с всадниками наблюдательного отряда с оглушительным шумом стремительно понеслась вскачь. Фазл, глаза которого были полны видением адского костра, в пламени которого беззвучно погибли дорогие сердцу люди, с воплем дервиша Гасана в ушах, в смертельном предчувствии нового неизбежного погрома, не бросил последнего взгляда на дворец, в темнице которого он сидел, на минареты под звездным небом, на город, который в течение восьми лет питал светлые его надежды, на горы, где едва не на каждой вершине он разводил огонь и с высокого каменного минбара проповедовал слово истины, пил воду из каждого родника и изучал растительный мир; разбиваясь в кровь о прутья железной клетки на быстром и тряском пути, он отрешился от своего недужного тела и уходил духом во тьму, в пустоту; ни холодная вода, которой ему опрыскивали лицо на стоянке при слиянии Куры и Аракса, ни ватаги дервишей-тимуридов, окружившие арбу с клеткой и осыпавшие его проклятиями всю дорогу не могли вернуть его духа в тело: он оставался безучастен ко всему, что происходило вокруг него.

Стояла такая пора нахичеванского лета, когда днем земля пеклась в жару, скалы накалялись, как кузнечное горнило, а после захода солнца жар, словно отсеченный клинком, спадал, и зябкий холод вызывал озноб. Ни знакомые перепады жары и холода в отчем краю, ни запах полыни не могли заглушить в нем запаха гари, и он оставался в беспамятстве до тех пор, пока до него далеким эхом не донеслись крики "Анал-Хакк!" Эти крики, такие далекие и такие тревожно будоражущие вернули отлетевший было дух в страждущую клетку его тела, и, пытаясь придать силы своим ногам и выпрямиться, он беззвучно шептал себе: "Вставай, эй, Хакк, вставай!" Но тело его долгие годы чрезмерно угнеталось волей Хакка и теперь не слушалось. Фазл не в состоянии был даже поднять головы и не видел, как тысячеверблюдный отряд, выбравшись из безлюдного ущелья, молниеносно ворвался в стан тимуридов под Алинджой, и как собрались толпы мюридов, созванных с обоих берегов Аракса и заполонивших широкое холмистое поле от Илан-дага до подножья Алинджи. Среди них были и защитники крепости в броне, со щитами, мечами и пиками, и спустившиеся с гор ремесленники, вооруженные и безоружные, набравшие в полы своей хирги кучу камней, и если бы тысячеверблюдый отряд не так стремительно проскочил по мосткам через рвы в стан, то вокруг арбы с клеткой кровь потекла бы рекой.

Фазла выволокли из клетки, стащили на землю и поволокли по земле на вершину высокого холма на самом краю стана напротив крепости Алинджа; грубые, злобные руки швырнули его на каменистый гребень, и Фазл пролежал тут всю ночь, не ощущая- ничего, кроме предчувствия неотвратимого погрома, тисками сжимавшего ему сердце. В предрассветной полутьме послышался звон цепей, но Фазл, обычно сверхчуткий к звукам окружающей среды и умеющий распознавать их значение, не ощутил, как убийцы, замкнув цепи на его щиколотках, привязали его к хвосту коня. После краткого покоя, мгновенного сна, снизошедшего на него перед рассветом, он очнулся от холодного дуновения ветерка, коснувшегося его век, и, открыв глаза, ощутил великое счастье, ибо увидел пропавшего без вести еще на реке Куре мовлану Махмуда. Тайный дервиш - Ключ от дверей Дива - был жив-здоров, стоял невдалеке от него рядом с эмиром Гыймазом и военачальниками на гребне холма. Увидев, что Фазл открыл глаза, он подошел к нему.

- Уходи с верой, Устад! Див сам в плену у нас. Втайне от шейха Береке и его сеидов он послал наследнику Мираншаху указ: "Ни на кого из хуруфитов, кроме Фазлуллаха, руки не поднимать!" Наследник в растерянности, а все, кто окружает меня, приняли истину Хакка, - сказал он и в подтверждение своих слов показал на необычное оружие под кушаками эмира Гыймаза и военачальников деревянные, в две пяди длиною мечи.

Так Фазлу суждено было перед смертью еще раз испытать экстатический восторг победы своих идей; со слезами, закипавшими в глазах от счастливого волнения, он тихо, слабым голосом обратился к своему верному дервишу:

- Благодарю тебя, сын мой, благодарю. Прости, я было засомневался в тебе, смятение духа видел в тебе и думал, что ты сломился. Я вижу теперь, что ты, хоть, и порвал в ту ночь на берегу Куры решение о сдаче, но первый из всех осознал, что последний мой стан - у подножия Алинджи. Задолго до событий ты провидел, что мюриды поддадутся соблазну спасения, и избрал единственно правильный путь воздействия. Нет слов возблагодарить тебя за верность и плодотворность твоих трудов. Мою благодарность передай и Сеиду. Я знал, знал, что его дервишество к Диву ознаменуется чудом. Своей неукротимостью он пленит еще многих дивов. Но помните, всегда помните, что залогом ваших побед является постоянство и верность нашим идеалам внутри каравана, и если хоть в одном очаге Хакка поколеблется истина, Див вновь возродится, и вновь прольется кровь человеческая. Передай Сеиду мою благодарность и слова предостережения, чтобы не полагался всегда и во всем на свою мощь, а опирался на мощь мюридов, хранящих дух Хакка. Что же до конкретных поручений, то вот они, выслушай. Закончив дела в Руме, Сеид вместе с тобой отправится в сверхтайный очаг (Сверхтайный очаг в Самарканде, столице Тимура), дабы ты предпринял необходимые меры для освобождения наших несчастных угнанных пленников, а Сеид продолжал раскрывать тайны Хакка перед нужными людьми. Затем Сеиду следует заново обойти Багдад, Суру, Алеппо, Щам и все те места, в которых он уже был в своем двухгодичном дервишестве, и повсюду разъяснять истины Хакка и его программу, исключающую оружие и войны. Передай ему: пусть не забывает, что Див никогда не отступится от своего намерения покорить мир и, сколь ни изме нялось бы его нутро, страсть завоевателя в нем не затухнет. После победы над Тохтамышем Див непременно сразится с Ильдрымом Баязидом, а если хватит жизни, пойдет походом на Египет, Индию и Китай. Пусть дорогой Сеид помнит об этом и не очень задевает завоевательские страсти Дива, если вновь предстанет перед ним. Главная же и первая его забота - всюду и всегда разъяснять тайны Хакка...

По мере того, как Фазл говорил, дух его уравновешивался и креп, ибо не было большего счастья для Хакка, чем возможность досказать в конце жизни свое слово и видеть воочию победу символического меча в самой, может быть, длительной в истории войн осаде крепости Алинджа.

Но за рвами в рассеивающемся полумраке рассвета белели безмолвные толпы мюридов, и в безмолвии их было напряженное затишье перед боем. Поэтому, простившись с тайным дервишем, Фазл нечеловеческим усилием воли поднялся и выпрямился во весь свой рост и обратился к тем, кто стоял за рвами, набрав в полы камней.

- Слушайте, дети мои! - крикнул он, стараясь донести свой голос до них. Слушайте и знайте: то, что свершится здесь сегодня, свершится по воле Хакка вершителя судеб! Никто в это не замешан и никто в этом не повинен! Указы, повеления, темница и казнь - это все внешняя сторона дела, да не смутит она ваш дух! Ибо те, кто вчера считал себя моим врагом, сегодня носят священный знак Хакка - символический меч. А те, кто сегодня считает себя моим врагом, будут носить мой символ завтра! Сын человеческий способен познать истину, и поэтому я посвятил ему свою судьбу и отдаю за него жизнь. На протяжении тысячелетий совершенные отдавали себя в жертву во имя счастья каравана. Такова участь Хакка! Так будет до тех пор, пока человечество не сольется в единстве, дети мои!.. Настал срок уйти и мне. Хакк остается в вас, дети мои! Во имя вечного духа Хакка изгоните из нутра своего бунт против моей смерти и выкиньте камни из ваших пол. Выкиньте камни, дети мои! Выкиньте и никогда не берите в руки камня, ибо этот камень, который стал причиной самого страшного бедствия, сделал брата убийцей брата. И от того камня произошли и лук, и стрела, и погромы, и войны! Вы достигли высот духа - не опускайтесь же до зверя. Вы стали Хакками - не превращайтесь в невежд! Не губите нашу правду, дети мои! Вот мое последнее слово и завет мой!

Закончив свое обращение к безмолвным мюридам, Фазл обернулся к эмиру Гыймазу и решительно приказал: "Выполняй указ, сын мой! Делай свое дело..." Но не успел закончить, как услышал страстный вопль Насими, предвещавший неминуемую беду. Вздрогнув, он посмотрел за рвы и увидел своего любимца совсем близко, на холме по ту сторону, а справа и слева от него Фатьму и Юсифа.

Причитания Насими заполонили все пространство окрест.

Эй, мусульмане, взгляните, как солнце и блик расстаются,

Плачу внемлите, ведь горло и крик расстаются.

Стиснула горло разлука холодной рукою...

С солью слеза, с океаном родник расстается

Вот и причина, за что обречен на мученья,

С вечною мукой спасенье от мук расстается.

Все иссякает: терпенье и силы, он нас покидает,

Сами судите, как с вечностью миг расстается.

Фазл, наказывая Сеиду в своем завещании вернуться и быть с детьми, не сомневался, что только Насими способен удержать мюридов от безрассудства, и всю дорогу сюда, испытывая тревогу, и утром, услышав крики "Анал-Хакк", он как за спасение хватался за мысль о любимом ученике и преемнике, который умел возвыситься над преходящими заботами и внешним смыслом вещей и стойко стоять на позиции Хакка. И неожиданный вопль его: "Эй, верующие, помогите! Мощь моя, мое терпение иссякли!" - сразил Фазла, он упал навзничь на каменистый гребень, и последней мыслью его была, что Насими - носитель высшего духа - лишился и духа, и разума, подобно Фатьме и Юсифу.

Но все обстояло не так.

Со вчерашнего вечера, едва тысячеверблюдый отряд с клеткой, в которой сидел Фазл, ворвался в стан, как Юсиф и Фатьма в один голос потребовали у Насими объявить День Фазла и дать сигнал к началу битвы. Насими оставался безгласен и неподвижен как камень. Теперь же, когда цепи на ногах У стада, застили ему свет, и двое всадников, державших в руках концы цепей и ждущих знака, чтобы пуститься вскачь, да потемневшее от горя лицо мовланы Махмуда, красноречивее всяких слов говорившее, что казнь вот-вот свершится, Насими, сгорая от внутреннего огня, издал этот вопль, и в ответ на него с двух сторон кинулись Юсиф и Фатьма.

- Мы собрались сюда не для причитаний! - кричал Юсиф. - Объяви наш День! Прикажи начать битву!

- Объяви! - неузнаваемым хриплым голосом вопила Фатьма. - Сейчас же объяви День Фазла!

Нечеловеческий крик Фатьмы еще больше усилил огонь, снедавший изнутри Насими, и вопль его разнесся окрест и эхом отдался от скал:

Свету конец, Судный день, воскресение мертвых.

С нами сей муж Ханаана, что бога постиг, расстается.

Тот, кто поклялся отдать ради истины жизнь,

С ней в тот же миг, словно с долгом должник, расстается.

Плачь, Насими, изнывай и рыдай, и гадай,

С телом душа или с тайной тайник расстается.

И снова раздались истерические выкрики Юсифа и Фатьмы, обращенные теперь к народу, и в ответ послышался грохот чудовищного камнепада. Оглянувшись на этот шум, Насими увидел неслыханную в истории войн картину. С этой стороны рва на вражескую летел непрерывным градом камнепад, пробивающий легкие деревянные, обитые кожей окопные щиты, способные разве что оборонить от ударов пик н мечей; по мере того как разбивались щитовые прикрытия и сплющивались под градом камней шлемы воинов, они, оглушенные падали, внося хаос в строй, но снова поднимались, держа наготове пики и стараясь не отступать, потому что мюриды, бросившие последний камень, один за другим прыгали в ров и телами своими образовали живой мост, по которому в стан устремился яростный поток.

Насими увидел, как в мгновение ока образовалась армия, оружием которой был камень, а движущей страстью - победа. Неизвестно, победит ли она и спасет ли Устада, но очевидно, что внутри этих мюридов с обоих берегов Аракса правда Фазла умерла. Необратимость катастрофы настолько подавила его, лишила надежды и сил, что он не сразу сделал попытку остановить этот поток. Но, увидев, что из глубины стана к месту боя движутся свежие силы, он, напрягая до предела свой голос, крикнул:

- Эй, мюриды, остановитесь! Это светопреставление! Светопреставление! Светопреставление!

Фазл, приподнявшись, тоже пытался докричаться:

- Остановитесь, дети мои! Остановитесь! Это светопреставление! Светопреставление! -твердил он слабеющим голосом, до тех пор, пока некто в облике человеческом, спрыгнув с коня, не бросился к нему и не вонзил ему в грудь кинжал.

Фазл даже не посмотрел в лицо своему убийце. Мираншах же, ибо это был он, одержимый, долго смотрел, как вместе с рукояткой кинжала, отделанной перламутром, вздымается и опадает эта до странности впалая грудь; искал и не находил признаков боли на белобородом бледном лице и неверными шагами, как если бы он впервые в жизни убил человека, попятился и, забыв про коня, удалился в глубь стана.

А битва продолжалась. Мюриды в пылу боя не заметили, как убили Фазла. Одна лишь Фатьма, увидев, как Мираншах, отделившись от тысячного отряда, с которым он прибыл из Султании, поскакал на гребень холма, соскочил на землю и занес над Фазлом кинжал, вдруг беззвучно и медленно осела и распласталась на земле.

Юсиф, взглянув со странным безучастием на Фатьму, распластавшуюся на земле, и на Фазла, бездыханно лежащего па бугре, сказал Насими с иронией:

- Вот и плоды! Сбылась твоя мечта. Ты стал пророком. Трон и корона твои, эй, Сахиб-аз-3аман (Сахиб-аз-Заман - дословно: хозяин времени.)!

Потом он поднял с земли Фатьму, повел ее с собой по спуску к реке и, обернувшись еще раз, крикнул Насими:

- Не ищи нас!

Насими же не слышал и не видел ничего, кроме рвущегося изнутри стона и бездыханного Устада с белеющей рукояткой кинжала в груди, и когда двое всадников с обмотанными вокруг пояса концами цепей, привязанных к ногам Фазла, поскакали, волоча тело его вниз по холму в русло реки, а оттуда вверх по ущелью, стон этот вырвался рыданием.

...Едва поднялось солнце, армия по знаку эмира Гыймаза отошла к шатрам.

Мюриды, связав концами свои кушаки, стали вытаскивать из рва своих мертвых и живых сотоварищей. Насими же шел по следу, собирая растерзанные останки своего Устада. Мюриды, похоронив своих погибших собратьев и разместив раненых в деревне Ханегях, отправились вслед Насими.

Когда наследнику Мираншаху сообщили, что по левому берегу реки Алинджа движется торжественная похоронная процессия, он заметался в неистовстве:

- Кто позволил?! Как осмелились?! Указом шейха Береке тело еретика должно быть рассеяно по земле, дабы могила его не превратилась в место паломничества!

Связанный по рукам странным приказом отца не поднимать руки ни на кого из хуруфитов, кроме Фазлуллаха, Мираншах всполошился, не зная, что предпринять, но змир Гыймаз, предупреждая очередной приступ нерассуждающего бешенства, поспешил вскочить на коня.

- Я сам разузнаю! - сказал он. - Не думаю, чтоб хоронили Фазлуллаха.

Подъехав к белоснежной толпе, окружившей могилу на, левом берегу реки Алинджа на солнечном склоне деревни Ханегях, эмир Гыймаз спросил:

- Кого хороните? И услышал в ответ:

- Шейха Хорасана (Xорасан - лучезарный, с востока рассеивающий тьму.)

Услышав это имя, эмир, причастный к деяниям Тайного мюрида и его Устада, тотчас спешился и, сжав рукоятку символического деревянного меча - память шейха, - ушедшего и в последний свой путь под тайным именем, в глубоком трауре склонил голову.

На холме, где когда-то шейх Хорасан впервые прочитал проповедь объемлющую великую программу единения человечества, зажгли одинокий символический факел. Тело опустили, как и собирали по ущельям Алинджи, в глубочайшем молчании, и до полуночи белый поток двигался вокруг могилы, и каждый бросал горсть земли, засыпая не только останки Фазла, но и собственные надежды и чаяния, погребая великого мученика-правдоборца, сотворенного вселенной и принадлежащего всему человечеству.

Прошло оашшадцать лет. В тысяча триста девяносто пятом году Тимур победил в битве при Астрахане Тохтамыша, который вскоре, разбитый и разоренный, исчез в степях, как раненый волк, а в тысяча четыреста втором году победил и пленил Ильдрыма Баязида под Анкарой. Летописец сообщает, что, возвращаясь с победой из Рума, Тимур вез в железной клетке на арбе Баязида и, приближаясь время от времени верхом к нему, плевал в лицо сквозь прутья клетки и всякий раз швырял ему вести одна злее другой. "Твой наследник Сулейман сбежал, бросив тебя в окружении", - бросал он ему в лицо с плевком. "Род твой опозорен навеки, и царство твое развалилось!" - говорил он ему в гневе. Баязид же, которого ему так хотелось сломить окончательно, и в клетке глядел на него ястребиным взглядом единственного здорового глаза, прикрывая слепой свой глаз краем чалмы.

И Шами, и другие летописцы объясняли безудержную ярость одного завоевателя, па другого гордыней мирового господства, а также тем, что в битве под Анкарой Баязид сражался отчаянно и Тимур понес большие потери. Летописцы, не скупясь па подробности, рассказали, как в той битве был смертельно ранен один из любимейших внуков Тимура и как скончался он по прибытии в Самарканд. Об истинной же причине этой ненависти к уже поверженному врагу летописцы не пишут ни слова, и потаенный смысл последних лет жизни Тимура остается покрытым тьмой.

После того же, как на языки мира были переведены записки кастильского посланника де Клавихо, которого послали из Кастилии в далекий Мавераннахр изучить и описать все, что известно об эмире Самарканда, среди историков и исследователей получат распространение такие мнения, как: "Европейцы не считают Тамерлана мусульманским правителем", "Религия была для Тамерлана лишь средством достижения власти". Когда "Уложение" Тимура было переведено на европейские языки, историки поразились контрастам справедливых и мудрых законов, диктованных эмиром Самаркандским до последних дней своей жизни, и живой памятью о страшных погромах, о башнях из отрубленных голов, о людях, замурованных в крепостные стены. Интерес к эмиру Самаркандскому вспыхнул с новой сплои, н все вновь обратились к запискам кастильского посланника де Клавихо, но мало кто обратил внимание на несколько, фраз о том, что в самаркандских мавзолеях, построенных Тимуром, и на знамени его он вместо полумесяца пророка Магомета увидел герб "Три круга", а в окрестностях Самарканда встречал одетых в белые одежды христиан, свершающих обряд с огнем. Одетые в белые одежды люди, бреющие себе лица с помощью горячей головешки, были мюриды Фазла, а "Три круга" - их символом Земли, Солнца, Луны,

Чужеземный посланник не разобрался в том, что видел собственными глазами, и не понял, что Тимур, сохранив ислам как официальную религию и подавив волю своих сановных сеидов, обязал их признать наряду с лояльными суфиями и хуруфитов в своей державе и принял их символ вселенной - Землю, Солнце, Луну "Три круга", замеченных де Клавихо.

Спустя несколько лет после казни Фазла ни для кого в царстве Тимура не было тайной, что "подле змира Тимура сидит хуруфит", когда же стали говорить, что трон змира во дворце Полистан в Самарканде стоит на синем камне и что даже воспитание своих младших внуков Тимур доверил окаянным еретикам азербайджанцам, Кыбла которых - синий камень Мусы, и что все поборники "лаилахаиллаллаха" в ожидании коренных перемен в правлении Тимура, который склоняется к принятию "анал-хакка", погружены в глубокий траур. Такой же синий камень, какой лежал под тропом повелителя, позже привез из Монголии внук его Улугбек, будучи правителем Самарканда, и, как известно, посвятил свою жизнь изучению тайн вселенной.

Но неожиданно все круто изменилось.

В индийском походе в тысяча триста девяносто девятом году эмиру Тимуру донесли, что в запасных наступательных полках объявилось множество смутьянов, подбивающих воинов на восстание. Тимур, охваченный страхом, не раздумывая, приказал предать всех мечу, и когда сосчитали число убитых, их оказалось сто тысяч, но кто они были и откуда явились, осталось нераспознанной тайной, ибо на лицо они были схожи кто с тюрками, кто с персами, кто с индусами, иных же отличительных примет не имели. Тимура одолевало страшное сомнение: не были ли эти дервиши, не убоявшиеся идти в его армию, теми свободными от страха мюридами Фазлуллаха? И если так, то выходит, что хуруфиты обманули его и единственное истинное оружие - символический меч, и правда Хакка, и царство Хакка на земле - ложь?! И свободные от страха хуруфиты вовсе не отреклись от мысли о восстании? Расположившись во всех мечетях, у тронов его сыновей и всех правителей его обширного царства, они решили дотянуться до армии?!

Ни в Индии, когда он предал мечу всех смутьянов, ни позже, вернувшись В.Самарканд, эмир Тимур не поделился ни с кем мучившими его сомнениями. Он очень верил мовлане Махмуду, сидящему обычно подле него на уголке синего камня, нового основания его трона, и знал, что тот с помощью своих поверенных во всех очагах Хакка объединяет ремесленное сословие Мавераннахра на основе учения Фазла и поддерживает связь с дервишами Фазла в Азербайджане, Руме, Иране и Ираке. Кроме того, если и имелись неподвластные мовлане Махмуду хуруфиты-батиниты, поставившие себе целью восстание, то было опасно открыто предпринимать какие-то меры против них, ибо это вызвало бы их сближение с Кара Юсифом Каракоюнлу и султаном Ахмедом Джелаири, чего он весьма остерегался. Поэтому эмир Тимур отправил письмо Ильдрыму Баязиду с требованием разыскать Кара Юсифа Каракоюнлу и султана Ахмеда Джелаири, укрывавшихся на территории Рума, и, арестовав, отправить их под стражей в Самарканд. Если Ильдрым Баязид выполнит требование, говорилось в письме, то Тимур, в свою очередь, дает обещание никогда не нападать на Рум, как, впрочем, поступал и доныне.

Вместо ответа на письмо Тимур ежедневно получал донесения гонцов, одно другого тревожнее, с границ Рума и Армении, из Багдада, куда к султану Фараджу был отправлен Ми-раншах, лишенный своего улуса. Ремесленное сословие Ирака подняло восстание под предводительством Кара Юсифа Каракоюнлу и султана Ахмеда Джелаири и вступило в переговоры с султаном Фараджем; из крепостей вдоль границы Рума, даже из Ерзингана тимуридов прогнали с криками "Анал-Хакк!" Баязид, объездив подвластные Руму соседние христианские земли, заключал договора с их правителями и полководцами; ходят слухи, что всеми этими делами руководит чья-то тайная десница, и Мираншах просил передать отцу, который лишил его наследства и всех прав и держался хуруфитов, что по мнению "почтенных суфиев Багдада та тайная десница есть рука Хакка". Этими колючими и двусмысленными словами несостоявшийся наследник мстил отцу.

Первой жертвой разворачивающихся событий стал мовлана Махмуд. В тот же день, как прибыл гонец от Мираншаха, шейх Берске арестовал его и вскоре казнил. Повсюду вокруг Самарканда мюриды шейха Береке по его приказу с криками и воплями проклятья хватали хуруфитов и ремесленников, лытающихся вступиться за жертв, и рубили их без суда и допроса, сбрасывали с минаретов, с крыш домов, топтали и пинали насмерть,

А Тимур уже был на пути в Багдад. Он знал, что Насими, побыв долгое время в Руме, объездил все хуруфитские очаги меж Самаркандом, Багдадом, Алеппо и Шамом и вновь вернулся в Рум, но не верил, что война подготавливается "рукой Хакка". Мовлана Махмуд поведал ему, что халифы Фазла, среди которых был и румский халиф, известный поэт Абуль-гасан Алиюл Ала, выслушав проповедь Насими в Гыршахре близ Анкары, стойко стоят на позициях Хакка, и, значит, та рука-не рука Насими. Но, может быть, это рука гаджи Байрама Вели, главы анкарских суфиев? А так как гаджи Байрам - духовный отец всей румской армии, то не значит ли, что его рукой управляет рука Ильдрыма Баязида? Но почему же тогда почтенные суфии Багдада считают, что это - "рука Хакка"? И если Насими со всеми халифами стойко стоит на позиции Хакка, то кто же заслал в армию в Индийском походе сто тысяч бесстрашных дервишей и дал знак союзникам Фазла и ремесленникам Ирака восстать? И если даже в Ерзингане армяне кричали "Анал-Хакк", то кто мог свершить чудо обращения христиан в хуруфизм, как не Насими?!..

Так, переходя от веры к сомнениям и подозрениям, беспрерывно думая все об одном и том же, Тимур потерял сон, и, мучимый бессонницей, телесными болями, непрерывной скачкой по бездорожью, предчувствием страшных последствий ожидаемой войны, из которой его изрядно уставшая армия вряд ли выйдет по-прежнему победоносной, он, добравшись до Багдада и услыхав, что султан Фарадж, вечно жаловавшийся на давление Кара Юсифа Каракоюнлу и султана Ахмеда Джелаири, арестовал их и содержит в темнице, тотчас вернулся в Карабах и призвал туда своего союзника шир-ваншаха Ибрагима, в мудрости которого не раз имел случай убедиться, и с почтением, исключающим все прежние счеты и обиды, пригласил в Белый шатер.

"Я вызвал тебя на совет и помощь, шах", - сказал Тимур и поделился с Ибрагимом своими сомнениями. Ибрагим, который после встречи с Фазлом в темнице, сблизился с Насими и хуруфитами и поэтому был подробнейший образом осведомлен обо всех румских делах, пояснил повелителю, что служители "лаилахаиллаллаха", а также их подручные "приемлемые" суфии и больше всех Гаджи Байрам Вели, опасаясь единственного на Востоке несомненного Хакка, пытаются приписать ему славу "лже-Хакка" и прикрыть подготовку войны его именем, дабы, с одной стороны, скрыть участие Баязида в готовящемся восстании, с другой - рукою Тимура, отрубить ноги ходящему по земле Хакку, чтобы не ходил, руки - чтобы не писал, голову, которая посмела уподобить человека богу. Вот почему "почтенные" багдадские суфии, приемлемые "лалилахаиллалахом" и служащие ему, с помощью неискушенного и несведущего в политике Мираншахапослали в Самарканд ложную весть. На самом же деле подготовкой войны заняты два человека: Ильдрым Баязид и верный ему гаджи Байрам Вели - глава суфиев. Если же в это дело замешан кто-то из хуруфитов, то это несчастные обманутые люди, которые под влиянием изгнанного из Великой среды Хакка бывшего халифа Юсифа превратились в рабов гаджи Байрама. И бывшие союзники и последователи Фазла, также обманутые обещаниями Юсифа, заключили договор с Ильдрымом Баязидом и, сидя в темнице, чтобы усыпить бдительность Тимура, ждут своего часа, чтобы выйти и , затаившись в засаде, неожиданным ударом по армии помочь Баязиду достичь победы, а разбив Тимура в Руме, преследовать его до Самарканда, пока не возьмут его; Баязид обещал уже предать Тимура в случае его взятия в руки султана Ахмеда Джелаири, дабы тот поступил с ним, как ему заблагорассудится.

Так вызрел гнев к Ильдрыму Баязиду, и когда гонец из Самарканда принес весть что на основании вестей из Багдада мовлана Махмуд казнен, а над дервишами и мюридами учинена жестокая расправа, Тимур, понял, что истинный виновник гибели хуруфитов и самый страшный их враг и есть румский султан Ильдрым Баязид, и гнев против него превратился в неистребимую ненависть. Всю зиму он питал нутро свое этой ненавистью, и оно у него вновь окаменело. С наступлением же весны, послав гонцов к султану Фараджу в Багдад с угрозой наказать казнью, если он выпустит на волю Кара Юсифа и султана Ахмеда, и заручившись его твредым обещанием не допустить этого, Тимур пошел в Армению, подошел к городу Ерзинган, осадил его, а спустя несколько дней послал в город посла с обещанием не проливать ни капли крови, если ему откроют городские ворота, наведут мосты через глубокие рвы и созовут всех жителей на переговоры. Когда же ерзинганские ворота открылись и армия вступила в город, Тимур молча указал кнутом на вышедшие к нему толпы и на рвы.

"Ты обещал не проливать крови!" - сказали ему.

"Я не отступаюсь от своего обещания. Закопайте живьем", - ответил он.

Он стоял и смотрел, как, подобно навозным жукам, копошатся во рву эти существа, называемые людьми, и ничего, кроме ненависти и страстного желания устрашить мир, не чувствовал. И после того, как рвы были засыпаны землей и сровнены с землей, он, не взглянув и краем глаза на богатые дары горожан, разложенные на лужайке, приказал привести жену нечестивца, то есть правителя Ерзингана, и уединился с ней в шатре, но, выпив целый бурдюк вина и не уняв дикой головной боли, не притронулся к женщине, слава о нежной красоте которой достигала Самарканда, а наутро, едва поднявшись с тахты, приказал выступать в поход на Сивас, самую сильно укрепленную крепость Баязида. Мощными камнеметами он разрушил крепость, оставив погибать под ее обломками воинов и жителей, и, услыхав, что Баязид, объезжавший в это время подвластные ему страны, собирая ха-радж, срочно повернул в сторону крепости Сивас, Тимур, не объясняя никому своих намерений, ускакал со своей армией по горам в сторону Кахетии. Так скакали они, сменяя часто коней, неделю, после чего Тимур так же неожиданно приказал спускаться на равнину. Баязид, погнавшийся было за ним и не настигший, решил, что Тимур ударился в бегство, но, спустившись с усталой армией в Анкару, увидел, что Тимур со своей армией давно занял под городом боевые позиции и отдыхает в ожидании боя. В этом бою Тимур одержал самую большую свою победу, которая принесла ему мировую славу. Но мир не знал, что после великой победы повелитель впервые ощутил себя побежденным, ибо снова оказался лицом к лицу со страшной силой, твердившей: "Я есмь бог"! Он не сомневался, что после казни мовланы Махмуда и расправы с хуруфитами могучие ремесленные общины, составлявшие основное население его обширной державы, выйдут из повиновения и держава его рассыплется. И причиной всему был лютый враг, которого по его приказанию везли в клетке и который, как ни издевался над ним Тимур, не терял присутствия духа и единственным своим глазом смотрел на него, как ястреб, но однажды, когда услышал, что его молодая красивая жена тоже во вражеском плену, потерял самообладание и, изо всей силы ударившись головой о железные прутья клетки, покончил с собой.

По сведениям летописцев, Тимур, загнав в степи Тохтамыша, покончив с Ильдрымом Баязидом, добившись ареста Кара Юсифа Каракоюнлу и султана Ахмеда Джелаири и освободившись таким образом от всех своих врагов на громадном пространстве от Двуречья до Рума и от Рума до Багдада, тем не менее пребывал в дурном настрония и предощущении близкой катастрофы, и причиной тому были батиниты - подпольщики, которым в державе его не было счету. Поэтому, вернувшись в Самарканд, он созвал под сень густого сада своих сановных сеидов и сказал им следующие слова: "Я умер. Распространите по царству весть о том, что я умер". После чего велел эмирам: "А вам предоставляю полную власть расправиться со всеми, кто, услышав о моей смерти, взбунтуется".

Так Тимур в последний раз распорядился учинить всеобщий погром. Сам он, по свидетельству личного раба арабского пленника, написавшего о последних днях его жизни, был так угнетен и болен, что не в состоянии был поднять отяжелевших век. Спустя некоторое время он повторил свое повеление сеидам и эмирам, всю ночь после того пил вино, на рассвете же, сев с помощью стремянного в седло и держа в одной руке повод, а в другой чашу с вином, отправился в поход на Китай.

Вскоре вновь - уже в третий раз - разнеслась весть о его смерти, и эта весть уже не была ложной.

Зимой тысяча четыреста пятого года тело его в золотом гробу везли с китайской дороги в Самарканд. Но в это же время из Самарканда им навстречу выехала группа придворных во главе с Мираншахом, и она везла с собой черный деревянный гроб. Мираншах приказал переложить мертвое тело из золотого в деревянный гроб, укрыть его во дворце и никому не показывать. Подданные беспрекословно выполнили приказание Мираншаха, но тайны черного гроба не уберегли, и спустя несколько дней вокруг него, установленного во дворе, произошла короткая схватка, в которой оказались перебиты обе встретившиеся в пути группы; ходили слухи, что из гроба доносятся стоны.

Ко дворцу Гюлистан по широкой и длинной улице, разделяющей надвое Самарканд, потекли толпы ремесленного люда с требованием: "Стоны из гроба это стоны замученных и угнанных в рабство людей. Отпустите изгнанников - и стоны прекратятся".

И так как люди, запеленавшие собственными руками в саван едва живого пьяного старика, который с чашей вина в руке шел походом на Китай, и положившие его в гроб, теперь уже сами были осуждены на вечное молчание, то требование все прибывающих толп обуяло ужасом и околдовало дворец. Среди околдованных, несомненно, нашлись бы такие кто знал и имел смелость сказать, что Мираншах был связан с батинитами, которые требовали освобождения пленников и не только сказать, но и, подняв крышку гроба, показать как мертвец изодрал свой саван, и тем рассеять колдовство. Но в гробу лежал бог войны, творец всемирных погромов и кровопролитии, и ужас перед ним не дал никому шевельнуться. И никто не стал мешать, когда стражники открыли ворота поселении, где за толстыми высокими стенами под открытым небом рабы на протяжении долгих лет изготовляли для армии Тимура мечи, щиты, кольчуги, пики, и они, постаревшие и изможденные от голода, тоски, унижений, проливая счастливые слезы, растворились в массе городских ремесленников. По городу прошел слух, что стоны в гробу прекратились и так завершилась судьба Дива.

Спустя год после его смерти, в тысяча четыреста шестом году, под покровом темной ночи в самую лютую пору нахичеванской зимы с того берега Аракса привезли гроб и опустили его в землю рядом с могилой шейха Хорасана. Пройдут годы и один из нахичеванских мюридов Фазла построит над могилой его гробницу, но во избежание разрушения святого места напишет на ней лишь два слова: "Шейх Хорасан" и никто кроме хуруфитов, не будет знать, что в гробнице, в изножье могилы отца, лежит старшая его дочь, избранница и наследница его духа, ибо это ее тело привезли в темную зимнюю ночь спустя год после смерти Тимура. Узнав о смерти Дива ране Юсиф начал спешно готовить восстание, посылая одного за другим гонцов в Багдад к султану Фар.аджу с вестями для его почетных узников Кара Юснфа Каракоюнлу и султана Ахмеда Джелаири и в Шемаху к Высокоименитому и Амину Махраму, и одновременно с откровенной и неразумной неуемностью, вооружать мюридов в Тебризе. Фатьма огласившая День Фазла с высокого минарета мечети была пронзена в грудь стрелой тимурида карательного отряда и тотчас умерла.

Весной того же года Ибрагим со своей армией вошел в Тебриз, и, хотя все население еще было в трауре по наследнице духа и погибшим повстанцам, Высокоименитого встретили с великой радостью и торжеством, и он стал правителем Страны пятидесяти городов. Но тут из Багдада лришла весть, что султан Фарадж, убедившись окончательно в достоверности смерти Тимура, сразу выпустил из темницы узников, с которыми все время их заключения тайно делил трапезу, и Кара Юсиф Каракоюнлу и султан Ахмед Джелаири со своими армиями находятся на пути в Тебриз.

"Султан Ахмед признает нашу программу, но требует вернуть трон и корону их владельцу Джелаири, а не Дербенди. Юсиф Каракоюнлу поддерживает его", сказали в резиденции Ахи Гассаба в один голос устабаши, и Ибрагим, не желая братоубийственной войны, покинул Тебриз; Кара Юсифа и султана Ахмеда, едущих бок о бок впереди своих армий, встретили так же торжественно, как незадолго до того встречали Ибрагима.

Но срок правления Джелаири оказался короток. Едва Кара Юсиф Каракоюнлу отправился с основной частью своей армии на переговоры со своими подданными, предводителями туркменских племен, которые, разбегаясь от Тимура, рассеялись по разным уголкам Азербайджана и Ирана, как султан Ахмед, предавшись прежним своим страстям и сполна выявив свой нисколько не изменившийся нрав, уничтожил оставшиеся в Тебризе воинские части своего союзника. Кара Юсиф, узнав, вернулся поспешно и взял дворец; а бежавшего и укрывшегося в чьем-то саду султана Ахмеда поймал садовник и сдал Каракоюнлу, который приказал казнить его мучительным удушением.

Так царство справедливости с центром в Тебризе, еще не родившись, потонуло в крови и превратилось в царство насилия и очаг новых войн, где правили страх, невежество, ничтожество и все вело к гибели.

Караван сбился с пути.

Но на громадном - от Самарканда до Рума и от Рума до Багдада пространстве разваливающегося царства батиниты, не имевшие места и вездесущие, без устали ходили по земле, пытаясь вернуть караван на тысячелетний путь единства и воспевали бездомного, янтарнолицего, ночеокого рыцаря:

Солнце с луною твой лик в небесах повторяли.

Амбра и мускус* волос твоих запах вобрали.

Стал Насими правителем над всеми мирами,

Время - его. Временам быть его временами.

* В хуруфитской символике мускус и амбра означают запаху распознаваемой, природы; волосы - темный лес, означающий непознанный мир; Луна, Солнце, Земля - три элемента герба хуруфитов "Три круга"

1972-1976 гг.

Content

Гусейнов Иса
Судный день